Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Аika aikaansa kutakin…[1]

Разбухшая барная дверь уступила не сразу, но под тяжестью нетрезвого тела все же приоткрылась, выпуская Туомаса из пропитанной роком и потом подвальной утробы обратно в мир.

На первой же ступени он запнулся, затылок потянуло назад; ладонь скользнула по мокрым перилам, и перед глазами ненадолго мелькнул кусок беззвездного неба. Кое-как устояв, Туомас выбрался в объятия июньского Турку, смакуя горечь последнего глотка и жалея, что завтрашний день почти наступил. Вдалеке кричала кукушка, приближая рассвет и привычную головную боль.

Он полез в карман куртки за новенькой «Нокиа 900», чтобы вызвать такси. Невелика задача, всего-то и нужно, что нажать кнопку звонка, затем цифру… Отчаянно завибрировав, телефон вырвался из непослушных пальцев и хлопнулся об асфальт. Туомас выругался, а кусок пластика будто в насмешку мигнул экраном и погас, продолжая истерично звонить.

— Skeida![2]

Туомас наклонился, но не удержал равновесия и рухнул на колени. Из лужи на него таращился идеально нарисованный лунный блин, телефон вибрировал, а ремень джинсов безжалостно сдавил переполненный мочевой пузырь. Туомас кое-как встал, не отрывая взгляда от ветвистой трещины поперек экрана, и ткнул пальцем в кнопку, чтобы ответить:

— Halo-o…

— Муру? Муру?! Ты слышишь меня? — голос Ханны раскатистым крещендо прорвался сквозь шум в голове.

Ладони саднило. Больше не доверяя рукам, Туомас прижал телефон плечом к уху и двинулся в сторону проезжей части. К горлу поднимался комок тошноты, приятное послевкусие «Гиннесса» сменилось желчью. Он в несколько нетвердых шагов перебежал дорогу к набережной Ауры и навалился на ограждение. К лету Аура заметно обмелела, и над кромкой воды отчетливо темнела полоса засохшего ила. По шершавому зеркалу реки неровной масляной каплей растекалась луна.

— Муру? Ты слушаешь?

Язык не ворочался; Туомас хотел было сбросить вызов, но сдержался. Сестра ждала ответа, но он ведь может перезвонить завтра… или уже сегодня? Позже. Просто не сейчас.

Он с трудом разлепил пересохшие губы:

— Все путем, Ханни. Лучше всех. Давай…

— Снова напился? Мы ведь договорились! Ты обещал не сидеть в этой вонючей дыре, когда Кирси в отъезде!

— «Тоби» — лучший ирландский паб в городе. Не суди, да не судима…

Остаток цитаты потонул в спазмах. Его все же вырвало. Туомас держал телефон на вытянутой руке, пока сплевывал остатки слюны, но вряд ли едва слышимый плеск воды смог отвлечь Ханну.

— Не обязательно так напиваться, чтобы… — сестра запнулась.

— Чтобы что?! — огрызнулся Туомас, жалея, что снова поднес телефон к уху. — Давай, договаривай!

В динамике раздался вздох.

— Я не пытаюсь указывать, как тебе жить, Том.

— Именно это ты и делаешь! Вечно контролируешь! Я уже большой мальчик, Ханни, мне двадцать восемь!

Едва не швырнув мобильный прямо в реку, Туомас двинулся к ближайшему мосту. Кукушка кричала все ближе, неумолимо отмеряя оставшееся время его жизни. Через пару минут, уже на другом берегу, он увидел, что сестра до сих пор не нажала отбой, и сделал еще одну попытку отделаться от нотаций. Скорей бы родился их с Уве первенец, будет с кем понянчиться!

— Муру? Ты еще здесь? Ответь мне, пожалуйста.

— Я сам разберусь, Ханни. Что делать и с кем пить. На этом и закончим, хорошо? — он тщательно выговаривал каждое слово.

— Хорошо, Муру, — после короткой паузы она смирилась. — Ты вызвал такси? Может быть, за тобой приехать?

Щеки обожгло стыдом: с тринадцати лет Ханна была его единственной родней, самым близким человеком. Все, чего он добился, вся его взрослая жизнь была в равной мере и ее заслугой.

Чертов алкоголь!

— Прости, Ханни, я… Нет, ничего не нужно. Завтра созвонимся. Мне пора. — Туомас торопливо нажал отбой, сунул телефон в карман и побрел дальше.

С каждым шагом чувство вины — или подступавшее похмелье? — все сильнее давило на затылок. Туомас шел, опустив голову и прикрыв глаза, следя лишь за тем, чтобы двигаться по прямой, а когда наконец огляделся, то не слишком обрадовался. За разговором он не заметил, что свернул от реки в сторону Купиттаа. Далеко за спиной дремал в рассеянном мареве уличных огней центр города. По правую руку меж деревьев тут и там зияли проплешины: в сердце лесопарка притаилось давно не действующее кладбище. Река, словно верный товарищ, обнимала хвойный массив с запада, чтобы тут же исчезнуть за резким изгибом береговой линии. Кукушка прокричала последний раз и умолкла.

Туомас прикинул: возвращаться к набережной, скрытой за неровными рядами сосен, и оттуда вызывать такси или битый час тащиться по парковым тропам? Такси или пешком? Мир не знал более тривиального и рокового выбора: он застегнул плотнее куртку и двинулся прямиком к невысокой кладбищенской ограде.

Сколько хватало зрения, тлевшие на могилах лампады сливались в неровную нить Ариадны; над клочками свежей травы стелились клубы тумана. Неужели Ханна считает его идиотом, который ищет в бутылке решение всех проблем? Она хорошо знает младшего брата. Спасения не существует. Бутылка, одна, вторая, третья, — это лишь способ отвлечься. Как и работа, как и ночные прогулки в одиночестве. Все дороги ведут к одной цели — увы, недостижимой.

Деревья расступились, и кладбищенская тропа привела его на небольшую площадь перед новомодной одноэтажной церквой. Светлое треугольное здание с мерцающим золотом крестом нависало на фоне неба и не сулило ничего хорошего. Туомас опустил глаза: у самой земли темнел почерневший от копоти фундамент сгоревшей предшественницы. Поджигателя, помнится, признали сумасшедшим и отправили на лечение, оставив безнаказанным. Церковь отстроили заново и освятили в год их с Ханной переезда в Турку — именно здесь сестра решила устроить его конфирмацию.

Новая жизнь в новом городе. Новое начало в новой церкви. Новый путь… в никуда.

Он вспомнил, как бежал по проходу, путаясь в белой хламиде и закрывая уши руками, но все равно его крик, отражаясь от новых и чистых стен, словно бил в лицо и спину беспощадным огнем.

Больше никаких богов и никаких надежд. Отвернувшись от церкви, Туомас торопливо свернул вглубь кладбища.

Ветер стих. От быстрой ходьбы на лбу выступила испарина. Его попеременно мучили стыд и жажда, а про желание облегчиться Туомас изо всех сил старался не думать. Когда вдали показался выход, он счел себя достаточно протрезвевшим, чтобы осознать вину и найти решение — завтра же извиниться перед Ханной и, как только машина вернется из сервиса, заехать лично. Однажды он найдет правильные слова, и тогда она все поймет.

Вместе с кладбищем закончились и ряды вековых сосен. Редкие облака сбились в кучу у линии горизонта, так что аллею заливал безмятежный свет полной луны. Ночной лесопарк провожал его мерцанием тусклых фонарей и шелестом листвы в кронах. Впереди начинался почти настоящий лес: запах свежей хвои щекотал ноздри, деревья плотнее сомкнули ряды, и лунный свет тут же рассеялся среди макушек разлапистых елей. Боль в затылке немного отступила, и Туомас нырнул в полумрак.

До дома оставалось от силы полчаса, а там — уборная и кровать. Лишь бы не перепутать очередность. Под ногами шуршал гравий, еще влажный после дождя. Старые кроссовки приятно пружинили, не давая сбиться с выбранного темпа.

Он миновал первую из трех основных развилок, и тут же за спиной затрещали ветви — словно кто-то отошел по нужде и теперь пробирался обратно. Туомас не стал оглядываться: он и сам подумывал поступить так же. Однако шум приближался; теперь ветки трещали с такой силой, словно через заросли ломилась целая толпа или крупный медведь. Туомас невольно замедлил шаг и обернулся; остатки «Гиннесса» тормозили мысли.

— Эй, кто там? — вырвалось у него. — Вам нужна помощь?

Слова разнеслись по парку и потонули среди деревьев. Хруст лишь усилился, и пальцы Туомаса невольно скользнули в карман джинсов за складным «Гербером» — честно выигранным в карты армейским талисманом.

Вместо страха его охватила апатия. Он оставался на месте, вглядываясь в черноту меж деревьев. Там двигалось нечто огромное, сминая все на своем пути, — ветки разлетались в стороны; и, наконец, в неясном свете фонарей Туомас разглядел фигуру, слабо напоминавшую человеческую. Зверь стремительно приближался, а вместе с ним нарастал и страх.

Медведь? Дикий медведь? В городском лесопарке?

Мозг не соображал, зато среагировало тело. Развернувшись, Туомас бросился бежать. Хищник, без труда перемахнув через ближайшую скамейку, помчался в его сторону. Туомас обернулся — вытянутую морду покрывала короткая бурая шерсть, узкие глаза горели желтым огнем. С триумфальным рыком огромная туша бросилась прямо на него, скаля клыки.

— На помощь!

Он метнулся в сторону, уходя от лобового столкновения, но слишком поздно. Земля внезапно ушла из-под ног, а секунду спустя Туомас уже оказался на спине, придавленный зверем весом с добрый центнер. Позвоночник пронзила острая боль, в затылок впились осколки гравия. Не переставая кричать, он пытался отползти, но хищник уперся передней лапой ему в живот. Тошнота подступила к самому горлу, затрещала рубашка. Туомасу прямо на лоб стекала из раскрытой пасти горячая слюна.

Он кое-как вывернул руку с зажатым ножом; онемевшие пальцы с трудом удерживали рукоятку. Зверь отчего-то не нападал. Изловчившись, Туомас что было сил всадил лезвие куда смог. Сталь вошла в шкуру не без сопротивления. Выдернув нож, он ударил снова, и тут же плечо пронзила слепящая, невыносимая боль.

Тварь взвыла, разжала клыки и резко отпрыгнула в сторону, брызжа кровавой слюной; нож вырвался у Туомаса из пальцев и остался торчать в зверином боку.

— Нет, пожалуйста…

Он стал отползать, чувствуя, как кровь постепенно заливает рукав.

Зверь приготовился к новой атаке. Прихрамывая, он сделал пару шагов и замер, глядя прямо на Туомаса, пока под брюхом животного медленно собиралась блестящая лужица крови. Из-за макушек деревьев таращилась болезненно-желтушная луна.

Туомас понял, что ему крышка. Сквозь приливы боли прорвалась единственная мысль: какой глупый конец, вполне достойный человека, который за пятнадцать лет так и не смог одолеть своих демонов. Или хотя бы простить.

Нахамить сестре — вот последнее его…

Вынырнув из забытья, Туомас понял, что потерял зверя из виду. Тварь наверняка притаилась поблизости, ожидая, когда законная добыча наконец сдохнет. Луна тем временем трусливо скрылась за редкими облаками, и лишь тусклый свет фонарей очерчивал темные ветви деревьев прямо над головой.

С трудом поднявшись, Туомас кое-как заковылял по дорожке. Он постоянно спотыкался, волны боли превратились в бесконечную пытку, каждый шаг давался все тяжелее. Онемевшую руку заливала кровь, он едва чувствовал слипшиеся пальцы. Поясницу то и дело сводила судорога.

Но Туомас упрямо брел, оглядываясь и задерживая дыхание. Пелена перед глазами сгустилась, словно кто-то приглушил и без того неяркие фонари. Казалось, выход где-то рядом, но деревья лишь смыкались плотнее, свивая ветви в непроглядный полог. Туомас все чаще падал и все с большим усилием поднимался. Кровь продолжала течь; густая и горячая, она капала с пальцев, отмечая его путь подобно хлебным крошкам. Он вспомнил, что забыл наложить жгут, и кулем рухнул на землю, не удержав равновесия. Глаза слипались, в висках стучал слабеющий пульс.

Туомас кое-как стащил куртку и начал расстегивать рубашку, когда сознание оставило его окончательно.

Латексные пальцы бесцеремонно перевернули его на бок. Локоть рефлекторно дернулся в сторону обидчика, но удар не достиг цели. Холодный воздух неприятно щипал оголенную кожу плеча. Туомас приоткрыл глаза и сразу зажмурился: от яркого света ламп прямо над головой выступили слезы.

Сквозь опущенные ресницы он едва различал движения силуэтов вокруг. Кто-то заботливо поправил сползшее одеяло, не потрудившись перевернуть Туомаса обратно на спину, и теперь затекшую правую руку пронзила острая боль. Желудок свело от голода.

Воспоминания возвращались клочьями: кладбище, ссора с сестрой, тошнота, покрытая шерстью огромная тварь, продиравшаяся через кусты. Мысли путались, в носу щекотало от запаха дезинфицирующего средства.

Приглушенные голоса за спиной продолжали начатый до его пробуждения разговор:

— …клянусь вам, доктор! Вот такой разрыв поперек плеча!

— Что ж, вы отлично его зашили, сестра, — самодовольный бас перебил женщину. — Только шрам останется, а так прекрасная работа. Рентген делали?

— Делали, как же. Вон снимки — перелома нет, сухожилия почти не задеты. А уж в каком виде его доставили! Весь в крови, без сознания… И пьяный к тому же.

— Ну, это многое объясняет, — бас добродушно усмехнулся. — Готов спорить, он и боли-то не почувствовал. А сейчас, поди, не вспомнит, где распорол плечо.

— Не где, а кто распорол ему плечо, — прозвучал третий голос, женский.

Туомас громко чихнул и открыл глаза. Его кровать стояла у широкого окна, в котором виднелся кусок летнего неба. На стекле в лучах солнца поблескивали еще не высохшие капли дождя. Белесые стены и пластиковые перила у кровати подтверждали догадку — он в больнице. Прямо у его лица крепился пульт управления; свободной рукой Туомас нажал на желтую кнопку с лампочкой, и яркий свет над головой исчез.

Он перевернулся на спину и нашел взглядом говоривших.

Рядом с тележкой, нагруженной больничными картами, стояла жутко худая медсестра лет сорока в зеленой униформе, недовольно глядя снизу вверх на врача — полного энергичного мужчину, который по виду годился ей в сыновья. Из трех карманов его белоснежного халата торчала целая армия канцелярских принадлежностей: ручки, карандаши, косо прикрепленный бейдж и корешок потрепанного блокнота.

Пробуждение Туомаса застало его врасплох, и теперь огромное тело словно не знало, куда повернуться: к пациенту или к молодой женщине в дверях палаты, с холодными серыми глазами и косой, уложенной венцом. Она держала в руках телефон с явным намерением продемонстрировать снимок. Заметив, что Туомас смотрит на нее в упор, доктор сощурила глаза, но тут же вернулась к разговору.

— Его укусили, Маркус, — сероглазая сунула коллеге под нос экран. — Я сделала снимок сразу, как только ввела прививку от бешенства. Видит бог, я не знаю, что это был за зверь и как подобная рана могла затянуться за несколько часов. Ничуть не сомневаюсь, что Аннита заштопала его как следует, но чтобы еле заметный рубец вместо разрыва на полруки?

Басовитый доктор осекся и вгляделся в фотографию.

— Это невозможно, — спустя минуту объявил он.

Все трое, как по команде, уставились на Туомаса.

— Вижу, вы очнулись. Как себя чувствуете? — Сероглазая доктор подошла ближе.

Туомас приподнялся на подушке, изо всех сил стараясь игнорировать как невозможно сладкий аромат ее туалетной воды, так и сильнейшие позывы к мочеиспусканию.

— Голоден, — выдавил он наконец. — Затылок трещит. Рука… ноет.

Последнее Туомас добавил, чтобы отстали, — никакой боли в плече он не испытывал, да и в целом чувствовал себя намного лучше. Плюс никаких следов похмелья, словно ему кроме рентгена еще и промывание желудка успели сделать. На всякий случай он решил не уточнять деталей.

— Меня зовут Каролина Ярвенпаа. Вас привезли на скорой в мое дежурство. Насчет еды мы что-нибудь придумаем, обед еще не скоро. С вами точно все в порядке? Может быть, кружится голова? Тошнота, судороги? Помните, что с вами произошло?

— Д-да…

Туомас быстро разобрался в правилах игры: отвечаешь на вопросы — получаешь еду.

— Большая тварь, с медведя… Морда как у волка. Прыгнул на меня из кустов, подлюка. — Туомас хотел добавить слова покрепче, но передумал. — Унес мой нож к тому же.

— «Унес… нож»?

— Складной. Я пытался отбиться, воткнул… ему в брюхо… Там он и остался. По такому следу его… — Он осекся и отвернулся к окну. Доктор Ярвенпаа терпеливо ждала окончания фразы.

— Дождь смыл все следы, так что забудьте. — Он закашлялся, пересохшее горло нещадно саднило. — А кто меня нашел?

Врачи переглянулись. Туомас закашлялся снова, и медсестра по сигналу доктора Ярвенпаа налила ему стакан воды из-под крана.

— Держите, — доктор Ярвенпаа проигнорировала вопрос. — Значит, прививка от бешенства была к месту. Если заметите покраснение на правом бедре — это нормально. Где, вы говорите, он появился?..

Туомас опустошил стакан одним глотком.

— Я шел в сторону Купиттаа, по центральной тропе сразу за кладбищем, — пояснил он. — А этот рванул наперерез из-за деревьев. Не знаю, откуда он там сбежал. Его давно должны были поймать, это же центр города, считай! Такую тушу нельзя не заметить. И можно мне все же что-нибудь поесть?

Доктор с явной неохотой кивнула и поманила басовитого Маркуса к выходу. Ловко вытащив из тележки нужную папку, к ним присоединилась хмурая медсестра.

Туомас весь обратился в слух.

— Необычайно быстрый метаболизм, редчайший случай. Собрать анализы и под наблюдение…

Доктор яростно строчила в карте, не поднимая глаз.

— Придется подписать информированное согласие, — мужчина покосился на Туомаса. — У меня на этаже как раз освободилась одиночная палата: кабельное, вайфай, полный покой. Если постараться, то к сентябрю на конференции…

Доктор Ярвенпаа гулко захлопнула папку и не глядя протянула медсестре.

— Бумаги будут в полном порядке, Маркус. Не стоит беспокойства, — отрезала она. — Уверена, у вас и без моих пациентов найдется, кого осчастливить ВИП-палатой.

Туомас решил, что услышал достаточно, и резко сел на кровати.

— Очень благодарен за помощь, я бы хотел выписаться как можно скорее. — Пол неприятно холодил ступни. — Я прекрасно себя чувствую. Если нужно подписать какие-то бумаги — готов хоть сейчас.

Он прошлепал босиком в уборную мимо остолбеневшего медперсонала. Мочевой пузырь стянуло болью, когда Туомас наконец опорожнил его, — и сразу наступило невероятное облегчение. Но даже ВИП-палата не стоит того, чтобы превращаться в подопытную крысу, — видит небо, в его жизни хватило походов по врачам и бессмысленных тестов.

Он ополоснул лицо и уставился в небольшое зеркало над раковиной. Щетина на щеках противно топорщилась, хотя Туомас помнил, что брился не далее, как позавчера. Впрочем, воспоминание было нечетким, так что он, скорее всего, просто перепутал, что и неудивительно — фриланс начисто размывал границы между буднями и выходными. Он и дни недели помнил только благодаря ежедневнику.

Туомас привычным движением откинул всклокоченные рыжие вихры и обомлел: первые признаки залысин, унаследованных от отца, исчезли; линия роста волос снова стала идеально ровной, как в детстве. Он вгляделся и различил едва заметный пушок новой поросли. Неужто природа решила смилостивиться? Туомас едва не присвистнул от радости, но вместо этого выключил воду и прислушался: разговор между врачами стих.

— Господин Эрлунд?

Оторвавшись от зеркала, Туомас вернулся в палату. Хмурая медсестра Аннита уже ставила на прикроватный столик поднос. Запах неказистой больничной еды сводил с ума — определение «волчий голод» показалось Туомасу блеклым отражением того, что испытывал его желудок. Он забрался под одеяло, согревая заледеневшие ступни, и набросился на тушеное мясо с морковью и пюре так, словно в жизни не ел ничего вкуснее.

— По указанию доктора Ярвенпаа выписка состоится только после сдачи всех анализов.

Каждое ее слово сочилось неодобрением. Туомас оторвался от стакана с киселем.

— Но я же сказал: все в порядке. Разве во время отключки меня не успели разобрать на атомы и собрать обратно?

— Назначения врача не предмет для дискуссии, — поджала губы Аннита. — Вы едва не погибли от кровопотери. Неужели здоровье не стоит нескольких потраченных часов?

— А что мне угрожает, по-вашему? — принял вызов Туомас.

— Ускоренный метаболизм означает сбой в обмене веществ, — парировала медсестра, ловко убирая поднос на тележку. — После серьезного нападения так легко отмахиваетесь от обследования, словно у вас в запасе еще одна жизнь!

Туомас не нашелся с ответом и нахмурился; он бы предпочел поторговаться и выменять каждую пробирку на еще один поднос. Какого черта она к нему прицепилась, будто других пациентов нет?

Словно подслушав его мысли, Аннита обернулась.

— Ханна Эрлунд — ваша сестра? — обронила она так, будто мысль только что пришла ей в голову.

Skeida!

Туомас и забыл, что в больнице его еще могли помнить, — сестра сменила место работы больше трех лет назад. В школьные годы он всегда забегал после уроков, если ее смена выпадала на вечер, и частенько оставался в ординаторской допоздна. Он вел себя тихо и не высовывался, но Ханна все равно каждый раз надеялась, что он пойдет домой.

Как будто это было так просто.

— Сестра, — кивнул Туомас. — Уже не опекунша.

Аннита кивнула и больше не проронила ни слова. К половине третьего планшет с пробирками отправился в лабораторию, а Туомас получил назад одежду, бумажник и полностью разряженный мобильник с разбитым экраном. Куртка и рубашка не подлежали восстановлению, а джинсы, покрытые коркой из кровавой грязи, нестерпимо воняли мочой.

В регистратуре он попросил вызвать такси и в последний раз попытался узнать, кто же его спаситель.

— С бригадой никого не было. — Пожилая женщина в хрустящем нежно-лиловом костюме окинула его сочувственным взглядом. — Эрлунд, вы сказали? Ваш знакомый заходил под утро.

— Какой знакомый?

— К сожалению, он не представился. Только спросил, как ваше самочувствие.

По спине Туомаса пробежал холодок.

— Ничего, разберемся, — отмахнулся он. — Как, вы говорите, он выглядел? Коротко стриженный брюнет баскетбольного роста?

Женщина улыбнулась как-то неуверенно.

— Нет-нет, совсем седой и уже немолодой. Выглядел немного… — тут она запнулась, будто подыскивая слова. — Мне показалось, вы извините, что так говорю, — показалось, у него что-то не в порядке. Очень за вас переживал, но посетителей в семь утра мы не пускаем, уж такие правила.

— Спасибо… — пробормотал Туомас и вышел на улицу.

Мелочи в бумажнике едва хватило на пропахшее псиной такси, так что Туомас не оставил чаевых и заковылял к подъезду.

Послеобеденное солнце поблескивало на распахнутых окнах новых девятиэтажек, у соседнего дома натужно ревела поливальная машина. За полосой деревьев виднелась развязка с трассой номер один. Туомас остановился и нащупал место укуса через выданную в больнице футболку; как и говорила доктор, там, где побывали клыки зверя, на плече остался лишь тоненький шрам. Он помотал головой, оставляя позади безумие первой половины дня; до квартиры с чистой одеждой, теплой ванной и остатками пиццы в холодильнике оставалась буквально пара минут.

Прикрывая жуткие пятна на джинсах свернутой в комок курткой, Туомас вошел в подъезд и тут же отпрянул — в ноздри ударил резкий запах немытого тела. Он оглянулся и заметил у почтовых ящиков всклокоченного мужчину в обносках.

— Эй!

Бродяга поднял голову, еле различимые среди морщин глаза расширились от ужаса. Он буквально вылетел за порог, едва не сорвав с петель тяжеленную дверь. Запах пота и старой одежды растянулся по всему подъезду отвратительным шлейфом. За все годы в Турку такого персонажа Туомас видел впервые.

Пожилой, совсем седой и одинокий…

Его охватило нехорошее предчувствие. Зажав пальцами нос, Туомас открыл свой почтовый ящик и пошарил — рука нащупала небольшой прямоугольный предмет. Не в силах терпеть вонь, он взбежал на третий этаж и, только повернув замок, позволил себе нормально вдохнуть.

Убрав сверток на подоконник и распахнув настежь окна, Туомас завязал испорченную одежду в мешок для мусора и прошлепал в душ.

Пару часов спустя он уже смог, стараясь пореже вдыхать, вскрыть злополучный пакет. Внутри оказалась книга — потрепанный, довольно увесистый томик в мягком переплете. Лишь со второго раза Туомас разобрал полустертое название на английском:

«Пособие по выживанию для оборотней».

Новая неделя ворвалась в берлогу Туомаса вместе с кипевшей от негодования Кирси. Разбуженный лязгом замка, он беспомощно наблюдал из-под одеяла, как ее маленький желтый чемоданчик прямо с порога врезается в груду коробок от пиццы и безнадежно застревает. Впрочем, Кирси едва ли могла остановить такая мелочь: сбросив на ходу туфли, она шагнула прямо в центр комнаты и окинула студию пристальным взглядом жилищного инспектора.

— Томми, ты живой? Почему не позвонил из больницы, я ужасно волновалась! — Она летела ночным рейсом, но все равно примчалась из аэропорта свежая и полная сил. — Чем так воняет? Уборщица что, ни разу не приходила?

— И тебе привет. — Туомас поднялся и пяткой задвинул разряженный телефон под кровать.

Ветер трепал льняные полотнища задернутых штор, и на стенах то и дело мелькали солнечные сполохи, выхватывая из полумрака детали: столешницу из необработанного дерева, плетеные спинки стульев, зеркало в полный рост у вешалки и армию маленьких кактусов на комоде. Кактусы носили соответствующие имена: Виисас, Ере, Люстикяс, Унелиас, Уе, Нуханеня и Вилкас[3].

Кирси осторожно перешагнула груду мусора и наклонилась, подставляя губы для поцелуя. Туомас глубоко вдохнул и едва не потерял сознание: на него с ходу обрушилась смесь дорогих духов, слегка вспотевшего тела и самолетного санитайзера, приправленная ароматом зацветавшего под окнами жасмина.

— Ханна сказала, ты нарвался на бешеную собаку в лесопарке. — Кирси чуть отстранилась и наморщила нос. — Какой ужасный бардак! Клининг явно не стоит своих денег. А почему шторы задернуты? Мог хотя бы черкнуть сообщение, если тебе так плохо.

— А как же та фотка с больничной едой? — Туомас нырнул с головой под кровать в поисках пижамных штанов и заодно украдкой вытащил из пивного бокала пульт.

— Какая фотка?

Несколько секунд он давился от смеха, прежде чем вылез наружу, наслаждаясь ее обескураженным лицом. Только сейчас Туомас не без труда вспомнил, что сам отменил уборщицу еще позавчера, но в остальном четыре дня после нападения зияли пустотой: вернувшись из больницы, он так и валялся дома, заедая сериалы и крикетные матчи пиццей и роллами.

— Мерзавец! — она тоже улыбнулась, но немного кисло. — И как я могла забыть, что встречаюсь с ретроградом, отрицающим соцсети?

Пока Кирси в одной блузке заваривала латте, который у нее всегда получался приторным и совсем не бодрил, Туомас оглядел царивший вокруг беспорядок. Проходя мимо зеркала, он привычно расстегнул пару пуговиц и осмотрел плечо: от раны осталась едва заметная полоска и сейчас рубец выглядел так, словно все случилось несколько месяцев назад.

Кофемашина негромко чихнула, по комнате поплыл аромат свежемолотой арабики.

— Ты когда в магазине был последний раз? — Кирси полезла за молоком и ожидаемо наткнулась на пустые полки. — Хоть сливки еще остались. Во сколько твоя встреча сегодня? Поехали вместе до центра.

Встреча? Туомас подошел к окну, приоткрыл штору и тут же задернул: во дворе маячила знакомая фигура бродяги. Как и вчера, и позавчера. Незнакомец словно чего-то ждал, но стоило Туомасу высунуться в окно — тут же исчезал из поля зрения.

На подоконнике валялся ежедневник, и там действительно значилась встреча с новыми клиентами.

— В двенадцать. — Он взял у Кирси кружку и глотнул то невнятное, что получилось от беспорядочной связи крепкого кофе и порционных сливок. — Откажусь, пожалуй, от этого фонда. Одна морока.

По правде говоря, он даже не помнил, что им было нужно и чем конкретно фонд занимается. Но Кирси все равно нахмурилась:

— У тебя нет другой работы сейчас. Они потенциальные клиенты вдолгую, от таких не отказываются. Ты же так радовался их предложению.

Она осторожно коснулась затянувшейся раны на плече Туомаса, и тот вздрогнул. Никогда прежде ее духи не казались такими удушливыми, а кофе — настолько мерзким.

— Больно? — Кирси испуганно отдернула руку. — Кстати, тебе бы постричься, оброс ужасно.

Туомас кивнул — из зеркала на него уже который день таращился какой-то битник.

— Все уже зажило. А с фондом я сам разберусь. Горбатиться на кого попало — плохой признак.

— Я и не предлагаю «горбатиться». — Кирси усадила его на кровать.

Солнечные блики играли на ее светлых волосах, оживляя личико с полупрозрачной кожей и едва заметной линией бровей. При первой встрече Кирси поразила Туомаса неиссякаемой энергией; он подумал, что с такой девушкой скучать не придется, и отчасти так и вышло. Но у каждой медали была оборотная сторона.

Помолчав минуту, Кирси улыбнулась и решительно кивнула.

— Может, ты и прав. Давно пора надавить на наших пиарщиков — я им намекала еще месяц назад, и с тех пор тишина. На этот раз они от меня так просто не отвяжутся. Хороших копирайтеров найти непросто; какая им разница, кто будет писать бесконечные полотна о фондовых рынках? Почему бы не ты?

Taas sama juttu![4] Туомас еле держался, чтобы не прополоскать рот от липкой горечи. Он отставил кружку и незаметно от Кирси сжал левую руку в кулак. Как же она раздражала этой непрошеной заботой и непременным желанием затащить его в кабалу какой-нибудь корпорации! Все попытки объяснить бессмысленность назойливой помощи наталкивались на непонимание и обиды. Туомас как мог избегал этой темы, но Кирси с упорством продолжала наступление.

— Звучит как-то слишком глобально, а? — пробормотал Туомас. — Не пришпоривай коней, Вишенка. Встречусь с этими ребятами из фонда, поглядим друг на друга. Может, они и ничего.

Но Кирси было уже не остановить.

— Почему глобально, Томми? Хорошая работа на дороге не валяется. Почему каждое мое предложение ты принимаешь в штыки? — Она тоже отставила кружку и еще сильнее сжала его локоть. — У тебя отличные навыки: три языка, стажировка в посольстве, оконченный журфак и срочная служба! Почему ты не хочешь хотя бы попробовать? Сколько еще собираешься барахтаться на фрилансе без гарантий и роста?

— Не дави на меня. — Внутри нарастал горячий комок раздражения, и Туомас сдерживался изо всех сил, чтобы не дать ему волю. — Давай сменим тему. Может, поспишь? У нас есть еще пара часов, после ночного…

— Зачем ее менять? Этот разговор все равно состоится снова. Томми, ты просто невыносим со своим инфантилизмом!

Туомас резко выдохнул:

— Хочешь сказать, я недостаточно взрослый, чтобы решать, как и когда зарабатывать деньги?

Кирси резко встала с кровати. Ее щеки порозовели, она тяжело дышала — как обычно, хотела оставить последнее слово за собой. Кирси умела быть занозой, но именно это в ней и привлекало.

— Я просто хочу помочь, дорогой. Ты прекрасно справляешься, но… Каналы продвижения меняются каждый день, а ты застрял на этих допотопных порталах-агрегаторах и копишь дурацкие баллы репутации. Забудь о них! Людям нравятся люди, они хотят видеть не только отзывы, но и человека за ними. Тебя, Томми! Ты должен…

Терпение Туомаса лопнуло. Он схватил ее в охапку и повалил на кровать, нутром чувствуя, как раздражение растворяется в горячей волне возбуждения.

— Мы не виделись целую неделю, — прошептал он, глядя в гневные карие глаза. — Любые разговоры могут подождать.

— Томми, это подло, это…

Его пальцы уже расстегивали блузку, острые ноготки впились ему в поясницу, и мир вокруг вместе со всеми проблемами перестал существовать.

Пару часов спустя желания идти на встречу так и не появилось, но Кирси, проиграв утренний раунд, собиралась оставить овертайм за собой. Ровно в одиннадцать она уже вышла из душа, притащила фен и принялась сушить волосы аккурат рядом с кроватью.

Под ее пристальным взглядом Туомас натянул последние чистые джинсы, влез в приличного вида рубашку, сунул в карман бесполезный телефон и кое-как пригладил отросшие вихры. Кирси отдернула шторы, и теперь солнечный свет заставлял его щуриться; смахнув ладонью проступившие слезы, он изловчился вовремя убрать с подоконника подброшенную бродягой книгу себе в рюкзак.

В окна врывались оглушительный щебет птиц и запах цветущих каштанов; Туомас неожиданно понял, что различает в этой какофонии с десяток разных ароматов, вот только назвать не может. Это пугало.

В дверях он подвинул чемоданчик Кирси ногой и вспомнил, что так и не позвонил сестре с извинениями. Вообще ей не позвонил и отключил телефон; удивительно, что Ханна до сих пор не примчалась на поиски его хладного трупа.

Кирси взяла его под руку на выходе из подъезда и улыбнулась соседской паре.

— Это… животное уже нашли? Я пролистала новости перед выходом на посадку. Думала, напишут хотя бы в «Хесари»[5] — все-таки бешенство заразно… Видимо, решили не сеять панику.

Туомас нервно оглянулся на темневший вдали лесопарк и покачал головой. С каждым днем он убеждался, что тварь вышла из этой схватки победителем. От беспомощной злости кровь прилила к шее; он ускорил шаг, вынуждая Кирси семенить следом на каблуках.

Турку накрыла необычайная для начала июня жара. Отрезанный от остального города лесопарком и развязкой, квартал напоминал выжженный плацдарм. Туомас и Кирси двигались через пустые дворы к остановке под аккомпанемент далекого автомобильного гула и щебет скворцов, с каждым шагом будто продираясь сквозь тяжелое марево, повисшее между домами. Туомас пожалел, что не надел простую футболку; Кирси изо всех сил делала вид, будто костюм и босоножки составляют с ее телом единое целое и нисколько не доставляют неудобств.

У проезжей части Туомас уловил движение на углу дома и остановился. Благодаря Кирси он успел позабыть про дурацкую слежку, но бродяга никуда не делся — Туомас бегом пересек газон, перемахнул через клумбу и в пару шагов оказался лицом к лицу с назойливым сталкером.

По-прежнему одетый в вонючие обноски, мужчина несколько секунд таращился на него в упор, а потом бросился бежать.

— Эй! — Туомас помчался следом, не обращая внимания на окрики Кирси. — Эй, подожди! Да стой же!

Но бродяга улепетывал со всех ног, и на границе квартала Туомас признал свое поражение и остановился. Он оглянулся и с удивлением обнаружил, что пробежал полкилометра за минуту и даже не запыхался. Еще большим удивлением стало то, что он так и не смог догнать старика.

— Skeida! Skeida! — Туомас добавил пару крепких словечек и потрусил обратно, пока не вернулся к пылающей от негодования Кирси.

— Что это было?! — выпалила она. — Зачем ты погнался за бездомным?

Туомас выдохнул, порылся в рюкзаке и сунул ей под нос книгу про оборотней. Запах из потрепанного тома за четыре дня успел выветриться, но Кирси все равно сморщила нос, осторожно взяла книгу двумя пальцами и пролистнула.

— Что это? Какая-то новая секта?

— Этот чувак подкинул мне ее в почтовый ящик. Все хочу спросить, за каким чертом ему это понадобилось.

— И что там?

— Чушь собачья, очевидно же! — рявкнул Туомас и заторопился к переходу, разглядев на повороте подходящий автобус. — Ты же не думаешь, что я стану это читать!

— Не кричи на меня. Так почему не выкинешь?

Она направилась было к ближайшей урне, но Туомас подавил ядовитую реплику, вырвал у нее книгу и сунул обратно в рюкзак.

— Позже, опоздаем на автобус. Это тебе позарез надо в центр, не мне.

Кирси лишь сверкнула взглядом в ответ.

Всю дорогу оба молчали, словно пара нахохлившихся неразлучников. Туомас пытался вспомнить, в чем состояло задание от фонда, и прокручивал в голове стандартные условия: предоплата пятьдесят процентов, правки вносятся не больше двух раз, заказчик может не публиковать написанный текст, а он включит его в портфолио после выхода из печати или через месяц после выплаты остатка. И пусть Кирси не мечтает, что он побежит пиарить свои тексты в социальные сети! Столько душевного эксгибиционизма, сколько он пережил в старшей школе, другим и за целую жизнь не испытать. Не хватало еще выворачиваться наизнанку онлайн.

Собрав пассажиров со всего района, автобус лихо взлетел на развязку и устремился к центру города. Внизу колыхалось темно-зеленое море злополучного лесопарка. Туомас уставился в окно, словно надеясь разглядеть следы напавшего на него зверя. Он уже не сомневался — тварь так и не нашли, а дожди смыли кровь и любые следы на песке и гравии. Возможно, уже слишком поздно; и он будет выглядеть полным дураком, если попытается привлечь внимание полиции.

Они расстались на центральной площади. Кирси легонько чмокнула Туомаса в щеку и коснулась плеча:

— Все забываю, что ты недавно из больницы. На себя не похож. Ничего, заживет. Созвонимся.

Он кивнул, рассеянно прикидывая, как уговорить ее не оставаться на ночь.

Лифт бизнес-центра, словно портал в иной мир, вознес Туомаса из прохлады полутемного лобби в царство духоты и бесконечного гула голосов. Путь к переговорной пролегал через анфиладу опенспейсов: в каждой клетушке сидел человек в огромных наушниках и старательно делал вид, будто вокруг него выжженная пустыня. Туомас ощутил себя персонажем в Дантовом аду, незаметно для всех скользящим по очередному Кругу, пока сквозь щели в закрытых жалюзи упрямо пробивался солнечный свет, а клацанье сотни клавиатур сливалось в истинно инфернальную какофонию.

Вход в переговорную стерегла пара пустых ветвистых вешалок. Перешагнув порог, Туомас нутром ощутил, что ничего хорошего дальше не последует. Каждого из сидевших в комнате сопровождал особый, в равной мере невыносимый запах, но сильнее всего разило от высокого грузного мужчины лет сорока — луковым супом и отбивной. Он с заметной неохотой поднялся навстречу вошедшему, поправляя нелепый галстук с «Хелло Китти». Прикрыв за собой дверь, Туомас моргнул, убедился, что кошечка ему не привиделась, и непроизвольно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Туомас Эрлунд? — Мужчина вяло пожал ему руку и плюхнулся обратно в кресло. — Я Пааво Саари, заместитель председателя. Это госпожа Турусен и госпожа Викхольм, пиар-менеджеры. Прошу, присаживайтесь.

Саари восседал точно по центру отполированного до блеска дизайнерского стола, помощницы держали оборону на флангах. Молодая полненькая Турусен с кричащим макияжем и плотным облаком цветочной туалетной воды сурово насупила брови; Викхольм — та, что постарше, — едва заметно кивнула Туомасу острым подбородком, на котором темнела капелька кетчупа. В одинаковых идеально скроенных брючных костюмах они казались валькириями, готовыми ринуться на защиту босса.

Вдыхая пореже, Туомас уселся напротив, достал из рюкзака распечатку с техзаданием и быстро пробежался по пунктам глазами. Он помедлил, но предложения чая или кофе не последовало.

— Сразу к сути? — не дожидаясь ответа, он взмахнул распечаткой. — Здесь указано, что основной акцент нужно сделать на цели фонда и побуждать читателей вкладываться в его развитие. Но ничего не сказано о том, какая выгода ждет потенциальных меценатов.

Туомас легко переключился на официальный стиль разговора: армейская служба, а потом и практика в русском консульстве здорово поднатаскали его во владении речью — массивом слов, выстроенных по принципу минимального шанса для окружающих вникнуть в суть. Саари, поморщившись, что-то буркнул и переглянулся с помощницами.

Первой откликнулась Турусен:

— Участие в благотворительности само по себе сильная мотивация, господин Эрлунд. Не будем лишний раз это подчеркивать.

— Иначе могут подумать, будто мы давим на чувство долга, — поддакнула Викхольм. — Чужая совесть нас не касается.

Туомас пожал плечами и потянулся за бутылкой минералки. Окна переговорной выходили в закрытый внутренний дворик: даже без бинокля он легко различил силуэты в кабинете напротив.

— Отлично, вас понял. Сделаем акцент на том, как расходуются средства? — Туомас глотнул воды и закашлялся. — Добавим фотографий? Счастливые детишки или посылки с логотипом?

На другом краю стола сгустились тучи. Розовощекое лицо Пааво Саари заметно посерело. Туомас положил распечатку на стол. Может быть, стоило начать с гонорара? Или со сроков работы? Он так старался показать, что проект ему интересен, что засыпал заказчика вариантами и вопросами, словно в рюкзаке уже лежал подписанный договор.

— Слушайте, Эрлунд… — Саари снизошел до пояснений. — Вы копирайтер, вам нужно решить поставленную задачу.

— Я и пытаюсь решить задачу, — с нажимом ответил Туомас. — Я не печатная машинка, я выполняю работу наилучшим образом — то есть делаю текст таким, каким его захотят прочесть! Но без дополнительных данных это невозможно!

У обеих дам расширились зрачки: он явно закончил фразу громче, чем следовало. Саари ощутимо напрягся и чуть покраснел, напоминая свиной окорок в галстуке с розовой кошечкой. Туомас на секунду зажмурился, но картинка так и стояла перед глазами.

— Вас не устраивает задание в текущем виде, Эрлунд? Вам вообще нужна эта работа?

Еще бы, а иначе какого черта он слушает весь этот бред? Туомас глубоко вдохнул, сделал глоток воды, и раздражение понемногу отступило. Он еще не забрал машину из сервиса, на счету осталось лишь на аренду квартиры в следующем месяце; и если так посмотреть, то Кирси права — ему нельзя отказываться. Он кашлянул снова и покаянно опустил глаза:

— Прошу извинить, это все жара. Конечно, заказ мне нужен. Детали всегда можно уточнить позже, по ходу работы.

Викхольм сделала Турусен еле заметный знак; обе чуть отодвинулись от стола и зашептались у Саари за спиной. Туомас разобрал слова «руки» и «странный»; скосив глаза, он обнаружил, что забыл постричь ногти. Пальцы сами собой сжались в кулаки; внутри все клокотало. Он смотрел прямо на окорок, занимавший место Пааво Саари, и медленно разрывал его на части воображаемыми клыками, пока не обнажилась розоватая, влажная кость.

Кто-то сдавленно охнул, иллюзия рассеялась. Туомас проглотил полный рот слюны и откинулся на стуле. Заместитель председателя теребил узел галстука, женщины непонимающе переглядывались. Туомас потянулся к бутылке, но заметил, что она уже опустела.

— Какое-то прям недоразумение, на что ушло столько времени? — промямлил Саари, избегая смотреть в его сторону. — Мы по возможности рассмотрим ваши предложения, господин Эрлунд. Безусловно, мы тоже хотим получить результат в наилучшем виде. Перейдем к договору и срокам…

Но как можно обсуждать сроки, когда за столом сидит окорок? Туомас резко поднялся, снова перепугав дамочек. Часть его сознания билась на задворках, взывая к логике и здравомыслию. Туомас очень хотел послушаться — но не мог. Этот снисходительный тон, эта уверенность в собственной правоте… Он едва различал фигуры за столом сквозь застившую глаза пелену животной ярости. Он едва сдерживался, чтобы не… чтобы…

— Мои предложения вас ничуть не волнуют! — Туомас отшвырнул стул в сторону. — Для вас главное — бумажки и сроки! Люди должны нести вам денежки, но вы — о нет! — вы не станете им рассказывать, куда их потратили! Благотворительность не нуждается в огласке, так? Главное — вы куда-то кому-то заплатили и спите спокойно, фонд обо всем позаботится! Удобная сказочка для наивного мецената. А вы сами-то знаете, куда уходит вся эта «помощь»? Или главное — вовремя сдать отчетность? К черту все! Забирайте свое задание и договор, можете хоть подтереться ими! Аdiós.

Он вылетел из комнаты, с трудом сдерживая шаг. На обратном пути его провожали десятки любопытных глаз, изумленных бесцеремонным вторжением в рутину опен-улья. Только в лифте Туомас позволил себе выдохнуть и закрыть глаза.

Perhana![6]

Заказав на выходе двойной эспрессо, он втянул аромат всей силой легких и наконец поборол мерзкий запах лукового супа. С первым глотком накатило осознание произошедшего, и, несмотря на июньское солнце, рубашка мгновенно прилипла к ледяной спине. Что за безумие на него нашло? Что за окорок и прочая муть? Неужто так подействовали запахи и жара?

Туомас залпом допил кофе и побрел к автобусной остановке. Внутри словно щелкнул тумблер: бешеную злость сменила апатия, все силы уходили только на то, чтобы переставлять ноги. Разогретый асфальт лип к подошвам, макушку немилосердно жалило солнце. Туомас рухнул на скамейку, крепко прижимая к животу рюкзак.

Это все из-за утренней встречи… Нужно раз и навсегда разобраться с навязчивым бродягой. Сев в автобус, он еще раз пролистал подкинутую книгу. «Пособие по выживанию…» Неужели подобный бред кто-то продает и покупает? Даже так: кто согласится подобное напечатать? Он убрал книгу и посвятил оставшийся путь одной мысли: станет ли Пааво Саари писать негативный отзыв, несмотря на то что работа не состоялась? И если да, как это отразится на его рейтинге?

Туомас сошел на остановке и огляделся. Отцветавший куст сирени у подъезда напоминал подгоревшую шапку сахарной ваты, а за сплетением ветвей упорно маячили знакомые лохмотья. Больше никаких погонь — тут он незнакомцу не соперник. Туомас сделал несколько осторожных шагов, разглядывая бродягу, прежде чем понял, что тот весь дрожит.

— Эй… — он вытянул руку, замерев в десятке метров. — Не убегайте. Я ничего вам не сделаю.

Незнакомец в ответ зашелся гортанным, рваным смехом. Глубокие морщины превращали загорелое лицо в ритуальную маску древнего жреца; на фоне обветренной кожи безумным огнем горели ярко-синие, запавшие глаза. Если бы не утренняя прыть, Туомас дал бы ему не меньше шестидесяти.

— Ничего не сделаешь… — повторил бродяга и закашлялся, сжав кулаки. — Ничего не… Конечно, ты уже ничего не сделаешь! Я сам все сделал, хуже некуда!

Он схватился за голову и тихонько завыл. Туомас пожалел о разряженном телефоне — самое время вызывать скорую.

— Книга! — спохватился сумасшедший. — Книга еще у тебя?!

Туомас растерянно кивнул, не зная, может быть, пора самому делать ноги. Вид у незнакомца был такой, словно за неправильный ответ тот готов разорвать его на куски.

— Читай ее! От корки до корки читай! Время еще есть, еще немного. Слышишь? В книге все сказано.

— Кто вы такой? — Туомас не без труда заставил себя шагнуть вперед. — Что это значит?

Он думал, что бродяга ринется наутек, но ошибся. Тот резко приблизился и схватил его за ворот грязными, потрескавшимися пальцами.

— Если ты не сделаешь в точности, как там написано, — тебе конец. Читай от корки до корки!

Туомас невольно отпрянул. Через мгновение сумасшедший уже улепетывал прочь, и догнать его не было никаких шансов.

Кошмарный понедельник оказался лишь началом.

Каждый день Туомас просыпался в злом раздражении, которое набухало внутри, словно опухоль. Не помогали ни кофе для бодрости, ни снотворное от усталости, ни телевизор от всего сразу. К обеду его нервы играли вместо тревожных дисгармоний Гершвина болезненные, рваные ритмы Шенберга. Уваривая кофе до вязкости каши, Туомас изо дня в день урывками искал новых заказчиков, мониторил отзывы, рассылал отклики на вакансии, но ответы приходили редко и лишь усиливали тоску и злость.

К пятнице он все-таки заказал клининг и неохотно вышел прогуляться: спустя четыре часа квартира сияла как новенькая, но Туомас, перешагнув порог, тут же вылетел обратно и бродил по городу до самой ночи. Потом весь следующий день и еще один, пока запах чистящих средств не выветрился полностью. Он перестал выбираться в центр и перешел на доставку готовой еды, а любимые прежде кофейни и пабы превратились в пыточные аттракционы: только перешагнув порог, он уже мог сказать, когда и что ел каждый человек в зале, каких животных содержал и как давно не мылся.

Очередная ссора с Кирси не заставила себя ждать — она же оказалась последней. Доставка, клининг и реклама копирайтинга довели баланс на счету до нуля, и Туомас все-таки влез в заначку. Отложенные на отпуск деньги неотвратимо таяли. Спустя неделю он уже не помнил, как вышло, что вместо логичных объяснений вынужденных трат на голову Кирси вылилось столько брани, что девушка в ужасе отпрянула, подхватила сумочку и захлопнула за собой дверь. Навсегда. Прячась за шторой, Туомас трусливо провожал ее взглядом до такси, но, вопреки ожиданиям, совершенно не ощутил тревоги, а позже так и не собрался позвонить с извинениями.

Убедившись, что злость не сдает позиций, а кофе превратился в неработающий наркотик, Туомас прибег к давно испытанному способу и отправился к психологу. С четырнадцати лет он успел побывать у многих, и для него мозгоправы не были ни шарлатанами, ни волшебниками. Никто из них не владел чудесным настоем, вызывавшим потерю памяти, — но спустя годы Туомас испытывал к ним благодарность за попытки.

На визит ушла немалая сумма, но Туомас перестал беспокоиться о деньгах. Без работы его сбережения стремительно превращались в ничто, а потому спасение от напасти стоило любых средств. Но в этот раз — как и во все прочие — чуда не случилось. Стареющая дама в пенсне усадила его на дизайнерский стул и долго расспрашивала о детстве на островах, военной службе и отношениях с сестрой. Когда по итогу она искусно подвела черту под типичным проявлением эдипового комплекса, Туомас не поверил своим ушам. Возможно, стоило прочесть отзывы в соцсетях, как обычно советовала Кирси, но теперь было поздно. Разозлившись, он одной фразой донес до испуганной хозяйки кабинета все, что думал по поводу ее выводов. Дама присмирела и назначила новую встречу.

Туомас предпочел не явиться.

Вместе с июлем в Турку пришли дожди и порывистый ветер. Сорвалась очередная сделка, на которую он с таким трудом заставил себя выйти из дома. Вернувшись, Туомас глянул на календарь — со злосчастной ночи в лесопарке прошло ровно четыре недели. Он сдвинул плотнее армию кактусов, заслоняя фоторамки с Кирси и Ханной, сварил еще одну — пятую за день — чашку кофе, включил первый альбом «Металлики» и решил наконец-то открыть подброшенную бродягой книгу про оборотней.

Все это время она провела в рюкзаке, словно бесполезный талисман: потрепанный мягкий переплет, разлохмаченные уголки обложки и чуть больше трехсот страниц, пожелтевших и почти прозрачных. Ее бывший владелец за три недели ни разу не попался Туомасу на глаза — но дела шли все хуже, и теперь исчезновение сумасшедшего казалось дурным знаком.

На первой странице его встретили большие буквы в рамочке: «Если вам в руки попала эта книга, ваши шансы выжить в первую Луну резко повышаются». Туомас пролистнул содержание и начал читать. Связный вопреки ожиданиям текст казался затейливым сборником городского фольклора о нечисти в современном мире.

Проглотив первую главу, он начал вторую; увлекшись, почесал заросший подбородок и вскрикнул — на ногте расплывалось красное пятнышко, кожу саднило. Рука потянулась к тележке в изножье кровати: Туомас перестал убирать маникюрные ножницы в ящик стола и всегда держал их поблизости. Кофейная чашка, жалобно тренькнув, покатилась по зеркальной столешнице. Вытерев лужицу, Туомас не слишком удивился, когда обнаружил, что ранка под губой уже полностью затянулась.

Еще недавно ногти росли как-то медленнее; спустя две пары дырявых носков он догадался, что стричь их раз в неделю недостаточно, и перешел на режим через день. Из ванной исчез пузырек с перекисью: любой порез превращался в едва заметный след быстрее, чем Туомас успевал достать ватный диск. Он стал бриться каждый вечер, после душа, но по утрам из отражения на дверце шкафчика все равно таращился всклокоченный рыжий мужчина лет на десять старше с отросшими до плеч патлами и заметной щетиной.

И вот теперь в этой странной книге по выживанию для оборотней Туомас нашел сразу все: и вспышки гнева, и ногти, и болезненную чувствительность к запахам, и мгновенное заживление ран. Книга обещала, что скоро он станет метить углы и предметы, словно собака, — придется следить за ширинкой на людях. И все же, и все же… Мысль о том, что в лесопарке его укусил настоящий оборотень, казалась бредовей некуда.

Если бы не одно «но».

Других причин, чтобы объяснить все и сразу, у Туомаса не нашлось. К шести вечера он проглотил книгу целиком, к восьми перечитал избранные места еще раз с чувством, будто автор стоял у него за плечом целый месяц… Но тогда выходило, что сегодня в полночь он превратится в безумного зверя. Мозг отказывался в это верить.

Туомас вымыл чашку и заварил вместо кофе чай — черный, с тремя ложками сахара. Нервозность усилилась: он то и дело принимался листать книгу, открывая в любом месте и обещая себе не принимать всерьез ни одной фразы, но сомнения лишь росли, пока за окнами медленно угасало июльское солнце. Макушки деревьев чернели на фоне сизо-багряного неба, вдали тревожно кричали чайки — близилось полнолуние.

Без пяти десять в дверь постучали.

— Ханна! — Он застыл посреди квартиры, словно нашкодивший малолетка. Стук повторился. На этот раз тише.

Туомас распахнул дверь и не сильно удивился, увидев на пороге того самого сумасшедшего бродягу.

— Позволишь? — Мужчина переминался с ноги на ногу, не решаясь войти.

Туомас посторонился, пропуская гостя. Тот явно приготовился к встрече — сменил одежду на чистую, принял душ, и от прежнего облика остались только запавшие глаза и клочья седых волос.

— Я так и думал, что ты можешь появиться. — Туомас совершенно не испытывал страха перед незнакомцем. — Садись за стол, я как раз думал заварить…

Мужчина резко шагнул вперед, оборвав его на полуслове.

— Ты же прочел ее, так? Скажи, что прочел! Не представляю, как успею тебе объяснить… — Гость в панике поискал глазами часы.

Туомас медленно выдохнул, но решил держаться до последнего. Нельзя позволять раздражению диктовать условия.

— Можно и представиться для начала. Я Туомас…

— Значит, не читал!

Туомас прошел в комнату и вернулся с книгой.

— Читал. Но ты…

Бродяга выхватил томик, пролистал до конца и ткнул заскорузлым пальцем в карандашную надпись на задней обложке, куда Туомасу и в голову не пришло заглянуть.

«Если понадобится помощь, звони. Найджел Уотерби».

Дальше следовал набор цифр.

«Значит, британец», — Туомас кивнул сам себе.

— Далековато забрался от родных мест.

Найджел прошел за ним к столу, скользнул взглядом по полке с фотографиями и армией кактусов. Потом неловко притулился на стуле и пожал плечами.

— Здесь меньше людей. Меньше риск. Где твое укрытие?

Туомас передумал предлагать ему чай.

— Запру окна и дверь, ключ спрячу подальше. Четвертый этаж, так что…

Найджел вскочил так резко, что Туомас едва не подпрыгнул.

— Ты так и не понял! — хрипло вскричал англичанин. — Ты не можешь обернуться в квартире, ты все здесь уничтожишь! — Его взгляд еще раз метнулся к зеркалу и кактусам. — Соседи услышат вой и грохот, вызовут полицию. Я давно понял: Финляндия — тихая страна, пока никто друг друга не трогает. Дверь взломают, пара выстрелов — и ты труп.

Он устало рухнул обратно на стул.

— Потому-то многие и гибнут в первую Луну. Тебе нельзя оставаться здесь, Том. Это верная смерть.

Туомас проглотил ругательство; по ходу странной беседы рассудительность постепенно уступала злости. За окном стемнело. Снаружи доносились легкий шелест жасмина и приглушенный гул автострады. На секунду Туомасу показалось, что он видит квартиру в последний раз.

— Знаешь что? У меня отличная идея, Найджел. Оставайся тут. Места для двоих предостаточно, вот и посмотрим…

На секунду в глазах бродяги мелькнула надежда и тут же погасла. Найджел зарычал, схватил Туомаса за воротник футболки и притянул к себе:

— Идиот! Все ему шуточки! Я пытаюсь спасти твою жизнь, остолоп! Да, я тебя укусил, и мне жить с этим дальше, но если ты сегодня умрешь, то из-за своей упертости, а не по моей вине. Ты пойми, это был я! Я сделал тебя таким…

Туомас легко оттолкнул его, подивившись собственной силе. Однако Найджел не отлетел к стене, а удержался на ногах и зашелся хриплым кашлем.

— Ты не в себе, — процедил Туомас, доставая телефон, на этот раз полностью заряженный. — Я звоню в полицию. Пусть они решают, куда тебя отправить. Я пытался по-хорошему, но вижу, что ты не контролируешь…

— Не веришь мне, — перебил его оборотень.

Он уселся обратно за стол и аккуратно пригладил заломленную обложку книги. В квартире воцарилась неловкая тишина. Туомас застыл с телефоном в руке, так и не набрав простейшую комбинацию. Гость, задумавшись о своем, смотрел куда-то мимо него, пока наконец не тряхнул взъерошенной шевелюрой.

— Ты не веришь, и это твое право, Том. Я не должен здесь быть — вся информация у тебя есть. Но выбор есть выбор, что ж, не идти же на попятный. Тебе страшно. — Он похлопал по томику ладонью. — Слишком много сошлось для простого совпадения, а? Даже злость — это всего лишь выброс ликантропина, как и рост волос, нюх, социальное дистанцирование. Но разум не верит, не готов поверить в такое. Задавай свои вопросы.

Оба одновременно посмотрели на часы. Гнев куда-то испарился: пару минут назад англичанин вызывал у Туомаса лишь презрение и жалость, но сейчас они напоминали случайных попутчиков в ночном поезде, сцепившихся языками о чем-то будничном. Он уселся на край кровати и поднял на бродягу глаза:

— Сколько еще… таких, как ты?

Найджел удивленно вскинул брови:

— В Финляндии? В мире?

— Первое.

— Никто не считал. Это же все бюрократия, Том, а для нее нужна власть. Оборотни живут по законам той страны, где решили укрыться. Не верь сказкам про альфа-самцов и армейские порядки. Стая… это хорошо, но редко срабатывает в реальности. Большинство из нас одиночки.

— Но в книге сказано, — Туомас потянулся за томиком и легко нашел нужную страницу, — вот здесь, автор говорит, что нужно стараться привести новичков в ближайшую Стаю, потому что…

Найджел вздрогнул, потом печально улыбнулся:

— Мне бы такую память, даже страницу нашел! Что ж, полагаю, это простительный идеализм. Возможно, автору просто повезло со Стаей.

Минуту Туомас пытался придумать, о чем еще можно спросить сумасшедшего. Он ни секунды не верил во всю эту чушь — но гость оставался спокоен, пока они говорили о книге и оборотнях.

— Ты ведь никому не сказал? — Найджел бросил еще один тревожный взгляд на часы.

— Сказал? Об… Нет, никому, — Туомас хмыкнул. — В больнице меня хотели обследовать, еле вырвался. Это ведь ты навещал меня рано утром?

Удачно, что в финском нет местоимений для общения с незнакомцами, особенно теми, кто тебя старше. Как, впрочем, и в английском. Он мысленно прикинул, как скоро они бы перешли на «ты», общаясь на русском. Туомас так и не смог постичь все нюансы вежливой формы, когда стажировался в консульстве, но не оставил привычки нащупывать невидимую грань при новых знакомствах[7].

По мнению Найджела, они в одной связке — в ловушке полнолуния, из которой новичку без помощи наставника живым не выбраться. Должен ли Туомас ставить его выше по статусу? Или они уже достаточно знают друг о друге, чтобы опустить формальности?

Задумавшись, он пропустил ответ Найджела, о котором по факту ничего так и не узнал.

— Ты живешь далеко отсюда? Один?

На часах звякнуло одиннадцать вечера. Англичанин вздрогнул и поднялся, не ответив.

— Времени уже не осталось, Том. Все остальные ответы — завтра или когда захочешь. Уходить надо прямо сейчас.

Туомас, потеряв остатки терпения, тоже встал и указал на дверь:

— Проваливай. Сейчас же.

Он не хотел звонить в полицию и уж тем более не хотел выставлять непрошеного гостя силой. Этого еще не хватало. Найджел сделал шаг к выходу и остановился; в ярком свете лампы его морщины стали глубже, придавая лицу нечеловеческий вид. Туомас ощутил укол совести — он выгонял на улицу человека, очевидно, бездомного, больного и одинокого.

Найджел тем временем покорно дошел до двери:

— Спасибо, что не стал никуда звонить. Возможно, мы еще сможем поговорить.

— Да-да, непременно, — Туомас кивнул, подавляя жалость к старику.

— Подожди… так странно. Что это вспыхнуло сейчас за окном?

Туомас обернулся, и тут же сильнейший удар по голове будто выключил ему зрение и слух. Падения он уже не почувствовал.

Что-то коснулось его лица. Холодное и липкое. Туомас моргнул раз, другой — и ничего не увидел. Он лежал в кромешной темноте на груде каких-то обломков. До лба снова дотронулось что-то липкое; Туомас в ужасе понял, что это его собственная рука. Он закричал, забился, словно пойманный в сети лосось. Рядом что-то звякнуло, заскользило и обрушилось. Он инстинктивно заслонил голову — боль тут же вернулась с новой силой, по локтю ударила деревяшка, потом еще одна. Снова стало тихо.

Осторожно перекатившись на бок, Туомас попробовал встать. Стоило перенести вес тела на руку, как запястье будто подломилось, — он охнул и несколько минут баюкал ноющий сустав, прощупывая косточки в поисках перелома. Вторая попытка — и Туомас застонал от боли во всем теле, на глазах выступили слезы. Перекатившись на другой бок, он снова попытался подняться, но боль лишь усилилась — атаковала резкими волнами при любом, даже слабом движении, даже пальцами ног. Распластавшись на пыточном ложе, Туомас повернул голову, и его вырвало.

Утерев локтем губы, он понял, что лежит абсолютно голый. Его бросило в жар, затем в холод, к горлу подступила паника.

Глаза постепенно привыкали к темноте: Туомас разглядел потолок, совсем близко, — он лежал в маленьком помещении, забитом мусором. Моргнул несколько раз, и, несмотря на адскую боль во всем теле, боковым зрением уловил что-то похожее на полоски света вдалеке. Не пытаясь подняться, он пополз в эту сторону. Наконец макушка уперлась в невидимую преграду, зато высоко над головой Туомас отчетливо различил два маленьких окна с плотно задернутыми жалюзи.

Он поднес пальцы к лицу и теперь смог их рассмотреть — перемазанные засохшей кровью, с обломанными ногтями и свежими шрамами поперек ладоней. Но самое страшное — кровь была повсюду. Некстати вернулось обоняние, и в ноздри ударил кислый резкий запах исторгнутого желудком. Туомас дрожал в сильнейшем ознобе; от страха в голову не лезло ничего, кроме желания поскорее убраться отсюда. Как он оказался в этом месте и почему ничего не помнил об этом?

Его как будто уронили с четвертого этажа и собрали заново.

Он аккуратно потянулся, насколько позволяло пространство, ощупал тело в поисках ран и, не найдя никаких повреждений, приступил к армейской разминке в положении лежа. Руки повиновались свободно, ноги затекли, а сведя лопатки, он заорал в голос и тут же заткнул себе рот кулаком: от солоноватого привкуса на языке подступила тошнота. Туомас прислушался, не явится ли похититель на крик, — но никто не отозвался. Он подождал пару минут и вернулся к проверке. Медленно двигая каждым суставом, искал растяжения или переломы; и все же, несмотря на сильнейшую боль, тело казалось здоровым и отзывалось беспрекословно.

Темнота постепенно отступала: прищурившись, Туомас разглядел свисавшие с потолка клочья разодранной обшивки. Может быть, шумоизоляция? Помещение мало напоминало квартиру. Пальцы нащупали слева что-то округлое, гладкое и деревянное, похожее на ножку стула. Туомас чуть потянул — и тут же в сантиметре от его лица с грохотом рухнула тяжеленная столешница. Он дернулся в сторону и пребольно ударился плечом о новую преграду.

Вспоротый потолок и полоски света — отличная новость: кажется, его не похоронили заживо!

Последним, что Туомас помнил, была ссора с бродягой у себя дома. Черт его дернул пригласить ненормального в квартиру! Они вроде подрались… Или нет, или почти? Но этот псих согласился свалить и свалил… верно?

Прошла целая вечность, пока он кое-как поднялся, боясь опереться на что-либо, кроме собственного тела. На уровне глаз мелькнуло нечто похожее на выключатель; Туомас нажал его, но вместо света вызвал к жизни лишь слабую искру от измочаленных ошметков проводки. Убедившись, что сумеет устоять еще несколько секунд, он потянулся и изо всех сил дернул за веревку от жалюзи, едва не оборвав ее вместе с карнизом.

В лицо ударил яркий солнечный свет. Туомас крепко зажмурился, спасаясь от рези, а когда решился взглянуть через растопыренные пальцы, то опешил от увиденного.

Он оказался не в подвале и не в забитом мусором гараже, а всего лишь в трейлере — доме на колесах. За окном качалась на ветру высокая трава, скрывая окрестности до самого горизонта. Но главным зрелищем для Туомаса оказалась не местность, а царивший внутри невероятный разгром.

Должно быть, когда-то в трейлере было уютно, но сейчас здесь не сохранилось ни единого целого предмета: кровать над водительской кабиной выпотрошена, от матраса и подушек остались лишь клочья пуха и ошметки наволочек. Шкафы и ящики зияли развороченным нутром, посуда перебита. Обшивку на стенах и двери покрывали глубокие неровные царапины, похожие на следы звериных когтей.

Или тупой бензопилы.

Туомас обернулся и охнул — в пятку впился осколок стакана. Он медленно наклонился, осторожно вытащил стекло, но пока ковылял на полусогнутых до разбитой душевой кабины в дальнем конце трейлера, порез успел затянуться. Туомас потрогал небольшой розоватый рубец — все, что осталось от раны, — и не поверил глазам. Смахнув клочья кожзама, он осторожно присел на шершавое деревянное сиденье недалеко от рухнувшей столешницы и огляделся еще раз.

Возле душевой валялось что-то знакомое; приглядевшись, Туомас опознал в ошметках свою домашнюю футболку и джинсы. Чем сильнее он вглядывался, тем хуже ему становилось. Вперемешку со рваньем, осколками и щепками на полу валялись обглоданные до белизны кости — при виде их живот скрутило спазмом, и только серия глубоких вдохов смогла побороть новый приступ. Что здесь произошло, пока он был в отключке?

Незнакомца звали Найджел… Англичанин, без адреса и родных. И что-то там еще было странное. Остановился на пороге, повернулся… что-то сказал на прощание, но Туомас не помнил ни единого слова.

«Мобильник!» — внезапно осенило его. Он ведь держал его в кармане, потому что собирался вызвать полицию… Где он теперь?

Туомас присел на корточки, несмотря на ноющие колени, и тщательно оглядел фургон. Узкий проход по центру перегородила едва не похоронившая его столешница. Чтобы здесь хоть что-то найти, по-хорошему надо сначала вывалить наружу битую посуду, тряпье и прочий хлам. Мобильника очень не хватало, но Туомас не мог преодолеть естественную брезгливость — рыться в обглоданных костях было выше его сил.

Больше всего на свете он мечтал о душе и глотке чистой воды.

Туомас выглянул в окно и решил, что близится полдень: солнце припекало вовсю и уже скрылось от его взгляда прямо над крышей трейлера. Вокруг не нашлось ни единой целой тряпицы, чтобы прикрыть наготу. Он поднял жалюзи на втором окне и понял, что трейлер стоит на парковке в полном одиночестве. Оставалось уповать, что на стоянке некому будет обвинить его в нарушении общественного порядка.

Он дернул за дверную ручку и похолодел.

Трейлер был заперт снаружи.

Конечно, идиот, это же похищение! Туомас в панике подергал ручку еще, но тщетно. Оглянулся в сторону кабины водителя, но там стояла глухая стена. Изрезанная, как и все вокруг. На Туомаса топорщились вздыбленные клочья звукоизоляционного материала, несколько треснутых пластин от обшивки валялись на полу с глубокими вмятинами, похожими на след огромных челюстей.

Он сглотнул, ощущая чудовищную жажду: горло будто терзала песчаная буря, при каждом вдохе раздирая слизистую. Туомас оставил попытки сломать замок и тщательно ощупал поверхность двери, пока не увидел ее: рядом с ручкой, скрытая под обрывками синтепона, торчала небольшая защелка. Он не без труда ухватил головку скользкими пальцами. Раздался щелчок, и дверь медленно открылась — Туомас был свободен.

Он высунулся по пояс, с наслаждением вдыхая чистый воздух. Оглядевшись, Туомас убедился, что на парковке никого, выскочил наружу и подбежал к кабине водителя.

Свежая трава приятно щекотала затекшие босые ступни.

Дверь, к его изумлению, была лишь неплотно прикрыта. Туомас забрался на водительское сиденье, закрылся и пожалел, что нельзя зашторить лобовое стекло. Он вгляделся в узкое зеркало над приборной панелью, но от вида капель засохшей крови на волосах его замутило. На сиденье рядом лежали стопка поношенной, но чистой одежды, две полуторалитровые бутылки с водой и пакет, в котором по форме угадывались сэндвичи. Голод скрутил желудок в петлю Мебиуса, горло пересохло, но Туомас заставил себя первым делом прочесть текст на листке, лежавшем поверх всего добра и вырванном, похоже, из его собственной записной книжки.

«Представляю, каково тебе сейчас, Том. Многое стирается из памяти, но свою первую Луну я никогда не забуду. Удивлен, как мне удалось выжить, ведь под рукой не было ни книги, ни того, кто бы дал мне по затылку и отвез в подходящее место.

Трейлер, который ты, без сомнения, ободрал до неузнаваемости, принадлежит мне. Это мое единственное имущество, и прежде я никогда не рисковал запираться в нем. Но ты не внял моим предостережениям, так что пришлось выбирать между своим убежищем и машиной. Не хочу думать о том, чего будет стоить отдраить его и устранить все повреждения.

Да, Том, если ты все еще не догадался, то разгром учинил ты сам. Разумеется, ты этого не помнишь — на то, чтобы после превращения оставались хоть какие-то воспоминания, уходят месяцы тренировок. Сейчас тебе очень плохо, потому что твои кости в течение ночи дважды претерпевали чудовищные трансформации: вытягивались, ломались, срастались заново. Твои органы тоже. Ты голоден, и тебя мутит. Мне уже приходилось помогать молодым волкам — поверь, я очень хорошо понимаю, каково тебе сейчас.

От твоей одежды остались одни лохмотья, поэтому я приготовил чистую смену. Впереди еще две Луны, прежде чем проклятый диск начнет убывать. Послушай меня хотя бы на этот раз: не выходи из трейлера и не привлекай внимания. Под сиденьем в сумке-холодильнике лежат остатки сырого мяса — большую часть ты сожрал ночью, и остаток ничтожно мал, но он поможет продержаться. Перед полнолунием сними одежду, иначе лишишься ее — другой смены я не приготовил. Я вернусь, когда приду в себя, мы сможем поговорить, и я постараюсь ответить на твои вопросы. Теперь, надеюсь, я смог тебя убедить в реальности случившегося.

Мне действительно очень жаль, что мы встретились тогда, в лесопарке. Я не успел добраться до убежища и понадеялся, что ночью никому не придет в голову разгуливать рядом с кладбищем. Я ошибся — и поэтому твоя жизнь теперь изменится навсегда.

Она уже изменилась.

Надеюсь, до встречи. Заклинаю: ни шагу наружу!»

Туомас перечитал письмо трижды, отказываясь верить. Оглядел себя, ощупал — но заляпанное кровью тело отзывалось лишь ноющей болью в каждом суставе. Жадно выхлебав половину бутылки, он набросился на сэндвичи.

Ему придется провести еще одну ночь среди того, что творилось за стенкой? Немыслимо.

Успокоив урчавший живот, Туомас перечитал послание Найджела еще раз. Неужели… Он не мог поверить, что все происходит на самом деле. Что подобное вообще возможно.

Из всех людей на этой проклятой планете такое случилось именно с ним. Если верить письму, теперь он обречен на вечное одиночество и постоянный страх встретить кого-то в полнолуние на своем пути. Никакой семьи, никаких друзей — только бегство и прятки, жалкие попытки обмануть судьбу.

Закрыв глаза, Туомас вцепился пальцами в слипшиеся волосы и завыл, охваченный отчаянием.

Найджел так и не появился.

Остаток дня пролетел быстро: после еды Туомас задремал, привалившись головой к дверце кабины. Во сне он бежал: мелькали деревья, по лицу безжалостно хлестали мокрые ветки — он несся наперегонки с ветром, пригнувшись к земле и слушая звуки, о которых прежде и не догадывался. Резкий гудок впереди заставил его споткнуться; дернувшись, Туомас больно приложился виском о защелку ремня безопасности и проснулся.

Багровый круг расплывался над самым горизонтом, стекая по кромке леса. Туомас доел остатки сэндвичей и вылез наружу, по-прежнему голый — переодеваться в чистое без душа не имело смысла. Ломота в теле отступила, покрытая кровавой коркой голова нестерпимо чесалась; обломанные ногти успели отрасти, а стричь их было нечем.

Он добрался до знака парковки недалеко от фургона, пытаясь определить, в какой стороне находится Турку. Никаких признаков жизни или указателей он не увидел, но где-то вдалеке, за толщей травы, изредка слышался гул проезжавших машин — возможно, там проходила региональная трасса. За парковкой никто не ухаживал. Да что там, Найджел, наверное, сам установил этот знак. Англичанин мог увезти его хоть за сотню километров от города!

Солнце садилось, уступая место ночной прохладе; Туомас поежился, пересек парковку и нашел узкую, еле заметную в бескрайнем травяном море гравийку. Ему отсюда не выбраться — гравийка уводила с парковки на юг, а машины двигались… где?! На севере? Он прислушался и растерянно завертел головой. Паника нахлынула безжалостным приливом, в висках застучало. Медленно дыша, он присел на корточки, тщательно вслушиваясь и надеясь уловить хоть что-то в легком колыхании вокруг.

На островах всегда слышен шум моря. Сколько ни иди — оно всегда рядом, служит незримой, но отчетливой границей тесного мирка его детства. Если долго идти, непременно выйдешь к берегу. Здесь же Туомас чувствовал, что окончательно потерялся.

Без связи, без еды, без…

Он бросился обратно к трейлеру. Фургон стоял на парковке давно — колеса увязли в земле, трава оплела уже тронутые ржавчиной диски. В бардачке он нашел ключи, водительские права на имя Найджела Уотерби, выданные в Осло четыре года назад, и несколько монет по паре евро. В самой глубине валялся вскрытый, пожелтевший почтовый конверт — в нем лежали помятое письмо и какая-то безделушка. Мобильника в бардачке не было. Заведя двигатель, он проверил уровень бензина и включил отопление. Когда кабина прогрелась, солнце прочно увязло в топкой линии горизонта — часы на приборной панели показывали половину восьмого.

Туомас перечитал письмо сумасшедшего еще раз. У него нет связи, но что мешает просто выехать на трассу и рвануть до ближайшего поселка?

Он вдохнул и мысленно начал загибать пальцы:

yksi: у него нет документов;

kaksi: он за рулем чужой машины;

kolme: весь в крови и без одежды;

nelja: фургон внутри разворочен так, словно там совершили с десяток ритуальных убийств, и повсюду разбросаны обглоданные кости.

Один патруль на его пути — и он за решеткой. Найджел уж точно не придет ему на выручку. Ко всему пережитому не хватало только Ханне хлопотать о его освобождении — ее вера в брата не переживет такого удара.

Туомас глянул под сиденье и убедился, что сумка-холодильник на месте. Вздохнул, нашел в бардачке замусоленный карандаш, расчертил свободное место на листе на две половины и начал выписывать за и против.

Главные доводы против обращения в бешеного зверя — логика и здравый смысл: так не бывает, оборотней не существует.

Хватало и доводов за: развороченный трейлер, ломота в теле, которая прошла слишком быстро, слишком острое обоняние, слишком быстрое заживление любой раны, отсутствие воспоминаний о прошлой ночи, лохматые патлы до плеч и сантиметровые ногти.

Если он не стал оборотнем, то что все это значило?

Мысль о том, чтобы вернуться в фургон, сжимала его внутренности клещами. Уж лучше идти по дороге до шоссе, которое должно быть где-то там, но Туомас не понимал, как будет доказывать собственную нормальность и непричастность к чему-то ужасному, учитывая его внешний вид.

Он допил остатки воды из первой бутылки и решительно вытащил сумку из-под сиденья. До полуночи осталось всего ничего. Некому оглушить его — часы пробьют двенадцать, дурная шутка окончательно станет шуткой, а с утра он уж как-нибудь найдет способ добраться до дома. Настроение немного поднялось при мысли, что эту ночь он проведет в кабине, в тепле и покое.

Пятка коснулась чего-то ледяного; нагнувшись, он обнаружил, что вместе с сумкой вытащил из-под сиденья небольшой предмет. Включать свет в кабине не понадобилось — Туомас узнал бы свой армейский «Гербер» на ощупь из сотни ему подобных. Его снова прошиб холодный пот при виде нового неопровержимого доказательства правоты Найджела.

Но, возможно, британец подобрал нож после схватки, когда Туомаса увезли в больницу? Мозг отчаянно цеплялся за последнюю тончайшую логическую нить.

В половину двенадцатого, заглушив двигатель, Туомас выбрался наружу, постоял немного перед трейлером, вдохнул и резко распахнул дверь. В следующий миг он швырнул внутрь сумку и отпрянул, сраженный запахом тухлятины и рвоты. Он продолжал стоять голышом на пороге, пока не замерз окончательно; вдохнул еще раз и еще, словно надеясь скопить немного чистого воздуха в легких, забрался внутрь и решительно задвинул защелку.

В фургоне стоял полумрак; через маленькие окошки проникало слишком мало света. Туомас передвигался медленно и осторожно, тщательно высматривая битые стекла. Он нашел в раковине будильник, поставил так, чтобы видеть из любого угла трейлера, и начал прибираться, складывая мусор, кости, обрывки одежды и самые крупные осколки в одну большую кучу посреди развороченной душевой кабины. Когда легкие уже было лопались от натуги, он заставил себя вдохнуть — и едва не бросился наружу от мерзостной вони, хлынувшей в нос.

Чем ближе к полуночи, тем чаще Туомас поглядывал на треснувший циферблат. Он не верил, что «карета станет тыквой» по русской присказке; фраза была аллюзией на сказку о Золушке, для которой в полночь все хорошее тоже обычно заканчивалось. Он не верил, но поймал себя на том, что смотрит на будильник почти неотрывно.

Десять минут до двенадцати. Туомас прислушался к ощущениям, но тело ничем не выдало грядущих перемен и казалось совершенно здоровым.

Пять минут. Он на всякий случай отошел подальше от набитой стеклом душевой и прикрыл болтавшуюся на одной петле дверцу.

До полуночи оставалось две с половиной минуты, когда тело пронзила боль, схожая с зубной, — такая же острая и невыносимая. Его кости вырывало из суставов и ломало без намека на анестезию. Он рухнул на колени, теряя равновесие, и тут спину выгнуло дугой с такой силой, что из глаз покатились слезы. Послышался треск, и Туомас понял, что это лопается его кожа.

Его разбудил нещадно бивший в глаза солнечный луч. Туомас лежал на полу среди груды обломков. Он хотел встать, чтобы прикрыть жалюзи, но тело ему не повиновалось. Боль пробивала каждый сустав, жажда раздирала горло, липкие от крови и пота пальцы сводила судорога. Помня о запасе воды в кабине, Туомас решил не тратить время на жалость к себе и резко встал; сражаясь с головокружением, он потянулся к окну, опираясь на чудом уцелевший кухонный уголок, и задернул покосившиеся жалюзи. Неподалеку валялась разодранная в клочья сумка-холодильник, а пол усыпали обглоданные дочиста кости.

От его жалкой попытки навести порядок не осталось и следа. Собранную в душевой кучу разметало повсюду, а сам душ, вырванный из стены, валялся в другой части трейлера, словно сброшенная после линьки змеиная шкура. Царапины на двери и стенах стали глубже: в паре мест толщины обшивки и корпуса едва хватило, чтобы сдержать его.

Нет, не его. Бешеного зверя, который теперь будет красть из его жизни три ночи каждый месяц.

Как такое вообще возможно? Как его угораздило вляпаться в такое дерьмо?!

Сколько времени понадобится Найджелу, чтобы добраться до стоянки? Почему англичанин не явился накануне? Где он сам провел эти ночи, есть ли у него схрон, чтобы достать одежду и помыться?

Туомас присел на краешек ободранной скамьи. Сердце колотилось, по шее и вискам стекали струйки пота. Туомас осторожно прислонился к тому, что когда-то было спинкой, и закрыл глаза, но стало только хуже. Он мгновенно перенесся в ту ночь в пустом доме недалеко от старого маяка. В окна бился штормовой ветер, натужно скрипели доски на открытой веранде. Маленький Том, натянув одеяло до подбородка, сидел на кровати и не понимал, почему родители до сих пор не вернулись с прогулки. Ему так страшно, а рядом никого нет…

Туомас открыл глаза, прогоняя морок, провернул защелку замка и выбежал из трейлера, оставив дверь открытой. Он понял, что больше не может ждать. Внутри словно вертелась без остановки огромная шестеренка, утыканная шипами. Туомас разрешил себе лишь пару глотков воды из второй бутылки — остаток ушел на лицо и руки. Тошнотворный запах никуда не делся, вымыть голову он тоже не смог, но понадеялся найти на ближайшей заправке бесплатный туалет и привести себя в более-менее пристойный вид.

Он переоделся в оставленную Найджелом одежду — потертые синие брюки и рубашку-поло. И то и другое было немного велико, но Туомас не мог отвлекаться на мелочи — его заполняло отчаяние. Глубоко под сиденьем нашлись его собственные кроссовки; сквозь бешенство и безнадегу проступало что-то сродни благодарности к старому оборотню: на месте трейлера могла быть его квартира, а на месте костей… Туомас до крови прикусил язык, прогоняя лишние мысли, выгреб из бардачка деньги и старый конверт и распихал по карманам брюк. Письмо Найджела он сложил в карман рубашки.

«Эта книга поможет вам выжить в первую Луну» — только сейчас до него дошел истинный смысл фразы.

Туомас включил зажигание, чтобы проверить часы на приборной панели — до полудня оставалось немногим более часа. Заглушив машину, он вернул на место ключи и запер кабину. Живот крутило от голода, пары глотков оказалось недостаточно для утоления жажды, к тому же кружилась голова, а к горлу то и дело подступала паника. Масштаб грядущих перемен не поддавался анализу — он должен съехать? Бежать из города? Сколько времени это займет и как найти столько денег, если от заначки, считай, осталось лишь воспоминание, а новой работы в таком состоянии ему не найти?

Мысли одна другой хуже путались, сбивались в болезненный ком. Макушку нещадно пекло июльское солнце, на глаза от яркого света наворачивались слезы, но Туомас упрямо двигался в сторону найденной накануне гравийки, держа в карманах стиснутые до боли кулаки.

После суток босиком ногам в кроссовках быстро стало тесно и жарко; отсутствие носков обещало скорые и болезненные мозоли. Ах да, про мозоли можно ведь больше не переживать? Миновав парковочный знак, Туомас шагнул на заросшую тропу и обнаружил по обе стороны пересохшие, поросшие репьем канавы. Над кромкой леса понемногу сгущались дождевые тучи; ветер усилился, травяное море нервно колыхалось в предчувствии непогоды.

Туомас не успел пройти и сотни метров, как услышал далекий сигнал полицейской сирены; медленно двигаясь по гравийке, он не сразу понял, что с каждой секундой звук приближался. Еще минута — и он уже смог различить среди шелеста травы методичный хруст резины по мелким камням.

Вместо того чтобы броситься навстречу спасителям, Туомас невольно шагнул назад, в заросли. Несмотря на прохладу, по спине заструился пот. Внутри словно боролись два разума: животный и человеческий. Там, где здравый смысл умолял обратиться за помощью к себе подобным, инстинкты кричали о бегстве и поиске укрытия.

Когда над зеленью появилась плывущая в его сторону мигалка, Туомас уже скорчился на дне ближайшей канавы, дрожа от страха и бешенства.

Он не позволит зверю управлять собой!

Полицейская машина, урча и переваливаясь в заросшей колее, проползла мимо Туомаса и остановилась точно у знака парковки. Воздух вокруг потеснил тяжелый бензиновый шлейф. Из машины вышли двое — Туомас не рискнул поднять голову, поэтому считал голоса и шаги. Точно, двое. Он стиснул зубы: ну почему, почему его тело отказывается просто выйти навстречу служителям правопорядка? Он ведь ни в чем не виноват!

«Но у тебя волосы в крови, трейлер полон отпечатков, а в кармане — письмо, доказывающее связь с Найджелом…»

Полицейские прошли к фургону, и ветер донес до Туомаса обрывки разговора:

— Номера совпадают… Уотерби, его трейлер.

— И какого лешего он шлялся голым во Вьенола?

Судя по звуку, один из копов дернул за ручку двери:

— …открытой? Что за хрень?! Ты только посмотри…

До Туомаса донеслись пиканье рации и возбужденное описание обстановки, слишком хорошо ему знакомой.

— Да, приобрел полгода назад… — докладывал кому-то один из патрульных. — Нет, километров десять будет. Отпечатки уже в базе, да.

Туомас перестал сопротивляться. С каждой секундой идея выйти навстречу копам казалась все более суицидальной. Он осторожно повернулся на корточках, разминая затекшие колени; ветер и высокая трава служили неплохим укрытием.

Полицейские продолжали обсуждение:

— Но тот чувак утверждает, что целился в зверя. Нет, человека, говорит, не видел.

— Все они так говорят. Ночь, темно, испугался — и привет.

— С одного выстрела уложил. Темно, как же…

Дальше Туомас уже не слушал. По спине, надежно укрытой травяным покровом, пробежала болезненная судорога. Голова закружилась; он глубоко вдохнул, потом медленно, на три счета, выдохнул. Еще цикл, и еще. Наконец глаза снова различили бурый глинозем на дне канавы и перепачканные носки кроссовок; он медленно опустился в грязь и пополз, не отрывая взгляда от прошлогоднего сена вперемешку с илом.

Найджел мертв, потому что Туомас выжил.

С полчаса он двигался в сторону шоссе вслепую — то на четвереньках, то вприсядку, не рискуя подниматься выше травы. Когда судорога сводила колени, делал перерывы и потихоньку полз дальше. Гул машин становился все ближе; в каждом громком звуке Туомасу мерещился полицейский патруль, а у самого съезда на трассу он разглядел из-за кустов шиповника фургон с надписью: «Судмедлаборатория».

Перепачканный глиной, он взобрался по склону, дополз до шумоотражающей стены вдоль трассы и смог перевести дух. Из набежавших туч зарядил мелкий дождь. Туомас запрокинул голову и жадно ловил ртом редкие капли. На другой стороне дороги он заметил указатель на Вьенола, тот обещал десять километров до съезда, до Турку — еще пятнадцать. Помянув Найджела недобрым словом, он спрыгнул с дорожной насыпи обратно в низину и двинулся в сторону города.

Skeida!

Ярость к Найджелу сменялась стыдом и обратно. Чертов англичанин мог бы соблюдать правила из собственной книжки и не шляться по городу в полнолуние. Мог бы найти себе подвал, вместо того чтобы кидаться на Туомаса посреди парка.

Но вместе с тем он пытался его предупредить. Лишил себя вещей и убежища, отдав новоявленному оборотню трейлер на растерзание. Сделал все, чтобы, если один из них попадется людям на глаза, это оказался он сам, а не Туомас.

И теперь Найджел был мертв.

Дождик иссяк так же быстро, как начался. Спустя полчаса снова припекало солнце; Туомас до крови стер обе ноги, расчесал корни слипшихся волос и едва не свалился от теплового удара, когда в конце концов вышел к автобусной остановке. Пригородный автобус ехал полупустой. Туомас отдал за билет всю найденную в бардачке мелочь и притворялся спящим на заднем сиденье, пока не уснул по-настоящему, едва не пропустив нужную остановку.

У подъезда он невольно оглянулся, словно надеясь увидеть за кустами сирени неотступную тень пугливого бродяги, но никого не заметил, зато не сильно удивился, найдя свою квартиру незапертой.

Первым делом Туомас тщательно проверил замок, зашторил окна, забрался под горячий душ и простоял с полчаса, запретив себе думать о чем-либо. Нельзя не думать о белом слоне, если тебя попросят, но можно отключить мозг полностью. Душевая быстро наполнилась паром. Туомас уперся лбом в прохладный кафель и безучастно смотрел на розовую кожу в тех местах, где еще недавно зияли кровавые мозоли. Он позволил каплям молотить себя по спине, пока не исчезли все ощущения, кроме бесконечных уколов водяных игл.

Опустошив холодильник, Туомас по-прежнему ощущал дикий голод. Он поставил на зарядку валявшийся на полу мобильник, открыл ноутбук и пробежал глазами криминальную сводку: о трейлере не было ни слова, и лишь одна локальная газетка мельком упоминала о несчастном случае, жертвой которого стал бродивший в ночи «иностранец-нудист».

Найджел погиб…

…а ему предстояло выдержать еще одну ночь полнолуния.

Туомас вытряхнул на стол добычу из трейлера, скатал одежду Найджела в рулон, вынес на помойку вместе с остальным мусором и сбегал в супермаркет за месячным запасом кофе и полуфабрикатов. Он по-прежнему не разрешал себе ни думать, ни останавливаться, на автомате заполняя минуты рутинными делами. Душ, еда, уборка и сон — таков был план, но на полпути к кассе он вернулся и все же закинул в тележку пять килограммов сырого мяса.

Доверху нагруженные пакеты грозились лопнуть от перевеса, пока Туомас медленно поднимался на четвертый этаж. К несчастью, непрошеные мысли немедленно заполонили разум.

В квартире оставаться нельзя! Бежать, бежать как можно дальше…

Но куда? Без машины, с кусками сырого мяса в руках?!

Бежать, бежать немедленно!

Совсем рядом раздалось оглушительное тявканье. Туомас пошатнулся, из пакета вывалились коробка наггетсов и банка тушенки. Он поднял глаза и увидел соседку снизу — из рук тепло одетой дамы в круглых очках рвался лохматый грязно-бурый пудель, немолодой, но совершенно невоспитанный.

— …Так себя вести, Конни! — хозяйка что-то выговаривала рвущейся к Туомасу псине. — Ты напугал молодого человека, негодник.

Не в меру общительный Конни преодолел последние ступени и внезапно взвизгнул в полуметре от Туомаса, а затем метнулся обратно к хозяйке. Дама удивленно охнула, когда пудель дернул ее в противоположную сторону. Пока Туомас подбирал полуфабрикаты, глупое животное, поджав хвост и дрожа всем тельцем, прижималось к стене, и никакие попытки хозяйки сдвинуть его с места не помогали.

— Конни, да что это с тобой! Извините, он так легко возбуждается, — пояснила хозяйка Туомасу. Тот торопливо кивнул, подхватил пакеты и поспешил наверх, пока у собаки не случился инфаркт.

Псы не выносят запаха волка…

Мясо не влезло в холодильник, и Туомас оставил его лежать прямо у двери. До ночи оно не успеет испортиться.

Туомас перечитал записку Найджела, потом отыскал «Пособие по выживанию…» и просмотрел главу о том, как следует готовиться к Лунам. Каждый новый совет вызывал у него поток ругательств. Что делать человеку без дома с оборудованной комнатой безопасности в подвале и без денег, чтобы купить и отдать на растерзание зверю очередной трейлер?

Сидеть и покорно ждать, пока его тоже пристрелят?

За окном постепенно темнело, а решения не было даже близко. Хорошо, что он так и не позвонил Найджелу за прошедший месяц, иначе полиция вышла бы на него в считаные часы. Но его отпечатки по всему фургону…

Вариантов оставалось немного: свалить как можно дальше от города или прятаться в подвале собственного дома. Оценив время, Туомас понял, что вариант остался только один.

При мысли о том, что кто-нибудь, услышав его вой, решит спуститься в подвал, волосы на затылке вставали дыбом. Но часы показывали уже половину двенадцатого, откладывать дольше было нельзя.

В хранилище под лестницей он снял с велосипеда тяжелую цепь — во время учебы у него увели два подряд, и для третьего Туомас купил самое надежное крепление из возможных. Металлические звенья оплетал прозрачный силиконовый шнур, а полутораметровой длины хватало, чтобы обмотать оба колеса и сиденье. Сняв цепь, он поднялся за пакетом с мясом и оставил квартиру незапертой, не рискуя брать с собой ключ.

Нашарив в темноте выключатель, Туомас разочарованно оглядел подвальное помещение. Здесь хотели разместить прачечную, но жильцы предпочли ходить в общественную через дорогу — рассчитанная на три дома сразу, она обходилась гораздо дешевле. Домовладелец предлагал оборудовать в каморке хранилище для лыж, но идею отложили до зимы, так и оставив бетонную коробку пустовать.

Идеальная комната безопасности — если бы не пять этажей по три квартиры над его головой.

Туомас прикрепил цепь к заваренной водопроводной трубе. Подачу воды в несложившуюся прачечную давно перекрыли, так что поломка не грозила потопом. После этого он запер дверь изнутри на задвижку, обмотал велосипедный шнур вокруг талии и защелкнул.

Из одежды на нем осталась только длинная старая футболка — спускаясь по лестнице в таком виде, Туомас искренне радовался, что никого не встретил. Он стоял босиком на бетоне, переминаясь с ноги на ногу в ожидании полуночи — телефон и часы остались в квартире, так что призрачные секунды до катастрофы лихорадочным пульсом отдавались у него в висках.

Сколько еще?..

На третью ночь превращение оказалось не менее болезненным, чем на вторую.

Туомаса разбудили назойливые, полузнакомые голоса где-то на грани сознания. Он закашлялся. Голоса становились громче. Открыв глаза, Туомас увидел рядом с собой на полу широкую полосу света, с которой почти сливалась обглоданная до белизны широкая кость. Желудок взбунтовался, язык обожгло желчью.

— …Вызвать полицию, но решил сначала вам. Да я даже признал его не сразу, подумал, бродяга какой забрел. Жильцы-то мне всю плешь проели за ночь, мол, в подвале дикие псы воют, — раздался короткий неприятный смешок. — Придумают тоже. Ну, я сказал, что сразу утром приеду, и вот — нашел его. Пригляделся — и что же это такое, госпожа Эрлунд! Голышом, на бетоне, весь перемазанный…

— Спасибо, господин Ресинен.

Ханна! Туомас приподнялся на локте, презрев невыносимую боль в каждом суставе, повернулся на бок, прикрывая бедром причинное место, и не без труда вскинул голову. Треугольник света заслонила фигура, потом вторая.

— Но вот я думаю — тут не полицию, тут медиков надо, — продребезжал Ресинен совсем близко. — Вы меня понимаете, госпожа Эрлунд? Тут профессионалы должны разбираться, а не мы с вами…

— Спасибо, господин Ресинен, — голос Ханны перешел в непривычно стальной регистр. — Я, к счастью, и есть профессиональный медработник. Мы сегодня же заберем вещи. Квартира скоро будет свободна.

— Конечно-конечно. — Ресинен подался назад. — После такого сами понимаете… Хорошо, если жильцы… Я, пожалуй, не буду мешать, лишние глаза ни к чему.

Когда его шаги исчезли за дверью, сестра опустилась на корточки рядом с Туомасом.

— Муру, что случилось? — Ханна осторожно провела пальцами по слипшимся взъерошенным волосам. — Что здесь произошло?

Туомас кое-как совладал с приступом надсадного кашля; в горле нещадно першило, родной и безопасный запах сестры смешался с отрыжкой и потом. На ум не пришло ни одной шутки, способной разрядить атмосферу. Больше всего на свете он хотел уткнуться лбом в ее зеленую футболку — и чтобы все оказалось неправдой.

— Ханни, кажется, у меня проблемы.

Сестра ждала в машине, пока Туомас кидал в сумку самое необходимое: смену белья, телефон с кучей пропущенных звонков и завернутую в пластиковый пакет армию кактусов. Все остальное легко поместится в пару коробок, которые можно засунуть на склад или даже в багажник до лучших времен. Он забежал в душ только на пару минут, и теперь с мокрых спутанных косм ручьями лилась вода. Собирался быстро, несмотря на ломоту в костях.

Почти с отвращением Туомас запихнул в сумку ноутбук, швырнул на стол ненужные теперь ключи и забросил на плечо рюкзак, из кармашка которого торчал корешок книги Найджела со вложенным внутрь конвертом из трейлера. Медленно спускаясь по лестнице, он благодарил небеса, что никого не встретил ни по пути, ни у выхода.

Скрежет когтей о камень… Темнота… Рвущаяся наружу песнь вечного одиночества… Светящийся диск прямо в голове, беспрестанно зовущий бежать, бежать наперегонки с ветром… Запах крови, запах смерти… Калейдоскоп серого перед глазами…

Туомас едва не скатился кубарем с лестницы, но в последний миг схватился за перила. Что это было? «Пособие по выживанию…» не предупреждало о скором безумии… он что, становится волком посреди бела дня?

Туомас кое-как доковылял до старенькой хонды, кинул вещи назад и едва не бросился прочь. Он знал, что будет дальше — то же, что и всегда. Ханна будет ждать ответа, любого, лишь бы правдивого.

Но именно правды она и не услышит.

«Бегство не выход», — шепнул голос в мозгу.

Вцепившись в ручку, словно альпинист на вершине Эвереста, Туомас сделал два шага на ватных ногах, кое-как втиснулся на переднее сиденье и пристегнулся. Сестра включила зажигание — хонда недовольно фыркнула и медленно тронулась с места. Спустя минуту ожила магнитола; Ханна резко выкрутила громкость в ноль, и мелодия тут же стихла после пары бравурных тактов.

Вот оно — началось. Туомас краем глаза следил, как сестра аккуратно съехала на автостраду, держа скорость чуть ниже потока. Когда нужный им поворот к центру остался позади и машина продолжила движение по трассе, он догадался, что они будут колесить вокруг Турку, пока не кончится бензин или пока сестра не услышит объяснений.

— Спасибо, что приехала.

Ханна нервно дернула плечами, словно такая мелочь не стоила упоминания. Туомас впервые заметил, что сестра стала копией их матери: невысокая, крепкая, с коротко стриженными жесткими волосами, Ханна одинаково четко и деликатно водила машину, ставила капельницу и сажала цветы в маленьком саду перед недавно купленным дуплексом.

Она смотрела прямо перед собой, держа скорость и полосу неизменными, и Туомас понимал: сестра винит себя. Она снова подвела маленького братца, бросила на произвол судьбы. Решила, что он уже большой мальчик и справится сам.

— Ты тут ни при чем, — из пересохшего горла вместо человеческой речи вырвалось хриплое карканье. — Ты ни при чем, Ханни. Не кори себя.

Последнее было лишним, он это понял по тому, как напряглись под футболкой широкие плечи, как дернулся от обиды подбородок — точная копия его собственного.

— А кто при чем, Муру? — Ханна смотрела только на дорогу. — Кто при чем? Что это за проблемы, из-за которых ты проводишь ночи голый в подвале и обмазываешься звериной кровью? Я сразу сказала Ресинену, что лопатка свиная, а то он чуть в обморок не свалился. Подумал, видать, ты людей в жертву приносишь, не иначе. А потом купаешься в крови невинных младенцев. Что тебя так мучает, Том?

— Зверь, — прошептал он едва слышно.

Сестра не расслышала:

— Что? Кто?

Машина вильнула в сторону, сзади раздался раздраженный гудок. Ханна сглотнула, извинилась и вернулась в правую полосу, пока Туомас боролся с приступом сухого кашля.

Он не хотел повторять, но пришлось:

— Зверь. Той ночью, в лесопарке…

«…меня укусил оборотень», — казалось бы, лучший момент, чтобы признаться, но слова не шли.

— Ты ведь знаешь, Муру, я пойму.

Да, он знал. За пятнадцать лет сестра ни разу его не оттолкнула: всегда протягивала руку помощи, всегда выслушивала, всегда понимала. Она первой узнавала о его подружках, о выпивке с однополчанами, о разборках со студенческим советом и унизительных проверках во время практики. Она всегда узнавала первой — и всегда была на его стороне.

Червячок сомнения подсказывал рискнуть.

— Так вот, в лесопарке… — начал он снова, но Ханна не утерпела.

— Ты все это выдумал в больнице, да? — спокойно уточнила она. — Аннита сразу поняла, что ты чего-то недоговариваешь. Не было никакого зверя, и нож ты не терял. Обещал молчать — ну вот, считай, не проговорился, я сама догадалась. Невелика трудность. Что происходит на самом деле, Том?

Туомас вытер лицо и сглотнул горечь, глядя на проплывавшие мимо ладные коттеджные домики.

На ум пришли строки из «Пособия…»: «Нет таких слов, чтобы близкие вам поверили, — только увидев трансформацию своими глазами, они убедятся, что вы говорите правду. Будьте милосердны, избавьте их от этого зрелища. Остаток своей жизни они будут готовы отдать что угодно, лишь бы вновь не стать свидетелем подобного ужаса».

А что, если свалить вину на психотерапевта: мол, она выписала неподходящие колеса, он принял лишнего, и его месяц колбасило так, что из дома было не выйти? Отличная идея, но Ханна — дипломированная медсестра высшей категории, ей не составит труда разоблачить эту аферу за пару минут.

Его сестра заслуживала лучшего, чем банальное вранье.

— Я не могу.

— Муру…

— Я не могу тебе сказать. Прости.

Костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели — только этим Ханна и выдала свою боль. Такого удара в спину она не ждала. Туомас понял, что банальным «прости» здесь не обойдешься. Да и когда теперь доведется просить у нее прощения?

— Перекантуешься у нас, пока ищешь жилье, — ледяным тоном отрезала Ханна. — Скажем Уве, что тебя выселили за неуплату.

Туомас приоткрыл окно в надежде остудить горящие от стыда щеки. Хонда уже свернула в просвет между стройными рядами новеньких таунхаусов — свой дом, а следом и дети были для Ханны и Уве давней, самой желанной мечтой. Туомас до крови прикусил язык, затыкая зудящую совесть; все его силы отныне должны уходить на поиск нового места.

«Нового логова», — прошелестел в мозгу голос с легким английским акцентом.

Сестра припарковала машину у дуплекса и вышла.

— Скоро все наладится, обещаю. Это ненадолго, Ханни. — Он вылез следом за ней, старательно глядя под ноги.

«Ровно на четыре недели, если быть точным».

Следующий месяц Туомас занимался двумя вещами.

Во-первых, прибирал дуплекс Ханны и Уве. Каждый день, стоило им уйти на работу, Туомас драил все, что попадало под руку: раковину, обеденный стол, ванные комнаты и непременно отсек для мусора, где регулярно оставались мельчайшие крошки или капли. После первой Луны сверхчувствительность лишь усилилась — он упросил сестру купить моющие средства без отдушек, иначе после уборки его тянуло убираться снова. На все это уходило не меньше трех утренних часов, после чего Туомас включал ноутбук — и больше к нему не притрагивался.

Вместо этого он приступал к ежедневной рутине.

Приняв душ и продышавшись от запахов шампуней и мыла, Туомас осматривал ногти — и почти всегда решал их постричь. Затем он шел в ванную и брился, не особо переживая за аккуратность, равнодушно наблюдая за мгновенным заживлением порезов. Раз в три дня он брал ножницы и безжалостно кромсал отросшие на висках и лбу пряди, а каждые выходные стриг голову целиком. Получалось криво, но этого никто не замечал — на следующий день волосы отрастали на месячную длину.

Он каждый раз подолгу смотрел в зеркало, выискивая следы зверя — мельчайшие признаки того, что у тела теперь есть узурпатор, жестокий захватчик, который притаился внутри и выходит наружу только три ночи в месяц. Отсветы ламп становились желтыми крапинками на карих радужках, кустистые брови казались мазками шерсти, а веснушки сливались в природный окрас. Приподнимая губу, он искал малейшие намеки на вытягивание клыков — но зубы выглядели как обычно.

Под пристальным вниманием Туомаса волк отступал, прятался до поры до времени поглубже, отлично зная, что скоро придет его час.

Не представляя, что еще делать, он снова записался к психотерапевту. В отличие от разговора с Ханной, на приеме Туомас честно описал свои симптомы — беспокойство, что его укусил оборотень, потребность в мясе и потерю памяти в ночи полнолуния. О том, как его нашли домовладелец и сестра, он тоже рассказал, во всех подробностях — и специалист без раздумий взялась лечить его от «мнимой ликантропии». Погрузив Туомаса в легкий гипнотический транс, она заставляла вспоминать детские визиты в зоопарки, а еще настойчиво расспрашивала об отце, выискивая признаки пресловутого эдипова комплекса. Выписанные по его настоянию таблетки включали снотворное, потому что среди выдуманных проблем затесалась вполне реальная: каждую ночь Туомаса мучили кошмары.

Ему снился бег — слишком быстрый для человека, снились кровавые закаты в полях, укутанных ледяным туманом, и запах испуганной добычи. Его манила близость горячей, еще живой крови, из глотки рвались наружу неподвластные двуногому звуки. В других снах гнались уже за ним — и страх никогда не проснуться казался сильнее, чем страх кого-то поймать и сожрать. Над головой вздымались оголенные, черные стволы деревьев, грязно-серое небо сочилось дождем, и где-то далеко в ответ на вой Туомаса звучал такой же одинокий звук, потом еще один…

Стая?

Несколько раз он падал во сне с дивана в гостевой комнате; следом приходила Ханна и давала таблетку, после которой до утра снилась только темнота. «Пособие по выживанию…» предупреждало, что оборотни привыкают к любой дряни быстрее людей, и Туомас полагался в дозировке на сестру, отдав ей все выписанные пузырьки.

Бесполезные походы к психотерапевту быстро съели жалкие остатки денег. Когда Туомас опять оказался в кресле в окружении буйно цветущей герани и багровеющих фуксий, до полнолуния оставалась пара дней, о чем доктор не преминула завести разговор.

— Вы, конечно, помните, какой послезавтра день, Туомас?

Неистовый цветочный запах раздражал буквально каждую клетку его тела, свежая футболка липла к спине, пульс рванул в небеса — глубоко вдохнув, Туомас едва не вышел из кабинета навсегда и вместо ответа лишь хмуро кивнул.

— Я составила для вас небольшой гайдлайн. Так сказать, ориентиры, чтобы не заплутать на тропе, — доктор довольно улыбнулась. — Разумеется, никаких подвалов. Вы ведь живете у замужней сестры? Отличная новость. Близкие — самая сильная наша поддержка.

Туомас не стал упоминать, что у Ханны как раз грядет ночное дежурство. Впрочем, доктор и не ждала ответа, а с упоением продолжала расписывать стратегию.

— Поверьте, если у вас возникнет какое-то… кхм… неестественное желание, вам помогут. Таблетки еще остались? Примите перед сном одну и сразу ложитесь, не дожидаясь полуночи. Не будем искушать судьбу. Я уверена, что на Рождество вы уже сможете замечательно бодрствовать в кругу семьи.

Туомас едва не зарыдал от ярости при мысли о том, что прошедшее Рождество, прежде ничем не примечательное, скорее всего, было его последним праздником в кругу семьи, и потому слушал молча. Доктор Нуман подождала ответа несколько секунд и сняла очки.

— Вы ведь не планируете следовать ничему из этого? — мягко уточнила она, близоруко щурясь. — Туомас, я здесь, чтобы вы могли высказать все, что думаете на самом деле. Это не выступление почетного гостя, которое нужно дослушать, чтобы попасть на фуршет.

Она была права, сто раз права, но Туомас не знал, как объяснить то, чего не было и не могло быть в природе. «Знаете, ликантропия бывает не только мнимая?»

— Я надеюсь, ваши таблетки сработают, — выдавил он наконец.

— Но не верите в это, — беззлобно подытожила доктор. — Почему?

«Потому что трансформация отменяет все, что происходит в организме: срастаются переломы, заживают раны, действие лекарств исчезает, и женщины-оборотни, забеременев, никому об этом не говорят, потому что знают: ни один зародыш в утробе не переживет полнолуния».

Вслух Туомас ответил совсем иное:

— Потому что скепсис — мое второе имя, — прозвучало слишком по-детски, поэтому он добавил: — И потому что месяц назад ничего не помогло.

— Вы пили снотворное?

Врать нехорошо, особенно врачам.

— Нет.

— Ну, вот видите, — доктор Нуман, без очков похожая на беззащитного крольчонка, хлопнула в ладоши. — Фармацевтика порой творит чудеса, Туомас. Мой план вы знаете, а каков был ваш?

Она сумела застать его врасплох.

— У меня его нет.

— Я вам не верю. — Доктор надела очки, и крольчонок немедленно обратился в хищника. — Как вы готовились этот месяц, Туомас?

Что ж, на этот вопрос он хотя бы мог ответить честно:

— Много гулял.

Их взгляды на мгновение скрестились, лязгнула невидимая сталь. Туомас отвернулся первым, словно доктор Нуман действительно могла прочесть его мысли. Он в ужасе понял, что видит в ней если не врага, то кого-то чуждого и потому заведомо опасного, хотя самым страшным существом в кабинете был он сам.

— Что ж, — доктор поднялась, обозначив конец сеанса. — Главное — никаких прогулок послезавтра ночью, обещаете? Оставайтесь с близкими, не отпускайте их от себя, пока не уснете.

Врать нехорошо, но Туомас на этот раз не придумал ничего лучше, поэтому кивнул и вышел, зная, что больше сюда не вернется.

Утро Туомас посвятил выбору мяса. Как верно догадалась доктор Нуман, он составил кое-какой план и начал последний день с того, что купил в магазине десять килограммов отборной говядины и отнес в приготовленное для схрона место. К обеду туда добавились новая прочная цепь, сделанная на заказ, комплект сменной одежды, вода и полотенца.

Туомас действительно много гулял и во время прогулок изучил окрестности досконально. Таунхаусы продолжали строиться — центральная аллея по плану тянулась аж до границы с парком Нумменранта. Шагая мимо еще не застроенных участков, Туомас думал только об одном: никто не должен пострадать.

Для этого пришлось пренебречь добрым советом доктора и ни в коем случае не ночевать дома.

— Куда это ты? — пробасил с кухни здоровяк Уве, когда в одиннадцатом часу Туомас накинул куртку и уже стоял в дверях.

У зятя не было корочек универа, но за дурака Ханна бы не вышла. Туомас проглотил комок в горле.

— Прогуляюсь. Полчаса и назад.

— Кому заливаешь? — беззлобно бросил Уве. — Ханна беспокоится. Где тебя потом голого искать?

Туомаса захлестнула нешуточная паника: он думал, что ночь в подвале осталась между ним и сестрой.

— Мне надо выйти, Уве. Это быстро.

— Черта с два тебе надо. Выйди на террасу и продышись.

Уве вышел в коридор, и по его лицу Туомас понял, что дело дрянь. Лично на него, как он подозревал, Уве по большому счету плевать — но тот знал, как Ханна привязана к младшему брату. И вот теперь этот бык собирался совершить подвиг, который грозил обернуться трагедией.

— Не мешай, Уве. Прошу тебя.

— А то что? — поинтересовался тот и беззлобно ухмыльнулся, вытирая полотенцем огромные ладони.

Вместо ответа Туомас развернулся и открыл было дверь, но Уве схватил его за плечо и дернул обратно в прихожую.

— Я сказал, не мешай мне! — проревел Туомас и оттолкнул здоровяка, не особо надеясь сдвинуть двухметровую каланчу с места.

Однако Уве перелетел через вешалку, небольшой пуф и тяжело приземлился на ковер в центре гостиной. Туомас, не теряя времени, рванул прочь из дома.

«Пособие…» не соврало и здесь: его сила стала во много раз превышать прежнюю. Вспомнив, как стремительно двигался Найджел, Туомас припустил в сторону парка.

Над коробкой из-под пиццы роились мухи. Холодный воздух жалил обнаженную кожу, мышцы свело судорогой, и каждый вздох требовал невозможных усилий. Туомас помотал головой, пытаясь отделить сон от яви: если все прошло по плану, то он должен лежать на корнях деревьев или в низине, поросшей кустами созревшей голубики, никаких коробок из-под пиццы и уж тем более асфальта. Он ощупал тело, с трудом разминая одеревеневшие пальцы, — цепь пропала.

Наплевав на боль, Туомас поднялся. Вместо ласковых елей вокруг громоздились мусорные баки; ветер приносил обрывки непонятных слов — Туомас понял, что находится в десятке метров от стройки очередного таунхауса.

Цепь не выдержала. И мяса не хватило.

Голодный зверь вырвался и пришел в поисках добычи к самой границе поселка. Счастье, что никто не попался ему навстречу… или попался? Как понять, навредило чудовище кому-то или нет, если память милосердно отключалась во время превращения? Туомас несколько минут простоял над ближайшим мусорным баком, глядя на капли желчи, стекавшие с губ.

Сколько еще он будет испытывать судьбу, пока однажды не случится непоправимое?

Он прикинул время по солнцу — получилось около восьми утра. В «Пособии…» не было ни слова о том, когда именно происходит обратная трансформация, — Туомас поставил целью это выяснить. Он потянулся, чтобы почесать за ухом кота, сидевшего на краю ближайшего бака, но животное, выгнувшись дугой, оскалилось и зашипело, распушив хвост. Оба попятились, кот при этом соскользнул лапами с края бака и поспешно ретировался. Туомас потрусил обратно в глубь заказника, надеясь обойтись без встречи с какой-нибудь активной пожилой парой на прогулке.

Большинство домашних животных — рыбки не в счет — не выносят оборотней, особенно кошки и лошади. Неведомый автор «Пособия по выживанию…» опять оказался прав, а Туомас получил очередное доказательство, что его ликантропия вовсе не мнимая, как бы доктор Нуман ни верила в обратное.

Схрон остался на месте: Туомас в пару глотков опустошил одну бутылку воды, вторую вылил на полотенце, обтер все тело и надел чистое белье. Ногти он стриг накануне, но сейчас они выглядели так, словно это было пару недель назад. Цепь, как он и боялся, валялась недалеко от схрона: она все же лопнула. Туомас тщательно собрал обломки, ошметки пластика и кости, утрамбовал все в один пакет и на обратном пути поглубже закопал в одном из мусорных баков.

С каждым шагом к дуплексу Ханны его все сильнее охватывал стыд перед Уве. Ничего кроме добра тот ему не желал, но Туомас был уверен, что все же поступил правильно. Останься он дома — Ханна бы сейчас рыдала над растерзанным телом мужа; и кто знает, скольким еще в поселке он мог навредить. Туомас не видел смысла подбирать слова для объяснения, почему он так и не вернулся к полуночи; и теперь остался единственный вопрос: что делать дальше? Следовать указаниям из книги Найджела, который и сам оказался на это неспособен? Или остаться и ждать — недолго, — пока сестра не убедится, что несмышленыш Муру окончательно on kaikki muumit laaksossa[8] и не сдаст его в психушку?

«Пособие…» подробно живописало «почти обычную жизнь» для оборотня: дом на отшибе, подвал с комнатой безопасности, минимум общения с соседями, никаких подозрительных действий и, самое главное, ни при каких условиях не попадать в поле зрения полиции. Но у Туомаса не было ни денег, ни дома, ни работы — и потому выход оставался только один.

Банальное бегство.

Не дойдя до дуплекса сотни метров, он различил знакомые голоса. Ханна только вернулась с ночной смены и разговаривала с мужем у открытого гаража. Еле заметно пахло бензином. Туомас неслышно подошел ближе и прислушался.

— …Чокнутый совсем, Ханни! Ты бы видела, как он меня выщелкнул!

— И ты позволил ему уйти! — бушевала сестра. — Просто потому, что тебя неудачно толкнули? Тебя-то? Не придумывай!

Туомас не сдержал ухмылки. Уве — бывший боксер и дрался на ринге. Именно так, после очередного перелома, он и познакомился с Ханной. Каково такому здоровяку, как он, признаваться, что не слишком крепкий с виду шурин одним ударом уложил его на обе лопатки?

— Ты что, не веришь мне?

Ханна какое-то время молчала.

— Я тебе верю, милый. Ты пытался сделать что мог. Теперь надо его искать. Думаю, позвоним в полицию, хотя он совершеннолетний… Но если он все-таки тут рядом, в лесу, у них есть собаки, можно попытаться найти его. Я просто… я так боюсь за него.

— Ты говорила, что он ходит к психологу, — продолжал задумчиво Уве, не особо спеша на поиски. — Врал, да?

— Если бы, — тяжело вздохнула Ханна. — Он и правда ходит. Я же не дура, проверяла и с психологом созванивалась. Та, конечно, ничего не объяснила толком. Но подтвердила: весь этот месяц он приходил, всегда вовремя. Ох, Уве… что происходит с моим маленьким Муру?

За этой мольбой Туомас расслышал больше, чем Ханна осмелилась произнести вслух. После гибели родителей она заменила ему их как могла — и всегда считала, что на том свете будет отвечать за то, как ей удалось воспитать младшего брата. Сам Туомас, раз и навсегда порвавший с религией, не сильно верил в подобное сведение счетов на небесах — но уже давно не пытался спорить.

— Ханни, послушай, я понимаю, ты волнуешься — но ведь у нас были планы на этот год. Ты помнишь? Мы же хотели, мы мечтали… — остаток фразы заглушили всхлипы сестры.

Не выдержав, Туомас, шаркая как можно громче, показался в гаражном проеме.

— Даже я знаю, какие у вас планы, Уве. Я никак им не помешаю. Привет, сестренка.

Он подошел и коснулся ее влажной от слез щеки.

— Со мной все в порядке. Но Уве прав — так дальше дело не пойдет. Я сегодня же съеду. Кинь коробки с вещами в подвал — как устроюсь на новом месте, приеду за ними.

— На новом месте? На каком новом месте? — Ханна вцепилась в рукав его футболки.

Туомас хотел соврать, но не смог.

— Пока не знаю. Но ваш будущий малыш важнее тараканов в моей голове.

Все эти годы Ханна о нем заботилась — пришло время отдавать долг. Он направился в дом, отчаянно надеясь, что они окликнут его. Будут просить остаться, уверять, что он не причинит им ни малейшего беспокойства. Любая ложь, даже самая нереальная, — лишь бы знать, что им не все равно.

Но возражений так и не последовало.

Туомас побросал всю одежду, какая была, в спортивную сумку, написал доверенность на распоряжение его машиной, оставшейся в ремонте, и спустился в гостиную.

— Продашь ее, закроешь минус у меня на счету, а остатком распорядишься, как сочтешь нужным. — Он уже не слушал, что лепетала Ханна, старательно избегая встречаться взглядом с зятем. — Я буду звонить, обещаю. И ты звони. Просто не уверен, что останусь в городе.

Ему вспомнился Найджел, который покинул родную Англию, похоже, много лет назад и с тех пор скитался.

— Но твоя работа…

— Я фрилансер, — отмахнулся Туомас. — Розетка да интернет — вот и весь мой офис. Смогу работать откуда угодно. А специалистов со знанием русского не так много — может, переводами займусь. Для разведки НАТО.

Он усмехнулся и сунул в рюкзак ноутбук.

— Ты просто сбегаешь от проблем, — рассердилась Ханна. — Тебе нужно лечиться, Туомас. Лечь в клинику, у тебя депрессия и бог знает что еще. Эта дура в клиническом центре поставила неверный диагноз, поэтому ничего не помогло. Мы найдем другого врача, я переверну город вверх дном, если понадобится. Слышишь? Бегство не выход, Муру.

Туомас послушно кивал, забирая из ванной комнаты свои скудные пожитки. Сунув руку в рюкзак по локоть, он нащупал книгу Найджела и выдохнул с облегчением. Все было на месте — из того, что могло пригодиться в новой реальности.

Ханна, отлучившись на минуту, внезапно вернулась с небольшим конвертом и сунула ему в руки.

— Не смей возражать, Муру. Даже не смей — пока я не пожалела об этом.

На глаза навернулись слезы, и Туомас не сделал попытки их спрятать. Он крепко обнял сестру, кивнул Уве, хмуро следившему за каждым его шагом, и вышел на улицу. День обещал быть пасмурным и душным, но Туомаса это не слишком беспокоило.

К вечеру ему требовалось найти укрытие на ближайшие две Луны.

Sen minkä taakseen jättää, edestään löytää[9].

Туомас быстро понял свою ошибку. Не имея даже намека на план, он забрался с набитой вещами сумкой в пригородный автобус, привалился к окну и погрузился в беспокойный, тяжелый сон.

Он стоял по колено в вязком, ватном тумане на опушке леса, глядя, как мимо проносится серая тень. Волк мчался так близко, что Туомас мог слышать его дыхание, видел оскаленные влажные клыки, с которых капала в траву тягучая слюна. Зверь не заметил его, увлеченный погоней, — и тогда Туомас понял, что волком был он сам. Первая ночь позади — но впереди ждало еще две Луны.

Водитель растолкал его на подъезде к столице. Взъерошенный, ошеломленный спросонья Туомас вывалился из автобуса и рванул в ближайший природный заповедник, который хорошо знал еще со времен школьного увлечения хайкингом. Все как в старые добрые времена: туристический центр «Халтиа», багрянец закатного солнца за чередой уходящих в небо сосен, тихий плеск чистейшей озерной воды. Мир одаривал его красотой — безвозмездно, безгранично. Свернув с центральной аллеи, он углубился по едва заметным тропкам дальше в заповедник и остановился, лишь дойдя до самой восточной части — заросшего камышом и осокой Белого пруда, как можно дальше от туристических маршрутов. От усталости мысли путались, и, когда стемнело, Туомасу почудилось, что он наконец в относительной безопасности.

Очнувшись утром совсем не там, где остались надежно подвешенные на дереве сумка и рюкзак, Туомас осознал, как сильно промахнулся, выбрав по наитию знакомый заповедник. «Нууксио» — самый популярный парк на юге Суоми. Здесь свободно катались по маршрутам велосипедисты, семьи снимали домики, для посетителей оборудовали караванный кемпинг и даже проложили дорожки для инвалидных колясок! Последнее место на земле, где стоит рыскать по ночам в обличье голодного волка, — и тем более не подходящее для того, чтобы незамеченным пробраться обратно к схрону с вещами.

Найдя указатель, он убедился, что хотя бы не оказался по другую сторону автомобильной дороги, пересекавшей заповедник. Едва не спугнув совершавшую утренний моцион пожилую пару, Туомас вернулся к Белому пруду. В восточной части «Нууксио» не было пешеходных или иных маршрутов, но теперь это служило слабым утешением.

Изнемогая от боли в заново сросшемся теле, он выкупался, оделся и перетащил вещи на палаточное место у Черного озера, горько усмехаясь «разнообразию» названий. Туомас твердо решил перебраться подальше от густонаселенной части страны, так что ему предстояла последняя ночь в прекрасном Нууксио.

Он чувствовал голод… дикий, раздирающий изнутри, неутолимый голод, который гнал его дальше, дальше сквозь заросли лещины и жимолости, по отполированным каменным плитам, мимо болот и торфяных островков посреди бесконечной водной глади… Голод гнал его все дальше, и с каждым шагом глаза застилала кровавая пелена.

После возвращения в человеческий облик история повторилась — едва приоткрыв глаза, он понял, что утренний пейзаж ничем не походил на вечерний.

— …Мне кажется, там внизу кто-то есть, Хенрик, — женский голос звучал приглушенно, смешанный с шелестом листвы и неистовым клекотом голодных чаек.

Говорившая шла не одна. Туомас спросонья вздрогнул, не решаясь пошевелиться. Он лежал в глубоких зарослях осоки у самой воды; над головой опасно нависали поросшие мхом валуны, будто завидуя врезавшимся в голубизну неба прямым, как стрелы, соснам. Тропинка тянулась выше по склону, и оставалось только надеяться, что никому из проходившей компании не придет в голову спускаться по камням вниз.

— Вечно тебе кажется, sisko[10]. Ну кто рискнет сломать себе шею, ты видела, какой крутой спуск? Там даже палатку поставить негде, сплошь камыши. Идем, пора выбираться отсюда. Из-за тебя мои кроссовки…

— Хватит уже ворчать, как две совы! Где этот чертов стыковочный маршрут? Вы обещали мне настоящий замок! — откликнулся капризный женский голос номер два.

— Это функционализм, так что не надейся на башенки и галереи.

Туомас еле дышал, подслушивая разговор. Компания благополучно продолжила путь, но реши они спуститься хоть немного — непременно бы заметили голое тело на фоне зелени. Он отлично помнил карту «Нууксио» — стыковочная тропа лежала сильно на северо-запад от его стоянки; все тело ломило от боли, и мысль о том, что брести до Черного озера придется минимум пару часов, не прибавила радости.

Живот скрутило приступом острого голода, и Туомас невольно вернулся мыслями к… Что это было? Воспоминание? Сон? Он действительно видел все эти заросли и болота — или искаженное трансформацией сознание играло с ним в опасные игры?

Перебравшись на новое место, Туомас обнаружил, что еды для человека у него не осталось — притащив на себе почти десять килограммов мяса, он в последний момент запихал в сумку несколько снеков, которые вчера же и прикончил. Подхватив рюкзак, он двинулся в долгий путь к летней кухне, которую помнил еще со школы, — огромный деревянный зал с широкими скамьями, прямоугольный зев камина у дальней стены и восхитительный суп из лосося с зеленью и сметаной… Рот наполнился слюной; несмотря на ломоту в суставах, Туомас ускорил шаг в надежде пересечь половину заповедника за пару часов.

До летней кухни он добрался к обеду. Увидев толпы людей, Туомас посчитал в уме дни недели — суббота — и вздохнул, решив наслаждаться человеческим обществом, пока еще можно. В центре страны заповедники раскинулись на сотни квадратных километров: можно бродить сутками и не встретить ни единой души.

Именно то, что нужно, так ведь?

Он закинул на плечо сумку и встал в небольшую очередь к прилавку с едой, в нетерпении скользя голодными глазами по большой грифельной доске с меню.

— Выглядит серьезно. Надолго тут?

Туомас не сразу понял, что девушка обращается к нему, и вздрогнул, когда обнаружил ее совсем рядом. Человеческий слух обмануть легко, но волка не обманешь — по запаху он понял, что это она едва не нашла его нагишом рано утром.

Секунду Туомас раздумывал над тем, чтобы огрызнуться и прогнать ее.

— Уже уезжаю, — он с сожалением пожал плечами. — Напоследок решил предаться чревоугодию. А ты?

Вот она, роковая ошибка — «А ты?». Он обернулся.

На него смотрела снизу вверх рыжая веснушчатая бестия: серо-голубые глаза искрились весельем, коротко стриженные вихры торчали в разные стороны то ли по прихоти ветра, то ли в результате хитроумной укладки. Она с интересом смотрела на его распухшую от вещей спортивную сумку и самый обычный, не туристический рюкзак. Из карманов ее мешковатых походных штанов торчали телефон, помятая карта заповедника, расческа и деревянная ложка.

— Мы только на пару дней, — она улыбнулась, и летнюю кухню словно озарило дерзкое, беспощадное солнце. — Пошли за наш столик.

Так Туомас вместе с ухой и двойной порцией картофеля карри оказался за столом с Хенриком, его сестрой Сату и ее подругой Анникой. Хенрик и сестра все время дружески ворчали, Анника лишь закатывала глаза, а Туомас, жадно поглощая наваристый суп, наслаждался почти забытым ощущением принадлежности к людскому племени.

— Туомас, куда ты теперь? — напротив него Сату в пять минут склевала свою калитку[11] и теперь потягивала горячий ягодный морс.

«Никуда. Куда-нибудь. Подальше от мира. От вас». Он проглотил еще ложку, медля с ответом.

— Обратно в Турку. Отпуск закончился, пора за работу.

— Ты выглядишь бывалым хайкером.

Она так беззастенчиво с ним флиртовала, что Туомас невольно умилился. Бывалый хайкер — тот, что с палаткой, горелкой, окутанный облаком репеллентов и таскающий на себе котелок, но точно не взъерошенный чувак в городской одежде и спортивной сумкой через плечо.

— Со школы хожу в походы. Люблю сюда возвращаться.

На пути к выходу Сату с комментариями от Хенрика рассказывала о своей учебе в Хельсинском универе, о старенькой мазде и мечтах поехать в Исландию на все лето. За болтовней они дошли до «Халтиа», где Туомас не без труда начал прощаться. Автобус уже подошел.

— А телефон? — укоризненно посмотрела Сату и достала свой айфон. — Диктуйте, сэр Хайкер.

Туомас вздрогнул, но послушно продиктовал номер. Усевшись на сиденье в автобусе, он увидел, как Сату прикладывает смартфон к уху, и тут же ощутил в кармане вибрацию. Несколько секунд он бездумно таращился на черные цифры, после чего нажал отбой и заблокировал абонента.

За следующий месяц он не только накупил всего, что полагалось «бывалому хайкеру», но и проверил несколько заповедников в юго-восточной Суоми, стараясь не думать о том, что, возможно, придется забираться дальше на север. Он почти решил остаться в «Патвинсуо» до самой зимы, понадеявшись на многочисленные заповедные зоны, недоступные для туристов половину года, — но оказалось, что в середине июля закрытое как раз открывалось для всех желающих.

Наконец Туомас перебрался в «Линнансаари», заповедник у самой границы с Россией.

В детстве мир Туомаса состоял из островов: земля была плоской, вода делила ее на большие осколки с неторопливыми паромными переправами и легкими лодочками, сновавшими туда-сюда каждый день. Он не представлял, как можно ехать целый день и не пересечь ни единого моста, ни единого пролива; позже, побывав на Большой земле, он долго привыкал к тому, что земли больше, чем воды, и озера казались ему запертыми в тесных объятиях суши водоемами.

«Линнансаари» напоминал о доме. Заповедник состоял из множества больших и маленьких островов, и водные тропы здесь считались такими же маршрутами, как и пешеходные. За неделю он обследовал самые маленькие и закрытые для посещений островки, выбирая подходящий и чувствуя глухое сопротивление зверя внутри.

Волки не слишком любят плавать, а из книги Найджела Туомас узнал, что оборотни и вовсе держатся от воды подальше. Это его вполне устраивало; выбрав подходящий кусок суши вдали от кемпинговых зон, Туомас арендовал на месяц одиночную байдарку и занялся остальными пунктами нехитрого плана.

Он заблокировал Сату в телефоне, но так и не смог выкинуть из головы. Ее лицо, усеянное веснушками, являлось ему наяву и во сне, в слепящих лучах рассветного солнца и в багряной ряби воды на закате. Когда-то Кирси казалась ему той самой, нужной и единственной, но за прошедший месяц он едва ли подумал о ней хоть раз, а ведь они встречались больше двух лет. Тут же какая-то еле знакомая девчонка, и вот — он не может выкинуть ее из головы. Потому что она другая, открытая и радостная, или потому что он уже готов лезть на дерево от одиночества? С каждым днем укреплялся внутри глухой протест: он поставил крест на всей жизни из-за слов какого-то англичанина и его дурацкой книжки. Кто сказал, что они правы? Кто сказал, что выхода нет?

Мысли о Сату придали ему сил. Ночуя то на одном острове, то на другом, он каждый день возвращался в туристический центр ради интернета — и жадно бросался на поиски. Толком ничего не найдя на финском, переключился на шведский, а потом и на русский — именно русские сайты оказались кладезем странных, подчас бредовых текстов, связанных с оборотничеством.

Вовкулаки — так называли на Руси ему подобных. Туомас едва успевал записывать рецепты излечения: перекувырнуться через плетень (что это?), через топор, через огонь или пень, в который воткнули непременно двенадцать ножей. Надеть снятый до превращения пояс, накрыть одеждой, накормить благословленной едой или хлебом, напоить сывороткой (какой?), услышать звон колокола и — самое прекрасное, по его мнению, — ударить волка вилами между глаз.

Некоторые утверждали, что достаточно просто позвать по имени.

Туомас отбросил вилы и плетень, колокола и пояс и понял главное: чтобы хоть что-то проверить, он должен обрести контроль над волчьим телом. Не через два десятка лет, как утверждало «Пособие по выживанию…», а прямо сейчас.

Первым делом он купил подержанную видеокамеру, за которой пришлось мотаться на автобусе до самого Миккели. «Пособие…» настойчиво намекало на душевные травмы при просмотре записей превращения, но Туомас не верил в страшилки, поэтому взял побольше строительного скотча и приготовился увидеть, что же с ним происходит на самом деле.

Кончилось рецептурное снотворное, и немедленно вернулись кошмары. Ханна и Сату, родители, Уве, армейские товарищи Аксель и Мика — каждого из них он видел истекающим кровью, умоляющим, тянущим руки к безжалостному зверю, которым был он сам. Голод сжигал его каждую ночь, и Туомас приучился плотно ужинать, несмотря на тяжелый сон и отрыжку по утрам. Каждый раз, вылезая из промокшего от пота спального мешка, он клялся, что никогда не допустит, чтобы сны стали реальностью, и запрещал себе думать о том, что они могли оказаться вещими.

Он ушел, чтобы ничего из этого не случилось. Он ушел, но не перестал бороться.

Дни состояли из медитаций, плаваний «на материк» за едой и питьевой водой и поиска новых дыхательных практик. Он учился не спать, очищая сознание от любых мыслей; делал глубокие вдохи, задерживая воздух в легких, насыщая все тело кислородом, и только секунды спустя отпускал обратно. Он пытался контролировать сны, но получалось с трудом — сознание пасовало перед кровожадными видениями, которые посылал зверь. Туомас не сдавался: от того, как скоро он сможет управлять своим новым телом, зависела вся его жизнь.

Вечное одиночество или шанс на возвращение к людям.

В первую Луну в «Линнансаари» он привязал лодку в зарослях, уверенный, что волк в воду не полезет. Палатку и спальник вместе с остальными вещами подвесил на сосне у воды, с трудом сумев перекинуть веревку, чтобы подтянуть вещи. Одежда и вода дожидались утра в пакете среди зарослей камыша. Наевшись до отвала мексиканскими лепешками, Туомас голышом закрепил высоко над головой камеру, примотав к ветке скотчем, разложил мясо и улегся прямо на россыпь хвойных иголок посреди своего маленького островка.

Он знал, что должен очистить разум и глубоко дышать, но вместо этого думал только о том, что вой может привлечь смотрителей, которые поплывут спасать обезумевшее животное. Вдох-выдох, вдох-выдох… Воображение рисовало ему смерть от ружья, в еще худшем случае — выстрел снотворного. Вдох-выдох, вдох…

Туомас постепенно замедлил дыхание и подумал, что пуля — это не худший вариант из двух, потому что едва ли его будут тревожить последствия.

Смазанное, серое марево перед глазами… утробное чавканье совсем рядом, еще, еще… Голод, спазмы, от которых хочется перевернуться на спину и кататься с глухим воем.

Кто это рядом? Или не рядом, а… внутри? Кто-то говорит с ним? Кто издает эти звуки? Он заставляет себя поднять голову. Чьими глазами он смотрит? Чьи это мысли? Вокруг разбросаны обглоданные кости… Тело помнит о боли, ненавидит ее. Боль — плохо. Голод — плохо.

Он ложится и скулит, царапая землю когтями; с зубов падают ошметки мяса и жил, капает слюна. Он помнит… он… помнит… должен…

Туомас проснулся на рассвете, точно зная, что найдет под деревом с камерой следы когтей на каменистой земле. Начало было положено.

После второй Луны он нашел в себе силы вытащить лодку и добраться до туристического центра. Каждый гребок доставлял невыносимые муки, но Туомас не мог рисковать — он потолкался на причале, купил навынос горячего морса и korvapuustit[12], послушал разговоры сотрудников у центра проката. Туристический сезон постепенно шел на спад: дети готовились к школе, родители возвращались из отпусков.

Никто не слышал его скулеж, а значит, практики работали. Туомас надеялся, что дело именно в этом. Через месяц он заставит волка заткнуться, через два — попытается провести всю ночь, не сходя с места. Приободренный, Туомас вышел погреться на парковку перед центром, потягивая остывший морс и жмурясь в лучах непривычно горячего солнца.

— Туомас! Сэр Хайкер!

Будто пойманный в силки хорек, он застыл, беспомощно моргая, пока Сату вприпрыжку бежала ему навстречу. Чуть поодаль Хенрик вытаскивал из багажника машины палатку и рюкзаки.

— Вот так встреча, что скажешь?! Разве не чудно?

Он лепетал что-то бестолковое, увлекаемый Сату дальше по тропе. Она будто и не удивилась особо, а Хенрик лишь философски ухмыльнулся, пожимая Туомасу руку. За прошедший месяц они побывали в пяти заповедниках, добрались до Ботнического залива, где расстались с Анникой, а перед началом семестра решили заглянуть в «Линнансаари». Туомас покорно кивал, пока паника внутри уступала место беспричинному восторгу.

Если, согласно русским поверьям, только и нужно, что назвать его имя, может быть…

Они сидели с Сату у самой кромки воды, пока Хенрик жарил на костре сосиски и хлеб.

— Ты не отвечал на звонки. — Сату упорно плела из тростинок косичку. — Видишь, пришлось опять встретиться.

Туомас молчал, любуясь огненными зайчиками в ее волосах — бликах от солнца на воде.

— Зато я придумал тебе прозвище.

— Какое? — глаза широко распахнулись, грозя поглотить его целиком.

— Voikukka. Punainen Voikukka[13].

Секундное молчание и затем хохот, слаще всего колокольного звона на свете. Веснушки словно путеводные звезды, и ее лицо оказалось так близко, оттесняя весь остальной мир куда-то в Вальгаллу.

— Вы там угли собрались есть?! — раздался окрик брата.

Сату вскочила на ноги и протянула Туомасу руку.

Закатное солнце медленно тонуло среди бесконечного лабиринта островов. Наевшись до отвала, Туомас то и дело смотрел на часы — он чувствовал, что именно здесь и сейчас решится его судьба. Сату сможет расколдовать его, одного ее взгляда, одного звука ее голоса хватит, чтобы разрушить проклятие.

— Ты ведь помнишь, как меня зовут?

Непонимающий взгляд, легкий смех, растворенный в шелесте камышей. Хенрик погрузился в книгу, Туомас и Сату сидели под корнями опасно накренившейся к воде ольхи и молчали.

Темнело. Зверь внутри молчал, усыпленный обильной едой. Волны тихо качали на песке байдарку, которую Туомас пригнал еще до обеда, сославшись на договор аренды. Рябь усилилась, постепенно исчезли скользившие вдоль берега лодки. С громким плеском неподалеку опрокинулась с неба скопа — и тут же взмыла обратно к облакам, сжимая в когтях добычу.

— Ты помнишь, как меня зовут?

Сату нахмурилась:

— Почему ты продолжаешь спрашивать? Это что, такая шведская шутка?

Туомас покачал головой — не стоило ему поминать Аланды[14], где так гордились автономией и государственным языком. Эйфория с каждой минутой таяла под гнетом растущей паники.

— Понимаешь…

— Если честно — нет.

— Да, я знаю. Просто… — Его взгляд невольно упал на часы.

Начало одиннадцатого.

— Ждешь кого-то? — Сату нахмурилась и посмотрела на свои часы. — Еще даже не полночь, а ты уже весь извелся. Что происходит?

«Даже не полночь…» Сердце забилось словно сумасшедшее, когда перед глазами вместо сердитого личика Сату возникло разодранное горло, сочившееся кровью, в обрамлении слипшихся, спутавшихся рыжих кудрей. Туомас вскочил как ошпаренный и бросился к байдарке.

— Туомас, что случилось? Куда ты?

— Отпусти, — он отшвырнул ее руку с утробным рыком. — Проваливай! Слышишь? Проваливай и никогда не ищи меня!

Яростно налегая на весла, Туомас смотрел строго перед собой, зная, что если поднимет глаза, то увидит, как Сату, стоя по колено в холодной воде, провожает его непонимающим, обиженным взглядом.

Как невыносимо близко он был к тому, чтобы убить ее!

Наутро он почти ничего не помнил. Сняв с дерева разряженную камеру, Туомас упаковал немногочисленные вещи, собрал кости и ошметки и яростно начал грести в сторону Большой земли, невзирая на боль в каждой клетке тела. Он ненавидел себя за наивность, а еще сильнее — зверя внутри, который только и ждал удобного момента, чтобы вырваться на волю. Туомас отдал лодку служащему, расписался в журнале аренды и быстрым шагом заторопился к выходу. Машины Сату и Хенрика на стоянке не было, но Туомас то и дело искал ее взглядом, пока не забрался в автобус, который увез его прочь от «Линнансаари».

Пришло время для нового бегства.

Осень медленно, но верно вступала в свои права: здесь, на юго-востоке Суоми, ее первые прикосновения были мягкими и едва заметными. Словно заботливая мать, она касалась зелени тыльной стороной ладони, оставляя после себя золотистые переливы, отчетливо видимые разве что на рассвете. Днем солнце исправно согревало воздух, но жара больше не возвращалась, а утром и вечером прохлада щекотала обнаженные затылок и щиколотки. Через месяц придется докупать снаряжение: спальник для минусовых температур, палатку для защиты от ветра и термобелье.

Туомас мысленно прикинул, сколько осталось денег, — их еще вполне хватало на роскошную жизнь, но сколько это могло продолжаться? Мимолетное появление Сату всколыхнуло в нем жажду человеческого общества; он уже понял, что вполне может существовать в лесах и дальше, тренируя память и постепенно забирая у зверя контроль над телом. Но это не решало проблемы одиночества.

Закинув спальник в камеру хранения, он перебрался в хостел в самом центре Хельсинки и словно заново открыл счастье бытия в социуме. Пил кофе в кофейнях, гулял по книжным, истоптал все ноги, наматывая круги между ботаническим садом, Атенеумом и блошиным рынком. Даже не встретив никого из знакомых, Туомас ощущал себя живым.

Календарь неумолимо напоминал о том, что все это временно.

Спустя неделю, разбирая рюкзак, Туомас наткнулся на вещи, которые забрал из бардачка машины Найджела. Вернувшись из заповедника, он в очередной раз искал утешения в «Пособии по выживанию…», но автор упорно стоял на том, что оборотням стоит держаться подальше от крупных городов, не привлекать внимания и не искать себе подобных. Записи с видеокамеры он так и не посмотрел — но сама мысль о том, что подобное зрелище происходит на глазах у посторонних, вызывала панику. Там, где один оборотень мог затаиться, не вызывая подозрений, двое рисковали гораздо сильнее, если что-то пойдет не так. Правда, в другой части книги автор советовал отводить новичка в Стаю, словно не замечая, что противоречит своим же словам.

Но Туомас больше не мог оставаться с тайной один на один. Каждый раз, находя в рюкзаке книгу, он злился на Найджела, который разрушил его жизнь и бросил в самый неподходящий момент. Злость уступала место стыду, а стыд — апатии, от которой спасали только прогулки да медитации, которые Туомас упорно практиковал каждый вечер перед сном. «Пособие…» не помогало, ритуалы угнетали, и с каждым днем приближался час бегства, пока он впервые за лето не вспомнил про письмо.

Сам конверт — тонкий, с напечатанной, а не наклеенной маркой — время не пощадило. На штемпеле с трудом читался год — две тысячи восьмой. Пункт назначения было не разобрать; отправитель подписал конверт убористым почерком, но чернила потускнели и стерлись на заломах. Зато сохранился обратный адрес, но Туомас так и не осилил рукописные буквы на русском, мало похожие на печатные. Имя начиналось на А; он развернул само письмо в надежде наткнуться на полное имя, и хотя бы тут удача улыбнулась ему.

Если конверт смотрелся дешево, то бумаги собеседник Найджела не пожалел — четыре года спустя плотная целлюлоза все еще ласкала пальцы, и даже желтизна кое-где казалась сродни благородной патине. Внутри обнаружился тот же убористый почерк; Туомас едва удержался, чтобы не броситься звонить Татьяне — своей знакомой в русском консульстве. Азарт и что-то более глубинное, что он не решался назвать надеждой, разгорались все сильнее.

Интуиция шептала, что собеседница Найджела знала о его болезни, но нисколько не чуралась переписки. А что это была собеседница, он понял из подписи — не в силах терпеть, разобрал-таки вычурную вязь, подглядывая в картинки с прописями из гугла.

Русскую знакомую Найджела звали Анфиса. Она жила в Петербурге, судя по адресу — в самом центре. Идею позвонить Татьяне пришлось отложить: если в письме Анфисы может быть хоть слово про оборотней, нельзя, чтобы оно попало кому-то на глаза.

Вместе с письмом нашелся и медальон, который Туомас уже видел, но благополучно про него забыл. Вырезанный из кости волчий профиль изящно вписывался в круглую оправу на совсем новом кожаном шнурке. Был ли он подарком от неведомой Анфисы, или англичанин хранил все ценное в одном месте? Туомас рассудил, что Найджел не носил амулет, и, чувствуя странную потребность согреть заброшенную вещь, с чистой совестью надел его на шею.

Хостел, даже самый дешевый, здорово сжирал деньги, поэтому Туомас перебрался в ближайший к столице заповедник, наслаждаясь остатками летнего тепла. Наученный горьким опытом, он не пытался завязать разговор с другими туристами, держался вдали от исхоженных троп и ночевал в самых отдаленных местах. Мысли о том, чтобы позвонить сестре или поискать работу, всплывали и тут же отправлялись в раздел «Подумаю об этом позже». Раз в пару дней он выбирался в информационный центр, чтобы подзарядить ноутбук и телефон, почитать новости и поискать в Сети информацию про Найджела. Англичанин, похоже, держался в стороне от новомодных социальных сетей: у него не было ни блога, ни страницы с фотографиями. Туомас поискал упоминания о Найджеле на профессиональных форумах, но так и не смог угадать, чем же тот зарабатывал на жизнь.

Чем более неуловимым оставался Найджел, тем сильнее грызло Туомаса желание откопать хоть что-то. Казалось, стоит раскрыть хотя бы частичку прошлого оборотня — и безнадежность будущего перестанет быть столь всепоглощающей. К вечеру каждого нового дня бесплодных поисков Туомас то и дело возвращался к мысли съездить в Петербург и навестить Анфису — ведь должно же быть что-то очень важное, почему Найджел хранил ее письмо столько лет.

Но как же претило быть вестником смерти для незнакомой, ни в чем не повинной женщины!

Татьяне он все же написал, попросив совета по быстрому оформлению русской визы, а буквально на следующий день его настиг телефонный звонок от сестры.

— Муру! Муру, ты слушаешь?

Туомас вздрогнул. За прошедшее лето они общались от силы пару раз, коротко и без особого удовольствия. Каждый раз в голосе сестры ему чудилась — взаправду или нет — плохо скрытая обида. Это он оказался не таким, как надо, это из-за него между ними нет прежней близости, это он теперь опасен для других и не желает лечиться.

— Ханни, как твои дела?

— Да забудь про мои дела, ты хоть знаешь, как твои? Звонили из полиции.

Туомас похолодел. Нашли его отпечатки в фургоне? Образец крови? Но у него никогда не было приводов в полицию…

Он сглотнул, смачивая пересохшее горло.

— Что… что им нужно?

— Хотят с тобой побеседовать. Следователь сказал, что ты можешь быть важным свидетелем. Муру, что ты наделал?

— Ничего. Меня же ни в чем не обвиняют, ты сама слышала. Просто свидетель. Пришли мне номер в эсэмэске, я перезвоню.

Не убежденная до конца Ханна молчала.

— Сестренка, все в порядке. У меня даже машины нет, чтобы парковаться в неположенном месте. — Усмешка вышла натянутой. — Все будет хорошо.

— Муру, послушай…

Туомас сделал несколько шагов в сторону и связь пропала. Он отключил телефон, бегом вернулся к информационному пункту и написал Татьяне еще раз с просьбой о помощи. Поездка в Петербург в одночасье превратилась из блажи в вопрос жизни и смерти.

Отдавая паспорт с новенькой туристической визой на три месяца, Татьяна рассказала Туомасу анекдот: «Как определить, где кончается Россия и начинается Финляндия? Очень просто — как только исчезает разбросанный мусор».

Туомас натянул дежурную улыбку, когда она пожала ему руку на прощание:

— Это все вранье, Том. Прикол такой. Но ты поймешь, гарантирую.

Слово «прикол» пришлось гуглить уже в поезде — утреннем и потому полупустом «Аллегро». Оказалось, то же самое, что шутка. Взгляд Туомаса рассеянно скользил по экрану, пока палец бездумно жал кнопку «Следующий» в программе для изучения слов. Он не открывал ее ни разу, с тех пор как закончилась практика в консульстве. Все выражения казались знакомыми, но Туомас не позволил мозгу обмануть себя: в реальной беседе окончания будут комкаться, глаголы — выпадать, а сленг и междометия легко сведут с ума даже опытного слависта.

Его надежды попрактиковаться на сотрудниках таможни не оправдались. Неразговорчивые русские ходили по вагону, едва обращая внимание на пассажиров. Скучающая девушка-пограничник (пограничница? пограничка?) в серой форме молча проставила ему въездной штамп. Детина в зеленом прошествовал мимо с огромной овчаркой, даже не повернув головы. Почуяв Туомаса еще в дверях, псина заскулила, так что усиленному допросу подвергся не слишком трезвый пожилой мужчина, сидевший прямо у выхода и тащивший через границу пять килограммов финской картошки (зачем?). На этом инцидент и закончился.

Но Татьяна оказалась права. Когда финская Вайниккола осталась позади и поезд медленно потащился по приграничной зоне, Туомас в какой-то момент понял: он в России. Ни мусора, ни табличек, ни знаков — но осознание было ясным и мгновенным.

«Так поражает молния, так поражает финский нож», — вспомнилась цитата из мистического романа Булгакова. За время учебы Туомас прочел не так уж много русской классики, предпочитая живое общение печатному слову, но этот роман запомнился балом у Сатаны и единственной цитатой, где упоминались финны. Молнии никакой не грянуло, но ясное небо заволокло серой пеленой облаков; деревья плотнее сомкнули строй и приосанились, словно пограничная служба придавала им какие-то особые, насыщенные цвета. Кроны гнулись на неслышном за двойным остеклением ветру; Россия-матушка встречала непрошеного гостя строгим, подозрительным взглядом.

Туомас не мог ее в этом винить, поэтому достал из рюкзака книгу, купленную накануне, — роман «Сибирь» Уллы-Лены Лундберг, писательницы, как и он, родом с Аландов. «Сибирь» вышла лет десять назад, но Туомас все равно решил прочесть и хотя бы со слов Уллы-Лены попытаться представить бескрайние и смертельно холодные просторы на востоке России. Десятки и сотни километров без единой живой души — самое место для опасных изгоев вроде него.

«Аллегро» начал торможение задолго до того, как вдали показалась платформа Финляндского вокзала. Туомас не мог не заметить иронию — вокзал в Хельсинки никогда не носил имени, связанного с Петербургом. Еще во время практики в посольстве он понял, что русские обожают очереди, поэтому ничуть не удивился, когда попутчики выстроились в проходе минут за десять до прибытия. Как будто выйти в числе последних неспортивно или попросту глупо. С грохотом выгружались на пол чемоданы, мусор заталкивали в микроскопические урны под окнами, мерная тишина во время движения сменилась гулом малознакомой речи — слишком быстрой и громкой.

В груди ледяным комом нарастала паника. Наконец очередь разделилась на два хвоста и медленно поползла к выходам из вагона. Туомас подхватил рюкзак, вытащил из чемоданного отсека сумку с походным снаряжением и вышел на платформу, с трудом веря, что отъехал от финской границы всего на сотню километров.

Санкт-Петербург — по-фински Пиетари — встретил его по-осеннему: сентябрьское солнце еле проглядывало сквозь торопливо бегущие легкие облака, собиравшиеся где-то у горизонта в плотную сизую рябь. Туомас поежился и застегнул джинсовую куртку, стоя посреди платформы и глядя на блестевшую после дождя поросль между путями. Шум вокруг усиливался. Туомасу непрестанно приходилось уворачиваться от спешащих пассажиров; у стены вокзала невозмутимо стояла новая пограничная смена, ожидая, когда человеческий поток наконец иссякнет.

Поток при этом тянулся вовсе не в сторону вокзала: не дойдя буквально десятка метров до центрального здания, люди почему-то резко сворачивали и один за другим скрывались за распахнутыми чугунными воротами, больше похожими на подъезд для разгрузки спецтранспорта. Туомас позволил толпе подхватить себя и направился следом.

За воротами он различил среди гомона и шарканья знакомые слова:

— Такси! Кому такси! Такси недорого!

Туомас шагнул в сторону, выбиваясь из потока людей, и достал из кармана рубашки главную драгоценность — адресованный Найджелу выцветший конверт с письмом Анфисы. Он не рискнул показывать текст Татьяне и расшифровывал убористый, плотный почерк сам, чувствуя себя Шерлоком Холмсом с его пляшущими человечками. Письмо пролежало в бардачке не один год — проживает ли неведомая Анфиса по прежнему адресу? Туомас изо всех сил сопротивлялся панике, но с каждым шагом она все крепче захватывала разум.

— Такси недорого!

«Никогда не бери такси у бомбил в аэропорту и на вокзале, Том. Они заломят втридорога, потому что ты иностранец, и еще неизвестно, куда отвезут. Вот, я запишу тебе несколько телефонов — это надежные сервисы».

На прощание, держа паспорт с новенькой визой, Туомас переспросил у Татьяны про «бомбил» и почему «заломят», а сейчас достал из кармана куртки телефон и бумажку с номерами… после чего сообразил, что его сим-карта в России не работает. Сигнала не было, он не подумал о том, чтобы включить роуминг перед отъездом. Без смартфона в эпоху соцсетей Туомас обходился прекрасно, а вот без мобильной связи в чужой стране ощутил себя беззащитным дурачком, вышедшим на лед по весне.

Прямо перед ним вырос широченный таксист-бомбила и буквально распахнул объятия, преградив Туомасу проход. Вздохнув, он нырнул под рукой у мужика, отошел подальше, поставил сумку на землю и достал карту Петербурга, купленную в Хельсинки. Еще в поезде Туомас не поленился отыскать на ней Финляндский вокзал и тот пер… — что значит «пер.»? Он хотел спросить у Татьяны, но забыл — однако на карте эта улица тоже значилась «пер.», поэтому Туомас остался в недоумении. Зато название успел заучить наизусть.

— Сапреный… нет, Саперный, — пробормотал он и, глядя на карту, понял, что нужное место совсем рядом.

Только реку перейти.

Не удержавшись от злорадной ухмылки в сторону таксиста, Туомас подхватил сумку и двинулся к площади — даже не глядя в карту, он понял, что это должна быть площадь Ленина, потому что в центре стоял памятник с кепкой и простертой рукой. Кепка и рука — значит, Ленин, а что кепка в кармане — это несущественная деталь. Площадь искрилась в редких проблесках солнца, игравших на брызгах воды из фонтанов. На скамеечках лениво полулежали горожане: кто-то откровенно прикорнул, прижав к себе рюкзак или сумку, кто-то читал, кто-то вполглаза следил за бегавшими наперегонки детьми. С афиш обжигала суровым взглядом прильнувшая к скрипке Ванесса Мей.

Туомас медленно двигался к набережной, жадно вглядываясь в лица и фигуры, проплывавшие мимо. Никто не косился в его сторону, никто не показывал пальцем: «Смотрите, оборотень!» — ведь вокзалы и придумали для того, чтобы люди уезжали и приезжали, когда им вздумается. Тревога постепенно отступала; Туомас еще раз печально взглянул на экран, выключил бесполезную трубку и убрал в рюкзак, не забыв проверить наличные и ноутбук.

«В России воруют не больше, чем везде, — пожала плечами Татьяна, даже не оскорбившись на вопрос. — Но не искушай, да не искушаем будешь».

Подобной строки в Новом Завете не было, но Туомас улыбнулся и «закрыл тему» — выражение ему страшно нравилось, хотя вслух звучало не особо вежливо.

Он хотел прочесть название широченного моста, по которому шел, но проход для пешеходов оказался узким и пыльным — на таком карту не развернешь, — а навстречу как раз маршировала рота молоденьких солдат в зеленой форме, так что Туомас двинулся им навстречу. Зато на середине два крыла моста соединялись площадкой — там можно было остановиться и окинуть взглядом акваторию. Солнце милостиво соизволило вернуться, чтобы он в полной мере насладился величием бывшей имперской столицы.

Туомас подошел к ограждению и замер — Петербург показался ему огромным. Он стоял в том месте, где Нева делилась на два рукава и оттого казалась еще необъятнее. Куда ни глянь — дворцы и купола, чуть поодаль — блестящий шпиль с ангелом и крестом, а совсем рядом, по правую руку, — старинный военный корабль.

Сойдя с моста, Туомас понял, что за спиной остался тот самый крейсер «Аврора». Во всем вокруг чувствовалась история, и он сомневался, что к этому когда-нибудь можно привыкнуть. И уж тем более чувствовать себя в городе-музее как дома. Как они тут живут вообще? Он еще раз сверился с картой — предстояло пройти шесть кварталов и повернуть налево. Солнце скрылось, пространство прямо перед ним погрузилось в тень. У ближайшего перекрестка дежурила полицейская машина, неподалеку стояла еще одна. Туомас поспешил миновать мрачное гранитное здание, чем-то напоминавшее мавзолей, и несколько минут и поворотов спустя оказался на площади с большой желтой церковью в центре, обрамленной пышными липовыми кронами.

С каждым шагом он все меньше верил, что решился на подобную авантюру — поехать в чужую страну к незнакомой женщине лишь затем… чтобы что? Рассказать ей о смерти давнего знакомого? Она может просто не пустить его на порог.

Отбросив эти мысли, Туомас повернул еще пару раз, прежде чем оказался на искомой улице, и первым делом подошел к табличке с адресом.

«Переулок» — вот что значило таинственное «пер.». Kuja, маленькая улица. Здание на углу, несмотря на помпезный вид, оказалось обычным детским садом. Туомас двинулся дальше, рядом с каждым номером проговаривая русские числительные, и, дойдя до нужного, застыл второй раз за последний час. Анфиса жила не в доме — она обитала во дворце.

Небольшое здание цвета свежего коралла выделялось богатым убранством и суровыми бородатыми атлантами по обе стороны от входных дверей. Туомас отошел на пару шагов и запрокинул голову, балансируя на краю пешеходной части, — все пять этажей, не считая полуподвального, нависали над ним высокими оконными рамами, обрамленными лепниной, резными балконами, причудливыми завитками. Буквально каждый сантиметр здания говорил о том, что здесь просто не могли жить простые люди.

Кем была Анфиса на самом деле? Потомком императорского рода, аристократкой в пятидесятом колене? Или родственницей кого-то из высших советских чинов, благополучно переживших сталинские чистки? Только теперь он заметил, что, кроме двух парадных дверей с атлантами, в центре здания располагался проезд с решеткой, распахнутой настежь, — сквозь него Туомас увидел еще один вход, совсем не такой вычурный. На душе немного полегчало.

Рядом с каждым входом был домофон; на табличках у парадных дверей Туомас не нашел номера нужной квартиры, так что медленно двинулся во внутренний двор — и тут ему снова повезло. Коричневая дверь распахнулась прямо перед ним, пожилая женщина, окинув Туомаса суровым взглядом, пропустила его внутрь, не сказав ни слова. Он не успел рассмотреть на табличке нужный этаж, поэтому начал подниматься по темной лестнице, на каждой площадке вглядываясь в тусклые цифры.

Все заранее заготовленные фразы, которые он с таким усердием составлял в поезде, улетучились. Вернулось косноязычие первых месяцев изучения русского. Что говорить сначала? Представиться? «Я от Найджела?» А если откроет не Анфиса? Если она уже давно тут не живет?

— Извиньите, извиньите… — бормотал Туомас вступление к любому из вариантов. Извиниться за беспокойство — самое главное.

Вот она, тридцать пятая. Чуть дрожащим пальцем он ткнул в звонок и сделал шаг назад. В глубине квартиры тренькнуло два раза, после чего наступила тишина. Переминаясь с ноги на ногу, Туомас поправил рюкзак и решил было позвонить еще раз, когда дверь беззвучно приоткрылась — ровно на длину блеснувшей цепочки.

— Извиньите, я…

— Убирайтесь! — громким шепотом выпалил женский голос по ту сторону. — Прочь отсюда!

Туомас опешил — женщина говорила так, словно знала его, но этого не могло быть. Дверь захлопнулась.

— Стойте! Стойте, ождите! Не надо! — знакомые слова беспорядочно посыпались из него. — Анфиса, Анфиса! Подождите!

Где-то этажом ниже раздался скрип — крики явно привлекли внимание соседей.

— Анфиса! — отчаянно выпалил Туомас.

Дверь приоткрылась снова. Лязгнул замок, мягко стукнула снятая цепочка. Из темного проема к нему вышла женщина в брюках и переднике; лицо незнакомки скрывал натянутый до носа капюшон безрукавки, надетой поверх рубашки с закатанными до локтя рукавами.

— Кто вы такой? — тихо спросила она.

— Я… — Туомас набрал в легкие воздуха; сердце бешено колотилось, рубашка под курткой прилипла к спине. — Я ищу Анфису.

Незнакомка чуть подняла голову, и он понял, что говорит с совсем молодой девушкой, младше его лет на пять. Она не могла быть Анфисой из письма.

— Тетя два года как умерла, — глухо ответила девушка и, помедлив, приоткрыла дверь шире. — Заходите.

Туомас шагнул в темноту, словно приговоренный — на эшафот.

За порогом царила кромешная тьма. Хозяйка отступила вглубь, превратившись в неясный силуэт. Туомас прикрыл за собой тяжелую дверь с массивной бронзовой ручкой. Длинный коридор тонул в полумраке, но волчье зрение все же имело свои преимущества: прищурившись, он легко разглядел слева в стенной нише деревянный двустворчатый шкаф, упиравшийся в антресоль под самым потолком. Туомас не считал себя коротышкой, но высота стен его поразила — он не встречал в Финляндии ничего подобного! Для каких великанов строили эти дома?

— Обувь лучше оставить здесь. Проходи на кухню, — произнесла девушка, как ему показалось, немного удивленно и пошла вперед, указывая дорогу.

Туомас аккуратно оставил кроссовки на коврике, прислонил рядом рюкзак и шагнул в одних носках в темноту, из которой немедленно донеслось угрожающее шипение. Он снова прищурился — из-за корзины с торчавшими ручками от зонтов яростно блестели два желтых глаза. Топорща усы, кот выгнул спину и с явным намеком царапнул по паркету передними лапами.

— Пимен, ну это просто невежливо, — донеслось из дальнего конца коридора. — Гость есть гость, ничего не попишешь.

Зачем что-то писать, Туомас не понял, но, судя по ощерившейся морде, у кота на этот счет имелось другое мнение. Туомас чуть пожал плечами.

— Извините, — пробормотал он и засеменил дальше по коридору.

Деревянный пол чуть поскрипывал при каждом шаге — Туомас будто играл на половицах едва уловимую и довольно приятную старинную мелодию. На пути к кухне он миновал четыре глухо запертые двери по правую руку. На каждой Туомас не без труда разглядел полустертые рисунки мелом, но не смог понять их смысл. Кто еще жил в квартире Анфисы? Ее семья? Девушка назвала ее тетей — может быть, наследница? Увлекшись, Туомас едва не запнулся о клубок телефонных проводов, спускавшихся прямо с потолка.

Обогнув высокую стремянку, Туомас едва не влетел в зеркало: света, поступавшего из кухни, скрытой за поворотом, как раз хватило, чтобы он не впечатался в него лбом. С каждым шагом прибавлялись запахи; он различал и запах кошачьей шерсти, опилок, обветшавшего дерева, и легкий душок канализации, но над всем этим царил запах незнакомых ему цветов и розмарина. Переступая порог небольшой сумрачной комнаты, Туомас ожидал увидеть заставленный горшками подоконник или пучки засушенных трав — но в кухне не было ничего этого. Запахи пронизывали воздух, набивались в носоглотку, но их словно оторвали от источника. У левой стены ютилась небольшая газовая плита, рядом с ней — эмалированная раковина, а над ними — ряды уютных деревянных полок и шкафчиков. Все идеально прибрано, ни одного лишнего предмета и никаких растений.

Его визит застал девушку с веником в руке. Она стояла посреди кухни и растерянно смотрела на рассыпанную по полу соль. Туомас все сильнее ощущал неуместность и бессмысленность этой встречи. Анфиса умерла, и все ответы умерли вместе с ней.

— Садись, чего зря стоять? — Девушка отставила веник в сторону, словно передумала убирать соль, и достала с подоконника бутылку с водой. — Заварю нам чаю, и расскажешь, как тебя сюда занесло. И при чем тут тетя Анфиса.

Туомас послушно занял место за столом. Еле слышно прошествовал мимо кот — огромное темно-серое облако с пушистым хвостом. Он презрительно обошел гостя по широкой дуге и примостился на подоконнике. Только сейчас Туомас понял, почему в кухне так сумрачно в середине дня — одну из форточек с наружной стороны заклеили плотной пленкой, а полупрозрачный тюль глушил солнечный свет.

— Меня зовут Туомас, — чувствуя себя глупо, он повторил первую фразу, которой обучали на курсах русского. — Я из Финляндии.

Девушка чиркнула спичкой, и под большим металлическим чайником вспыхнуло голубое пламя. Убавив огонь, она вытерла руки о широкий фартук и кивнула.

— Долго пришлось учиться?

Этот вопрос ему задавали и прежде, в основном приятели.

— Два с половиной года. А как… тебя зовут?

Чертова вежливая форма! Кто, когда и кому может говорить «ты» и «вы», сбивало с толку всех в его группе — и в итоге Туомас так и не понял до конца, почему уважение к незнакомцу не равно уважению к ребенку и как отличить, с каким из старших родственников уместна фамильярность. Поэтому еще в поезде решил, что будет всем говорить «вы», на всякий случай.

Но с девушкой из квартиры Анфисы у него само собой вырвалось «ты». Туомас приготовился обойтись без чая, если его выставят за хамство прямо сейчас, и стиснул в кармане письмо Найджелу. Вместо этого хозяйка обменялась странным — он был готов поклясться! — взглядом с недовольно фырчащим котом, еще раз вытерла руку и протянула ему.

— Майя.

Его пальцы попали в капкан из широких серебряных колец; Туомас не успел моргнуть, как девушка уже отвернулась, чтобы насыпать в пузатый фарфоровый заварник каких-то трав из жестяной банки. По комнате поплыл запах мелиссы и багульника, было и что-то еще — неуловимое, но волчий нюх не обманешь.

Все в этой кухне, в этой девушке и ее коте выбивалось из привычного мира. Призывно засвистел чайник: из носика фонтаном рвались вверх струи пара. Туомас поднялся, чтобы помочь, и тут же замер — Пимен одним прыжком оказался прямо перед ним и яростно зашипел.

— Эй… Я не…

— Все хорошо, — нервно бросила Майя коту и залила кипятком чай. — Видишь, все в порядке?

Туомас уселся обратно, не зная, что ответить. Поставив накрытый вязаной салфеткой заварник в центр стола, Майя чуть отодвинула стул и устроилась напротив Туомаса. Казалось, она не замечает, что разносит по полу соль.

Туомас так и не мог разглядеть ее лица как следует: специально или нарочно, Майя села спиной к окну и не сняла надвинутого на лоб капюшона. Ее наряд — хлопковая рубашка, широкие домашние брюки и передник — в окружении сильных травяных запахов делал хозяйку квартиры похожей на лесную фею, заглянувшую в городские владения.

— Откуда ты знаешь о тете Анфисе? — Майя разлила чай по фарфоровым чашкам и наконец подняла на Туомаса глаза.

Серые, очень глубокие серые глаза. Он уже в который раз за день растерял запас русских слов. Хороший же из него ученик, первый диплом на курсах! Значит, в тепличных условиях болтать легко, даже если это консульство, а в поле, да без подсказок, — сразу on tuppisuuna[15]?

Злость помогла справиться с волнением.

— У меня был знакомый… друг, — он понадеялся, что Майя сочтет оговорку простительной для иностранца. — Найджел.

Ему показалось, или Майя чуть вздрогнула, стоило только услышать имя? Он сильнее сжал в кармане письмо и сделал глоток: чай был горячим и горьким. Что за траву она заварила? Мелисса и багульник перебивали остальные запахи, но вкус… в составе было что-то еще, придававшее колючую горечь.

Туомас решил не показывать письмо.

— Его звали Найджел, и он… рассказывал мне про Анфису. Совсем немного, — быстро уточнил Туомас, чтобы избежать возможного допроса с пристрастием. — И теперь, когда его… когда он умер, я приехал, потому что… потому что не знал, как ей сообщить.

Вроде получилось внятно, пусть и не гладко. Майя задумчиво подула на свой чай и тоже сделала глоток. Что ж, напиток не отравлен… Туомас рассеянно отпил еще, стараясь не морщиться.

— Ты проделал долгий путь, из другой страны, — пробормотала Майя себе под нос, — только чтобы сообщить о чужой смерти?

Она ему не поверила. Еще бы. Туомас едва ли не хмыкнул — он бы и сам не поверил подобной глупости.

— Мне показалось, — кстати, отличная фраза на любой случай, — что они хорошо знали друг друга. Были друзья, ystävät[16].

— А вы с этим Найджелом? Тоже были друзьями?

По спине струился пот от чая и расспросов. Получалось сомнительно: если Найджел и Анфиса близко знали друг друга, почему Найджел не сказал своему другу Туомасу, что она уже два года как умерла? Туомас не слишком надеялся, что иностранство (есть такое слово?) его прикроет, — Майя уже заметила, что он неплохо говорит по-русски и вполне понимает все, что слышит.

— В некотором роде. Отчасти. Не очень близкими.

Ну все, ему конец. Теперь она пришпилит незваного гостя к стене, превратит в мышь и позволит коту Пимену растерзать на месте за вранье и вторжение. Майя действительно поднялась, но лишь для того, чтобы поставить на стол стеклянную сахарницу.

— Забыла предложить, — она виновато пожала плечами. — Редко пользуюсь.

Туомас машинально бухнул в чашку три ложки с горкой, и новый глоток показался ему блаженством.

— Тетя об этом Найджеле со мной не говорила, — внезапно продолжила Майя. — Но все равно спасибо, что сказал. У нее было мало друзей.

В переводе на человеческий: «У нее вообще не было друзей, и черт знает, откуда ты выдумал этого Найджела». Потеряв надежду расспросить кого-то, кто знал Найджела, Туомас не стал заморачиваться с оправданиями. Пусть Майя считает его лжецом, который зачем-то приперся в чужую квартиру.

Надо вежливо допить чай и убираться, пока она не вызвала полицию. Он бы на ее месте точно вызвал.

Туомас как раз составлял в голове подходящую фразу, чтобы отблагодарить за гостеприимство, когда тишину прорезала настойчивая трель дверного звонка. Пимен зашипел и спрыгнул с подоконника. Майя резко встала из-за стола; капюшон безрукавки сполз на затылок, и вместо лесной феи Туомас увидел смертельно напуганную девушку с волосами цвета каштанового меда, густыми бровями и длинными ресницами в пол-лица.

— Прямо день открытых дверей. — Майя поправила капюшон и, проходя мимо, пробормотала Туомасу: — Посиди здесь, пожалуйста.

Он расслышал в этой просьбе невысказанное «посиди тихо» и подчинился. Пимен, недовольно топорща усы, подобрался к самому углу и улегся на пол; пушистый хвост темно-серой метлой елозил туда-сюда по паркету.

Звякнула цепочка, зашуршала дверь. Туомас против воли напряг слух и тихонько отодвинул от себя чашку, чтобы ненароком не задеть. Майя делала все молча, а значит, открывала знакомому — спустя мгновение он в этом убедился по тому, с какой фамильярностью мужчина обратился к девушке:

— …надо успеть к вечеру. — Голос был хриплым, пропитым и недовольным. — И не вздумай брать у них денег.

— Я не спрашиваю про деньги, они… — возразила Майя, но визитер не дал ей договорить:

— Знаю я ваши неспросы! Зубы мне не заговаривай, тащи свои порошки, и чтобы к вечеру все было готово.

Спустя мгновение она появилась в кухонном проеме. Туомас как раз поднимался со стула, чтобы преподать грубияну пару уроков вежливости, но Майя бросила на него умоляющий взгляд, открыла один из ящиков над плитой и достала небольшой холщовый мешочек. Туомас несколько раз сжал и разжал пальцы, вовремя вспомнив о дыхательной практике. Он гость, и не его дело лезть в чужие отношения.

Отсчитав несколько завернутых в пергамент порций — Туомас принюхался, но ощутил лишь едва уловимый запах тмина, — она убрала мешочек обратно на полку и вышла. Пимен неслышно двинулся следом.

«Это хамство. А девушка там одна, пока кто-то просиживает штаны», — нашептывал внутренний голос, игнорируя медленные вдохи строго через нос.

Голос Майи из коридора окончательно разбил концентрацию Туомаса:

— Вот здесь все написано, дозировка и порядок приема.

— Давай сюда! — Судя по звукам, мужчина едва ли не вырвал пергамент у нее из рук. — Ты даже дома с этим капюшоном ходишь, такая уродина, что ли?! И смотри мне — если не сработает…

— Сработает, — голос девушки чуть дрогнул. — А не верите, так зачем берете?

— Не твоего ума дело, шарлатанка доморощенная.

До Туомаса донеслось еле слышное шипение. Похоже, кошачий рыцарь решил вступиться за хозяйку.

— Это еще что за страшила? — мужчина хрипло гоготнул. — А ну-ка, иди сюда…

Послышались глухой удар, визг, полный боли, и крик Майи:

— Не смейте!

Туомас больше не медлил. Он резко вывернул в коридор, не давая противнику времени подготовиться, умудрился не запнуться о провода и лестницу, после чего отодвинул Майю в сторону и заслонил собой. Татьяна не раз говорила, что русские уважают силу; он не собирался проверять это утверждение в первый же день после приезда, но так уж вышло.

В дверном проеме, самодовольно скалясь, маячил невысокий коренастый тип в кожаной куртке поверх мятой рубашки в полоску. Туомас ожидал увидеть бандита из плохих голливудских боевиков, но мужчина оказался гладко выбрит, без разбитых костяшек и золотых коронок.

— Ишь ты, хахаля, что ль, завела себе? — Он смерил Туомаса презрительным взглядом. — Защитничек, значит, нашелся. Ну давай, посмотрим…

Туомас не стал слушать дальше, сгреб полосатый воротник правой рукой и сделал шаг вперед, чтобы не осквернять квартиру… этим, как его… вражьим духом (мысленно он похвалил себя за то, что не спал на лекции про былины и русские сказки).

— Убирайся отсюда, — не слишком заботясь о том, чтобы сгладить акцент, процедил Туомас в лицо, с которого мигом слетела ухмылка. — И чтобы больше я тебя здесь не видел.

Последнее было лишним, но он не удержался — именно так говорили на прощание бандитам хорошие парни в боевиках. Если бандиты оставались в живых, само собой.

Он вытолкнул мужчину за порог, не рассчитав силы, — тот спиной влетел в дверь квартиры напротив и кулем осел на пол.

— Skeida! — сквозь зубы выругался Туомас, прикрыл дверь, не забыл надеть обратно цепочку и приготовился сам оказаться за порогом.

Майя несколько секунд смотрела куда-то мимо него, в потрепанную мягкую обивку, а может быть, на небольшой соломенный венок с тремя колокольчиками, висевший точно по центру. Пимен тщательно вылизывался.

— Что ж ты наделал… — пробормотала Майя, тяжело вздохнула и внезапно кивнула в сторону кухни. — Давай начнем заново, что ли?

Так Туомас опять оказался за столом: свежезаваренный чайник попыхивал ароматным паром без намека на горечь, рядом с сахарницей как-то незаметно возникли пряники и розетка с клубничным вареньем. Майя деловито убрала с пола соль одним взмахом веника, налила Пимену в миску молока и уселась на прежнее место.

— Ты можешь мне сказать, зачем хотел видеть тетю. Кроме меня, у нее никого не было… так что, если смогу — помогу. Но сразу говорю — до тети мне далеко, как до… В общем, я мало что умею.

Туомас потянулся за пряником, но отдернул руку. Смысл откладывать неизбежное? Так он ничего не выяснит. Он достал из кармана письмо и протянул Майе.

— Я нашел это в машине Найджела после того… после того как. Я не смог разобрать слова, поэтому не знаю, кто они были друг другу. Но это единственный адрес в Петербурге, который у меня был.

Девушка взяла письмо, кинула на него хмурый взгляд и принялась читать. Туомас хотел попросить делать это вслух, но вместо этого взял пряник, чтобы заесть волнение. Если Анфиса обсуждала с Найджелом его превращения, если…

Впрочем, оба уже мертвы. Никому не будет вреда, если Майя прочтет письмо тети. Подвеску из конверта Туомас оставил при себе.

— Тут много всего, — дочитав, Майя отложила письмо. — Они… Похоже, они давно знали друг друга.

— А ты — нет? — Туомас решил идти напролом.

Девушка покачала головой, под глазами явственно проступили тени. Что бы там, в письме, ни говорилось, судя по всему, это далось ей с трудом.

— Письму, — Майя повертела в руках конверт, прищурилась, чтобы разглядеть выцветший почтовый штемпель, — уже четыре года. Тогда же она написала и моим родителям в Мурманск.

— Родителям?

— Моя мама ее сестра. Тетя Анфиса написала им четыре года назад, что умирает от рака и ей нужен уход. Что если я приеду, то… — Майя с тоской оглядела кухню. — То квартира останется мне.

Туомас моргнул. Девушка совсем не походила на счастливую хозяйку огромной квартиры в самом центре мегаполиса. Он с трудом представлял, где находится Мурманск, но предположил, что заработать на такое жилье было почти невозможно.

— Ты правильно поступила, — вырвалось у него.

Майя с вызовом подняла на него глаза.

— Правильно, что приехала и помогала ей, — уточнил он, — не потому, что квартира. Когда человек умирает, вещи теряют смысл. Стены, которые должны защищать, деньги, которые должны помогать, — все это большой самообман. Иллюзия силы. Человек — очень хрупкое существо.

Теперь она смотрела на него иначе; осторожно откинула капюшон и прищурилась, хотя солнце светило ей в спину. Бледное лицо покрывали едва заметные пятна, словно от загара; узкие губы сложились в полоску, светлые брови и ресницы придавали ей сходство с полярной птицей — и только большие серые глаза искрились жизнью и болью. Кажется, она его поняла, несмотря на исковерканные акцентом обрубки фраз.

— Как тебе чай?

— Спасибо. — Туомас обнаружил, что чашка уже опустела, и без спросу долил еще. — Очень вкусно.

Майя кивнула. У ее ног, мурлыча, терся Пимен.

— Надолго задержишься? В каком отеле остановился?

Туомас моргнул; увлеченный фантазиями о том, как явится к неведомой Анфисе и наконец-то сможет поговорить о единственно важной для него проблеме, об отеле он и думать забыл.

— Нигде.

Майя наклонилась и взяла кота на колени. По-прежнему мурлыча, Пимен поднялся на задние лапы и потерся мордочкой о ее щеку. Казалось, между этими двумя происходил какой-то диалог.

— Если тебе все равно… — девушка запнулась. — Тут есть свободная комната. В ней, правда, мало мебели…

— Тебе нужно вызвать полицию.

— Что? — Майя испуганно моргнула.

— Если этот человек явится снова. Или кто-то другой. Не открывай дверь и вызывай полицию. Хорошо?

Туомас понимал — ей попросту страшно оставаться одной. Кто бы ни был этот визитер — он вряд ли оставит ее в покое. Он пугал Майю настолько, что она была готова впустить в свой дом первого встречного. Но Туомас на роль встречного подходил отвратительно и представлял для хозяйки квартиры не меньшую опасность.

— Только на пару дней, пока не решишь, что делать дальше, — Майя никак не отреагировала на вопрос. — Это бесплатно. Ты мне помог сегодня, так я смогу тебя отблагодарить.

Она подвинула к нему письмо.

— Спасибо, что дал прочитать. Оставь себе, пожалуйста. Пойдем, покажу комнату — тогда и решишь.

Туомас последовал за ней. Паркет, поскрипывая, мягко пружинил при каждом шаге. Комната оказалась первой по коридору от входной двери; Майя нажала на массивную латунную ручку и шагнула через порог. Туомас, подхватив рюкзак, осторожно последовал за ней и замер, завороженно глядя перед собой.

В комнате сохранилось старое — неужто с царских времен? — витражное окно, и свет, проходя через разноцветные кусочки стекла, заполнял пространство тончайшей эфирной тканью, которая ложилась на стены и пол, сливаясь в единый искрящийся покров. За центр притяжения взглядов соперничала изразцовая печь до самого потолка, покрытая бронзой или краской с золотистым отливом. У самой печи прямо на полу расположилась кровать — если такого громкого слова заслуживали два толстых матраса, завернутые в темную простыню. Слева от себя Туомас обнаружил небольшой деревянный стол, стул и за дверью — тумбочку для вещей.

— Здесь никто не жил, — будто оправдываясь, пояснила Майя. — Когда-то у тети была кладовка, но она давно разобрала вещи. Наверное, кто-то из знакомых ночевал, но это было еще до меня. Как тебе?

Туомас открыл и закрыл рот. Снова открыл. Майя улыбнулась, явно довольная его реакцией, и вышла в коридор, затворив дверь. Он плюхнулся поверх одеяла, прикрывавшего матрасы, вытянулся во весь рост и уставился в потолок — голову переполняла сотня мыслей, среди которых не было ни одной, похожей на план действий. Все, что он представлял по пути в Петербург, перевернулось с ног на голову.

Что делать дальше? Нет никакой Анфисы, нет никого, кто бы знал Найджела. Пусть он однажды услышит, что там, в письме, — это уже никак не поможет. Перекантоваться в этой волшебной комнате — почему бы и нет, побудет пару дней вышибалой, но что потом?

«Бежать!» — прохрипел внутренний голос. На край света, в Сибирь, как и задумывалось.

Но он будет опасен и там.

«В Сибири очень мало людей. Найдешь безопасное место вдали от городов и дорог».

Но что дальше?

На этот вопрос ответа не было. Туомас достал из рюкзака ноутбук, поставил на зарядку. Денег, выданных сестрой, ему хватит на какое-то время, но…

Ханна! Он впервые за несколько дней вспомнил о ней. Нужно позвонить… хотя ее телефон могут прослушивать. Написать эсэмэску? Написать сообщение в одном из мессенджеров с ноутбука? Включать мобильник со старой симкой может быть опасно, если полиция действительно решила найти его. Значит, нужно купить новую, русскую. Вряд ли межгосударственные связи такие тесные, что его засекут.

Сначала симка, потом все остальное. Туомас подхватил рюкзак, оставив ноутбук на зарядке, и вышел — с кухни доносились запахи корицы и мяты с ноткой имбиря. И кажется, шиповника. Запахи казались как обычно сильными, но неожиданно приятными.

— Я скоро вернусь! — крикнул он, перешагнув порог квартиры, и сбежал по лестнице.

Интересно, повезет ли ему дважды проникнуть в подъезд без ключей? Сомнение запоздало мелькнуло, когда Туомас уже сворачивал из арки в переулок… этот, как его… Саперный. Он сделал себе мысленную пометку спросить у Майи, что это значит.

Дойдя до конца переулка, он спохватился, что понятия не имеет, какие в России сотовые операторы и как их искать. По счастью, сразу за углом он определил по витрине телефонный салон, где продавец — тощий, вертлявый юноша — аж глаза вытаращил, когда очевидный иностранец заговорил на правильном русском, четко обозначив проблему.

— Наверное… э-э-э… у нас есть несколько тарифов «все включено», вот, есть пять гигабайт…

Туомас молча извлек из кармана кнопочную «Нокиа» — и юнец скис окончательно.

— М-да, хм… Наверное, столько гигабайт вам не нужно.

На том и порешили — через несколько минут в руках Туомаса оказался телефон с работающей симкой, пятью тысячами рублей на счете и абонентской платой в каких-то пять евро в месяц. Напевая себе под нос припев из Kuolema tekee taiteilijan[17], он вернулся той же дорогой и застыл перед запертой дверью в подъезд.

Впрочем, дверь тут же — подозрительно быстро — открылась, и наружу выглянула старуха в наброшенном прямо поверх халата советском toppatakki[18] (как же оно по-русски?) и войлочных тапочках. На левом запястье болталась на шнурке деревянная клюка.

— Куда это? — подозрительно зыркнула она, когда Туомас попытался просочиться внутрь. — К Анфискиной приживалке небось? Нехорошая там квартирка, ох, нехорошая. Ходят всякие. Попомни мои слова…

— Доброго дня и вам, — пробормотал Туомас и оставил старуху удивленно таращиться ему вослед.

Пока он медленно поднимался, сами собой возвращались недавние подозрения. Ведь ходят, действительно ходят… и не то чтобы хорошие люди, судя по всему. Квартира подозрительная? Старухе виднее, она, может, родилась в этом доме и еще родителей той Анфисы застала. Чем же Майя занимается, что ей нужен вышибала? Готова бесплатно пустить на постой первого же встречного иностранца…

Словно в подтверждение самых мрачных предположений, уже на втором пролете он расслышал негромкую речь — это Майя стояла на пороге квартиры и наставляла кого-то.

— Обязательно на рассвете, это очень важно. В природе это время самого глубокого убывания силы, до того как солнечные лучи снова придадут энергии. Придется поставить будильник, а лучше не один.

Она сменила рубашку на блузку, но лицо все так же скрывал плотный капюшон безрукавки. Заслышав шаги, Майя умолкла.

На лестничной площадке, со страхом наблюдая за его приближением, стояла пожилая пара — женщина поддерживала мужа, опиравшегося на костыли; в свободной руке она держала объемистую авоську с чем-то явно тяжелым. Из-под простого темного платка выбивались седые пряди.

Туомас остановился за пару ступеней, и Майя поспешила разрядить обстановку:

— Это ко мне, не беспокойтесь. Идите осторожно, тут все никак освещение не починят.

— Спасибо, дочка, — тихо ответил старик. — Вся надежда на твое лекарство, доктор Герман о тебе хорошо отзывался. «Золотые руки» — так и сказал.

Туомас посторонился, пропуская стариков. Вот, значит, какие нынче наркоманы! Он не мог и представить, чтобы подобная пара могла прийти за чем-то незаконным.

— Прости, — буркнул он, снимая кроссовки. — Я не хотел причинить неудобств.

Свет от тусклой лампочки прямо над ними отбрасывал тени, похожие на ветви деревьев. Майя дождалась, пока Туомас разуется, и поманила за собой в ближайшую к кухне комнату.

Он остановился на пороге и схватился за косяк, застигнутый врасплох приступом головокружения. В ноздри ударила столь сильная какофония запахов, что Туомас подумал, будто сходит с ума. Он пошатнулся, не зная, сможет ли вообще сделать еще хоть шаг вперед. Майя, обернувшись, заметила его нерешительность:

— Туомас? Том?

— Я… Запах, очень сильный запах, — все, что он смог из себя выдавить.

Из глаз брызнули слезы, в носу щипало так, словно туда впрыснули перец.

— Сейчас!

Майя метнулась куда-то в сторону, звякнуло стекло, и донесся плеск воды. В руку ткнулся стакан.

— Залпом!

Туомас хотел спросить, что именно ему предстоит выпить, но резь в носоглотке не утихала, и он послушно выпил чуть солоноватую холодную жидкость. Туман перед глазами постепенно рассеялся, хотя запахи остались: словно кто-то поставил между ним и содержимым комнаты многослойный фильтр. Туомас кашлянул пару раз и оглянулся.

Насчет оранжереи он почти не ошибся, хотя живых растений в комнате было не так уж много — большая их часть помещалась в двух широких поддонах на подоконнике. В центре стоял круглый деревянный стол, накрытый темно-зеленой тканью с бахромой по краям. На нем Туомас без особого удивления разглядел небрежно сложенную колоду потрепанных карт и мешочек, в котором по очертаниям угадывались кости.

— Уже можешь спрашивать, — пробормотала Майя у его плеча.

Еще недавно он покрутил бы пальцем у виска и съехал, предоставив странную хозяйку квартиры ее судьбе. Но нынешний Туомас уже не знал, чему верить. Или, правильнее сказать, во что?

— Ты… — начал он и сделал паузу, не зная, какое слово подойдет лучше.

— …ведьма, — закончила за него Майя. — Обычная ведьма.

Прошла неделя, как Туомас поселился в «нехорошей квартире» в самом центре Петербурга, но его продолжали мучать три вопроса.

Yksi: что написано в письме Анфисы?

Kaksi: что значит «ведьма»? Как в «Ведьме из Блэр» или как в «Зачарованных»? Взмах рукой — и все враги повержены, или заварить четыре травки и потом весь день бегать в туалет?

Kolme: главный вопрос — что же делать дальше? Остаться в городе и поискать других знакомых Найджела? Купить билет на «Аллегро» и вернуться прямо в объятия родной Poliisi? Бежать дальше, в дремучие леса Зауралья?

К Майе за это время никто не приходил — с каждым днем девушка мрачнела, но на все вопросы Туомаса лишь пожимала плечами. Гордячка, не хочет чужого сочувствия, решил Туомас и проникся к хозяйке квартиры невольным уважением. С Пименом установилось негласное перемирие: пушистый тиран не совал усов и лап в его комнату, а в ответ Туомас не пытался его погладить и даже уступал дорогу в узком коридоре, подозревая, с каким трудом фамильяр терпит волчий дух на своей территории.

Отложив на время первые два вопроса, Туомас пытался сосредоточиться на главном. Став обладателем местной симки и с помощью Майи разобравшись в тарифах на международные звонки, он так и не собрался с духом, чтобы позвонить сестре. На сообщение или письмо сил тоже не хватало. Заряженный ноутбук валялся в изножье матрасокровати — Туомас открывал его поутру, насытившись превосходным кофе прямо из турки, листал знакомые сайты с работой для копирайтеров и через час закрывал их до следующего утра, вместо поисков слоняясь по историческому центру и заглядывая из любопытства в витрины магазинов.

В нем не осталось ни малейшей искры вдохновения — при мысли о копирайтинге становилось тошно и пусто, а другой работы он и не знал. В бумажнике Туомаса лежал календарик-рекламка с плюшевым мишкой и охапкой воздушных шаров — Туомас получил его около метро «Чернышевская» и теперь каждый вечер, перед тем как уснуть, старательно зачеркивал дни, оставшиеся до полнолуния.

Куда деваться через две недели, когда волк внутри захватит его тело и разум? Каждый новый крестик приближал кошмар превращения, и каждую ночь бессилие и злость охватывали его с новой силой. Закусив край одеяла, Туомас беззвучно выл, глядя на начертанные лунным светом витражные блики. Пару раз он вспомнил про медитацию и осознанный сон, но куда чаще проваливался в кошмары с нескончаемым бегством через поля и леса.

— Мне нужна работа. — Туомас хмуро смотрел на остатки мясного пирога и омлет, которые Майя предложила на завтрак.

— А что ты умеешь? — стоя у раковины, ведьма рассеянно заплетала в тугую косу взлохмаченные каштановые волосы. — Кем ты был дома?

Дома… Туомас тосковал по Финляндии сильнее, чем хотел признаваться. В Петербурге жило так много людей, что, даже гуляя по утрам, он редко находил уединение — но толпа не приносила чувства общности. Прошлое, в котором он был человеком, осталось в Финляндии, а настоящее вместе с оборотничеством перекочевало сюда, в Россию.

— Писал тексты. На финском и немного на английском.

— Книги? — она удивленно вскинула глаза.

— Нет. Реклама, объявления, статьи.

Майя задумалась. Закатав рукава блузы по локоть, она включила воду и теперь полоскала в большой миске неаппетитного вида коренья, ловко отрезая ножом пожухлые стебли с остроконечными голубоватыми листьями.

— Статьи на финском не слишком популярны в этом сезоне. — Шутка вышла мрачной, так что Туомас решил не улыбаться. — Надо спросить доктора Германа. Через него столько людей проходит, наверняка найдется что-нибудь подходящее.

Туомас не сразу понял, что уже слышал это имя — о нем говорили те самые гости, которых он застал на лестнице неделю назад.

— Настоящий доктор? — на всякий случай уточнил он.

— Да уж не игрушечный, — усмехнулась Майя. — Поедем прямо сейчас. Вечером он будет ворчать, что его отвлекают от науки.

Так Туомас впервые спустился в питерское метро.

За прошедшую неделю он ни разу не отходил далеко от своей витражной берлоги — составив это выражение, Туомас уже не хотел называть комнату иначе. Наведывался с Майей в ближайший продуктовый магазин, пробовал выпечку в кофейне через две улицы, каждое утро доходил до набережной Фонтанки и подолгу смотрел на воду, лениво плещущуюся о гранитные берега.

Он старался не думать о том, как велик Петербург на самом деле — и что для любого из пяти миллионов его жителей встреча с Туомасом в ночи Луны грозила неминуемой гибелью.

Майя купила ему жетон — металлический кругляш для разового проезда — и намекнула, что ему стоит завести проездной, который называется «Подорожник», а еще скачать приложение, где можно рассчитать время в пути между любыми станциями. На «Чернышевской» толпа буквально занесла их в двери и выплюнула с эскалатора уже на станции. Оглушенный и немного помятый, Туомас растерянно озирался по сторонам, приходя в себя после невозможно длинного спуска под землю, четыре минуты, с ума сойти… пока Майя за локоть не потащила его к нужному краю платформы. Из тоннеля с грохотом вырвался поезд, в который их опять безжалостно утрамбовали, все четыре станции до пересадки он не мог пошевелить даже пальцем, а уши заложило от непрерывного стука колес. Русские оказались в среднем ниже ростом, так что Туомас беспомощно крутил головой, будто флюгером, и старался дышать через рот от обилия запахов. На него не обращали особого внимания, но Туомас понимал — иностранца в нем определяли сразу и безошибочно.

— Что не так? — спросил он во время пересадки, с трудом перекрикивая шум удаляющегося состава.

— «Не так»?

— Почему они знают, что я не местный?

Майя рассмеялась и крепче схватила его за рукав, чтобы не потеряться в толпе, штурмовавшей крутую лестницу.

— Ты постоянно вертишь головой, так, словно вокруг есть что-то любопытное, — пояснила она, когда они снова оказались в вагоне. — Обрати внимание, все сидят с читалками или спят. Или тупят в телефоне. Никому не интересны другие люди.

Оглянувшись, Туомас не мог не признать ее правоту. Чувствуя себя чем-то средним между фаршем после мясорубки и бетоном после мешалки, он испытал невероятное облегчение, когда они наконец оказались на нужной станции.

— У вас всегда… — задыхаясь, он бегом вывалился из вестибюля на залитую солнцем улицу.

— …так много народу? Нет, только по будням утром и вечером. — Майя, казалось, не заметила давки.

— Нет, так громко.

Понадобилось несколько минут, чтобы зловещие чары подземки развеялись окончательно и голова перестала идти кругом от едкой смеси бесчисленных запахов. За это время Майя перевела его через дорогу, трамвайные пути и ряды ларьков, держа под локоть, словно инвалида. Солнце светило прямо в лицо, хотя в воздухе уже ощущалась осень; наконец Туомас глубоко вдохнул и замедлил шаг. Они едва успели перейти широченный проспект за время, отведенное для зеленого сигнала.

— Пришел в себя? — Майя кивнула на здание через дорогу, напоминавшее птицу с двумя крыльями, обнимавшую горизонт от края до края. — Когда-нибудь бывал в больнице? Не как пациент?

— У меня сестра — медицинский работник, — ответил Туомас, втайне надеясь, что хоть в чем-то ему удастся избежать потрясений.

К центральному входу вела непомерно длинная каменная лестница, и, перешагнув порог, он понял, как сильно заблуждался. И дело не в том, что больницы в России мало походили на финские, — он сам изменился настолько, что прежний опыт полагалось отправить в утиль.

Еще до турникета с погруженным в кроссворд охранником его накрыл запах болезни — совсем не тот, который он помнил по детским визитам в госпиталь Турку. Тогда его встречали чистота, улыбки персонала, пациенты в мятных пижамах и неизменный горячий чай с конфетами в ординаторской. Сейчас же Туомас впервые ощутил вполне конкретный, незнакомый прежде запах — запах смерти. Он поморщился, справляясь с эмоциями… мечтая о том, чтобы прямо сейчас кто-нибудь протянул спасительный фильтр или маску. Он не боялся болезней как таковых, вида крови или швов, но прямое столкновение со смертью… Он будто стоял на пороге битвы, которую нельзя выиграть.

— Ты в порядке? — Майя озабоченно повернулась к нему.

— Нормально. — Он плотнее запахнул куртку под пристальным взглядом охранника и попытался вдыхать ртом, но это не помогло.

Миновав закрытый с лета гардероб, они поднялись в узеньком, медленном лифте на третий этаж. Никаких табличек внутри не было, Туомас только в холле отыскал указатели — чтение медицинских терминов давалось ему с трудом.

— Вторая хирургия, — перевела для него Майя. — Герман Николаевич еще в реанимации и в приемном покое подрабатывает, когда у них рук не хватает, но чаще всего сидит здесь. Идем.

Казалось, она торопилась поскорее увести его туда, где вездесущий запах не будет их преследовать, но Туомас сомневался, что это возможно. Ему пришла отчаянная мысль, что забыть эту вонь уже не удастся.

Из унылого холла с двумя огромными фикусами и продавленными диванами они попали в коридор, где воздух пропах дезинфектантами и лекарствами, но даже это не могло приглушить ощущения вездесущего отчаяния. Иногда мимо проходили пациенты, и каждый раз Туомасу хотелось отвернуться — в старых, засаленных халатах они были словно тени, одной ногой ступившие за грань мира. В руках живые скелеты держали чашки, где болтались пакетики чая или просто вода.

— Все, что тебе кажется, — не кажется, — шепнула Майя, и в ее глазах Туомас не увидел и следа прежней улыбки. — Мне больно, но я все равно прихожу, чтобы никогда не забывать, что может быть намного, намного хуже.

Он побоялся уточнить, что же она имела в виду.

На двери, в которую Майя аккуратно постучала, висела бронзовая табличка «Заведующий отделением — доктор медицинских наук Грюмов Герман Николаевич».

— Доктор Герман? Можно? — Майя осторожно просунула внутрь голову, потом приоткрыла дверь и поманила Туомаса за собой.

Туомас поначалу растерялся: кабинет казался огромным, но большую часть занимали шкафы и тумбочки, заставленные книгами, анатомическими пособиями и муляжами. Они громоздились так, что лавина казалась неизбежной, но каким-то чудом хрупкие конструкции держались на своих местах. У левой стены, рядом с окном, стоял большой стол — старый, но еще вполне крепкий; перед ним полукругом собрались обитые потертым кожзамом стулья. Мужчина за столом с невероятной скоростью строчил что-то в большом журнале, и Майя на цыпочках провела Туомаса ближе, делая знак не прерывать работу.

— И что в итоге у тебя получилось? — Вместо приветствия доктор Герман звучно захлопнул журнал, поднял глаза и забарабанил по столу пальцами. — Там же перенесенный гнойный отит в анамнезе, бабочка. Причем его привезли, когда уже лопнуло все, прости господи.

Туомас непонимающе моргнул, но Майя усадила его рядом с собой на стул и как ни в чем не бывало подхватила разговор:

— Я им разложила стандартный крест и дала пару мазей. Слышать на второе ухо он уже не будет, но с первым еще не все потеряно. Благодаря вашему искусству.

— Да какое там искусство — зашить, что лопнуло… — доктор Герман только отмахнулся. — Вот мозги бы научиться пришивать дополнительные — это было бы да, великое открытие и спасение всего рода человеческого. А это кто у нас будет? Твое неудобное обстоятельство?

Во фразе про мозги Туомасу послышался сарказм, но он сидел молча в ожидании, пока его представят. Майя густо покраснела. Герман строго смотрел на нее поверх узких очков с толстыми линзами. Выглядел доктор лет на пятьдесят: короткая седая бородка, залысины на полголовы, мозолистые руки в морщинах и пигментных пятнах. Из кармана наброшенного на плечи халата торчали пара карандашей и початый блистер таблеток.

— Это Том. Он из Финляндии, приехал неделю назад и пока… решил задержаться. Посмотреть город. Но он хотел бы устроиться на работу, и я подумала… — Она беспомощно оглянулась на Туомаса, словно не желая выдавать своих мыслей и позволяя ему говорить за себя самому.

— Ага, — оборвал ее доктор Герман. — Без образования. Без разрешения на работу. Без санитарной книжки. По туристической визе. В больницу. Ты, бабочка, сама часом мозгами с клиентами не делишься?

Майя шмыгнула носом и ничего не ответила.

— А русский ты знаешь, рыжий-конопатый?

Туомас не понял, насколько сильно его оскорбили, поэтому просто кивнул.

— В армии служил? Ага, это хорошо. Правда, у вас там армия — смех один. А чем занимался по жизни?

— Копирайтингом.

— Чем? — доктор Герман скривился так, словно Туомас признался в наркоторговле. — Копи кем?

— Он тексты писал, доктор Герман. На заказ.

Доктор задумчиво почесал подбородок.

— Бумагомарателей у нас хватает, спасибо большое.

Кто такой этот бумаго… Туомас перевел только половину слова, но почел за благо не уточнять.

— А санитары? Вы же сами говорили, что вечно нехватка… — заступилась за Туомаса Майя.

Герман Николаевич хмыкнул в голос:

— Ты его без куртенки-то видела, бабочка? Кожа да кости, куда ему…Эй, что ты творишь, оглашенный?!

За два года учебы Туомас выучил немного крылатых выражений на русском, и среди них как раз «кожу и кости», — поэтому просто встал и одним движением приподнял стол вместе с компьютером, папками и ящиками до уровня плеч доктора Германа. Потом так же плавно опустил и смерил язвительного заведующего торжествующим взглядом.

Доктор Герман в свою очередь долго смотрел на него молча, и тут до Туомаса дошло, что его поступок либо глупый, либо очень глупый, либо очень опасный.

— Вот, значит, как, бабочка. Да ты не бабочка, а прям птица счастья завтрашнего дня, — напел он неизвестную Туомасу песню. — Ладно, с кадровичкой я улажу. На мое отделение и под мою ответственность возьмет — но не приведи господь тебе сплоховать, парень. Выкинет нас обоих и не поморщится. Страшная женщина.

Майя почему-то засмеялась.

— Как насчет крови? — доктор Герман вернулся к деловому тону. — Обмороки, душевные страдания?

Туомас отрицательно мотнул головой.

— Хорошо. Запахи всякие: моча, экскременты, пролежни?

На этом месте Туомас запнулся, но вопросы Германа напоминали вызов.

— Ничего такого, что нельзя пережить, — удачно подвернулась заученная конструкция.

— Красота! — Доктор хлопнул в ладоши. — Зарплата грошовая, скоро сам убедишься. Смены — сутки через двое. Готов?

Туомас, словно школьник, поднял руку.

— Да?

— Мне нужно три ночи подряд свободными. Один раз в месяц.

Доктор Герман и Майя обменялись взглядами, но девушка только пожала плечами.

— Нет проблем.

Они обменялись рукопожатием. Рука у Германа Николаевича была холодной, но сильной.

На следующий день Туомас приступил к обязанностям санитара во втором хирургическом отделении. Ему выдали застиранный халат самого большого размера, предупредив, чтобы берег, — новый он получит только на следующую смену, — никакого бейджа интуристу-нелегалу не полагалось, а единственным орудием труда оставались собственные руки и ноги.

Герман Николаевич встретил Туомаса в коридоре — новоиспеченный санитар растерянно озирался, жалея о затеянной авантюре.

— Готов? Пойдем, сдам тебя нашей матери Терезе. И помни — поменьше говори, побольше делай. Если не знаешь, что делать, — просто кивай и помалкивай.

Туомас вздрогнул, подозревая в аналогии какой-то подвох, и в некотором роде оказался прав.

Герман Николаевич проплыл по отделению до сестринского поста, кивками отвечая на приветствия пациентов, и бесцеремонно хлопнул по плечу высокую светловолосую женщину, занятую пузырьками с таблетками.

— Полина, принимай свежую жертву!

Та обернулась, недобро стрельнула в доктора карими глазами и не спеша перевела взгляд на Туомаса. Минимум косметики, стянутые в тугой пучок волосы и хрустящий белоснежный халат, который с трудом обтягивал высокую грудь. Туомас мысленно дал ей лет сорок, но свои выводы решил не озвучивать и уставился на запертый шкаф с лекарствами за спиной медсестры.

— Так-так, и кто это у нас? — протянула женщина глубоким, хорошо поставленным контральто. — Неужто санитара нашел?

— Еще какого! Для тебя, душа моя, только самое лучшее, заграничное! По-нашему разумеет хорошо, но не болтлив — что в нашем деле только плюс. Не смотри, что на вид хлипкий, — поднимет нас обоих и не надорвется. Том, это Полина Михайловна, старшая сестра, после меня царица и повелительница всея отделения. Полина, Том в твоем распоряжении.

— Опять втихую оформил? Ох, гляди, как начнут всех и вся через компьютеры оформлять — тут твоим игрищам и конец.

Герман Николаевич только пожал плечами и отбыл. От старшей медсестры разило дешевыми духами и фуросемидом.

— Вот список, — Полина вытащила из-за стойки смятый листок и быстро проставила рядом с фамилиями цифры.

Подумала еще секунду и переписала фамилии печатными буквами. Туомасу тут же захотелось ее обнять, но он благоразумно сдержался.

— Это — номер палаты, это — куда нужно их доставить. И чтобы все успел до двенадцати, понял?

— До полудня? — уточнил Туомас, подсчитывая количество пациентов.

Всего выходило с десяток.

— Да. Коляски вон там, некоторые будут рваться идти сами — чтоб такого я не видела! Как развезешь, можешь начинать собирать обратно в том же порядке. Все ясно?

Она окинула его оценивающим, немного хищным взглядом, и Туомас поежился. Он торопливо кивнул и ринулся в первую по списку палату, пока сестра не придумала чего-нибудь еще.

— По… По-ры-вай-ло! — он не сразу выговорил фамилию, с тоской оглядывая шестиместную палату.

Здесь лежали одни старухи, и, когда Туомас подкатил кресло к дальней кровати у окна, кто-то внезапно схватил его сзади за халат.

— Милок, а мне МРТ когда будут делать?

Туомас растерялся, не сразу сообразив, что МРТ и на английском звучало точно так же. Он повернулся к старушке, быстро пробежал глазами список, но больше никого из палаты там не было.

— Я не знаю… — растерянно начал он, глядя в слезящиеся глаза. — Вам не назначено.

Женщина едва доставала ему до плеча и стояла с большим трудом, одновременно держась за подоконник и опираясь на палку.

— Так мне давно уж назначено, милок. Все жду, жду — а не зовут. Доктору я жаловалась, он все рукой машет — не время да не время. Я так и помру ведь. Маркова моя фамилия, милок.

Туомас покраснел, хотя отлично понимал, что его вины в бюрократической накладке уж точно нет. Он свободно гулял по больницам с четырнадцати лет — ночевал в сестринских, болтал с пациентами на прогулках, просиживал по часу с книжкой в столовой, — но никогда не вдавался в детали лечебного процесса. О таких вещах сестра не рассказывала, и он вырос в полной уверенности, что лекарств хватает на всех, а процедуры выполняются сразу же, как врач их назначил.

Часть этой картины мира только что пошатнулась.

Старуха беспомощно моргала, запрокинув голову, чтобы смотреть Туомасу в глаза. На мгновение он представил на ее месте мать, которой пришлось бы вот так умолять незнакомца помочь с назначенной процедурой.

Он стиснул зубы:

— Я сейчас все выясню.

Кабинет Германа Николаевича оказался заперт. Туомас несколько раз подергал за ручку, но безрезультатно. Пришлось остановить первую же встреченную медсестру:

— МРТ? — составить более сложное предложение он оказался не способен. — Пожалуйста?

Та выпучила на него глаза, но ответила:

— На лифте до подвала и налево. С моргом не перепутай.

Туомас метнулся к лифтам, в яростном нетерпении нажал на все кнопки вызова. Утром он с трудом и одного дождался, поэтому сейчас, плюнув, отыскал лестницу и сбежал вниз, проследив за тем, чтобы повернуть налево, как и сказала медсестра.

Несмотря на теплый сентябрь и трубы отопления, в подвале царил холод, и запахи выживали с трудом. Туомас полагал, что второе хирургическое подготовило его ко всем ужасам, но ошибся. Здесь тоже были кабинеты, перед некоторыми люди лежали прямо на каталках, от стен тянуло плесенью, а каждый шаг по голому каменному полу отдавался тревожным эхом.

Кабинет с надписью «МРТ» Туомас нашел быстро — и, по примеру Майи, постучав, дернул дверь на себя.

— Я же сказал… — донесся раздраженный голос, но тут говоривший заметил белый халат и осекся. — Дверь закрывай. С какого отделения? Чего надо?

Туомас и без его указки собирался закрыть дверь.

— Второе хирургическое. — Его акцент внезапно заставил врача подобраться. — Маркова. Почему не делаете МРТ?

Рентгенолог — Туомас точно не знал, как называется специалист, работающий на томографе, — отставил чашку с кофе и несколько раз моргнул. В отличие от Германа Николаевича, в его облике не было ни намека на солидность — он сидел, развалившись на стуле, а чайник стоял прямо на кипе бумаг, подозрительно похожих на карты пациентов.

— Послал тебя кто? — Врач зашелестел бумагами. — Маркова? А, старая карга с хирургии. Ты что же, вчера на свет родился? Не знаешь, сколько стоит эта байда?

Он махнул рукой в сторону соседней комнаты, где за прозрачным стеклом стоял сам томограф.

— А сколько стоит один сеанс, слышал? Десять косарей по текущему прайсу. Вот принесет твоя Маркова деньги, накопит с пенсии — и сразу все ей сделают, по высшему разряду. А пока страховая не готова такое возмещать, у нас же пенсионеры налоги не платят — такие дела.

Туомас понял не все. К примеру, он понятия не имел, кто такие «косари» и что за фирма «Байда» производит томографы, но смысл уловил.

— Она уже лежит в больнице! Вы обязаны сделать ей обследование. От этого зависит лечение.

Рентгенолог зацокал языком:

— Малахольный, что ли? Какое ей лечение, бабке скоро восемьдесят. МРТ тебе не живая вода, ей уже на тот свет давно пора.

— Может, сами вместо нее на тот свет сходите? — не выдержал Туомас. — Не ваше дело, сколько ей лет. Сидите тут, кофе пьете. А она вас ждет, спрашивает каждый день.

Небольшое преувеличение вряд ли могло повредить.

— Катись-ка ты отсюда, рыжий, — беззлобно отмахнулся врач. — Не твоего ума дело. С каких это пор санитары лечащими врачами заделались?

— И не подумаю. — Туомас присел на край соседнего стола, заваленного скомканными использованными салфетками. — Для вас это полчаса времени, а для нее, может быть, годы жизни. Что вам стоит?

Некоторое время, казалось, рентгенолог обдумывал его вопрос, потом взял телефонную трубку и набрал короткий номер.

— Герман Николаевич? Спуститесь, заберите вашего интуриста, пока я не пошел пить кофе в отдел кадров.

В лифте доктор Герман не проронил ни слова, но стоило им зайти в кабинет, как разразился отборной бранью:

— Я тебя кому отдал под начало? Тебе самому, что ли? Нет, Полине. Тебе дали список, кого куда везти? Ты вообще понимаешь, что, пока ты пререкался с идиотом Данилой, они все лежали и ждали, пока их кто-нибудь, черт побери, отвезет на процедуры? — Герман Николаевич сердито выдохнул и остановился у окна. — Ну что тебя, дурака, вообще туда понесло?

— Он сказал, что, пока она не заплатит, МРТ не будет. Почему вы…

— Смотри сюда — первый и последний раз.

Повернувшись к стене, доктор приподнял листок с сентябрем на календаре и ткнул в пятое октября, густо обведенное красным маркером.

— Это — дата совещания у главврача. Теперь смотри сюда, — он достал из ящика полупрозрачную папку, в которой лежало несколько исписанных листков бумаги. — Это — все пациенты, которым Данила должен был провести МРТ за два месяца. Везде отказ. Знаешь, сколько стоит обслуживание этой дуры? А я знаю, у меня бумажка из бухгалтерии приколота. И сколько в кассу его пациенты в день платят — у меня тоже есть, сколько за них страховая отчисляет. Всё тут. Остальное время машина стоит, можно в ней капусту просвечивать. Ясно?

Туомасу понадобилось время, чтобы переварить услышанное.

— Вы собираетесь на него жаловаться?

— Не жаловаться, дурачок, — Герман Николаевич окончательно оттаял. — Я собираюсь отдать всю эту ценную информацию главному врачу — и пускай сам выводы делает. Что мы, ябеды какие-нибудь? Получит твоя Маркова МРТ, если ты больше шагу не ступишь в тот кабинет без моего разрешения! Усек?

— Что?

— Понял?

Туомас кивнул, осознав главное — из-за его демарша пожилая женщина не останется без необходимой процедуры, а наехать на ленивого Данилу Герман Николаевич и сам не прочь, но сделает это руками начальства.

— Вот и ладушки. Теперь давай график согласуем — тебе там вроде какие-то ночи были нужны, я уже забыл. У меня тут две недели будет дежурство в реанимации, ночью — самая горячая пора. Какие даты? Или все равно?

Туомас внимательно посмотрел на календарь и сверился с телефоном, куда записал все полнолуния до конца года.

— Тридцатое, первое и второе.

— Без ножа режешь, — проворчал Герман. — А хоть одну из них не получится?

Туомас сглотнул — он понимал нужду доктора, людей действительно не хватало: в отделе кадров были рады его принять безо всяких документов уже потому, что санитаров в больнице едва ли набирался с десяток на все отделения.

— Мне очень жаль, — твердо ответил он.

— Ну ладно. Выйдешь тогда в дневную — все три дня подряд. Жду прямо с утра. Уговор? — Герман Николаевич даже не поднял головы, чтобы убедиться в его согласии.

Спустя неделю Туомас впервые почувствовал себя в больнице своим.

Старшая сестра регулярно припоминала историю с бабой Дуней — той самой Марковой, из-за которой Туомас поссорился с заведующим кабинетом МРТ. Но сарафанное радио — ему объяснили этот термин на второй же день — превратило досадный эпизод в настоящий крестовый поход «интуриста», как его прозвали с подачи доктора Германа, против бюрократии и системы. Баба Дуня, с которой доктор провел отдельную беседу, не упускала случая сунуть любимому санитару яблоко или печенье, отчего Туомас густо краснел и спешил избавиться от «сувенира» в соседней палате.

Смены длились сутки, но физически выматывали не так сильно, как постоянно окружавшее человеческое страдание. Одна только мысль о том, что никто из этих стариков не согласился бы поменяться с ним местами, придавала Туомасу сил возвращаться на работу. К больничным запахам обоняние адаптировалось не без труда. Несколько раз за смену Туомас специально нюхал что-нибудь резкое — формалин или нашатырь. Он быстро выучил медперсонал на своем этаже; количество сотрудников приводило его в ужас: в Финляндии днем в отделении находилось до восьми сестер сразу. Рук отчаянно не хватало, и даже практиканты из медицинских колледжей, растерянные и напуганные пятнадцатилетние девочки, тут же привлекались Полиной к любым процедурам — от уколов до клизм.

Туомас держался со всеми вежливо, но старался не вступать в беседы, что давалось ему нелегко. Русские обожали сплетни — а в больнице, похоже, это было одним из немногих развлечений, доступных и персоналу, и пациентам. Не проходило и дня без обсуждений чьих-то родственников, увольнений, премий (всегда незаслуженных), зарплаты (всегда низкой) и дополнительных рабочих часов, которые тоже, если верить разговорам, оплачивались не всем и не всегда. Отоспавшись после смены, Туомас лежал на матрасе в своей витражной берлоге и пытался вспомнить, есть ли что-то похожее в финских больницах. Или он в силу возраста не обращал внимания?..

Пока он понял одно: работа затягивала, а человеческие эмоции — такие же простые и пронзительные, как боль, — привязывали с каждым днем все сильнее. В больнице Туомас чувствовал себя нужным, а значит — живым: пациенты не смущались, видя, с какой легкостью он таскает каталки и поднимает любого, чтобы переложить на кровать, а благодарили так искренне, что наворачивались слезы. При мысли о том, что все это придется бросить и уехать в безлюдную глушь, внутренности скручивало от фантомной, но как будто реальной рези. Каждый раз по дороге со смены, прикорнув в углу вагона метро, — волчий слух приучился игнорировать грохот поездов — Туомас пытался ампутировать свои потребности: в людях, в биении живых сердец рядом, в тепле и содружестве («они мне никто и быстро забудут»), но спустя два дня вылетал из больничного лифта, спеша к началу рабочего дня.

Ближе к полнолунию он замкнулся сильнее обычного и обходил посетителей и даже пациентов по широкой дуге. Иногда его пытался растормошить Герман Николаевич, но с началом дежурства в приемном покое заведующий почти не появлялся в отделении.

Не ожидая увидеть начальника на месте и сейчас, Туомас немало удивился, заметив, как из кабинета заведующего бочком, буквально пятясь, выползает какой-то невысокий тип — или, скорее, «типчик», по любимому выражению старшей медсестры. Типчик выглядел несуразно: потертая кожаная куртка на два размера больше поверх теплого, не по погоде, свитера, мешковатые джинсы, старые, потерявшие намек на изначальный цвет кроссовки и растрепанные, жидковатые волосы, торчавшие во все стороны.

Туомас подошел ближе и застыл на месте, ошарашенный. В то же мгновение типчик подпрыгнул, развернулся на пятках и уставился на Туомаса, позабыв о распахнутой настежь двери в кабинет Германа Николаевича. Они смотрели друг на друга с минуту, прежде чем доктор выглянул из кабинета и оценил обстановку:

— Том? Зайдешь на минуту?

Туомас не успел среагировать — странный тип вздрогнул снова, что-то пробормотал себе под нос и заторопился к лифтам. На Туомаса он больше не смотрел и протиснулся в лифт, как только двери стали открываться.

— Кто… — дар речи вернулся к Туомасу уже в кабинете, но он тут же сообразил, что на подобный вопрос Герман Николаевич вряд ли ответит, поэтому осекся и по привычке сел на один из дешевых стульев напротив стола.

Невзрачный тип оказался оборотнем — и поспешил сбежать, потому что тоже учуял в Туомасе своего. В Петербурге жили другие оборотни. Очевидная, казалось бы, мысль повергла Туомаса в шок, но тут у доктора Германа зазвонил мобильный телефон.

— Да? Слушаю тебя… Нет, с чего ты взяла? Нет, показалось… Хорошо, не показалось. Нет, не собираюсь. Вот прямо сейчас нужен, поэтому нет.

Туомас не слышал, что говорил собеседник по ту сторону, но внезапно у него появилось стойкое подозрение, что звонок связан с типчиком и их встречей. Неужели это он звонил, едва покинув больницу? Или успел рассказать о Туомасе кому-то еще?

— Я сказал нет, — в голосе доктора Германа зазвенела сталь. — На этом пока все, дорогая. Отбой.

Он раздраженно сунул телефон в карман халата и посмотрел на Туомаса.

— Это из-за меня?

— Что? — доктор Герман рассеянно поправил очки. — Ерунда какая. Нет конечно. Очередная внутрибольничная свара, в которой я не намерен участвовать.

Туомас хотел поймать доктора на лжи, но не мог, поэтому кивнул.

— Вы хотели мне что-то сказать?

— Тебе? Нет, ты же вроде сам зашел… или просто заработался? — Герман Николаевич добродушно развел руками. — Ну, ничего, у меня сейчас в голове кавардак полнейший. Не обессудь, Том. Увидимся на дежурстве, и помни наш уговор!

Туомас вышел из кабинета, одержимый одной мыслью — выяснить все про встреченного оборотня сразу после полнолуния с помощью доктора Германа или без нее.

К первому полнолунию в России Туомас готовился полторы недели, потратив все свободные дни на поездки за город. Отчаянно зевая, он переодевался после смены и тащился пешком до Финляндского вокзала, где покупал в дорогу несколько сосисок в тесте и отвратительный двойной эспрессо. Иногда кофе не спасал, и Туомас приходил в себя уже на конечной: один раз в Зеленогорске, другой — в странном месте под названием Невская Дубровка. Ни то ни другое место его не устроили, а на осмотр пригорода времени оставалось все меньше.

Приезжая на место, Туомас открывал ноутбук с заранее скачанной картой местности и долго бродил по окрестностям, порой с тоской разглядывая толпы грибников, спешивших к платформам. Такие станции он сразу же вычеркивал как слишком популярные и многолюдные и продолжал поиски, пока, наконец, не подобрал одну из станций на Приозерском направлении. У самой станции жизнь била ключом — пара садоводств, продуктовый магазин и ларьки, но спустя час быстрой ходьбы Туомас уже не встречал ни домов, ни машин, поэтому обвел станцию кружочком в купленной на вокзале бумажной книжечке с расписанием и несколько раз жирно подчеркнул нужные поезда.

Возвращаясь после поисков, он принимал душ, ужинал и не разрешал себе спать без подготовки к осознанным сновидениям. Даже в самом глухом лесу может появиться человек, и Туомас, несмотря ни на что, верил, что определенного контроля можно достичь. Один раз он уже припомнил себя в волчьем обличье, а потому не оставлял попыток. Каждый вечер по выходным он упрямо сидел на матрасе с закрытыми глазами, глубоко дышал и постепенно учился входить в состояние, когда получается не упустить момент засыпания. Ехидный внутренний голос намекал, что переход в волчий облик пропустить невозможно, — но Туомас продолжал дышать. Вместо вопросов «Сплю ли я?», которые полагалось задавать, он спрашивал: «Кто я сейчас? Человек или волк?» — и, когда мозг с издевкой отвечал: «Идиот, конечно, ты человек», на душе становилось немного спокойнее.

— Ты действительно поедешь на ночь глядя? — Майя задавала вопрос уже в третий раз, но сейчас она держала в руках большой пакет с термосом и бутербродами. — У нас обычно спозаранку за город едут.

Туомас уже закинул за спину рюкзак, в который едва поместился купленный накануне спальник, и с благодарностью принял пакет.

— Ночевка — самое главное, — на ходу придумал он отмазку. — И самое интересное.

— Не забудь, что послезавтра уже октябрь, — хмыкнула ведьма, окинув его куртку и джинсы скептическим взглядом. — У нас тут не Греция, знаешь ли, враз околеешь.

Кивнув на прощание, он бросил взгляд на часы и вышел за дверь, торопясь закупиться мясом по дороге к вокзалу.

Уже сидя на холодной скамейке в электричке, Туомас думал о том, что теперь всегда будет лгать — и чем ближе будут люди, тем больше лжи им придется выслушать. Он уже дошел до того, что не может позвонить собственной сестре… что ж, возможно, это и к лучшему. Выматывающие смены во второй хирургии не оставляли времени на дружбу — и это было правильно.

Ночи под Питером оказались холоднее финских. Раздевшись под деревом и подвесив одежду повыше, Туомас до самой полуночи просидел в спальнике и лишь за десять минут до превращения нашел в себе мужество закинуть на ветку и его. Больше всего он боялся очнуться утром за много километров от схрона, поэтому предусмотрительно разложил мясо вокруг, кое-где припрятав его в кустах, чтобы волк потратил время и силы на добычу еды, но не отходил далеко.

Превращение было, как всегда, мучительным, и Туомас проснулся с дикой болью во всех мышцах, а особенно в боку — во время обратной трансформации он умудрился упасть на кривую корягу. Осторожно осматриваясь, он не услышал ни звука — это было хорошо, а когда утренний туман немного рассеялся, искомое дерево с вещами оказалось совсем рядом. Туомас на карачках дополз до него и, невзирая на боль, стащил с ветки спальник и мешок с едой и термосом.

С каждым глотком теплого чая жизнь постепенно возвращалась, боль отступала, а перед глазами встала улыбающаяся на прощание Майя; Туомас едва не расплакался. Кое-как наведя порядок, он обтерся припасенным влажным полотенцем и бегом помчался на электричку, где в полудреме пытался вспомнить хоть что-то из прошедшей ночи. Запах влажной хвои, упругие мшистые впадины с кустиками дикой черники… Ему показалось, или чужие волчьи глаза смотрели из глубины чащи прямо на светящийся лунный диск? Чудилось ему, что волк должен выть, или это на самом деле был вой — протяжный, срывающийся на хрипы и рык, полный ненависти, боли и голода?

Если это было на самом деле… если это все, что наполняет его сущность в ночь полнолуния, то стоило ли жить дальше?

— Живо руки мыть и за мной на первый! — скомандовал доктор Герман, едва заметив выходившего из лифта Туомаса.

Скоро они уже спускались по лестнице — доктор в спешке перепрыгивал через две ступеньки, стетоскоп маятником болтался на его шее. Туомас с трудом поспевал за ним, чертыхаясь при каждом шаге.

— Что… случилось?.. — кое-как выговорил он, пока они приближались по длинному коридору к реанимации.

— Скорая только что привезла. Шить придется много. Давай, помогай им. Быстрее!

Доктор толкнул Туомаса в сторону дверей, выходивших на специальный пандус для машин скорой помощи. Одна как раз стояла с раскрытыми створками, и две хрупкие фельдшерицы пытались вытащить большие носилки. Даже с такого расстояния Туомас заметил, что форма у обеих залита кровью.

— Разрешите! — он успел убедиться, каким магическим эффектом обладала эта простая просьба, если говоривший не ждал ответа и сразу начинал действовать.

Женщины расступились, Туомас ухватился за нижний край носилок и без труда вытащил их одним движением — колесики опустились уже в воздухе. В этот момент подоспел и доктор Герман, а Туомас, пропуская его, поднял глаза на пациента.

И тут же отвернулся. На каталке, надежно зафиксированный ремнями, лежал подросток, совсем мальчишка — худенький и бледный, словно лист бумаги. Глаза у него были закрыты, и сквозь кожу на веках просвечивали синие ручейки капилляров. В спутанных русых волосах мелькала запекшаяся кровь, но это было еще не самое страшное.

Даже несмотря на простыню, закрывавшую большую часть тела, он видел, что на мальчике не осталось живого места.

— Что у нас? — привычный глубокий голос доктора Германа вывел его из ступора.

— Множественные рваные раны по всему телу, гематома в височной области, пульс нитевидный, нарушение дыхания. Перелом малой берцовой, три ребра сдавлены. Сатурация[19] семьдесят и падает. Мы уже влили полтора литра физраствора, реакция зрачков слабая, сознание спутанное.

— В третью операционную, живо, живо!

Таким Туомас доктора еще не видел. Исчезли малейшие намеки на степенность и плавность движений, исчезли раздражительность и пренебрежение. Он двигался выверенно и четко, стремительно толкая каталку вместе с Туомасом, успевая прощупывать пульс на шее мальчика и регулировать подачу физраствора из болтавшейся над ним капельницы. Через несколько минут каталка на полной скорости въехала в операционную, и двери захлопнулись у Туомаса перед носом.

Дальше ему было нельзя.

Туомас понимал, что должен вернуться обратно в отделение, но не мог. Он все думал о бедном ребенке, в котором, казалось, не осталось и капли крови. Он пытался представить, что могло с ним случиться, — падение с высоты? Попал под поезд или машину? Туомас вышагивал по коридору сначала в один конец, потом в другой, не в силах успокоиться.

«А если он не выживет?»

На третью неделю работы он все еще мало что понимал в обилии медицинских терминов, но кое-что в речи фельдшеров было ясно даже ему. Чрезвычайно низкая сатурация. Переломы и рваные раны.

«Пожалуйста, только держись!»

Туомас давно не молился никаким богам, но сейчас ему как никогда хотелось снова поверить в чудо. Верующим всегда проще — они видят во всем волю неподвластного им высшего разума, который одновременно предстает любящим и всепрощающим. Однажды такой вот «бог» пошевелил пальцем, и маленький Туомас в одночасье лишился обоих родителей. С тех пор их с богом дороги разошлись навсегда.

Сколько прошло времени, Туомас не знал, но, когда в дверях операционной показался доктор Герман, устало вытирая руки полотенцем, его охватил стыд. За это время он мог помочь многим наверху, а вместо этого предпочел в очередной раз обвинять несуществующие силы в несправедливости.

— Жить будет, — хмуро кивнул ему Герман Николаевич. — Крови много потерял, но выкарабкается. Дело молодое. Словно на части его кто-то рвал. К нам в интенсивную переведу…

Он смерил Туомаса внимательным взглядом:

— Проведать хочешь?

Туомас кивнул. Доктор Герман накинул ему поверх халата еще один и заставил надеть одноразовую шапочку, перчатки и маску, после чего сделал знак рукой — мол, только быстро.

Неловко переступая по полу, забросанному тампонами и окровавленными салфетками, он прошел в операционную. Мальчик выглядел все таким же бледным. Размеренно и гулко дышал аппарат искусственной вентиляции.

Сам доктор пошел мыть руки, оставив их в палате одних. Туомас осторожно коснулся рукой в перчатке хрупких, неестественно длинных пальцев с обкусанными ногтями — и невольно улыбнулся. Хорошо после полнолуния поучаствовать в спасении чьей-то жизни.

После полнолуния?

Мысль поразила его. Туомас отшатнулся от койки и едва не упал, налетев на хирургический столик. Множественные раны, переломы…

«Словно на части его кто-то рвал», — мельком пронеслись слова Германа Николаевича.

Туомас вгляделся в безмятежное лицо ребенка и только сейчас заметил, что еще недавно глубокие царапины на лбу и шее уже превратились в тоненькие ниточки шрамов. Ему самому, ставшему оборотнем за два года до тридцатилетия, грядущая жизнь виделась бесконечной чередой пряток и переездов, однообразными буднями, заполненными ложью и одиночеством. Еще немного вольготной жизни в Питере, и придется уезжать — может быть, в Сибирь, как и планировал, может быть, дальше. На Земле еще остались уголки, куда люди по доброй воле не суются. Однажды он кончит, как и Найджел, от пули полицейского или охотника. Туомас и врагу не пожелал бы подобной судьбы, что уж говорить о ребенке.

Рука сама собой потянулась к аппарату искусственной вентиляции. Туомас понятия не имел, как он работает, но на задней панели аппарата находился тумблер включения — этого должно быть достаточно.

Конечно, после этого его точно ждет побег: он уже не останется ни в больнице, ни даже в городе. Он не может позволить себе роскоши попасть в тюрьму, только не сегодня, когда впереди еще две Луны. Придется снова бежать — возможно, пожертвовав вещами, оставшимися в квартире у Майи. Ему придется пешком переходить границу, если полицейские сработают оперативно, — но этого Туомас не боялся, как не боялся и того, что псы пограничников могут взять его след. Ему нужно совсем немного времени…

Пальцы легли на гладкую пластиковую кнопку. Надо успеть выключить и мониторы — их было сразу два, и на каждом ровно билось маленькое красное сердечко, отсчитывая пульс.

— Ах ты, бессердечный ублюдок!

Туомас не заметил, как доктор Герман оказался у него за спиной. Не успел он повернуться, как сильный удар в плечо заставил его пошатнуться. Туомас отступил на шаг и снова едва не врезался в оборудование.

— Прочь с глаз моих! — продолжал наступать на него Герман, размахивая руками, словно отгоняя назойливое насекомое. — Иди, проспись, скотина! Что удумал — пацана к боженьке вне очереди отправить?! Я его не для того три часа кряду штопал! Прочь, пошел вон!

Туомас вылетел из больницы с единственной невыносимой мыслью: никаких цепей и лесов недостаточно, чтобы люди были рядом с ним в безопасности.

Туомас добирался домой, не в силах избавиться от ощущения, что каждый встреченный видит его насквозь и осуждает. Если бы не боль в мышцах, он бы предпочел бежать от больницы до дома Майи на своих двоих — превратиться в тень, слиться с фасадами домов и не думать, не думать о том, что он только что натворил. И что был готов сделать.

Туомасу казалось, что все проблемы, к которым ведет полнолуние, ему уже известны, но бездна продолжала показывать новые ужасы его души, становилась глубже, окружала, не давая и шанса. Книга Найджела учила «подстилать соломку» везде, где только можно, но Туомас сомневался, что даже в самом дремучем лесу он будет безопасен для других и себя. Волк внутри него стремился только к одному — пожирать и давить все живое.

Мечты о том, чтобы обуздать зверя медитацией, теперь казались лишь беспомощной иллюзией, успокоительным перед сном.

«Чернышевская» распахнула перед ним двери в пасмурное небо с редкими проблесками солнца, сочившееся едва заметным дождем. Наступило первое октября — над Питером все чаще собирались тучи, с Невы задувал холодный, порывистый ветер, тревожа еще сохранившие листву деревья. В тесном вестибюле станции всегда толпился народ, даже сейчас, в разгар рабочего дня. Сразу за воротами толпа рассеялась; Туомас невидящим взглядом уперся в спину перед ним и едва не сбил человека, который задержался у открытого лотка с ягодами и фруктами. Одна из мириад вещей, удивлявших его в России, — почему не организовать единые торговые ряды, почему надо продавать вещи — в том числе фрукты и овощи — вот так, в полуметре от проезжей части, в пыли и под рев проносящегося мимо транспорта? Вдвойне удивляло то, что люди нет-нет да и останавливались у самодельных прилавков и что-то покупали.

Он надеялся, что Майи не окажется дома, но даже на такую малость судьба не расщедрилась. Он осторожно прикрыл входную дверь, беззвучно накинул цепочку, но в этот момент в конце коридора в узком круге света появился вездесущий Пимен, а следом за ним Майя — девушка вытирала руки о подол передника, из кармана которого торчал огромный пучок незнакомой ему травы с редкими листьями и похожими на колокольчик белыми цветками, пока солнечные лучи янтарными сполохами мелькали на выбившихся из прически прядях волос.

Туомас, тихонько вздохнув, поплелся на кухню, попрощавшись с мечтой сбежать незамеченным.

— Как поход?

— Что? А, нормально.

Встав у раковины, Майя искоса посмотрела на него — не улыбаясь и словно ожидая продолжения рассказа. Пимен свернулся клубком на подоконнике.

— Что ты так смотришь? Думаешь, я вру?! — Туомас ударил ладонью по косяку. — Да я просто уже и думать забыл про это! После больницы, после…

Он запнулся, глотая слова. Зверь внутри бушевал, наружу рвался рык вместо речи. Вода хлестала из-под крана, рассыпая по полу брызги. Майя испуганно моргнула, но не двинулась с места:

— Что случилось, Том? Что-то в больнице? Никто не по…

Туомаса словно окатило ледяной водой. Он резко шагнул к ней, с трудом подавляя порыв схватить ведьму за воротничок шелковой рубашки. Пимен зашипел, выгибая спину и сверкая глазами, но Туомас даже не повернулся в его сторону.

— Что значат эти вопросы? Что ты знаешь обо мне?!

К его удивлению, Майя не сделала ни единой попытки отстраниться. Она подняла на Туомаса глаза, и тяжесть вины вдруг навалилась огромным комом, придавив его к полу. Ведьма не шелохнулась, но злость внутри него будто съежилась — теперь в пустой оболочке копошился очень маленький, охваченный страхом и болью зверек.

— Я знаю только то, что ты сам мне рассказал, Том. Что случилось? Почему ты злишься? Сядь, тебе надо прийти в себя. Ты что, бежал через весь город?

Туомас не понял как, но послушно рухнул на ближайший стул. Руки и ноги охватила привычная ноющая боль, о которой он не вспоминал с раннего утра. Майя поставила чайник и аккуратно, щепотку за щепоткой, смешивала чайные листья с какими-то травами. Чтобы вернуть себе хоть какой-то контроль, Туомас несколько раз проделал дыхательное упражнение, которому научила психолог, — боль немного отступила, зверь тоже, а терпкий аромат заварки с мятой и ромашкой постепенно распространялся по всему телу, чуть щекоча ноздри.

— Вот, держи, — Майя налила ему и себе по большой кружке. — Без сладкого, просто пей. Отлично успокаивает нервную систему. Сейчас очанку уберу и присоединюсь к тебе.

Туомас поверил ей на слово и сделал большой глоток — обжигающий отвар оставил покалывающее послевкусие на языке. Хотелось подсластить напиток, но привычная сахарница куда-то исчезла. Он должен бежать, прямо сейчас, пока еще свеж безграничный стыд за свою выходку, за яростный порыв, за желание убить и покалечить… Он не заслужил доброты ни от кого.

— Теперь расскажешь, что случилось? — Майя пила потихоньку, едва касаясь губами позолоченного ободка фарфоровой чашки. — Я тебя прежде не видела в таком состоянии.

Туомас помедлил:

— Мальчика привезли… тяжелая операция была. Он весь…

И тут он сообразил, что само по себе происшествие никак не объясняет его паники. Он ведь говорил, что не боится вида крови, — и это была правда. Уже на второе дежурство доктор Герман устроил ему экскурсию по реанимации, будничным тоном продолжая вещать что-то о субординации и нехватке оборудования, в то время как они проходили мимо коек, на которых лежали люди, чья жизнь балансировала на грани с миром мертвых. Туомас никогда не думал, что у человека может течь кровь из стольких мест разом… но Герман Николаевич строгим размеренным голосом раз за разом вытаскивал его из раздумий, не давая погрузиться в них с головой. Он вышел из реанимации, доказав крепость нервной системы, и с тех пор повязки любого цвета перестали быть чем-то из ряда вон.

Вот только как это все соединить в рассказе с видом растерзанного ребенка? Растерзанного кем-то подобным ему, возможно, даже тем коротышкой в поношенной куртке, о котором Туомас вспомнил впервые за день. Если бы он его нашел сразу после той встречи, если бы…

В кухне воцарилась тишина, лишь мерно цокал маятник в больших напольных часах у двери. Майя молчала. Глотнув еще, Туомас ощутил странное желание рассказать ей обо всем, снять с души груз, и будь что будет. Ему все равно уезжать. А она вообще ведьма. Заварка окутала язык терпкими нотами, все вместе побуждало говорить, побуждало открыться…

— Не смей пробовать на мне свои штучки! — Ярость в нем всколыхнулась с новой силой.

— Какие штучки? — Майя спокойно отставила пустую чашку.

— Эти… эти… колдовские! Ты же сама сказала, что ты ведьма!

— А ты развернулся и вышел, словно в этом нет ничего удивительного! Я думала, тебе захочется узнать хоть что-то! — Теперь он видел, что ее тоже можно вывести из себя. — А сейчас смеешь делать выводы о том, о чем не имеешь ни малейшего понятия! И даже не дал себе труда разобраться, в чьем доме живешь и что все это значит! Ты сейчас в чем меня упрекаешь?

В уголках серых глаз блестели гневные слезы. Майя одним движением рукава смахнула их и поднялась, убирая чашки, — видимо, хотела уберечь теткин сервиз от бешеного жильца.

Туомас не ожидал такого отпора. Ярость сразу утихла, ей на смену пришла неловкость. Чай кончился, и казалось, не осталось ничего, что могло бы помочь общению. Одиночество и это чувство, которое «сколько бы ты ни пытался объяснить, тебя не поймут», о котором столько писалось в «Пособии по выживанию…», прожигали насквозь.

— Прости… — пробормотал Туомас через несколько минут. — Я… я хотел спросить, просто…

— Думал, око за око? — сев обратно за стол, задала Майя непонятный вопрос и тут же пояснила: — Ты думал, за откровенность придется платить откровенностью?

Туомас покраснел и отвернулся. Никто не должен откровенничать с ним… ведь если он никому не может открыть правду, то и чужие секреты пусть так и остаются секретами.

— Пойдем, — девушка протянула ему руку. — Пойдем, не бойся. Я не сделаю никаких «штучек» без твоего желания.

Ее ладонь была холодная и немного влажная — тоненькие пальцы проскользнули в его руку, словно птичка в огромную клетку. Они вышли из кухни, после чего Майя толкнула дверь в ближайшую комнату. Первое, что он увидел, — широкие, распахнутые настежь окна во всю стену, из которых тянуло сыростью и теплом. Две стены во всю высоту занимали стеллажи, уставленные книгами и стеклянной посудой, чье содержимое источало тот самый аромат, едва не сбивший его с ног в первый день появления здесь. Стол в центре закрывала темная ткань, свисавшая до самого пола, застеленного мягким ковром. Колода карт и мешочек с костями исчезли, от запахов остался лишь приглушенный след, и ведьминский кабинет обернулся обычной, пусть и старомодной гостиной.

Майя кивнула на кресло у окна, а сама расположилась на мягком пуфе прямо у стола; за ее спиной угрожающе кренилась набок стопка небрежно переплетенных амбарных тетрадей.

— Современное колдовство совсем не похоже на то, что ты мог представлять, — спокойно начала она. — Мы почитаем Богиню, ну, или Природу, если хочешь. Природу в лице Богини, так будет правильнее.

— Мы? — вклинился Туомас и замолк, страшась нарушить едва восстановленное равновесие.

— Конечно мы. Никто не занимается подобными вещами в одиночку — только шарлатаны и новички. Каждый должен подчиняться порядку и соблюдать правила — иначе наступит хаос. Каждый должен… знать свое место, — она сглотнула и оборвала фразу.

Что-то в ее тоне подсказало Туомасу, что сама Майя не до конца разделяет категоричность собственных слов.

— И вы… собираетесь вместе? Устраиваете… — он запнулся, не припомнив аналога на русском. — Noitapiiri? Sapatti?

— Шабаш, да. Мы так иногда его называем, — Майя улыбнулась. — Прямо как в сказках. Но сейчас в этом не осталось ничего страшного. Просто проводим ритуалы колеса года или провожаем старый, поем песни, обмениваемся опытом.

Туомас некоторое время размышлял над услышанным. Современные ведьмы с красивыми свечками и хороводами под приятную музыку? Он снова оглядел комнату, которую до этого видел лишь мельком из-за резкой реакции на запахи. Сейчас же, благодаря предусмотрительно распахнутым окнам, он почти их не чувствовал. Рассказ Майи казался слишком упрощенным, словно что-то важное оставалось невысказанным, но Туомас не ощущал себя вправе учинять допрос… только не сейчас и не так.

Ему нужно бежать, но, если ей так важна эта исповедь, он готов ее выслушать.

— Почему ты… Что, каждый может вот так стать ведьмой? Готовить всякие… травки?

— Не каждый, — качнула головой Майя. — Многим это и не нужно — они просто любопытствуют, а потом идут своей дорогой.

Туомаса осенило:

— Твоя тетя Анфиса… Это она тебя научила?

— Можно и так сказать. — Майя больше не улыбалась. — Тетя Анфиса была очень известной ведьмой. Настоящие чудеса творила: иногда смотрела человеку в глаза, касалась пальцами висков — и он чувствовал себя намного лучше. У меня… нет такого дара.

Туомас рассеянно кивнул. Это было ему понятно — унаследовать дело близкого человека и посвятить ему жизнь, даже если сам не настолько хорош. В свое время так же поступила и Ханна, став по примеру матери медсестрой в госпитале. Туомас поначалу сомневался, что это действительно ее призвание, — они вели длинные разговоры о том, что не стоит брать на себя никаких обязательств в память об умерших, но время показало, что он ошибался, — Ханна получала от работы настоящее удовольствие и в придачу познакомилась в больнице с Уве. Теперь у нее есть на кого опереться, раз уж брату не повезло встретиться с оборотнем в ночь полнолуния. Так или иначе, он всех оставит позади… и чем раньше с этим смирится, тем лучше.

Тишина больше не давила, и Туомас наконец нашел в себе силы начать рассказ.

— Сегодня привезли мальчика, он очень сильно пострадал. Страшные раны, казалось, на нем не осталось живого места. Три часа операция. И я… Мне было так больно его видеть потом, что я… я подумал… Он может никогда не оправиться! Это не будущее, это проклятие. Это боль и мучения близких. Зачем такая жизнь, когда ему всего… — Туомас сообразил, что не знает, сколько подростку лет. — Может, лет двенадцать… И он будет страдать всю жизнь! Никто не вернет ему вчерашний день, когда все было в порядке. Я… — он не смог закончить фразу.

Майя ждала. Помолчав, Туомас добавил:

— Доктор Герман теперь меня и на порог не пустит. И будет прав.

— Чушь какая! — Майя взмахнула рукой у него перед носом, даже не пытаясь выяснить, что же случилось в больнице. — Собирался бы не пустить — я бы уже знала. Завтра пойдешь с утра к нему и все выяснишь.

Она помедлила, потом подошла и осторожно положила руки ему на плечи.

— Это жизнь, Том. В ней очень много боли — своей и чужой, а иногда чужая становится своей, и это еще больнее. Но кто-то всегда должен быть сильным, понимаешь?

Он кивнул и на мгновение прижался щекой к узкой прохладной руке.

На вторую ночь Майя выдала Туомасу термос в два раза больше предыдущего, собрала бутерброды и вновь не задала ни единого вопроса. И если накануне это служило хотя бы минутным облегчением, то сейчас, возвращаясь наутро в город, он смотрел на проплывавший за окном электрички пейзаж и чувствовал смесь неловкости, стыда и запоздалого желания исповедаться. Майя приоткрыла ему окошко в совершенно иной мир — Туомас понимал, что о многом она умолчала, за эти недели он все же научился отличать ее интонации, и теперь наряду с оборотничеством, необъяснимым, невозможным, чем-то из мира дешевых ужастиков, появилось колдовство — и оно было реальным, по крайней мере Майя в это верила. Словно два осколка миров, куда был навеки заказан путь непосвященным. Туомас подозревал, что, даже если Анфиса и не знала о болезни Найджела, у них явно нашлось много общего, — но надежда на что-то подобное в его жизни растаяла окончательно этим утром.

От дыхания стекло в электричке запотевало, и на нем можно было рисовать. Туомас ехал в почти пустом вагоне: наступили выходные — и утром субботы никто не спешил возвращаться обратно в город. С каждой остановкой внутри нарастал детский постыдный страх предстать перед доктором Германом. Хотя Майя и уверяла, что заведующий не станет его увольнять, Туомас в это не верил.

Он бы поступил с собой намного хуже.

Как и электричка, метро было пустым, и он смог подремать, привалившись к холодному металлическому поручню. Еще одна перенятая у русских привычка — эта мысль вызвала невольную усмешку, с которой Туомас доехал до нужной станции. Но чем ближе к больнице, тем медленнее становился его шаг — через знакомую вертушку, как всегда с утра без охраны, он едва прополз и отправился ждать лифта вместе с пациентами, будто позабыв о черной лестнице.

Но неизбежное рано или поздно наступает, поэтому на этаже Туомас, не заходя в отделение, сразу же направился к приоткрытой двери кабинета заведующего.

— Заходи, — доктор Герман по обыкновению что-то строчил в своем журнале, который называл кондуитом. — Дверь закрывай и садись.

Туомас выполнил все в нужной последовательности, но поднять глаза так и не осмелился. Наконец доктор заговорил сам:

— Чую, ты и сам уже понял, что сплоховал. Братец, через это все проходят. Говорят, человек без сердца врачом быть не может — но сердце у нас одно. Всех через него не пропустишь, иначе все, инфаркт. Приходится терпеть. А это завсегда нелегко.

Туомас сглотнул — он ожидал совсем другого. К примеру, лекции про клятву Гиппократа, которую он не давал, и что-нибудь о моральных принципах.

— Ты думаешь, мне их не жалко? — Герман Николаевич сделал широкий жест, подразумевая свое отделение и, возможно, больницу в целом. — Тут же до черта кого уже никакими лекарствами и даже магией не спасешь. Нет у нас цветика-семицветика, чтобы инвалидов на ноги ставить, а овощам мозги возвращать. Не изобрели пока такого чуда. Вот и крутись как можешь, — потому что, даже если нет надежды, есть мы. Понимаешь, Том?

Туомас моргнул, изо всех сил следя за мыслью. К чему доктор вел? Что овощам или инвалидам нравится такое существование? Что жизнь — это дар божий и не нам решать, когда обрывать ее? Что всё в его власти, как решил — так и будет, а наш удел — смирение и благодарность?

— Мы стоим между ними и богом. Последний рубеж. Звучит кошмарно, Авенир бы меня прихлопнул за такую ересь — но что с него, попа, взять? Это мы открываем дверь в кабинет Смерти с ноги и пытаемся вытянуть тех, кого уже не вытянуть. Но и она, голубушка, в долгу не остается. Так и живем.

Герман помолчал, потом внезапно поднялся и вытащил из сейфа небольшой графин с коньяком.

— По пятьдесят грамм можно, — прервал он запротестовавшего было Туомаса. — Это важно, парень. Для нас обоих.

Коньяк оказался так себе, но тепло, разлившееся по венам, принесло с собой нечто большее, чем просто легкость в голове. Туомас поставил пустой стакан и, наконец, смог поднять глаза выше уровня плинтуса:

— Я больше не…

— Это я знаю, голубчик, — коротко усмехнулся Герман Николаевич. — Тут я тебе верю. Но к мальцу тебя пока не пущу, уж прости. Как раз вечером перевел к нам. Ты иди, Полина обыскалась вчера, пока я ей не сказал, что отправил тебя домой. Потом еще поговорим, а сейчас солнце уже высоко, а утки не ждут.

Про утки Герман Николаевич шутил, но сейчас Туомас был готов выносить даже их, лишь бы справиться со стыдом. Он пытался убить ребенка… И после сбежать. Эта мысль доставляла боль в равной степени, что и сознание, какая беднягу ждет судьба. Он должен сделать так, чтобы к следующему полнолунию мальчика здесь не было, иначе жертв будет намного больше, и никакой коньяк уже не поможет. У него есть двадцать девять дней, чтобы найти решение — с поиском решений для себя придется погодить. Мысленно отсалютовав памяти Найджела, Туомас бросился отрабатывать смену.

До конца смены оставалось немногим более часа, когда Туомас заметил полицейских. Их было двое — очень худой молодой мужчина и низенькая женщина с насупленным, недовольным лицом и папкой с документами под мышкой. С ними не было ни доктора Германа, ни Полины, так что Туомас предпочел склониться над большим пластиковым тазом с раствором хлорамина, где замачивали ветошь. Полицейские вышли из палаты, которая обычно пустовала, — ее предоставляли тем, кто был готов заплатить немалые деньги за индивидуальное обслуживание, — миновали процедурную и скрылись в лифтовом холле. В ту же секунду, будто залегший в засаде разведчик, словно из ниоткуда возникла Полина, но, когда Туомас набрался духу спросить, кто именно лежит в ВИП-палате, сообразил, что уже знает ответ.

Еще полчаса он старательно занимался любым, пусть и неприятным делом вроде помощи с клизмой особо неповоротливым старикам — но все равно освободился раньше, чем мог с чистой совестью снять халат и отправиться домой. Кабинет доктора Германа оставался заперт, и Туомас, не в силах побороть любопытство, приблизился к запретной для него ВИП-палате.

Он отчаянно хотел что-нибудь сделать для ребенка, который побывал на пороге смерти и пока еще не знал, что настоящие мучения только начинались. Теперь это была его ответственность — убедиться, что мальчик не останется на следующее полнолуние в больнице, объяснить технику безопасности… Но что потом? Туомас как следует надавал себе мысленных тумаков, что за неделю так и не нашел время отыскать коротышку, навещавшего Германа. Вдвоем им было бы… Он лишь горько усмехнулся при этой мысли. Оборотни, как учило «Пособие…», — одиночки, и, возможно, тот непутевый визитер даст деру, стоит Туомасу открыть рот при встрече.

Следующая мысль оказалась кошмарнее первой — а что, если это коротышка изуродовал мальчика? Туомас помотал головой, отбросив этот вариант… и все же не смог отделаться от мысли, что стоило сразу озаботиться поисками других оборотней в таком огромном городе. А вместо этого он вел себя словно Kukkulankuningas[20]… Как же называется эта игра на русском?

Не стоит рассчитывать на чью-то помощь. Туомас достал из раздевалки рюкзак и нащупал в глубине книгу Найджела. Мысль о том, что придется с ней расстаться, окатила его ледяной волной паники. Но… как же? В следующий миг ему стало стыдно — кто знает, сколько владел книгой Найджел, но ведь расстался, как только пришла нужда. Значит, сможет и он, Туомас.

Но как подбросить ребенку книгу в больнице? К тому же она на английском. Не вариант просто приложить записку и молча пойти своей дорогой. Туомас отпустил книгу и вышел в коридор: Полина куда-то пропала, до вечерней смены оставалось несколько минут. Через час повалят практиканты из колледжей, и время будет безвозвратно упущено. Пальцы сомкнулись на дверной ручке, он воровато оглянулся — но в поле зрения никого не было. Туомас осторожно нажал на ручку и приоткрыл дверь.

Он просто убедится, что с ребенком все в порядке. Это ведь не…

— Здравствуйте, — раздался слабый, но вполне отчетливый голос.

Туомас рванул дверь на себя. Пульс взлетел до небес, перехватило дыхание; халат медбрата превратился в вакуумный скафандр.

— Почему вы спрятались?

Делать было нечего. Он снова приоткрыл дверь в палату и осторожно зашел, старательно держась у самого порога.

— Привет, — пропищал Туомас не своим голосом, словно на уроке русского. — Я не прячусь. Просто ты меня напугал.

Укрытый двумя одеялами мальчик казался еще более хрупким, чем накануне; спинка кровати была немного приподнята, из мониторов остался только один. Столик с реанимационным набором белел в дальнем углу, рядом с ширмой для переодевания. Туомас подивился, что мальчик, чьи родители могли себе позволить ВИП-палату, гулял ночью один там, где его…

— Меня Игорь зовут, — подросток смотрел на него открыто и доверчиво. — А тебя?

Похоже, сбежать уже не получится.

— Том. — Туомас сделал пару шагов к кровати.

— Ты иностранец! — догадался мальчик, сияя любопытством. — Как ты тут оказался?

— Приехал погостить. И поработать. Я вчера встречал… ну, машину…

Игорь кивнул и побледнел. Туомас подошел ближе и оглянулся:

— Тебе… что-нибудь нужно? Просто я подумал, может быть, тебе не дотянуться до кнопки вызова и тебе что-нибудь нужно, а все медсестры… ну, они женщины и…

Боже, как жалко звучит его голос. Игорь, впрочем, этого будто не заметил.

— Нет, спасибо.

Туомас развернулся, чтобы выйти.

— А ты уже уходишь? Может…

Игорь скучал. Туомас только сейчас заметил, что никаких развлечений в палате не было: ни телефона, ни планшета, ни даже книжки — ничего, что обычно приносят детям.

— Хочешь, останусь? — вырвалось у него. — У меня смена закончилась уже.

— А тебе не трудно? — Мальчик, казалось, не верил своему счастью. — А ты из какой страны приехал?

Туомас примостился на краешек кресла и начал рассказывать о Финляндии с ее тысячью озер, поражаясь тому, что Игорь и понятия о ней не имел. За месяц он был первым пациентом, ни разу не побывавшим в Финляндии хотя бы затем, чтобы «откатать визу» — узнавая, откуда Туомас, каждый в отделении стремился поделиться собственным опытом поездок на «маршрутках» и масштабных покупок с непременным получением «такс фри» на обратном пути.

Зато Игорь отлично знал Петербург. На каждое предложение о Финляндии у него находилась встречная байка о какой-нибудь достопримечательности: Туомас узнал о памятнике птичке со странным прозвищем Чижик-Пыжик, о целом канале, разрисованном граффити, об огромной иллюстрации к «Алисе в Стране чудес» на стене детского сада. Когда Туомас бросил взгляд на висевшие в палате часы, то с ужасом обнаружил, что прошло больше двух часов.

— Теперь тебе точно пора идти, да? — Игорь с грустью проследил за его взглядом. — А завтра ты придешь?

— Конечно, я… — Туомас запнулся.

«Обманывать маленьких нехорошо», — с детства внушала мать, наказывая Ханну, если та, пообещав присматривать за братом, вместо этого убегала играть с подружками. А Герман запретил ему совать нос в ВИП-палату.

Что бы сказал Игорь, узнав, что вчера Туомас едва не убил его в порыве дешевой жалости к самому себе?

— Знаешь, я…

— Если не хочешь, не надо, — опередил его мальчик. — Все в порядке. Просто… тут мало с кем можно поговорить. Все очень заняты.

Туомас кивнул.

— Потому что много пациентов. Надо успеть ко всем, а это трудно. Я очень постараюсь, — это была самая большая полуправда, на которую он смог пойти. — Завтра утром я обязательно загляну к тебе. Договорились?

Игорь просиял. Туомас мысленно отвесил себе несколько подзатыльников — у него будет около часа во время общего утреннего совещания у заведующего, на которое его все равно никогда не приглашали. Полина не скрывала зависти по поводу того, что он не должен «слушать этих унылых клуш», поэтому всегда находила для него работу.

— Мне нужно будет отпроситься, — объяснил он, хотя Игорь, похоже, не ждал ничего в этом роде. — Просто есть и другие дела, если я буду тут сидеть и болтать — меня уволят.

Мальчик закивал — такая угроза была ему понятна.

— Может быть, тебе все-таки принести что-то? — опомнился Туомас. — Книжку там, фильм.

В палате стоял телевизор с проигрывателем для дисков. Игорь задумался, в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Герман Николаевич.

Отступать было некуда. Туомас с горечью подумал, что за двое суток успел не только едва не убить несчастного ребенка, но и жестоко обмануть, пообещав вернуться на следующий день. Никакого следующего дня не будет — сейчас доктор Герман просто вышвырнет его из больницы, и на этот раз уже никаких оправданий.

— Я… — начал было Туомас, но заведующий одним взмахом руки заставил его замолчать.

— Хорошо, что Том тоже здесь, — спокойно произнес он. — Ты меня помнишь, Игорь?

Мальчик закивал:

— Вы доктор Герман! Вы меня вчера лечили.

— Точно, — доктор улыбнулся и присел на краешек кровати. — Давай проверим твое давление и температуру, если не возражаешь. Смотри-ка, сатурация почти в норме — отлично, просто отлично.

Туомас растерянно озирался, не зная, куда деваться, пока доктор не спеша листал журнал записей в прикроватном мониторе. Судя по фразе Германа, он не так уж провинился — или заведующий решил не распекать его при ребенке? Или, хуже того, собрался рассказать Игорю о том, что Туомас совершил накануне?

Внутри медленно разрастался холодный ком ужаса.

— Отлично, гемоглобин еще пониженный, судя по дневным анализам, — Герман оставил монитор в покое и теперь листал карту пациента, которую принес с собой, — но в остальном ты идешь на поправку, дружочек. Придется у нас еще полежать, уж не обессудь. Ты, я смотрю, подружился с Томом?

— Да. А можно он ко мне заходить будет? Вы его не выгоните за это?

Доктор Герман внимательно посмотрел на Туомаса, и тот покраснел до корней волос.

— Выгоню? Хм… нет, пожалуй, не выгоню. Тем более Том будет тебе помогать, Игорь.

Помогать? Туомас от неожиданности дернулся.

— Ура! — радости мальчика не было предела. — Помогать? А в чем?

Герман Николаевич снял очки и медленно протер стекла краем халата.

— Тебе нужна его помощь, потому что теперь твоя жизнь, Игорек, изменится навсегда. Тут уж ничего не попишешь — тебя укусил оборотень, и в следующее полнолуние тебе предстоит серьезное испытание.

У Туомаса отнялся язык, но доктор еще не закончил.

— Да, Игорь теперь оборотень, Том. Как и ты.

Туомаса словно с головой окунули в ледяную прорубь. Хватая ртом воздух, он в оцепенении смотрел на Германа Николаевича, который, казалось, не сознавал, что его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Я не…

— Да-да, можешь больше не притворяться, — доктор махнул рукой и снова повернулся к Игорю. — Так что у тебя будет старший товарищ, старший братец, который…

Из горла Туомаса вырвался нечленораздельный рык, пальцы сами собой сжались в кулаки. Как он выдал себя, когда… Как давно доктор в курсе?

Мальчик побелел и схватил Германа Николаевича за руку.

— Том?

— Как вы узнали? — вырвалось у него прежде, чем логика подсказала неуместность такого вопроса при ребенке.

Заведующий добродушно пожал плечами:

— Да тут и особого труда не потребовалось, мой дорогой. Три ночи в месяц ты занят, сила у тебя совсем не соответствует физическим данным, плохо реагируешь на сильные запахи, ну, а твое… кхм… расстройство при виде Игоря сказало остальное.

Действительно, как все просто. К Туомасу постепенно возвращался рассудок. По здравом размышлении, ничего такого сложного Герман Николаевич и не сделал. Просто знал, и если уж есть ведьмы, то логично…

— Ясно. Спасибо за честность. И за заботу.

— А что это значит, что я оборотень? — вклинился Игорь. — Я думал, это был зверь… просто очень…

По его лицу пробежала судорога. Туомас, которого Найджел почти не тронул по меркам оборотней, лишь смутно представлял, каково пришлось ребенку один на один с огромным зверем. Доктор Герман потрепал мальчика по плечу, достал из кармана халата маленький сверток и протянул Игорю большую белую таблетку:

— На, прими аскорбинку. Сразу полегчает. А что до твоего вопроса, то постараюсь объяснить в двух словах. Оборотни такие же люди, за одним исключением. После укуса в твоей щитовидной железе, — доктор осторожно коснулся шеи мальчика, — начал вырабатываться особый гормон. Мы все рождаемся с этой железой, и гормон может выделяться, так что ты вправе считать, что все вокруг — потенциально оборотни. Пока их не укусили.

Игорь смотрел на доктора во все глаза. Туомас поморщился — ему не приходила мысль взглянуть на окружающих с такой точки зрения. В этом было что-то от ереси или банальной софистики.

— Так вот, о гормоне. Из-за него три ночи в месяц ты будешь превращаться в страшного зверя — такого, как тот, который напал на тебя. К сожалению, тебе уже исполнилось тринадцать — правильно? — поэтому трансформация неизбежна. На это время ты будешь терять разум и на следующий день ничего не вспомнишь о случившемся ночью.

— А тот, кто меня укусил… — Игорь сглотнул и поежился. — Он будет меня искать?

Доктор улыбнулся:

— Здесь тебя никто не тронет, обещаю. Это больница, Игорек, здесь по ночам оборотни не ходят. Ну, кроме Тома, но его я сам нанял и полностью ему доверяю. Тебе же нравится Том?

Едва заметный кивок. Туомас сглотнул горечь, заполнившую рот, и осторожно двинулся к выходу. Для него в больнице больше не было места. Стыд вернулся с утроенной силой. Как он был наивен в своем убеждении, что ловко всех обманул! Если один русский врач разоблачил его за месяц работы, то ошибка крылась в самих начальных условиях. Ну каков идиот — решил, что можно устроиться на работу среди специалистов по человеческому организму и надеяться, что прокатит!

Не прокатило.

— Ты куда это собрался, Том?

Спокойный, но твердый вопрос доктора застал его у самой двери. Туомас развернулся — в нем клокотали ярость и обида на то, что Герман вынуждал его объяснять при мальчике элементарные вещи.

— Если знаете вы, могут узнать и другие. Вопрос времени. Надо убраться отсюда раньше, чем у меня будут неприятности. Или я их кому-нибудь причиню. Раз вы знаете, что Игорь оборотень, то не допустите беды через четыре недели. Моя миссия окончена.

— Чушь! Сядь-ка, чтобы я мог спокойно выбить из твоей башки эту дурь. — Доктор Герман поднялся, обошел кровать Игоря и откинул одеяло, проверяя повязки. — Ну да, восстановление идет полным ходом. Один из немногих бонусов вашего с Томом состояния — это очень быстрое заживление любых повреждений. Ты, конечно, не бессмертен, но суперагентом вполне сможешь поработать. Когда все срастется как надо, начнем реабилитацию — убедишься, насколько ты стал сильнее и проворнее. Сядь, я сказал!

Он рявкнул с такой силой, что Туомас вздрогнул, а Игорь и вовсе подпрыгнул на кровати. Туомас прошел к окну и примостился на подоконнике.

— Вы не заставите меня изменить решение, Герман Николаевич. Но я вас выслушаю, конечно.

— Ишь ты, благодетель… — проворчал доктор, опускаясь в кресло для посетителей. — Так вот, милок, про то, что если я узнал, то и другие узнают, — это чушь собачья. Никто ничего не узнает. Ты сам когда в больничке валялся после укуса, они разве сообразили? Готов поспорить, они у тебя даже анализы брали и ни черта в них не поняли! Ну, я прав?

Туомасу ничего не оставалось, как хмуро кивнуть. Про то, что его по анализам могла вычислить полиция, он решил не распространяться.

— Вот видишь! — просиял Герман Николаевич. — Но ты не думай, это не врачи плохие. Это я такой особенный. Да-да, немного похвальбы не повредит — сам проверял. Ты почему, думаешь, твоя красавица Майя нас познакомила? Потому что я просто какой-то знакомый доктор в какой-то больничке? Так ты думал? Если да, то ты, батенька, форменный дурачок, даром что интурист.

Туомас моргнул:

— Вы знаете, кто она?

Доктор хихикнул — совсем как нашкодивший подросток.

— Конечно знаю. Я много чего и кого знаю. И она знает, что я знаю. И весь ее шабаш меня знает, потому что куда же им еще обращаться, когда нужны клиенты или история болезни? Ведьмы эти ушлые, конечно… Тут видишь какая проблема — с истинным даром их там кот наплакал. С десяток, может, и то это я накинул для круглого числа. Остальные так, трепыхаются да лица важные делают. Балаболят на своем птичьем языке, перед лохами выделываются. Но, увы, без моей консультации им никуда. Да и не ведьмами едиными живем, знаешь ли.

— А такие, как я… как мы с Томом, — поправился Игорь, — такие тоже есть?

Туомас затаил дыхание — вот оно! Перед отъездом он еще сможет разобраться с тем коротышкой. Хотя бы убедиться, что он неповинен в нападении.

— А как же! — обрадованно подхватил Герман, и Туомас только ахнул. — Тут целая Стая обитает, все как положено, с вожаком и музыкой. Шебутные, конечно, кости им только так вправляю. Можно ждать, пока само заживет, — так ведь, если сустав вылетел, сам он на место не встанет, как ни уговаривай. Так и общаемся. Ну, и кроме них ходят тут… разные.

Он замолчал. Туомас, ошеломленный потоком информации, сполз с подоконника. Разные? В каком смысле? Ведьмы, оборотни… а что дальше? Колдуны? Вампиры, зомби? Может быть, он уже умер и попал в другой мир? Нелепость какая-то.

Злость вернулась с новой силой. Что за сказки?! Сначала щитовидка, гормоны, наука, а теперь прикажете поверить в Йоулупукки и хийси?

— Вот видишь, тебе совсем не обязательно уходить, — внезапно подал голос Игорь, глядя на Туомаса ясными серыми глазами с тонкими, едва заметными на фоне бледной кожи ресницами.

— Скажу больше, я был бы крайне этим разочарован, — подмигнул мальчику доктор. — Я очень рассчитывал, что Том мне поможет, пока ты лежишь у нас. Сам понимаешь, большого внимания привлекать не стоит — люди хоть в массе своей и дураки, но даже до идиота иногда доходит очевидное.

Туомас поднялся и направился к выходу.

— Спасибо за откровенность, доктор Герман. Прости, Игорь, но я не могу остаться, — он тщательно подбирал слова. — Это слишком опасно. Доктор прав — если есть и другие оборотни, то не стоит увеличивать риск. Кто-нибудь может пострадать снова. Я… я зайду попозже вечером попрощаться.

«Я слишком опасен, чтобы оставаться. Однажды мальчик это поймет, к сожалению».

— Но… — начал было мальчик, но Герман Николаевич только покачал головой.

— Не стоит, дружочек. Если уж он решил — пусть делает, как ему кажется лучше. Просто вечно бегать все равно не получится. Однажды придется кому-нибудь довериться, и тогда выбор может оказаться не столь удачным.

— Спасибо за наставления, — только и бросил Туомас напоследок.

Кое-как сдернув халат, он бросил его рядом с постом медсестры, вытащил из шкафчика рюкзак и кинулся вниз по лестнице не разбирая дороги. На первом этаже пациенты удивленно расступались, кто-то из санитаров окликнул его по имени, но боль и безысходность гнали Туомаса все дальше, пока он наконец не оказался на улице у подножия широкой выщербленной центральной лестницы.

Стоило выйти из больницы, как безоблачный горизонт окрасился пламенеющим закатом. Ветер стих, и только птицы негромко перекликались в небольшом парке сразу за левым корпусом. Над головой шелестели осины, и Туомас скрепя сердце поспешил спуститься в метро, чтобы в отчаянии не сдаться на последнем рубеже слишком хлипкой внутренней обороны.

Когда Туомас добрался до центра, окончательно стемнело. На улицах, радуясь последним теплым вечерам, толпился народ — кто-то курил у пабов, кто-то плавно перемещался от клуба к клубу, постоянно совершался круговорот такси, из которых выскакивали люди, а через десяток метров их место занимали новые пассажиры. Туомас купил банку дорогого пива и влил в себя одним махом, не почувствовав вкуса.

Ему страшно не хотелось попадаться Майе на глаза, но уехать, не попрощавшись, казалось верхом трусости. Он ведь ей ничего не рассказал, в отличие от Германа, — и мало ли что она могла себе напридумывать, не обнаружив в квартире жильца и его вещей.

В подъезде по-прежнему не было света, и Туомас мысленно обругал себя за забывчивость. Он уже столько раз порывался купить лампочки и вкрутить, но наступило полнолуние, и все посторонние мысли ушли на второй план. Он осторожно пробрался в квартиру и замер в коридоре, прислушиваясь. Обычно он угадывал, если у Майи были посетители: из дальней комнаты доносились разные звуки, от хлюпанья до возмущенных вздохов. Но сейчас за закрытой дверью стояла тишина, и он осторожно прошел в свою витражную берлогу и принялся собирать в сумку нехитрое имущество. Чем быстрее — тем лучше.

За спиной скрипнул паркет; обернувшись, Туомас увидел Пимена: дымчатый кот беззастенчиво стоял в дверях и потягивался, то выпуская, то втягивая великолепные длинные когти. В желтых глазах почти читалось радостное предвкушение, и Туомас не удержался от насмешки:

— Olen lähdössä, kyllä. Oletko nyt iloinen?[21] — тут он сообразил, что говорит с животным по-фински. — Я ухожу. Никто не тронет твою хозяйку…

Кот зашипел и распушил усы.

— Хорошо, не хозяйку. Ты у нас сам по себе, независимый кот. Ничейный, — ухмыльнулся Туомас, примирительно развернув ладони. — Прям как я. Как же ты ее называешь, ничейный кот? Соседкой? Обслугой? Ладно, так вот — я уезжаю, и больше тебе не придется следить за мной. Я ведь чувствую… Ну, ты и сам знаешь.

Туомас безжалостно затолкал в рюкзак футболки и пару свитеров, купленных по настоянию Майи. Обнаружив, что у жильца ничего нет, кроме джинсовой куртки, девушка пришла в ужас и потащила его в ближайший магазинчик. Там Туомас приобрел, кроме свитеров, шарф и шапку, хотя уже тогда сомневался в том, что ему посчастливится задержаться в Петербурге до настоящих холодов.

— Ну вот! — он прихлопнул рукой по туго набитому рюкзаку, продолжая беседу с котом. — И визу продлевать не придется…

— Что это значит? — вместо кота в дверях стояла Майя. — Ты…

Туомас только молча кивнул.

— Не могу в это поверить! — всплеснула руками девушка. — Он на самом деле выставил тебя за дверь? Он же обещал, что поможет!

Туомас непонимающе уставился на нее.

— Я немедленно позвоню ему! И не вздумай двинуться с места, слышишь? Все равно у тебя ни билета, ни…

Только тут он сообразил, что Майя винит в ситуации доктора Германа. К горлу подкатил комок. Туомас бросил рюкзак и подошел ближе:

— Майя, я сам ушел. Не надо никуда звонить.

— Сам? — непонимающе откликнулась она. — Но…

Повисла неловкая пауза. Некоторое время они просто смотрели друг на друга и вдруг одновременно отвернулись. У Туомаса пылали щеки.

— Но что случилось? — наконец пробормотала Майя. — Я… Том, ты можешь сказать мне, если кто-то тебя оскорбил или… или обошелся как-то не так. Я могу помочь…

Комок все еще стоял в горле, мешая Туомасу говорить, хотя он все равно не знал, какое объяснение будет звучать достаточно правдоподобно. Майя так яростно встала на его защиту, что от неожиданности он растерялся, и бегство, которое еще минуту назад казалось безболезненным способом сжечь все мосты, стало невозможным.

— Никто не виноват, — наконец выдавил он, садясь на кровать. — Но я больше не могу там оставаться.

В кои-то веки он радовался, что не говорит на русском хорошо, — можно было произносить короткие, рубленые фразы, которые ничего не объясняли, но вместе с тем придавали его решению вес.

Но все-таки что-то сказать он был обязан.

— Доктор Герман кое-что… выяснил. Обо мне. Я ничего не могу с этим поделать и не хочу, чтобы он пострадал из-за этого. Чтобы кто-то из-за этого пострадал. Я не мог сам…

— Выяснил, что ты оборотень? — перебила его Майя.

Туомаса второй раз за сутки окатило льдом. Он молча смотрел на нее во все глаза, пораженный будничностью вопроса. Он не всегда различал оттенки иронии или сарказма, которые так любили вкладывать русские в самые простые фразы, но сейчас не чувствовал ничего из этого. Никакой загадки, ни намека на двойное дно.

Словно это самый обычный вопрос, сродни «Где ты сегодня обедаешь?».

— Ты… — он сглотнул. — Давно ты знаешь?

Молчание Майи подсказало ответ.

— Ты знала с самого начала… Когда я позвонил в дверь, ты уже знала, — выдохнул он, не в силах унять бешеный стук в висках. — Ты… И ничего не сказала?

Это не укладывалось у него в голове. Он вспомнил их первый совместный обед, чаепития, их ссору из-за грубости клиентов и то, как Майя впервые показала ему свой кабинет. И все это время…

Skeida!

— Почему я должна что-то говорить? Это не мое дело, Том. Я… уже видела оборотней и сначала подумала, что ты из местных, но потом твое письмо, тетя… Если бы ты сам сказал — тогда другое дело, но такие секреты не расскажешь первому встречному.

— Ты не… — он снова осекся.

Майя улыбнулась и слегка покраснела.

— Теперь уже, наверное, нет. Это не повод раскрывать такую тайну. Но я не виновата, что сразу все поняла. Так уж меня учили — читать знаки, разбираться в символах. Я никому не раскрыла твоего секрета, — испуганно добавила она.

— Об этом я и не думал, — признался Туомас.

Мир внезапно перевернулся.

— Ты должна была выставить меня, — твердо добавил он. — Сразу же.

— Почему? — в ее голосе ему послышалась обида и упрямство.

— Потому что я опасен. Тебе стоило и стоит даже сейчас бояться того, что я могу сотворить, когда… когда…

Но девушка лишь качнула головой.

— Почему я должна бояться, если мне не страшно? Тебя однажды испугались, и ты теперь ждешь подобной реакции от любого другого? Или ты сам придумал себе чудовище, поверил в него и требуешь, чтобы все остальные тоже видели вместо тебя, человека, зверя? Ответь мне! — с последней фразой от ее видимого спокойствия не осталось и следа.

Но Туомас уже закидывал рюкзак на плечо. В приоткрытое окно задувал теплый вечерний ветер — он думал о том, что надо сразу сесть на электричку, идущую в сторону финской границы, тогда на следующее утро не придется тратить время на возвращение в город. Майя вскинула на него покрасневшие глаза.

— Мне очень жаль, если я тебя обидел, — прошептал Туомас. Он чувствовал себя последним подлецом, но другого выхода не видел. — Ты столько сделала для меня, а сейчас я узнал, что на самом деле ты сделала намного больше. Но я не хочу никого подвергать опасности.

— Ты отлично соблюдаешь техни…

— Прости. Я обещал Игорю, что зайду попрощаться.

Ее последний вопрос настиг Туомаса уже у входной двери:

— Как долго ты будешь бегать от самого себя, Том?

Майя стояла посреди полутемного коридора. Туомас отвернулся, сосредоточенно завязывая шнурки и гадая, почему прощаться с родной сестрой было намного легче, чем с девушкой, которую он встретил месяц назад. Она знала с самого начала… и ни единым словом не выдала этого! И помогала… и…

Он не знал, какое чувство сильнее — ужас от ее легкомыслия или восхищение ее человечностью.

— Всю жизнь, если потребуется.

Майя не ответила. Он подхватил рюкзак, сумку и осторожно притворил за собой дверь. На лестнице раздались шаги, и пролетом ниже Туомас столкнулся с неприятным бородатым мужчиной, который иногда передавал Майе заказы. Сердце сжалось при мысли о том, что теперь некому будет защитить ее, но вред от его пребывания рядом с Майей был во сто крат больше, чем ругань какого-то невежды.

Сбежав вниз, Туомас как можно быстрее пересек двор-колодец и двинулся в сторону метро, раз и навсегда запретив себе думать о том, как мог быть счастлив в городе на Неве.

За прошедший месяц Туомас успел полюбить ночные дежурства. Ему нравилось, что после восьми все посетители исчезали, а пациенты начинали готовиться ко сну. Сестры, заступившие на смену, казались бодрее и приветливее тех, кто уходил домой, — они резво расправлялись со всеми назначенными процедурами, после чего устраивались в сестринской на ночные посиделки за чаем.

Туомас проскользнул в больницу через черный вход — главный в это время работал только на выход. Он тщательно просчитал время — у него было немногим более получаса, чтобы без спешки сесть на пригородную электричку. Удобно, когда выходить можно на любой остановке, ведь дремучие русские леса на границе тянулись нескончаемой полосой, и до ближайшего поселка порой приходилось добираться не меньше пяти километров. Маленькая поблажка самому себе — отложить решение о дальнейшем маршруте на утро после третьей Луны.

Лифт работал только грузовой, и Туомас легко взбежал по лестнице на третий этаж. Больница ночью превращалась в особое царство — без врачебных обходов, сновавших по холлам родственников и бесконечных папок, которые в обязательном порядке тащила любая встреченная медсестра. До утра сама жизнь замирала, подвешенная на тонкой нити, хотя Туомас прекрасно знал, что в реанимации бодрствовали дежурные, а где-то внизу все так же взлетали по пандусу скорые.

Но во второй хирургии по ночам царила тишь да гладь (или благодать — Туомас опять запутался), поэтому, когда в коридоре перед ним внезапно возник маленький нескладный силуэт, он едва не подпрыгнул от изумления. Вглядевшись, Туомас узнал бабу Дуню.

Баба Дуня страдала кратковременными провалами в памяти, и, хотя выходила из палаты крайне редко, опираясь на свою неизменную погнутую палку, найти дорогу обратно могла не всегда. Видимо, в этот раз ей удалось проскользнуть мимо бдительного ока дежурной сестры.

— Баба Дуня, — негромко произнес Туомас с укоризной. — Что вы тут делаете так поздно?

Старуха повернулась, запрокинула голову, и сморщенное лицо озарила улыбка.

— Том, вот и ты. Я маленько заплутала чтой-то… — она растерянно огляделась. — Вроде и наш этаж, а вроде…

— Давайте отведу вас в палату, — Туомас подхватил ее под локоть, забрав палку. — Поздно уже, отбой.

— Да знаю, милок, знаю… — Старуха была вовсе не против. — Но кости-то совсем уж заиндевели. Доктор сказал мне час в день ходить — как хочешь. Иначе совсем с кровати не встану. А ты собрался, что ль, куда?

Она кивнула на рюкзак и сумку, которая все сильнее оттягивала руку.

— Да. — Туомас решил, что правильнее будет сказать правду. — Возвращаюсь домой, баба Дуня.

— Домо-ой, — удивленно потянула старуха. — Вот оно что. Ждут тебя там, да?

И как тут ответишь?

— А вы сами, баба Дуня? — Туомас решил сменить тему. — Вас доктор Герман давно уже выписать может, будете только на процедуры приезжать.

Дерзкий план заведующего насчет МРТ все еще ждал своего часа.

— И-и-и, милок, мне тута лучше намного, — махнула рукой Маркова. — Там я кому нужна-то? Опять будут уговаривать квартиру невестке отписать, пока не померла. Я им поперек горла давно уже, немощная бабка… Разве что внуки заглянут, да у меня и побаловать их нечем, так и убегают сразу, у них вечно дела. А тут все свои — и позаботятся, и поговорить зайдут. Полина, душенька, фрукты даже приносит — на свои покупает, я же знаю. И ты всегда поможешь, если куда сходить надо. Что ж мне домой-то ехать, коли дом здесь?

Туомас сглотнул, не зная, что ответить. Довел бабу Дуню до палаты, и, когда нагнулся, чтобы аккуратно поставить палку у тумбочки, старуха неожиданно схватила его за ворот и неловко коснулась губами лба.

— Ты, милок, возвращайся. Будем ждать.

Туомас ринулся прочь, оставил сумку и рюкзак в своем уже-почти-бывшем шкафчике и на выходе в коридор заметил, как за дверью ВИП-палаты скрылась высокая мужская фигура в черном.

Волчьи рецепторы забили тревогу. Туомас уже не боялся, что ему аннулируют визу и выставят из страны, поэтому приложил ухо к двери, ничего не услышал и резко рванул ручку вниз.

Дверь не поддавалась, ее заперли на замок изнутри, вот только Туомас отлично знал — комнат, где пациент мог бы запереться, в больнице не было. Он подергал дверь несколько раз и в итоге надавил с такой силой, что начали гнуться петли. В любой момент могла вернуться из сестринской дежурная, и Туомас не хотел представать этаким психом, ломящимся к несовершеннолетнему, поэтому отступил на шаг и снова прислушался.

Но даже волчий слух не уловил ни единого звука. Что, этот незнакомец просто вошел и молчал, глядя на ребенка? Почему Игорь не зовет на помощь? Что там происходит?

Туомас нажал на ручку еще раз, навалившись всем телом, и едва не рухнул — дверь внезапно поддалась. На кровати сидел Игорь, который смотрел на него с испугом и восторгом. Больше в палате никого не было. Туомас принюхался, но незнакомец как сквозь землю провалился, не оставив и следа.

Skeida! Чертовщина какая-то…

— Том! Ты вернулся! — Игорь откинулся на подушки, улыбаясь ему.

— Я же обещал. — Туомас осторожно опустился на краешек кровати, не зная, с чего начать. — Как ты себя чувствуешь?

Мальчик выразительно показал большой палец.

— Доктор Герман сказал, кости скоро срастутся. Ну, где-то через недельку.

То, на что у обычного человека ушло бы больше месяца. Туомас выдавил улыбку и беспокойно огляделся, даже за ширму заглянул, но нигде в палате не было потайного места, способного вместить взрослого человека. Штор на окнах не было, а гармошки жалюзи болтались у самого потолка.

— Ты совсем не расстроен, я смотрю.

— А должен быть? — Игорь сунул руку под подушку и достал увесистый томик. — Это мне тоже доктор Герман принес. Фантастика. Я читаю медленно, но очень интересно.

Туомас заинтересованно глянул на обложку. Желязны. Классик, опередивший свое время, — он бы и сам не мог сделать лучшего выбора.

— Здорово. — Туомас заставил себя перейти к делу: — Мне показалось, я видел кого-то в черном у твоей комнаты… Кто это был? Родственник?

Даже будь это родственник, после восьми посещения строжайше воспрещались. Игорь вскинул на него растерянные глаза и пожал плечами.

— Нет, это был… — он нахмурил лоб. — Кажется, какой-то важный чувак… или нет? Он что-то спрашивал, но я не помню что.

— И я не видел, чтобы он выходил. — Туомас хмуро уставился в окно.

— Я не помню… Наверное, опять какие-то бумажки, — Игорь пожал плечами и отмахнулся. — Ну его в болото!

Этот человек был в палате только что, а мальчик уже не помнит, о чем они говорили! Туомас хотел было бежать за помощью — чутье подсказывало, что Герман не имеет ни малейшего понятия о странном визитере.

— А еще доктор Герман сказал, что сможет меня вылечить, — донесся до него голос мальчика. — Только это большой секрет.

Где-то глубоко внутри заела шестеренка, и Туомас окаменел, невидящими глазами уставившись на подростка.

— Вы-ле-чить? — из горла вырвался только хриплый шепот, слово распалось на отдельные слоги.

— Ага, — как ни в чем не бывало кивнул Игорь. — Чтобы мне не пришлось превращаться в полнолуние. Сказал, что давно над этим работал и я буду первым, потому что все медленно заживает и есть еще месяц, чтобы лекарство подействовало! Представляешь?

О да. Ну что же, вот все и разрешилось: и нежданное гостеприимство, и отсутствие наказания за проступки, и ВИП-палата. Теперь Туомас очень хорошо представлял, что это значит на самом деле. Пружина внутри разжалась, в легкие снова хлынул воздух.

Туомас коснулся плеча Игоря и бросился к выходу:

— Прости, мне надо прямо сейчас поговорить с доктором. Я скоро вернусь.

Доктор Герман в буквальном смысле ночевал на работе. Из сестринских сплетен Туомас узнал, что у него никого не было, кроме каких-то совсем дальних родственников за Уралом, поэтому доктор фактически жил больницей. От него ничто не ускользало — ни заплаканные глаза санитарки, ни конфликты сестер с наиболее несговорчивыми больными, а иногда он даже успевал сделать Полине замечание о засыхающих листьях фикуса в лифтовом холле. Его авторитет в хирургическом отделении граничил с обожествлением, а в реанимации бригады не стеснялись открыто выражать неподдельную радость, когда смена совпадала с его дежурством.

И вот сейчас Туомас ворвался в кабинет этого человека и хлопнул дверью так, что металлический стеллаж с документами опасно покачнулся, прежде чем замер на прежнем месте.

— Как вам не стыдно врать ребенку?! Вы же врач!

Герман Николаевич оторвался от чтения какой-то статьи на экране компьютера и поправил очки.

— Добрый вечер, Том, заходи. Я уже не надеялся тебя увидеть.

— Не увиливайте. — Туомас стремительно пересек кабинет, остановившись прямо напротив заведующего. — Зачем вы это делаете?

— Что именно? — уточнил Герман Николаевич, аккуратно отодвигая клавиатуру подальше.

— Зачем вы сказали Игорю, что вылечите его? Да еще что есть целый месяц на лечение! Зачем даете ребенку ложную надежду? Он ведь… он ведь вам верит! Это подло…

От волнения Туомас растерял половину словарного запаса и умолк. Доктор второй раз поправил очки, хотя в этом не было никакой надобности, и посмотрел на него снизу вверх так, что Туомас отступил на шаг.

— Во-первых, Том, я никогда не вру. Не имею права. Во-вторых, объясни мне, как это все тебя касается, если ты вроде как уже не работаешь в нашей больнице? Мальчишку ты на меня скинул, теперь с тебя взятки гладки. Раз миссия окончена — ну и все, не утруждай себя чужими проблемами.

Это был удар под дых. Туомас сглотнул, но отступать не собирался.

— Лекарства от ликантропии не существует, доктор. И вам это отлично известно. А ставить опыты на ребенке…

— Именно поэтому я должен был ему все рассказать, — строго уточнил Герман Николаевич. — Лекарства не существует — пока. Но результаты моих исследований говорят о том, что оно возможно. И я вплотную подошел к синтезированию подобного средства.

— Я вам не верю.

Заведующий пожал плечами. В кармане свисавшего с вешалки халата завибрировал телефон; Герман Николаевич не сразу, но все же протянул руку и выудил надрывавшийся мобильник. Увидев имя абонента, доктор позволил себе едва заметную ухмылку и нажал кнопку приема звонка.

— Дашенька, чем обязан?

За месяц работы в больнице Туомас худо-бедно научился различать интонации в голосе заведующего — и сейчас уменьшительно-ласкательная форма совершенно не вязалась с подтекстом.

Слов собеседницы он не различал.

— Это мой пациент, Дашенька. И только я буду решать, когда и с кем он будет общаться, пока лежит на моем отделении.

Туомас понял, что речь идет об Игоре. Внутри все заледенело от нехорошего предчувствия, но лицо доктора оставалось непроницаемым.

— Когда он выпишется, тоже буду решать я, дорогая.

Еще одна короткая пауза — Туомасу показалось, что трубка в руках заведующего буквально раскалилась докрасна. Но тут разговор свернул в другую сторону.

— Да, помню, как он забегал, — Герман Николаевич заговорил беззаботным тоном и расслабленно откинулся в кресле. — Нет, не знаю, дорогая. Да, конечно, так неправильно. Скажу еще раз, хорошо. Береги себя, ночь впереди длинная.

Убрав телефон обратно в халат, доктор посмотрел на Туомаса так, словно успел забыть о его существовании.

— Кто это был? Это родственники нашлись? Они хотят забрать Игоря?! — вопросы сыпались быстрее, чем Туомас находил нужные слова. — Нельзя отдавать его, не подготовив…

— Тебя это все уже не касается, Том. — Герман Николаевич водрузил очки обратно и, хотя смотрел на Туомаса снизу вверх, выглядел чем-то средним между грозным судией и разочарованным учителем. — Ты решил снова сбежать — твое право, уговаривать не стану. Если уходишь — вали прямо сейчас и не смей читать мне нотации и учить делать мою работу!

Последнюю фразу доктор Герман произнес громовым тоном, от которого Туомас поежился. Он растерянно опустился на свободный стул. Конечно, доктор Герман был прав — но Туомас не верил в то, что возможно вот так, враз, изобрести то, что пытались найти столетиями. И тут внезапно в больницу привозят укушенного ребенка, именно сейчас…

В голове воцарилась пустота — он не знал, какие слова должен произнести, чтобы выразить бурлящую смесь злости, безысходности и беспомощности.

— Но если тебе не безразлична судьба мальчика… — мягко произнес Герман Николаевич.

— Вы же знаете, что… — Туомас вытер вспотевшие ладони о джинсы и сглотнул подступивший к горлу ком.

— Ладно, — доктор снова снял очки, и обличитель вмиг превратился в доброго соседа, зашедшего на кружечку морса после субботней сауны. — Звонила Дарья, альфа питерской Стаи. Как я уже говорил днем, и в наших болотах водятся твои соплеменники… Так вот, Дарье очень не нравится, что ты уже месяц болтаешься по городу без присмотра.

Туомас открыл рот. Стая? А как же… Как же все предостережения в книге Найджела? Впервые реальность заставила его усомниться в адекватности почти что священного текста.

— Стая? Но…

— Дарья любит держать остальных под каблучком, это правда, — ухмыльнулся Герман Николаевич. — Я ей обещал, что передам тебе приглашение, но сейчас она явно не в духе, третья Луна опять же… потому ей и мальчонку подавай. Ну, ты сам слышал, повторяться не буду. Надо ли ему в Стаю? Прямо сейчас — точно нет. Через месяц-другой… через месяц-другой это они будут обивать мои пороги, а мальчонка будет свободен и пойдет на все четыре стороны.

— Но если она всех держит в Стае, значит, это кто-то из них! — перебил доктора Туомас. — Кто-то из них его укусил, и что? Она скажет им быть не разлей друзья и все забудется?

Заведующий растерянно моргнул, словно и не думал об этом.

— Сложно это все, Том. Поэтому так важно, чтобы он остался в больнице на ближайший месяц. И поэтому так важно…

— Я понимаю, — Туомас сглотнул. — Я побываю в этой Стае и посмотрю, что к чему. Постараюсь объяснить… но без ваших идей про лечение, конечно. Не отдавайте им Игоря, пока я не выясню, почему это вообще произошло и кто в ответе.

— К ответу призовут другие, уж поверь, — пробормотал Герман. — Не петушись и не строй из себя рыцаря плаща и шпаги. Не оценят.

Выражение про рыцаря Туомас раньше не слышал и решил, что это очередная цитата из романа, поэтому не стал переспрашивать.

— Но все же, Герман Николаевич…

— Все же что? Берешься или нет поддержать мальчонку? — Доктор вскинул глаза на часы, потом на Тома. — Давай, выметайся в свое логово, а то у меня вся больница завтра по-волчьи завоет по твоей милости! На смену выйдешь после обеда.

Туомас стиснул зубы и решил отложить разговор про лечение. Дойдя до двери, он повернул ручку и внезапно вспомнил еще об одном деле.

— Я видел человека в палате Игоря полчаса назад. Во всем черном.

Доктор Герман резко выпрямился в кресле.

— Я думал, это кто-то из родственников или следователь, — продолжил Туомас. — Но он… так и не вышел. Понимаете? Он был там, но, когда я открыл дверь, человек просто исчез. Это мог быть кто-то из Стаи? Или…

Заведующий уронил голову на грудь, будто засыпая, и махнул рукой в сторону выхода.

— Иди уже, Том. Возможно, столь желанное тобой возмездие наступит скорее, чем я думал. Но как бы нам всем не пришлось горько пожалеть.

Туомас вышел из кабинета заведующего, забрал из раздевалки сумку и рюкзак и уже на пороге лестницы понял, что остался с кучей вопросов, не получив толком ответов. Кто был человек в черном и почему доктор так отреагировал? О каком возмездии шла речь?

Близившееся полнолуние мешало связно мыслить, подгоняло его. Он дал себе зарок сразу по возвращении выяснить все о Стае, о неведомой Дарье и о том, как доктор Герман собрался лечить Игоря. Сейчас Туомас жалел, что последний месяц занимался осознанными сновидениями намного реже, чем следовало, — когда выпадали ночные смены, он просто вырубался, едва добравшись до кровати, и напрочь забывал приводить дыхание в порядок.

На первом этаже было темно, едва мерцала центральная лампа; в полумраке тонули гардероб, ряды металлических сидений и лысина храпевшего на посту охранника. Раз в несколько секунд рация на столе слабо попискивала, но эти звуки не находили ни малейшего отклика у Степана Ивановича, пребывавшего в объятиях Морфея. Туомас про себя улыбнулся, проскочил мимо запертого на ночь центрального входа, повернул за аптечный киоск и вышел в боковую дверь под лестницей.

Дверь открывалась в небольшой коридор, который вел прямо в огороженный решеткой дворик. Если пройти дальше вдоль стены, то можно добраться до пандусов, где разгружали транспорт с лекарствами и едой, но Туомас двинулся наискосок по тропинке, едва различимой среди кустов. Минуту спустя он оказался на крутом склоне, где виднелась «народная тропа» (выражение объяснил ему Герман Николаевич), ведущая вниз к проспекту.

Спустившись ниже, он споткнулся на ровном месте и замер — органы чувств разом забили тревогу. Туомас почуял запах сородичей, разглядел одиноко припаркованную на газоне машину, а затем увидел и тех, кто поджидал его на тропе.

Их было трое — крепко сбитые, остриженные почти налысо детины ненамного старше его самого. Все трое словно залиты в кожу с головы до ног, руки и шеи — сплошь в татуировках, мочки ушей похожи на огрызки сыра Emmental (тут же вспомнилось предостережение из «Пособия…» о последствиях пирсинга). Туомас опустил глаза и заметил блеск шпор на остроносых ботинках.

Если бы не три часа до полнолуния, он бы испытал нечто сродни облегчению. Но на долгие разговоры сейчас не было времени.

— Что вам нужно?

На другой стороне проспекта вспыхивали и гасли огни в квартирах. Мимо скользили машины, перемигивались светофоры, но Туомас ощущал себя посреди ничего, один на один с тремя оборотнями. Никому в целом мире не было до них дела.

— Волчица считает, что тебе давно стоит нанести визит в Логово. Сейчас самое подходящее время.

— А если я так не считаю?

Троица переглянулась.

— Тогда мы постараемся уговорить тебя, — оскалился самый широкоплечий из них, высоченный детина с проблесками седины в короткой бородке. — Мы умеем быть очень убедительны, вот увидишь.

Туомас вздохнул и аккуратно опустил рюкзак и сумку на землю.

Он не ввязывался в серьезные драки со времен военной службы. Поэтому сейчас Туомас не спешил атаковать, настороженно переводя взгляд с одного бугая на другого.

Это они пришли за ним — им и ходить первыми.

— Парень, мы предупредили, — наконец произнес старший. — Волчица все равно получит тебя, целым или в виде фарша.

Туомас пожал плечами, не желая тратить дыхание на пафосные реплики. Он и без того понимал, что шансов у него немного, — вся его хваленая физическая сила ничего не стоила против трех оборотней. Двое не спеша заходили с флангов, постепенно сжимая полукруг. Старший шел на таран, и Туомас, оглянувшись на безлюдный проспект, перестал считать упрямый отказ такой уж хорошей идеей.

Он нырнул под локоть тому, что заходил справа, одновременно метя ребром ладони по почкам, но прием удался лишь наполовину — рука скользнула по кожаной куртке, и удар прошел по касательной. Детина тут же повернулся и промазал всего лишь на пару сантиметров, пытаясь сграбастать его в захват огромными клешнями. Костяшки пальцев украшали татуировки в виде букв, но у Туомаса не было времени любоваться — главный снова наступал, похоже, не собираясь драться в полную силу: он лишь отрезал ему пути к отступлению, предоставив марать руки другим. Оба громилы уже неслись на Туомаса, который поневоле оказался к вожаку спиной, — и его немедленно схватили за локти.

— Я же говорил, приятель, мы умеем быть убедительны.

За этим последовала серия ударов в живот — Туомасу уже на втором показалось, что из него вышибли весь дух. К собственному удивлению, почти обмякнув в руках главаря, он нашел в себе силы врезать тому пяткой по коленной чашечке. Взвыв, старший отпустил его, отчаянно матерясь, а Туомас уже несся навстречу одному из громил, бритому налысо, с размаха метя в челюсть — и, зная, что тот успеет блокировать, нанес обманный удар под дых.

Противник согнулся от боли, а Туомас уже развернулся ко второму, коренастому брюнету с недельной щетиной. Этот, похоже, знал о рукопашной немного больше, чем показывали в кино, — он правильно держал руки, не оставляя незащищенных мест, и Туомасу пришлось сделать несколько шагов в сторону, присматриваясь. Сам он, конечно, тоже не был профессионалом — в армии учили только необходимому минимуму, понимая, что на поле боя, если доведется столкнуться с врагом в рукопашной, будет не до стоек и правил. Современная война вообще стремилась всячески исключить вероятность подобной встречи: всегда держи при себе оружие и патроны, потому что без них тебе крышка, — вот и вся премудрость.

Они с брюнетом обменялись серией коротких точечных ударов — каждый держал оборону, но Туомас при этом старался не выпускать из поля зрения остальных. Старший снова занял выжидающую позицию, но его бычьи, налитые кровью глаза не сулили Туомасу ничего хорошего.

Он не представлял, как ему даже в теории удастся вырубить всех троих. Внезапно очухавшийся лысый прыгнул ему на спину — и оба рухнули на землю, покатились в сторону кустов. Лягнув громилу несколько раз, Туомас резко опустил сцепленные руки ему на ключицу — на мгновение ему послышался неприятный хруст, но времени на сожаления не оставалось. Он резко вскочил, оставив беднягу выть от боли на земле, и огляделся.

Положение ухудшилось.

В руке главаря неизвестно как оказалась небольшая плетка из трех хвостов. Небритый был по-прежнему безоружен, но теперь свирепости у него только прибавилось.

— Боюсь, приятель, нам придется убедить тебя, даже если ты согласишься ехать.

Туомас пожал плечами:

— Что, обидно привезти меня невредимым?

По тому, как побагровели оба, он понял, что угадал верно. Но это уже не имело значения — оборотни бросились на него, и, пока Туомас держался под градом кулаков, плетка, издав короткий пронзительный свист, рассекла ему левую щеку. Запах собственной крови лишь усилил его ярость — понимая, что теперь от него не оставят живого места, Туомас окончательно перестал деликатничать.

Пришла пора вспомнить пару фокусов со времен старших классов, когда быть одиночкой значило быть изгоем. Интересно, каковы его шансы на появление полицейского патруля?

Он внезапно опрокинулся на бок, избегая нового взмаха плеткой, и сделал громиле подсечку, опираясь только на правую руку, — прием из брейк-данса, на который он отходил, как и во многие другие секции, от силы месяц. Танцами увлекался приятель по хайкингу из параллельного класса, которого тоже гнобили, хотя Туомас уже не помнил за что. Ему самому доставалось за шведский акцент, за нежелание работать в группе, за молчание… за все подряд. И вот десять лет спустя странный навык, выученный вместе с Алексисом, внезапно пригодился.

Громила рухнул, едва не задев старшего. Туомас легко отклонился назад, ни на минуту не позволяя себе остановиться, — только так у него был шанс избежать нового удара. Кровь продолжала струиться по щеке и уже стекала за шиворот; дышалось через силу. Удивительно, что его сил хватало на то, чтобы таскать пациентов половину рабочего дня, а простейшая драка истощила за несколько минут.

— Приятель, ничего хорошего не выйдет. — Старший стоял напротив него. — Я готов ограничиться еще парой ударов, но и ребята добавят. Пора закругляться.

Несмотря на усталость, внутри у Туомаса все кипело. Он не собирался сдаваться, не собирался никуда ехать с бандой отморозков.

— Если боишься проиграть, так и скажи, — проревел Туомас, бросаясь в атаку.

Это стало ошибкой. Он ничего не знал о том, как дерется старший, — поэтому то, с какой легкостью тот схватил Туомаса за плечо и перекинул через себя на землю, оглушило едва ли не сильнее самого удара. Плеть оборотень отбросил в сторону — туда, где валялись два его помощника. Туомас еще не успел прийти в себя, как старший ударил его ногой — несколько раз, прямо в солнечное сплетение.

— Я же сказал тебе. Сказал, сучонок. Не рыпайся теперь.

Туомас дернулся и с трудом откатился в сторону. Несмотря на сильнейшую боль, он сделал слабую попытку подняться, но получил удар в челюсть, от которого в глазах замерцали звезды. Он рухнул как подкошенный, но вожак, не ограничившись одним ударом, легко приподнял его за шиворот, словно котенка, и ударил снова.

Раз. Другой. Туомас перестал сопротивляться, в то время как на тело продолжали рушиться удары. Наконец его приподняли, словно куль с мукой, и потащили куда-то. Он попытался оглядеться, но получилось плохо.

Глаз заплыл, тело разваливалось на куски. Он смутно понял, что его погрузили в большой, провонявший куревом и потом джип. Ровный городской асфальт вскоре сменился неровным, а за ним пришел неасфальт, и каждая кочка оставляла на избитом теле новые отметины. Сквозь прозрачную крышу Туомас видел, как над головой проносилось темное, покрытое блестящими точками небо. Он пытался пошевелить руками, но те лишь отзывались глухой тянущей ломотой — слабым отголоском того ужаса, что ему пришлось пережить после первой Луны.

Скоро все вылечится — эта единственная мысль согревала его всю долгую дорогу. Он не мог сказать, сколько они ехали — полчаса или больше. Оставалось надеяться, что оборотни, как и он, прекрасно знали, что до полнолуния оставалось не так уж много, и везли туда, где не будет беззащитных людей. Вспомнив об Игоре, Туомас испытал резкий приступ паники — теперь он уже не был уверен, что питерские оборотни хоть немного соблюдают правила безопасности. Возможно, и доктор Герман им совсем не указ.

Последнее, что он помнил, — это хриплый женский голос, который напевал что-то бесконечно печальное о нелегкой звериной судьбе, и руки, которые гладили его спутанные, перепачканные запекшейся кровью волосы.

Голова гудела, словно гонг под ударом колотушки, а во рту стоял железный, солоноватый привкус крови — судя по всему, его собственной. Туомас разлепил распухшие, спекшиеся губы и с наслаждением провел языком по свежей корочке ран. В ноздри ударил тяжелый запах земли и каких-то трав. Где-то неподалеку играла музыка — тяжелый, бьющий по синапсам рок, с которым сливались незнакомые ему голоса. Не двое, не трое — много больше. Затылком он чувствовал что-то мягкое, заплывший левый глаз было не открыть. Ветер едва ощутимо шевелил волосы…

Нет, не ветер. Туомас дернулся, несмотря на боль в подреберье, — и рука, теребившая его вихры, остановилась. Над лицом нависла бесформенная тень, и тут же над ухом раздался глубокий грудной голос:

— Хорошо же Борька тебя отделал… Заводится медленно, но потом, как ни старайся, не остановишь. Думать будешь в следующий раз, прежде чем лезть на рожон.

Рука вернулась на прежнее место. Туомас хотел спросить, какого черта им надо, а также на кого и зачем ему лезть, но язык не повиновался.

— Музон приглушите! — внезапно рявкнула женщина. — Полночь не за горами, балбесы.

Музыку тут же выкрутили в ноль, так что теперь Туомас расслышал и голоса, и лязг металла, и сдержанные смешки. Где бы он ни был, вокруг находилось не меньше десятка оборотней — и мужчин и женщин. Та самая Стая, о которой говорил доктор Герман.

— Смотри-ка, очнулся и ухом не ведет, — женщина рассмеялась. — Массажем наслаждаешься?

Туомас открыл глаза — левый тут же закрылся под тяжестью распухшего века — и скривился от боли.

— Нет, — честно ответил он, — не наслаждаюсь.

Рука отодвинулась; мягкое нечто под головой исчезло, и Туомас приложился затылком о твердый земляной пол. Не бетон и не дерево — что ж, и на том спасибо. Правый локоть отозвался болью, намекавшей на трещину или, хуже того, перелом, но Туомас запретил себе об этом пока думать.

— Давай, поднимай свою задницу, — уже не так ласково скомандовал женский силуэт. — Будем знакомиться как положено.

Взгляд никак не фокусировался — большое пространство вокруг, похожее на огромный зерновой амбар или манеж для верховой езды, заливал мягкий, приглушенный свет. Туомас медленно поднялся; влажная от земли рубашка холодила спину, затекшие ноги еле двигались в измазанных грязью джинсах.

Наконец глаза привыкли к сумраку, и он сумел оглядеться как следует. Он был в амбаре, который тянулся на сотню или больше метров, но казался узким из-за поглотивших углы теней. Под самой крышей ютились ряды маленьких окошек, за которыми чернела ночь; единственный свет исходил от ряда галогеновых трубок высоко над головой.

Взгляд Туомаса заскользил по стенам в поисках выхода; широкие, запертые на увесистую железную щеколду ворота он обнаружил в дальнем торце. С двух сторон от щеколды темнели массивные амбарные замки. Ледяной кулак, сдавивший внутренности, немного разжался, позволив сделать нормальный, хоть и болезненный вдох.

— Эй, ты вообще адекватный? Вали со своим дрочкометом отсюда!

Визгливый девичий голос словно взорвал пузырь, в котором Туомас видел и слышал только женщину рядом. Он с трудом сфокусировал взгляд на дальнем углу ангара, где сгрудилась остальная стая. Кричала действительно совсем девчонка — с коротким хвостиком набок и в вытянутой футболке, доходившей ей до колен. Она сидела на корточках рядом с большим мотоциклом без заднего колеса, с которым возился юноша-оборотень в кепке и перчатках.

Туомас проследил за взглядом девчонки и заметил неподалеку на стене мишень для дартса, похожую на распятого дикобраза, — так много в ней было дротиков.

— Пасть прикрой, мелюзга, — беззлобно бросил девчонке темноволосый мужчина с пригоршней дротиков в левой руке; длинная борода мешала определить его возраст. — Завтра привезу новую мишень вместо этого сита.

— А послезавтра что, новый глаз мне вставишь? — Девчонка выпрямилась, вытирая ладони о рваные джинсы. — Места мало?

— А ну, кыш! У нас новенький, а вы собачитесь, как дети, — Дарья чуть повысила голос, помешав длиннобородому продолжить спор, и повернулась к Туомасу. — Знакомься, это Черный, с мопедом возится Босой, а это Поджарая. Титьку недавно сосала, а туда же, чуть что — лезет в бутылку. Борю ты знаешь, вон там, с пивком, — Вшивый, а под окном — Штырь, никак свою погремушку не выключит. Однажды досидит до полуночи с ней — и прости-прощай, моя любовь.

Туомас не стал глядеть на лысого с пивом — они встречались совсем недавно, и на гладковыбритом лице Вшивого красовались оставленные его кулаками кровоподтеки. Штырь — тощий, вихрастый мужчина в очках — вскинул на Волчицу глаза и тут же вернулся к чему-то более интересному на экране ноутбука.

— Это все… клички? — Туомас не сразу нашел подходящее слово в лексиконе. — Вы скрываете имена?

Он огляделся и заметил еще несколько человек — их фигуры будто сливались с темнотой. Кажется, дальше от Штыря он разглядел уже знакомого Коротышку… Или кто-то назвал его Карапузом? Рядом с ним крутилась невысокая женщина в длинном балахоне; еще одна, сильно старше, устроилась на трехногом табурете и потягивала напиток из бумажного стаканчика.

— Карапуза ты знаешь, — махнула рукой Волчица. — Клуша, не мельтеши! А со стаканчиком — это наша Счетовод, ей палец в рот не клади — мигом облапошит. Кого я забыла?

Она замолчала, будто вспоминая. Туомас пригляделся и только сейчас понял, что мотоцикл, с которым возился Босой, стоит на широкой платформе, приподнятой над землей. Голова постепенно приходила в норму, зрение прояснилось; он увидел гидравлическую систему, прикрепленные к стене бобины с тросами и понял, как питерским оборотням удавалось каждую ночь сохранять одежду и другие вещи.

— Просто поднимаете к потолку, да? Хитро, — пробормотал Туомас под нос. — Здесь безопасно?

— Вполне. — Волчица, похоже, сочла его ремарку за комплимент. — Да, у нас тут все продумано. Когда руки не из жопы — несложно устроиться с комфортом. Тут и проводим все Луны, желающих навестить пока не нашлось. Кликуха, ты чего там шаришь?

До Туомаса донеслось жадное чавканье; он резко развернулся и увидел в ближайшем углу свою сумку в руках еще одного оборотня в потертой байковой рубашке; стоя на коленях, тот с упоением вгрызался в огромный кусок свиной шеи. Рядом валялся рюкзак, до которого сыроед пока не добрался.

Туомаса замутило. Заметив это, Борис быстрым шагом направился к мужику, поднял с земли рюкзак и наклонился, чтобы забрать остальное. Кликуха в ответ подхватил сумку с мясом и отпрыгнул в сторону, держа в зубах кусок шеи.

— До Луны сорок минут, Мишка, — донесся до Туомаса шепот. — Чего тебе приспичило сейчас-то? Давай сюда.

Но оборотень лишь отодвинулся еще дальше. Борис вздохнул и направился к Туомасу и Волчице.

— Извини, — громила чуть развел руками. — Мишка через такое прошел в Чечне… Видишь, мочки нет на левом ухе? Там и укусили его. По помойкам побирался, вечно голоден. Не лечится такое, не в этом мире.

Туомас моргнул:

— Но ведь оно сырое…

— Так и что с того?

Волчица наконец превратилась из неясного силуэта в женщину немного за тридцать в кожаных штанах и свободной толстовке с капюшоном, на пару сантиметров его выше — возможно, за счет сапог на каблуках. Широкое, но не расплывшееся лицо, блестящие смоляные волосы убраны в нехитрую прическу на затылке. Яркий макияж делал ее старше, но вместе с тем эффектнее. Она словно стягивала на себя все внимание, не давая отвести взгляд в сторону дольше, чем на пару секунд.

Вот тебе и патриархальная Россия, вот тебе и борщи с уборкой. Туомас в очередной раз велел себе забыть заученные в Турку стереотипы.

— Дарья, — женщина протянула ему руку и коротко улыбнулась. — Вот теперь все официально. Добро пожаловать в Стаю, Томми.

Большинство оборотней — Штырь так и остался сидеть с ноутбуком — отвлеклись от занятий и подтянулись ближе, формируя вокруг них с Дарьей и Борисом что-то вроде полукруга.

Инициация? Туомас не без усилия разорвал рукопожатие и невольно сделал шаг назад. Если он прямо сейчас спросит, кто из них укусил Игоря, проживет ли ближайшие полчаса, успеет ли выбраться отсюда? А если да — то куда бежать? Никто не строит ангары посреди ничего… Скорее всего, снаружи его ждет верная смерть.

— Я еще никуда не вступил, — глухо ответил Туомас, переходя на краткие фразы, чтобы не напутать с двойными смыслами. И ему не понравилась кличка Томми.

Кто-то негромко присвистнул, тут же раздалось шиканье. Борис тяжело смотрел куда-то мимо него. Дарья, напротив, улыбнулась еще раз.

— Не похоже, что у тебя есть выбор, — мягко возразила она и повернулась к Стае, будто вопрос был решен и продолжать разговор не было необходимости: — Замки проверили? Мусор выкинули? Платформу поднимите повыше, чтобы только одежду закинуть. Ну, живо! Чего вылупились, дел нет? Сейчас найду!

Туомас поморщился — все это напоминало какие-то стереотипные комедии про солдатскую муштру или школьный лагерь, где непременно есть громогласный начальник, или воспитательница, или даже повар, раздающий направо и налево указания любому, кто попадется на его пути. Он оглянулся, ожидая возражений, но произошло ровно обратное. Стаю как ветром сдуло, неподалеку остался лишь Вшивый — Туомас заметил, что плечо оборотня стягивала фиксирующая повязка. Авторитет Дарьи его поразил; он уже понял, что дело тут не в кулаках Бориса, а в чем-то посерьезнее. Но меньше всего Туомас хотел оставаться на ночь полнолуния с этими людьми, а уж тем более — отдавать им Игоря.

— Тебе что-то не по нраву у нас? — Дарья деловито сложила на груди руки. — Здесь нет других Стай, и мы не на смотринах. Как там у вас в Европах, не знаю, а тут у нас принято брать, что дают, — или проваливай из моего города.

Туомас лихорадочно перебирал свой запас русских слов, чтобы задать, возможно, единственно важный, но слишком деликатный вопрос. Дарья стояла подбоченясь и разглаживала песок под ногами каблуком. Борис отошел и вырвал, наконец, сумку у сожравшего добрую часть свиной шеи оборотня. Остальные суетились поодаль, старательно не глядя в сторону Волчицы и ее гостя.

— Ну что, язык проглотил? Не съедим мы тебя, — Дарья умудрилась произнести это без издевки. — Ты, залетный, зла не держи на пацанов. Сам знаешь, какой у нас норов, — только спичку поднеси.

Теперь она смотрела Туомасу в глаза спокойно, без вызова. Он составил было шутку о том, что оборотни, как и люди, все разные, но промолчал.

— В одиночку здесь не выжить. Город большой, людей много, ментов тоже. Полицейских, да, — она уловила тень непонимания. — Шаг влево или вправо, одна осечка — и ты труп. Поэтому держимся друг за друга как можем, Томми. Стая всегда за тебя, а кто ты без Стаи? Голь перекатная.

Туомас хотел ей верить. Согласиться для вида, только чтобы узнать имя… И что потом? Дарья права в одном: в полицию он никого не потащит, потому что никакого суда не будет — сразу казнь. Кто же все-таки напал на Игоря и как Дарья это позволила, с ее-то замашками? А если кто-то ушел в самоволку — каким вышло наказание?

Ему не давали покоя строки из «Пособия по выживанию…», где автор горячо предостерегал от сбивания в Стаю. Туомас оглянулся в поисках рюкзака, нашел его на песке под ногами у Дарьи и мысленно выдохнул.

Он просто не готов к такому решению. В конце концов, до леса рукой подать, как раз успеет… Или не успеет? Сердце колотилось как бешеное.

— Я… наверное, все же не готов сейчас…

Волчица проследила за его взглядом и недобро прищурилась.

— Брезгуешь, значит? — пробормотала она, поднимая рюкзак. — Ну-ка, что у нас тут?

На песок полетели телефон, смена белья и чистая рубашка, после чего Дарья достала книгу. Ее лицо внезапно перекосила чистая ненависть, а из горла вырвался животный рык. Она швырнула книгу вместе с рюкзаком к остальной куче и подступила к Туомасу вплотную.

— А ну, говори, зачем приехал? — негромко и зло спросила Дарья. — Живо!

— Что? — он опешил, пораженный напором. — Просто приехал.

Определенно был не самый подходящий момент рассказывать о смерти Найджела и его переписке с Анфисой.

— Как же, — прошипела Дарья. — Если ты сейчас же…

— Что, на раскол идет?

Незаметно для них обоих подошел Борис. Дарья вспыхнула, пнула кучу вещей Туомаса носком сапога и уже с какой-то другой эмоцией положила громадному байкеру руку на плечо, слегка поглаживая пальцами заметные под футболкой мускулы.

— Он просто новенький, это пройдет.

— Пройдет, — дружелюбно кивнул Борис. — Пошли, промочим горло перед Луной.

От попоек перед трансформацией книга тоже предостерегала, но Туомаса волновали другие вопросы.

— Я не буду вступать в вашу Стаю, — уже твердо сказал он. — Спасибо за приглашение, но нам не по пути.

— Не по пути? — фыркнула уже без особой злобы Волчица. — А ты думаешь, тебе предлагают выбор? Если проваливаешь завтра, то удачи, а если задумал оставаться — то придется остаться со Стаей. В этом городе у каждого оборотня только один путь — к нам. И малолетнего беспризорника это тоже касается.

Беспризорник? Туомас отчаянно пытался разбить слово на знакомые морфемы, но тут Борис пришел ему на помощь.

— Тот, в больнице, — детдомовский, наверное. Без родителей. Сбежал, ночевал не пойми где, вот и нарвался.

Туомас моргнул, соображая. Игорю некуда идти — социальные службы захотят вернуть его в приют, но теперь дорога туда ему заказана. Это верная смерть — для него и, может быть, для других детей. Доктор Герман не сможет держать его вечно.

— Значит, он должен прийти сюда? К человеку, который напал на него, разодрал на лоскуты и превратил в оборотня? Так, по-вашему? — Туомас отбросил всякое стеснение. — И на кого из вас он нарвался?

В ангаре стало тихо; никто из Стаи уже не притворялся, будто занимается своими делами.

Дарья разразилась хриплым, лающим смехом, который со скрежетом отразился от стен затухающим эхом. Борис не улыбался, лишь нехорошо прищурился и обернулся к остальным. В темноте Туомас не понял, к кому именно обращен взгляд великана.

Волчица, отсмеявшись, легко хлопнула Бориса по спине, возвращая к беседе.

— Да брось ты стращать, описается еще! — Она повернулась к Туомасу. — Ох, повеселил. А ты что думал, тут все от Святого Духа волками стали? Это Бориса еще в Афгане цапанули, да Люська с Урала уже с когтями приехала, а остальные? Тут у нас перекрестное опыление, мать его, как по учебнику!

Она сделала паузу, но никто не засмеялся.

— Бросай дурить, парень, — внезапно Волчица посерьезнела. — Зря болтать не стану, время на исходе, но покоя здесь не жди. Не вошел в Стаю по-хорошему, так другие тебе объяснят, почему это неправильный выбор, а ты еще пожалеешь, что не стал меня слушать. Это не угроза, это закон выживания, Томми. Все мы играем по чужим правилам — и не наш черед их менять.

— Ладно, завтра погутарим еще, — подытожил Борис. — Пошли, хряпнем по маленькой. От одного стопаря не развалишься.

— Давай в следующий раз, — бросил Туомас, понимая, что уходить ему сейчас не только некуда, но и времени уже не осталось. Выйдя за порог ангара, он окажется где угодно, но только не в безопасности.

Великан насупился, а за спиной у Дарьи уже маячили Вшивый с повязкой через плечо и еще пара оборотней.

— Что, не с руки провести с нами одну Луну? — обиженно протянул Вшивый, почесывая бинт. — И чем это мы не устраиваем господина иностранца?

Туомас повернулся, чувствуя нарастающее напряжение. К собственному удивлению, он не испытывал даже намека на раздражение — ему просто хотелось как можно скорее закрыть вопросы и уйти.

— Я не такой, как вы. — Нервы сдали, и он перешел на самые простые фразы. — Не привык быть в толпе. Не хотел никого обидеть.

В толпе раздалось недовольное бормотание.

— И чем же ты от нас отличаешься? — Волчица медленно обошла его кругом, облизывая ярко накрашенные губы. — Может быть, иначе воешь на луну? Или не хочешь вонзить зубы во все, что движется? Может быть, ты вообще не оборотень, а трусливая шавка?

Туомас молчал.

— По стопарику! — Борис внезапно хлопнул его по плечу, приобнял и потащил к дальней стене. — Отказ не принимается.

Борис подвел его к платформе с мотоциклом, которую уже приподняли на полметра от земли. Старую гидравлику явно содержали в порядке — механизм работал исправно, и платформа без труда поднималась под самый потолок.

— Случайно не опустится? — повернулся он к Борису, который откручивал пробку на литровой бутыли с прозрачной жидкостью.

— А кому он тут… — начал было Вшивый, но получил сильный пинок от Дарьи и заткнулся.

— Не опустится, — ответил за него Борис. — Приварено на совесть, подшипники скрыты вот здесь, в изгибе. Разве что электрика забарахлит, но мы коробку придумали прятать в землю, выкопали небольшой погреб рядом с опорой, всего ничего делов.

Туомас напрасно боялся, что придется пить дешевую водку. В бутыли оказалась вода — Штырь, отложив ноутбук подальше на платформу, добросовестно сполоснул всю стопку пластмассовых стаканчиков, а пили оборотни, если верить этикетке, вполне приличный коньяк, вот только наливали совсем не по пятьдесят грамм.

— Сорян, братан, стеклянные давно побили. — Борис плеснул по полстаканчика Туомасу и себе, потом передал остальным. — Давай, что ли, за знакомство.

Алкоголь приятно обжег горло. Туомас дождался, пока тепло разольется по всему телу, и только тогда опустил стакан. Голова стала легче.

Оборотни подтягивались ближе — до полуночи оставалось меньше получаса. Кто-то — вроде Вшивого и Карапуза, — опрокинув стакан, принялся стаскивать одежду. Рубашки и футболки кучей тряпья полетели туда же, где уже лежали ноутбук Штыря, пара рюкзаков и дамская сумочка.

Туомас не помнил и половины кличек — его зажали в тесное кольцо очень полная женщина, Черный и молодой парнишка, у которого косил левый глаз. Штырь и Борис пили умеренно, неподалеку вливал в себя стакан за стаканом Карапуз. Любители мотоциклов — совсем юная девушка и бандитского вида парень — сидели на платформе и потягивали неизвестно откуда добытое пиво. Дарья о чем-то шепталась в стороне с обильно накрашенной немолодой женщиной, о которой Туомас понял только, что она с Урала. Волчица время от времени оборачивалась на пьющих, каждый раз находя взглядом Туомаса.

— Ты на Дашку зла не держи. — Борис плеснул ему в стаканчик еще золотистого пойла. — Стае нужен вожак, а где вожак — там дисциплина. Тут иногда не разберешься — то ли взрослые люди, то ли детсад на даче.

Детсад Туомас перевел как «сад деда», но решил пока не уточнять, почему в саду так нужен контроль.

— Это я понимаю. Почему, например, вожак не ты? С твоим-то ростом…

Борис крякнул, торопливо осушил стакан и воровато оглянулся. Полуодетые оборотни разбрелись в стороны, и только Вшивый со своей перевязью тяжелым кулем сидел прямо на земле.

— Высоко метишь, смотрю…

Туомас потратил несколько секунд на расшифровку. В голове растекался алкогольный туман, не хотелось никуда идти и ни о чем думать — особенно о приближении полнолуния. Он ведь должен куда-то спрятаться… нужно поднять свою задницу и двигаться… но куда?

Ах да, надо что-то ответить.

— Никуда я не… метаю. Просто любопытно.

Борис недоверчиво прищурился. Где-то поодаль молодежь в одних трусах закидывала последние вещи на платформу и тщательно проверяла каждый сантиметр ангара.

— Был у нас… Вожак. С большой буквы мужик. Он и собрал нас всех, половину нашел по помойкам да из передряг вытащил. Технику безопасности эту чертову вдалбливал — чтобы держаться вместе, в город на Луну не соваться, мусор выкидывать всегда. Дашку и вовсе от смерти спас, каюк бы ей без него настал. Ну и привязалась она, хвостом за ним ходила. Так и повелось, что, если нет его на месте, она за главную.

— И куда делся ваш вожак?

— Ушел. — Борис опрокинул еще один стакан и отвернулся.

Ушел — значит умер? Туомас решил не уточнять.

— И это вся Стая?

— Вся.

— Откуда вы знаете, что нашли всех? Если какой бездомный болтается там…

— Тебя же нашли, — оборвал его Борис. — Так и остальных находим. Ты что, Дашку не слушал? Она тебе ясно сказала: выскочек у нас не любят, их всегда найдется кому приструнить, если мы этого не сделаем.

— И как… укоротят… нет, оборонят… ну, в общем, приструнят того, кто укусил Игоря?

Лицо уже сильно пьяного Бориса исказила судорога, затрещал зажатый в мозолистых пальцах стакан.

— Что, на посошок? — шатаясь, подошел Вшивый с пустой уже бутылкой в руках. — Ты ему про деда сказал? Чтобы не связывался?

— Дед? У которого сад? — язык заплетался. Туомас бросил взгляд на часы, прибитые к платформе, — без десяти полночь.

Из книги он знал, что пьяным превращаться не менее больно, чем трезвым.

— Что за сад? Я о докторе, — пояснил Борис, широким жестом стягивая футболку. — Мутный он, последний год все к нашим подкатывает — хочет какую-то дрянь опробовать. Вылечить обещает, мудень ученый. Вон, Карапуза недавно…

— Портки кто еще не снял? — зычный голос Дарьи, стоявшей посреди ангара в чем мать родила, прервал объяснения. — Поднимаю платформу, кто хочет — поедет до города с голой жопой!

Туомас резко отодвинул пустой стакан, пошатнулся и едва не упал. Первым делом убрал амулет в карман, туда же отправились часы. Его рюкзак кто-то уже закинул на платформу, которая медленно начала подниматься.

Кроссовки оказались полные песка, и Туомас, пытаясь их вытряхнуть, едва не рухнул. Непослушные пальцы с трудом расстегнули пуговицы рубашки. Внезапно Дарья оказалась прямо перед ним и без труда одолела ширинку на джинсах. Она пахла осокой и властью, влажным после дождя асфальтом и ледяным туманом, спустившимся с гор.

— Все будет хорошо, Томми, — промурлыкала хищница ему на ухо, пока Туомас выпутывал из носков пальцы ног. — Все у нас с тобой будет хорошо…

Но, несмотря на ее заверения, боль все равно пришла.

Туомас проснулся от неприятного зуда во всем теле. Потянувшись, он кое-как, превозмогая ломоту в мышцах, достал до самого уязвимого места — левой подколенной чашечки — и принялся остервенело чесать. Ногти немедленно забились чем-то раздражающе мелким, и, когда он поднес пальцы к глазам, оказалось, что это песок вперемешку с кожей. По ноге тихонько стекала кровь.

Чертов манеж.

Грудь сдавливало что-то тяжелое — кое-как скосив взгляд, Туомас увидел черное облако волос и окончательно все вспомнил. Волчица. Стая. Коньяк. Неудачная попытка вычислить, кто же укусил Игоря.

Последней каплей стало воспоминание о Дарье, со смехом раздевавшей его — пьяного и едва стоявшего на ногах — догола. Щеки ожег стыд, но еще большую досаду вызывало то, что он едва помнил что-то о прошедшей ночи.

Куда делись два месяца упражнений? Контроль разума над волчьим телом, умение видеть осознанные сны? Хуже того: он не только забыл проделать банальные дыхательные упражнения перед трансформацией, но и позволил себе напиться, словно грязный койот, несмотря на все предупреждения «Пособия по выживанию…».

Мочевой пузырь волка, так уж вышло, меньше мочевого пузыря человека. И оказаться с переполненным даже по человеческим меркам пузырем прямо перед превращением…

Хорошо еще, что коньяк, а не пиво. Туомас принюхался, но почуял лишь мшистые топи в ближайшем лесу, влажную кору и…

И кровь.

Хотя разум и покинул его ночью, тренировки все же не прошли даром — клочками, рваными обрывками черно-белой киноленты возвращались видения. Он чуть отодвинулся от сопевшей Волчицы, приподнял голову и тут же зажмурился — в глаза ударило солнце, и вовсе не из стеклянных сот, служивших окнами под самой крышей. Хотя центральная дверь по-прежнему оставалась надежно запертой на засов, в другой части ангара он увидел отверстый лаз наподобие кошачьей дверцы — такой, чтобы волк мог его открыть без помощи рук.

Провели! Память услужливо добивала новыми картинками — дорога среди высокой, по самые кончики ушей, травы. Развилка — тропа налево, к темнеющей сосновой массе, и тропа направо — к деревне. Навострившая хвосты стая, впереди — черно-бурая, массивная волчица с белой отметиной на хвосте. Стая разделяется — часть, и Туомас вместе с ними, бежит в сторону леса, а другая, во главе с Волчицей, устремляется к деревне…

Он приподнялся на локте и заметил рядом с храпевшим Карапузом несколько перышек — куриный или гусиный пух. Туомас едва сдержал крик, а следом — рвотные позывы.

Бежать, бежать немедленно из этого логова!

Он аккуратно отодвинулся от Дарьи. От Волчицы пахло тяжелыми духами и потом, а еще — удовлетворением, и Туомас не знал, насколько он сам принял в этом участие. Тоже ощущение не из приятных — мысль о том, что Дарья обвела его вокруг пальца, и о том, что, возможно, у них была животная случка в ночи, доставляла ощутимый дискомфорт.

Он осторожно перекатился в сторону, едва не врезавшись в валявшегося в паре шагов Вшивого. Пошатываясь на ватных ногах, Туомас добрался до платформы, пошарил вслепую на земле и без труда обнаружил самый обычный накидной крючок от крышки погреба. Одна кнопка — и платформа с грохотом заскользила вниз.

Оборотни зашевелились, но Туомас и не планировал уходить тайком. Запрыгнув на платформу, он быстро отыскал свою одежду и рюкзак и направился к выходу. Рука нащупала в кармане амулет — и Туомас решительно надел его на шею, словно связующий с прошлым обломок чего-то несбывшегося.

Мысленно он поклялся больше никогда не винить Найджела. Тот хотя бы не опускался до воровства деревенских кур. Хотя откуда Туомасу знать наверняка?

— Томми?.. — сонным голосом позвала Дарья, но он застегнул куртку, подхватил рюкзак и вышел из ангара в прохладное октябрьское утро, не без труда справившись с железной щеколдой в руку толщиной.

Наконец он смог разглядеть окрестности. Ангар стоял посреди огромного поля, точнее неухоженного пустыря между двумя частями соснового бора. Деревня, которую навестили оборотни ночью, едва виднелась на опушке. Над еще зеленой, но пожухлой травой стелился густой туман. Туомас надел часы — они показывали половину седьмого. Куда ни глянь, не видно tuskin mitään[22] — и даже лес и деревня могли оказаться лишь оптической иллюзией.

Он понятия не имел, куда идти.

Телефон, валявшийся на дне рюкзака, почти разрядился и не находил сигнал, но Туомас с помощью GPS худо-бедно определил свое местоположение благодаря заранее скачанным картам — к северо-востоку от города. Он прикинул, что идти придется не меньше полутора часов, и неожиданно порадовался возможности прогуляться в одиночестве и тишине, хотя утро выдалось холодным, а туман неприятно щекотал кожу над воротником куртки.

В носки закрался песок, что еще сильнее замедлило прогулку. Туомас дважды останавливался, тщательно вытряхивал кроссовки и даже протирал ноги влажной от росы травой — но в конце концов плюнул на эти попытки сберечь ноги, мозоли все равно заживут, а кроссовки так и так отправятся в утиль. Тропа, по которой он шел, едва виднелась — он сообразил, что Стая оставляла машины где-то в отдалении и добиралась до ангара пешком, чтобы не прокладывать заметную другим колею. Умно… но теперь мало что могло вернуть ему и без того слабое доверие к ним. Бегать ночью в деревню, непостижимо! Неудивительно, что им плевать на судьбу Игоря. Просто ждут, что мальчик станет одним из них, да и дело с концом. Да как их еще не перестреляли всех до единого?

Спустя час он вышел на обычную проселочную дорогу, где заметил следы от тяжелых шин на влажной смеси глины и песка. Кое-где ухабы доходили ему до колена. Туомас брел по грунтовке, не слишком надеясь кого-нибудь встретить в такую рань, но через двадцать минут за спиной послышался оглушительный шум и рядом притормозил пазик, в котором сидели только водитель и нахохлившийся сонный мужик в тяжелом бушлате.

— Ты чего, заблудился, что ль? Подбросить?

Туомас кивнул, радостно забрался в автобус и протянул водителю пятисотенную.

— Да ты шо, мужик, где ж я тебе столько сдачи-то найду? Первый рейс только! — водитель сокрушенно покачал головой и протянул деньги обратно. — Заглянешь другой раз — вернешь. Это вообще еще и за рейс не считается, просто я молоко парное своим отвозил.

Это поражало Туомаса в русских каждый раз — причем редко когда он угадывал заранее. Иногда они показывали себя прижимистее любого немца — высчитывали до копейки сдачу и не стеснялись намотать по рынку или магазину десять кругов в поисках размена или «где подешевле». А иногда в них просыпалось что-то похожее на совесть или щедрость — причем не личную, а такую глубинную, историческую, — и выходило, что все друг другу братья и помогать ближнему — долг каждого, а брать за такое деньги — большой грех.

Туомас лишь восхищенно поблагодарил, и в этот момент автобус накренился так, что он чуть не упал.

— Етитская сила! — смачно выругался водитель.

Мужик в бушлате проснулся и добавил пару матерных предложений.

— Говорил же Степанычу — засыпать надо, пока совсем не развезло. И вот нате — ночью дождь прошел, яма снова тут как тут — тудыть ее налево. Это еще хорошо, порожним ехал… А в прошлый раз пришлось тягач вызывать, никак не выходило иначе.

— Я посмотрю, — Туомас кивнул, чтобы открыли двери.

Переднее правое колесо автобуса почти полностью увязло в серо-бурой жиже. Туомас расправил плечи — тело все еще ломило после обращения, но он уже привык, что клин клином вышибают. Отличная русская поговорка. Водитель и мужик тоже вышли из автобуса и теперь лишь напряженно цокали языками.

— Думаю, не сдюжим мы тут втроем, Михалыч. Ты старый уже, с радикулитом. Парень вон… Эй, паря, ты что делаешь? Ты это…

Туомас, не обращая на них внимания, уже нашел точку опоры: на самом краю жижи торчала из земли верхушка огромного булыжника. Он скинул рюкзак и как следует уперся правой ногой — потом чуть качнул автобус назад. Потом еще раз.

Мужики, разинув рот, наблюдали за его попытками. Михалыч — тот, что в бушлате, — засмолил беломорину и крякнул, когда Туомас, у которого от натуги вздулись вены на висках, почти вытолкал автобус из грязи.

Еще один раз. Как следует.

— Парень, ты ведь не местный будешь. Из Питера? — заинтересовался водитель.

Туомас кивнул, переводя тяжелое дыхание и собираясь с силами.

— А ты к нам заезжай, тут у нас мужская сила всегда пригодится. Набрали бы таких, как ты, штук десять, и можно было б на охоту сходить. Волков развелось в последние годы — хоть скот не заводи. Через заборы лезут, собак дерут… да и курятники навещают, твари проклятые. А в милиции одно твердят — чтоб не браконьерствовали! Тьфу…

Туомас толкнул автобус так, что колесо наконец вылетело из ямы.

— Вот спасибо, добрый человек! — Водитель мигом плюхнулся за баранку. — Силища-то какая! А с виду вроде и не качок… А еще деньги мне совал — и не стыдно! Вон какую помощь оказал. Садись, домчу с ветерком прямо до электрички. Как раз следующая через двадцать минут.

Они понеслись по ухабам. Туомас сидел молча, делая вид, что приходит в себя, шумно выдыхая. Мужики его не трогали.

Только выходя, он как бы ненароком повернулся к водителю:

— А что, видели этих волков?

Тот скривился и поправил кепку.

— Да то-то и оно — только слышим. Да перья по всему поселку ветер гоняет. Кур иногда таскают, но это и лисы могут быть, водятся у нас рыжие бестии. Но воют знатно — иногда прям ноги в кровати леденеют. Ну, ты бывай, заглядывай.

Туомас кивнул и помчался хватать подплывавшую к платформе электричку. То есть не хватать — ловить, но ему было уже все равно.

К Майиному дому он добрался только к половине десятого. Город кипел жизнью, но Туомас двигался тенью среди спешащих горожан, едва замечая чужие фигуры в сменяющихся декорациях.

Каждый шаг приближал к решению, которого не было. Только на лестнице Туомас понял, что вернул накануне Майе ключи. Робкая надежда на то, чтобы прокрасться в свою комнату незамеченным, рассыпалась в прах. Да и с каких пор это его комната? С какой стати?

Он остановился на лестничной площадке, не решаясь нажать на звонок, но дверь почти сразу же сама распахнулась — Майя стояла на пороге, кутаясь в объемную вязаную кофту поверх своих привычных вещей. На бледном лице Туомасу почудились следы слез.

— Да входи же, скорее! — ахнула девушка и едва ли не втащила его внутрь.

От растерянности Туомас неловко приобнял ее одной рукой и осторожно вдохнул запах волос. Майя немедленно отстранилась и слегка покраснела. Звякнула дверная цепочка. Под ногами мягко зашуршало, послышалось знакомое шипение — Пимен уселся на коврике и старательно намывал морду.

— У тебя все под контролем, я смотрю, — пробормотал Туомас коту. На мгновение в темноте коридора сверкнули длинные когти и тут же исчезли. — Я бы тоже не прочь умыться, знаешь.

— Ты все-таки угодил в Стаю… — Майя отступила на пару шагов, заметив отсутствие сумки. — Туго пришлось?

— Откуда?.. Да ничего особенного, — отмахнулся было Туомас, но тут же понял, какую совершил ошибку: вся его одежда, все вещи пахнут волками. Оборотнями. Волчицей.

— Познакомился с Дарьей? — Майя с силой втянула ноздрями воздух.

Туомас развел руками, подыскивая слова. Не самое желанное знакомство? Бывает ли насильственное знакомство приятным? Лучше бы не знакомился?

Пока ответы крутились в голове, Майя истолковала его молчание по-своему.

— Хороша женщина, а? В ежовых рукавицах держит Стаю, авторитет. — Майя прикусила губу и засобиралась, меняя кофту на висящий на вешалке дождевик. — Впрочем, меня это не касается. Каша на плите, а мне корешки пора копать, скоро замерзнет все к чертям.

— Майя, послушай… — Туомас протянул руку, но ведьма уже повернулась к нему спиной, роясь в пакетах на полу коридора.

— Похоже, все прошло не так плохо, как я думала. — Она ловко нырнула ему под локоть и распахнула дверь. — Хорошего дня, Туомас.

Гнаться за Майей и пытаться что-то объяснить не имело смысла. Да и с какой стати? Он ведь не сделал ничего постыдного, даже если и переспал — то что с того?.. Но на душе все равно свербело.

Он стащил куртку, зашвырнул в комнату рюкзак и принялся за утренний ритуал. Ногти, разумеется, снова отросли, волосы почти достигали плеч. От побоев не осталось и следа, но щетина неприятно чесалась, как и все тело. Туомас решил не торопиться и заперся в ванной на целый час, чтобы привести себя в порядок. Потом сменил одежду и вытащил из рюкзака цепь и спальный мешок.

Больше он не станет иметь со Стаей никаких дел. Впереди ждали больничные будни — и, как ни странно, эта перспектива по-настоящему утешала.

Больше не надо притворяться перед доктором Германом.

И впервые появился человек, с которым можно быть откровенным. Что бы ни писал неведомый автор «Пособия по выживанию…» об одиночках, Туомас отлично понимал — для него мальчик оказался незаслуженным подарком судьбы, и теперь он готовился положить столько времени и сил, сколько нужно, чтобы избавить паренька от внимания Стаи.

Увидев его, Игорь подпрыгнул на кровати и поморщился — хотя выздоровление шло семимильными шагами, организм еще не до конца восстановился.

— Доктор уверял, что ты сбежал! — Мальчик швырнул в Туомаса подушкой. — Он почти убедил меня, между прочим!

На бледном скуластом лице блестели недоверчивые серые глаза, покрытые сеточкой капилляров, руки беспокойно теребили край одеяла.

Туомас против воли улыбнулся, прикрыл за собой дверь и начал выгружать из рюкзака гостинцы. Его крошечная — по-русски говоря, «символическая» — зарплата целиком ушла на закупку мяса, но привезенной из Финляндии заначки должно было хватить еще надолго. Игорь вытаращился на гору фруктов, шоколад и новенькую электронную книгу, которую Туомас по зрелом размышлении счел более полезным приобретением, чем бумажные издания. Цена новинки показалась ему заоблачной — но лучше так, чем стопки книг, которые останутся в больнице. Ведь после выписки Игорю придется забрать все вещи домой… то есть в никуда.

— Вот, забежал по пути в супермаркет. Тебе ведь можно цитрусовые?

Пакет с фруктами с грохотом рухнул; апельсины вперемешку с яблоками покатились к дальней стене.

— Мне не нужно это все! Забирай, слышишь?! — не своим, тоненьким голосом кричал Игорь.

Мальчик размахнулся плиткой шоколада и запустил прямо в Туомаса — тот едва успел пригнуться.

— Игорь, что…

— Мне не надо ничего! Проваливай! Давай, сваливай уже, куда собирался!

Туомас растерялся, не зная, то ли звать на помощь Германа Николаевича, то ли собирать разбежавшиеся по палате фрукты. Игорь смотрел куда-то мимо него злыми, полными слез глазами.

— Послушай… — Туомас осторожно приблизился к кровати. — Я… я не уезжаю.

— Врешь! Все вы врете! Сам сказал, что уезжаешь! Подарочки он принес — чего бы ради? Давай, сматывай удочки…

Вот оно что. Туомас остался на прежнем месте и дожидался конца бури. Игорь замолчал, натянул одеяло на подбородок и отвернулся к стене.

— Я остаюсь, Игорь. Просто купил тебе гостевицы… гостиницы…

— Гостинцы.

— Они самые.

Туомас подобрал ближайшее яблоко, вымыл в раковине и осторожно положил обратно на тумбочку. Придержал рукой, чтобы не скатилось на пол.

— Я остаюсь, Игорь. Слышишь меня? Остаюсь тут, с тобой. Мы с доктором Германом все обсудили, и он меня попросил… Я решил его послушать… В общем, это поспешное решение, и я был неправ. Я остаюсь.

Мальчик с минуту продолжал смотреть мимо, комкая в худых руках край одеяла. Потом резко развернулся:

— Даешь слово оборотня?

Туомас поперхнулся, но кивнул:

— Даю тебе мое слово.

— А где ты тогда был? Ну, пока собирался бежать? — Игорь увлеченно захрумкал яблоком.

Туомас вымыл еще одно себе и примостился на краешке матраса.

— Где-то на севере. Знакомился с другими оборотнями.

— Здесь, в Питере? — Игорь положил огрызок прямо на одеяло. — Ты что… ты видел того, кто… Ты же не охотился за ним, нет?

— Нет, я его не нашел, — поспешил успокоить его Туомас. — Если найду, сдам в полицию, не сомневайся. Скажи, ты хоть немного помнишь его?

Игорь разочарованно отмахнулся и взял новое яблоко, искоса поглядывая на электронную книжку, которая — из чистой удачи? — избежала участи шоколадных плиток.

— Да не помню я. А полицейские эти ни черта не могут, куда им поймать целого волка! А их много? Они тебе понравились? Ты теперь будешь с ними тусоваться?

Туомас кисло ухмыльнулся:

— Нет, они мне совсем не понравились, и я отказался с ними тусоваться. Так что не переживай, остаюсь с тобой.

Но Игорь почему-то не выказал особенной радости:

— А что с ними не так? Они же такие… такие, как мы? Или это ты им не понравился? Они тебя выгнали?

Если бы.

— Нет, я сам ушел. Они… Не знаю, как тебе объяснить. Мы очень разные, — словарный запас опять подвел. — Им все равно, что простые люди их боятся, и они думают, что, сбившись в кучу, смогут дать отпор кому угодно. Что так они сильнее.

— А разве нет?

Туомас задумался. Мальчик задавал совсем не детские вопросы. Другой бы — например, Найджел — просто оставил на больничной кровати книгу с ответами. Но Туомас уже не знал, где правда, а где безопасная ложь.

— Не знаю, Игорь. Все имеет свою цену. Давай о них больше не будем, ты мне лучше скажи: ты английский знаешь? Книга может оказаться не по-русски… нерусована?

Туомас распаковал электронную книгу и поставил на заряд.

— Не русифицирована, — подсказал Игорь. — Нет, я не… В общем, как-то так обхожусь. Тут точно есть русский, раз она у нас продается.

«Резонно», — подумал Туомас, но отбросил мысль о передаче Игорю знаний с помощью «Пособия по выживанию…». Разве что придется самому его перевести.

— Если честно, это не мое дело, но как там твое лечение? Я доктора Германа еще не видел, он что-то…

— Да-да, он уже начал! — возбужденно подхватил Игорь, что есть силы давя на кнопку включения книжки. — Сегодня было два укола и какая-то таблетка. Но таблетка — это не лекарство, просто витаминки, так доктор сказал. И еще он говорит, что за месяц все получится, потому что я буду лежать здесь, хорошо кушать и набираться сил. Это же здорово, Том! Мне даже ни разу не придется превращаться…

Он вдруг умолк и тихонько дернул его за рукав.

— А это правда больно?

Туомас собрался было немного приукрасить правду — но не смог.

— Очень. Особенно первый раз. Да и все остальные. В первый раз меня ударили по голове, и я был в отключке. Но наутро было очень плохо.

— Тебя ударили? — вытаращил глаза Игорь. — Кто?

Туомас не ожидал, что придется рассказывать о Найджеле так скоро, — но вдруг обнаружил, что шрам на памяти успел зарубцеваться. Он улыбнулся и похлопал Игоря по ноге, укрытой одеялом.

— Тот, кто меня укусил. Он целый месяц меня преследовал — хотел убедить, что теперь я опасен для окружающих. А я не верил. Да и кто бы поверил в такое? Тогда ему пришлось меня вырубить, чтобы я не покалечил никого из соседей.

Он запнулся, подбирая удачный и не слишком пугающий финал для рассказа, но в этот момент дверь без стука распахнула Полина.

— Та-ак, у доктора, как всегда, ушки на макушке. Точно мне указал, где тебя искать. А ну, марш на работу — покалякаешь, как смена кончится.

Туомас подмигнул Игорю и пошел переодеваться в халат.

Старшая сестра ждать не любила; Туомас еще застегивал пуговицы униформы, когда Полина, возникнув в раздевалке, ткнула ему в лицо списком пациентов. Вторая фамилия сверху оказалась жирно подчеркнута красным карандашом.

— Сначала вот этого, новенького из третьей. Он на коляске, и я давно его сама бы на клизму отфутболила — так умотал куда-то на своем драндулете! А времени скакать по этажам у меня нет. Так что давай, ноги в руки, найдешь его — и бегом сюда.

Выдохнув, Туомас разгладил халат, ополоснул лицо и быстрым шагом вышел из отделения в общий холл. Пациенты во втором хирургическом сменялись довольно часто, но он успевал запоминать их. Дарушкин из третьей поступил накануне, но в угаре разоблачения доктором Германом Туомас едва ли заметил, как тот выглядит. Впрочем, коляска служила неплохим опознавательным признаком.

Пробежав по этажу в обе стороны — в крыле напротив размещалась урология, — Туомас не поленился съездить на второй этаж в столовую, куда пациенты наведывались по несколько раз на дню, приплачивая за дополнительные порции. Но колясочники так обычно не делали — берегли силы. На четвертом этаже находились интенсивная терапия и лаборатория, туда без веской причины вообще никто не совался, даже из медперсонала, но упорный Туомас намотал пару кругов и там, изрядно удивив заведующего.

Дарушкин как сквозь землю провалился.

Выдохшись, Туомас решил, что пора звать на помощь. Лучше всего спросить у какой-нибудь санитарки — та хоть и поднимет на смех, зато не станет жаловаться.

— А ты к Авениру-то заглядывал? Он всех новеньких к себе зазывает.

— К Авениру? — Туомасу казалось, что он уже слышал это имя раз или два от доктора Германа, но память упорно отказывалась давать подсказки. Какой-то важный врач или особый специалист?

И имя такое странное, будто нерусское.

— А что он лечит, доктор Авенир?

Санитарка воззрилась на него как на сумасшедшего, потом тихо хмыкнула:

— А ведь можно сказать, что и лечит, твоя правда. Души он лечит человеческие — потому что отец Авенир. Батюшка это местный, и у него даже часовенка своя есть. Спустишься на первый этаж, направо до упора.

Туомас моргнул, не зная, почему заранее испытывает к неведомому отцу Авениру тихую неприязнь. Это ведь уместно, что при больнице служит священник — не все выходят из этих стен живыми, а родственникам порой нужно утешение даже больше, чем умирающим. Все это было правильно, и в Финляндии он об этом даже не задумывался, ведь, в конце концов, кто такой Туомас, чтобы решать, как людям переживать утраты и где искать надежду, когда сил уже не осталось?

Но вот отец Авенир отчего-то заранее ему не нравился.

Пройдя мимо гардероба — все еще закрытого, хотя температура по утрам едва достигала десяти градусов, — Туомас нырнул в небольшой коридор, которым определенно пользовались не так уж часто. Здесь располагались подсобные помещения, кабинет заведующего хозяйственной частью, которого так часто ругал Герман Николаевич, а также пресловутая часовня.

После приезда в Питер Туомас был только в двух соборах — Казанском и Исаакиевском, а до Спаса на Крови так и не дошел, слишком уж большой показалась очередь. Но великолепие русских храмов его не сильно поразило: он видел большую часть интерьеров на картинках прежде, да и обилие позолоты и икон создавало ощущение не близости к небесному царству, а похвальбы земными благами.

Дверь в часовню была едва приоткрыта, но Туомас все равно тихонько постучался и только после этого толкнул ее.

Конечно, в часовне при больнице не могло идти и речи о роскоши кафедральных соборов, но от Туомаса не укрылась хотя бы попытка. Вопреки православной традиции он заметил пару деревянных лавок у самой стены — видимо, для пожилых пациентов или родственников. За высокой, покрытой красной парчой кафедрой высились Царские врата — единственное название, которое Туомас вынес из экскурсии по Исаакию. Тогда на его вопрос, почему алтарь спрятан от прихожан, гид смутилась и поспешила сменить тему.

Царские врата не терзали блеском золота, как в храмах, но были завешаны иконами в тяжелых резных окладах и лампадками, где за толстым красным стеклом трепетали едва различимые язычки пламени. В часовне без единого окна стоял тяжелый, густой воздух, и Туомас невольно покосился на огромную икону Богоматери в небольшой нише, перед которой горело не меньше сотни восковых свечей. От запаха ладана виски сдавило болью.

Зато он отыскал потерянного пациента. Слева между двумя большими подсвечниками — Туомас не знал, как они называются, — стояла инвалидная коляска, в которой сидел маленький, сгорбленный мужчина средних лет с неестественно вывернутой левой рукой. Он то и дело нервно потряхивал головой, а слова, едва долетавшие до Туомаса, постоянно прерывал глухой кашель.

«Не жилец», — невольно пришло на ум Туомасу, и он тут же устыдился собственных мыслей. Герман Николаевич умел творить чудеса, вполне возможно, у него получится…

— Что вам угодно?

Со скамьи поднялся невысокий, худощавый молодой мужчина в черной сутане, которая болталась на нем, словно «власяница мученика», — еще один оборот, почерпнутый из храмовой брошюрки. На вид он казался ровесником Туомаса, русые волосы красиво ложились волнами на слегка сутулые плечи, и даже бородка словно нарочно подстрижена, чтобы придать священнику максимальное сходство с Христом. Появление санитара, казалось, его удивило.

— Я должен отвезти пациента на процедуры, — спокойно ответил Туомас, подходя ближе.

Дарушкин с трудом повернулся в его сторону.

— Уже? — пролепетал он. — А я думал… Вы уж меня простите, запамятовал совсем. С батюшкой вот беседовал и…

Туомас стиснул зубы.

— Время, проведенное в обители Божией, не бывает напрасным, — чуть нараспев произнес Авенир, опередив его. — Идите с Богом, сын мой. Пусть Он придаст вам сил выдержать ниспосланные душе и телу испытания.

— Это не ваша вина, не извиняйтесь, — Туомас подчеркнуто обращался только к Дарушкину. — В следующий раз буду сразу искать вас тут, не волнуйтесь. Сейчас доедем вмиг…

В этот момент в часовне появилась хмурая Полина. Вошла она, разумеется, без стука, и Туомас не без удовольствия заметил, как покосился на ее туго обтянутый халатом бюст и открытую шею священник.

— Вот он, блудный сын. Забыла тебе сказать, что тут его самое верное искать. — Она выхватила у Туомаса ручки коляски. — Поздно ему уже на клизму, теперь сначала ФГДС. Держитесь, Дарушкин, это ненадолго — на весь день мы вас с дерьмом внутри не оставим, все вычистим!

Хохотнув, она выкатила коляску в коридор.

— Не всем очевидно, как надлежит себя вести в доме Божием, — поморщился отец Авенир и внезапно протянул Туомасу руку. — Думаю, мы прежде не встречались. Авенир.

— Том.

Рука у священника оказалась теплой и совсем не изнеженной.

— А, вы тот санитар из Финляндии, которого нанял Герман Николаевич, — имя доктора Авенир произнес с еле заметной неприязнью. — И как вам у нас в больнице, нравится?

— Вполне. Замечательный персонал, да и пациенты хорошие. Легко найти общий язык, даже мне, интуристу.

Священник явно ожидал другого ответа.

— На Западе бытует не слишком лестное мнение о нашей медицине.

— Люди порой совершают настоящие чудеса, давая шанс тем, от кого все отказались.

Одна из свечей накренилась и затрещала, орошая восковыми слезами подставку.

— Отказались все, даже Бог.

Последнее вырвалось у него против воли. Авенир хищно прищурился, но в следующий миг выражение лица священника снова стало благостным и смиренным.

— Господь возлюбил каждого из чад своих. И даже в самой страшной судьбе кроется возможность выучить урок, дабы служить для других примером.

Его слова отозвались глухим болезненным эхом в мозгу Туомаса. Он прилагал все усилия, чтобы не растерять смысл фразы, прежде чем она кончится. Над дверью еле слышно загудел кондиционер, разгоняя ненавязчивый, но ощутимый запах ладана.

— Значит, несчастья — это урок? А что будет, если его не выучить?

— То же, что и с другими. Мы все умрем, — спокойно ответил Авенир. — Но тот, кто смог победить зло в себе, будет сидеть в раю рядом с Господом и ангелами его.

Из-за этих запутанных, никчемных витиеватых фраз Туомас только сильнее злился.

— Недавно к нам на отделение привезли ребенка — невинного ребенка! — которого зверь едва не разорвал на куски! Где вы в этом видите урок, господин иезуит? Разве справедливость Божия в том, чтобы допускать подобные страдания?

Авенир слушал его очень внимательно, чуть наклонив ухоженную голову.

— Пути Господни неисповедимы, Том. Это испытание не только для мальчика, но и для всех нас. Чтобы мы не поддавались унынию — этот грех тяжелейший из всех, если вы не знали. Чтобы не пытались прибегнуть к силам диавольским в попытке избегнуть того, что Господь предназначил нам.

— «Диавольские силы»? — поморщился Туомас.

— Проще говоря, колдовство, — пожал плечами Авенир. — Ходят слухи, Герман Николаевич иногда принимает странных пациентов. Так сказать, в обход кассы и службы скорой помощи.

Туомас моргнул и решил, что пора заканчивать странную беседу.

— Значит, вы знаете больше моего, — буркнул он, собираясь уходить. — Или просто у вас богатое воображение, святой отец.

Авенир вскинул руку:

— Постойте, Том. Нам вовсе не обязательно ссориться. Вы должны понять меня, ведь мы одной веры — христианской, и, хоть вы протестант…

— Мы с вами разной веры, — оборвал его Туомас. — Я вообще не верю в Бога и его промысел. Или замысел, простите, не знаю, как правильно.

Авенир снова удивился:

— Вот как? Мне казалось, протестантизм в Скандинавии давно уже часть обыденной жизни.

— Иногда жизнь перестает быть обыденной, — огрызнулся Туомас. Невозмутимость Авенира действовала на нервы тем сильнее, что тщедушный священник не велся на его подначки. — И тогда открываются глаза. А вас послушать, так колдовство — это что-то предосудительное только потому, что тысячу лет назад кто-то так написал.

Глаза Авенира нехорошо сверкнули.

— Тот, кто продал душу диаволу, тот, кто стал порождением тьмы, — тому не видать спасения, ибо оскорбляет он творения Господни ликом и делами своими. Но пути Господа неисповедимы, и я верю, что каждому даруется спасение по вере его, даже самым исковерканным и неспокойным душам. У вас ведь забрали пациента, Том… Присядьте, уверен, наша беседа пойдет только во благо. Я вижу, вы много размышляли о вере и пережили… то, что сумело поколебать ваше сердце. Позвольте мне помочь вам.

Туомас не мог не отметить, что его голос нисколько не повысился. Что ж, еще один душеспаситель в череде многих… Никогда еще Россия и Финляндия не были так похожи. Туомас старался держаться подальше от клириков всю сознательную жизнь — но если он собирался остаться в больнице, то вечно избегать Авенира у него не получится.

А значит, эту беседу придется продолжить — но не сейчас.

— Полина уже приготовила мне новую жертву, увы, — Туомас как мог изобразил плотоядную ухмылку. — Буду рад с вами пообщаться в свободное от дежурства время, святой отец. Я действительно отошел от церкви, но если все, что есть на земле, действительно создал ваш Господь, то все мы, какие бы ни были, — его дети. Похоже, вы об этом немного позабыли, но не беда — испытание, как вы верно сказали, подготовлено каждому.

Он тихо вышел, чувствуя спиной внимательный взгляд ищейки, взявшей след.

Вернувшись со смены, Туомас разулся, бросил куртку с рюкзаком в комнате и занял круговую оборону на кухне в надежде поймать Майю и объяснить, как все было на самом деле. Решение рассказать о визите в Стаю в подробностях далось ему нелегко.

Уже на эскалаторе он решил выпросить у Германа телефон Волчицы и отправить ей эсэмэску, желательно с чужого номера. Дать окончательный ответ, отказаться иметь дело со Стаей и закрыть вопрос навсегда. Идея казалась простой и здравой. На этом совесть услужливо свернулась комочком и не тревожила его до самого дома.

Но Майя так и не вышла на кухню. Туомас вылизал кастрюлю из-под утренней каши, пошуровал в хлебнице и только с пустой коробкой из-под крекеров в руках сообразил, что кроме больничного обеда ничегошеньки не ел. Несмотря на полдесятого вечера, он был готов все отдать за жирный, сочный беляш из привокзального киоска.

Тихо скрипнула половица в большой, «рабочей» комнате.

Запив крекеры стаканом воды, он осторожно постучался в дверь и отступил на шаг. Потом постучал еще.

Половица скрипнула снова, звякнул крючок. Майя все в той же теплой кофте показалась в дверях; темнота в широком окне за ее спиной окаймляла силуэт ведьмы беспросветным гало.

— Все в порядке? Я немного занята.

Из комнаты тянуло сквозняком по босым ногам. В ноздри били уже привычный Туомасу запах множества трав и еще какой-то приятный аромат медовой смолы с ореховыми нотами.

— Я просто… — Он мялся на пороге, видя, что Майя не намерена приглашать его внутрь. — Ты все не так поняла утром.

— Хорошо, — Майя легко кивнула и дернула дверь. — Это все?

Туомас инстинктивно подставил носок и охнул от боли, когда пальцы защемило.

— Том, мне нужно идти.

— Я хочу, чтобы ты знала: я не вернусь в Стаю, — прошипел он. — И не отдам туда Игоря. Даже если придется драться с каждым из них.

Он убрал ногу; Майя отступила в темноту, дверь тихонько закрылась, но половица больше не скрипела.

Туомас вернулся к себе и открыл ноутбук. Никаких идей, о чем писать, у него не было, вместо этого в голову пробралась давняя мысль разыскать-таки автора «Пособия по выживанию…». Кто бы ни был этот человек, в Стаи он не верил и считал, что единственный шанс для оборотня — жить в одиночестве и соблюдать дисциплину. Потеряв надежду на единомышленников в Питере, Туомас остро ощутил одиночество. Ему предстояло готовить Игоря к дальнейшей жизни среди чужих, самых обычных, но чужих людей. А он сам едва ли перерос стадию новичка. И как он после сможет оставить Игоря одного?..

Что ж, если не получается найти общий язык с Дарьей, можно попробовать обратиться к неизвестному специалисту. Еще раз полистав книжку, проверив социальные сети и сайты, Туомас отыскал небольшое заштатное издательство в Прибалтике, отпечатавшее тираж, и написал прямо на официальную почту. Дескать, такая замечательная книга, хотел бы связаться с автором, но, увы, никак. Нет ли возможности хотя бы узнать его имя? Туомас посчитал очевидным, что такой осторожный оборотень непременно скрыл свою личность под псевдонимом.

Письмо улетело в глубину ночного интернета, а другие слова все не шли. Туомас в отчаянии несколько раз ударил кулаком по клавиатуре, потом в порыве раскаяния перезагрузил ноутбук и сменил обои на рабочем столе. Через витражное окно на одеяло струился мягкий, убаюкивающий свет убывающей луны.

Туомас недоверчиво покосился в окно слипающимися глазами, зевнул, признавая поражение, и рухнул лицом в подушку.

Обещанные холода все не приходили, и, если бы не беспокойство за Игоря, Туомас мог бы смело сказать, что счастлив. Стая словно отступилась, пусть и ненадолго, все секреты раскрылись, и он осторожно дышал полной грудью, как говорили эти загадочные русские.

Туомас подал заявление о продлении визы, на этот раз с подписанным приглашением со стороны Майи, и всерьез думал о том, чтобы получить, несмотря на заверения доктора Германа, разрешение на работу. Для этого нужно было определиться с самой работой — так как санитаром в России мог работать любой желающий без высшего образования, запрос от больницы о найме иностранного специалиста на такую должность выглядел полной нелепицей. Майя предлагала устроиться в небольшое онлайн-издание, но Туомас все никак не мог заставить себя написать даже полстрочки — ни на финском, ни уж тем более на корявом русском.

На очередной ночной смене первым, кого он встретил, был Герман Николаевич — врач сновал по кабинету, словно забыв о том, что дверь распахнута настежь. С доктором они уже некоторое время не пересекались; и Туомас подозревал, что заведующий попросту его избегает. На столе стояла раскрытая сумка, подозрительно похожая на чемоданчик первой помощи. Каждый инструмент Герман Николаевич подбирал очень тщательно — несколько раз осматривал, подносил к настольной лампе, а некоторые доставал из ящиков своего необъятного стола — что само по себе было из ряда вон, ведь обычно все возвращалось из ЦСО[23] в специальных боксах. Но, похоже, у заведующего в столе хранился свой, особый набор для особых случаев.

— На вызов? — Туомас заглянул в кабинет и остался стоять на пороге.

Герман Николаевич только кивнул, продолжая озабоченно проверять и перепроверять содержимое сумки.

— Возьмете с собой? — внезапно спросил Туомас.

Ему показалось, что мог пострадать кто-то из Стаи — и пострадать серьезно, иначе бы Герман Николаевич даже с места не сдвинулся.

— Нет, дружочек, не в этот раз, — мотнул головой доктор. — Тут слишком деликатно все.

Деликатно? Туомас не очень понимал, как это объясняло отказ. Более деликатного дела, чем его собственное, сложно было придумать.

— Не доверяете? — Он уже знал ответ. — Помешаю лечить, что ли? Вы же едете на вызов, там, может, умирает кто-то! Или думаете, что я могу чем-то навредить?

Герман Николаевич помедлил, потом решительно захлопнул сумку и выключил свет. Оказавшись в дверях, смерил Туомаса внимательным взглядом:

— Опять лезешь в воду, Том, не зная брода. Поехали, раз так.

Через пять минут их разметало в разные стороны на переднем сиденье автомобиля; стоило хлопнуть дверью, как водитель Генка утопил педаль газа в пол, разогретый мотор отозвался утробным рыком, и машина рванула с места похлеще гоночного болида. Генка любил «Формулу-1» и ночные поездки тоже — ни тебе пробок, ни пешеходов.

Они мчались по пустынным улицам Питера, и Герман Николаевич непривычно молчал, пока, судя по тому, что Генка свернул с проспекта в какие-то дворы, они не подъехали совсем близко.

— Правила безопасности, — тихо произнес Герман Николаевич, глядя прямо на Туомаса. — Гена остается в машине, ему там смотреть не на что. Итак, первое — не открывать рта, пока я к тебе не обращусь. Второе — не смотреть никому в глаза, кроме меня. Третье — ни в коем случае не называть никаких своих родственников, друзей, коллег по именам или прозвищам. Себя тоже не называть, обойдешься без этой вашей забугорной вежливости. Вообще никакой информации вслух. Ты меня понял?

Туомас растерянно моргнул. Но времени на раздумья уже не осталось — заложив последний крутой вираж и как следует ухнув колесом в яму, Генка остановил машину в плохо освещенном дворе у нескладной, обшарпанной девятиэтажки.

Хрущевка или, может, сталинка? Туомас их пока не различал.

— Звиняйте, что у помойки, Германиколаич — запарковано все так, что плюнуть некуда.

Но доктор уже торопливо вылезал из машины и не слушал. Туомас выбрался следом. Под ногами зияли проплешины расслоившегося асфальта, среди пожухлой травы прямо под окнами темнели устрашающего вида скульптурные композиции из окрашенных покрышек, вкопанных в землю.

Герман Николаевич бросил взгляд на экран телефона, проверил адрес и уверенным шагом двинулся к ближайшей парадной: две покосившиеся лавочки друг напротив друга, сломанный домофон и дверь, открытая для всех желающих.

— Чем меньше шума — тем лучше. Надеюсь, жильцы поленились звонить в полицию, — бросил он через плечо Туомасу, следующему за ним по пятам. — Хорошо, что ты вызвался. Генку я бы все равно не позвал, а так хоть работать не помешают. И помни о правилах безопасности.

Лифта в доме не оказалось, поэтому поднимались пешком до шестого этажа. Уже на подходе Туомас почувствовал странный, тяжелый запах — точнее, густую смесь разных запахов, и все никак не мог понять, почему они кажутся ему смутно знакомыми. Доктор Герман нажал на звонок, и переливчатая пронзительная трель отозвалась где-то в глубине квартиры.

Дверь распахнулась. На пороге стоял совершенно точно не байкер и не оборотень, которого ожидал увидеть Туомас, а обычный мужик лет тридцати пяти, в трениках и длинной застиранной майке. Вид у него был совершенно обалдевший, хотя, заметив халат доктора Германа, он с облегчением закивал и посторонился, пропуская их внутрь.

— Я и сам-то не понял, доктор, как оно все случилось. Вроде сидели мы тихо-мирно за столом, я коньяка налил… и потом она как завалится на бок, и кровь изо рта, и…

— Довольно, любезный, — доктор Герман остановил его движением руки. — Ответите на вопросы, если понадобится. Где они?

Мужчина, явно обрадованный, что объяснять ничего не надо, провел их мимо узенькой, захламленной кухни и ванной, которой, судя по запаху, давно требовался ремонт или хотя бы вентиляция, в довольно вместительную гостиную. Рядом с главным предметом интерьера — телевизором — высился сервант, напротив помещался большой диван, накрытый потертым покрывалом, но, чтобы до него добраться, доктору с Туомасом пришлось обогнуть круглый стол на трех затейливых ножках. Сервировка соответствовала описанию: на столе действительно высилась початая бутылка коньяка, вокруг нее поблескивали мутным стеклом три стопки — в двух еще оставался коньяк — и точно в центре, под люстрой, сливалась с белизной салфетки тарелка с нарезанным и успевшим потемнеть яблоком.

Кроме того, в комнате находились две женщины.

Сначала Туомас увидел ту, что на диване, — блондинку с удивительно длинными густыми волосами. Она была в сознании, но в уголках рта и под носом запеклась кровь, а грудь, едва прикрытая обтягивающим топом, вздымалась неровно и с каким-то натужным хрипом. Вторая, судя по виду, в полном здравии, стояла спиной к ним у окна, завешенного тюлем. На ней был длинный плащ с капюшоном, и одеянием она настолько напоминала Майю, что Туомас не удержался и подошел ближе, пока доктор Герман осматривал блондинку на диване.

Ему оставалась пара шагов, когда женщина резко повернулась. На бледном лице блеснули черные глаза, и показались длинные, остро подпиленные ногти на руке, сжимавшей носовой платок.

— Простите… — Туомас отшатнулся.

Сходство с Майей рассеялось, словно дым.

— Так-так, — женщина посмотрела на него в упор, и он не сразу вспомнил, что надо отвести глаза. — Значит, это правда? У нашей феечки завелся комнатный оборотень? Госпоже будет интересно узнать об этом.

— Мне кажется, ты получила деньги за работу и можешь идти, Констанция, — доктор Герман стрельнул в Туомаса сердитым взглядом. — И даже перетрудилась, судя по тому, что я тут вижу.

— Сама нарвалась, нечего…

На Туомаса вдруг напала чесотка; он потянулся, чтобы расстегнуть рубашку на груди, и только в последний момент сообразил: это амулет жег ему кожу, словно раскаленный.

— Я сказал, ты можешь идти, — врач оборвал женщину на полуслове. — Или мне поговорить с Госпожой самому? Знаешь, ей даже нравятся все эти философские беседы об этике и прочей ерунде.

Констанция только фыркнула.

Амулет из кости превратился в кусок раскаленной руды. Старательно отводя глаза, Туомас не сомневался, что это дело рук брюнетки. Та, помедлив мгновение, пожала плечами и направилась к выходу.

— Ваша матушка со мной полностью рассчиталась, так что не трудитесь провожать, — бросила она маячившему на пороге мужику. — Еще спасибо потом скажете.

Герман дождался, пока в прихожей не хлопнула дверь.

— Мне бы теплой воды, где-нибудь в тазике, — обратился он к мужику, который несколько секунд тупо моргал, а потом пулей вылетел из гостиной. — Вот язва, не утерпела-таки.

— Это ее рук дело? — Туомас кивнул на блондинку, которая полулежала на диване с закрытыми глазами.

— Разумеется, — поморщился Герман. — Прищучить новичка-конкурента — святое дело для таких, как Констанция.

Из кухни появился мужик с большой фиолетовой миской, в которой плескалась вода. Доктор Герман ловко стянул с блондинки топ, не обращая внимания на охи хозяина квартиры, и разом бросил в таз кучу бинтов из сумки. Достал один из них, отжал как следует и начал обматывать девушку, словно мумию.

— Вы идите, если не хотите смотреть, — строго кивнул он мужику, и тот счел за лучшее удалиться. — Как тебя зовут, красавица?

Голос у девушки оказался грудным и очень глубоким. Туомас все еще старательно отводил глаза, но заметил, что воздух в комнате сгустился и стал таким влажным, будто вся квартира разом телепортировалась в тропики.

— Василиса… А вы — доктор Герман?

— Он самый, голубушка, — доктор сделал попытку улыбнуться. — Она тебя сильно приложила, конечно. Сейчас попробуем все исправить, а остальное уже дедушка ваш доделает. Он большой мастер.

— Мерзавка… — пробормотала Василиса. — Змея подколодная.

Доктор Герман пожал плечами и продолжил бинтовать.

— Да ты и сама знаешь, что не надо было ее на порог пускать, так что уж говорить теперь. Ничего — первый блин комом, зато какая наука наперед. Давай мышцы твои проверим — посжимай вот эту грушу.

Девушка послушно начала выполнять упражнение, но смотрела при этом на Туомаса.

— Это правда?

— А? — он не сразу понял, что она разговаривает с ним. — Что правда?

— Осторожнее, — добавил доктор Герман, но девушка только фыркнула.

— Ты оборотень? И спишь с ведьмой?

Туомас не ответил, но Василису это не остановило.

— Как Дарья это позволяет? — Тут она замерла и внезапно прищелкнула пальцами свободной руки. — А ты не с Дарьей, верно? Так это ты — нарушитель Пакта! Это тебя ищет Цербер!

— Что? — Туомас ошеломленно смотрел на нее.

Доктор Герман вскочил на ноги. К девушке резко вернулись силы; она оторвала кусок бинта и вытерла с лица кровь одним быстрым движением. Из-под прилипшей ко лбу челки блеснули зеленые, подернутые маревом глаза. Лампочки в люстре заморгали, словно в доме закоротило проводку.

— Довольно, — хлопнул в ладоши Герман Николаевич, не скрывая досады. — С Дедулей будешь лясы точить, Василиса-краса, длинная коса. Проваливай давай, сама знаешь, приворот окончательно разрушен, так что делать тебе тут нечего. Скажи спасибо, что полицию никто не вызвал. Идем.

Туомас, поминутно оглядываясь, вышел вместе с ним из парадной.

— Кто она такая?

— Болотница, — бросил Герман, широким шагом двигаясь в сторону скорой, где Генка отогревался чаем из термоса. — Внучка старика Водяного, Майя тебе может про них поболее моего рассказать. Приворожила мужика этого, а его мамаша пронюхала. А потом взяла да ведьму наняла, чтобы снять приворот. Ну, результат ты и сам видел, Констанция ее сразу уделала, даже не трудилась особо.

— Что она сказала про Пакт? Почему я… — Туомас выпалил первое, что пришло в голову из вереницы необъяснимых событий последнего часа.

Каждый раз, когда удавалось навести хотя бы подобие порядка в мироощущении, и без того нестройная картинка снова рушилась. Что он только что увидел? Как будто мало оборотней и ведьм, теперь еще эти…

— Герман Николаевич? — Тут он осознал, что его спутник замер на месте, словно наткнувшись на невидимую преграду.

Доктора, казалось, бил озноб; Туомас проследил за его взглядом и заметил у трансформаторной подстанции напротив подъезда фигуру в темном. Лица было не разглядеть, но мужчина казался двойником пропавшего из палаты Игоря визитера.

Туомас дернулся было в сторону незнакомца, но тот отступил на шаг и слился с темнотой.

Никакое волчье зрение не помогло, мужчина будто растворился. Герман Николаевич вытер рукавом халата лоб и заторопился к машине, подталкивая Туомаса ладонью в спину.

— Давай, Том, до зари, что ли, стоять будешь?

— Что это за…

— Ничего. Это все шок, — отмахнулся доктор, залезая на сиденье рядом с Генкой. — Девочка просто не в себе. Расслабься, и давай помолчим немного. Поехали, Генчик.

Машина на полной скорости понеслась обратно в больницу.

— Кто такие болотницы? — с этим вопросом Туомас появился утром на пороге кухни.

Вопросов было много, но начать стоило с какого-то одного.

— А завтрак?

— Завтрак и болотницы, — твердо ответил он, чувствуя зверский голод.

Майя подчеркнуто аккуратно накрывала на стол, и Туомас видел, что ей не хочется говорить на неприятную тему. Но Герман Николаевич после загадочного выезда тоже ничего не пояснил, только отмахнулся и спокойно отправился домой.

— Я видел сегодня ночью одну, поэтому и спрашиваю.

— Я знаю, — угрюмо отозвалась Майя, и тут он наконец понял.

Стерва Констанция и что-то там про ручного оборотня. Туомас за полтора месяца работы в больнице уже получил смутное представление о том, каких масштабов могут достигать женские сплетни.

— Я ничего не говорил ей, Майя. Я…

— Знаю, Том. Она сама все неплохо додумала. — Девушка медленно опустилась на стул напротив него. — У нас с Таней… не очень хорошие отношения. Так что результат вашей встречи был предсказуем.

— Так болотницы… — Туомас решил не отступать, а потом выяснить, кто такая Таня.

— Болотницы — внучки Водяного. Это такой… дух воды? Waterspirit? — Майя попыталась подобрать аналог на английском, но не смогла. — Это местный фольклор. Типа дед, который живет в болоте, а его внучки-красавицы охотятся на мужчин и утаскивают их на дно. Как русалки.

Туомас только вскинул брови:

— А на самом деле?

— На самом деле они действительно зависят от воды и стараются надолго ее не покидать. Поэтому в Питере им раздолье, их здесь много. Они владеют сильными приворотными чарами, не каждая ведьма возьмется такие снимать.

— Но если они больше не утаскивают никого…

— Я не очень хорошо разбираюсь, — Майя отвернулась. — Мы с ними, как ты заметил, не слишком ладим.

Туомас задумался. Болотницы пока слабо вписывались в схему, которую он уже почти перевязал бантиком и надежно упаковал в новое представление о мире. Да, город основан на болотах, вода и сейчас никуда не делась — в больнице то и дело говорили о каких-то проблемах с грунтом, из-за которых нелегко тянуть новые ветки метро. Но Питер постоянно рос… там, где были болота при Петре, сейчас высились многоэтажки. Что, этот неведомый Дед каждый раз просто перебирается на новое место и все начинается заново?

За окном медленно разгорался рассвет — с окончанием лета световой день в Питере сокращался стремительно, и ночь съедала каждые новые сутки по десятку минут. И еще Пакт… Он подбирался к вопросу исподволь, чтобы в очередной раз не спугнуть Майю.

— Она слышала, что Констанция обо мне говорила, — наконец пробормотал он.

Ведьма кивнула.

— Это не так уж важно — Дед редко лезет в дела оборотней. Оборотни, между прочим, устойчивее других к чарам болотниц, поэтому вы им неинтересны.

— Она обвинила меня в нарушении Пакта.

Глаза Майи широко распахнулись. Она вскочила со стула, едва не вылив на себя горячий чай, и попятилась к плите. Туомас, ничего не понимая, смотрел на нее, не зная, какие подобрать слова, чтобы не напугать ведьму еще сильнее.

— Майя, ты знаешь, я пытался спрашивать. Я ничего не сделал, чтобы…

— Они знают, — прошептала девушка, прижимая руку ко рту. — Они знают.

— О чем? — в отчаянии возопил Туомас, перестав понимать хоть что-либо.

— О том, что Пакт был нарушен. Об этом мальчике… из больницы.

Больше ему не удалось ничего добиться. Майя заявила, что ей срочно нужно отлучиться по делам, а на месте Туомаса она бы вообще никуда не ходила. Разумеется, он не стал ее слушать, потому что оставался еще один важный вопрос, который не давал ему покоя и который он не успел задать, — очередная встреча с незнакомцем в черном.

То, что доктор не пожелал ничего объяснять, лишь усиливало тревогу. И раз Майя просто сбежала, а спросить телефон Дарьи было не у кого — Германа Николаевича вызвали на семинар в Москву, — Туомас решил переступить через гордость и злобу и еще раз навестить Стаю, но теперь уже на своих условиях.

Спустя три дневные смены подряд настал долгожданный выходной, и он внезапно обнаружил себя сидящим в электричке, идущей на север Ленобласти. Вместе с насущными вопросами Туомас решил дать оборотням еще один шанс. Или же дать его себе.

Слова отца Авенира при всей их несправедливости указали ему на простую и болезненную мысль, которую Туомас отбрасывал весь последний месяц, пока жил в России: он больше не был обычным человеком, он стал одним из них. И хотя многое в повадках Стаи его отталкивало, возможно, стоило сделать еще попытку. Найджел мог уйти в первый же день, оставив книгу в почтовом ящике, — но вернулся, чтобы защитить его и других. Туомас поймал себя на том, что снова меряет свою совесть по поступкам человека, которого не знал. Он развернул купленный на платформе беляш и разом откусил половину, ощущая, как горячий мясной сок обжигает язык, и готовясь пережить истинный катарсис чревоугодия.

На площади перед станцией Туомас заметил знакомый пазик и постарался не попасться водителю на глаза. В прошлый раз грязевая яма избавила его от необходимости объяснять, что же он делал в чистом поле недалеко от деревни Покровки, где водитель наверняка знал каждый дом, семью и всех родственников. Теперь же, попроси он остановить автобус там же — не миновать расспросов посерьезнее.

Но идти пешком хотелось еще меньше. Октябрь стоял всего неделю, но Питер — такой теплый и солнечный в последний месяц — внезапно подернулся плотной туманной дымкой и сыпал дождями. Вот и сейчас, хотя Туомас садился на Балтийском вокзале, сопровождаемый лишь прохладным ветром, лило как из ведра. О зонтике в такую погоду можно было и не жалеть.

— Мне бы до Покровки, — наклонился Туомас к водиле за рулем раздолбанных жигулей. — Подбросите?

Тот смерил его не слишком трезвым взглядом:

— Пятьсот.

Это был не просто грабеж — это была уже наглость. Но Туомас не хотел мокнуть, а еще меньше спорить. Он кивнул и с трудом запихнул себя на переднее сиденье, поджав ноги едва ли не к подбородку. Машина рванула вперед, подпрыгивая на каждом ухабе так, что Туомас ударялся макушкой о крышу. Водила включил на полную громкость радио, засмолил сигарету, и Туомаса, который уже с тоской прикидывал, как будет пробираться через опушку леса от Покровки до Логова три километра на своих двоих, внезапно осенило.

— А можно потише? — попросил он, когда они почти доехали до нужного места. — Невозможно этот вой слушать.

Водитель насупился:

— Вот сам себе тачку купишь, тогда и будешь решать, что и кому в ней слушать. А то ишь, буржуев развелось.

Туомас в ярости хлопнул рукой по приборной панели:

— Тогда останови! Сейчас же останови свою колымагу!

Замечательное слово «колымага» он выучил в отделении, где ему объяснили, что это не только убитая в хлам инвалидная коляска, но и вообще любое колесное средство, недостойное зваться ни средством, ни колесным.

Его натиск заставил водителя подкрутить ручку громкости.

— Деньги, — пискнул он, но Туомас швырнул ему едва ли не в лицо две сотни и вывалился из машины.

— Научишься подвозить как следует — тогда и цену заламывай.

— Эй ты, — водитель подался было за ним, но Туомас, обойдя машину, сунул руку в открытое окно и схватил его за грудки.

— Не трудись — сам дойду до Покровки. А ты катись отсюда, пока цел.

На душе стало мерзко от выбранного способа сократить дорогу. Туомас дождался, пока жигули скроются за поворотом, и только тогда свернул прямо в некошеную траву. Отсюда Логова было не видать, но он шел на едва различимый запах Стаи напрямик, перепрыгивая через глубокие рытвины и обходя здоровенные муравейники, скрытые под пожухлыми стеблями травы.

Идти пришлось долго — скоро кроссовки дали течь, а дождь и не думал заканчиваться. Спустя полтора часа, петляя среди мшистых прогалин, Туомас все-таки набрел на давешнюю тропинку с едва заметной одноколесной колеей. С трудом балансируя на глинистой почве, Туомас добрался до Логова, когда часы показывали почти полдень.

Его встретило тарахтение мотора, хотя снаружи ангар казался безлюдным. Обогнув постройку, Туомас увидел четверых молодых оборотней, возившихся с мотоциклом. Чуть поодаль маячил Карапуз; при виде Туомаса он побледнел и метнулся куда-то за угол. У стены ангара сидела, кажется, Танька или как-то еще и с аппетитом лузгала семечки. Смерив Туомаса безразличным взглядом, она сунула голову в приоткрытые ворота и прокричала:

— Борька! Тут пентюх заграничный вернулся.

Туомас сделал вид, что не расслышал, — незнакомое слово показалось обидным. В темноте ворот появился громила Борис. Молодняк, увидев старшего, вернулся к мотоциклу, словно Туомаса здесь и не было.

— Ты что ж это, милдруг, свалил тогда? — Борис пожал протянутую руку, приобнял его за плечи и с некоторым усилием повел прочь от ангара в поля. — Некрасиво вышло, не по-товарищески. Дуется наша Волчица, не в настроении. Ты бы с ней поласковее…

Туомас не без труда избавился от огромной ладони на плече.

— Как вы с деревенскими курами?! Я припомнил кое-что с той ночи.

— Не мели ерунды, — с легким смущением отмахнулся Борис. — Ничего ты не помнишь, волки и волки — человек за зверя не отвечает. Ты с таким настроем к ней даже не суйся, лучше в город приезжай — с шампанским там, веник прихвати. Вот адрес.

Байкер достал из кармана тонкую стопку замусоленных визиток, перетянутых резинкой.

— Слушай…

— Нет, это ты меня послушай! — Туомас машинально взял протянутую картонку и резко отступил на шаг, чтобы не смотреть на великана снизу-вверх. — С этим разбоем надо заканчивать. Рано или поздно вас перестреляют, как кроликов. Нравится такой финал? Я могу показать, как научиться контролю после превращения. Не сразу, не за одно полнолуние. Но это возможно, Борис. Я сам…

— Черт-те что мелешь, мозги, видать, под дождем раскисли. Что за ерунду…

— О чем шушукаетесь?

Туомас про себя чертыхнулся: широкие плечи Бориса скрыли от него половину горизонта, а дождь и ветер унесли прочь запахи. Дарья возникла как из-под земли — ее холодные глаза настойчиво обшаривали Туомаса с ног до головы, словно манекен.

— Смотрите-ка, кто пришел… — потянула она, недобро щурясь.

— Ты не серчай, он уже понял, что дал маху, вот и вернулся, — Борис сделал неуклюжую попытку выгородить Туомаса. — Он ведь наших обычаев-то не знает…

— Кончай заливать, иди, погуляй лучше. Выезжаем через час.

Туомас остался с Волчицей наедине.

— Что ж без цветов, джентльмен? — Дарья подошла к нему вплотную. — Разве так принято просить прощения у дамы?

На Туомаса пахнуло все теми же мускусными духами и хорошо скрываемой досадой. Она действительно была красива — умела подчеркнуть достоинства макияжем, а черный байкерский наряд делал и без того аппетитную фигуру еще сексуальнее.

Он просто не мог понять, почему ему противно даже находиться с ней рядом. Дарья стояла совсем близко, так что между ними едва оставалось пространство для вдоха.

Амулет до боли холодил кожу на груди.

— Я ничего не собирался просить, — спокойно пояснил Туомас. — Хотел поговорить с тобой о серьезной проблеме.

— Проблеме? — Дарья нахмурилась. — Чьей проблеме?

Он собирался начать с контроля и предложения помощи, но почему-то наружу полезло совсем другое.

— Ты знаешь, кто укусил Игоря. Или узнаешь в пару минут. Ты ведь понимаешь, что такое нельзя спускать с рук?

Волчица резким движением оттолкнула Туомаса так, что он едва не полетел в траву. Дождь моросил не переставая; промокшие кроссовки окончательно увязли в разбухшей от воды почве — каждый шаг сопровождался оглушительно мерзким чавканьем.

— Ты будешь мне указывать, что можно, а что нельзя, оборванец? Заявился, чтобы послужить мировым судьей? Я помню, что ты считаешь себя лучше нас, только так и не поняла, с какого хера. И если ты хоть пальцем шевельнешь, чтобы настучать на кого-то из моих парней…

— То что?

— То Пакт обернется против тебя. Ты думаешь, они со мной, потому что других титек в городе нет? Или потому, что им так уж нравится тусоваться в поле? Кретин! — Она смачно сплюнула. — Они со мной, потому что только я могу защитить их от Цербера. И тебя… могла бы, но теперь можешь не рассчитывать.

— Цербера?

Да что за сплошные тайны, от которых только зубы сводит? Туомас уже не ждал, что Волчица его просветит, — и не ошибся.

— Твои некусанные дружки помалкивают, не так ли? — Лицо Дарьи раскраснелось от гнева, по щекам текли капли, размазывая румяна, подводка и тушь превратились в чернеющее месиво. — Ждут, пока ты сам вляпаешься, а потом сделают сочувственные лица и помашут ручкой. Человек человеку волк — слышал такое? Мы единственные, кто действительно был на твоей стороне, Томми. А теперь можешь проваливать и не рассчитывай, что кто-то из наших станет восполнять пробелы в твоих знаниях или явится с повинной. Мальчишке было бы лучше сдохнуть — для всех, и для него в первую очередь. Доктор наиграется и выбросит его на улицу к новой Луне — и кто же его подберет, кроме нас? Можешь и дальше верить сказочкам Германа, но в одном могу тебя заверить: ты не в сказке про доброго мага и прилежного подмастерья. В реальном мире без Стаи ты ничто, впрочем, скоро ты и сам это поймешь, но будет поздно. Проваливай и не возвращайся.

Туомасу стоило всех имевшихся сил не ударить ее. Он развернулся и почти бегом бросился из Логова прочь.

Промчавшаяся мимо машина обдала Туомаса грязевым душем в дополнение к унылой, беспросветной мороси. Бредя по осклизлой глине, он не знал, чего хотел больше, — чтобы его снова подвез дружелюбный водитель пазика или, наоборот, чтобы они разминулись, а Туомас избавился бы от насмешек и возможных подозрений.

Пазик по пути не попался, поэтому пришлось брести по расползавшейся под ногами гравийке почти десять километров до самой станции, в мокрых кроссовках и перепачканных джинсах. Народ на станции даже не посмотрел в его сторону — типичное питерское зрелище, «хомо сине зонтикус», то есть человек без зонта. Туомас забился на самую последнюю лавку в электричке и попытался задремать — но тщетно. В голову лезли бесполезные мысли, одна унылее другой.

Конечно, вести себя с Дарьей нужно иначе — но каждый раз, стоило ей подойти близко, разум отключался, уступая место животному отторжению. Вместо жажды обладания, на которой, как он подозревал, строилась львиная доля авторитета в Стае, у него возникали совсем другие реакции. Туомас пытался придумать, что могло скрываться за прозвищем Цербер, но ничего путного на ум не приходило. Дарья его определенно боялась — и, возможно, в этом был ключ к поимке мерзавца, укусившего Игоря. Если вся стая так слепо слушалась Волчицу, то как один из них сумел оказаться ночью в городе без присмотра?

Когда Туомас добрался до дома, дождь припустил с прежней силой. Ныряя в арку на Саперном и переглядываясь с атлантами, он снова пообещал себе прогуляться по городу, пока окончательно не настали холода. Поднялся на последний этаж, в очередной раз запоздало вспомнив про лампочку на лестнице, осторожно пробрался внутрь на случай, если к Майе пришли клиенты, и с облегчением стащил хлюпающие кроссовки вместе с носками. Теплый паркет приятно скользил под сморщенными, размоченными ступнями.

— Ты поменьше выкобенивайся, слышь? Всем от этого будет только проще. Смотрю, настоящей травницей себя возомнила?

Туомас остановился посреди коридора словно аист — с занесенной для шага босой ногой — и прислушался. Смутно знакомый женский голос доносился из-за неплотно прикрытой двери в гостиную Майи.

— В следующий раз задержусь подольше, и мы поговорим. Госпожа недовольна, что ты снюхалась с этим рыжим подкидышем… Тебя ждет серьезный разговор, куколка. И не смотри на меня так — дырку прожжешь.

В мозгу Туомаса будто щелкнул переключатель. Это же она, та брюнетка, которую доктор Герман выставил в ночь. И прозвище у нее словно из романа про мушкетеров — Констанция… Он протянул руку, чтобы толкнуть дверь и поставить нахалку на место, но тут раздался голос Майи:

— Спасибо, что предупредила. А сейчас тебе пора.

— Смотри, с огнем играешь. Прикрывать не стану, а если Цербер пронюхает о твоих делишках — нам всем не поздоровится. Хоть раз подумай своей растрепанной головушкой о других.

Скрипнула половица. Туомас на цыпочках метнулся за угол в кухню и приник к стене, готовый броситься на помощь.

— Твои советы бесценны, — тем же бесцветным голосом произнесла Майя, выходя следом за гостьей из комнаты.

Паркет жалобно заскрипел под острыми шпильками. Сделав пару шагов, Констанция остановилась.

— Держи язык за зубами, царевна-недотрога, и заканчивай с дрессировкой. Зверь — это зверь, даже если выглядит как человек.

Звякнула дверная цепочка. Туомас осторожно выглянул из-за угла и едва не столкнулся нос к носу с Майей — она стояла совсем рядом, моргая воспаленными глазами и всем видом умоляя не задавать вопросов. Туомас вздохнул и посторонился, пропуская ее на кухню.

— Выглядишь и пахнешь так, словно валялся в придорожной канаве, — сообщила ведьма, накидывая на плечи теткину шаль.

— Так примерно и было, — буркнул Туомас, только сейчас заметив на полу в коридоре отпечатки ступней. — Ездил общаться со Стаей. Чтобы узнать, кто укусил Игоря. Но только все испортил. И похоже, насовсем.

Он щелкнул выключателем в ванной, расстегивая рубашку.

— Как переоденешься — сразу обедать! — донесся сквозь шум воды голос Майи, от которого все внутри пустилось в пляс.

Через десять минут горячего душа Туомас обнаружил в себе силы жить, а вместе с ними и лютый голод. Он уселся за стол и позволил ароматам еды заполонить все его существо.

Но вопросы все равно оставались, и если уж нельзя было расспрашивать о Констанции, то и без нее нашлись волнующие темы.

— Кто такой Цербер?

Поварешка с грохотом упала на пол, раздалось шипение, и перепуганный Пимен пронесся мимо него прочь из кухни.

— Ч-что… кто тебе о нем сказал? — побледневшая Майя опустилась на колени, чтобы вытереть с пола капли борща.

Туомас в очередной раз мысленно отругал себя, но деваться было некуда.

— Констанция, а затем и Дарья, — хмуро ответил он. — Я спросил у нее, кто пытался убить Игоря, а она начала про то, что своих не выдает. И что если я не в Стае, то некому будет защитить меня от Цербера. Кто это такой? И я слышал, как… Ну, в общем, что ты о нем знаешь?

Майя некоторое время молчала, ополаскивая поварешку и разливая по тарелкам наваристый, одуряюще пахнущий борщ. Потом села напротив, но к еде так и не притронулась.

— Это очень опасный человек, Том. Ему не просто так дали прозвище. И… — она глубоко втянула воздух. — Волчица действительно могла бы защитить тебя. В какой-то мере.

— Я ничего не сделал, зачем меня защищать? Этот Цербер, он…

— Пожалуйста, давай не будем сейчас о нем, — Майя подняла на него умоляющий взгляд. — Я… я не могу тебе рассказать, Том.

— Ты не доверяешь мне?

Кусок не лез ему в горло. Майя внезапно протянула руку и осторожно коснулась его пальцев. По телу пробежала искра, и она тут же убрала ладонь. Но Туомас как мог держал зрительный контакт, не давая ей отвести взгляд.

— Майя… если я чем-то обидел тебя — прошу прощения. Я…

— Прекрати! — Она вскочила и резко отвернулась к плите. — Я доверяю тебе, Том. Просто о Цербере не принято говорить. Среди наших. Вот и Дарья тебе ничего не сказала — только запугала.

— Пока нет.

— А стоило бы! Никогда, никогда не думай о том, чтобы перейти дорогу Церберу. Он может сделать так, что от тебя ничего не останется… и ему за это ничего не будет.

Туомас слушал ее, но угрозы его не трогали. Чего бояться тому, кто сам себя с трудом переваривает? Хуже того, что случилось с ним в лесопарке в Турку, вряд ли уже произойдет.

— Если этот Цербер, кем бы он ни был, заявится к тебе — я с ним поговорю.

— Том, ты ничего…

— Нет, я все понял. — Он упрямо зачерпнул обжигающее варево и проглотил, не морщась. — И сделаю так, как сказал.

Майя со вздохом отодвинула тарелку. Протянула руку и сомкнула пальцы на его запястье.

— Том, Дарья права. Ты не можешь упрекнуть меня в излишней к ней симпатии, но тебе лучше помириться со Стаей. Они — твоя единственная защита…

— Защита от чего? — Туомас обнаружил, что буквально окаменел с зажатой в пальцах ложкой. В глазах ведьмы стояли слезы.

— От… — Майя шмыгнула носом, разжала пальцы и резко встала. — От всего, что ты еще не знаешь про этот мир. Кажется, мне тоже не помешает горячий душ, а то совсем аппетита нет. Ешь, бери добавку, если хочешь.

Туомас проводил взглядом ее поникшие плечи и раздраженно отодвинул недоеденный обед. Как же надоели эти недомолвки!

Отчаявшись добиться ответов от ведьмы, Туомас решил прибегнуть к последнему средству. На счастье, сразу после выходных Герман Николаевич вызвал его сам. Доктор лучился позитивом — предложил Туомасу выпить и себе плеснул хорошего коньяка.

— Слышал я краем уха, что ты пытался дискутировать с нашим непогрешимым пастырем? — весело подмигнул Туомасу заведующий. — Он тебе, конечно, не преминул напеть, что я привечаю слуг дьявола?

Как Туомас и думал, доктор прекрасно знал о подозрениях Авенира на его счет. Коньяк окатил горло теплой волной. Туомас кивнул:

— Он показался мне довольно радикально настроенным. Разве это…

— Молодой еще, идеалист, — хмыкнул Герман Николаевич. — Но может пообтесаться. Ну, или нет, таких тоже хватает. Если станет задирать, ты на него не обращай внимания — он тут власти никакой не имеет, хотя пациенты из тех, что понабожней, его любят. Но пациенты приходят и уходят, а те, кто уходит на тот свет, узнают, что там, гораздо раньше отца Авенира.

Туомас кивнул. Он и не ожидал, что Герман Николаевич предложит ему конфликтовать с упрямым священником. Момент казался подходящим для перехода к более насущной теме.

— Кто такой Цербер?

На этот раз Герман Николаевич ответил не сразу. Он пожевал нижнюю губу, поправил идеально сидящие очки, выровнял и без того идеально сложенные папки на столе.

— Не рассчитывал, что ты придешь с этим вопросом ко мне, — наконец признался заведующий.

Туомас пожал плечами:

— Дарья решила напугать меня. Ничего не объяснила и выгнала.

— Она такая, — подтвердил доктор Герман. — Но ты дели ее слова на десять, на всякий случай. Уж больно темпераментная мадам. Я так понимаю, и бабочка наша промолчала? Это она правильно, осторожность еще никому не вредила. Женщины такое нутром чуют, потому и помалкивают — из вредности или из скромности, это уже дело другое. Да и в общем…

От Туомаса не укрылось, что доктор тоже не горел желанием отвечать на вопрос.

— Почему никто не станет рассказывать мне о Цербере по доброй воле?

Герман Николаевич усмехнулся, убрал алкоголь обратно в ящик стола и внезапно уставился Туомасу прямо в глаза.

— У русских есть такая присказка — «Не к ночи будь помянут». Это изначально про черта, но прекрасно подходит и Церберу. Цербер — это символ, чтобы ты понимал. В некотором роде выборная должность.

— Кто его назначает и зачем?

Герман Николаевич пожал плечами:

— Может, и сам себя, меня в такие детали не посвящают.

— Он человек? — Туомас понял, что придется играть в наводящие вопросы и хоть так выжать немного информации. — Или?..

Доктор хмыкнул в голос и как-то невесело улыбнулся.

— Авенир-таки достал тебя, дружочек. Ты не переживай, он это умеет. Пробирается под кожу и заползает в мозг. Заставляет тебя защищать мир, раскрашенный в его черно-белую клеточку… — Тут доктор вспомнил, что вопрос был не о том: — Да, человек. Вроде тебя или меня, Том. Не какой-нибудь огнедышащий дракон.

— Тогда почему все так его боятся? При чем здесь какой-то Пакт?

Герман Николаевич скривился, словно само напоминание о Пакте было ему неприятно, и внезапно заторопился: накинул висевший на спинке кресла халат и поманил Туомаса за собой.

— Заболтался я, дружочек. Скажу тебе так: мне до него и дела нет, до вашего Цербера. Я — хомо обыкновеникус, если можно так выразиться. А вот все, кто хоть немного отличается от божественного замысла в трактовке Авенира, — вот те да, должны опасаться. Мало кто знает его в лицо. Ну, Волчица, разумеется, старик Водяной да Госпожа. Ты ведь не знаком еще с Госпожой?

Они вышли из кабинета, стремительно пересекли холл и начали спускаться в реанимацию.

— Госпожа — это тебе Майя лучше меня расскажет, тоже бабенка не подарок. Все эти гадалки да ведьмы — ее подопечные. Вот они трое точно его знают, вынуждены знать. Остальные лишь пересказывают страшилку, которой пугают малых детей. «Придет серенький волчок…» А, прости. Но Цербер, говорят, никому не покровительствует, что само по себе даже достоинство. Он — хранитель Пакта между всеми… как бы так сказать? Между всеми необычными созданиями — или, по версии Авенира, сатанинскими отродьями. Пакт защищает таких, как я, обыкновенных смертных, от того, чтобы ведьмы, оборотни, болотницы и прочие не устроили нам тут геенну огненную. Ну, и чтобы простые люди и дальше считали их выдумкой и сказками. Ладно, ты сегодня со мной на дежурстве, так что выкидывай все эти бредни из головы, живо мой руки — и начали.

Доктор Герман отличался странной непоследовательностью. Вот и сейчас, хотя он велел Туомасу сосредоточиться на работе, их разговор продолжался все время, пока поступали новые пациенты. Большую часть времени он слушал — Герман Николаевич, оседлав любимого конька, умолкал только для того, чтобы глотнуть воды из кулера, после чего больничные сплетни и байки и дальше текли своим чередом.

Туомасу нравилась работа в реанимации. Конечно, его не допускали в операционные, но, принимая у фельдшеров скорой тяжелые носилки, он как будто соединял свою жизнь с жизнью тех, кого требовалось срочно спасти: передать в руки врачей, доставить в дородовое отделение или просто найти для них удобное место в очереди на ожидание приема.

Сначала он всерьез думал, что привозить будут стариков и рожениц, но часто здесь оказывались и дети с ожогами или сотрясениями, и молодые мужчины-сердечники — эти попадались едва ли не чаще пожилых. Жизнь в России требовала изрядной стрессоустойчивости, и Туомас давно догадался, почему визиты к психологам все еще оставались здесь катастрофически непопулярными. Смириться с тем, что жизнь сумела доконать тебя, значило сдаться.

— Почему ты не спрашиваешь, как дела у Игоря? — Только в реанимации доктор позволял себе короткие перекуры между подъезжавшими скорыми — в другое время Туомас никогда не видел его с сигаретой.

Они стояли у колонны, подпирающей пандус, и смотрели на парк, раскрашенный в разные оттенки желтого внезапно выглянувшим солнцем. Пациенты вовсю твердили Туомасу, что бабье лето совершенно точно закончилось и скоро начнутся первые заморозки, — но сейчас, глядя на полные жизни деревья и слушая едва различимый клекот скворцов, он отказывался этому верить.

— На вид с ним все хорошо, — Туомас пожал плечами, понимая, куда клонит доктор. — Но это не значит, что ваше лечение поможет. Просто он быстро поправляется — как и должно быть.

— Да, выделение ликантропина в кровь продолжается, — признал Герман. — Оно и понятно, самый разгар пубертата. Все развивается слишком быстро. Скоро вымахает с тебя ростом, если будет хорошо кушать.

— Тогда к чему вопрос? — внутри нарастало раздражение; Туомас решил без нужды не думать о фантазиях заведующего по части излечения оборотничества, а теперь разговор неминуемо к этому вернулся.

— Ему бы не помешала поддержка, — честно ответил доктор. — Он храбрый мальчик, но ему все равно страшно, Том. Будь он не один…

Туомас прервал его, не дослушав:

— У меня ушло несколько месяцев, чтобы признать — прошлую жизнь не вернешь и я никогда не буду таким, как все, доктор. И я всегда буду один. Вы и сами это прекрасно знаете. В том, чтобы как можно раньше смириться с этим, есть своя польза. Меньше страданий и меньше риска нанести вред людям. Чем раньше приучишь себя к рутине — тем лучше.

Туомас помедлил и продолжил, видя, что доктор не собирается отвечать:

— Кстати, о близких. Дарья намекала, что он беспре… беспризорник, — редкое слово далось ему не без труда. — Это правда?

— А больничную карту тебе не показать? — В глазах Германа мелькнул холод. — Он все-таки мой пациент, Том. Сам расскажет, если захочет… Давай, покалякали — и будет. Машина на подходе.

Он был прав. Не прошло и трех минут, как на пандус взлетела очередная скорая, и фельдшера, распахивая двери, скороговоркой отчитывались Герману:

— Давление сто на пятьдесят, температура падает, сознание спутанное…

Туомас слушал лишь краем уха, натренированным взглядом прикидывая нужное усилие, и вытащил из машины каталку одним движением. Водитель Генка восхищенно подмигнул ему: мужской медперсонал то и дело доставал Туомаса просьбами посоветовать качалку или раскрыть комплекс упражнений для тренировки. Первое время его это забавляло, но подходящего ответа так и не родилось, и люди перешли к добродушному, немного завистливому подтруниванию.

Фельдшера хлопнули дверями, и скорая съехала с пандуса, освобождая место для следующей. Туомас и доктор Герман уже катили пациента — одутловатого, бледного молодого человека — вперед по коридору, в то время как подоспевшая медсестра на ходу подключала монитор сердечной активности.

— Еще физраствора и согрейте его уже, — пророкотал заведующий ожидавшим в дверях операционной медикам.

Пока Туомас передавал каталку реанимационной бригаде, доктор Герман задержался на пороге и коснулся рукава его халата:

— Ты ведь уже имел счастье познакомиться со Стаей. Чувствуешь себя одним из них? Хочешь и дальше существовать в таком окружении? Предпочтешь увидеть Игоря среди них, среди всех этих Карапузов и Вшивых? Или на его месте ты бы воспользовался единственным шансом остаться собой? Подумай, Том, и подумай крепко.

В очередную вечернюю смену пришлось задержаться — и Туомас не успел в метро. Он помнил, что в Москве и где-то еще есть приложения для вызова такси за пару нажатий в телефоне. Идея сервиса показалась Туомасу отличной, вот только с его «Нокиа» оставалась пока недостижимой мечтой. Службы такси по-прежнему отзывались и на простой звонок — но он предпочел пройтись пешком и жалел лишь, что не захватил один из купленных Майей свитеров. Сбывались предсказания больничных кумушек — к вечеру в Питере резко холодало, а нынешней ночью дул непривычно резкий ветер, неся с собою запахи прелой листвы и выхлопных газов. Плотнее запахнув джинсовую куртку, в карманах которой еще скрывался песок после ночевки в Стае, Туомас ускорил шаг, едва не переходя на бег, — ему хотелось как можно быстрее оказаться в теплой кровати.

Он взбежал по темной лестнице, снова забыв, что так и не вкрутил проклятую лампочку, и осторожно открыл дверь. Время перевалило за час ночи. Туомас нагнулся, чтобы снять кроссовки, и тут же понял, что в квартире, кроме Майи, есть кто-то еще. Даже не включив свет, он почувствовал посторонние запахи, исходившие от лишней пары обуви — точнее, целых трех пар. Включив свет, он заметил на вешалке две мужские куртки и дамский плащ.

Майя редко принимала по ночам. Она как-то объяснила ему, что мало какой ритуал следует проводить строго около полуночи или за несколько минут до рассвета. Для всего остального вполне сгодится любое время в нужную фазу Луны. Туомас прошел на кухню, по пути забросив куртку в стирку, налил полную кружку воды и с наслаждением выпил залпом.

И только потом услышал голоса.

Обычно из кабинета Майи не доносилось ни слова — толстые стены «старого фонда», как называли дома в центре города, обеспечивали отличную звукоизоляцию. Туомас вышел в коридор и прислушался.

— …Дамочка, не крутите здесь! Нам сказали, что вы возьметесь за дело без лишних вопросов, — так выполняйте.

Туомас нахмурился, голос Майи звучал напряженно.

— Вам могли сказать все что угодно в мое отсутствие. Я не берусь за наговоры — это противоречит самой сути ведовства. Сожалею, что вам пришлось потратить свое время.

— Кончайте разговоры! Мы готовы заплатить, чтобы избавиться от проблемы, и вы нам это организуете, иначе не поздоровится! — визитер явно находился на взводе. — Да, Вадим?

— Нам сказали, у вас нет права возражать или выбирать, за какую работу браться, а за какую — нет, — поддержал второй. — Но, думаю, мы не станем опускаться до жалоб вашему руководству и решим все полюбовно прямо сейчас, так ведь?

Послышались звук отодвигаемых кресел и следом крик Майи:

— Не смейте! Что вы…

Туомас вцепился в ручку двери. Майя просила его не вмешиваться.

— А ну, не дергаться, шалава облезлая! Подержи ее, Вадим… — раздались грохот и перестук срикошетивших от пола черепков.

Туомас одним пинком распахнул дверь.

В кабинете царил хаос: один из мужчин — высокий, темноволосый, в дорогом костюме — как раз держал в руках очередной горшок с растением, чтобы с размаха грохнуть себе под ноги, где уже валялось несколько обломков. Женщина — сухопарая брюнетка лет сорока — продолжала сидеть в кресле, безучастно скрестив на груди руки. Низкорослый лысеющий здоровяк по имени Вадим держал за локти Майю — подобного Туомас терпеть не собирался.

Одним движением он вырвал девушку из рук недомерка и тут же поразил его хорошим хуком справа.

— Вадим!

— Ты кто такой?! Да ты знаешь, кто мы такие?!

— Эти неизвестно кто такие уже уходят, — Туомас повернулся к дрожащей Майе. — И забудут дорогу в этот дом.

Не церемонясь, он сдернул дамочку с кресла, не обращая внимания на визг и угрозы, и толкнул ее в коридор, после чего повернулся к двоим мужчинам.

— Кого проводить первым?

Он хотел драки. Хотел скрутить их и вытолкать, но высокий лишь всплеснул руками, все же выронив растения, и бочком двинулся вокруг стола к выходу. Его приятель, оправившись от удара, встал в классическую боксерскую позу, чем совершенно не удивил Туомаса.

— Не хотите последовать примеру? — он оскалился, исподлобья оглядывая противника.

Но Вадим уже с ревом бросился на него, словно разъяренный бык во время корриды. Туомас аккуратно избежал лобового столкновения, сделав шаг в сторону, и тут же заломил плешивому коротышке руку за спину, хотя и не смог удержать захват. Вырвавшись, Вадим заорал еще громче, но Туомас встретил его серией хлестких ударов. Плечо, под дых, печень. Тот согнулся, не желая признавать поражение. Туомас улучил момент и врезал ему в челюсть с другой стороны. Потом отступил, демонстративно предлагая капитулировать.

— Вадим! — женский окрик из коридора заставил низкорослого отступить.

— Еще встретимся, — бросил он Туомасу, выкатываясь из кабинета. — Ты еще попомнишь меня, тварь!

Из прихожей слышались звуки торопливых сборов.

— Ваша хозяйка об этом узнает, — пригрозил высокий обессиленной Майе. — И поверьте, вам это дорого обойдется.

— Проваливайте уже. — Туомас с удивлением обнаружил, что вся его злость куда-то испарилась. — И посмеете заявиться снова — поговорим уже серьезнее.

Туомас выразительно прокашлялся в кулак. Все трое даже не повернулись в его сторону и вывалились в коридор. У Майи подкосились ноги.

— Эй! — Он успел подхватить ее, прежде чем девушка опустилась на пол. — Пойдем, сегодня я буду угощать тебя. Пойдем, всего пара шагов.

Он с трудом поборол желание подхватить ее на руки и прижать к себе, но достаточно было и того, что Майя уронила голову ему на плечо. Он осторожно опустил ее на стул в кухне и поставил чайник, в растерянности оглядывая вереницу баночек с различными травами.

— Чабрец… — пробормотала Майя, указывая на одну с зеленой этикеткой. — Половину чайной ложки. Остальное — зеленый чай.

Туомас так и сделал, ощущая себя учеником зельевара, приготовившего первый неумелый отвар. Себе он сделал обычный чай и, сев за стол, осторожно коснулся ее руки.

— Ты в порядке?

Майя неуверенно кивнула.

— Обычно я… я стараюсь быть готовой. К такому повороту. Но они сказали, что пришли по рекомендации, и так чопорно держались… Какая же я дура!

С трудом сделав пару глотков, она все же расплакалась. Туомас стиснул кулаки, испытывая нестерпимое желание сейчас же догнать непрошеных визитеров и закончить разборку. Идея с каждой минутой выглядела все лучше — при условии, что ведьма не попытается его остановить. Волк внутри был бы очень доволен.

— Почему они так вели себя? Что значит — у тебя нет права отказаться?

Еще не договорив, он понял, что вопрос был ошибкой. Майя вскинула на него глаза и тут же опустила затравленный взгляд в чашку.

— Прости, я… не могу тебе сказать.

— Это все та Госпожа? О которой говорила Констанция?

— Том, не проси меня! Это не моя тайна, у меня вообще нет права… Если они узнают, что ты в курсе… — Майя отвернулась, вытирая слезы. — Они мне этого никогда не простят.

— Ты мне все еще не доверяешь, так?

Туомас поднялся. Внутри клокотала обида, которой он даже не мог подобрать определения или тем более основания. Майя была единственной, кому он верил, — точнее, он верил, что она никогда не причинит ему зла. Неужели она не чувствовала к нему того же самого?

— Я никогда не предам тебя, — прошептал он, надеясь пробиться через ее страхи. — Никогда не встану на сторону тех, кто тебя обидел. Неужели ты не веришь?

— Ты ничего не знаешь… Не обещай того, что, возможно, не сможешь выполнить. — Ведьма сидела, не поднимая головы. — Я… я недостойна твоего доверия, и мне страшно. Не дави на меня. Ты видишь лишь одну сторону медали, Том.

Меньше всего на свете он хотел давить на нее — но и терпеть тоже был не в силах.

— Вот, значит, кто я для тебя? Наивный интурист, который ничего не знает, не понимает, не смыслит в людях? Или я просто недостаточно хорош, чтобы разделить со мной проблемы?! Или я чужой человек?

— Не кричи, пожалуйста…

Но Туомаса было уже не остановить — зверь внутри постепенно брал верх. И как у него еще мысли складывались в слова вместо рычания.

— Удивительно, как ты до сих пор терпишь такую тварь в своей квартире! Так ведь меня назвал этот кусок дерьма?

Он торопливо обулся и забрал из ванной грязную куртку, прежде чем его осенила мысль, куда можно перенаправить лившуюся через край злость. Секунды безжалостно убегали, пока он спешно придумывал достойное объяснение своему уходу.

— Туомас, подожди! Ты не понял… — Майя вышла из кухни, ее лицо искажала боль.

— Прости, мне надо идти.

Он бросился вниз по лестнице, прижав ладони к ушам, чтобы не слышать ее голоса, разрывавшего ему сердце.

Дождавшись, пока звякнет цепочка, Туомас на цыпочках поднялся обратно на этаж. Похоже, с мелодрамой он переборщил — единственным источником вдохновения в том, как обидеться на пустом месте и сбежать, ничего не объяснив, ему послужили русские мыльные оперы. Днем в рекреации отделения включали телевизор, и ходячие пациентки увлеченно следили за выяснением отношений уровня «я тебя люблю — да ты не можешь меня любить — да я сказала, что люблю тебя». Туомаса тоже пытались приобщить к обсуждению — баба Дуня уверенно заявила, что просмотр поможет ему выучить русский лучше любого репетитора.

И вот, подумать только, сериальная наука неожиданно пригодилась. Туомас приложил ухо к двери, прислушался и торопливо опустился на корточки, надеясь, что никто из соседей не пройдет мимо. Он принюхался и замер.

Вот он сам — едва различимый запах лекарств и усталости. Вот Майя — она пришла давно, жимолость и липовый мед почти выветрились. А вот и наглая троица: дамочка с резким парфюмом, похожим на «Шанель», дорогая ткань пошитого на заказ костюма брюнета и злая, едкая смесь из пота и бешенства от лысого недомерка. Туомас привстал и снова спустился по лестнице, не выпуская тройной букет из носохватки (он сильно сомневался, что такое слово вообще существует).

Во внутреннем дворе запах усилился — двор проветривался плохо, доказательством служили бесконечные объявления с просьбами выкидывать мусор, не бросать окурки и очистки на землю, а однажды он прочел слезную мольбу не варить такой вкусный кофе с окнами нараспашку. После арки запахи обрывались, но только отчасти. Похоже, они вызвали такси или сели в машину; Туомас покрутился с минуту, чтобы убедиться, и двинулся за оставшимся запахом низкорослого негодяя.

В лучах уличных фонарей блестела свежая морось на асфальте, деревья роняли пожухлые листья ему под ноги. Над головой клубились клочья облаков, сталкиваясь и наплывая друг на друга в ночном небе. Туомас запахнул куртку и перешел на быстрый шаг. Пускай Майя сочла его недостойным доверия — он сам сможет разузнать, что же случилось. И потребует, чтобы подобное не повторялось.

Идти за тяжелым запахом оказалось проще простого. Туомас и сам не заметил, как миновал Инженерный замок, в несколько минут оставил позади Марсово поле и перебрался на Петроградку. Слева подпирал небосвод кораблик на шпиле. Здешний район Туомас почти не знал, но времени любоваться не было. Если догадка верна и низкорослый поехал жаловаться, он уже скоро выяснит, кто угрожает Майе, — и постарается положить этому конец.

За корабликом Туомас притормозил — он впервые увидел вблизи кронверк. Слышал, конечно, что в Питере сохранилась не только самая первая крепость, но и оборонительные сооружения вокруг, но сейчас увидел их вблизи. Увы, запах постепенно растворялся — он припустил быстрее, оглядываясь в поисках полицейских машин, потому что отлично понимал — бегущий в ночи человек кажется очень и очень подозрительным. Улицы сузились, запетляли — Туомас несколько раз застревал на перекрестках, теряя заветную нить, но каждый раз находил снова.

Запах оборвался у потрепанного жизнью серого рено, припаркованного рядом с величественным, разменявшим не меньше сотни лет зданием. В темноте цвет стен выглядел смесью темно-розового и охры с легкими мазками серого, а первый этаж выделялся на фоне остальных резко очерченной кирпичной кладкой. Туомас ожидал, что на проезде во внутренний двор окажется решетка, как обычно в центре, — и она действительно там была, но, к его удивлению, открытая. Он скользнул внутрь, боковым зрением отметив вывески заведений на фасаде — там продавали диски, старые книги и эзотерические товары. Большинство окон зияли темнотой, но один из эркеров на последнем, шестом, этаже светился — словно старая лампа с почерневшим от времени абажуром: огонек в окнах чуть подрагивал, неуверенно вспыхивая и тут же притухая на несколько мгновений.

Туомас начал бы именно с этой квартиры.

Повторяя путь низкорослого громилы, он подошел к запертой двери парадной — справа от входа темнели домофон и табличка с номерами квартир. На шестом этаже значилось две — 9 и 10. Туомас выбрал девятку, нажал вызов и приготовился ждать.

— Кто? — ответил женский голос почти сразу.

— Я пришел поговорить с хозяйкой, — тщательно выговорил он заранее приготовленную фразу. — По поводу Майи.

В переговорном устройстве раздались шипение и какие-то приглушенные голоса. Потом замигал зеленый огонек, и дверь легко поддалась. Туомас поднялся на шестой этаж и без труда нашел девятую квартиру — десятая отсутствовала вовсе. Приоткрытая дверь его не удивила, но, войдя, Туомас оказался в небольшом тамбуре, отделенном от остальной квартиры тканевой завесой, и тут же запутался в бесконечных тяжелых складках, скрывавших вход. Чьи-то сильные руки внезапно ловко и быстро ощупали его — и только после этого занавески сами собой раздвинулись, пропуская гостя внутрь огромного помещения.

Если это и была когда-то квартира, то она, очевидно, занимала весь этаж. Туомас различил три коридора, разбегавшихся в стороны от маленькой темной прихожей. Два охранника, одинаково невысокие и мрачные, смерили его безразличными взглядами. Туомас поежился, но деваться было некуда.

Волчий слух позволил различить беседу за ближайшей стеной: среди говоривших был и низкорослый, прошипевший:

— …пора приструнить лохматую шваль, а то кое-кому не поздоровится.

Туомас не сомневался, что речь идет о нем, поэтому решительно шагнул вперед.

— Мне нужно увидеть хозяйку, — он повторил свою просьбу, но никто из охранников и бровью не повел.

Туомас начал злиться. Разговор за стеной умолк, глухо зацокали каблуки.

— Эй! — он уже протянул руку, чтобы дернуть ближайшего истукана за рукав вполне обычного, не заказного костюма, как внезапно скрипнула дверь, и из левого коридора показалась знакомая фигура, затянутая в длинное узкое платье, шлейф которого волочился по полу. В полумраке коридора Туомас различил кроваво-красные ногти Констанции и ее сердитые темные глаза.

— Госпожа не принимает кого попало, оборотень, — холодно приветствовала его ведьма. — Если желаешь, я могу уделить пару минут, после чего охрана вышвырнет тебя за дверь. Или я могу приказать им сделать это прямо сейчас.

Туомас несколько секунд оценивал угрозу.

— Предпочитаю первое, — спокойно ответил он.

Констанция улыбнулась и поманила его за собой дальше по коридору. Сразу за поворотом обнаружилась большая комната, переделанная в подобие бара: вдоль стен тянулись стойки, а широкий стол в центре замыкала плотным кольцом бархатная скамья. Здесь в тесноте сидели женщины в вычурных одеяниях, обильно накрашенные и надушенные. Туомас почувствовал, как накатывает волнами тошнота и подступает мигрень от обилия косметических запахов, и постарался дышать ртом, насколько это было возможно. Приглушенные разговоры стихли — ведьмы пристально следили за тем, как Констанция подвела его к одной из стоек и грациозно уселась на барный стул. Туомас последовал ее примеру и по привычке оглянулся в поисках бармена, но таковой отсутствовал.

Они сидели в самой гуще этой разряженной толпы, и Туомас ощущал себя загнанным на потеху обывателям зверем.

— И что тебе надо, волчонок? Неужели Дарья так и не смогла подобрать вожжи для твоего загривка?

Молодая женщина слева от Констанции засмеялась, ее примеру последовало несколько человек в зале. Туомас стиснул в кармане куртки ключи; талисман леденил грудь под рубашкой, но от головной боли не спасал.

— Надоело, что всякие мудаки заваливаются к Майе и указывают, что ей делать. Сегодняшняя троица пыталась разгромить ее кабинет. Удивительно, как я не прихлопнул их на месте, словно навозных мух.

От него не укрылся блеск в глазах Констанции при упоминании о разгроме кабинета.

— Твоей дражайшей малявке сильно не поздоровилось бы, — ведьма презрительно хмыкнула. — Это были важные люди, их желания нужно уважать. Но, впрочем, ей и так достанется от Госпожи. Она нарушает условия сделки.

— Какой сделки?

Ведьма хмыкнула.

— А девочка не такая дура, как я думала, — пробормотала она, водя длинным ногтем по матовой столешнице. — Или поумнела, на хлебе и воде-то. Понимает, что ты сделаешь ручкой в тот же момент, как она откроет свой ротик.

— Давай-ка повежливее.

— А не то что? — Констанция соскочила со стула и наклонилась к нему, глядя прямо в глаза. — Я могу сделать так, что ты истечешь слюной от желания прямо здесь, оборвыш. Думаешь, на иностранцев магия действует как-то иначе?

— Думаю, ты себя хоть немного уважаешь, — парировал Туомас, выдерживая взгляд, — и не станешь бросаться словно какая-то болотница, просто потому что перепугалась до смерти.

Ее холеное лицо потемнело от гнева.

— Волчонок смеет скалиться в чужом логове? — процедила Констанция. — Может быть, Дарья тебя попросту вышвырнула как слабоумного? Ты хоть понимаешь, с кем пытаешься испортить отношения, Туомас Эрлунд?

То, что она знала его полное имя и про Стаю, сказало Туомасу о многом. Ведьмы следили за ним или как минимум собрали основную информацию. Возможно, они знали о его работе на Германа Николаевича или, не дай бог, об Игоре.

Последний вариант ему совершенно не нравился.

— Можешь плеваться ядом сколько угодно, — он поднял ладони вверх, показывая, что не собирается применять силу, — но Майю оставь в покое. Я не потерплю повторения подобного — у меня на глазах или за моей спиной. Как видите, выследить мерзавцев мне не составило труда, и теперь я знаю, куда приходить за ответами.

— Никто здесь не будет отвечать перед тобой, оборотень.

Краем глаза он заметил, что ведьмы встали и образовали около них с Констанцией плотный полукруг. Уже не скрывая своих намерений, он сжал кулаки:

— Раз уж все тут в курсе, что я оборотень, полагаю, вы знаете, что у меня нет проблем с ближним боем.

Ведьмы ответили дружным хохотом, после чего одна из первого ряда вскинула руку — и в ту же секунду у Туомаса нестерпимо защипало в глазах. Он попытался проморгаться, но это не помогло. Он остервенело тер веки, пока не выступили слезы, но зуд только усилился.

— Думаешь, у нас нет способов защититься, дурачок? — пропела ему в самое ухо Констанция, и он, превозмогая чесотку, схватил ее за руку, выкручивая запястье.

— Прекрати это! Сейчас же!

Ведьма зашипела и несколько раз ткнула его ногтем в запястье. Пальцы Туомаса онемели, и Констанция легко выскользнула из его захвата.

— Наивный, невоспитанный оборванец!

— Идиот!

Амулет на шее превратился в кусок замерзшего гелия, прожигавшего грудину насквозь, но от озверевших женщин не спасал.

— Он уже должен умолять нас о милосердии, — пробормотала одна из них удивленно. — Добавьте ему, сестры!

Со всех сторон на него наступали голоса, а глаза все так же чесались и слезились, лишая его возможности разглядеть хоть что-либо. Туомас в ярости махал руками, держа ведьм на расстоянии, но боль была сильнее — и он бы отдал все что угодно за возможность промыть глаза водой.

— Helvettimet noitat![24] — это единственное ругательство, которое пришло ему в голову.

Пальцы правой руки по-прежнему не слушались, только теперь к онемению добавилось покалывание, словно тысячи песчинок одновременно впивались в кожу, даже под ногтями. Он завыл, молотя воздух кулаками. Ведьмы затянули какое-то песнопение — и к рези в глазах добавилась нестерпимая головная боль. У Туомаса было только две руки — он мог либо тереть глаза, либо стиснуть виски, но вместо этого решил двигаться вперед в надежде вырваться из полукруга.

Три пальца одновременно коснулись его коленей, и он рухнул на пол, не в силах подняться.

— Что здесь происходит? — раздался ровный, очень похожий на Майин голос, но для Туомаса в этом мире остались только боль и собственная беспомощность.

В зале воцарилась тишина, и боль тут же отступила, но Туомас все еще не мог открыть глаза. Чьи-то руки — сухие, старческие и вместе с тем очень мягкие — осторожно отодвинули его пальцы от лица. Подушечки аккуратно надавили ему на веки — Туомас моргнул, потом еще раз.

Неожиданно резь прошла. Он смахнул остатки слез и посмотрел на свою спасительницу. Перед ним стояла очень маленькая и очень пожилая женщина — Туомас при всем желании не мог угадать, сколько ей лет: восемьдесят, сто или даже больше. Несмотря на разницу в росте, она смотрела так, словно была на голову выше его.

— Следуй за мной. — Женщина развернулась, прежде чем Туомас успел открыть рот, чтобы поблагодарить ее.

Толпа обезумевших ведьм расступилась, пропуская их. Туомасу показалось, что Констанция хотела присоединиться, но старуха отмахнулась от нее. Чувствуя на себе далеко не дружелюбные взгляды, Туомас шагал за ведьмой, которая, казалось, плыла, не касаясь пола, обратно в прихожую, где стояли вытянувшиеся в струнку охранники. Старуха свернула в центральный коридор, который венчала симметричная арка в форме звезды. За ней оказалась еще одна плотная завеса, но когда Туомас прошел сквозь нее, то не почувствовал прикосновения ткани. За вуалью притаилась небольшая комната, из которой три двери вели строго налево, а у дальней стены помещался тяжелый стол в форме вытянутого ромба. Женщина села в кресло за одним углом и кивком указала Туомасу на место за противоположным.

В этот момент раздался истошный, нечеловеческий крик. Туомас подпрыгнул, но старуха лишь цокнула языком. Крик повторился, но уже тише. Что-то шевелилось на занавешенной стойке высотой в человеческий рост. Приглядевшись, Туомас различил очертания птичьей клетки.

— Клавдий не любит посторонних, — пояснила старуха. — Обычные расклады я делаю не здесь.

Она подождала, пока Туомас устроится в кресле. — Угол стола упирался ему в живот.

— У нас не принято, чтобы рядовые оборотни приходили в Ковен без приглашения и предварительной договоренности между мной и Волчицей.

Ему потребовалось время, чтобы осознать все услышанное, но старуха не торопила его.

— Вы Госпожа? — на всякий случай уточнил Туомас.

— Так меня называют. И по этому вопросу я понимаю, что ты не в курсе здешних обычаев. — На столе перед ведьмой Туомас заметил пустую чашку с остатками кофе и пухлую потертую колоду карт.

Ведьма не глядя взяла колоду в руку и начала тасовать.

— Я действительно не в курсе, — признал Туомас. — Во многом потому, что никто не хочет отвечать на мои вопросы. Пришлось прийти самому, хотя я понимаю, что и вы не обязаны меня просвещать. И прошу прощения, если повел себя неуместно.

Старуха продолжила тасовать карты. Туомас ждал, и внутри него постепенно рос страх, что он мог натворить своей выходкой больше, чем сможет разгрести.

— Извинения приняты. — Внезапно Госпожа протянула ему колоду: — Сдвинь.

— Что?

— Сдвинь карты. В любом месте.

Туомас повиновался. Женщина аккуратно поместила сдвинутые им карты под низ колоды и начала раскладывать их рубашками вверх в прихотливом порядке. Процесс, похоже, ничуть не мешал ей говорить:

— Дарья предпочитает сначала оседлать, потом беседовать. Неудивительно, что тебе не удалось от нее ничего добиться. Удивительно, что ей не удалось добиться желаемого от тебя.

Старуха на мгновение оторвалась от карт и бросила на него мимолетный взгляд. Туомас почувствовал, что неудержимо краснеет, хотя по интонации женщины не мог определить, говорит ли она в общем или сумела каким-то образом узнать о случившемся накануне. Вопреки всему, с Госпожой хотелось общаться вежливо и говорить начистоту.

— Среди наших все условия известны заранее. Как у Деда — бог ведает, это не моего ума дело. Но все его… — она запнулась, поджав губы. — Все его девки обычно в курсе. Так что ты в щекотливом положении, Туомас Эрлунд. Не вижу, с чего бы мне просвещать тебя, ты ведь не из наших.

Туомас пожал плечами:

— Чтобы я больше не вламывался туда, куда не следует?

Старуха ухмыльнулась и начала медленно открывать карты — совершенно не в том порядке, в котором раскладывала.

— Императрица… Так, тройка чаш перевернутая, любопытно… — Она вскинула на Туомаса глаза. — Мне-то, знаешь ли, все равно. Констанция огорчает — опытная ведьма, но до сих пор обижается, как трехлетняя. Ты, надеюсь, усвоил, что с ней лучше не препираться.

— Я постараюсь. Но она наговорила много недопустимых вещей о человеке, который…

— Стой! — Госпожа подняла руку, и он немедленно замолчал. — Восьмерка пентаклей, снова чаши… Вот! Мир. Так-так-так…

Она снова посмотрела на Туомаса — на этот раз как-то по-новому. С осторожностью и любопытством.

— Пожалуй, я расскажу тебе кое-что, Туомас. Сразу предупреждаю, отвечать на твои вопросы не стану, но кое-что открою. Во-первых, ты должен усвоить простое правило: прежде чем куда-то войти, выясни, ждут ли тебя там. Во-вторых, прежде чем задавать вопросы, задай их самому себе — и подумай, хочешь ли оказаться на месте собеседника. И в-третьих — Майя совершила тяжкий грех по меркам нашего сестринства. И даже по меркам Уголовного кодекса. Тяжкий и во многом непростительный. Ковен, однако, ее не изгнал — и уж поверь, не из-за родства с Анфисой и не потому, что в ней талант ведьмы развит намного сильнее, чем у большинства. Нет, я разрешила ей остаться, потому что так велели карты. Я позволила ей заниматься делом, в котором смысл ее жизни, — но на моих условиях. На условиях полного послушания.

Госпожа помолчала, открывая оставшиеся карты. Потом уставилась на них, держа руку так, что Туомас не осмеливался заговорить снова.

— Ты сейчас мне не веришь. Можешь не трудиться. Для тебя она — ангел во плоти, я полагаю. И не спорю, если сравнивать с Дарьей, так оно и есть. Можешь не опасаться — она действительно не предаст тебя. Но в остальном я бы не судила поспешно. Племянница недалеко ушла от тетушки. Возможно, это рок — то, что ты приехал и постучал в ее дверь. Значит, такова судьба, и вам обоим от нее не уйти.

Туомас сглотнул, ладонь ведьмы исчезла в складках длинной шали, наброшенной на острые плечи.

— Я вам не могу поверить. А ничего объяснять нормально вы не хотите. А еще вы так часто лжете, что сами в это верите. Там, — он мотнул головой в сторону, — мне пришлось туго потому, что их была дюжина на одного. По-настоящему талантливых, сильных слишком мало, а с таким даром, как у Майи, и вовсе нет. Вы не можете себе позволить ее потерять.

Старуха больше не улыбалась. Тень от портьеры жесткой полосой пересекала ее морщинистое лицо, глаза угрожающе сузились.

— Как раз по этой причине я и сказала, что ты не поверишь мне. Живешь в воображаемом мире, где все дружат и не мешаются под ногами. Можешь и дальше тешить себя иллюзиями. А я помолчу. Еще потому, что мне с этого нет никакой выгоды, знаешь ли. Ступай себе с миром — раз уж это твоя центральная карта. Удивительно, не помню, кому она выпадала в последний раз. Знаешь, ко мне ведь так или иначе все приходят — я и Дарье гадала, когда та еще не командовала Стаей. Ей выпала Императрица — и ты бы видел, как загорелись ее глаза! — Старуха противно захихикала, чуть потряхивая седой головой. — Я ей велела быть осторожнее и не зарываться — но вряд ли она меня послушала, потому что потом пришла снова. И снова.

Туомас поднялся. Он не хотел, чтобы старуха продолжала сплетничать, при этом умалчивая обо всем, ради чего он пришел к ней.

— Твои… ваши… подданные мне тоже ничего не скажут, так?

— Подданные? — Госпожа нехорошо ухмыльнулась. — Хотел меня уколоть, Туомас? Я никого не держу в Ковене — у нас свободная страна.

— Но представляю, что будет с теми, кто посмеет заниматься колдовством без вашего разрешения, — парировал он. — Никакой конкуренции, а? Для этого вы используете громил вроде тех, что напали сегодня на Майю?

Госпожа продолжала смотреть на него с застывшей улыбкой.

— Ты по-прежнему слишком мало знаешь о том, что у нас тут происходит, Туомас. О мире, в котором обычным смертным доступны лишь крупицы волшебства — и за эти крупицы приходится сражаться с себе подобными. Церберы и без меня разберутся с любым, кто посмеет использовать магию неосторожно.

— Снова Цербер…

Госпожа кивнула:

— Снова он. — Она помахала перед гостем одной из выпавших карт: — Вот он, Иерофант. С твоими настойчивостью и нежеланием играть по правилам тебе придется с ним встретиться. Не думаю, что встреча будет радостной. Иди, Туомас Эрлунд, и подумай, согласен ли ты стать частью этого мира — я говорю не столько о понимании, сколько о принятии его устоев — или желаешь окончательно сделаться изгоем. Чужой среди людей, чужой среди всех… — она улыбнулась тихо, убирая карты на место. — В этом случае я бы не советовала оставаться в городе — ты лишь приблизишь собственный конец.

До выхода его никто не провожал, и даже придверные (так вообще говорят?) громилы куда-то исчезли. Из бокового коридора не доносилось ни звука — то ли ведьмы разошлись, то ли происшествие их немного отрезвило. Во втором Туомас сомневался.

Полулысого недомерка — хорошее слово «недомерок», Генка научил — давно и след простыл. Туомас вышел на улицу и только сейчас обратил внимание на украшавшие фасад здания яростные кошачьи морды. Близилось утро. Медленным шагом он двинулся в сторону ближайшей станции метро, по привычке рассчитывая в голове маршрут до «Чернышевской». Наверняка Констанция не отказала себе в удовольствии рассказать Майе о его визите, о том, как над ним издевался весь Ковен и каким слабаком он оказался. Внутри закипало бешенство; Туомас едва не сорвал с шеи бесполезный амулет и не выкинул куда подальше. Какого черта Найджел его хранил, если все равно толку никакого!

Ему нужно какое-то оружие… Какой смысл в огромной звериной силе, если он не может защититься? А Игорь, а Майя? Туомас на мгновение остановился посреди пустой улицы. Мимо, шурша огромными щетками, ползла уборочная машина. Во дворе ближайшего дома грохотали мусорные баки; дождь давно кончился, но с Невы дул пронзительный, холодный ветер, от которого джинсовая куртка уже не спасала. Туомас нахохлился и зашагал быстрее — на его счастье, один из входов на станцию находился в подземном вестибюле, и последние десять минут до открытия он провел в относительном тепле в компании немногочисленных первых пассажиров.

В уме безостановочно вертелись слова Госпожи. Майя, которую он знал, не могла совершить ничего настолько страшного, как это выходило со слов ведьмы. Она не смогла дать отпор даже троим мерзавцам, которые едва не разгромили ее кабинет. Но и выбросить из головы слова Госпожи не удавалось: Майя действительно скрывала что-то — теперь, по крайней мере, он уже мог не удивляться тому, что к ней приходили люди, которые ни в грош не ставили ее усилия. Другие ведьмы скидывали неудобные заказы на плечи Майи, которая не имела права отказаться. Как же могло случиться, что она натворила нечто, о чем Госпожа не пожелала рассказать ему?

Внезапно навалилась усталость; глаза болели и слипались, а в довершение всего проснулся голод. Он с трудом сообразил перейти на красную ветку и, когда оказался в Саперном, едва волочил ноги. Поднявшись на этаж, Туомас тихонько открыл дверь и, шагнув через порог, едва не наступил на Пимена — кот, сверкая в темноте желтыми глазами, сидел и смотрел на него не мигая.

Сон слетел в одно мгновение.

— Майя! — Туомас заметался по коридору, стаскивая одновременно куртку и кроссовки. — Майя, с тобой все хорошо?!

Он обнаружил ведьму в ее кабинете: Майя сидела на полу среди керамических черепков, комьев земли и разбросанных растений, похожих на оторванные конечности инопланетного существа. Она прижимала к себе темно-зеленую бархатную ткань. Когда Туомас осторожно вошел, Майя вскинула глаза и с видимым облегчением вздохнула.

Он заметил, что комната изменилась. Да, цветочные горшки громила троица, которую он выставил, но теперь из-под журнального столика, неизменно стоявшего перед окном, кто-то вытащил скрытую под скатертью сердцевину: Туомас раньше не замечал, что внутри стола имелась небольшая ниша с двумя полками. Сейчас одна из полок зияла пустотой, на второй вперемешку валялись разломанные пополам черные и белые свечи, деревянные мисочки, между ножек стола перемешались разноцветные соли, травы, кусочки угля и потускневшие кристаллы.

— Что произошло?..

Туомас опустился рядом с ведьмой на пол, не решаясь приблизиться, но Майя сама, по-детски всхлипнув, прижалась к его плечу и зарыдала.

— Надо вызвать скорую. Я сейчас наберу Гену…

Ведьма не дала ему договорить.

— Не надо скорую, я… со мной все в порядке. Но они забрали, все забрали, Том… Забрали самое…

Продолжить она не смогла, захлебнувшись слезами. Туомас принес из кухни стакан воды и мокрое полотенце, протер ей лицо и руки, измазанные в земле. Бережно отмыл каждый пальчик и дождался, пока она допьет. Принес еще стакан. В комнату неслышно прокрался Пимен, потерся спинкой о ведьмин локоть, после чего свернулся в клубок у ее ног.

— Спасибо, — прошептала Майя, рассеянно гладя кота. — Спасибо… Тебе не стоило ходить в Ковен. Они могут сделать очень больно.

— Я заметил. — Туомас не стал задавать очевидных вопросов, чтобы снова не впасть в приступ ярости.

Это сделала Госпожа. Зная, что он не посмеет вернуться и как следует разобраться с Констанцией и остальными. Ярость все равно поднималась глухой волной вдоль позвоночника; Туомас несколько раз глубоко вдохнул, успокаивая зверя. Сейчас он нужен Майе больше, чем разборки нужны ему самому.

Ведьма покраснела и резко поднялась на ноги.

— Сегодня опасная луна, они этим воспользовались. Ты пришел, когда все ритуалы уже закончились, они были полны силы и отыгрались на тебе. Идем, надо убрать с тебя ошметки их магии.

— Не стоит…

Но Майя уже вышла в коридор, так что Туомас покорно поплелся следом. Он заметил, что бархатную ткань — вернее, небольшой мешочек — она аккуратно сложила в карман передника.

— Что они забрали?

Майя уже кипятила чайник. Поставила на плиту кастрюлю, сверху положила ковшик, куда быстро побросала несколько щепоток разных трав — Туомас различил чабрец, душицу, названия остальных он попросту не знал. В кастрюле отчаянно забулькала вода, и Майя, убавив газ, уселась за стол напротив него.

— Камни силы, — сглатывая через слово, ответила она. — Это такие… Я с большим трудом их достала.

Это что еще за чертовщина? Камни бесконечности, как в кино?

— Теперь они смогут их использовать сами? Делать то, что делала ты?

— Не знаю. Если получится. Это… — Слова внезапно хлынули из нее: — Смотри, Том. Вот эта настойка, — Майя кивнула в сторону паровой бани на плите, — самое простое, самое первое, чему должна научиться каждая травница. Чтобы защитить себя и других. Так же и в других ритуалах — сначала учишься оберегам, охранным рунам. Но никто не хочет начинать с основ. Всем сразу подавай привороты, или гадания на суженого, или… В общем…

— Ты умеешь то, что не могут они. С камнями или без.

Майя не ответила. Закипел чайник, и вскоре из-под крышки ковша потянуло горьковатой, густой смесью ароматов. Ошпарив глиняный чайник несколько раз, Майя зажгла небольшую свечу в подставке, осторожно перелила смесь из ковшика и добавила несколько капель кипятка. Досыпала щепотку розового перца, потом кинула кусочек жженого сахара. Перемешала, долила еще воды. Туомас, словно завороженный, наблюдал за священнодействием — он уже давно сообразил, что при нем Майя никогда не колдовала по-настоящему, а заваривала самые обычные травяные сборы. Теперь же из носика чайника поднимался спиралями серо-зеленый парок, и амулет на его груди потеплел, словно от прикосновения родной руки.

— Спасибо. — Туомас медленно поднес ко рту маленькую нефритовую пиалу с темной, совсем не похожей на чай жидкостью и поморщился. — Горше самого горького аптечного лекарства.

— Я знаю, — Майя слабо улыбнулась, — но придется выпить все. Это заставит мышцы забыть, как ты был парализован и беспомощен.

— Мой мозг этого не забудет.

— Это иллюзия, — нахмурилась девушка. — Я знаю их методы. Ты не был парализован, просто уязвим. Злая воля подчинила твой разум.

— Как с этим бороться? — Горечь с каждым глотком становилась сильнее, но усталость постепенно сходила на нет, а от сонливости и вовсе не осталось следа.

За окном медленно рассветало; солнце искало разрывы в череде утомленных бесконечным бегом по небу облаков. Тут и там, отыскав лазейку, вспыхивали сигнальными огнями лучи, стреляя в окно прямо по глазам, обшаривая кухню.

— По-разному. Закрывать сознание. Использовать талисманы и специальные снадобья. — Майя помолчала. — В их арсенале не так уж много грязных трюков, Том. Бояться нужно других — тех, кто не умеет колдовать, но убивает легко, не задумываясь.

— Как Цербер? — перед глазами встала фигура в черном, исчезающая без запаха и следов.

Ведьма покачала головой и промолчала. Туомас мучительно допивал снадобье, которое с каждой порцией становилось все гуще и невыносимее. Его грызла вина за то, что Майя осталась без защиты в его отсутствие. Вся театральность была ни к чему, а слежка… что ж, теперь он знает, что в Ковене его не боятся, но все еще может измениться.

Руки сами собой сжались в кулаки.

— Они тебя используют, Госпожа даже не отрицала. Ты очень сильная, ты и без них прекрасно справишься.

— Том, ты…

— Да, снова лезу не в свое дело. — Спасибо доктору Герману, это выражение Туомас выучил в первую же неделю в отделении. — Но что дальше, Майя? Они так и будут отнимать у тебя… все, ничего не давая взамен.

— Я…

— Твоя тетя…

— Только не надо о тете Анфисе! — Майя отвернулась со слезами на глазах. — Я приехала сюда, чтобы за ней ухаживать. Мне даром не надо было этой магии, этого целительства, этого Ковена. Они на меня смотрели свысока, называли Золушкой и санитаркой на побегушках. Я злилась, очень сильно злилась. Но я терпела — лишь бы не возвращаться. Лишь бы не рыбзавод, не конвейерная линия, не товароведом на склад. Я терпела, а потом… Потом тетя умерла. И вот оказалось, что я не пустое место.

Она торопливо собрала со стола посуду и бросила взгляд на часы.

— Тебе нужно отоспаться. И мне тоже. Кроме Ковена у меня никого нет. То, что происходит сейчас, не навсегда, однако я это заслужила.

Туомас начал было возражать, но Майя оборвала его взмахом руки:

— Нет, я знаю. Так надо. Я терпела, наблюдая страшные боли и кровавую рвоту, — потерплю еще немного. Спасибо, что ты… не осуждаешь меня, Том. Доброй ночи.

Майя оказалась права — рухнув без сил на кровать, Туомас проспал почти сутки и на дневную смену заявился с ощущением, что в каком-то смысле заново родился. С октябрем в Питер пришли грозы, и наэлектризованный воздух буквально блестел разрядами.

Смена длилась долго — покончив с реанимацией и процедурами, Полина велела Туомасу вынести утки и собрать весь использованный инструмент для передачи в ЦСО. Туомас рвался к Игорю, которого не видел уже несколько суток, но он спокойно принял задания, хотя и то и другое так и осталось мучением для его обостренного обоняния. Простая маска не спасала, и Туомас, помыкавшись, добыл респираторную — очень плотную, предназначенную для работы с ядовитыми аэрозолями и красками. Она справлялась с фильтрацией намного лучше, но дышалось в ней тяжело, и он надевал ее только при острой необходимости.

В коридоре отделения на пути к лифту ему встретилась баба Дуня — давеча Герман Николаевич поклялся, что на следующей неделе добьется для нее МРТ, и после этого старуха, словно генерал на танке, собиралась отбыть домой и навести порядок среди родственников. Чаще всего Туомас ей сочувствовал, но иногда пытался представить, каково ее близким, и тогда ему сразу вспоминалось, что у каждой медали две стороны.

— Ну, вот и хорошо, что вернулся! — У бабы Дуни путались не только места, но и время — она почему-то была совершенно уверена, что Туомас успел съездить в Финляндию, но быстро заскучал по родной больнице и примчался обратно. — А я вот Тамаре-то, соседке моей, все говорю, что такой парень ладный — и не женат до сих пор. У нее внучка в балете — у-уй, красотка! Надо вас познакомить. А Тамарка, дуреха, все сомневается: «Как же это моя внученька за санитара пойдет?» Да как, говорю, пойдет? Пешком, как все!

Баба Дуня разразилась хриплым смешком, быстро перешедшим в грудной кашель. Туомас против воли улыбнулся:

— Вам, баба Дуня, вредно волноваться. Давайте провожу до палаты, заодно от кашля что-нибудь на посту попросим.

— Да там Полинка дежурит, она без предписания ничего не даст, — поджала губы баба Дуня, но предложенный локоть радостно приняла. — И на тебя косится, я же все подмечаю. Деваха она видная, не поспоришь, но куда тебе с довеском-то?

— С довеском? Как это?

— Дак ребенок у нее есть, ты разве не знал? В школу ходит девчушка, прижила от кого-то, вот и вешается теперь мужикам на шею. А кто ее такую возьмет?

Туомас едва не выдернул локоть, но удержался и аккуратно сунул старухе палку в руку:

— Срочные дела. Чуть не забыл. Да и вон уже ваша палата.

Он ринулся прочь по коридору и, только оказавшись у Игоря, позволил себе перевести дух.

— Все в порядке? — Мальчик при виде его отложил электронную книжку. — Тебя долго не было.

Туомас кивнул и плотнее закрыл дверь. Палату, расположенную на самом углу здания, заливало выглянувшее холодное, но все же яркое солнце; Туомас привычным взглядом проверил, работают ли мониторы и не закончились ли фрукты, которые мальчику приносили по специальному наказу Германа Николаевича.

— Да, вымотался совсем. Спал целые сутки.

Игорь рассмеялся:

— А я думал, такие, как мы, самые выносливые, а ты после смены дрыхнешь без задних ног. Ты больше не ездил… ну, к этим? Таким же? Герман Николаевич говорит, что тебе с ними не по пути. Потому что им нравится их образ жизни, а тебе он не подходит.

Туомас ухмыльнулся тому, как изящно заведующий представил мальчику их конфликт со Стаей. Тут он вспомнил, что так и не выяснил у Игоря кое-что насущное. Возможно, сейчас это прозвучит больше к месту, чем раньше.

— Почему тебя никто не навещает? — Он сообразил, что, возможно, Игорь нарочно ему не рассказывает. — Если ты не хочешь об этом говорить, я пойму. Просто…

— А у меня никого нет, — Игорь пожал плечами. — Бабка была, так умерла в прошлом году. Меня хотели в детдом забрать, но я убежал.

— Убежал? — Туомас попытался представить жизнь на улицах Питера, и все внутри него похолодело. — Но как ты…

— Воровал. — Игорь отвернулся к окну. — Бегал от ментов. В целом не так плохо. Думаешь, надо было сдаться в детдом?

Туомас не знал, что и сказать. В Финляндии социальные службы довольно быстро могли подыскать ребенку хорошую приемную семью, но в России, он подозревал, все не так просто. Он с ужасом осознал, что и его ждала схожая судьба, не оформи сестра над ним опекунство. Горло обжег стыд — за два месяца он так и не позвонил Ханне и даже не написал. Но полиция… Вряд ли дело о гибели Найджела закрыли так скоро.

— Понятия не имею, — честно ответил он мальчику, присаживаясь на кровать. — Наверное, ты поступил, как считал правильным. Просто… не могу представить, как тебе было тяжело. В детдоме все-таки есть крыша над головой.

— И тебя все время бьют свои же, — мрачно возразил Игорь. — Или надо подчиняться главарю. Не хочу ни перед кем пресмыкаться. Двое из опеки уже приходили, но я притворился спящим. Доктор Герман говорит, что они еще вернутся. Но мне ведь теперь нельзя в детдом?

Туомас кивнул. Мальчик и без книги рассуждал вполне здраво — напрасно он боялся, что придется доказывать Игорю, как опасен он будет для окружающих в ночи полнолуния. Все же хорошо, когда такую новость преподносит медицинское светило вроде доктора Германа, а не бездомный в обносках, следящий за твоей квартирой целый месяц.

— Я ездил в Логово, чтобы выяснить, кто напал на тебя тогда. Потому что это был кто-то из Стаи, я уверен. Но Волчица ничего не сказала и будет покрывать его до последнего. Они там наполовину друг другом укушены, понимаешь? И считают это вполне нормальным.

Он ожидал разочарования на лице мальчика, но, к его удивлению, Игоря новости ничуть не тронули.

— Ты не выглядишь особо расстроенным, — заметил Туомас.

— Я не уверен, что хочу это знать. — Мальчик неловко коснулся его плеча. — То есть ты хотел как лучше, Том. Я… я просто хочу, чтобы все это побыстрее закончилось.

«Но оно не закончится!»

Туомас с трудом удержался, чтобы не заорать в голос. В этот момент ему показалось, что он был недостаточно настойчив с доктором Германом.

— Он с тобой говорил? — внезапно тихо спросил Игорь.

— Доктор?

Мальчик кивнул, с надеждой глядя ему в глаза.

— Ты ему не веришь, да? — Игорь с деланым безразличием схватил со стола яблоко и начал подкидывать его, стараясь достать до держателя для капельниц, торчавшего из настенной консоли. — Не веришь ведь?

Туомас молчал.

— Как ты можешь ему не верить? — Игорь горячился. — Он же все может, ты сам говорил! Он у меня каждое утро анализы крови берет! По целой пробирке, не шучу. Капельница вот…

Мальчик вскинул глаза, но инфузионная стойка пустовала.

— Блинский блин, унесли уже. Ну почему ты не хочешь хотя бы попробовать?

— Наверное, я… просто слишком старый, чтобы верить в чудеса, — тихо ответил Туомас.

Он ожидал, что ребенок окончательно обидится, но Игорь снова удивил его.

— Вот поэтому и нужны друзья. — Он привалился к плечу Туомаса и закрыл глаза. — Чтобы подавать друг другу пример. Мы же друзья, да, Том?

Туомас с трудом проглотил комок в горле и осторожно поправил сбившееся одеяло.

— Конечно друзья, — пробормотал он, ероша спутанные русые космы мальчика. — Конечно друзья. И поэтому я буду следить за тем, чтобы ты не выглядел диким медвежонком и не пугал медсестер.

Под счастливый смех Игоря он потянулся за расческой и ножницами в ящике стола.

Карапуз и Вшивый ждали внизу, когда Туомас миновал вертушку в седьмом часу вечера. Он сразу выделил их среди других посетителей — двое с ног до головы в черном и коже, а на лицах написано что угодно, кроме беспокойства за здоровье близких.

— Что вам надо? — Сегодня его особенно раздражало любое напоминание о Стае.

— Дарья просила передать, что у тебя есть последний шанс. Пока Цербер не заявился. Никаких вопросов, и, если будешь паинькой, можешь вернуться в Стаю.

Туомас почти физически ощутил зуд в костяшках, но сдержался. Один раз они уже вынудили его драться прямо под окнами больницы — но он чувствовал себя в силах устоять перед искушением расквасить им морды.

— Проваливайте, — коротко ответил он, пытаясь пройти к выходу.

Оборотни перегруппировались, как по команде, и снова загородили ему дорогу.

— Это неумное решение, — Карапуз очень старался подражать авторитетным интонациям Бориса, но получалось плохо. — Если сунешься вместе с мальчишкой, она тебя уже не примет.

Туомас одним движением толкнул обоих к стене так, что послышался треск затылков.

— Если хоть один из вас, мерзавцев… Если я еще хоть раз услышу или узнаю, что вы пытаетесь забрать Игоря в Стаю, если хоть кто-то коснется его даже пальцем — тому не жить. Ясно? И тому, кто на него напал, тоже не советую расслабляться, потому что я все равно узнаю, кто это сделал.

Похоже, он превзошел сам себя — Карапуз побледнел и едва не обмочился, Вшивый хрустнул костяшками, но ничего не сказал. Туомас демонстративно отряхнул руки и, не оборачиваясь, направился к выходу.

Майя больше не хотела обсуждать Ковен, и жизнь будто вернулась в прежнее русло. Туомас все так же настороженно оглядывался при выходе из больницы, ожидая появления кого-то из Стаи, и его все больше волновал Игорь. Мальчик поправлялся очень быстро — швы давно сняли, переломы успешно срослись, мониторы стояли отключенные, и только по утрам неизменно являлся доктор Герман с чистой вакуумной пробиркой для забора крови.

Туомас, как обычно, дождался, пока заведующий выйдет, и торопливо проскользнул в палату. Игорь стоял у окна, прижимая ватку к сгибу локтя; Туомас подошел ближе, но мальчик даже не повернулся. За окном барабанил по железным карнизам дождь; ветер мел пожелтевшие листья по пешеходным тропам, машины с ревом взрезали покрывавшее проезжую часть водное полотно. Скукожившись под рвущимися из рук зонтами, прохожие торопливо перебегали проспект, чтобы через несколько минут оказаться в тепле и сухости станции метро.

Туомас искоса пригляделся к Игорю, но так и не увидел признаков трансформации: волосы и ногти росли у мальчика с прежней скоростью, он не морщился от резких запахов и с наслаждением поглощал почти диетическую больничную еду. Возможно, у доктора Германа действительно что-то получалось, хотя Туомас не на шутку разволновался, обнаружив на пакете из-под ежевечерней капельницы надпись «Физраствор».

Игорь легко шлепнул тонкой, еще детской ладонью по стеклу.

— Я здесь подохну, — пробормотал он, словно Туомаса не было рядом. — В этой палате прям и помру. Словно в клетке. Все живут, кроме меня. Живут!

Туомас разглядел на ресницах мальчика слезы и тихонько вышел. В конце смены он первым делом отправился в кабинет заведующего.

— Разрешите ему прогулки, Герман Николаевич. Под мою ответственность.

— Исключено, — отрезал заведующий, скидывая мятый халат на кушетку у дальней стены. — Тебя что, заново покусали? Ерунду городишь, Том.

— Не ерунду. — Туомас упрямо уселся на привычный стул. — Он же ребенок еще, ему двигаться надо. А вы его даже по отделению не пускаете пройтись.

— Потому что я за него отвечаю. Я лечащий врач, а не массовик-затейник.

— Кто? Ладно, не рассказывайте. — Туомас тут же перешел в наступление: — Кстати, чем вы его лечите? Почему ему вливают физраствор, будто он роженица с кровотечением и вся плазма уже закончилась?

Туомас гордился невероятно сложной фразой и даже не подумал извиниться за наезд: «роженицу с кровотечением» он тренировал весь рабочий день, уже привычно борясь с несвойственными финнам звуками «ж» и «ч».

Герман Николаевич не спешил отвечать; с посеревшим после смены лицом он откинулся в рабочем кресле и заваривал прямо в чашке сильно пахнущую смесь: мелиссу, мяту, душицу и еще какие-то незнакомые Туомасу травы.

— А ты хотел увидеть на пакете надпись «Незарегистрированный экспериментальный препарат для оборотней»? — Доктор раздраженно фыркнул, залил травы кипятком и накрыл чашку блюдцем. — Головой-то подумай.

— Но вы же берете у него анализы. Как в лаборатории до сих пор никто не удивился его показателям? Меня после укуса чуть ли не за деньги хотели исследовать и докторские защищать.

Герман Николаевич приободрился, в глазах вспыхнул интерес. Он протер — как всегда, без надобности — очки и по-дирижерски помахал рукой.

— Ты про самое интересное и не рассказал, оказывается. Ай-яй-яй, Том. Анализы у тебя взяли, конечно… Какие процедуры делали? — Он заставил Туомаса подробно рассказать о проведенной в больнице ночи. — И потом целый месяц никто не пытался с тобой связаться?

— Нет. Поэтому я и удивился. И не поверил. В книге написано, что ликантропин обнаруживается у любого оборотня и поэтому нам категорически нельзя попадать в больницы. А я вроде как попал, и все сначала очень заинтересовались, а потом махнули на меня рукой. В анализах ведь должно что-то быть, поэтому Стая лечится только у вас?

Герман кивнул, усмехаясь.

— А Авенир пристально следит за ними сальными глазками. И ведь заметь — его не так волнует, что я могу получать левые деньги, сколько то, что лечу каких-то…

— Откуда ему вообще знать, что они чем-либо отличаются?

Заведующий пожал плечами:

— Чуйка есть у парня, этого не отнимешь. Они же не сатанисты какие-то, пентаклями тут не размахивают, появляются только с черного хода. Но я уже его не раз и не два ловил. Знает что-то, сучонок, или догадывается. Ладно, так говоришь, тебя не вызывали больше? Это интересно и, кстати, отлично согласуется с моей теорией.

— Теорией?

Доктор Герман встал, подошел к небольшому серванту у окна и, покопавшись в нем, извлек связку толстых, исписанных от руки тетрадей, заботливо завернутых в газетные листы.

— Ты же не считаешь, что я придумал средство на пустом месте? Увидел во сне, как Менделеев таблицу?

Туомас смущенно покачал головой. В книге Найджела не было ни слова о том, что наука вообще подозревала о существовании оборотней, — наоборот, всячески подчеркивалось, что признавалась только «мнимая ликантропия», от которой его безуспешно лечила доктор Нуман. Значит, какие-то исследования все же проводили?

— За этим стоят годы теории, мой недоверчивый друг. Когда еще не было интернетов, да и сейчас то, что в них размещают, бесполезно. Приходилось общаться — это здесь, в Петербурге, оборотни поджали хвосты и сбились в стаю, в остальном мире они одиночки. Здесь же, если я с кем-то знакомился, тот бежал жаловаться вожаку.

— До Дарьи был какой-то мужчина, верно? Вы его знали.

— Чувствую, прищемила она тебе хвост, — рассмеялся Герман. — Своим напором, полагаю. Да, до нее был кое-кто, он и собрал Стаю. Терпеливый оказался, настойчивый. Относился как к родным детям: и покормит, и поперек лавки отлупасит, если понадобится. А потом раз — и исчез, лет пять уж как. Дарья была его любимицей — спас он ее когда-то, полумертвую ко мне притащил. А теперь она командует, на его авторитете держится. Но чужой авторитет — дело такое, не вечное.

Он выразительно посмотрел на Туомаса.

— Мне ее место без надобности. И без Стаи обойдусь.

— Женская душа — потемки, — философски заметил Герман. — Итак, вот мои исследования. Чего я только не насобирал за эти годы! Тогда таких книжечек, как у тебя, никто не печатал.

— В России до сих пор не печатают, — не преминул добавить Туомас. — Понимаю, что вопрос странный, но я внезапно… а вы никого по имени Найджел не встречали? Здесь, в России?

Герман Николаевич с минуту подумал.

— Нет, заграничный ты у нас первый. Так вот, о твоих анализах и моих изысканиях. По материалам и расспросам я убедился, что в жизни оборотня есть несколько ключевых, если хочешь реперных, точек. Первая — это, конечно, первое полнолуние, но только в смысле выживания. Это ты и сам знаешь. Либо ты умный и выживешь, либо дурак и погибнешь. Но есть еще три, о которых ты мог не знать.

— Еще? — Туомас подался вперед.

— Во-первых, я обнаружил, что выработка ликантропина происходит неравномерно. В первые сутки, как ты уже понял, она еще не начинается. Сутки — это я сказал примерно, скорее всего, речь идет о первых шести — десяти часах. У меня не было возможности определить точнее. Тебя спасло то, что ты быстро выписался и они ничего не обнаружили.

— Но почему так интенсивно шло заживление, если гормон еще не начал работу?

Герман Николаевич триумфально поднял к потолку указательный палец.

— Том, ты продолжаешь изумлять меня. Отличный вопрос, сам ломаю над этим голову! И по этой причине отказался, между прочим, от идеи вводить повышенную дозу сыворотки сразу же, как укушенные попадают в реанимацию. А такая идея была, какое-то время я считал ее панацеей. Заблокировать — и дело с концом. Но тот факт, что заживление уже идет, говорит о том, что обращение на самом деле случилось. Активизировались иммунные процессы, хотя сам гормон еще только вырабатывается и не выделяется активно в кровь. Скорость регенерации превышает обычную в несколько раз, и впоследствии ее уровень почти не снижается.

— А какие еще точки?

— Еще одна точка — первые полгода или около того. Дальше происходит обновление клеток многих органов, и новые клетки учитывают ликантропин в дальнейшей работе.

— А третья точка?

— Третья?

— Да. Вы сказали, что еще три.

Герман Николаевич только развел руками.

— Оговорился я, дружок. Это их всего три, язык уже поперек плеча болтается. А на самом деле, кроме болтовни, есть и дела. Пока балакали, я подумал: ты, наверное, прав. От прогулки с мальчика не убудет.

Туомас удивленно открыл рот и тут же закрыл, чтобы нечаянным словом не спугнуть неожиданный приступ доброты заведующего. Герман Николаевич, заметив его ступор, тихонько рассмеялся:

— В душегубы меня записал, вижу. — Тут он посерьезнел: — Но смотри, Том, ухо с парнем держи востро.

— Что?

— Смотри, чтобы не сбег, — пояснил доктор Герман. — Ему не впервой, а ставки высоки. Да не мне тебе объяснять. Так что ушки на макушке и глаз не спускать.

Туомас хотел было поспорить, но передумал и коротко кивнул.

Когда Туомас вернулся в палату, Игорь все так же стоял у окна, по которому ползли крупные капли дождя.

— Так, — распахнув шкаф, Туомас не удивился, когда не обнаружил ничего, кроме сменной больничной пижамы и дешевого детского белья. — На тебя совершенно нечего надеть.

Мальчик не сразу повернулся; словам потребовалось время, чтобы достичь его сознания, блуждавшего где-то очень далеко.

— Что ты имеешь в виду?

— Напротив через дорогу есть огромная уродливая вывеска: «Секонд-хенд». Надеюсь, у вас нет специальных детских секонд-хендов, потому что я собираюсь подыскать что-то теплое для твоего тощего величества. И тогда, возможно, ты соблаговолишь — любимое слово Германа Николаевича в минуты раздражения — повернуться ко мне лесом… то есть задом, то есть ко мне избушкой…

Skeida! Туомас мысленно выругался — опять забыл, как правильно звучит эта присказка про избушку с птичьими ногами. Зато Игорь сложился пополам от хохота, но в глазах светилась недоверчивость.

— Ты хочешь сказать…

— …что выпросил для тебя прогулку по этой мерзкой погоде, да, — кивком подтвердил Туомас и едва не упал, когда мальчишка кинулся ему на шею.

— Спасибо, Том, спасибо, спасибо! Это же замечательно! Я тут просто гнил с тоски, честное слово. Ты только доктору не говори, но это скука смертная тут, даже с книжками и теликом все равно скука…

Туомас дал Игорю выговориться. Потом оглядел с ног до головы, пытаясь хоть немного запомнить размеры, и отправился в магазин.

Игорь с момента появления в больнице служил источником самых нелепых слухов и догадок. Только Туомас, медсестры и доктор Герман знали, кто же скрывается в палате для ВИП-персон, — а теперь все с изумлением смотрели на худенького, очень тепло и мешковато одетого мальчика, которого Туомас вел по коридору в сторону лифта. Рассыпались в прах легенды о любовнице эстрадного певца, скрывающемся от следствия депутате и прочие небылицы, достойные голливудских сценаристов.

На выходе Туомас привычно огляделся, но никого из Стаи не заметил.

— Ты думаешь, они за тобой следят? — От Игоря не укрылось его движение. — Хотят забрать меня?

— Нет, — соврал Туомас. — Просто привычка.

Словно по заказу, пока они ехали на такси до центра, дождь прекратился, и случилась лучшая погода за весь октябрь. Вместо привычных гранитных туч в водах Фонтанки отражалось чистейшее лазурное небо, а солнце припекало по-летнему. Невский проспект, как всегда, наводняли туристы — и Туомас поймал себя на том, что ворчит про себя на их обилие так, словно они приехали в его город.

Глядя, как Игорь жадно впивается взглядом в каждый проулок, Туомас отказался от мысли держать его за руку, словно конвоир. Туристы навели его на идею получше.

— На кораблике по каналам? — Пока подросток переваривал предложение, Туомас уже покупал билеты на ближайшее судно, отплывавшее от причала у «Моста с конями» (название моста ему не давалось, имя скульптора тоже).

Они устроились на верхней палубе, хотя, несмотря на погоду, большинство пассажиров предпочли утепленную нижнюю. Когда отбрасывали швартовы, к причалу подошли двое в серых костюмах и распахнутых недешевых пальто — они что-то прокричали продавщице билетов, но та только развела руками. Толстосумы остались ни с чем. Корабль, медленно покачиваясь, отваливался от причала, но недостаточно быстро — на таком расстоянии Туомас без труда почувствовал в этой парочке что-то очень похожее на низкорослого бандита, напавшего на Майю. Не желая волновать Игоря, он старательно не оборачивался, пока причал не остался за поворотом, — но подозрения никуда не делись.

Маршрут оказался круговым, и спустя два часа серых костюмов на месте уже не оказалось. С влажными от брызг лицами Игорь с Туомасом взяли такси до Петропавловской крепости, где наелись вдоволь мороженого и поднялись на стену равелина.

Уже на выходе Туомас оглянулся еще раз — но хвоста не заметил.

— За нами все-таки следят, — грустно констатировал Игорь. — И это не Стая.

— Возможно. — Туомас решил больше не врать, сознавая, как смешны его попытки скрыть тревогу. — С чего ты решил, что не Стая?

— Потому что ты не высматриваешь знакомые лица, а принюхиваешься словно… словно следопыт.

— Да у тебя талант, юный Шерлок. Так и следователем можешь стать.

Игорь поморщился — к полиции почтения он не испытывал.

— Идем. — Туомас повлек его вглубь Петроградки. — Где ты жил, когда…

— Там, на севере, — Игорь неопределенно махнул рукой. — Ба сюда не ездила, старенькая была уже. А когда умерли твои родители?

Мир перед глазами подернулся масляной, липкой пленкой. Голова закружилась, Туомас не без труда услышал испуганный голос Игоря, доносившийся словно из другого мира:

— Том! Том, тебе плохо? Я не хотел… — Мальчик вцепился в рукав его рубашки и дрожал как осиновый лист.

— Все… все в порядке, — выдавил Туомас. — Как ты узнал?

Игорь шмыгнул носом и пожал плечами.

— Иначе зачем тебе переезжать? Если есть о ком позаботиться…

На это Туомас собирался возразить очень многое, но не успел. Через мост к воротам Петропавловки, будто разрезая бесконечный туристический поток, двигалась фигура в темном плаще и старомодной шляпе. Расстояние было слишком велико, чтобы учуять запах, но и без него Туомас узнал мужчину, навещавшего Игоря сразу после укуса и пропавшего из палаты без следа.

— Живо, в метро!

Туомас нарушил собственное правило — не соваться с Игорем в людное место без необходимости. Мальчику передалась его тревога, хотя человека в черном он не заметил. Скормив автомату по продаже жетонов сразу пятьсот рублей — мельче не было, — они сбежали по короткому эскалатору «Горьковской».

— Если бы не я, ты бы с ними разобрался, — шептал Игорь, пока вагон набирал скорость. — Что им от нас нужно?

Туомас и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос. Так подобрать слова, чтобы объяснить Игорю, как он важен, — и при этом не запугать мальчика так, чтобы впредь тот шарахался от любого встречного и даже от собственной тени. Стае он ребенка не отдаст — это решено.

— Если бы не ты, меня бы здесь не было, — ответил Туомас, наклонившись к мальчику. — Понимаешь, Игорь? Я остался, потому что мы друзья. И кем бы ни были эти субъекты, я тебя не брошу. Никто тебя никуда не заберет, если ты сам не захочешь.

Игорь молчал всю оставшуюся дорогу — потому что дышал через рот — и только на выходе из станции внезапно схватил Туомаса за руку.

— Я тебе честно скажу, Том, я драпать хотел. Тогда, у кораблика. И в крепости. Потому что… Потому что я несовершеннолетний, меня заберут в детдом и будут искать приемную семью. Но такие большие никому не нужны, так что придется там торчать четыре года, но мне туда нельзя. Я хотел слинять, но передумал. Доктор Герман меня вылечит, и тогда им придется от нас отстать. Да, Том?

Туомас рассеянно кивнул, ради Игоря делая вид, что не замечает мужчину в сером пальто, провожавшего их взглядом до самых дверей больницы. Он уже решил, что и сам прекрасно разберется, кто и зачем затеял эти игры.

К вопросам без ответа добавилась назойливая слежка, и Туомас провел две ночи без сна, решая, что же делать. Он видел, как упоминания о Пакте и Цербере пугают Майю. Возможно, за любую подробность ведьме грозило остаться без очередного колдовского инструмента. Кулаки сами сжимались при мысли, что в его отсутствие Констанция или ее подельницы могут заявиться сюда и устроить новый погром.

Но и бросить работу в больнице он уже не мог. Зарплата не имела особого значения — его главной заботой стал Игорь. Впрочем, деньги все равно были нужны — его заначка, прощальный подарок Ханны, которой Туомас так и не набрался духу позвонить, таяла с каждым днем. За прошлый месяц он уже заплатил Майе небольшую сумму за комнату, пусть и смешную по питерским меркам — но на это ушел почти весь его заработок.

Вместе с ведьмой из списка информаторов пришлось вычеркнуть и доктора — Герман Николаевич всячески избегал бесед о Цербере, считая, что и так сказал слишком много. Подводя неутешительные итоги, Туомас оказался перед единственным вариантом, поэтому собрался в ближайший выходной с утра пораньше и к половине десятого уже выходил из электрички на знакомой платформе.

На этот раз ему самому было чем припугнуть Дарью — или, по крайней мере, он на это надеялся. У перехода через пути Туомас наткнулся на знакомого водилу, который немедленно его узнал и вцепился, по меткому русскому выражению, словно клещ:

— Деньги гони, ворюга!

— Простите? — Туомас строго посмотрел на него сверху вниз. — Вы ко мне обращаетесь?

— Ты мне зубы не заговаривай! Обещал пятихатку, а вместо этого ты мне что дал?

— Я и вышел раньше, — спокойно возразил Туомас, заметив, что люди начали прислушиваться к их перепалке. — Потому что качество предоставляемых вами услуг, уважаемый, никуда не годится.

Последняя фраза далась ему с трудом. До приезда в Питер он бы такого в жизни не выговорил. В этот момент грубияна, который уже выставил перед собой кулаки, со всей силы хлопнул по плечу подошедший водитель пазика:

— Катился бы ты отсюда, Костян. Это мировой парень, мы его за бесплатно повезем. Спасибо лучше скажи — тебя бы сейчас размазали по забору всем на потеху.

Тот оглянулся, будто в поисках поддержки, но толпа уже торопилась занять места в пазике, и задира предпочел ретироваться в свои жигули.

— Спасибо, — Туомас протянул руку давешнему знакомому. — Но я бесплатно больше не езжу, не заработал. Заплачу по тарифу.

Тот рассмеялся и повел его к пазику, в который уже набился народ. Туомас остался стоять у водительского кресла.

— Тебе ведь до Покровки? — уточнил водитель.

— Высади чуть пораньше, а? Мозги проветрить надо, разговор предстоит серьезный.

Водитель посмотрел на него с уважением.

— Ты мне нравишься, парень. Высажу, конечно, не проблема.

Пристыженный, Туомас заставил себя задать единственный волновавший его вопрос:

— А что там с волками? Помню, ты что-то говорил…

— Да готовим потихоньку облаву. Нам тут помощь предложили в администрации области — деньги и технику даже кой-какую. Столько мы им писали, пороги обивали — а тут нате, сами явились и предложили, — с гордостью рассказывал водитель. — Думаем в конце этого месяца устроить. На полную луну они что-то особенно громко воют. А там дальше совсем развезет от дождей, не с руки будет в резиновых сапогах по лесам и полям хлюпать.

Туомас кивнул. Выйдя, он подождал, пока автобус скроется за поворотом, и побрел через поля в сторону Логова. В мозгу тревожно стучал маленький метроном — как удачно сложилось, что прямо накануне полнолуния деревенским наконец выделили средства. Совпадение или что-то похуже? Раздвигая носками кроссовок пожухлую траву, он пытался придумать, кто может стоять за такой комбинацией, — и, разумеется, ничего так и не сообразил.

На этот раз перед ангаром встречал его сам Борис, и по лицу великана Туомас понял, что тот не слишком рад его видеть.

— Опять ты? — буркнул Борис, вытирая грязной тряпкой перепачканные в масле и бензине пальцы. — И чего тебе неймется? То ни слуху ни духу, то сам являешься. Думаешь, она такое терпеть будет?

Туомас только пожал плечами:

— Я не с большой радости, Борис.

— Вот это и плохо, — великан ткнул в него пальцем. — Наших ты послал там, в больнице, а теперь у тебя зачесалось.

— Что там, Борис? — раздался знакомый глубокий голос.

Через секунду в воротах показалась Дарья. Прищурившись, она смерила Туомаса тяжелым взглядом и поманила за собой. В ангаре было прохладно, и, кроме дремавшего на матрасе Вшивого, он никого не увидел.

Зайдя следом за Волчицей, Туомас и оглянуться не успел, как она резким движением припечатала его к стене всем телом. От нее несло потом и тонким фиалковым ароматом, грудь, обтянутая черной майкой, прижималась к нему так, что Туомас против воли ощутил желание, и только лед амулета помогал не забыть, зачем он явился на самом деле. Дарья, заметив реакцию его тела, спокойным и властным жестом положила руку ему на ширинку.

— Больше никаких разговоров, красавчик, не за просто так, — горячо прошептала она ему на ухо. — Мои ребята и так не могут понять, с чего это я терплю подобное отношение. Давай быстренько и жарко — а потом мило поболтаем.

Она чуть прикусила ему мочку уха, усиливая давление ладонью.

— И я люблю сверху, как ты уже догадался.

Туомас на мгновение представил, что переспать с Дарьей — не такая уж большая цена. В конце концов, обычный животный секс — и ничего личного. Он заставил себя нагнуться и провел языком по ее шее. Женщина застонала и прижалась к нему еще сильнее.

Руки, которые он уже плохо контролировал, гладили ее по спине, спускаясь все ниже, в то время как ее пальцы занимались его ремнем и молнией. Прикрыв глаза, он легко нашел ее губы своими, и в какой-то момент ему показалась, что она готова съесть его живьем.

— О… хороший мальчик, — пробормотала Дарья, укладывая его на кучу одеял. — Мой хороший мальчик.

Амулет стал куском льда со дна Марианской впадины. Желания как не бывало.

— Сначала объясни, что такое Пакт и кто на самом деле его нарушил, — объявил Туомас, чуть отодвигаясь.

— Что? — Обезумевшая от желания Волчица попыталась снова повалить его на землю. — Ты что, мудак, совсем с катушек съехал? Я тебя сейчас…

Туомас никогда не думал, что ему придется драться с женщиной. Но именно этим он и занимался, отбиваясь от кулаков и пинков Дарьи. Она наносила удары куда попало — несильно, но чувствительно. Отворачивая лицо от длинных ногтей, Туомас кое-как умудрился застегнуть обратно джинсы, но тут же получил болезненный удар по коленной чашечке.

— Борис! Мальчики! — внезапно взревела Дарья.

Они словно прятались за воротами в ожидании приказа. У Туомаса запоздало возникло нехорошее ощущение, что к его приезду готовились. Борис на этот раз избегал встречаться с ним взглядом; Вшивый, как оказалось, не спал. К ним присоединились Карапуз, Леха Черный и даже Захар, любитель мотоциклов.

Туомаса грубо повалили, хотя он, стоило Дарье отойти в сторону, защищался в полную силу, не придерживаясь честных приемов. Но их было больше, и каждый обладал силой оборотня. Его избили и связали тяжелой цепью, бросив прямо на песок в углу ангара, словно куль.

— Нельзя отказывать женщине в естественных потребностях, — прошептал ему на ухо Борис. — Тем более несколько раз подряд.

— Все про Пакт расспрашивает, гнида. — Дарья стояла над ним, держа в руке толстый хлыст. — Не думай, интурист, что теперь ты уйдешь отсюда так просто. Теперь я буду делать с тобой все что захочу. Если надо — тебя подержат, пока я буду получать удовольствие. Понял?

— Извращенка, — пробормотал Туомас слипшимися от крови губами. — Я собирался предупредить тебя… я…

— Предупредить? Ишь, какой благородный! — Она с размаху врезала ему носком сапога по почкам. — Отдохни маленько, там и поговорим.

Дарья наклонилась и сжала его ширинку в кулаке с такой силой, что Туомас не сдержал стон.

— Вот так, вот так хорошо. Рыжик хочет, чтобы его приручали силой, — это я умею, не сомневайся. Не ты первый. Скоро поймешь, что значит на самом деле быть частью Стаи.

Из разговоров между оборотнями, которые не скрывали своих намерений, Туомас не узнал ничего хорошего.

— Да пускай до первой Луны тут поваляется, неделя осталась. Подержим на хлебе и воде, а там…

— Что там, идиот? — Дарья уже не торжествовала. — Что ты думаешь делать-то?

— Выпустим его. В Покровку ту же.

Повисло молчание. Предложивший страшный план Карапуз счел необходимым пояснить:

— Да разве вы не видите? Он еще целка, никогда не пробовал…

— Заткнись! — оборвала его Дарья. — Сам-то себя слышишь?

— А ты его еще и защищать будешь? — окрысился Карапуз. — После того что он сделал? Мы для чего его неделю караулим тут?

Раздались сдавленный крик и звук падения. Дарья, похоже, даже намеков на непослушание не спускала.

— Я подумаю, Карапуз. А ты последи за языком, на всякий случай.

Туомаса оставили в покое до вечера. Кто-то из Стаи уехал в город, другие разбрелись по ангару, занимаясь своими делами. Приезжала и о чем-то шушукалась с Дарьей Люська Счетовод, после чего тоже укатила. Постоянно в Логове никто не жил — да тут и не было для этого никаких условий.

Когда за окном начало темнеть, Дарья подошла к Туомасу с бутылкой воды.

— Вижу, просить о пощаде ты не собираешься.

Она дала ему сделать несколько жадных глотков.

— Что Карапуз имел в виду?

На этот раз она посмотрела на него с нескрываемым удивлением:

— Ты же общаешься с Германом. Он должен был тебе сказать.

— О чем?

— О важных точках, — она нахмурилась, подбирая слова, — о моментах, которые… ну…

— Да, говорил. Про укус и две…

— Три, — поправила его Волчица. — Их три. Первая Луна, где-то полгода спустя и первая кровь.

Туомасу показалось, что он ослышался.

— Прости?

— Первая кровь, — спокойно повторила Дарья. — Когда ты впервые ешь не заготовленное заранее мясо, а впиваешься зубами в нечто живое, пьешь еще пульсирующую кровь. Этого ощущения твоя животная сущность уже не сможет забыть, и ты будешь жаждать испытать это вновь, Томми. Жаждать всем нутром.

Туомас вздрогнул. Это было хуже любой эротической инициации, которую он только мог представить.

— И ты отпустишь меня, если… — теперь настал его черед подбирать слова. — Если я не подведу тебя?

Дарья рассмеялась, но как-то невесело.

— Теперь спектакль придется разыграть прилюдно, хлопец. И стегануть тебя кнутом пару раз. — Она замолчала, что-то прикидывая. — Я тебе совсем не нравлюсь, так? Любопытно, почему не… И ты согласен перепихнуться, лишь бы свалить отсюда?

В ее голосе слышалась угроза. Но Туомас просто кивнул, зная, что врать бесполезно. Жажда все еще мучила, а, кроме того, в ангаре витал удушливый, горьковато-пряный запах, и только песок, на котором он валялся, приятно холодил избитые бока. Возможно, получив свое, Дарья ответит еще на несколько вопросов, и он наконец узнает, кто же укусил Игоря.

Волчица прищурилась и потянулась за хлыстом, который висел у нее на поясе.

— Мне придется оставить твои руки связанными, — предупредила она. — Хотя жаль, ты, похоже, умеешь ими пользоваться. В отличие от большинства моих мальчиков.

Она размахнулась и резким, хлестким ударом рассекла ему губу и подбородок. Туомас поморщился, а Дарья, наклонившись, слизнула кровь, заструившуюся по шее.

— М-м-м…

Ее пальцы медленно расстегивали пуговицы на его рубашке, в то время как губы жадно блуждали по лицу, пока не запечатали его рот долгим поцелуем. Туомас не был уверен, что сможет выполнить данное Дарье обещание «не подвести ее», — лицо жгло, но она уже спускалась губами по его груди, и тело предательски быстро забыло о нанесенной обиде.

Дарья была самим воплощением животной страсти — ничего удивительного, что куча волосатых мужиков ходила за ней, как щенки на привязи.

— Они дерутся из-за тебя?

— Что? — Губы Дарьи остановились в миллиметре от его пупка. — Они? Ах да, конечно же. Но все так быстро заживает…

Она ухмыльнулась, расстегивая его вздыбленную ширинку.

— Ты можешь говорить сколько угодно, что не хочешь меня. Но твое тело твердит об обратном.

Она начала раздеваться. Никто из оборотней даже не повернул головы, хотя Туомас не сомневался, что боковым зрением остальные следили, не посмеет ли он снова ей отказать. Им нравилось бить его — за смелость, которой самим не хватало. За несколько часов, что он лежал, большая часть ссадин и синяков успела зажить, остались только самые крупные.

Дарья, в одной футболке, оседлала его, возбужденно лаская себя. Туомас напрягся — с момента последнего свидания с Кирси прошло больше трех месяцев, и его организм реагировал предательски сильно. Дарья, улыбнувшись, опустилась на него и застонала.

— А ты жеребец… даже со связанными руками, — тяжело дыша, она постепенно наращивала темп. — Пожалуй, придется воспользоваться тобой не один раз, прежде чем отпустить.

Часть Туомаса, едва теплившаяся на грани сознания, хотела сбросить ее с себя и бежать, несмотря на связанные цепью руки. Другая, которая сейчас безраздельно властвовала над его телом, мечтала схватить ее за бедра и…

— Шухер! — раздался громовой голос Бориса.

В первый момент Дарья, казалось, еще не осознала, что происходит, и по инерции продолжала двигаться, но великан уже бежал к ним со стороны входа.

— Шухер, едут сюда! Готовность три минуты.

Дарья резво откатилась в сторону и через мгновение уже была на ногах.

— Прости, Томми, развязывать тебя некогда. А было хорошо… — пробормотала она и выругалась. — Такими темпами я с тобой никогда не закончу.

Туомас остался лежать в Логове, прислушиваясь к отдалявшимся звукам мотоциклов. Судя по всему, у Стаи был продуман путь отступления, потому что, когда через пять минут в ангар ворвались люди, они явно разминулись с оборотнями. Впереди шел знакомый Туомасу водитель пазика.

— Вот же он! Парень, ты цел?

Туомас даже порадовался, что Дарья рассекла ему лицо. В таком виде он больше смахивал на жертву.

— Что с тобой случилось, парень? — водитель бросился разматывать цепь. — А я собрался ехать через Покровку, да спросил, видели ли тебя. А мне хором: «Нет, не видели такого». А ты бабок знаешь — коли не видели, значит, тебя там и не было. Ну и решил проверить, хулиганов у нас хватает. Ты как сюда забрел вообще?

Туомас сделал вид, что говорить больно. В нем горела жажда мести, но это походило на низость.

— Да шел по дороге, нагнали какие-то…

— Там следы мотоциклов у входа! — крикнул один из товарищей водилы.

— …на мотоциклах, — быстро закончил Туомас. — Стали докапываться, были пьяные, я так понял. Избили, притащили сюда. Плохо помню, что там дальше было. Раздевать начали зачем-то…

Мужики сочувственно поцокали языками. Его развязали, дали воды и помогли одеться.

— Извращенцы какие-то… — покачал головой водитель, кивая на его внешний вид. — Сатанисты, что ли?

Туомас пожал плечами:

— В ментуру надо бы заявить. Ты хоть запомнил их?

— Да все на одно лицо. — Туомас с трудом удержался, чтобы не дать описание Карапуза. — Еще и в шлемах.

— Безнадега, — сплюнул второй. — Они, видимо, знали, что тут есть заброшенный ангар. Насрали, избили человека и свалили.

— Надо бы охрану сюда. — Водитель усадил Туомаса в машину. — Да кто ж возьмется, земля ведь ничейная. Но я поговорю с Млечиным — это из администрации мужик, который нам помочь решил с облавой. Сразу видно — человек дела, все у него схвачено. Ладно, парень, ты, наверное, в Покровку уже не хочешь?

Туомас не мог с ним не согласиться.

— А я видел, как вы с Млечиным балакали давеча. — Один из покровских брезгливо переворачивал брошенные Стаей вещи. — В сером костюме такой, видно, что при бабле?

— Он, — подтвердил знакомый Туомаса. — Не из местных, городской. Видать, близко к сердцу принял наши жалобы. И на том спасибо.

Они с большим трудом доехали на дребезжащей «Ниве» до дороги, где уже стоял знакомый пазик.

— Как вы меня нашли?

— Да мы уже в пару мест глянули по пути, это последнее было. Облава через неделю, надо готовить схроны — не всем же одной кучей в засаде сидеть. Тут нормально, но слишком просторно. Не дай бог, прорвутся сюда — не отстреляемся.

— А может, они там и гнездятся? — вдруг предположил тот, что нашел следы. — Мясом воняло нестерпимо.

— Да ну тебя! Еще скажи, в холодильнике его хранят и супы варят.

Раздался хохот. Туомас криво улыбнулся.

— Они разумные! — настаивал мужчина.

— Ладно, хочешь тут устраивать засаду — дело твое, отговаривать не стану. Только один не ходи, хоть втроем окапывайтесь.

— Ясное дело, — мужик, казалось, обиделся на предположение. — Но прям чую, то самое место. И по звукам выходит, что оно.

Туомас скорчился на заднем сиденье машины.

Оборотни пока что не сделали ему ничего хорошего — только били и издевались. Но если он действительно один из них, разве не его долг — предупредить людей Дарьи, пока еще не слишком поздно? Пока не доказано обратное, смерти от пули они не заслуживали.

Стоило только шагнуть через полоску бездны между поездом и перроном, как навалилась усталость, да такая, что Туомас еле дополз до ближайшей скамьи напротив ларька с чебуреками. Ледяной металл сиденья прожигал кожу даже сквозь джинсы. Ноги свело судорогой, живот крутило — возможно, просто от голода, но одуряющий запах прогорклого масла и пережаренного теста не оставлял желудку ни малейшей надежды. Туомас медленно вдохнул холодный влажный воздух через нос, помедлил несколько секунд и выдохнул на шесть счетов — протяжно, через рот. Повторил еще несколько раз; мушки перед глазами раздались вширь, приобрели четкость и наконец превратились в нескончаемый поток плывущих вдоль платформы пассажиров. В голове прояснилось, и он перебрался на деревянную, согретую редкими лучами солнца скамью подальше от ларька и касс, где упорно продолжал дыхательную гимнастику еще минут пятнадцать.

Короткий октябрьский день постепенно угасал; стрелка на огромных вокзальных часах неумолимо ползла к шести. Он ждал ночной смены в неотложке с болезненным нетерпением: душ и санитарский халат виделись величайшим благом, о котором Туомас мог сейчас только мечтать. Грязный, избитый — вылитый бомж — и облапанный Дарьей, Туомас меньше всего хотел возвращаться в квартиру. На ум шли странные мысли: значит, так ощущают себя девушки, отбившись от насильника? Туомас помнил, что сам согласился — будучи связанным, правда, — но нестерпимое желание поскорее оказаться под душем и драить, драить до боли кожу там, где Дарья его касалась, не отступало.

Ссадины постепенно заживали — он чувствовал натяжение свежей кожи, нестерпимый зуд и желание поскорее сковырнуть запекшиеся корочки. О синяках Туомас даже не вспоминал, представляя свое тело потрепанной, но еще не выпотрошенной боксерской грушей. Зеркало в привокзальной уборной помогло разобраться, что глиной и песком перемазаны только джинсы и рукава куртки, да и скулы почти зажили, но след от хлыста еще горел сливово-багряным рубцом от нижней губы до края подбородка. Кое-как отчистив одежду, он посидел на вокзале еще немного, запивая теплым компотом небрежно завернутые в лаваш овощи с намеком на мясо, и только в восьмом часу вечера наконец рискнул выбраться в город.

Тяжелые деревянные двери Финляндского вокзала вытолкнули его в холодный, горящий сотнями огней осенний Питер. С Невы привычно тянуло сыростью, ревел нескончаемый поток машин вдоль набережной. Поежившись, он почти бегом преодолел небольшой пандус и, не замедляя шаг, нырнул в вестибюль метро, где в любое время толпился народ — вокзальные станции жили в своем ритме. На входе Туомас оказался зажат в тиски торопящихся и опаздывающих, прибывших и провожающих, встречающих и просто тех, кому не посчастливилось выбрать именно это время. Он немного поработал локтями, кое-как оберегая пожилых и детей рядом с собой, — иногда так же поступали и другие мужчины, но чаще каждый просто ломился из последних сил в отнюдь не бездонное чрево подземки.

Забившись в угол вагона, он еще раз прощупал на прочность созревшую в электричке мысль. Попрощавшись с последним источником информации в виде Дарьи, Туомас решил, во-первых, начать с начала, а во-вторых, заняться всем самому.

Yksi: на Игоря напал какой-то оборотень. До этого события на Туомаса всем было плевать. Ковен сидел тихо, человек в черном тоже появился после. Люди в сером, разгромившие квартиру Майи, тем более.

При мысли о людях в сером мелькнуло какое-то свежее воспоминание, но Туомас не смог его уловить и перешел ко второму пункту.

Kaksi: к Игорю в палату пришел человек в черном, которого все называют Цербером. Это был тот же самый человек, которого потом испугался доктор Герман в ночь спасения болотницы. Или их было двое? Или это разные люди? Применим бритву Оккама и пока постановим, что это — один и тот же человек, который вошел через дверь, а как вышел — неизвестно. И дальше принялся являться Туомасу, а мальчика вроде оставил в покое. При одном его упоминании все окружающие чуть ли не в обморок падают, но ничего не объясняют.

Kolme: существуют какие-то правила и какой-то Пакт, и нападение на Игоря было явным нарушением, но никто не ищет виновных.

Или виновным просто назначили тебя.

Туомас отогнал тревожную мысль, но она упрямо возвращалась, пока он шел по переходу на синюю ветку.

Yksi: никто не знает, как он провел полнолуние.

Kaksi: он никак не докажет, что был на другом конце города от места, где нашли Игоря.

Kolme: а кстати, где нашли Игоря?

Туомас ощутил болезненный укол в правой ноге: опустив глаза, он обнаружил прямо на ботинке ножку от чьей-то сумки-тележки, кое-как высвободил ступню и мысленно поздравил себя с первой настоящей зацепкой.

Siis[25], надо разобраться, кто же все-таки напал на мальчика и где это случилось, а от этого ниточка потянется дальше.

Добравшись до больницы, он даже не стал подниматься в отделение — принял душ, переоделся в чистую смену белья (спасибо заповедям из «Пособия по выживанию…») и побежал в приемный покой. На его счастье бригада, которая привезла Игоря, успела растрезвонить всем и каждому, где именно они подобрали мальчика. Генка и сотоварищи радостно выложили ему то немногое, что знали, не особо удивившись, — в конце концов, полиция уже всех расспросила, и никаких бумаг о неразглашении они не подписывали.

В приемном покое заезжего интуриста-санитара любили — Туомас никогда не отказывался помочь, тащил на себе любых пациентов чуть ли не вместе с каталкой, не дебоширил и не отвлекал пустыми разговорами. Даже шрам на губе и синяки стали лишь поводом для подначек от фельдшеров, на том тему и закрыли.

Самым сложным оказалось дотерпеть до утра.

Добирался до нужного района Туомас не без труда, чему сильно удивился — ведь если смотреть по карте, то, казалось бы, дело от силы получаса: ни рек пересекать не нужно, ни магистралей. Но еще из бесед с пациентами Туомас понял, что район Ржевки оставался печальным и труднодоступным пятном в транспортной структуре Питера — метро там не строили из-за проблемных грунтов, а переполненный наземный транспорт регулярно стоял в пробках. Он доехал до «Ладожской» и кое-как сумел найти нужный трамвай в хитросплетении колец и лабиринте остановок. Старый дребезжащий состав тащился еле-еле, и Туомас успел замерзнуть, сидя у потемневшего стекла. Люди входили и выходили, рослые многоэтажки сменяли панельки и стройки, но вот дома кончились, а вместе с ними словно кончился и город. Широкий проспект оказался зажат в тисках пожелтевших, потрепанных ветрами деревьев и внезапно сузился до двух полос, разделенных трамвайными путями.

Туомас вышел сразу за небольшим кладбищем, раскинувшимся в низине на берегу неизвестной ему речушки, и двинулся по тротуару вдоль трассы, гадая, сумеет ли найти нужное место по описанию.

Ориентиром служила гигантская опора ЛЭП, сразу за ней начиналась изрытая колесами проселочная дорога вдоль рядов притиснутых друг к другу дачных домиков. Ни дать ни взять зарисовка для постапокалипсиса: покосившиеся хибары, а на заднем плане — поднимающиеся к небу новостройки, но вообще в Питере пока еще не построили ни одного настоящего небоскреба, а простые девятиэтажки, по мнению Туомаса, не справлялись с созданием нужной атмосферы.

Он свернул с тротуара на грунтовку и двинулся дальше, мимо домов с охрипшими от лая собаками, к которым уже привык. В транспорте собак возили нечасто, и Туомас, почуяв малейший запах, старался отойти как можно дальше от бедного животного, но удавалось не всегда. Он двигался медленно, и с каждым шагом деревьев становилось все больше, а домов — все меньше. Где-то вдалеке угадывалась автомобильная развязка, но от нее долетал лишь неясный гул машин. Несмотря на силуэты панельных коробок у самого горизонта, Туомас, оглянувшись, понял, что здесь действительно неоткуда ждать помощи. Даже если в домах кто-то жил, вряд ли испуганные волчьим воем жители посмели бы выйти в ночи на улицу. Как Игоря вообще занесло сюда поздно ночью?

Да и какие следы он мог здесь обнаружить? Туомас отругал себя за то, что прождал почти три недели, и натянул капюшон, спасаясь от промозглой погоды (еще одна загадка: промозглой, потому что промерзают мозги или потому что мороз пробирает до костей?).

Мимо проехал блестящий, затонированный до черноты внедорожник, тяжело переваливаясь на глубоких, заполненных водой рытвинах. Туомас не без интереса наблюдал, как он ползет со скоростью черепахи, едва не шаркая днищем по ухабам. Русские любили массивные машины, но другая по здешним выбоинам и не пройдет. Внедорожник повернул налево и встал; медленно, с еле различимым скрипом поползли в стороны раздвижные ворота. За высоким забором виднелись лишь крыша да кусок спутниковой антенны — но Туомас уже по бетонному въезду и видеокамерам догадался, что хибарой это жилище не назовешь. Он двинулся дальше, уже видя, что через сотню-другую метров придется разворачиваться: за последними домами смыкались неплотным строем деревья, а дорога будто растворялась в блестящей от невысохшей росы траве.

Внедорожник тронулся с места, заезжая на участок. Из любопытства Туомас обернулся и застыл на месте; в боковом зеркале на мгновение мелькнула и тут же пропала знакомая плешивая голова. Туомас жадно втянул воздух, надеясь уловить хоть какой-то запах, кроме выхлопных газов. Ворота медленно поползли обратно, скрывая от его взгляда и машину, и ухоженную лужайку перед домом.

Может быть, лысый недомерок Вадим ему мерещится в каждом встречном? Туомас продолжил идти, по инерции глубоко вдыхая, хотя нос не различал уже ничего в аромате прелой листвы и размякшей от дождей хвои.

Не удержавшись, он достал телефон, сфотографировал адресную табличку на заборе и свернул с дороги на едва заметную тропу. Интересно, если в России легко сливают базы данных сотовых операторов — что-то невообразимое для Финляндии, — то, может быть, хозяина дома тоже получится вычислить? Туомас не слишком разбирал, куда идет, пока деревья не расступились, пропуская его на широкую, заросшую пожухлой травой прогалину. Заметно похолодало, ветер странным образом стих. Прислушавшись, Туомас обнаружил, что птицы определенно избегали этого места. Перед каждым шагом он осторожно прощупывал почву, опасаясь, что она окажется слишком болотистой для кроссовок.

— Слабоумие и отвага? — послышался голос справа. — Или наивная беспечность?

Туомас резко повернулся. Между деревьями, почти сливаясь со мхом и потемневшей сосновой корой, стоял высокий, закутанный в темное одеяние человек. Среднего роста, обычного сложения. Плащ или пальто полностью скрывали силуэт, а лицо не представляло собой ничего приметного. Среднего размера нос, карие или просто темные глаза, густые брови и четко очерченный рот. Встретишь такого в толпе — и пройдешь мимо, не узнав.

Зато волна силы, исходившей от незнакомца, едва ли не сбивала с ног — такого Туомас не ощущал, даже сидя напротив Госпожи Ковена. Амулет на груди словно исчез, слился с теплом тела, а волосы на затылке поднялись дыбом.

И поэтому Туомас знал, кого видит перед собой.

— Цербер. — Он остался стоять на месте, хотя звериная часть порывалась отступить в тень, выбрать удобное место для засады или путь отступления.

— Плюсик в карму за догадливость. Не то чтобы это могло помочь нарушителю Пакта…

Туомас лишь горько усмехнулся — его уже давно перестала занимать эта игра. Каждый так и норовит тыкнуть сначала на больную кнопку, выставить плакат с предупреждением: «Эй, я кое-что о тебе знаю, негодник» — и только после этого продолжает общение.

— Тоже думаете, что это я с ним так поступил? С маленьким мальчиком?

Цербер пожал плечами.

— Понимаю, что сейчас ты к нему привязался. Но незнакомые мальчики — совсем другое дело. А незнакомые мальчики в полнолуние — это вообще не люди, а хороший кусок мяса, верно?

Мужчина говорил ровным голосом, роняя каждую фразу, словно забивая гвозди в помост виселицы.

— Это не я, — Туомас старался держать себя в руках, но тяжесть сказанного увеличилась во сто крат, превратившись из гипотезы в обвинение. — Меня не было здесь. У меня есть билеты на электричку, есть… есть место, где я прятался тогда. Вы же можете все это проверить!

Неожиданно Туомас понял, что Цербер действительно может намного больше Госпожи и любого из Стаи. С ужасом осознал, что вряд ли сохранил билеты и едва ли найдет точное место, где оставил вещи.

— Кто вы такой? — пробормотал он, не слишком надеясь на ответ. — Почему все вас… тебя так боятся?

Мужчина моргнул, впервые за время разговора.

— Всему свое время, оборотень. Если это был не ты, то кто же?

Туомас и сам хотел бы знать, он ради этого притащился в богом забытый район на окраине, вот только ответов у него до сих пор не нашлось.

— Какой-нибудь… — он запнулся. — Какой-нибудь бродяга.

— Единственный бродячий оборотень в Петербурге стоит передо мной, — Цербер пожал плечами. — Никто не шатается по городу без ведома Стаи. Никто не покидает убежище в полнолуние против воли Волчицы. Никто, кроме тебя, Туомас Эрлунд.

Что ж… на такое нечего возразить. Но Туомас решил рискнуть.

— Разве я стал бы сюда возвращаться? — в отчаянии выпалил он. — Зная, что ты следишь за мной?

— И все же ты здесь.

— Я докопаюсь, кто это сделал. Я найду доказательства, и тогда… тогда ты поверишь мне?

— Твои доказательства не имеют веса, пока существует Пакт, — наконец ответил Цербер. — Но подобное не должно повториться. Без Стаи ты не одинокий сыщик, а легкая добыча для тех, кто решит использовать случившееся в своих интересах. Будет лучше, если твой путь продолжится в ближайшее время, Туомас. Не задерживайся в наших местах.

— И зачем ты все это говоришь? — разозлился Туомас. — Расследовать бессмысленно, доказывать тоже, иди своей дорогой и не оглядывайся. Так?

— Говорю, чтобы предупредить. — Цербер, казалось, искренне удивился и отступил во тьму зарослей. — Если останешься — берегись.

Предупреждение Цербера застало его врасплох. Когда Туомас пришел в себя, ни одна ветвь не шевельнулась там, где скрылся его собеседник: ни следов, ни шороха шагов, ни тени промеж деревьев. И что самое странное — от незнакомца не осталось даже запаха.

Запах есть всегда, даже если ты только что вышел из душа. Но напрасно Туомас с полчаса кружил между деревьями, то и дело натыкаясь на дачные заборы, — Цербер как сквозь землю провалился, не ответив ни на один вопрос, не оставив ни зацепок, ни следов.

Выводов было немного.

Yksi: самый главный — Дарья изначально не хотела никого наказывать.

И если, как уверял его Цербер, никто и шагу не смел ступить в полнолуние без ее ведома, то напрашивался следующий вывод.

Kaksi: Волчица точно знала, кто укусил мальчика.

Хотя Дарья и заставляла оборотней собираться на полнолуние в Логове, в этом не было ничего от пресловутой безопасности, о которой твердило «Пособие по выживанию…», — только жажда власти. Туомас содрогнулся, вспомнив ее яростные ласки и наконец осознав, что…

Kolme: …все это время Дарья планировала сделать его козлом отпущения на случай, если придется предъявлять виновного Церберу. Чтобы защитить своих. Чтобы защитить себя.

И ему не полагалось ни суда, ни последнего слова.

Словно в тумане, Туомас выбрался из поселка и сел в подошедший трамвай, даже не взглянув на номер. Тревога за Игоря разъедала его, мешая сосредоточиться. Цербер не посмеет тронуть мальчика, который всего лишь оказался не в том месте не в то время. Пока еще Игорь ничего не нарушил — но если что-то, хоть что-то с планом доктора Германа пойдет не так, то случится большая беда.

Добравшись до дома, Туомас, не раздеваясь, рухнул на матрас и забылся тревожным сном, в котором снова и снова задавал доктору Герману единственный вопрос, но, проснувшись, не смог его вспомнить.

Утром неожиданно потеплело, но с теплом вернулась и привычная питерская облачность, так что Туомас взмок за пару минут быстрой ходьбы. Звонок из консульства застал его по пути к метро — немного удивленная беглостью его речи девушка сообщила, что просьба о продлении визы удовлетворена и Туомас теперь с чистой совестью мог оставаться в России почти до самого Рождества. Мысль о том, чтобы навестить сестру, мелькнула и тут же угасла. Он уже несколько раз садился за ноутбук, чтобы написать ей, — но каждый раз письмо отправлялось в черновики. Он знал, что Ханна волнуется, но не понимал, почему она сама ни разу не написала за полтора месяца.

Никому не хочется иметь сумасшедшего брата, которого стоило бы упечь в больницу, а не отпускать на все четыре стороны. Ах да, еще и финская полиция ждет его с нетерпением на допрос о трейлере Найджела. Но Ханна молчит, может, что-то случилось?..

У запертого кабинета доктора Германа Туомаса подкараулила сонная, по обыкновению чем-то недовольная Полина.

— Будет после обеда, — буркнула она и стрельнула глазами в сторону ВИП-палаты. — Кстати, ты опоздал.

— Опоздал?

Внутри у Туомаса похолодело. Не вслушиваясь в дальнейшие слова старшей сестры, он бросился по коридору, чуть не сбив бабу Дуню, присевшую на уши очередному санитару. Дверь в ВИП-палату была плотно прикрыта, но Туомас ворвался с такой скоростью, что едва не снес ее с петель.

— Что… Ой, Том, это ты?

Игорь сидел одетый на постели и грыз яблоко. Поверх одеяла у него в ногах валялось несколько книжек с незнакомыми обложками. Пульт от телевизора и подаренная мальчику электронная книга лежали у дальней стены на свободной койке — их место на тумбочке занимала плетеная корзинка с немагазинного вида румяными яблоками.

Фруктовый запах дурманил еще с порога. Отец Авенир, сидевший на самом краешке кровати, медленно повернулся к Туомасу.

— Так это и есть твой таинственный друг? Что же ты сразу не сказал, мы ведь с ним знакомы, — сообщил он мальчику будничным тоном. — Том, верно?

— Как здорово, что ты пришел! — Игорь подпрыгнул и замахал свободной рукой. — Мы тут болтаем с отцом Авениром. Он уже второй день ко мне заходит.

Туомас проглотил упрек — с Авениром или без, но пугать Игоря рассказом о встрече с Цербером он не собирался, поэтому кое-как выдавил улыбку и подошел ближе.

— И правда, знакомы. Успели составить впечатление друг о друге.

Руки священнику он не протянул. Игорь, почувствовав неладное, разом растерял задор и беспомощно заморгал.

Авенир, однако, совершенно не смутился:

— Тело наше бренно, но когда оно страдает, человек не способен думать ни о чем другом, кроме как об исцелении. Когда же тело здорово, настает время позаботиться о спасении души.

— Для этого вы прокрались сюда? Чтобы спасти душу невинному ребенку? Потому что он единственный пациент, который не вышвырнет вас за дверь?

— Том!

— Ничего, — Авенир снисходительно погладил Игоря по макушке. — Твой друг-санитар приехал из Финляндии, там ничего не знают о православии и о том, что не бывает душ, которым бы не требовались опора и поддержка в трудную минуту. Там другое христианство, мой мальчик, но ты не переживай, это совершенно не повод для каких-то раздоров.

Не повод? Туомас, стиснув кулаки, сверлил его бешеным взглядом. Авенир смотрел на него не моргая, и лишь в короткой бородке угадывалась еле заметная усмешка.

— Думаю, отец Авенир не знает, Игорь, что любая религия существует для того, чтобы морочить людям мозги. Особенно тем, кто попал в тяжелую ситуацию — потерял близких людей или заболел. И когда бедняга идет в церковь в надежде получить утешение, то вместо этого получает целый свод правил, которым должен следовать до конца жизни, чтобы якобы обрести спасение.

— Обидные слова выдают в тебе озлобленного жизнью человека, сын мой, — с напускным смирением проговорил Авенир. — Кто-то причинил тебе много боли, а может быть, ты сам стал ее причиной и теперь не можешь простить себя. Не нужно стыдиться своей слабости и отвергать протянутую руку.

И он действительно протянул руку. Игорь с надеждой и испугом смотрел на Туомаса, который с отвращением покачал головой:

— Боюсь, я недостаточно чист, чтобы касаться вашей руки, отец.

— Позволь указать тебе путь к свету. Вам обоим.

В этот момент Туомас почти поверил, что Авенир искренен. Глаза священника горели фанатичным огнем, и Туомасу стало по-настоящему страшно — как устоять перед такой слепой верой? Именно такие, как Авенир, шли за свои убеждения в огонь и воду — и вели за собой других.

— Лучше я вам, — Туомас развернулся и изящным движением указал на дверь. — Прошу, Isä[26]. Уверен, многие вас ждут с нетерпением. Не у каждого пациента в больнице вся жизнь впереди.

Взгляд Авенира полыхнул гневом. Священник отдернул руку и поднялся. В покрасневших глазах Игоря застыли слезы, и Туомас почувствовал себя виноватым. Не стоило устраивать разборки при ребенке.

Авенир мягко коснулся плеча мальчика:

— У меня всегда найдется время для тебя, Игорь. И я не оставлю тебя только потому, что закончилась смена или захотелось выпить. Ты знаешь, где меня найти.

Все так же делая вид, что они с мальчиком в палате вдвоем, он вышел, притворив за собой дверь.

— Да что случилось? — накинулся на него Игорь. — Он столько интересного мне рассказывал! И книжки вот принес…

Туомас сгреб в охапку томики с изображением Иисуса в окружении детей и аккуратно уложил в мусорную корзину.

— Том!

— Прости, я должен был раньше предупредить тебя. — Он сел на краешек кровати и выдохнул. — Будь с ним очень осторожен, Игорь.

— Осторожен? — Мальчик с трудом оторвал растерянный взгляд от корзины. — Почему?

— Потому что ему нельзя говорить про оборотней. Особенно о тебе самом.

— Но я же скоро перестану им быть! — возмутился Игорь. — Доктор Герман говорит, что все идет просто замеча…

Туомас вскочил с кровати, и мальчик резко умолк. Он все еще не хотел ссориться с доктором, но до полнолуния оставалось каких-то десять дней. Если лечение Германа Николаевича не сработает, может произойти нечто ужасное, а Туомаса не будет рядом, чтобы помочь.

— Я все еще не верю в чудеса. — Он опустился в кресло. — Прости, столько всего произошло… Поверь, я вовсе не шатался по барам, даже если Авениру кажется иначе.

Игорь покачал головой:

— Я и не думал, что ты меня бросишь. Просто… зачем ты выгнал его так грубо? Яблоки вкусные, между прочим.

Туомас помолчал, собираясь с духом и с правильными словами, которые опять куда-то разбежались по закоулкам разума.

— Мои родители… я ведь родом не из Финляндии, Игорь. Мы на Аландах считаем себя автономией, островными — Ahvenanmaa, так называется наша территория на финском. Забавно, там даже нет слова «остров» — только maa, земля. Неважно. Мы говорим в основном на шведском, я учил немного финский в детстве, потом в школе пришлось туго на уроках, ничего не понимал. Наш дом…

Игорь отложил огрызок и поднял руку, словно желая прервать бессвязный рассказ.

— Подожди… — остановил его Туомас. — Наш дом стоял рядом с обрывом. Утес, так по-вашему? На утесе, да. Если пройти чуть дальше, начинался спуск прямо к пирсу, но с нашего крыльца море казалось бесконечным. Земля вдруг — раз! — и конец! И дальше только вода. Мама и папа… они вышли в море, Ханна тогда была уже в колледже. Нет, колледж неправильное слово. Ammattikorkeakoulu… Черт с ним, не знаю, как перевести. Она училась на медсестру. Я был дома один. Родители вышли в море, прогноз был неопределенный. В море часто такой. Они просто собирались немного…

Из горла сам собой вырвался всхлип. Игорь крепко схватил его за предплечье тонкими пальцами.

— Неважно, ты понял. Ты понял, да? Они не вернулись в тот вечер. Вообще не вернулись. И когда Ханна увезла меня в Турку, потому что… потому что я не мог жить один, а ей надо было учиться, и она продала дом, а на эти деньги мы купили маленькую квартирку… потом ее тоже продали, неважно. Так вот, она отвела меня в церковь. Я плохо учился. Я не хотел отпускать ее, потому что она тоже могла не вернуться. И она отвела меня к психологу, их было много… И ничего, хотя они старались как могли. Но был и священник, был. Он пытался… вот так же пытался, как сейчас Авенир. Предлагал семинарию. Обещал, что там я никогда не останусь в одиночестве. Это ловушка, Игорь. Понимаешь? Вот такие, пережившие ужас, — самая легкая добыча. Я вырвался тогда… Я сбежал, когда понял, что меня ждет. Стать еще одним не задающим вопросов, ждать, покорно открыв рот, пока туда положат удобную правду в обертке веры. Потерявшему самое дорогое так легко продать мысль о том, что на все воля Божья… потому что мозг, маленький детский мозг не может придумать убедительного оправдания тому, что случилось. Чем не утешение — стать частью великого замысла?

Мальчик смотрел на него огромными глазами и дрожал.

— Я не… я не хотел… Том, это так ужасно, то, что случилось с твоей семьей!

За окном, словно услышав достаточно, зашелестел налетевший ветер — сквозь пелену облаков наконец-то проглянуло холодное, укутанное дымкой солнце и осветило палату.

— Я должен был тебе рассказать. — Туомас взял из корзины яблоко и кинул в руки мальчику. — А теперь предлагаю проветрить скопившийся святой дух и как следует провести оставшееся время, пока Полина не нашла мне работу!

Игорь рассмеялся, и Туомас мысленно пообещал себе больше никогда не оставлять его дольше, чем на день, до самого полнолуния.

Заведующего он дождался только поздно вечером; смена Туомаса давно кончилась, и, пока Игорю делали неведомые процедуры, он слонялся по отделению, перебирая в голове события недавних дней. До Луны оставалось чуть больше недели, и к восьми вечера Туомас решил для себя только две вещи: он ни за что не позволит Стае забрать мальчика и сделает все возможное, чтобы его защитить.

Как? Этот вопрос оставался без ответа.

С уходом последних посетителей и практикантов в отделении неожиданно закипела жизнь: в сопровождении электрика-сантехника-плотника Макарпетровича в привычной затертой спецовке явились двое рабочих: один тащил складную лестницу, второй — внушительную плоскую картонную коробку где-то в половину плазменного телевизора. Полина захлопотала вокруг пришедших, бросая скупые реплики в ответ на привычный треп Макарпетровича. Туомас несколько раз будто невзначай прошел мимо, искоса поглядывая, как распечатывают содержимое, — и был не на шутку разочарован, когда внутри оказалась блестящая бронзовая табличка с какой-то спонсорской благодарностью. Он тут же потерял к рабочим интерес и расположился на безжалостно продавленном диване в холле.

Герман Николаевич вырвался из пасти лифта в половине девятого; в неясном свете галогеновых ламп рекреации он показался Туомасу бледнее обычного и шел, опустив плечи, словно возраст нагнал его где-то на входе в больницу и далеко не дружески хлопнул по спине. Неизменный кожаный портфель казался неподъемной ношей, пригибавшей доктора к земле, и только зажатый в другой руке мобильник будто поддерживал невидимую связь Германа Николаевича с какой-то далекой опорой.

— А, Том… — Доктор вздрогнул, заметив его, и торопливо попрощался с неведомым собеседником: — Мне пора, уже вхожу в кабинет. Да, все понятно. Вешают уже, вон, все мозги пациентам изрешетили дрелью. И по этому вопросу я вас понял. Постараюсь, я же сказал. По-ста-ра-юсь. И нечего за мной присматривать.

Туомас прошел следом за Германом Николаевичем в темный кабинет и дождался, пока тот повесит на вешалку тонкое темно-синее двубортное пальто и вымоет руки. Не надевая халат, заведующий рухнул в кресло и поднял на санитара-интуриста усталые глаза.

— Ну, что на этот раз?

Туомас растерялся. Похоже, доктор Герман привык ожидать от него каких-то неприятностей.

— Я хотел узнать, осталось так мало времени… Ваше лечение, оно действует? Все эти анализы, капельницы, таблетки работают?

Доктор Герман неторопливо протирал идеально чистые очки и ждал, пока иссякнет поток вопросов. Туомас умолк.

— Мы ведь скоро узнаем, верно? — Заведующий водрузил очки обратно и порылся в своем портфеле, прежде чем извлек кипу каких-то распечаток. — Как ты мог заметить, анализы у него берут ежедневно. Я слежу за уровнем ликантропина, и пока ни единого повышения уровня выше нормы. Понимаешь? — Герман Николаевич шлепнул стопкой бумаги о стол. — Ты хоть понимаешь, чего мне стоит делать эти анализы в обход КДЛ[27]? Я половину стекол сам смотрю, микроскоп утащил из ремонтных, растворы мешаю вместо вечернего чая. А тут является Туомас и начинает допрос — откуда я знаю? От верблюда!

— Сегодня я выгнал Авенира из ВИП-палаты. — Туомас уже не боялся обиженных криков заведующего. — Запретите ему подходить к ребенку.

— Как это? — изумленно развел руками Герман Николаевич. — Предлагаешь мне лечь у дверей и бить в шаманский бубен? Он больничный священник, а у Игоря, напомню, нет законного представителя. Будем надеяться, Авенир нескоро об этом задумается.

— А те из социальной службы…

Герман Николаевич только рукой махнул.

— Пришли, галочку поставили и забыли. И ты о них забудь. Ты пойми, если я — я! — запрещу Авениру к нему ходить, это все равно что повесить на дверях отделения красную тряпку.

Туомас кивнул — если он правильно понял натуру батюшки, тот лишь утроит усилия.

— Я все гадаю, кто ему сболтнул про пацана? — доктор Герман уставился на него своим пристальным взглядом заклинателя змей. — Уж не ты ли часом? Полинка клянется и божится, что рта не раскрывала.

Туомас поежился — он едва ли помнил, о чем говорил с Авениром в их первую встречу.

— Ну да дело сделано. — Доктор хлопнул в ладоши. — Если у тебя все…

На столе затрещал стационарный телефон. Герман Николаевич выждал три звонка, словно не решаясь выдать свое присутствие в рабочем кабинете, но потом все же снял трубку.

— Слушаю. Да, на ночном. Да, понятно. — Заведующий зачем-то раздвинул двумя пальцами плотно закрытые жалюзи на окне и вгляделся в ночной пейзаж. — Хорошо, скоро спущусь. Мешок не закрывайте пока. Минут десять — и буду.

Туомасу хватило этой пары минут, чтобы вновь обрести почву под ногами.

— Я видел Цербера, — сообщил он, когда трубка легла обратно на рычажок. — Вчера.

Жалюзи затрещали сомкнувшись. Герман Николаевич побледнел так сильно, что Туомас приготовился бежать на пост за нашатырем. Заведующий потянулся было к мобильнику, потом убрал телефон обратно в карман пиджака и поднялся.

— Дашка, значит, наябедничала. Прошмандовка.

Туомас моргнул, но быстро выбросил незнакомое, явно ругательное слово из головы. Ему было не до пополнения запаса обсценной лексики.

— Он ничего мне не сделал, — уточнил Туомас на всякий случай. — Мне показалось, он и сам не понимает, что произошло. И не хочет, чтобы ситуация усугубилась.

— Что ты сообщил ему? — Герман Николаевич поднялся и смотрел на Туомаса очень строго. — От того, что ты ему сказал — или НЕ сказал, — зависит очень многое, Том.

Его пальцы мелко подрагивали, и сейчас заведующий показался Тому самым обычным человеком, старым и очень одиноким.

А еще очень напуганным.

— Я сказал, что не нападал на Игоря. Что не знаю, кто это сделал.

— И его это устроило?

— Он сказал мне не задерживаться в Питере. И пропал. — Туомас помолчал, раздумывая. Впрочем, этот момент показался ему не хуже любого другого. — Что происходит, доктор Герман? Что на самом деле происходит в этом чертовом городе? Цербер не оборотень. Он умеет исчезать. За мной следят, за квартирой Майи следят. И… кажется, за вами тоже. Кто эти люди?

В кабинете повисла тишина. Туомас тоже привстал и смотрел заведующему прямо в глаза. Доктор какое-то время раздумывал, после чего сгреб кипу бумаг обратно в портфель и выпрямился. Настольная лампа пару раз мигнула и наконец погасла.

— Добрый совет он тебе дал. — Герман Николаевич торопливо натянул халат. — Хорошо, что ты еще не переоделся. Пойдем.

Туомас открыл рот и закрыл его. Они спустились на лифте в подвальный этаж, памятный по стычке с рентгенологом в первый рабочий день. Герман Николаевич от лифта свернул налево, но миновал кабинет МРТ и двинулся дальше, в ту часть, куда Туомас еще ни разу не ходил. Чем дальше они шли по привычному прохладному коридору с выкрашенными в светло-болотный цвет стенами, тем сильнее Туомас начинал сомневаться, что здесь вообще кому-либо делают процедуры.

— Я никогда не отправлял тебя сюда, потому что за трупами приходят отдельные люди, — угадав его мысли, пояснил доктор.

— Это морг?

— В том числе. Патанатомическое отделение в нашей больнице — одно из лучших в городе, — Герман Николаевич заметно поморщился. — Не работенка, а мечта. С девяти до шестнадцати, никаких ночных смен, новенькие микроскопы, идеальная чистота. Пациенты опять же как на подбор — молчаливые и ни на что не жалуются.

Туомаса так покоробило, что ответных слов не нашлось. С каждым шагом запах формалина становился сильнее; он понял, что старается вдыхать пореже, со страхом ожидая в любую секунду распознать близость мертвечины. Доктор Герман продолжал как ни в чем не бывало шагать вперед и даже немного запыхался. Туомас не без опаски позволил себе глубокий вдох — и с удивлением осознал, что даже формалин теперь едва чувствуется.

— Думаешь, бессердечную чушь несу? — заведующий, как обычно, легко угадал причину его молчания. — А без этого в нашем деле никак. Да и не бессердечие это, а зависть, Том. Здешним и привязываться не к кому, загляденье. Нам сюда.

Герман Николаевич нырнул в небольшой коридор, который быстро закончился тупиком, и внезапно остановился. У прохода на пластиковом стульчике сидела молоденькая девушка лет семнадцати с красным, опухшим от слез лицом.

— А ты, милая, как сюда попала? — Доктор Герман действительно выглядел удивленным. — Тебя проводить до регистратуры?

Девушка смерила их обоих раздраженным, совсем не горестным взглядом.

— Там, — она мотнула подбородком в конец коридора, — лежит моя сестра. И я не уйду, пока не увижу тело.

Герман Николаевич понимающе кивнул.

— Одну минуту. — Он достал телефон и отошел в сторону.

Туомас неловко переминался с ноги на ногу. Он не знал, пускают ли родственников в морг — может быть, для опознания? — и что делала девушка здесь так поздно совершенно одна? Неужели не нашлось никого, чтобы поддержать ее в такую минуту? Слова застряли в горле… Туомас пытался вспомнить, что говорили ему самому, но не сумел. Он не помнил даже лиц.

Только прилетевшая на следующий день Ханна смогла достучаться до него. Ханна, милая Ханна, как ты там?..

Послышались шаги, и через секунду доктор Герман вернулся. На шаг позади него двигался… Цербер. Туомас моргнул, но взгляд, которым тот пригвоздил его к полу, однозначно велел не подавать ни малейшего сигнала узнавания. На Цербере вместо темного плаща был синий в полоску костюм, под мышкой он держал папку и тут же, словно не замечая никого, подтащил свободный стул и сел напротив девушки.

— Добрый вечер. — Папку Цербер положил на колени, сложив пальцы домиком поверх кожаной обложки. — Насколько я понимаю, вы здесь в связи с трагическим…

Доктор Герман резко потянул Туомаса за рукав. Все еще ничего не понимая, тот последовал за ним вглубь коридора и прошел через пластиковую завесу. Заведующий придирчиво оглядел свой халат, затем одежду Туомаса и кивнул.

— Что…

— Тихо! — яростно шикнул Герман Николаевич, усаживаясь прямо на холодную батарею. — Вот сюда, проходи. Садись и не двигайся. Только смотри. Все объяснения позже.

В прозекторской на металлическом столе лежала девушка. Туомас из закутка между двумя шкафами разглядел только часть ее тела — разбухшую грудь, сморщенную, бледную кожу на предплечье и бедре.

«Утопленница», — понял он, хотя никакой воды уже не было. Как это объясняло присутствие Цербера? Он явно играл роль, но какую — Туомас не понимал, поэтому молча продолжал смотреть, хотя соседство обнаженной, совершенно мертвой женщины не слишком радовало. В воздухе, как и в коридоре, стоял едва различимый запах формальдегида и дезинфектанта.

Шли минуты. Туомас дорого бы дал за то, чтобы подслушать разговор Цербера с сестрой погибшей. Ноги и руки затекли, поясница одеревенела, и в этот момент по ногам отчетливо потянуло сыростью. Туомас пошевелил пальцами и посмотрел на пол, но ничего не увидел. В ноздри со всей силы ударил запах тины; волосы на затылке встали дыбом. Герман Николаевич, словно не замечая ничего особенного, молча указал подбородком, мол, смотри! Туомас посмотрел…

…и не поверил своим глазам. Девушка на столе пошевелилась. Заскребла ногтями по металлу, из разбухшего горла вырвался натужный кашель. Поперхнувшись, она тяжело перевалилась на бок, откашлялась снова. Спина выгнулась дугой, но тут же обмякла. Девушка села на столе, огляделась — и легко спрыгнула босыми ступнями на кафельный пол.

Герман Николаевич предостерегающе сжал плечо Туомаса. Девушка подхватила с вешалки у входа халат — не белый, а темно-синий лаборантский, — и все так же босиком вышла, ни разу не обернувшись.

— Что… что это…

— Болотница. — Герман Николаевич с видимым удовольствием выбрался из закутка и потянулся. — Хорошо, что здесь Цербер, а то нам с тобой пришлось бы выводить ее на улицу.

— На улицу?

— Да. Она найдет дорогу к Деду, лишь бы тут никто не остановил. А то высушит еще.

У Туомаса голова шла кругом.

— Но там ведь сидит…

— Никто там не сидит, — отрезал заведующий. — Дома уже почивает сестрица ее. Цербер позаботился.

Они медленно вышли в коридор, и действительно — там уже никого не было.

— Я тебя позвал с собой и показал это, — начал доктор, — чтобы ты, Том, понял главную вещь. Как-то где-то худо-бедно, но все работает. Понимаешь? Если вылавливают такую вот дуру, везут сюда. Кому надо — все в курсе. Судмедэксперт пишет самоубийство, истинное утопление. Тело никто не режет, конечно. Держат сперва в холодильнике, а к ночи достают и оставляют лежать, чтобы беспрепятственно добралась до Деда. В этом городе очень, очень много вещей, о которых ты и понятия не имеешь, и держится все вот на таку-у-усенькой ниточке. Подрезать ее легко, а вот починить потом вряд ли получится.

Лифт медленно пополз вместе с ними обратно в отделение.

— Ты по Дашкиным правилам играть не хочешь — твое право. Мальца хочешь спасти — похвально. Но всякий раз, плюя против ветра, не удивляйся, когда плюха прилетает обратно. И послушай доброго совета: спасай свою шкуру, пока еще не поздно.

Доктор Герман помедлил у дверей кабинета:

— Там, внизу, много холодных комнат с бетонными стенами. Не волнуйся за Игорька — он будет в гораздо большей безопасности, чем ты, в это полнолуние.

Еще полгода назад скажи кто-нибудь Туомасу, что магия существует, — он бы решил, что собеседник перебрал темного ирландского. Скажи кто-нибудь, что Туомас окажется в России и всерьез решит задержаться, — и он бы решил, что больше с этим человеком пить не стоит.

Однако как быстро все изменилось! Глубоко в ночи Туомас поднялся по привычно темной лестнице, проклиная разбитый плафон, по-прежнему не вкрученную лампочку и собственную забывчивость. Сквозь приоткрытую форточку по площадке тянуло сыростью и холодом. Неумолимо приближалась зима, и выставленные на облупившийся подоконник растения постепенно сбрасывали скукоженные листья на каменный пол.

У дверей квартиры Туомас принюхался — на мгновение ему показалось, что к Майе снова заявились Констанция с товарками. Он помнил, как впервые посмотрел в глаза черноволосой ведьме во время ночного выезда с Германом: в них плескались неприкрытая ненависть и желание дотянуться до любого источника магии поблизости. Тогда он решил, что это экзотические духи, но потом, в Ковене, убедился в своей ошибке.

Но было что-то еще — неуловимое воспоминание, какая-то связь уже не с Констанцией, а только с запахом и дурманящей властью. Он невольно потянулся к груди и проверил амулет — Туомас по-прежнему считал его наследством Найджела, предостережением, но не оберегом. Как и во время встречи с Цербером, амулет оставался незаметным и отдавал лишь тепло его собственного тела.

Туомас как можно тише повернул ключ в замке и шагнул через порог, внимательно глядя под ноги, но желтых глаз бдительного Пимена не заметил. Запах, доносившийся из кухни, едва не сшиб его с ног: резкая смесь из душистого перца, жимолости, кипрея и разваренной клюквы, к которой примешался с десяток незнакомых Туомасу трав. Он торопливо скинул кроссовки и кинулся напролом через коридор, стаскивая на ходу свитер. Когда на повороте лоб все-таки встретился с дверным косяком, Туомас наконец отшвырнул скомканную верхнюю одежду и смог оглядеться.

Майя повернулась к нему. Она стояла у плиты в привычном переднике со множеством карманов, наброшенном поверх плотного темного платья с длинными рукавами. На верхней губе и шее у ведьмы блестели капельки пота, выбившиеся из косы каштановые пряди нитевидным узором липли к вискам и ключицам.

— Отопление дали на неделю раньше, — сообщила девушка.

Обычно идеально прибранная кухня словно подверглась набегу монгольских орд: на обеденном столе лежали несколько раскрытых справочников и в центре — огромная рукописная книга, которую Туомас видел только в «колдовской» комнате и никогда за ее пределами. Страницы кое-где придавливали раскрытые мешочки с травами и солью; на дверце сушилки прямо над раковиной болталась связка розмарина. На огне томились сразу три небольшие кастрюльки. Глаза Майи поблескивали нехорошим огнем. Запах становился все более невыносимым и шел, казалось, вовсе не от варева.

Туомас осторожно поддел пальцами спинку свободного стула, отодвинул к порогу и сел, стараясь ничего не задеть.

— Что это за запах?

— Чем так воняет? — одновременно с ним произнесла Майя, морщась. — От тебя за версту несет гнилью, даже можжевельник не перебивает. Опять ездил за тридевять земель?

Туомас принюхался, поднес к лицу свитер и принюхался снова. Неужели запах из морга — хотя все знакомые санитары уверяли, что никакого запаха морга не существует в природе, — так силен, что он притащил его на себе?

Майя с деревянной ложкой наперевес ждала ответа.

— Герман показал мне утопленницу. — Теперь уже Туомас наморщился, вспоминая. — И как она стала болотницей.

Майя мрачно кивнула и вернулась к вареву.

— Так и подумала.

— Потом она ушла, и я решил проследить, куда именно.

Капля с ложки плюхнулась прямо на горящую газовую конфорку. Раздалось шипение, Майя пробормотала что-то под нос и убавила пламя.

— Ты проследил за болотницей?! Зачем еще? — Она порылась в шкафчике и достала кофейную турку. — Решил и ее спасти? — в голосе слышалось отчетливое неодобрение.

Туомас обнаружил, что уже не может отделить смутно знакомый запах, еще витавший в кухне, от гнили и тлена. Он открыл рот, чтобы повторить вопрос, но не успел. Наливая в турку кипяток, Майя задела локтем небольшую подставку, на которой обычно держала набор разноцветных кристаллов из пяти штук, — она никогда не доставала их без особой нужды.

Сейчас подставка пустовала.

— Твои кристаллы… Где они?

Майя молчала. Забулькала вода в турке, через минуту все остальные запахи потускнели, уступив аромату свежемолотого кофе.

— Я не хочу об этом говорить, Том.

— Ты не хочешь… — Туомас кивнул. — Сегодня не хочешь, завтра тоже… Они же тебя обворовывают! Забираются, как к себе домой, и тащат то, что им нравится. А ты ничего не делаешь!

— Да, не делаю! — Майя сердито выключила все конфорки. — И ты не лезь.

Она ловко подхватила турку за секунду до того, как кофейная пенка выползла за край.

— Том, все взаимосвязано.

— Герман как раз пытался…

— Ты не понимаешь. Нельзя влезть, словно слон в посудную лавку, все переломать и сделать, как тебе кажется лучше. Ты уже отказался вступать в Стаю. Защищаешь от Стаи Игоря. Вломился в Ковен без приглашения. Как, по-твоему, это хоть кому-то поможет?

Майя закрыла рукописную книгу и поставила на освободившееся место кофейные чашки. Туомас одной частью рассудка, «человеческой и рациональной», как он ее называл, не мог не признать ее доводов — но другая, «звериная», требовала поступков, сведения счетов, взбрыкивая от невозможности навести порядок и призвать обидчиков к ответу прямо сейчас.

— Хочешь сказать, нужно просто молчать и ничего не делать? Когда они разоряют деревни? Когда кусают детей? Когда на тебя нападают громилы? Вам всем так удобно, сидите с этим Пактом и думаете: «Если что, Цербер разберется». Что-то не особо заметно, чтобы у него получалось!

— Тсс! — Майя испуганно прижала палец к губам. — Ты не знаешь…

— Да знаю я, — раздраженно бросил Туомас. — Видел я вашего Цербера, вчера поболтали с ним. Сказал мне проваливать отсюда побыстрее, но я думаю задержаться.

— Том…

— То, что случилось с Игорем, не должно повториться, — упрямо твердил он, игнорируя дурманящий запах кофе. — И если я правильно понимаю Пакт, как он был задуман, — это не должно сходить с рук! Никто так и не объяснил мне, что это за хрень! Я блуждаю в потемках, и ничего удивительного, что я совершаю всякие глупости вроде… вроде похода к Госпоже. Прости меня еще раз.

Майя слабо улыбнулась:

— Ты не виноват, что не знаешь правил.

— И что мне делать? — Туомаса внезапно прорвало. — Я не знаю, что мне делать, Майя! Авенир пытается сблизиться с Игорем, и я не могу помешать ему, он же больничный священник, а не преступник! Дарья, думаю, теперь и вовсе сживет меня со свету, если я сунусь в Логово еще раз — а мне придется сунуться, как только я узнаю правду о прошлом полнолунии. Или даже раньше… Ковен отыгрывается на тебе за мои глупости — и я не понимаю, что за лечение проводит Герман, которым он так хвастает перед мальчиком. До полнолуния всего десять дней!

Воздух закончился, и он беспомощно уронил голову на руки. Прошло несколько секунд, прежде чем тонкие теплые пальцы Майи аккуратно коснулись его плеча.

— Не беспокойся обо мне, Том. Ты… ты просто пытаешься объять необъятное, как у нас говорят. Всему свой черед. Если не веришь доктору Герману, — тут она замялась, — ты должен поговорить с ним. Или принять меры предосторожности. А с Игорем и священником — тебе придется поверить, что мальчик справится.

Майя помедлила:

— Он переживает, что ты его друг, но все еще относишься к нему как к ребенку. Он вырос на улице, Том, и я не знаю, как давно закончилось его детство. Возможно, он уже его и не помнит.

— Я всего лишь хочу защитить его.

— Знаю. — Она осторожно гладила его по макушке, распутывая пальцами отросшую за три дня шевелюру. — Я знаю, Том. Но всех спасти не получится. И не забывай, что в первую очередь тебе нужно быть осторожным самому. Это важно для всех нас.

Он поднял глаза и встретился взглядом с ведьмой. Кирси никогда не смотрела на него так — с безграничной нежностью. Словно почувствовав, что сейчас он поднимется и заключит ее в объятия, Майя быстро повернулась и вновь принялась хлопотать у плиты, хотя в этом не было никакой надобности.

— Я проследил за болотницей до самого… не знаю, как это называется. Запах стойкий, а двигалась она… в общем, догнал ее без труда и дальше уже шел следом. До того места, где она просто растворилась в ночном тумане.

— Топи, — пробормотала Майя еле слышно. — Обитель Деда.

— Я должен туда попасть и расспросить его.

— Нет! Ты не можешь! — она замотала головой так яростно, что растрепала все волосы.

— А кто мне помешает? — Туомас с горечью позволил себе глоток уже остывшего кофе. — Кто меня остановит? Я же изгой, не подчиняюсь правилам и никого не слушаюсь. Так, получается?

Майя отставила в сторону плотно закрытые кастрюльки и села напротив.

— Ты не можешь, Том, потому что не пройдешь. Топи на то и Топи, что любой, кого Дед не захочет видеть, сгинет под водой. Через Топи нет ходу никому, кроме болотниц.

Туомас сделал последний глоток:

— И все равно я должен попытаться. Он единственный, кто еще не велел мне проваливать или подчиниться. Возможно, я смогу получить хоть какие-то ответы. Хотя и простой совет тоже пригодится.

Майя долго молчала, осторожно водя пальцем по золотой каемке кофейной чашки. К напитку она так и не притронулась. Будто признавая поражение, ведьма подняла на Туомаса глаза и кивнула.

— Тебе придется немного подождать.

Туомас проснулся в луже разлитого по полу солнечного света. Майи в комнате не было, но, уходя, она заботливо укрыла его тонким одеялом. Туомас потянулся, чувствуя приятное напряжение в мышцах; вставать не хотелось. На тонкой грани между сном и явью будто и не было вчерашней бешеной гонки со смертью, не было Деда с его внучками, как и письма и рассказа о Найджеле.

Потрепанный жизнью старик в обносках и легендарный основатель питерской Стаи, спасший жизнь Волчице и многим другим, никак не сливались в одно лицо.

Тело не желало мириться с наступлением утра, но мысли уже роились в броуновском движении — и Туомас растерянно изучал потолок, пытаясь прийти к логичному объяснению происходящего.

Меньше всего неожиданностей он видел в поведении Деда: первым делом заподозрив давних врагов, Водяной лишь пытался себя обезопасить. Похоже, Анфиса не просто придумала зелье, чтобы пройти через Топи, — она его успешно опробовала. Уж не Найджел ли ей помог в этом? «Куда тетка — туда и племянница», — сказал Дед. Теперь Туомас лучше понимал причину его паники. Один раз еще мог сойти за случайность, за прихоть удачи, но два превращались в систему, а система — в угрозу.

Туомас радовался, что успел вовремя, но к радости примешивалась горечь от несоразмерности полученной информации опасности для жизни Майи. Он так и не узнал, кто следил за ним, кто укусил Игоря и было ли все это частью одного плана с целью нарушить договоренности, нарушить хлипкий, но все же Пакт, смысла которого он так и не понял до конца. Теперь он должник Водяного, и кто знает, какую цену и когда Дед запросит. А уж в том, что Водяной спросит долг и на краю света, Туомас не сомневался.

Вдобавок еще и осознание роли Найджела во всем этом. Будь Туомас поклонником теорий заговора, он бы предположил, что смерть англичанина вышла не случайной. Кто-то ведь мог подстеречь его вне укрытия, мог следить за ним, выбирая удобный момент… Туомас мотнул головой, отгоняя паранойю.

С Дедом не вышло, но надо продолжать попытки докопаться до сути: худшее сейчас — это не делать ничего вовсе и ждать, пока Цербер предъявит ему обвинения. Он должен защитить Игоря и Майю. Определенно, Госпожа больше не станет его слушать. В тот раз она встала на его защиту скорее из любопытства, но прозрачно намекнула выбрать уже подобающее место в окружающем мире и не заявляться к главе чужого клана, словно в гости к двоюродной тетушке. Туомас запомнил урок — и поэтому оставался только один, весьма неприятный вариант.

— Я должен еще раз поговорить с Дарьей, — мрачно заявил он, входя в кухню, и запоздало осознал, как неудачно выбрал момент.

Майя в непривычно ярком красном платье с белыми цветами колдовала у плиты, что-то напевая себе под нос. Она повернулась на звук его голоса, улыбаясь, — и улыбку словно ластиком стерли с ее лица.

Ничего не сказав, Майя включила чайник и кофеварку.

— Теперь я многое понимаю. Почему она так испугалась, когда нашла книгу в моем рюкзаке, почему так злилась… — Туомас подошел к ведьме и хотел было коснуться ее плеча, но передумал и уселся за стол. — Она решила, что я пришел отнять у нее Стаю.

Майя только вскинула глаза и не ответила. Ее лицо казалось бледнее обычного, но других следов ночной атаки Туомас не заметил. Будет ли уместным спросить, нет ли трещин в ребрах после его неуклюжей реанимации? Поразмыслив, Туомас решил, что не будет, и завтрак прошел в мрачном молчании, которое окончательно развеяло грезы пробуждения.

Доев, он попытался вывести ведьму на разговор:

— Если хочешь, мы могли бы поехать вместе.

Майя только фыркнула:

— Чтобы Стае было чем развлечься, пока ты «общаешься» с Волчицей наедине? Она пометила тебя, Том. Хочешь или нет, ты каждый раз будешь убегать от нее, чтобы потом вернуться, поджав хвост.

Туомаса словно окатили ледяной водой. Он не знал, что возразить на такое, — и даже не был уверен, что имеет на это право.

— Я думал, ты можешь мне доверять после всего, что случилось… Очевидно, я ошибался. — Он поднялся, натянул свитер и куртку и, не сдержавшись, в сердцах хлопнул дверью.

На улице держалась холодная, но сухая погода, со дня на день должен был выпасть снег. Туомас поглубже засунул руки в карманы куртки, жалея, что так и не купил перчатки. Народ вокруг, ежась от холода, упрямо щеголял в осенних пальто и тонких ветровках — тем сильнее выделялись немногие прохожие в пуховиках и шапках.

Искать Стаю в прежнем убежище было бессмысленно — в ангаре оборотни лишь пережидали полнолуние и прошлые разы ему банально повезло их застать, хотя брошенная Карапузом фраза намекала, что его везение было совсем не случайным. Про облаву Туомас так и не рассказал и сейчас невольно этому радовался — эта информация могла послужить отличной затравкой для непростого разговора. Он хотел доказать, что не претендует на место Найджела и уж тем более не ищет себе врагов. Возможно, теперь Дарье будет легче в это поверить.

Решив сначала покончить с неудобным разговором, а потом покупать новый телефон — интересно, получится ли восстановить прежний номер? — Туомас резво добежал до метро и уже в тепле станции не без труда отыскал на бумажной карте адрес с визитки Бориса. Ехать предстояло через весь город куда-то на юго-восток, и Туомас успел немного подремать на длинном перегоне.

Транспорта он не дождался и неспешно, чтобы не привлекать лишнего внимания, дотрусил до нужной улицы. Здесь Туомас остановился и дважды перепроверил, что пришел по адресу, — указанный Борисом дом оказался элитной малоэтажной застройкой, огороженной забором с домофоном, отдельной парковкой со шлагбаумом и небольшим благоустроенным парком. Туомас позвонил в указанную квартиру, и через несколько секунд замок пикнул, пропуская его на территорию. То, что никто даже не спросил его имени, заставило Туомаса держаться настороже.

Но осторожность не помогла — его повалили на пол, стоило переступить порог квартиры. Удар лицом о холодную плитку отозвался болью и гулом в ушах; Туомас и не думал сопротивляться, когда его за руки и за ноги потащили дальше, ничуть не смущаясь задетыми углами и тем, что затылок так и норовил приложиться о порог.

— Надо же, кто вернулся. — Нехорошо сверкая темными глазами, Дарья в одном пеньюаре лежала на тахте, потягивая из высокого бокала что-то похожее на «Кровавую Мэри». Туомас не мог отделаться от ощущения, что весь этот спектакль устроили буквально за минуту до его появления, но предпочел оставить догадки при себе. Кто его тащил, Туомас не видел — окна комнаты закрывали плотные шторы, и только над Волчицей ровным теплым светом горел настенный ночник в объятиях бронзового купидона. У изголовья на журнальном столике теснились полная окурков пепельница, косметические баночки и скомканные влажные салфетки.

Его бросили лицом в ковер перед самой кроватью.

— Из такого положения не слишком удобно разговаривать, — пробормотал Туомас.

— Неужели? — Дарья прищелкнула пальцами, и его грубым рывком поставили на колени.

Борис — его запах Туомас различал среди остальных. И кто-то еще из мужчин, кто-то сильный. Не Карапуз.

— Зачем пожаловал? — лениво протянула Волчица, покачивая голой ногой в сантиметре от его лица. — Совесть взыграла?

Туомас с трудом держался, чтобы не отвернуться.

Отставив бокал, Дарья зачерпнула длинным ногтем немного крема из ближайшей баночки и медленно стала натирать себе шею и плечи.

— Ну уж точно не за тем, чтобы просить извинений за цепь. Пришел предупредить и рассказать о встрече с Цербером.

Последние слова вызвали некоторый сумбур. Двое, что держали его руки, отступили — и Туомас не замедлил подняться, растирая перекрученные запястья. На затылке грозила вырасти внушительная шишка, из рассеченного виска еще струилась кровь. К тяжелой смеси пота и алкогольных паров добавился слишком пряный, приторный запах крема.

— Значит, ты его видел? — Дарья, казалось, не хотела верить в это. — Лицом к лицу?

Туомас кивнул.

— Да, он сказал, что ему плевать, кто именно нарушил Пакт.

— И при этом не наказал тебя? — Она нервно запахнула шелковый халатик и села. — Ничего тебе не сделал?

— У меня есть доказательства, — Туомас оглянулся, — моей невиновности. А еще я могу доказать, что кто-то планирует разрушить Пакт.

Он, конечно, блефовал — какие такие доказательства, в конце концов, он мог предъявить? Даже билет на электричку давно сгинул. Но в комнате воцарилась тишина — оборотни смотрели на него с откровенным страхом, и потребовалось несколько секунд, чтобы до него дошло очевидное.

— Так, значит, Цербер просто так мало с кем общается?

— Уж точно не с предателями! — рявкнула Волчица. — Взять его! Ты надоел мне, интурист! Думаешь, что можешь врываться в Логово, когда пожелаешь, говорить, что тебе вздумается, но при этом никому ничего не должен, так? Козыряешь доказательствами, которых никто не видел? Ты вроде сам по себе, но иногда будешь приходить, и все должны тебе внимать, гуру недоделанный? Слушать твои бредни, пока ты будешь за нашей спиной жаловаться Церберу? Или натравливать людишек на наше убежище? Что-то в прошлый раз они слишком вовремя за тобой явились!

На этот раз его били недолго, но сильно, после чего затащили в кладовку. Уцелевшим глазом Туомас успел насчитать в огромной, почти бесконечной квартире минимум два санузла и пять комнат, не считая кухни, но самое близкое знакомство ему предстояло именно с кладовкой, откуда маленькая дверь вела в отдельный холодильный шкаф.

— Пожалуй, тебя не стоит больше отпускать. Здесь, кстати, отличная звукоизоляция. — Волчица прищелкнула языком. — В полнолуние будем бегать все вместе, и уж поверь, я позабочусь о том, чтобы твоя мертвечинная диета закончилась.

Она наклонилась, и полупьяные глаза встретились с его взглядом.

— Ты можешь не хотеть меня, Томми, но я заставлю тебя слушаться. Так или иначе. Таков закон нашей Стаи.

На губах запеклась кровь, и Туомас выплюнул два выбитых зуба. Говорить было тяжело, но он заставил себя, тяжело ворочая распухшим языком и постоянно сглатывая солоноватую слюну:

— Я… пришел предупредить… в это полнолуние будет…

Дарья от души влепила ему оплеуху. Звон в ухе стоял такой, что Туомас на несколько секунд совершенно оглох и не договорил.

— Заткнись, если хочешь дожить до ближайшей Луны! Одно слово — и я не отвечаю за себя, щенок. Не собираюсь терпеть насмешки от старой карлицы, которая будет указывать мне, как лучше держать мужиков в узде.

Госпожа, ну конечно же. Успела, похоже, как следует оттянуться на гордости Волчицы. Туомас тяжело вздохнул, понимая, что не сможет противостоять неизбежному.

— Чудненько! — Дарья, казалось, ожидала, что он начнет спорить, и с грохотом захлопнула дверь кладовки.

Несколько раз щелкнул тяжелый замок, который в России по иронии называли «цербером». Туомас остался в кромешной темноте.

Он не рыпался до следующего утра. Позволил зажить ссадинам и синякам, растянувшись прямо на полу, не слишком беспокоясь об отсутствии света или других удобствах. Вечером в дверь просунули еду, а потом три оборотня, среди которых не было ни Бориса, ни Карапуза, отконвоировали его в уборную и обратно. Его не связали, и взамен Туомас не дергался, искренне рассчитывая, что бравада со стороны Дарьи скоро закончится, алкогольные пары выветрятся и они смогут наконец нормально поговорить.

Ночь прошла беспокойно — в свитере и куртке Туомасу спалось вполне комфортно, но вернулись кошмары, о которых он успел позабыть. Кто-то гнался за ним сквозь дебри болотистых Топей; оглядываясь, он видел лишь белый светящийся силуэт, который источал нескрываемую угрозу. Впереди испуганно роились болотные огоньки, указывая волку путь, но он не решался следовать за ними — из Топей ему тоже не уйти живым. Силуэт все приближался, и вместе с ним усиливалось свечение, которое слепило глаза и мешало разглядеть черты лица преследователя, если они вообще были.

Вскрикнув, Туомас проснулся в полной темноте, ощущая на языке привкус крови. Он кое-как потянулся — в кладовке стояли одежные шкафы, и места на самом деле едва хватало, чтобы лечь, не поджимая ног. Вытянувшись во весь рост, он достал кончиками пальцев до потолка. Наручные часы показывали половину десятого утра — его смена в больнице началась полчаса как. Каким же идиотом он был, что не купил сначала мобильник! Торопился поскорее «все разрешить»… Ну что же, вот и вышло ему «поскорее» боком. Даже если предположить, что Герман Николаевич свяжется с Майей, та лишь сообщит ему о поездке к Дарье, и доктор будет в полном праве сделать из этого соответствующие выводы.

Что Туомас наконец сдался и стал полноценным членом клана, который признаёт только распоряжения Волчицы.

А как же Игорь? Он ведь клялся, божился не оставлять мальчика больше, чем на день!

Туомас в отчаянии забарабанил в дверь и понял, что та обита изнутри звукопоглощающим слоем, мягко пружинившим под его кулаками. Прошло довольно много времени, прежде чем снаружи щелкнул выключатель, и Туомас зажмурился от внезапно ослепившего его света. Лязгнул замок, и на пороге появилась Дарья. За ее спиной в отдалении маячил двухметровой тенью Борис.

— Оголодал, что ли? — с издевкой осведомилась Волчица. — Время обеда еще не пришло. До ближайшей Луны ты на одноразовой диете — так не будет искушения пробегать всю ночь голодным, несмотря на твои хваленые медитации.

Туомас смотрел на нее, не веря своим ушам.

— Ты спятила… — медленно проговорил он, не обращая внимания на то, как угрожающе оскалилась женщина. — Ты бы только слышала себя. Ты вообще не умеешь по-другому, да? Слушать других, взвешивать свои решения. Неужели в тебе не осталось ничего человеческого? Одно желание настоять на своем любой ценой?

— Заткнись! Кто ты такой, чтобы судить о моих желаниях?! Жалкий заезжий гастролер с замашками аристократа? Ничего, мы тебя научим, как вести себя на наших болотах. Узнаешь, каково это — томиться по живому, теплому мясу и не иметь возможности вонзить в него клыки из-за гребаного Пакта!

В этот момент Туомас ударил. Он не хотел драться с Волчицей, но, чтобы прорваться, следовало бить там, где тонко. Он с размаху ударил ее в плечо, разворачивая и толкая спиной назад, в дверной проем. Сам же рванулся мимо, выставив вперед локоть, чтобы встретить солнечное сплетение, которое подвернется первым. Увы, и этот выпад оказался напрасным — мимо Бориса Туомас не прошел.

Широкоплечий байкер неодобрительно ухмыльнулся, целя огромным кулаком ему в голову. Туомас нырнул вправо, пытаясь пробить его защиту хотя бы по касательной, но Борис умел драться — это Туомас запомнил еще по первой встрече. Он успел перехватить запястье и вывернул Туомасу руку за спину так, что из глаз брызнули слезы. Что-то верещавший в кухонном проеме Карапуз подскочил и бесцеремонно стащил с Туомаса куртку и свитер.

— Зря ты это начал, приятель, — беззлобно констатировал Борис, рывком ставя его на колени. — Все будет по-ейному, вот увидишь.

— Найджел тоже сажал недовольных в кладовку? Так вы стали Стаей — просиживая в этом холодильнике сутки напролет? Так он делал из вас семью? — сплевывая кровь, заорал ему в лицо Туомас.

Борис подтолкнул его к проему и сам прошел следом, после чего прикрыл за собой дверь.

— Найджел — дело другое и прошлое, приятель, — спокойно ответил громила. — Я его уважал, он спас мне жизнь. И мне, и Дашке, и еще нескольким тут. Мы за ним были в ад готовы спуститься, вот те крест. С доктором они не ладили, но все равно — Дашку он ему притащил, когда нашел полумертвую. Он ей был за папку, за мамку и за того парня.

— Что ж вы его прогнали?

Борис помрачнел:

— Это он тебе так сказал? Мы не прогоняли его, он ушел сам. Много тогда сгоряча было сказано, что уж. Дарья все глаза выплакала, умоляла его остаться. Но так уж получилось, а почему — не твое дело. Было и было. Найджел никого не бросал, никого не осуждал, но и на улицу не выкидывал, ко всем умел найти подход. При нем Стая стала Стаей — и никто, слышишь, не шатался по улицам и болотам без присмотра!

Туомас только хмыкнул:

— Так что, его методы, я смотрю, не прижились?

Борис пожал плечами:

— Не лез бы с расспросами — и обошлось бы. Достал ты ее, в печенках сидишь…

— Где? — не понял Туомас.

— Вот тут, — Борис ткнул себя куда-то правее пупка. — В нутро забрался, все рыскаешь, выспрашиваешь. Пора с этим завязывать.

— А кто укусил маленького мальчика — не нужно выяснить? Один мальчик в полнолуние — невелика цена?

— Этот мальчик через несколько дней станет одним из нас. — Борис отвернулся, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Чем скорее смиришься с этим, тем лучше. Станешь пацаненку наставником, как Найджел когда-то мне и другим. Или сдохнешь, бросив его одного, — тебе выбирать.

Взревев из последних сил, Туомас кинулся на него, но великан легко увернулся и вышел, в замке заскрежетал ключ. Туомас снова остался один в кладовке, только на этот раз без свитера и куртки. Холод постепенно брал свое, хотя в целом, имей он возможность хоть немного двигаться, вполне можно было и потерпеть. Прошла пара часов, прежде чем Туомас догадался залезть в одежные шкафы, но обнаружил там лишь гору старого постельного белья, в которое все равно завернулся за неимением вариантов. Спасения ждать было неоткуда.

Время подошло к вечеру, и ему снова дали еды, хотя за невеселыми мыслями Туомас и думать о ней забыл. Но когда еда оказалась прямо перед носом, терпеть стало невозможно — он яростно набросился на нее и, только когда отшвырнул пустую тарелку в сторону, осознал, что приборов ему не принесли и он сожрал все руками, а посуду вылизал до последней крошки.

Дарья определенно намекала, как недалеко ему осталось до истинного зверя. Туомас стиснул зубы и решил, что лучше умрет от голода, чем еще раз позволит волку одержать верх. Улегшись на пол, он начал медленно дышать, повторяя одну за другой дыхательные практики. Набитый живот урчал, ото рта поднималась еле заметная струйка пара, но он упорно тренировал осознанность, запретив себе думать о чем-то еще. Возможно, через несколько дней способность сохранять разум в полнолуние станет его единственным спасением от того, чтобы шагнуть за третью черту.

Больше к нему никто не приходил. Кое-как согревшись и прогнав все медитации по пятому кругу, Туомас полночи ворочался на старых, пропахших нафталином простынях, сбив их в кучу, чтобы сохранить тепло. Тело уже начало чесаться, а щетина отросла так, что щекотала губы и шею. Нестерпимо хотелось отлить, а еще сильнее — сбежать. Но стучать было бесполезно, поэтому Туомас дождался, пока рано утром его не сводили в уборную и снова заперли. На этот раз Дарья так и не появилась — считала, очевидно, что любые слова излишни.

От нечего делать в темноте он сидел, приложив ухо к двери, улавливая малейшие звуки, по которым мог бы понять, что происходит в квартире. То и дело хлопала дверь — это приходили и уходили оборотни, изредка слышались приглушенные звукоизоляцией сердитые окрики Волчицы, пару раз до него доносились страстные стоны, но Туомаса подобное давно не трогало. Теперь, он не сомневался, Дарье доставит особое наслаждение отказать ему у всех на глазах, если он окончательно спятит и начнет с ней флиртовать.

От беспомощности хотелось выть. Он начал биться лбом о мягкую обивку двери, ни на что особо не рассчитывая, — лишь бы заглушить мысли о предстоящем полнолунии, до которого осталось каких-то шесть дней. Туомас запустил пальцы в волосы и что было сил дернул — боль на несколько минут притупила остальные чувства.

В этот момент раздался звонок в домофон. Никто из Стаи обычно не звонил — у многих были ключи от входа, а некоторым дверь открывали заранее. Туомас приложил ухо, но так и не услышал, кто именно пришел. Ему подумалось, что это могла быть доставка еды или другой сервис, но вряд ли оборотни пускали в квартиру постороннего человека.

Он мог сколько угодно продолжать биться головой — это не имело никакого значения.

Внезапно послышались сердитые голоса, и следом раздался хорошо различимый рык Дарьи:

— …с чего бы такой визит?

Туомас обратился в слух.

— Ну, красавица, ты же и сама прекрасно знаешь с чего. Пришел за блудным сыном, как в Библии сказано. Нехорошо оставлять в беде убогих, а уж юродивых и подавно.

Сердце Туомаса едва не выпрыгнуло из груди — он узнал резкий, раздраженный голос Германа Николаевича.

— Доктор, я понимаю, что тут все свои, но вы пришли немного в неурочное время…

— Давай, Дашенька, без церемоний. Запахивай халатик — вряд ли ты мне покажешь, чего я раньше не видел, — и отдавай моего работника. Надеюсь, вы не совсем его заморили, у него сегодня двенадцать инвалидных колясок на очереди.

Возникшая пауза заставила Туомаса похолодеть от ужаса.

— А если его здесь нет?

— Обижаешь, дорогая, — интонации Германа стали мягче, но Туомас знал, что доктор на грани.

Он несколько раз ударил в дверь.

— Дашенька, буду с тобой откровенен, — доктор Герман продолжил еще более вкрадчиво. — Я сожалею, что этот наивный кретин приперся в наш город, когда у тебя как раз начались первые позывы к окончанию фертильного периода. Сожалею, что он не смог удовлетворить тебя по-хорошему, хотя, уверен, ты предоставила ему для этого все шансы. Но могу тебя уверить в одном: я больше не приеду ни на один вызов ни к одному члену твоей шайки-лейки, если мне сейчас же не вернут сотрудника, которого я нанял выполнять определенную работу, которая, прости господи, должна быть выполнена. Я заведующий отделением, а не девочка по вызову, чтобы тут стоять и призывать тебя к адекватности.

Воцарилось тягостное молчание. Туомас не мог видеть, но чувствовал, как в прихожей летали молнии. Наконец раздались шаги, и щелкнул замок на двери. В глаза ударил свет, от которого он успел отвыкнуть.

Герман Николаевич смерил взглядом его закутанную в простыни фигуру и зацокал языком:

— Хорош гусь… — Потом посмотрел на стоявших в отдалении Дарью и Бориса. — Верните мальчику одежду и вещи. В таком виде я его даже в такси не посажу, меня поймут неправильно. Не в театре, чай.

На глазах у насупленных оборотней Туомас натянул свитер и набросил на плечи куртку, избегая смотреть в сторону Дарьи. Волчица стояла, прислонившись к дверному косяку у кухни, и смолила сигарету, выдыхая клубы дыма прямо в лицо вылезшему ниоткуда Карапузу.

— Мы не закончили, Томми, — спокойно произнесла она, когда Туомас повернулся к двери. — Можешь и дальше прятаться за спиной у доктора, но долго это не продлится. Луна все растет, с каждой ночью. Тот, кто не с нами, — тот против нас.

Герман взглядом посоветовал ему молчать. Туомас пожал плечами, не желая оставлять за ней последнее слово:

— Я не собирался так расставаться, Дарья. Будь осторожна — кто-то ведет серьезную игру. И лучше не собирайтесь в убежище в это полнолуние.

Он шагнул за дверь, которая хлопнула за его спиной с такой силой, что едва не слетела с петель.

— Вычту с твоей зарплаты за такси, — пробурчал Герман Николаевич, усаживаясь на заднее сиденье рядом с Туомасом.

По дороге оба молчали — не обсуждать же оборотней при водителе. Мимо проплывал усыпанный первым, уже тающим снегом Петербург; водитель попытался обсудить ночные заморозки и цены на шиномонтаж, но пассажиры предпочли не развивать тему. Туомас ощупывал кончиком языка дырки от выпавших — спасибо, что не передних, — зубов. Из «Пособия…» он знал, что зубы, как и кости, заново не отрастают — придется ждать полнолуния, чтобы челюсть обновилась. И кажется, после трансформации обратно в человека его ждут не самые приятные ощущения…

В больнице, оглядев толпу у лифта, оба не сговариваясь решили подниматься пешком.

— Спасибо, — наконец пробормотал Туомас. — Я думал, вы сочтете меня…

— Кидалой? — усмехнулся Герман Николаевич. — Обижаешь, интурист. Я сразу понял, что тебе хоть кол на голове теши — все одно дураком помрешь. Еще у тебя совесть есть — совершенный атавизм в наше время. Поэтому и не верил, что ты, не придя на смену, не дашь мне знать. Телефон тоже отобрали?

Туомас пожал плечами. Он уже собирался рассказать о своих злоключениях у Деда, но что-то удерживало его от полной откровенности. На ум пришли слова Бориса о том, что Найджел не ладил с Германом, несмотря на всю помощь.

— Потерял, — коротко пояснил он, прислушиваясь: шепелявит из-за дырок или нет? — И сдуру не успел купить новый.

Заведующий бросил на него внимательный взгляд.

— Про кучу инвалидных колясок я не шутил, если что. Иди, Полина уже на низком старте — грозит нажаловаться кадровичке. Блефует, конечно. Видимо, просто соскучилась.

Туомас ухмыльнулся при мысли, что старшая сестра могла питать к нему нежные чувства. Но оказалось, что в отделении действительно заметили его исчезновение — пока он дошел до поста, не меньше десятка пациентов справились о его здоровье, пожурили за то, что заставил их волноваться, а баба Дуся и вовсе всучила какую-то настойку «для повышения иммунитета». Растроганный Туомас кое-как собрался, встретив каменный взгляд Полины, выхватил у нее из рук список раньше, чем та успела разразиться гневной тирадой, и умчался работать.

Весь день ему страшно хотелось навестить Игоря — он снова не виделся с мальчиком больше обещанного, целых три дня, пустив ситуацию с настырным священником на самотек. Нарушил слово, которое дал сам себе, и хуже того — обещание ребенку. Но, как оказалось, Герман Николаевич преуменьшил объем несделанного, и Туомас до самого вечера носился, словно белка в колесе, заодно исправляя косяки вчерашнего сменщика и едва успевая отвечать на расспросы особо заботливых пациентов.

Без десяти семь вечера доктор отправился на совещание, в коридоре замаячили напуганные практиканты, и Полина, поджав губы, процедила, что на сегодня Туомас может быть свободен. Он тут же помчался в заветную ВИП-палату, на ходу стаскивая опротивевший халат, ввалился в комнату, даже не постучавшись, и замер на пороге.

— П-привет.

— Смотри-ка, Игорек, а вот и твой знакомый объявился. Что-то вы запропали, Том, вас тут обыскались уже.

Авенир сидел в привычной черной сутане в ногах кровати Игоря. Мальчик задумчиво листал книгу и выглядел бодрее, чем на прошлой неделе, — щеки налились румянцем, и только сейчас он, казалось, полностью оправился от страшной ночи месяц назад. При виде Туомаса Игорь натянуто улыбнулся.

— Где ты был? — Игорь отложил книгу. — Доктор Герман сказал, у тебя дела.

Туомас замялся. Не будь в комнате священника, он без проблем рассказал бы мальчику про Топь и даже про Волчицу — без лишних подробностей, конечно. Туомас не боялся шокировать Игоря историей про кладовку — вряд ли бездомный мальчишка, потерявший родню, сильно удивится нравам Стаи.

Но сейчас он не мог сказать ни слова правды.

— Да, кое-какие дела.

— Какие? — Мальчик выпрямился на кровати, глядя прямо ему в глаза.

Туомас сглотнул.

— Ну, ты прямо допрос другу учинил, — усмехнулся Авенир. — Ты же знаешь, взрослые дяди не всегда могут рассказывать детям о своих проблемах.

— Он мне не «взрослый дядя»! — взвился Игорь. — Нечего со мной сюсюкать!

В глазах Авенира сверкнула ярость, но священник хорошо себя контролировал и только наклонил голову, не споря с мальчиком. Туомас быстро подошел к кровати со свободной стороны, с болью глядя на полные вопросов глаза.

— Я действительно не могу тебе рассказать, — признал он, подавив сильнейшее желание вытолкать священника из палаты к чертям. — Но это…

Мальчик, казалось, был поражен его ответом.

— Ты обещал!

— Это ненадолго, Игорь, клянусь тебе! — Туомас попытался взять мальчика за руку, но тот убрал ее за спину. — Я обещаю, что все расскажу…

Он чуть не добавил «после полнолуния», но вовремя прикусил язык. Оборванная на полуслове фраза повисла в воздухе — мальчик разочарованно отвернулся к окну.

— Вы как-то совсем неумело выворачиваетесь, Том, — пожурил его Авенир. — Если даже лучшие друзья держат от нас секреты, то ничего удивительного, что люди все чаще обращаются к Богу за поддержкой. Я не удивлен, что вы не хотите довериться ребенку, но об этом, по крайней мере, можно было бы честно сказать. Если вам нужно действительно поговорить с кем-то по душам…

— Заткнись! — выпалил Туомас. — Хватит вливать ему в уши лживые утешения. Есть вещи, в которых Бог не поможет и не услышит. И у тебя еще хватает наглости предлагать мне исповедаться? Мне?

Игорь вздохнул, не слишком прислушиваясь к спору, и вернулся к книге, в которой Туомас с ужасом узнал одну из тех, что ранее выкинул в помойное ведро. Он надеялся, что Авенир просто принес новую, но боялся спрашивать.

— Я обещал, что мы друзья, — тихо сказал он мальчику, — и я держу свое слово. То, что я не могу ответить на твои вопросы сейчас, ничего не меняет.

Игорь взмахнул рукой, закатив глаза.

— Зачем тогда оправдываешься? Если это ничего не значит?

— Я…

— Потому что ты правильно сказал: «…ничего не меняет»! Наша дружба и я! Я бы и без Авенира догадался! Он меня хотя бы слушает и навещает!

Туомас растерянно развел руками. Он хотел что-нибудь возразить, но присутствие священника сдерживало его. Возможно, это просто близость полнолуния, повышенное выделение ликантропина… Но тогда, получается, лечение Германа не работает, как он и боялся?

— Я все расскажу тебе наедине, — он выразительно посмотрел на Авенира, но священник на этот раз решил не уступать поле боя.

— Очередная уловка, чтобы вылить на меня ушат грязи за спиной? Это называется подлость, Том. Бог, он все видит, и не мне судить ваши мотивы, но человек, которому нечего скрывать, не пользуется фальшивыми предлогами и не перекладывает вину на других.

Игорь теперь даже не смотрел в его сторону — он слушал только священника, кивая обросшей русой головой в такт словам. Туомас вспомнил, что собирался помочь мальчику со стрижкой, но теперь слова стояли поперек горла, а ножницы остались в раздевалке в рюкзаке.

Сначала Майя, теперь Игорь. Он делает людям больно одним своим присутствием.

Туомас попытался еще раз, ради мальчика:

— Если вы уже закончили свои душеспасительные наставления, святой отец…

— Он останется! — выкрикнул Игорь. — Он останется, потому что я так хочу. Ты не имеешь права решать, кому здесь оставаться, а кому уходить!

— Конечно, это твоя палата, — поспешно согласился Туомас, отступая на полшага. — Я вовсе не собирался…

— Привычка все решать за себя и за других — не самое полезное качество, — мягко увещевал Авенир, поглаживая короткую бородку. — Вы и не замечаете, как вторгаетесь в чужое личное пространство, Том. Осторожнее — даже близкие люди подчас теряют терпение, несмотря на всю любовь к вам. Что уж говорить о тех, с кем вы едва знакомы.

Туомас грохнул кулаком по тумбочке:

— Да как…

— Вам здесь не рады, Том. Не в таком состоянии духа приходят к друзьям после отлучки, которую вы даже не желаете объяснять. Идите, приведите себя в порядок, умерьте гордыню — и возвращайтесь.

— Не смей указывать мне, как вести себя, проклятый иезуит!

— Да вы не прячьте кулаки в карманах, Том. — Авенир даже не пошевелился. — Давайте, покажите, кто здесь главный. Научите ребенка, как надо вести себя, если кто-то с тобой не согласен. Ну же!

Он нарывался — причем так, что Туомас едва не последовал настойчивой просьбе. Его порыв сдерживала сутана, а еще присутствие Игоря, сухие глаза которого покраснели.

— Уходи! — завопил мальчик, указывая на дверь. — Уходи, я не хочу тебя видеть! Никогда не хочу! Предатель, обманщик!

— Игорь…

— Уходи! — Игорь потянулся к консоли, на которой была кнопка вызова медсестры. — Я позову Полину, и она тебя вышвырнет, слышишь? Вали отсюда!

Туомас понял, что уговоры запоздали. Он немного задержался на пороге, прежде чем выйти из палаты, — как раз настолько, чтобы уловить торжествующий блеск в глазах священника. Игорь лежал, запрокинув голову, и разглядывал идеально выбеленный потолок.

Туомас тихонько притворил за собой дверь палаты и от души выругался.

Когда Герман Николаевич вернулся с совещания, Туомас так и сидел на корточках напротив двери доктора. Медперсонал и редкие пациенты пытались привлечь его внимание, но безуспешно. Заведующий сделал знак бровями и поманил Туомаса за собой в кабинет.

— Ну что, уступил Бородино без боя?

Туомас не понял отсылки, но в целом суть вопроса уловил. Герман Николаевич привычным жестом открыл нижний ящик стола и извлек коньяк.

— Давай поболтаем немного. Ты мне расскажешь, какой засранец Авенир, а я с тобой соглашусь. Мы выпьем и разойдемся, удовлетворенные друг другом и недовольные жизнью.

Туомас в ярости стукнул кулаком по столу — стаканы подпрыгнули, но Герман Николаевич только усмехнулся.

— Не понимаю, как это исправить! Я хотел рассказать ему о Дарье, о Стае, но не при священнике же! И этот… этот мерзавец обвинил меня в том, что я не доверяю Игорю!

— Это была провокация. — Заведующий пригубил коньяк и зажмурился. — Он ведь и за мной следит, давненько уже. С год или полтора, сразу как появился у нас. Прежний, отец Евгений, милейший старичок был, сидел целыми днями в часовне. Кому надо — сами приходили или сестру просили привести. У нас же тут никаких запретов нет, если попросить — и муллу с раввином приведут, только придется пару звонков сделать. А этот юркий такой, сразу шнырять везде начал. И особенно на моем отделении — хотя у нас, как видишь, не последние доходяги лежат, больше выписываем, чем на тот свет провожаем. Санитаров расспрашивал, с которыми я на выездах бывал. Поэтому я уже давно только Генку беру — и за шофера, и за фельдшера. Генка — еврей, у него к нашим русским попам врожденный иммунитет. Авенир и умасливал его, и карами грозил — но нет, Генка лишь в усы посмеивается. Ну, а про тебя и говорить нечего — правильно сделал, что не поддался.

Туомас горько хмыкнул и залпом выпил стакан. Горло обожгло, он глубоко вдохнул, сражаясь с внезапным приступом икоты. В носу защипало, и заведующий протянул ему салфетку.

— На, промокни лоб. В испарине весь. Игорек еще ребенок, даже если ты относишься к нему как к равному. Да, улица вырастила его и заставила повзрослеть, но не научила жизни так, как ее знаем мы. Он реагирует слишком сильно. И главное — не может пока точно распознать друга. Или врага, что тоже немаловажно.

Туомас кивнул, глядя, как доктор медленно наполняет стаканы по второму кругу. Он понимал все, что тот говорил ему, но в висках настойчиво пульсировала только одна мысль: он должен как-то защитить мальчика от Авенира и от самого себя.

— Наверное, мне стоит поговорить с ним.

— С кем?

— С Авениром. Я не собираюсь делить с ним ребенка, просто не хочу, чтобы он настраивал его против меня. У Авенира нет причин подозревать меня в чем-либо, я самый обычный санитар.

Заведующий только грустно покачал головой:

— Ты — мой санитар, Том. Я привел тебя сюда за ручку, подмахнул нужные бумаги в отделе кадров, представил Полине и остальным. Я за тебя поручился, и в глазах Авенира ты очень, очень подозрителен, мой друг. Ему все мерещится борьба со злом — спит и видит, как бы спасти мир, а если не мир, то побольше заблудших душ. Избавить землю от нечисти, к которой ты формально относишься.

Туомас стиснул зубы, признавая правоту доктора. И вместе с тем он не хотел верить, что Игорь потерян для него безвозвратно.

— Тем более повод поговорить с ним. Пусть убедится, что от меня не пахнет серой и в кроссовках не копыта.

Герман ухмыльнулся, оценив шутку.

— Я тебя не отговариваю, Том, но лучше не соваться к нему без нужды. У него есть чуйка. Тут я готов признать, что Авенир — парень башковитый. Он много изучал всякую дребедень, мы с ним даже поспорили однажды. У меня была пациентка, которая думала, что на нее наложили сглаз. Ну, проклятие, по-вашему. Долго болела, да и анализы приходили мутные. В итоге выписал я ее домой — что смогли, мы сделали, а остальное уже от ее веры в себя зависело. Авенир, конечно, тоже ее убеждал, что надо молитвой да постом спасаться, а сглазы всякие — это сплошь суеверия, но она все допытывалась, кто бы ей мог сглаз этот снять. Я и брякни ей про Майю. Она тогда еще начинала только, но я уже знал, что вреда тетке не причинит. Сглаз, если он есть, распознать — дело нехитрое.

Туомас задержал дыхание, хотя подспудно догадывался — даже если Герман знал, за что Майя угодила в опалу, он никогда ему не расскажет.

— А та баба возьми и этому Авениру как на духу и расскажи. Спасибо, хоть адрес не дала, — а он спрашивал, я уточнил потом. И еще удивилась так: а чего это батюшка разгневался на вас, доктор? — Герман пискляво передразнил женщину. — Вот тогда мы с ним первый раз и схлестнулись. Ты бы видел — он тут громы и молнии метал! Грозился до главврача дойти, спасибо, что патриарху кляузу не накатал.

Туомас против воли усмехнулся. Доктор Герман изображал громовержца, потрясая линейкой, и при этом корчил смешные рожи.

— В общем, с тех пор у нас дорожки разошлись. И он меня держит на мушке, поганец. Поэтому я тебя учить не буду, но ты осторожно с ним, Том.

Они выпили еще по одной. Закуски в этот раз у Германа Николаевича не было, но Туомас не чувствовал привычного опьянения, поэтому не стал возражать, когда заведующий разлил бутылку до конца.

— А мальчику надо дать время. Он обязательно поймет, ты не переживай. Авенир ведь не сможет вливать ему в уши дерьмо целые сутки. И если не будешь пропадать неведомо куда, преследуя непонятные цели…

Это был намек, но Туомас снова не стал развивать тему. Если Герман узнает о болотницах, то не от него.

— До полнолуния осталось меньше недели, — он попытался высказать то, что волновало его гораздо больше проблем с Авениром. — Я думаю, надо рассказать Игорю хотя бы самые базовые вещи. Про укрытие, про мясо, про… технику безопасности.

Доктор Герман вскинул на него глаза. Легкого юморного флера как не бывало, и заведующий, к удивлению Туомаса, не выглядел даже слегка опьяневшим.

— Ты не сделаешь ничего подобного, Том.

Туомас в недоумении посмотрел на него. Алкоголь наконец начал действовать — испарина выступила еще сильнее, противно засосало под ложечкой.

— Но почему?

— Потому что это критически важно для успешного лечения, — строго посмотрел на него Герман. — Нельзя, чтобы Игорь в полнолуние разрывался между мыслями о том, что с ним все будет хорошо, и страхом боли при трансформации. Наши мысли материальны, Том. Все, чего мы действительно боимся, всегда сбывается. Нельзя, чтобы его подсознание работало против того, на что у меня ушли долгие годы.

Туомас хмуро уставился на него:

— Но разве лечение не сработает в любом случае? Вы чего-то недоговариваете, доктор. Каковы риски, какие побочные эффекты? Вы ставите эксперимент на живом человеке, в конце концов! Который даже не подписал информированного согласия. Как…

— Не смей просить у меня отчета о лечении моих пациентов, Том. Это не в твоих правах, особенно после сегодняшнего. Ты хороший парень, я тебя уважаю — и, если понадобится, приду за тобой к Дарье снова, но прошу и заклинаю: не лезь туда, куда тебя не приглашали со своим, увы, совершенно непрофессиональным мнением.

— Я не хочу, чтобы Игорь пострадал.

Герман Николаевич улыбнулся:

— Как и я, мой дорогой. Я за него горы сверну, если понадобится. Ты не волнуйся, он в надежных руках, и кто знает, может быть, скоро ты тоже избавишься от головной боли в лице Дарьи и ее прихвостней. Я уже показывал наши подвалы — там Игорек будет в полной безопасности, не сомневайся. Померзнет немного, не без этого.

Туомас поднялся — его слегка повело, но он с благодарностью вспомнил обед в столовой. Тело будто догадалось, что теплый свитер остался в шкафчике в раздевалке, и жар немедленно сменился ознобом.

— А почему ты Дашеньке сказал, чтобы она в Логово не совалась? — внезапно поинтересовался Герман Николаевич.

Туомас решил, что у него нет повода не ответить.

— Облаву там местные затеяли. На волков. Будут идти на вой, прочесывать местность. Денег им выделили будто бы…

Герман Николаевич только кивнул, и Туомас вышел за дверь, плохо понимая, куда теперь идти и что делать.

Коридор поплыл перед глазами; Туомаса качнуло в сторону, и он коснулся стены ладонью. Медленно, не спеша — все равно никто его больше нигде не ждал. Отличная ситуация, идеальная для оборотня, если верить книге Найджела, — когда никто не заявится в твое убежище в ночь полнолуния, чтобы проверить, куда это ты запропастился.

Эх, Найджел, Найджел… Сколотил в Питере Стаю, помогал им, а сам все это время писал о них книгу. И даже опубликовал, но на английском.

Алкоголь ударил по нему сильнее, чем обычно. В столовой выдавали каждому стандартную порцию горячего и гарнира, и, хотя Туомас держался на короткой ноге с поварами, они при всем желании не могли дать ему две тарелки вместо одной. На фоне двухдневного голодания у Дарьи обед не наполнил его желудок, а лишь сильнее раздразнил аппетит.

Туомас пересчитал наличные в кармане и пообещал себе, что зайдет в ближайшее кафе у метро. Он вышел в лифтовый холл, где в который раз после десяти вечера выключили свет — для экономии, как любил выражаться завхоз, — и только по неприятной смеси запахов ладана и лекарств догадался, что лифт уже вызвали.

У колонны, делившей пространство на две части, стоял отец Авенир.

— Надо же, какая встреча, — пробормотал Туомас, с трудом ворочая языком. — Можно подумать, это судьба.

Священник, узнав его, только пожал плечами:

— На все воля Божья. Вижу, вы прибегли к обычному бессмысленному способу самоутешения.

В этот момент подъехал лифт. Туомас не слишком хотел втискиваться в узкую кабину вместе со священником, но ноги держали плохо — поход по лестнице в темноте мог обернуться катастрофой. Никак не ответив на выпад, он зашел следом за Авениром и нажал первый этаж.

— Мое предложение все еще в силе, — внезапно повернулся к нему тот.

— Предложение?

— Если вам некому излить душу. Я не думаю, что вы желаете кому-то зла, Томас.

— Туомас.

Авенир сделал вид, что не расслышал.

— Думаю, вы просто потерялись. Один в чужой стране, среди чужих людей. Не знаете, кому можно верить, а кому нет. Для этого служители церкви и нужны — чтобы стать опорой, когда другие утрачены.

Лифт, скрипя, прополз последние метры до первого этажа и с грохотом распахнул двери. Они вышли, и Туомас бросил на священника удивленный взгляд:

— Вы серьезно?

— Конечно, — Авенир моргнул. — Это мой долг, и я выполняю его с легким сердцем. Ваша грубость — следствие растерянности и обиды.

Стоя рядом, они оказались почти одного роста. Авенир выглядел моложе за счет бородки, больше похожей на юношеский пушок, и пронзительных голубых глаз, но на самом деле вряд ли ему исполнилось меньше двадцати пяти. Туомас не мог не отметить, что священник не страдал чревоугодием — или природа до поры до времени давала ему фору, а также не украшал себя перстнями по примеру многих собратьев по вере. Его простая черная одежда была действительно простой, и Туомас решил, что риск того стоит.

Разумеется, исповедоваться он не собирался.

— Вам трудно отказать, — он кивнул в сторону коридора, который вел к часовне.

Авенир, как ему показалось, подавил усмешку, но ничего не ответил и зашуршал сутаной в указанном направлении. В часовне стояла темнота, и священник — видимо, нарочно — не стал включать электрический свет, ограничившись двумя светильниками в дополнение к свечам, горевшим перед иконами.

Туомас только теперь обратил внимание на скрупулезность рисунка и детализацию. Икона Богоматери показалась ему более проникновенной, чем икона Спасителя напротив. Художник сумел уловить горестную подавленность женщины, потерявшей сына, — и в ней не было ничего от богини, кроме нимба и расшитых одежд.

— Какая это… Какая это Богоматерь? — Туомас уже выучил, что есть несколько каноничных изображений Богородицы, и у каждой — свое название.

— Казанская Божья Матерь. Всегда считал, что в Европе рисуют картины, а у нас пишут иконы, — подал голос из темноты Авенир, успевший снять сутану. — И что это про разное.

Под сутаной у священника оказались обычные темные брюки и футболка.

— Важен эффект, — Туомас решил поддержать тему. — То, что на самом деле видят прихожане. Ведь именно этому изображению они молятся.

— Они молятся Богу, — возразил Авенир. — То, что на картине, — вторично.

Туомас не хотел спорить. В темноте и легком потрескивании свечей его стало клонить в сон, но в присутствии Авенира он держал себя в постоянном напряжении и готовности дать отпор.

— Я так и не смог выяснить, почему мальчика до сих пор держат в больнице, — внезапно в голосе священника прорезалась сталь. — Каждый кивает на конфиденциальность, а сам пациент утверждает, что ему запретил заведующий.

— Значит, так и есть.

Авенир хмыкнул, но смотрел на него в упор нехорошим взглядом.

— Вы знаете, не так ли, Томас? Вы знаете, но мне, конечно, не скажете. А о том, что Игорь сирота, вы тоже в курсе?

Туомас кивнул. Скорее всего, священнику уже рассказал сам Игорь.

— В таком случае, раз уж некому взять на себя ответственность, существуют разные варианты. Доктор Герман до сих пор не уведомил социальные службы, которые про мальчика попросту забыли, — и это весьма нехорошо с его стороны, но я сам, конечно же, не имею на это полномочий. Впрочем, как я и сказал, есть разные варианты.

— О чем вы?

— У него может появиться официальный опекун. — Авенир налил себе в стакан воды из графина, стоявшего на окне. — Вы же знаете, не обязательно для этого полностью усыновлять кого-либо.

Туомасу показалось, что он ослышался. Опекунство? Над Игорем?

— Понимаю, вам подобное не приходило в голову, — снисходительно качнул бородой Авенир. — Ответственность — нечто более серьезное, чем развлекательные прогулки в парке. Но я о другом: как опекун я смогу заняться выпиской Игоря и размещением его в одном из наших церковных общежитий. Мальчик сильно отстает по школьной программе, и, хотя церковь не оплатит ему репетиторов, в церковно-приходскую школу он сможет поступить без проблем по моей протекции.

Игоря — в монахи?! Туомас аж взвился от этой мысли.

— Вы хотите сделать из него попа?! Черта с два я вам это позволю!

Авенир только руками развел:

— Как его опекун — а я собираюсь уладить все формальности в ближайшие несколько недель — я смогу обойтись без вашего драгоценного мнения.

Туомас едва сдерживался, чтобы не ударить его. Сейчас, без сутаны, священник был просто обычным человеком, от которого не стоило ждать ничего хорошего.

— Я вам не позволю, — спокойно, насколько это было возможно, возразил Туомас. — Вы понятия не имеете…

Он прикусил язык, но Авенир понял его по-своему.

— Это вы понятия не имеете, что такое расти на улице! Спать в подвалах, питаться объедками, служить игрушкой для пиар-кампаний! Вы думаете, каждый беспризорник мечтает жить в больнице, чтобы над ним ставил опыты сумасшедший еретик? — На этот раз Туомасу удалось вывести его из себя. — Нет, Томас, он желает иметь семью и дом. Простите за банальность, вижу, вы ждали совсем не этого. Игорь мало что знает о религии и общается со мной не потому, что интересуется теологией. Просто я даю ему понять, что мне не все равно. Ему нужен человек, который будет о нем заботиться. Вы могли таким стать — но предпочли искренней любви ребенка свои делишки. Я не осуждаю вас — лишь объясняю, почему у вас нет никаких прав указывать, как ему жить дальше и с кем.

Туомас стоял, словно оглушенный. Слова Авенира били больно, но хуже было другое — он попытался представить полнолуние и превращение Игоря в оборотня за пределами больницы. Например, в церковном общежитии.

Воображение нарисовало ему настолько живую картину, что Авенир заметил ужас на его лице и истолковал его по-своему.

— С вами все в порядке? Воды, может быть?

Священник, не дожидаясь ответа, плеснул из графина в стакан:

— Держите, Томас. В этом тоже, увы, состоит миссия служителя Божьего — жалить правдой, потому что боль исцеляет. Страдая и раскаиваясь, мы плачем, чтобы переродиться и стать лучше, приблизиться к идеалу, каким нас задумывал Господь. Понимаете?

Он осторожно коснулся локтя Туомаса, но тот отдернул руку. Вода, впрочем, оказалась кстати. Туомас жадно высосал ее одним глотком и вернул стакан на подоконник.

— Вы не представляете, какую ошибку совершаете, Авенир, — наконец выдавил он. — И я надеюсь, не узнаете никогда.

Священник посмотрел ему прямо в глаза. Яркие отблески свечного пламени расчерчивали его лицо, превращая православного священника в беспощадного жреца огненного бога.

— Возможно, именно этого я и хочу — узнать, Томас. Узнать наверняка. А уж то, что многие знания — многие печали, я понимаю. Но, в отличие от вас, не боюсь.

Туомас попятился, наткнулся в темноте на какую-то утварь и пулей вылетел из часовни. С каждым шагом, вспоминая лицо Авенира, он все меньше думал, что тот сумасшедший, и все больше — что он человек, который упрямо и четко шел к единственной, давно поставленной цели.

Туомас кое-как спустился по широкой центральной лестнице, пару раз поскользнувшись на влажных ступенях. Ливень закончился совсем недавно — снег окончательно растаял, и теперь землю покрывали сплошным ковром облетевшие с тополей листья. Народ вокруг отряхивал зонты и торопился по домам.

Туомасу спешить было некуда.

Он медленно брел в сторону метро, и лишь тихое урчание в животе напоминало о недавних планах зайти в кафе. Ему не хотелось есть — не хотелось видеть чьи-то лица, разговаривать. Не хотелось наблюдать чужую жизнь, в которой каждый казался ему более счастливым.

У Туомаса близких не осталось — и всех, кто мог ими стать, он растерял сам, своими же руками отогнал каждого.

Как он упустил настолько очевидную вещь? Как прозевал самую базовую потребность, которая только могла быть у ребенка, которая когда-то была у него самого, но он приучил себя думать, что может обойтись без нее. У него была сестра, но она долго внушала ему, что он человек, который прекрасно справляется сам. Ханна сносила его страхи, его боязнь оставаться в одиночестве, и постепенно бесконечные кружки, прогулки и отчасти психотерапия сделали свое черное дело. Если ты один, то не придется кого-то терять.

Когда погибли родители, вместе с ними Туомас лишился и единственного настоящего дома. На смену пришла череда съемных квартир, общежитий, казарм. После той штормовой ночи все места в мире превратились в просто стены и крышу над головой, все люди — в прохожих, идущих своей дорогой. Аландский диалект шведского стал финским; он уже и не помнил, когда и с кем последний раз говорил на родном языке. Туомас так старался быть сам по себе, что разучился беречь тех, кто ему дорог.

Что ж, сейчас он действительно предоставлен сам себе — и в этом некого винить, кроме самого себя. Туомас купил в киоске горячий блин и проглотил его, пока спускался в метро, даже не почувствовав вкуса.

Время приближалось к одиннадцати, город тонул в густой осенней мгле. Выйдя на «Чернышевской», Туомас первым делом нашел еще работающий салон связи и купил новый телефон — самый дешевый, но с картами и GPS, — и не без труда получил новую симку с прежним номером. Контакты, конечно же, не сохранились, но он надеялся, что сможет скопировать их из своего почтового аккаунта, когда доберется до дома — до съемной комнаты — и включит ноутбук.

Если в сентябре Туомас еще надеялся, что сумеет вернуться к фрилансу и продолжит писать, то теперь эта надежда окончательно растворилась. Он не хотел создавать ничего нового, не хотел ничего менять в жизни, не имея возможности изменить главного, и поэтому его вполне устраивала работа санитаром. Волочить пациентов, таскать инвалидные коляски с этажа на этаж и выносить судна, чувствовать себя кому-то нужным в самых базовых вещах — о чем еще можно мечтать? Его дни в Питере и больнице, очевидно, сочтены — Дарья сживет его со свету, и нет никого, кто бы вступился за него перед Цербером. Как оказалось, одиночкой легко стать, но почти невозможно выжить.

Ближе к полуночи он добрался до знакомой арки с атлантами — и, внезапно передумав, бросился к ближайшему магазину. В центре Питера такие лавочки работали круглосуточно, но продавали там лишь предметы первой необходимости и продукты — все ради туристов. Продавщица, удивившись иностранцу со столь странными запросами, сжалилась и, не забыв запереть кассу, спустилась в небольшой полуподвальный склад. Из магазина Туомас вышел с тремя самыми мощными лампочками, какие нашлись.

Плафоны на лестнице давно разбили, но патроны остались целые, так что он вполне обошелся без инструментов, восстанавливая освещение по мере подъема.

С последней лампочкой в руке Туомас поднимался тише — с верхней площадки доносились приглушенные голоса, в одном из которых он узнал Майю.

— …Передать Госпоже, что вы отказываетесь?

Говоривший явно чувствовал себя хозяином ситуации. Туомас принюхался — запах казался смутно знакомым, но принадлежал не полулысому бандиту, а кому-то другому. Осторожно посмотрев между пролетами, Туомас попытался отыскать магические линии, которые открыл в Топях, но ничего не увидел. Возможно, это был просто очередной вредный клиент.

— Я не так выразилась, — Майя отвечала неуверенно. — Но у вас серьезная просьба. Недавно ко мне уже приходили за гораздо меньшим, и я ответила отказом, несмотря на угрозы.

— Госпожа говорила, вы не станете торговаться, — недовольно заметил мужчина. — И не вам рассуждать о серьезности ситуации.

Возникла пауза.

— Что вы имеете в виду? — голос Майи дрожал.

— Без толку юлить, девушка, — снисходительно бросил мужчина. — Госпожа меня просветила немного о ваших подвигах. Что вы помогли родной тетке отойти на свет иной и глазом не моргнули.

Туомас не верил своим ушам.

— Неправда! — выкрикнула Майя со слезами в голосе. — Как вы смеете!

Мужчина, казалось, не впечатлился:

— Так я могу рассчитывать на заказ, девушка?

Майя промолчала, едва слышно всхлипывая.

— Вот и отлично. Забегу на следующей неделе и заберу. Хорошего вечера.

От неприкрытой издевки в его голосе Туомас стиснул последнюю лампочку в руке, и стекло не выдержало. Осколки вонзились ему в руку, а цоколь звонко ударился о бетонный пол и покатился куда-то в темноту. Он поспешно отступил в самый дальний угол и замер.

Наверху воцарилась тишина. Туомас не двигался с места и едва дышал. На лестнице раздались осторожные шаги. Мужчина прошел мимо, даже не повернувшись в его сторону. Когда внизу хлопнула входная дверь, Туомас вышел из тени и запрокинул голову — Майя, свесившись с перил, смотрела прямо ему в глаза.

— Привет. — Туомас кое-как выдернул из ладони осколки и начал подниматься, не спуская с нее напряженного взгляда.

— Ты все слышал.

Отпираться не имело смысла.

— Я последний человек в этом мире, который станет судить тебя. — Туомас прошел следом за ведьмой в квартиру и захлопнул дверь, удивляясь, как Майя еще пускает его на порог.

Она не предложила помощи с рукой, поэтому он прошел в ванную и сунул ладонь под холодную воду. Кровь уже перестала течь, а через минуту начали затягиваться и порезы.

Майя ждала его на кухне — по ее открытой позе Туомас понял, что она не собиралась спускать ситуацию на тормозах.

— Она умирала очень долго, Том. Она страдала и корчилась в муках, а я лишь успевала подставлять чашку под мокроту, смешанную с кровью. Иногда она харкала так, что мне казалось, ее внутренности вывернутся наизнанку. Ничто не помогало — это была неоперабельная стадия.

— Подожди, ты не должна… — он попытался остановить ее, но Майя взглядом пригвоздила его язык к нёбу.

— Она умоляла меня каждый раз, как только выдавалась спокойная минута. Она держала меня своими исхудавшими, обтянутыми кожей руками и молила так, как никогда и никого в этой жизни. Я истратила на лекарства все деньги, которые были. Снадобья и заклинания давно не помогали — она испробовала их все. Все, слышишь! — Она с вызовом подняла на него глаза. — Затем она сама продиктовала мне тот рецепт — его нет в гримуаре. Я плакала, Том. Плакала так, что все рукава были мокрые, ведь я не могла позволить ни одной капле упасть в котел. Мне было страшно, хотя тетя обещала, что никто не узнает, что ей давно пора, и говорила, что с таким состоянием удивительно, как она столько протянула.

Майя замолчала. Туомас понимал, что она ждет единственного вопроса, — и не мог не задать его:

— Почему тебя наказали?

— Потому что я нарушила Пакт. — Майя отвернулась. — Цербер пришел к Госпоже на следующий день после тетиных похорон. Он не называл имен — он и не знает их, — но она догадалась и спросила меня, глядя в глаза. Тетя много раз говорила, что настоящая ведьма не станет скрывать правду от собственного Ковена — поэтому я призналась во всем. Тогда она сказала, что…

— Что ты ее вечная должница и будешь делать, что скажут. — Туомас выругался. — Майя, я…

— Не трогай меня. — Девушка отодвинулась, когда он сделал попытку обнять ее. — Я не хочу утешений. Ты не должен был это услышать. Ты нарушил нашу договоренность.

Туомас отступил на шаг, глубоко раненный ее суровым тоном. Он действительно напрочь забыл об уговоре. Ему просто хотелось увидеть ее, попытаться объяснить, что произошло у оборотней, почему он пропал, — но теперь это все казалось лишь жалким оправданием.

— Спасибо, что сказала Герману, где меня искать.

Майя удивленно подняла глаза. Туомас меньше всего хотел напирать на жалость, но на откровенность стоило отвечать откровенностью.

— Они держали меня два дня взаперти. Почти не кормили — хотели выждать до полнолуния, чтобы… чтобы выпустить меня.

— Нет! — Она в ужасе прижала руку к губам.

— Ну, вряд ли им нужны человеческие жертвы. — Туомас пытался не думать об этом. — Какое-нибудь животное мелкое. Чтобы я ощутил… вкус крови.

Майя кивнула:

— Я знаю про это. Потом ты уже не сможешь его забыть. — Ведьма покачала головой. — Я не ожидала, что Волчица может зайти так далеко. Считает, ты отбился от Стаи и надо восстановить порядок.

— Наверное, так и есть. — Туомас устало прислонился к косяку. — Я ведь такой особо никому не нужен, а тут хотя бы люди, которые готовы принять меня таким, каков я есть. Задаром.

Майя промолчала, и это ранило сильнее всего. Молчание означает согласие, так? Получается, он был прав — и никого близкого у него нет и не могло быть в этом городе.

Только Стая и Волчица, желающая подчинить его своей воле любой ценой.

В чайнике забурлил кипяток, и Майя аккуратно смешала в отдельной плошке чайные листья с сушеными ягодами, добавила палочку корицы и щепотку мяты. Туомас, откинувшись на стуле, прикрыл глаза, вдыхая сильный аромат, который дразнил, бодрил и одновременно вселял уверенность. Так хотелось быть уверенным хоть в чем-то…

— Авенир хочет стать опекуном Игоря, — выпалил он, не в силах сдерживаться.

На этот раз ведьма действительно удивилась. Майя разлила чай по пиалам и села напротив, помешивая напиток ложкой, полной янтарного меда.

— И он не знает, что мальчик оборотень, — добавила она задумчиво. — Кто-то должен предупредить его.

— Предупредить? — Туомас от изумления чуть не выронил пиалу. — Этого попросту нельзя допускать! Этот иезуит и так уже промыл ему все мозги, понимаешь? Он…

Майя проницательно посмотрела ему в глаза:

— Вы с Игорем поссорились?

— Он сказал мне уходить, — выдавил Туомас и уронил голову на руки.

Произнесенные вслух, слова внезапно стали беспощадной реальностью.

— Ты слишком долго носился по болотам и выяснял отношения, — без тени осуждения заметила Майя, — а он просто нуждался в тебе рядом. Я хотела к нему зайти позавчера, когда стало ясно, что ты не вышел на смену. Мы ведь лично не знакомы, но я подумала, что хотя бы скажу ему не волноваться. Герман не пустил меня.

— «Не пустил»?

Неясные подозрения, которые до сих пор тлели в глубине сознания, всколыхнулись снова.

— Ну, он по-своему прав. Кое-кто из персонала знает меня — могут пойти пересуды, если увидят. Я предложила, чтобы он оставил Игорю мой старый телефон, мы могли бы поболтать вечерком, но доктор как-то съехал с темы. Меня очень беспокоит, что он надеется вылечить мальчика, Том. И тебя это должно волновать сильнее, чем священник, которому религия велит заботиться о сиротах и больных.

— Религия, как же… — Туомас отставил пустую пиалу. — Он пытался меня исповедать, представляешь? Так уверен в своей непогрешимости!

— Но ведь и ты тоже, — мягко возразила Майя. — Ты тоже веришь в какие-то заговоры ради нарушения Пакта и в невиновность болотниц, хотя они едва не лишили меня жизни.

Оба замолчали. Туомас не хотел воскрешать в памяти ту страшную ночь.

— Тебе придется признать за Игорем право решать самому, с кем ему жить. Он очень одинок, Том, и, хотя доктор к нему добр, а в больнице о нем заботятся, больница ему не дом.

— Но через шесть дней полнолуние! — в отчаянии выпалил Туомас. — И если я не предупрежу его о последствиях…

Майя кивнула, словно утвердившись в своих подозрениях.

— Ты тоже не веришь в лечение Германа.

— Нет, — признался Туомас. — Я уже прошел через отрицание, Майя. Когда Найджел подбросил мне книгу, потом, когда ему пришлось оглушить меня и запереть в трейлере. Я обязан ему жизнью — а вместе со мной еще куча народу, которую я мог убить, прежде чем меня пристрелили бы. Он был странным человеком, одиночкой, но как мог отвечал за последствия своих поступков. Я сожалею теперь, что мы так и не познакомились ближе. А Герман запретил мне готовить Игоря к полнолунию.

— Что?! — Ведьма отодвинулась от стола. — Как он мог?

— Говорит, что иначе лечение может не подействовать, — Туомас пожал плечами. — Что мальчик не должен и думать о том, что может превратиться.

Майя принялась медленно собирать посуду со стола.

— Здесь что-то не так, Том. Не знаю, зачем Герман так поступает. Он, конечно, имеет полное право не отчитываться перед нами. Он врач, он знает, как спасать людей. Но он не может не осознавать всю опасность! Даже если верит в свое лечение…

— Если Авенир заберет ребенка, станет еще хуже.

— Если Авенир его заберет — ему и нести ответственность, — возразила Майя.

— Лишь бы это не случилось до полнолуния. Потому что Игорь ничего не знает — я ведь почти ничего ему не сказал.

Ведьма грустно улыбнулась:

— Поверь, наша ювенальная система — та еще черепаха о двух ногах. Вокруг страшная бюрократия, и все делается медленнее некуда. За неделю решить вопрос невозможно, даже будь он самим патриархом.

— После Луны все изменится, — Туомас попытался убедить сам себя. — Игорю понадобится помощь — не священника, а кого-то, кто сам это пережил.

Майя покачала головой:

— Тогда будь рядом, Том, но не пытайся делать вид, будто без тебя ему не обойтись. Это мало кому нравится.

Туомас развел руками. Он не очень понимал, что она имеет в виду, — зачем делать вид, если это и так очевидно? Без Найджела он бы умер в первую же Луну — и, возможно, забрал бы на тот свет невинных соседей. Разумеется, вместо него сгодился бы и любой другой оборотень, но никто из Стаи не придет в больницу к Игорю после полнолуния.

Однако он чувствовал, что Майю не переубедить, поэтому решил сменить тему:

— Что было нужно тому мужику?

Ведьма сразу напряглась, и Туомас пожалел о своем вопросе.

— Очередное задание, ты же слышал, — устало откликнулась Майя. — Госпожа любит, чтобы я не пререкалась. Но это…

Она внезапно умолкла. Туомас подождал, но ответа так и не последовало. Говорят, лучше повторить очевидное, чем промолчать.

— Если тебе не нравится, ты можешь отказаться.

— Да не могу я! — с ненавистью выплюнула Майя. — В этом вся моя жизнь, Том. Понимаешь? Ты вот с легкостью бросил дело, которым занимался, переключился на другое. А я так не могу! Если меня лишат возможности творить магию…

Туомас горько ухмыльнулся.

— Зато никто не станет шантажировать тебя прошлым, — напомнил он. — Указывать, на кого работать, а на кого нет. И как можно тебя лишить? Сила в тебе, а не в Ковене. Это они неумехи, а ты настоящая ведьма. Ты создала талисман, который помог мне пройти через Топи, и ни одна из этих… не способна на такое.

— Мы все платим за наше прошлое, — отрезала Майя. — Иногда цена высока, но слишком высокой она не бывает.

— Ты явно не хотела соглашаться, я же слышал. Снова какой-нибудь ужасный наговор?

Он пытался говорить максимально небрежно, так, словно в этом не было ничего особенного. Но провести Майю никогда не удавалось.

— Снова пытаешься учить меня жизни? Хочешь меня контролировать?

— Что? Нет, я…

— Пойми, Том, в этом твоя главная проблема. Ты уверен, что никому не нужен, и, чтобы стать нужным, стремишься спасти каждого, кто попадается на пути. Только ты не умеешь быть рядом долго, ты спасаешь, даешь надежду и сбегаешь. От меня. От Игоря. Представь на мгновение, что людям не нужно, чтобы за ними следили и всячески оберегали. Представь, что люди общаются с тобой ради тебя самого, а не в благодарность за то, что ты спас им жизнь. Представь… — Она всхлипнула. — Только представь, что людям дорог ты сам, какой ты есть, а не твой бессмысленный героизм!

Она вылетела из кухни и захлопнула дверь в спальню. Туомас остался один и растерянно перекатывал по столу пустую пиалу. Слова Майи пригвоздили его к стулу. Он перебирал в голове все, что сделал за полтора месяца в Петербурге, пытаясь осознать, в чем был неправ и почему она так упорно отталкивала его.

Он не знал, как еще мог о ней позаботиться.

За окном окончательно стемнело, и Туомас рухнул на матрас-кровать, с трудом заставив себя принять душ и раздеться. Порезы на ладони затянулись, но он боялся закрывать глаза, зная, что вместе со сном придут кошмары, от которых не будет спасения. Он снова будет спасаться бегством или гнаться за кем-то, а ноздри будет щекотать запах страха и крови. Он снова будет преследовать цель, которая ускользнет, — но больше всего он боялся, что цель наконец сдастся и он все же вонзит зубы в податливую плоть.

В приоткрытую дверь заглянул, шипя, старый знакомый — котяра Пимен, которого Туомас тоже в некотором роде спас. Темно-дымчатый кот смотрел на него огромными желтыми глазами не мигая, и Туомас впервые почувствовал со стороны животного что-то похожее на сочувствие.

— Я просто тупой идиот, — пробормотал он, выключая свет. — И миру без меня определенно было бы лучше.

Пимен, урча, прошелся по нему лапами и уселся на подоконник. Туомас вздохнул и принялся за дыхательные упражнения.

Чтобы не раздражать лишний раз Майю, Туомас старался реже попадаться ей на глаза. В больнице внезапно сместили график, и у него образовалось сразу четыре выходных подряд, которые он провел в бесцельном интернет-серфинге, раз за разом безуспешно пытаясь заставить себя работать. Будням санитара скоро придет конец, и, если он собирается выживать в глуши, пора возвращаться к заработку на удаленке.

Писать о том, что когда-то интересовало, больше не получалось. Писать о нынешней жизни казалось издевательством. Но, кстати, «Будни санитара-оборотня» — отличное название для блога, разве нет? Он листал собственное заброшенное портфолио, гадая, не стоит ли попросту закрыть профиль на финском сайте навсегда и забыть об этом.

Единственным интересным моментом в новостях оказалась история о некромантах, которые похищали людей, возможно, ради жертвоприношений буквально за пару месяцев до его приезда. Спецслужбы так и не нашли истинных виновников, и ни одна террористическая группировка не взяла на себя ответственность, но по городу до сих пор ходили слухи о темных колдунах, которые и стояли за всем случившимся. Туомас хотел расспросить Майю об этом случае, но сдержался — желтые сплетни выглядели не лучшим поводом для налаживания общения. Если некроманты и были, наверняка Цербер давно с ними разобрался.

На четвертый день самоизоляции, когда Туомас уже приготовился выть на луну безо всякого полнолуния, он заставил себя провести целый день в музеях в надежде отключиться от реальности за счет искусства. Тщетно. С тем же успехом он мог посмотреть на репродукции в интернете. В школе Туомас делал неплохие наброски, сходил в кружок живописи целых три раза (довольно много по сравнению с другими секциями), но никогда не занимался рисованием специально. Сейчас, скорчившись на скамейке в центре зала, он прямо на схеме Эрмитажа попытался хотя бы очертить контурами силуэты с картины Рембрандта. Получилось ужасно — он скомкал листок и затолкал поглубже в карман.

Похоже, укус Найджела попросту перерубил его и без того тоненькую связь с астралом вдохновения. Туомас вышел из дворца и побрел обратно в сторону дома.

Эрмитаж закрывался в шесть, и, когда Туомас добрался до «Чернышевской», уже стемнело. Подходя к дому, в мерцающем свете вывесок он заметил смутно знакомый силуэт и, приглядевшись, вспомнил, где видел этого мужчину: это он требовал от Майи зелье, которое ведьма не слишком хотела творить. И ведь мужчина действительно обещал вернуться на этой неделе…

Прежде чем Туомас понял, что именно делает, он уже следовал за незнакомцем. Тот был одет в короткую кожаную куртку не по погоде и темные брюки, а по тому, как прижимал левый локоть к боку, легко было догадаться, что именно там и хранилось полученное от Майи снадобье. Некоторое время Туомас держался поодаль — на узких улицах народу было немного, да и погода ухудшилась: ветер неутомимо мел под ногами теперь уже не таявшую поземку. Огибая редких прохожих, они шли минут двадцать до самой площади Восстания; только оказавшись на Невском, Туомас рискнул подобраться поближе — теперь их с незнакомцем разделяли буквально несколько человек.

С каждым шагом Туомас все больше утверждался в мысли, что происходит что-то очень нехорошее.

Он уже зарекся доверять собственной интуиции, но она все равно царапалась глубоко внутри, не давая покоя. В мужчине было что-то странное, что-то выделявшее его среди других клиентов Майи, которых Туомас иногда все-таки мельком видел в квартире. Большую часть ритуалов ведьма проводила на месте, однако некоторые снадобья выдавала с собой: чтобы принимать по рецепту, смазывать больные места или даже класть под подушку. Но мужчина шел как-то странно — торопливо и воровато, совершенно не похоже на человека, одолеваемого проблемой.

А еще интуиция говорила Туомасу, что мужчина как-то связан с лысым недомерком. За этим явно стояли Ковен и Госпожа, поэтому он решил довести слежку до конца. Возможно, удастся доказать Майе, что ей с Ковеном не по пути, даже если после этого она вышвырнет его из квартиры и своей жизни «навсегда».

За размышлениями Туомас не заметил, как они свернули во внутренние дворы в окрестностях канала Грибоедова. Здесь давно никто не делал ремонт, даже косметический, — из мусорных контейнеров воняло, стены облупились и постепенно покрывались несмываемой чернотой. Туомасу пришлось отстать на сотню метров, и теперь он двигался по запаху, который легко считывался — спасибо дувшему в лицо ветру: к вонючей смеси пота и курева примешивался едва различимый флер колдовства, наложенного Майей. При мысли о том, что мерзавец вынудил ее сотворить что-то слишком опасное, внутри Туомаса сжимался тугой болезненный комок ненависти.

Бросив взгляд на часы, Туомас обнаружил, что кружит по району уже около часа. Наконец, пройдя в очередную арку, он увидел мужчину буквально в десяти шагах и отпрянул в тень, прижавшись к стене. Снаружи давно стемнело, а во двор-колодец и днем проникало не так уж много света — не заметив слежки, незнакомец достал из кармана сверток и раскрыл его.

Неожиданно из подвала, рядом с которым стоял мужчина, показалась детская голова, а следом вылез и сам ребенок — чумазая, одетая в рваные, слишком большие для нее вещи девочка лет десяти. Сердце Туомаса сжалось: худая и растрепанная, она смотрела на мужчину голодными и полными страха глазами.

— Ну что, Катенок, вот я и вернулся.

— Ты обещал, что принесешь еды. Я хочу есть, — захныкала девочка.

— А ты обещала, что сегодня не будешь воровать и дождешься меня. Все честно. Смотри, я принес тебе кое-что вкусненькое.

Мужчина достал из другого кармана большой рогалик, который девочка выхватила, с жадностью разрывая обертку. Она в один присест умяла половину и прервалась только потому, что явно больше не могла жевать всухомятку.

— На, глотни. Это настойка с лавандой. Вкусно, только…

Девочка не успела ответить, потому что в этот момент Туомас ринулся к ним из-за угла. Что бы Майя ни добавила в настойку, она уж точно не предназначалась для совершенно здоровой, пусть и голодной беспризорной девочки.

— Ах ты…

Девочка завизжала и бросилась бежать, не выпуская рогалика. Туомас кинулся на мужика, который тоже попытался удрать, но Туомас успел схватить его за воротник куртки.

— Кто тебя послал? — выпалил он, тряся пленника за шиворот.

Мужик резким движением отшвырнул от себя сверток и склянку и замахнулся кулаком, но Туомас после драк со Стаей был готов ко всему. Удар пришелся в плечо по касательной, Туомас в тот же миг провернул захват с подножкой и без особого труда повалил противника на землю. Мужик охнул от удара об асфальт, но попытался вскочить и дать деру. Туомас опять схватил его за шиворот, но мужчина, вывернувшись, оставил одежду в его руках и понесся прочь.

Туомас остался стоять посреди пустого двора. Он отшвырнул куртку и через пару минут нашел содержимое свертка. Флакон разбился, жидкость светло-фиолетового цвета разлилась по асфальту, но остальное вроде не пострадало. Туомас нагнулся, разворачивая бумагу, — и в глазах у него потемнело.

Кроме небольшой записки, на которой четким почерком Майи было трижды выведено: «Осторожно — ЯД!», там лежали пряжка с одного из ее сапог и носовой платок, от которого еще исходил знакомый запах ее кожи.

— И после этого они смеют утверждать, что это просто межклановые разборки? — Туомас не удержался от восклицания, собирая все обратно в сверток вместе с осколками флакона.

Он знал, к кому должен идти теперь, — несмотря на страх, который внушал ему Цербер. Единственная проблема заключалась в том, что он понятия не имел, где его искать. Не ехать же ночью на окраину города?

Выйдя из двора, Туомас попал в следующий и осознал, что даже не представляет, где находится. Прислонившись к стене, он попытался включить навигацию на телефоне, но тот подвис и не ловил сигнал в окружении каменных коробок. Туомас двинулся дальше в надежде выбраться, но дворы перетекали один в другой, образуя настоящий лабиринт, и, пока он выбрался на небольшую, совершенно темную улочку, прошло не меньше получаса.

Однако улочка упиралась в тупик, и ему пришлось свернуть в сторону, ориентируясь только на отдаленный запах воды, плескавшейся в канале. Нервы были напряжены до предела, и, когда за спиной послышались осторожные шаги, Туомас резко обернулся, готовясь к новой драке.

Почти сливаясь с окружавшей теменью, прямо перед ним стоял Цербер.

— Ты всегда появляешься, когда тебя ищут?

— Меня обычно никто не ищет, — голос звучал сурово, но не сердито. — Ты первый за много лет, Туомас Эрлунд. Поэтому я решил, что у тебя, должно быть, важное дело.

— Важнее некуда, — выдохнул Туомас, разворачивая сверток. — Кто-то заставил Майю приготовить смертельное зелье и пытался отравить бездомную девочку. Это все не просто межклановые дрязги. Кто-то пытается разрушить Пакт. И подставить Майю.

Цербер долгое время не отвечал, потом вытянул руку над раскрытым свертком и сделал несколько молниеносных движений пальцами. Туомас успел заметить, как голубые магические линии резко встали на дыбы, сплетаясь в бесчисленные узлы, и тут же рассеялись. Цербер убрал руку и кивнул:

— Ты можешь отдать это мне на хранение, если хочешь.

— Чтобы потом его использовать против Майи?

— Нет конечно, — Цербер пожал плечами. — Чтобы доказать злой умысел. Но я не настаиваю — достаточно того, что я это видел, а ты предъявил добровольно. Пойдем.

Они вышли к Мойке и двинулись вдоль череды крошечных элитных отелей; за дверями маячили, спасаясь от холода, швейцары в ливреях, в свете вывесок поблескивали звезды на гравированных табличках. Снег падал и тут же исчезал, поглощенный далекой речной гладью.

Они прошли поворот к Дворцовой и Лебяжью канавку, молча двигаясь по пустынной набережной, когда внезапно Цербер остановился у решетки, ведущей в полутемный двор очередного дома. Решетка бесшумно пропустила их внутрь, щелкнул замок. Пройдя с десяток метров, Цербер остановился перед заколоченной подвальной дверью и, достав из кармана мелок, начал быстрыми штрихами рисовать на стене странные линии, похожие на графики уравнений. При этом он что-то бормотал себе под нос, но Туомас не разобрал слов.

— Идем, — повторил Цербер и шагнул прямо в стену.

Секунда — и от него осталась только рука, которая настойчиво манила Туомаса за собой. Тот обалдело оглянулся, ища кого-нибудь, чтобы убедиться, что это все ему не мерещится, — но улица была пустынна. Он потянулся, хватаясь за исчезающие пальцы, и шагнул в пустоту.

Уши заложило как при взлете самолета. Хуже того — отказало обоняние. Туомас настолько привык доверять обостренному чутью, что сейчас чувствовал себя совершенно потерянным. Пальцы судорожно сжимали запястье Цербера. Он не понимал, где находится, и ему стало по-настоящему страшно.

Гул в ушах прекратился — в глаза ударил яркий свет уличного фонаря. Оглядевшись, Туомас присвистнул — они находились у Петропавловской крепости. Цербер шел чуть впереди и, отделившись от стены кронверка, двинулся к воде. Кроме них вдоль стен гуляли и другие люди, презревшие ветреную погоду, — некоторые подходили к входной арке, что-то читали и удалялись. Похоже, после девяти вход на территорию закрывался, но сам остров оставался в полном распоряжении всех желающих.

— Тут хорошее место для задушевных бесед, — пояснил Цербер, усаживаясь прямо на траву. — Много туристов, много народу, древние символы. Есть куда отступать в случае нападения.

Туомас опустился рядом — он никак не мог привыкнуть к тому, что Цербер, при упоминании которого трепетали даже главы кланов, общался с ним словно с обычным приятелем.

— Где мы были? — наконец спросил он.

— И почему это я вообще до тебя снизошел, да? — ухмыльнулся Цербер. — Можно начать и с этого, коли пожелаешь.

Крепость была хорошо освещена, и в отраженном от Невы свете Туомас впервые смог разглядеть собеседника как следует. На вид Церберу было не больше тридцати пяти, и при этом в каштановых волосах поблескивала первая седина, а легкая небритость казалась частью гармоничного образа.

— Кстати, Роман, — Цербер внезапно протянул ему руку, которую Туомас машинально пожал. — Будем знакомы по-человечески, для разнообразия.

— Но…

— Цербер — моя должность, ну, или призвание, — усмехнулся Роман, видя его недоумение. — Полагаю, тебе никто не соизволил это сообщить. Не совсем выборная, конечно, но я стал Цербером лишь пять лет назад. Унаследовал дела и проблемы местного сборища пофигистов, если хочешь.

Туомас так и сидел с раскрытым ртом, предоставив Церберу возможность продолжать.

— Для начала никто, думается, не сказал тебе, что в Петербурге, кроме этих несносных кланов, есть и настоящие маги.

— Настоящие…

— Да. Те, кто действительно умеет управлять линиями силы. Ты же вроде научился их видеть? Кстати, немногие вообще заморачиваются этим. А зря. Но чудотворцы изучают их всю жизнь и способны творить то, что в книжках и фильмах подается как настоящая магия. Как, например, то, что произошло сейчас, когда мы просто переместились сюда кратчайшим путем.

— О… — только и вымолвил Туомас.

Роман подмигнул ему, совершенно преобразившись, — в нем не осталось ничего угрожающего.

— Ну, до того, чтобы звать тебя на пиво, я пока не опустился — меня Малый Круг не поймет, но приятно встретить кого-то мыслящего чуть шире, чем в рамках повиновения маленьким группкам по интересам.

— Как ты… Почему они тебя так боятся?

— Они боятся Цербера. Того, что я — или, точнее, Артель можем с ними сделать. Никому из них и в голову не приходит увидеть в Цербере человека. Отдельно от функции. Ты думаешь, хоть один из них вообще додумался ко мне прийти? После нападения на мальчика или еще как-то? Хоть раз?

Туомас мог не отвечать — все и так было очевидно. Пакт вовсе не был дружеским договором — скорее вынужденной мерой, где каждый держал за спиной готовый к удару топор.

— Так вот, о Пакте, — Цербер снова посуровел. — Дело в том, что совсем недавно, сотню лет назад, тут творился форменный бардак. Каждый тянул одеяло на себя, а страдали обычные люди. Болотницы привораживали, ведьмы снимали приворот, иногда неудачно, — и так по цепочке. Волки не особо прятались, в результате опять же гибли люди. И все вечно воевали друг с другом, потому что между кланами давние разногласия и они замечательно передаются по наследству. Помнят обиды до десятого колена — я не шучу.

Туомас кивнул — он уже и сам успел в этом убедиться.

— Потом пришли Советы. Оборотней почти всех истребили. Ведьм ловили и пытали, так что те предпочли притвориться нормальными. Не колдовать. Сжечь или спрятать гримуары так, чтобы самим не найти. Дед погрузился в болото и сделал вид, что его нет. Даже мы сидели тихо… по мере возможностей. Ну, а в девяностые круговерть началась по новой. — Роман обреченно выдохнул. — Оборотни стали выбираться в крупные города в поисках лучшей жизни. Ведьмы обнаружили, что можно давать объявления в газетах и участвовать в телешоу. Времена были голодные, и болотниц становилось все больше. Все началось по новой. Чудотворцам в какой-то момент это надоело. Тогда и был заключен Пакт. В очередной раз. В том или ином виде он возрождается каждые лет сто или реже. И всегда рушится — достаточно трех раз.

Он замолчал, и Туомас уловил в повисшей паузе то, о чем Роман не хотел распространяться.

— Пакт — это обязательство, Том. Обязательство держать своих людей в узде в обмен на свободу жить и заниматься тем, чем они занимаются.

— Значит, это шантаж… — Туомас помедлил, ожидая вспышки гнева. — Пакт держится на страхе, ведь вы сильнее. Значит… значит, кто-то решил бросить вам вызов. Не просто столкнуть лбами кланы — а пошатнуть ваш авторитет. Или… выманить?

Цербер помолчал. Ветер гнал по блестящей поверхности Невы бесконечные стада волн-барашков, плеск то и дело прерывали автомобильные гудки и тоскливые крики чаек.

— В мои обязанности не входит рассказывать всем, какой ты молодец. Но ты опасно близок к тому, чтобы я поверил в эту теорию.

Туомас пожал плечами — его волновало совсем другое.

— Вы… ты можешь узнать, кто за этим стоит?

— Рвешься расследовать? — в голосе Цербера не было осуждения. — Это мне в тебе и нравится. Желание докопаться до правды, чтобы никто не пострадал. Только я бы не рассчитывал, что те, кого ты хочешь защитить, оценят.

— Меня интересуют причины. — Туомас не знал, как объяснить лучше. — Кому-то, похоже, надоел мир между кланами. И еще надоела ваша тайная гегемония. Ты сам сказал — про ведьм где угодно можно прочесть. Но про магов не знает никто. Поссорить кланы и заставить вас выйти из тени. Для кланов это не просто наказание — они еще и обвиняют в происходящем друг друга.

— Их любимое развлечение, — угрюмо кивнул собеседник.

— Болотницы и ведьмы…

— Тут все проще, — Роман презрительно скривил губы. — Ты думаешь, почему Дед безвылазно сидит у себя в болоте? Многоэтажки наступают, нам стоит немалых хлопот раз за разом отбивать попытки застроить этот участок новостройками. Последнее время в комитете по строительству настоящий дурдом — того и гляди начнутся публичные слушания.

Туомас растерянно смотрел на него.

— Это место силы, Том. Огромной силы, такой, что даже ты — не чудотворец, не колдун — ее почувствовал и ухватил. А представляешь, какое раздолье тем, кто может ей управлять? Госпожа спит и видит, как бы Дедовы земли прибрать к рукам силами местной власти. Ей грезится, что сразу весь Ковен засверкает, магия прыснет из-под ногтей и все в таком духе.

— А не прыснет?

Роман усмехнулся:

— Не прыснет. Потому что надо учиться и работать, долго. Большинство ее девчонок хотят лишь на картах гадать да деньги брать, а учиться и выискивать знания по крупицам — это не их барское дело. Утрачено очень много, а собирать некогда, надо жить здесь и сейчас, танцевать, пока молодой. Я цитирую. Так что даже в Топях результат будет тем же — но только Госпожа в это не поверит, пока на себе не почувствует. И готова по костям идти ради цели.

— В Артели не так?

Цербер пожал плечами:

— У нас новый Мастер — считай, мой ровесник. Молодой, напористый, открытый. Ветер перемен, если хочешь. Недавно разгромил некромантов, хотя сам чуть не погиб.

— Так… так это все правда? То, что писали? Я думал, обычные журналистские байки, — пробормотал Туомас.

Цербер снисходительно ухмыльнулся:

— То, что писали, — разумеется, байки. Но некроманты — орден де Бирса — действительно существуют, они очень опасны, и до конца их разгромить не удалось. Их магистр сумел скрыться и утащил с собой важные документы. Сейчас в Артели продумывают, как снизить ущерб и максимально быстро выследить его. И это еще не все игроки на поле, уж поверь мне… Если ты прав и кто-то пытается подставить Артель — дело принимает серьезный оборот.

Туомас задумался — оказалось, что в Петербурге столько всего происходило, пока он просто сидел в больнице! Внезапно ему захотелось знать больше.

— У тебя аж глаза загорелись, — осторожно заметил Роман. — Только магистра некромантов не выслеживай, очень прошу. Тебе с ним не справиться, Том.

— Нет, я о другом… Я думаю о тех бандитах, которые ходят в Ковен как к себе домой. Один из них пытался отравить девочку. Это они следили, когда мы гуляли с Игорем. — Теперь он вспомнил, почему мужик показался ему таким знакомым. — Они напали на Майю. Кто они такие?

— Просто люди, Том. — Роман помолчал несколько секунд. — И это самое страшное. Просто люди, которым не нравятся наши возможности и наше существование в целом.

Вздохнув, Цербер поднялся, хлопнув его по плечу. Туомас сунул руку в карман и достал сверток.

— Пусть будет у тебя.

— Хорошо. — Роман аккуратно убрал вещественные доказательства. — Ты должен быть осторожен, Том, — наши противники разбираются в ситуации намного лучше. Сам говоришь: «…ходят в Ковен как к себе домой». Тех, кто владеет магией, немало, но желающих подчинить ее намного больше.

— Ты сможешь их выследить? — с надеждой вскинулся Туомас.

Цербер покачал головой:

— Они слишком методичны и этим меня пугают. Даже твой внезапный приезд отлично встроился в их планы, какими бы они ни были. Все эти бандиты — мелкие исполнители. За ними стоит кто-то большой — с деньгами и связями.

— Погоди… — Туомас в последнюю минуту схватил его за рукав. — Если все же случится еще одно… еще одно нападение… Пакт будет разрушен. Как его скрепить заново?

Роман моргнул и растерянно пожал плечами.

— Никак. Однажды нарушив, Пакт невозможно восстановить в прежнем виде. Только не в наше время — слишком уж быстро все меняется. Прощай.

Туомас остался в ночной темноте на берегу Заячьего острова с непривычным ощущением, что Цербер с ним заодно. Вроде бы вслух Роман ничего такого не сказал, но на душе немного полегчало, и Туомас медленно двинулся в сторону «Горьковской». Через двое суток полнолуние, которое решит все вопросы хотя бы отчасти; возможно, он сумеет придумать, как одолеть Авенира в неравном бою за мальчика, но для начала хорошо бы вернуть доверие самого ребенка. В квартиру Туомас возвращаться не стал — в приемном покое его с радостью встретили фельдшеры, и ночь прошла незаметно в бесконечном движении каталок, влетающих на пандус машин скорой, передачи из рук в руки документов, вещей и людей.

С самого утра он первым делом, несмотря на свирепые взгляды Полины, заглянул к Игорю. Авенира в палате не было, но мальчик даже не посмотрел в его сторону и отвернулся, показывая, что не желает разговаривать.

— Я только хотел извиниться, — пробормотал Туомас, прикрывая дверь и возвращаясь в коридор.

Времени оставалось в обрез.

Кроме Игоря и полнолуния ему не давало покоя услышанное от Цербера. Туомас выполнял все поручения машинально, переваривая новую информацию. В Петербурге были волшебники — вряд ли такие же, как в детских книгах, но вполне способные управлять магией. Он ведь сам прошел сквозь стену и видел, как в бешеной пляске закручивались нити по одному только жесту Романа.

Магия существовала не только в Топях и в кабинете у Госпожи. Он ее видел, но был бессилен что-либо сделать, а значит, впредь стоило быть осторожнее. Ведьмы не дружат со Стаей, но Дарья не остановится ни перед чем. Туомас подозревал, что три поражения только раззадорили Волчицу. И над всем этим каменной вишенкой довлела отложенная на после полнолуния проблема с опекунством Авенира.

В обед Игоря не оказалось в палате — Герман забрал его на лечение, и, поразмыслив, Туомас решил, что имеет полное право наведаться к доктору прямо сейчас; в конце концов, он был единственным во всей больнице, кто знал правду о состоянии мальчика. В процедурной — смежной с кабинетом заведующего — всегда царила идеальная чистота. Здесь убирались трижды в день по особому графику, составленному лично Германом Николаевичем, и дважды проводили внеплановое кварцевание, даже если за сутки не было ни одного приема. Доктор Герман лечил собственноручно не только Игоря — несмотря на обилие задач, он с удовольствием и подолгу возился с ингаляциями и часто брался за малоприятную процедуру промывания загноившихся ран.

Игорь полулежал в большом массажном кресле у окна. Рядом стояли две капельницы, от одной из них к тоненькому локтю мальчика медленно капала светло-красная жидкость. Удивленный вторжением Герман Николаевич резко поднял голову, оторвавшись от журнала, который он перелистывал, но, узнав Туомаса, кивнул:

— Заходи, Том. Мы почти закончили.

Игорь молчал, упрямо глядя в окно, за которым не было ничего, кроме верхушек желтеющих деревьев. Туомас решил предпринять последнюю попытку:

— Я был неправ, Игорь. И… я не имею никакого права указывать, с кем тебе общаться. — Он сделал над собой еще одно усилие: — Отец Авенир совершенно прав. Прости меня.

Мальчик повернулся, недоверчиво моргая, и Туомас на мгновение поверил, что на этот раз сумел до него достучаться. Но тут вмешался доктор Герман:

— Простите, ребята, лирика потом. Давай, Игорек, мы тебе наложим повязку — и не чесать, как в прошлый раз! Я же все вижу!

— Очень жжется, — пожаловался мальчик.

— Терпи, дружок. Осталось немного. — Выразительный взгляд Германа, брошенный на Туомаса, заставил того промолчать. — Давай я тебя провожу до палаты, проверю диету на завтра. А ты останься, Том, поболтаем.

Пока заведующего не было, Туомас перешел из процедурной в кабинет и теперь бесцельно слонялся перед стеллажами, читая незнакомые заголовки на корешках книг. Его распирало от желания написать об Артели чудотворцев, о войне между кланами, он чувствовал себя исследователем, которому предстояло раскрыть огромное количество нового, — и вместе с тем Туомас не представлял, кто стал бы читать подобное. Кто бы позволил ему подобное опубликовать.

Точно не Цербер.

— Все-таки столкнулся лбом с Авениром. — Доктор Герман аккуратно прикрыл дверь и уселся за стол.

— Вряд ли он сам вам рассказал, — буркнул Туомас. — Но его угрозы очень серьезные. Игорь говорил с вами про опекунство?

Заведующий не торопясь снял очки и начал протирать их салфеткой.

— Для священника подобная затея окажется легче, чем для других, — нехотя признал он. — Думаешь, хочет украсть нашего мальчика?

— Он сам мне сказал.

Герман Николаевич задумчиво пожевал губу:

— Но у Игорька действительно нет семьи, Том. А ему паспорт скоро получать, не младенец давно. И если он сам согласится на батюшку в роли опекуна…

— Да он же оборотень! — заорал Туомас и тут же прикусил язык. — Простите, доктор Герман. Но вы представьте только…

— …а ты когда уже представишь, что все получилось и мальчик поправился, а? Набиваешься в друзья, а сам не можешь поддержать в такую минуту? — набросился на него заведующий. — Том, пойми, он сам сделал выбор. И ты можешь сколько угодно говорить, что, раз не было трансформации, Игорь не понимал, что именно выбирает, — но неужели после всей той боли он бы выбрал иное?

— Я выбрал иное, — Туомас покачал головой. — Я знаю, что это необратимо, доктор. И уважаю ваше желание помочь Игорю и всем нам. Но исхожу из того, что чудес не бывает.

Ему страшно хотелось каких-то гарантий. Волшебного слова, клятвы на крови, расписки, что доктор примет все меры безопасности. Взгляд упал на перекидной календарь — уже завтра! Внутренности заледенели, и Туомас не без усилия заставил себя выдохнуть.

Он уже получил ответ. Тягой к самоубийству Герман Николаевич точно не страдал.

— Вы ведь не станете попусту рисковать? — все-таки не удержался Туомас от вопроса, но получил в ответ такой свирепый взгляд, что виновато опустил глаза.

На этот раз заведующий не предложил ему выпить — но ведь и смена еще не закончилась.

— Видел, вы подправили расписание, как месяц назад, — Туомас на всякий случай продолжил тему полнолуния с другой стороны. — Жаль, что я не смогу присутствовать…

Доктор явно боролся с недовольством, но в итоге снисходительно покачал головой.

— Твое беспокойство меня трогает, Том. Жаль, что у мальчика никого нет, кроме трех странных мужиков, каждый из которых мало подходит на роль мамочки.

— Будь у него мамочка, он бы не оказался там ночью один, — возразил Туомас. — Что ему вообще было делать в таком районе ночью, вот чего я никак не могу понять…

Неожиданная мысль ударила его, прежде чем он договорил. Вчерашняя девочка тоже мало напоминала ребенка из обеспеченной семьи — и вряд ли она приходилась странному отравителю родственницей.

Бездомные дети, которых никто не хватится.

— Том? Все в порядке?

— Да-да, — Туомас торопливо кивнул.

Он уже решил, что ни с кем, кроме Цербера, не станет обсуждать это дело. Тем более ему все равно никто не верил. В одном доктор Герман прав — каждый из них, даже Авенир, действовал так, как считал лучшим для Игоря. Если Туомас не мог помешать оформлению опекунства или уговорить доктора Германа не полагаться на успех его лечения, то он все еще в силах оказать Игорю поддержку.

Самую обычную дружескую поддержку.

— Я тебя хотел предупредить, дружок, — Дарья больше не даст тебе спуску. Знаю из надежных источников. В лесах тебе не укрыться — отыщут по запаху и задерут. В живых оставлять не велено… Толку, правда, ноль — они же не соображают в волчьей шкуре, кого грызть, а кого нет, — но лучше на глаза не попадаться ни ночью ни днем. А тебе стоит подумать, чтобы ее злость не перекинулась на других. Принципиальность — дело хорошее, но иногда стоит думать не только о себе. Похоже, ты здорово наступил ей на мозоль…

А еще узнал о Найджеле то, что никто не хотел рассказывать.

Туомас молчал, только кивал.

— Вижу по глазам, что принял решение, — почему-то улыбнулся доктор Герман. — Тебе еще пара часов от смены осталась, да?

— Ага, — подтвердил Туомас, поднимаясь. — Вы как всегда правы, доктор. В первую очередь нужно думать о том, что нужно другим.

В дверь постучали. Заведующий озабоченно глянул на часы и внезапно кивнул в сторону процедурной.

— Давай-ка, дружок, выйди через ту комнату. Что-то я ничего хорошего не жду от этого визита, наверняка кто-то из администрации пожаловал — пусть видят, что я тружусь в поте лица, а не болтаю с санитарами.

Туомас усмехнулся — каждый в больнице знал, что заведующий второй хирургией проводит на рабочем месте намного больше времени, чем полагалось по штатному расписанию. Но видимость играла в России не меньшую роль, чем у него на родине, — просто весьма своеобразную. Он миновал темную процедурную, краем уха уловив, как доктор Герман открывает дверь, после чего вышел в коридор. В этот момент посетитель только входил в кабинет, и Туомасу на мгновение почудилось что-то знакомое в плешивом затылке, исчезнувшем через мгновение за дверью. Он остановился и принюхался: сквозь запах болезней и дезинфектанта, которые превратились в нечто постоянное и уже не вызывали никаких эмоций, он отчетливо различил тот самый запах, за которым брел несколько часов в ночи.

Полулысый Вадим в сером костюме, с ноги открывавший дверь в Ковен. Тот, кто сидел в машине перед его встречей с Цербером… Что он делает здесь, в кабинете доктора Германа? Туомас уже собрался ворваться в кабинет и потребовать ответов, но тут его заметила старшая сестра, и до самого вечера он уже не мог думать ни о чем, кроме процедур и каталок. Момент, когда визитер покинул кабинет заведующего, Туомас тоже упустил, а потом и вовсе о нем забыл — впереди ждала еще одна, самая сложная задача.

Сначала он хотел забежать в магазин и купить фруктов, но потом передумал. Все необходимое у Игоря и так было, а начинать беседу с подростком с подкупа сладостями, он уже знал, — так себе идея.

Им предстоял серьезный разговор.

После окончания смены Туомас убедился, что Авенир не появится на третьем этаже хотя бы в ближайший час. Сделать это оказалось проще простого, мог бы давно догадаться — больница жила сплетнями, и то, чего не могла знать санитарка Зина, все равно становилось ей известным в течение нескольких часов. Пациенты-старожилы, болтливые медсестры и даже гардеробщица составляли огромную сеть, по которой курсировало невероятное количество информации разной степени точности и важности. Сведениями делились не с каждым и не всегда бесплатно, но про батюшку можно было спрашивать смело и не сомневаться в достоверности — на сегодня Авениру предстояло два отпевания в больничном морге, и второе начиналось как раз через несколько минут. Туомас сдал в стирку заляпанный халат и сменил рубашку; в голове настойчиво звенела мысль о том, что на следующий день наступит полнолуние и ему необходимо тщательно выбрать место, где Дарья не сможет его выследить. Можно ли доехать на электричке так далеко? И хватит ли у Стаи мозгов не соваться в ангар в это полнолуние?

Игорь не сразу отозвался на стук, но Туомас терпеливо ждал снаружи, не переступая порога без разрешения.

— Заходи, — в голосе Игоря звучали усталость и разочарование.

Туомас осторожно проскользнул в палату и плотно прикрыл за собой дверь. Внутри мало что изменилось, разве что стопка книг, принесенных Авениром, громоздилась теперь на тумбочке рядом с кроватью.

— Как ты узнал, что это я?

— У святого отца дела, — пожал плечами Игорь. — Доктор Герман попрощался со мной до завтра. Но они все равно никогда не стучатся, так что…

— Все еще злишься на меня? — Туомас не рискнул садиться на край кровати и осторожно опустился в кресло у окна. — Я вот на себя — очень.

На щеках мальчика заиграл румянец. Он потянулся к тарелке, на которой лежало несколько мандаринов, и выбрал один, после чего протянул Туомасу:

— Хочешь?

Тот побоялся отказать и начал машинально чистить фрукт в ожидании ответа. Игорь помолчал, теребя одеяло, потом кивнул:

— Отец Авенир на тебя ругался. Потом, когда ты ушел. Мне очень хотелось с ним поспорить, а крыть было нечем.

Туомас молча возликовал. Хотелось поспорить!

— Я не мог при нем ничего рассказать тебе — ни про Стаю, ни про болотниц. Прости.

Он положил в рот дольку, и кислый сок обжег нёбо. Игорь, распахнув глаза, ждал продолжения молча, словно боялся, что Туомас опять попытается сменить тему. Но в этот раз тот хотел рассказать другу все — кроме беседы с Цербером и попытки отравить девочку.

Они проговорили несколько часов. Туомас в красках описывал Топи и болотниц, заранее предостерегая мальчика от возможной встречи с ними, потом — как бежал изо всех сил и еле успел спасти Майю. Рассказал про письмо от издателя и сразу же перешел к Найджелу и Стае.

— Они держали тебя взаперти два дня? Покажи мне книгу, пожалуйста.

Протягивая потрепанное «Пособие…», Туомас уловил виноватые нотки в голосе Игоря. Мальчик, науськанный Авениром, и не представлял, что у друга могла быть веская причина не появляться в больнице.

— Жаль, я совсем не знаю английского… — пробормотал мальчик.

Туомас мысленно похвалил себя, что не оставил книгу Игорю месяц назад — она бы сгинула в больничном мусоре.

— Спасибо Герману, — закончил рассказ Туомас, все еще с содроганием вспоминая двое суток в кладовке у Волчицы. — Он здорово мне помог.

— Он и мне поможет, вот увидишь! Остался один день!

Туомас уже успел перебраться на край кровати, и Игорь в разноцветной, купленной сестрами пижаме придвинулся ближе и протянул ему последнюю мандаринку. Эту они разделили пополам.

— Мне так жаль, что я не смогу быть рядом завтрашней ночью, — Туомас потрепал мальчика по вихрам. — Не то чтобы от меня был толк… Я пока еще не полностью себя контролирую в волчьем теле и не все потом помню. Но я вполне доверяю доктору Герману, он с целой Стаей управился.

— Но ты придешь утром, правда? Ты купил новый телефон?

— На первой же электричке примчусь, слово скаута, — пообещал Туомас, доставая из кармана новый смартфон. — Звони сразу, как будут новости.

Он не стал говорить о том, какую страшную боль, скорее всего, будет испытывать Игорь, и невольно подумал, какое объяснение придется изобретать для Авенира Герману — вездесущий священник точно заметит, что внешне здоровый ребенок за одну ночь превратился в почти инвалида.

— Он тебе сказал, да? — внезапно спросил мальчик.

В серых глазах мелькнуло знакомое виноватое выражение.

— Авенир? Про опекунство?

Мальчик кивнул — и этот жест многое сказал Туомасу безо всяких слов.

— Если ты не хочешь — ты не должен соглашаться. Слышишь?

— Но… — Игорь вскинул на него полные муки глаза. — Разве у меня есть выбор? То есть… эти службы так и будут за мной гоняться.

Туомас чертыхнулся. Улица или Авенир, который все же был по-своему добр к ребенку? Кто бы на месте Игоря выбрал первое?

Разве что отпетый атеист вроде него самого.

В мозгу мелькнула молнией слишком фантастичная картина — происходи все дело в Финляндии, Туомас сам без труда оформил бы опекунство. Да, он не женат и поэтому плохо подходит на роль усыновителя даже с точки зрения родной ювенальной системы, но опекуном быть вполне бы мог. Забирать Игоря из службы опеки, оставлять у себя в квартире с ночевкой — к горлу невольно подступил ком.

— Знаешь что? Если Герман будет не против, — Туомас задержал дыхание, просчитывая варианты, — ты можешь жить со мной. Достану подержанную машину, и уедем, всю Россию исколесим, пока тебе не исполнится шестнадцать. А если мне к тому времени дадут вид на жительство…

Он не успел договорить, потому что Игорь повис у него на шее:

— Правда? Правда, Том? Ты бы хотел этого?

Туомас расхохотался и потрепал мальчика по плечу.

— Конечно, сделаем свою Стаю. Звучит как план, а? А ты сомневался!

Они аккуратно спустили книжки Авенира на пол и устроили на двух тумбочках морской бой. Каждый раз, когда взгляд Туомаса падал на часы, висевшие рядом с экраном телевизора, сердце его сжималось от боли — он не хотел оставлять Игоря.

— Я ведь не должна жаловаться Герману, что вы тут бузите? — В дверь заглянула Полина, непривычно добрая в десятом часу вечера.

— Я сейчас ухожу, — умоляюще повернулся к ней Туомас. — Честное слово.

— Ага, как же, — нахмурилась старшая сестра, но дверь прикрыла.

— Она хорошая, — уловив его взгляд, Игорь скорчил смешную рожицу. — Только так хорошо притворяется сильной, что никто ее не жалеет.

Туомас кивнул — он и сам удивлялся, как Полина умудрялась оставаться на ногах после суточной смены, в течение которой успевала приглядывать за всеми пациентами и младшим персоналом, не останавливаясь ни на секунду.

— Я постараюсь завтра заглянуть, но мне надо… — он запнулся.

— …готовиться к полнолунию, — закончил за него Игорь.

— Точно, готовиться, — подтвердил Туомас. — А ты держись молодцом, слушайся Германа. Он дядька хороший, просто это я — Фома неверующий.

— Авенир тоже тебя так называет! — рассмеялся Игорь. — Говорит, ты никому кроме себя не доверяешь и поэтому всем мешаешь.

Туомас помрачнел, и мальчик поспешил загладить сказанное:

— Но он ничего не понимает, да?

— Он кое-что понимает, Игорь. Просто религия не дает ему понять больше. Но это еще может исправиться. А тебе пора отдыхать — завтра будет долгая ночь. Выспись как следует.

Поддавшись внезапному порыву, он наклонился и ласково убрал отросшие вихры со лба мальчика. Игорь широко распахнул глаза и моргнул.

— Только не пропадай больше, хорошо?

Сердце Туомаса сжалось, и он сильнее, чем когда-либо, захотел пренебречь всем и остаться в больнице на сутки. Но нет, нельзя. Герман Николаевич все продумал и обо всем позаботится… В кои-то веки он должен довериться другим и подумать о собственном спасении.

— Ни за что! — Отсалютовав Игорю, Туомас потушил свет в палате и вышел в коридор, снедаемый сильной тревогой.

От больницы Туомас несся бегом и успел на последнюю электричку в метро. Его переполняло счастье, остро смешанное с беспричинным, почти животным страхом. Он боялся всего сразу, но особенно — снова подвести Игоря. Мальчик доверял ему, и Туомас не имел права бросить его. Не сейчас.

В голове роилась сотня вопросов, мириады ситуаций, в которых он плохо понимал, как вести себя. Ему предстояло изучить огромный объем юридической информации — хотя бы для того, чтобы разобраться, до какого времени Игорь считается недееспособным с точки зрения закона. Нужно понять, как существовать в системе, где каждый месяц цифровизация захватывала все новый кусок общественной жизни: Туомас еще не привык, что в России бумажная волокита и бюрократия каким-то чудом уживались с невероятно прогрессивными сервисами вроде таинственного МФЦ, где милые женщины оформляли заявления на сотни видов государственных услуг одним взмахом пальцев над клавиатурой. Герман Николаевич сказал, что Игорю предстояло получить паспорт, а следовательно, стать видимым для системы. Паспорт еще не означает дееспособности и независимости… но это уже что-то. Им предстояло как-то протянуть до этого времени — и даже в свете оборотничества, существования кланов и магии Туомас понимал, что замахивается на очень рискованное предприятие.

Но отступить и тем более оставить мальчика на попечение Авенира казалось невозможным.

Добравшись до «Чернышевской», он с жадностью вдохнул неожиданно теплый ночной питерский воздух. Город не переставал удивлять своей переменчивостью — подчас Туомас был склонен согласиться с приезжими, которые начинали болеть и задыхаться в мрачной атмосфере, лишь усиливавшейся под гнетом сосредоточенности и нелюдимости жителей. Питерцы нелегко впускали кого-то в свой замкнутый, придавленный культурными и мифическими пластами мир.

Но в другие моменты Туомас не представлял, как можно жить где-то в другом месте. Петербург неуловимо напоминал ему Хельсинки и вместе с тем казался более глубоким и многогранным. Более цельным — и вместе с тем навечно расколотым.

Здесь было слишком интересно, чтобы покинуть магический город просто так, но ради Игоря Туомас приготовился попрощаться с ним надолго, если не навсегда.

Он бросил взгляд на часы и поднялся по лестнице, надеясь, что если у Майи и были клиенты, то они уже успели уйти. Он осторожно открыл дверь и едва не врезался в семейную пару. Майя, стоявшая чуть поодаль, открыла рот, но ничего не успела сказать — оба посетителя побелели как полотно, подхватили вещи и ринулись мимо Туомаса вниз по лестнице так, словно за ними по пятам гнался сам дьявол.

— Ты что, издеваешься? — Майя даже не стала дожидаться, пока Туомас закроет за собой дверь.

— Но…

— Ты собираешься оставить меня без заработка? — продолжала ведьма, наступая. — Думаешь заставить меня ходить по улицам и предлагать погадать на судьбу? Или покупать объявления в желтой прессе рядом со снятием порчи по фото? Ты мне так всех клиентов распугаешь! А-но-ним-ность, им важна анонимность.

Она устало прислонилась к стене:

— Если это просто месть за то, что я…

Ей не требовалось продолжать — Туомас и так отлично понял, что имелось в виду. Какая печальная ирония.

— Постой, — Туомас поднял руку. — Постой, я ничего такого не хочу. И никому мстить тоже. Мы договаривались до часу ночи, сейчас половина первого, и я подумал…

Он поймал себя на том, что мямлит, словно нашкодивший первоклашка.

— Да не подумал ты! — выпалила она в ярости. — Тебе плевать, что от меня сбегают люди, потому что ты следишь за ними на улицах! Потому что ты уже побил двоих — и теперь об этом все знают!

— Они чуть не разнесли тебе кабинет!

Майя, казалось, не желала об этом думать. Теперь, когда опасность миновала, память о ней услужливо стерлась, уступив место лишь тому факту, что по его вине она лишилась клиентов.

— Ты не имел права командовать, Том. Если я их не выгоняла…

— …то я должен был стоять и смотреть, как они громят здесь все? Как издеваются над тобой?

— Да! Чертов спасатель, да!

Они стояли в коридоре, не сводя друг с друга воспаленных глаз. Туомас в очередной раз понял, что какие-то нити при всех его усилиях у него не получится связать. Ему казалось, он каждый раз пытается сказать, как сильно любит ее и дорожит, — а вместо этого получалась полнейшая ерунда. Майя видела лишь непрошеное вмешательство в ее жизнь.

— Я съеду, — тихо произнес он, проходя мимо нее по коридору. — Послезавтра.

В конце концов, он не мог привести к Майе еще и Игоря. Это только его ответственность. Если ему нужна съемная квартира, сейчас самое подходящее время подыскать ее, а до этого момента он отлично перекантуется в дешевом хостеле, каких в Питере навалом.

И всегда есть дежурная кушетка в сестринской в отделении.

— Что? — девушка словно не расслышала его.

— Я съеду, — повторил Туомас, забивая очередной гвоздь себе в душу. — Прости, я и так слишком долго злоупотреблял твоим гостеприимством.

Он мысленно похвалил себя за то, что впервые правильно применил этот фразеологизм.

— Тебе неудобно — и я понимаю, что не выполняю своих обещаний. Поэтому как только вернусь из леса, соберу вещи.

Ведьма непонимающе моргнула, но ее злость неожиданно только усилилась.

— Это твой способ унизить меня, так? Показать, какая я дрянь — выгоняю человека, которого сама же и пригласила? Отлично, Том, браво! Я действительно чувствую себя полным ничтожеством.

На глазах у Майи выступили слезы. Больше всего на свете Туомас хотел обнять ее, попросить прощения — и чтобы все тут же наладилось. Но ее гнев был таким ощутимым, что ему не оставалось ничего другого, кроме как отступить.

— Ты не даешь мне ни единого шанса. Уверен, Госпожа продолжит посылать к тебе разных подозрительных…

Туомас так и не решил, стоит ли рассказывать Майе о том, в какой смертельной опасности она была накануне, — он боялся, что это снова будет выглядеть попыткой спасти ее, контролировать ее жизнь.

— Ты считаешь, я смогла бы прожить на те крохи, что подкидывает мне Ковен? — горько спросила Майя. — Ты издеваешься или так ничего и не понял? Ты распугиваешь обычных людей — тех, кого присылает Герман, например. И не только он. Они же там все общаются, сарафанное радио не заткнешь.

Туомас моргнул. Он уже и забыл, что это Майя познакомила его с доктором Германом, — и понятно, что их знакомство до этого было взаимовыгодным.

— А тот мужчина… ну, который угрожал на лестнице…

— Ты опять? — Майя не дала ему договорить. — Опять будешь шпионить? Я не собираюсь отчитываться, кто и зачем ко мне приходит. А об этом мужчине лучше забудь и, если увидишь, сделай вид, что ослеп. Эти люди могут очень, очень сильно осложнить тебе жизнь.

Туомас только развел руками. Они стояли в коридоре и шипели друг на друга, словно пара котов.

— Я не знаю, как все исправить, Майя, — пробормотал он, опускаясь у стены на пол. — Очень хочу, но не знаю. Ты мне очень дорога, и меньше всего я хотел тебя обидеть.

Ведьма молчала. Туомас судорожно рылся в памяти, выискивая слова, которые могли бы помочь, — но там были только пустота и беспокойство перед надвигающимся полнолунием. Ему казалось, что это последний шанс что-то наладить между ними, — но вместо этого пропасть лишь ширилась, не оставляя и намека на надежду.

— Думаю, нам стоит поговорить об этом завтра. — Ведьма повернулась, чтобы уйти в комнату.

Как бы не так! Отбросив все сомнения, Туомас вскочил и схватил ее за руку, притянув к себе.

— Том! — Майя попыталась вырваться, но против его силы у нее не было шансов. — Ты делаешь мне больно…

Туомас разжал пальцы, чувствуя себя последним мудаком. Прежде чем Майя успела что-то сказать, он хлопнул дверью, оставшись в комнате наедине с собственной совестью и дурными предчувствиями.

На приготовления ушел весь день: Туомас свернул спальник, собрал отдельную непромокаемую сумку с термосом, сменой одежды, влажными полотенцами и перекусом, оценил прогноз погоды и купил термобелье, чтобы согреться утром на пробежке до электрички. Мясо принципиально закупил в трех разных магазинах, чтобы не тащить на себе столько и чтобы не вызывать подозрений у продавцов. Все это время он пытался ни о чем не думать, но мысли то и дело возвращались к трем проблемам.

Yksi: Игорь и его первое полнолуние.

Kaksi: Майя и их скорое расставание.

Kolme: найти доказательства чьего-то коварного плана, прежде чем Дарья схватит его за глотку.

Обдумав все еще раз, Туомас решил, что поступает правильно. Майя так и не вышла из комнаты до самого вечера, так что он еще раз проверил сумки, плотнее застегнул куртку и двинулся на вокзал. На улице резко похолодало, словно зима уже считала наступающий послезавтра ноябрь своей вотчиной. Ветер мел по асфальту остатки пожухлой листвы, прохожие кутались в куртки, пряча лица в капюшоны и шарфы.

В метро пальцы то и дело сжимали в кармане телефон; Туомас с превеликим трудом убедил себя не звонить мальчику или Герману.

Все будет хорошо. Он не может быть рядом, поэтому должен доверять другим.

Учиться доверять другим.

Учиться уходить, чтобы возвращаться.

Туомас прошел через турникет на платформу и только тут сообразил, что ноги по привычке привели его на Финляндский вокзал. Он не успел как следует продумать, куда именно поедет на этот раз, хотя и помнил предостережение Германа. Конечно, уж не туда, где собирается Стая, но мчаться через весь город на вокзалы южного направления было поздно. Туомас понял, что не испытывает паники, — в отличие от Волчицы и ее подручных, он умел в волчьей шкуре сохранять крупицы человеческого разума.

Он не даст себя загнать, словно больного кабана.

Туомас направился к привычной платформе, но на всякий случай оглянулся и принюхался — с Дарьи станется отправить кого-то следить за ним прямо в полнолуние. Не обнаружив ничего подозрительного, Туомас двинулся дальше, когда заметил рядом с локомотивом знакомую фигуру в темном плаще. Роман ощутимо мерз на пронизывающем ветру и с беспокойством вглядывался в спешивших мимо пассажиров.

— Что случилось? — Туомас подлетел к нему. — Еще жертвы?

— Том, отлично! — От Цербера исходило почти ощутимое облегчение. — Я надеялся перехватить тебя вовремя.

— Вовремя? Что…

— Идем в сторонку, не здесь.

— У меня электричка!

— Не думаю, что тебе стоит садиться в нее.

В надвигающихся сумерках вокзал мерцал зловещими огнями. Рассекая плотный людской поток, они не без труда вернулись обратно на вокзал и уселись на ближайшую железную скамейку прямо напротив табло.

Туомас бросил обеспокоенный взгляд на часы. Ближе к девяти электрички ходили все реже, и после этой у него будет не больше двух поездов, сойдя с которых он еще успеет добраться до леса в кромешной темноте. Он очень не хотел заблудиться и приковывать себя поблизости от жилья.

— Что случилось? Почему…

— Потому что я проверил кое-что из твоей информации. Облава, о которой ты пытался предупредить Дарью, состоится этой ночью. — Роман оглянулся в сторону полицейских, патрулировавших вокзал, и сложил пальцы левой руки в странную фигуру. — Хаста отвлечения внимания. На всякий случай, — пояснил он. — Так вот, облава состоится, только она вовсе не ограничится районом, где находится Логово. Ее распространят на огромную территорию, и, боюсь, на какой бы поезд ты ни сел с этого вокзала, в безопасности ты не будешь.

— Ты их предупредил? — торопливо перебил его Туомас. — Стаю?

— Да. Но не уверен, что Волчица меня послушает. Она сама не своя. Давно не видел Дашу в таком раздражении. И догадываюсь, кто прищемил ей хвост.

Туомас только развел руками — он уже устал оправдываться и объяснять, почему не сложились отношения со Стаей и конкретно с Дарьей. Но в тоне Цербера не было упрека.

— Облава пройдет по всей области, Том. Серьезная операция, и у меня есть плохое чувство, что полиция подспудно прибегает к помощи кого-то с нашей стороны. Слишком хорошее инвестирование, пугающие масштабы. Я попытался выяснить, кто выделил такие деньги, — сказали, что администрация Ленобласти по депутатскому запросу. Пока вышел только на одного депутата, о нем и говорили твои сельские знакомые, — Виктор Степанович Млечин, до сего года совершенно не проявлявший интереса к проблемам области. Он вообще больше по строительной сфере. Подозреваю, депутат — это лишь официальное прикрытие… Чтобы вывести собак на след оборотня, много умения не требуется.

Туомас растерянно моргал. Фамилия депутата показалась ему знакомой, но вечерние, утренние и дневные выпуски новостей в отделении за полтора месяца наполнили его голову бесконечным списком фамилий и таким же бесконечным количеством вопросов. Он давно перестал обращать на них внимание.

— Но…

— Тебе нужно найти укрытие, где они тебя не достанут. — Цербер хмуро уставился на вокзальные часы. — Знаю, что в Европе оборотни часто делают схроны в подвалах домов, но у нас тут дешевым частным сектором особо не пахнет, а в подвалах ты можешь встретиться с кем угодно — от бомжа до уборщицы.

— Значит, проще сразу… — Туомас сделал жест, от которого собеседник содрогнулся.

— Чушь не мели! — Роман внезапно превратился в того Цербера, которого Туомас встретил в первый раз. — Я жду от тебя неординарного, но вполне цивилизованного решения. Давай, время дорого!

Туомас и глазом не успел моргнуть, как остался один. На что он рассчитывал? Что Роман приведет его в собственную квартиру? Переместит за минуту на другой конец света, в уютный сарай где-то посреди пустоши? Он поднялся и снова уселся на холодную, влажную после дождя скамейку. Мелькнула и тут же пропала мысль вернуться в больницу и попроситься в морг вместе с Игорем — Туомас покачал головой, отгоняя идиотскую идею.

На табло медленно сменялись строчки; освободилась уже половина экрана — большая часть электричек давно прибыла, а на оставшиеся посадка шла прямо сейчас. Еще немного, и он уже ни при каких условиях не успеет добраться до любого укрытия вне города.

Оставался только один выбор.

Как правильно заметил Цербер, время дорого, поэтому Туомас расщедрился на такси. Водитель не без усилий загрузил его баулы в багажник и повел носом — шесть килограммов подтаявшего мяса пахли, как Туомас ни старался замаскировать их целлофаном.

— Не труп, надеюсь? — неудачно пошутил таксист, но, заметив выражение лица пассажира, прикусил язык.

Они домчались до места за полчаса — в другое время Туомас до сих пор трясся бы в холодной электричке. Теперь все зависело от того, насколько он будет убедителен, несмотря на прошлую встречу, которая окончилась так себе. В том, что Топи Деда надежно защищены от полицейских и собак, Туомас не сомневался ни секунды.

На этот раз он обнаружил линии магии и переплетенные с ними оранжевые нити намного быстрее. Удивительно, что, если верить Роману, до сих пор никому не пришла мысль заняться изучением таких способностей.

Туомас чувствовал, что отношение у чудотворцев к нелюдям было не слишком теплым, скорее наоборот. Ведьмы не умели колдовать по-настоящему, болотницы и вовсе мертвы, оборотни ютились в ангаре, и все они довольствовались крохами истинной магии — и поэтому ничего удивительного, что Артель не выражала большого терпения по отношению к их разборкам. Пожалуй, Роман проявлял даже больше сочувствия, чем стоило бы. Себя чудотворцы, похоже, при этом людьми считали или даже кем-то сверх — и боялись, что нелюди своими сварами порушат тщательно возведенную конспирацию.

Туомас двигался осторожно — на этот раз у него не было путеводного флакона Майи. Он даже не помнил, куда тот пропал после ночи в Топях, и теперь ему приходилось продвигаться на ощупь, проверяя каждый клочок твердой земли. Резиновые сапоги он с собой не взял, так что кроссовки очень быстро нахлебались воды. В носках противно хлюпало, холод медленно расползался по костям, а тяжелый мешок с мясом и вещами оттягивал руку, норовя лишить Туомаса и без того шаткого равновесия.

Ежеминутно он ожидал очередной подлости от природы, но деревья безмолвствовали, пропуская его все дальше к Топям. На этот раз Туомас не давал сбить себя с толку ложными линиями и не собирался ходить по кругу — приближалось полнолуние, и времени оставалось в обрез. Он то и дело доставал из кармана мобильник, якобы для того, чтобы проверить время, — но на самом деле ждал и боялся сообщения или звонка. От Германа, Игоря или Майи. Хоть кого-нибудь… Но вскоре и последняя палочка на индикаторе сигнала исчезла — находясь, казалось бы, в пределах большого города, он лишился какой бы то ни было связи с реальностью.

Через полчаса прыжков с кочки на кочку в промокших насквозь кроссовках Туомасу стало казаться, что кости и мышцы уже ноют в предчувствии скорой трансформации, но он знал, что это лишь иллюзия, — выброс ликантропина начинался строго за несколько минут до полуночи.

Никто так и не попытался остановить его; когда Туомас вышел наконец на знакомую прогалину, до превращения оставалось полчаса. Он весь взмок в куртке и свитере, но струившийся по спине пот никак не влиял на задубевшие, сведенные судорогой ноги. Болотницы окружили поляну с домом, который теперь никак не походил на роскошные хоромы, двойным полукольцом, через которое непрошеный визитер не смог бы пробиться при всем желании. Бледные светловолосые девы стояли, соприкасаясь рукавами длинных однотонных платьев, едва закрывавших босые ступни, — никаких модных одежек и украшений, только знакомые Туомасу бусы. Подернутые пеленой десятки глаз смотрели на него не мигая, но заговорил, разумеется, откуда-то из глубин дома сам Водяной.

— Даже у наглости и глупости есть пределы! — пророкотал он. — Чего в тебе больше, мерзавец, что ты посмел явиться в мои владения в полнолуние?

Туомас сглотнул. Он не сомневался, что Дед вполне способен стереть его в порошок, и если что его и удерживало, так это любопытство.

— Просто выгоните того, кто пришел просить о помощи?

— «О помощи»? — вперед вышла Василиса. — Между нашими родами нет дружбы, оборотень. Ты здесь чужой. Какую помощь ты надеялся здесь найти?

От одного взгляда на Василису в легком платье холод сковал Туомаса сильнее. Теперь даже куртка не спасала от всепроникающей влажной стужи. Замерзшими пальцами Туомас сжал бесполезный теперь телефон.

— Сегодня полиция проводит облаву по области, — пояснил он. — Будут искать волков. Не просто волков — Стаю.

— И ты об этом узнал…

— От Цербера. — Туомас не видел причины скрывать правду. — Он предупредил меня два часа назад, и я решил… прийти к вам.

В рядах болотниц возникло смятение. Не двигаясь с места, девушки перешептывались, шелестя длинными рукавами, но глухой рокот Деда заставил их умолкнуть:

— Думаешь, я поверю, будто Цербер предупредил тебя? Оборотня-выскочку без клана и племени?

Туомас пожал плечами. На поляне воцарилось молчание, а в его голове тем временем невидимые часы неумолимо отстукивали секунды, одну за одной.

Оставалось всего лишь двадцать минут. В горле пересохло — несмотря на близость болота и сырость, магия болотниц действовала безотказно.

— Почему ты пришел сюда? — Туомасу показалось, что Василиса спрашивала от собственного имени. — Почему решил искать нашей помощи? После того как едва ушел живым в прошлый раз?

— Потому что между оборотнями и болотницами нет войны. Ее вообще нет — кто-то извне пытается развязать ее. Возможно, мне придется покинуть город уже завтра — но все, что я узнал, известно и Церберу. И он доберется до того, кто за этим стоит. Я лишь надеюсь, что вы не больше моего ждете разрушения Пакта.

— Боишься попасть под раздачу, отступник? — пророкотал невидимый Дед.

— Я точно попаду под нее не один, — возразил Туомас.

— Когда придет время, я спрошу с тебя за сегодняшнюю ночь, а с мертвого, кхе-кхе, спрос невелик. И когда придет время, ты сделаешь то, что я скажу, оборотень, потому что ты — мой должник.

— Я помню.

Болотницы снова еле слышно защебетали между собой. Туомас бросил взгляд на часы — двенадцать минут. Наконец Василиса отделилась от них и протянула руку к сумке с вещами и ремнями, на которую он уже давно не особо надеялся.

— Взять бы с тебя плату натурой, — усмехнулась она, — но, говорят, ты скуп на ласку.

Что? «Скуп на?..» Тем временем девушки присоединились к ее журчащему смеху и обступили Туомаса плотным кольцом.

— Идем, у нас есть место, где ты будешь в безопасности. Но, чур, никому ни слова, красавчик! Это будет наш с тобой жаркий секрет. — И снова этот переливчатый, ледяной смех.

Туомас пожал плечами, следуя за ними к большому холму сразу за Топями, где стояла большая плакучая ива, полоскавшая поникшие ветви в темной, затянутой ряской воде маленького пруда.

— И смотри, не вой слишком громко. Дедушка будет плохо спать.

Туомас уже не слушал их, успокоенный одной-единственной мыслью о том, что сегодня ночью никто не пострадает по его вине.

Болотницы отнеслись к задаче деловито и без лишних сантиментов. Туомас обнаружил, что сам себя он никогда не привязывал с такой силой — и никогда прежде «амуниция» не стягивала все тело. Проснувшись утром, он едва смог пошевелить конечностями, покрытыми гусиной кожей: все суставы, казалось, были вывихнуты, локти и колени болели, ноги свело судорогой. Дрожащими руками он отстегнул ремни и тут же рухнул на землю, не в силах проползти даже те несколько метров, что отделяли его от сумки с чистой сменой одежды и термосом. Он помнил, как рвался всю ночь, роя передними лапами влажную землю, поросшую осокой и камышом, как выл в голос, несмотря на просьбы болотниц, — и впервые за прошедшие месяцы помнил, как под самое утро небо ненадолго очистилось и выглянула луна — болезненно-бледная, покрытая красноватыми трещинами. Он помнил, что в этот момент перестал рыть, поддавшись безотчетному порыву, запрокинул морду и издал долгий пронзительный вой.

Влажная вечнозеленая трава на холме неприятно холодила низ живота. Туомас сделал очередную попытку дотянуться до лежавшей в отдалении на пригорке сумки, но тянущая боль в плече заставила отказаться от затеи. Некоторое время он лежал голой задницей кверху, с каждой минутой замерзая все сильнее, набираясь сил, чтобы преодолеть нужное расстояние. Где-то в отдалении чирикали птицы, а Топи и холм за ними освещало не слишком теплое, но все еще яркое осеннее солнце. По небу стремительно бежали облака, намекая, что за пределами заколдованного болота ветер разгулялся не на шутку — даже здесь Туомас кожей ощущал слабые отголоски его порывов.

Страшно хотелось есть, а еще сильнее — оказаться как можно дальше отсюда.

Из-за дома показалась Василиса и медленно направилась в его сторону — болотница явно получала удовольствие от созерцания беспомощного гостя. Он хотел сказать что-то язвительное, но рот заполонила вязкая слюна с привкусом мяса.

Туомас предпочел бы общаться с самим Водяным.

— А у тебя ничего так фигура, а по виду и не скажешь, — она рассмеялась и подбросила ему сумку. — Зайдешь на огонек? Дед будет спать до обеда.

Туомас растерялся. Заметив его удивление, Василиса пожала плечами:

— Делу время, потехе час. Остальные разбрелись пару часов как, дела не ждут.

Дела действительно не ждали. Отбросив стеснение, Туомас кое-как натянул нижнее белье, джинсы и рубашку, открыл термос и с наслаждением влил в себя пол-литра еще теплого чая. Проверил наполовину разрядившийся на холоде телефон, но связь так и не появилась.

— Прости, не в этот раз. — Он заметил, как глаза болотницы сверкнули гневом, и поспешил загладить отказ: — Василиса, я не хотел тебя обидеть, пожалуйста. Мне срочно надо вернуться в больницу.

Девушка фыркнула, пожала плечами и умчалась обратно в дом. Туомас собрал вещи, с наслаждением натянул сухие носки, но тут же понял, что обувь так и осталась мокрой насквозь, поэтому убрал носки обратно, чтобы не мочить их в болоте. Накинув куртку и подхватив почти невесомую сумку, он двинулся обратно, не слишком надеясь, что светлое время суток сделает дорогу из Топей легче, чем в прошлый раз.

Линии при свете дня блекли, и Туомасу стоило огромного труда просто разглядеть их среди переплетенных ветвей и редких скрюченных кустарников. Он изо всех сил старался сосредоточиться, чтобы не упустить едва различимые сполохи магии и не отвлекаться на оранжевые, переливавшиеся на солнце нити, которые грозили затянуть его обратно.

— Спасибо, — неожиданно для себя пробормотал он, обернувшись, когда между деревьями забрезжили очертания города. — За мной долг.

Отчего-то Туомас знал, что Водяной услышит.

До дома он добрался к восьми утра — город спал, погруженный в субботнюю дремоту, и Туомас порадовался, что никого не встретил на улице. В метро никто не обратил внимания на его хлюпающую обувь и сумку, в которой перекатывались кожаные ремни с металлическими застежками. Первым делом, проскользнув в квартиру, он сбросил ненавистные, полные воды кроссовки, заварил чай, стараясь не сильно греметь посудой, и торопливо натянул две пары теплых носков. Ему хотелось как можно скорее оказаться у Игоря. Телефон по-прежнему молчал, но связь вернулась — Туомас держал смартфон в левой руке, не в силах заставить себя позвонить Герману Николаевичу. В любом случае он не опоздает: если превращение случилось, Игорю сейчас нужна медицинская помощь, а не охи и ахи Туомаса. Если у доктора получилось… Что ж, к такому он морально еще не готов.

Заварив уже второй чайник чая, Туомас попытался записать все, что услышал от Цербера, если не в виде стройной статьи, то хотя бы как разрозненные заметки. Вспомнил, где слышал про депутата Виктора Степановича Млечина — именно ему вешали несколько недель назад памятную доску в отделении. Туомас не смог сдержать ухмылки: какой расторопный слуга народа!

Но больше всего его интересовали чудотворцы. Желание глубже вникнуть в историю кланов и Артели — а особенно того, как каждые из них распоряжались той частью магии, которой владели, — не отпускало его, тем более сейчас, после повторного визита в Топи. Болотницы и Дед раздражали, но волшебство, которое окутывало их землю, стоило того, чтобы терпеть их невыносимое стрекотание. Он кое-как исписал страницу, чувствуя давно забытые искры, вылетавшие из-под пальцев. Возможно, он нашел все-таки то, о чем действительно хотел писать, даже если этого никто не прочтет, и запоздало сообразил, что писал на аландском шведском вместо финского.

Siddu barra!..[28]

Казалось, по телу вместе с чаем разливается забытая, прочно похороненная теплота при мысли о том, что, возможно, этот язык вместе с русским станет основой для чего-то нового в его жизни. Игорю надо помочь встать на ноги, а если получится — довести до конца расследование перед тем, как уехать из Питера и перестать мозолить глаза Волчице.

Допив чай, Туомас еще раз проверил телефон и с грустью подумал, что Майя даже не вышла его встречать; это было вполне понятно, учитывая, как они расстались. Он выглянул в коридор, отметил отсутствие Пимена; хозяйская обувь и верхняя одежда оставались на месте. Туомас прислушался и различил тонкие всхлипы за стенкой, в кабинете. Ругая себя последними словами за медлительность, он бросился туда и распахнул дверь, уже не стесняясь и не думая, что может кому-то помешать. Майя сидела среди разобранного на доски стола; горшки с цветами валялись на полу, комья земли перемешались с рассыпанными солями и травами. Прямо у входа лежала груда разорванных пополам гадальных карт.

Ведьма вскинула на него глаза; к себе она прижимала гримуар, который Туомас уже видел, — ее собственную тоненькую тетрадку.

— Майя… что… кто… — Он растерялся, и вместе с ним тут же растерялись все русские слова, поэтому он просто молча сел рядом.

Занавеска на одном из окон болталась на последнем зажиме, и солнце непривычно щедро освещало предпоследний день октября. Туомас с удивлением разглядел на Майе нарядное темное платье и передник с цветочной вышивкой. На ногах — шнурованные полуботинки, на подоле широкой юбки валялись снятые в спешке перчатки. В дальнем углу лежал, свернувшись клубком, Пимен — и вопреки обыкновению даже не стал топорщить усы при виде Туомаса.

Тут он догадался, что все случилось в ее отсутствие.

— Что… что пропало?

— Тетушкин гримуар… — прошептала Майя. — Рецепты… Все, все пропало, Том.

Его захлестнула волна облегчения; Туомас с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться вслух. Если все дело в старых рецептах Анфисы, если это все, чего хотел от нее Ковен, — возможно, теперь они оставят Майю в покое?

— У тебя есть свой, — он указал на тетрадку. — Майя, ты ведьма, и ты круче их всех. Вот они и тащат, словно сороки, твои вещи — надеются с их помощью обрести такие же знания и силу. И все без толку.

Ведьма подняла на него яростные, заплаканные глаза и покачала головой. Туомас против воли улыбнулся — тепло внутри рвалось наружу, буквально заставляя делиться с теми, кто оказался рядом.

— Да, я помню, что обещал съехать, — он поднялся, отряхивая джинсы от земли, — но я не мог не сказать, как восхищаюсь тобой… и как смешны эти завистницы с их мелкими пакостями. Да пусть хоть все забирают — ты все равно их обставишь. Пойду сложу вещи.

Туомас как раз закрывал рюкзак, когда в соседней комнате зазвонил мобильный. Скрипнула дверь. Он поднял глаза — Майя смотрела на него странным взглядом, губы у ведьмы дрожали, лицо побелело и выражало такой ужас, что Туомас выронил все, что держал в руках.

— Майя?..

Но ведьма не слышала его и только спустя несколько секунд нашла в себе силы заговорить:

— Тебе… Нам надо немедленно ехать в больницу. С Игорем беда.

Туомас и Майя бежали изо всех сил, расталкивая людей и не оглядываясь на светофоры и транспорт, — но, даже лети они на крыльях ветра, этого было недостаточно. Туомас не стал заморачиваться с главным входом: обогнув центральную лестницу, они вбежали по пандусу для скорых и через открытые двери прорвались внутрь.

В приемном покое толпилось непривычно много народа. Кто-то, видя их в уличной одежде, пытался протестовать, но Туомаса тут же узнавали в лицо и пропускали. Кое-кто поспешно отводил глаза — и это было страшнее всего. Врачи и медсестры суетились в попытке разделить человеческие потоки на сотрудников больницы, пациентов и посетителей. Туомас, приобняв Майю правой рукой, левой расчищал проход — мельком взглянув на огромную толпу перед лифтом, они промчались мимо пустого поста охраны к лестнице.

Стоило Туомасу рвануть на себя дверь второго этажа, как перед ним возникла преграждающая проход рука. Узнав санитара, охранник посторонился — на его лице застыла смесь паники и суровой решимости, словно в любой момент могло начаться вражеское вторжение. Майя ахнула, заметив расстегнутую кобуру и пальцы, сомкнутые на рукояти пистолета.

Перед дверями реанимации собрались едва ли не все сотрудники второй хирургии — Туомас насчитал больше десятка человек: ночная и утренняя смены вместе. У самой двери, нервно постукивая пяткой, словно колосс, стояла Полина с растрепанными волосами и в криво застегнутом халате — Туомас с ужасом увидел, что ее лицо опухло от слез. Оглянувшись, он понял, что и остальные сестры выглядели не лучше.

За стеной слышались бесконечные шаги, суетились люди. Затаив дыхание, Туомас расслышал отдаленные крики. Полупрозрачные двери вели в маленький тамбур, где доктора мыли руки и переодевались в стерильное, но через маленькие окошки невозможно было различить ничего из того, что происходило сейчас в операционных. В какой из двух лежал сейчас Игорь?

— Что… — голос сбивался после бега, сердце норовило вырваться из грудной клетки. — Что произошло?

Он рванулся к дверям, но Полина — ниже его на полторы головы — преградила дорогу.

— Не суйся, — тихо произнесла она. — Нечего тебе там делать, это наши лучшие бригады. Там доктор Герман. Он его вытащит.

— Доктор Герман допустил это! Он обещал!..

На сжавшиеся в кулак пальцы легла тонкая рука Майи, и Туомас отступил, понимая, что она права. Они все были правы, но как он мог просто стоять и ждать сейчас, когда…

— Что случилось? — Майя тихо повернулась к одной из сестер.

Та пожала плечами, вздрагивая от слез.

— Мы не знаем… Доктор Герман просил готовить процедурную… потом совещание. И мальчик… он был в полном порядке, нервничал немного. Вроде как очень ждал. А потом… мы даже не поняли, когда он его успел увести!

— Увести?

Туомас со всей силы ударил в двери.

— Кто там, во второй?!

Но он уже знал ответ, и взгляд Полины подтвердил его страшную догадку. Из дверей, едва не сшибив его, вылетела одна сестра в окровавленном халате, за ней вторая. Туомас, воспользовавшись шансом, рванулся внутрь, но успел сделать только пару шагов и замер в ужасе.

Прямо на него, словно призрак из кошмара, двигался доктор Герман, и на лице заведующего, злобно срывавшего перчатки и маску, не читалось ничего, кроме приговора.

— Против лома нет приема, Том. Наша охрана в кои-то веки стреляла на поражение — и поразила.

Туомас молча смотрел на него, не понимая. Не желая понимать. За спиной, во второй операционной, продолжали сновать люди. Из дверей показалась голова в маске — по седым волосам в ней угадывался главный хирург больницы, Карим Вахтангович. На виске у доктора алела запекшаяся капля крови.

— Ты закончил, Герман? Нам бы тут лишняя пара рук…

— Через минуту, — откликнулся заведующий, по-прежнему не сводя с Тома напряженного взгляда. — Меньше всего я хотел такого исхода. И не ожидал, что…

— Как это могло произойти? — очнувшись, Туомас схватил его за ворот халата. — Как вы могли оставить его без присмотра? Как…

Внезапно рядом оказалась Майя.

— Можно нам… попрощаться с ним? — она говорила словно бы в пустоту, куда-то мимо Германа Николаевича.

Что-то в ее голосе заставило Туомаса отвлечься. Майя говорила напряженно, и у нее была какая-то цель. Видимо, это почувствовал и Герман Николаевич.

— Сейчас там сначала уберут, моя милая, — возразил он. — Потом мы все организуем, и можно будет…

— Сейчас, — оборвал его Туомас. — Мы увидим его сейчас.

Герман Николаевич отвернулся, нашел взглядом двух санитаров, которые маячили у второй операционной, и кивком указал на них Майе.

— Давай не будем сейчас выяснять, у кого больше прав, девочка моя.

— Герман, срочно! — в дверях снова показался Карим.

Туомас и Майя, не сговариваясь, ринулись мимо заведующего через распахнутые настежь двери.

В операционной, как и предупреждал Герман, еще не начали убираться. Повсюду валялись пропитанные кровью тампоны, две тележки с использованными инструментами преграждали дорогу к операционному столу, над изголовьем которого темнели выключенные экраны мониторов жизненных функций. Неповоротливая тумба — наркозный аппарат — послушно откатилась в сторону, когда Туомас на ходу оттолкнул ее.

Бледный Игорь лежал под тоненькой, покрытой бурыми пятнами простыней и казался спящим. Туомас протянул дрожащую руку, чтобы коснуться его лба — холодного, влажного. И совершенно безжизненного. Ноги отказывались держать, и он рухнул на колени, уткнувшись лицом в перепачканные простыни. Спасительные слезы все не приходили, хотя именно сейчас он так в них нуждался.

— Förlåt mig…[29] — Туомас шептал это снова и снова, понимая, что не будет никакого прощения, не будет спасения, что он снова предал единственного друга, который у него был.

Тут он обратил внимание, что Майя с мокрым от слез лицом осторожно собирает пропитанные кровью тампоны в разорванный крафт-пакет.

— Что ты делаешь? — Туомас держал маленькую, словно съежившуюся руку мальчика в своей.

— Хочу знать, что произошло на самом деле. — Ведьма аккуратно спрятала пакет в карман куртки. — Я не уверена, что кто-нибудь соизволит рассказать нам об этом.

— Разве есть какая-то разница?

Майя удивленно подняла на него глаза.

— Какая, черт побери, разница, что произошло, если он умер? — Наконец рыдания прорвались сквозь ком в горле.

Туомас испустил вой, уже не обращая внимания, что его могут услышать за дверями.

— Я убью его, — пробормотал внезапно Туомас, поднимаясь. — И это будет справедливо.

Майя посмотрела на него с ужасом и попыталась схватить за руку, но Туомас отбросил ее в сторону, словно тряпичную куклу. Он вырвался в коридор, где уже толпились медсестры, робко пытавшиеся заглянуть в соседнюю операционную.

Два санитара, с которыми он пересекался крайне мало, тем не менее уловили что-то в его выражении лица и одновременно преградили дорогу во второй бокс. Туомаса это, впрочем, не остановило.

— Просто отойдите, — спокойно произнес он. — Я не хочу никого калечить.

Разумеется, угроза не подействовала.

— Пропустите! — повторил Туомас и ринулся напролом.

Оба санитара, приученные работать с буйными пациентами, приняли его на плечи и немедленно попытались скрутить руки. Туомас увернулся, обходя одного из них и метя локтем в живот другому. За дверями послышались крики, но санитары держались. Вокруг поднялся гвалт, однако никто не рисковал соваться, наблюдая, как Туомас без особого труда держится против двух дюжих мужиков в полтора раза шире его в плечах.

— Что за… — Из дверей показалась голова доктора Карима, за ним виднелись операционный стол и сгрудившиеся вокруг него врачи и медсестры.

— Том, прекрати! — Майя выбежала из операционной и попыталась схватить его за руку.

— Он не имеет права жить! — Туомас продолжал бороться, за пеленой ярости слабо замечая, кому достаются его удары. — Если Игорь мертв, поп заслуживает отправиться в ад! И я его…

В этот момент на пороге показался доктор Герман. Он обменялся шепотом парой слов с Каримом, и тот скрылся в операционной.

— Том, послушай… — заведующий говорил тихо, но один из санитаров уже сидел на Туомасе верхом, а второй крутил ему руки. — Это ужасная трагедия, друг мой. И это совершенно не значит, что нужно усугублять ее.

— Я убью его! — прорычал Туомас, но тут один из санитаров немилосердно дал ему по ребрам.

Из разбитой губы на пол стекала кровь.

— Доктор Грюмов Герман Николаевич? — Из коридора показались двое полицейских в форме.

Санитары рывком поставили Туомаса на ноги и вытолкали из операционной.

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов. В кабинете главного врача, если не возражаете.

Заведующий бросил на Туомаса и Майю печальный взгляд и последовал за стражами правопорядка. Полина, подойдя к Туомасу вплотную, подняла на него гневные глаза:

— Выметайся, и чтобы духу твоего здесь не было!

Дрожащая рука Майи коснулась его локтя, и Туомас покорно поплелся на выход.

Но покинуть больницу просто так им не удалось. Выход на лестницу оказался закрыт: рядом с давешним охранником, по-прежнему судорожно цеплявшимся за кобуру, стоял полицейский, перегораживая дверь широкой спиной. Проходя через рекреацию, Туомас выглянул в окно и заметил машину с мигалками, дежурившую прямо на пандусе. Он кое-как вернул себе остатки самообладания и, обхватив Майю за плечи, увлек дальше по коридору.

— Выйдем через центральную лестницу.

— Том, ты…

— Позже, сейчас главное — выбраться отсюда.

Ему действительно больше всего хотелось бежать, хотя какая-то часть сознания рвалась обратно, в пустую, забрызганную кровью операционную, где лежал посреди простыней мальчик, которого он обещал защитить и не смог. Все внутри Туомаса переворачивалось при мысли о том, как близок он был к тому, чтобы сдержать слово, но голос совести предательски нашептывал обратное.

Он никогда не пытался по-настоящему помочь Игорю, лишь тешил свое самолюбие. Развлекался, почувствовав свое влияние и то, как ребенок доверчиво тянулся к нему — сильному, взрослому мужику, обязанному…

Они спустились по лестнице, которая вела прямо к гардеробной. Здесь не было ни охраны, ни полиции, и Туомасу показалось, что на этот раз получится. Убедившись, что за ними никто не идет, он шагнул из коридора на свет и зажмурился.

— Том! — Майя испуганно дернула его за рукав.

У центрального входа тоже собралась толпа — редкие сотрудники больницы и рой журналистов. Последних было человек двадцать, они толпились в дверях и на улице, просунув насколько можно внутрь диктофоны и камеры.

— Это правда, что заведующий держал в палате дикого зверя?

— Вы видите в этом столкновение на религиозной почве?

— Сколько на самом деле жертв, неужели полиция опять пытается замять теракт?

Санитары, медсестры и даже уборщица Варвара Михайловна бормотали в ответ на эти вопросы что-то бессвязное, изо всех сил стараясь попасть в прицелы фотоаппаратов и при этом зная, что за раскрытие информации руководство никого не погладит по головке:

— …да ну какой зверь, мальчик это был…

— …сумасшедший просто, доктор его лечил…

— …доктор опыты ставил, вот и вырвался, Франкенштейн наш…

Туомас беспомощно переглянулся с Майей — план отхода провалился. В нем постепенно копилась ярость, ненадолго погашенная стычкой с санитарами. Эти люди понятия не имели, каким был Игорь и почему случилось то, что случилось.

Тут они заметили, что лишь часть журналистов жаждала получить комментарий у персонала. Остальные толпились перед вертушкой, где совершенно растерявшийся Никитич то садился на стул, то вскакивал, готовый защищать турникет, словно последнюю амбразуру. Вертушку, впрочем, никто не штурмовал — повернувшись к гардеробу спиной, рядом с ней стоял широкоплечий мужчина среднего роста в дорогом кашемировом пальто и с легкой проседью на затылке. Обращаясь к журналистам, он говорил ровным, хорошо поставленным голосом так, словно разбирался в ситуации лучше любого.

— …Безусловно, с руководством больницы. Я многое сделал для этого учреждения и не позволю, чтобы его репутация пострадала. Люди начнут бояться получать лечение, это недопустимо! Что? — оратор сделал вид, будто слушает вопрос с задних рядов. — Полиция со всем разберется, без сомнений. Будут сделаны все выводы и приняты соответствующие меры. Мы не можем допустить паники. Мы не будем смотреть сквозь пальцы, как больницы — святая святых — становятся площадкой для каких-то подпольных экспериментов, которые угрожают жизням простых людей.

— Виктор Степанович, почему…

Млечин! Тот самый депутат, который… Осторожно обойдя толпу санитарок, Туомас приподнялся на цыпочки, чтобы разглядеть лицо выступающего, но смог увидеть только профиль. И этот профиль был ему незнаком, зато он узнал низкорослого Вадима, который до этого успешно скрывался за широкой фигурой депутата.

— За мной, скорее! — Прежде чем Майя успела ему помешать, он бросился вперед, расталкивая людей у входа.

— А ну, пошли вон! Вон! У вас что, дел нет? Лишь бы поглумиться?

Кто-то развернулся, пристыженный, но другие не выглядели сильно расстроенными. Через вертушку, едва не сбив депутата с ног, Туомас просто перепрыгнул; Майя спокойно прошла за ним следом благодаря Никитичу, вовремя нажавшему на кнопку прохода. Но дверь была заблокирована людской массой с диктофонами, камерами и смартфонами, которая лишь всколыхнулась и тут же вернулась на место. Глубоко вдохнув, Туомас молча заломил ближайшему писаке руку и толкнул перед собой, прямо в толпу жадно щелкавших телефонами журналистов.

— Забирайте его и проваливайте! — Он кое-как растолкал остальных, орудуя заложником, словно тараном. — Пресс-конференция окончена! Вон!

Млечин не произнес ни слова и не сделал ни одного знака своей охране. Прорвавшись к дверям, Туомас отбросил ненужного теперь журналиста и, сбежав вниз по лестнице, первым делом бросился к припаркованным у входа машинам. Так и есть — знакомый внедорожник, способный преодолеть любые ухабистые дороги, вместе с водителем стоял у самой лестницы.

Оказавшись на улице, Майя осторожно положила руку Туомасу на плечо:

— Теперь к драке с санитарами и попытке убить пациента добавится и это, — озабоченно заметила она.

— Плевать, — бросил Туомас, разворачиваясь. — Понимаешь, Майя? Плевать! Игоря больше нет…

Он стиснул зубы, чтобы не завыть в голос.

— Игоря нет. Я жил по вашим правилам, я делал так, как просил доктор Герман, я слушал тебя, я пытался разобраться в этом вашем Пакте. Следовал вашим указкам, следовал чертовой книге, которую дал Найджел, и думал, что так и надо, так и правильно. Я переживал, что рассорился со Стаей, хотя они едва не уморили меня голодом, избили, а эта жуткая баба дважды пыталась изнасиловать. Надо было слушать Игоря с самого начала. Он не собирался играть в эти игры, он хотел жить. Просто жить! Но даже в этом ему было отказано…

Ком в горле не дал ему договорить. Майя покачала головой, осторожно поглаживая его по плечу.

— Если бы все было так просто, Том…

— Даже ты… — Он не собирался идти на компромисс. — Даже ты поступила так, как считала правильным, несмотря на все эти Пакты и запреты.

— И по сей день плачу страшную цену.

— Но разве ты не сделала бы то же самое снова, будь у тебя выбор? — Внезапно он развернул ее к себе, глядя сверху вниз в бездонные серые глаза. — Разве ты не помогла бы самому близкому человеку, несмотря ни на что?

Майя сглотнула, смаргивая слезы.

— Помогла бы… — тихо прошептала она, и Туомас наконец-то смог прижать ее к себе, чувствуя, как тело ведьмы содрогается от рыданий.

Они стояли в лучах морозного утреннего солнца, словно два прибитых друг к другу обломка, и, хотя в этих объятиях не было утешения или спасения, сама возможность держать в руках человеческое существо, разделять с ним горе отчего-то согревала.

— Пойдем домой, — прошептала Майя и потянула его за рукав.

Туомас вспомнил, что этим утром собирался съехать на съемное жилье, но ведьма, казалось, не думала об этом.

— Я, наверное, оставлю у тебя вещи еще на одну ночь…

— Глупости! — отрезала девушка, разворачиваясь к нему. — Я не хочу, чтобы ты сейчас оставался один, Том. Это неправильно. Я… я на тебя кричала, и не всегда по поводу — но я не хочу, чтобы ты уходил вот так. В такой день. Прошу, останься.

Туомас растерял все слова — неожиданно все оказалось так просто и так невыносимо одновременно. Больше всего на свете он хотел принять ее предложение — и боялся, что даже этот хрупкий мир не устоит перед его безответственностью.

— Ничего не говори сейчас, просто выведи меня отсюда, — прошептала Майя. — Как они так быстро пронюхали обо всем?..

Разум Туомаса воспринял просьбу — на это, по крайней мере, он был вполне еще способен. Отвечать на вопрос не стал, хотя и знал ответ почти наверняка. Депутат Виктор Степанович не был подсадной уткой, и то, что случилось с Игорем, не было случайностью. Сначала необходимо помочь Майе добраться до дома, а потом…

Навстречу им к центральному входу шли парами какие-то странные люди — некоторые держали в руках свечи, некоторые — цветы и какие-то свертки.

— Что…

— У него были прихожане, — мягко напомнила ему Майя. — Они ничего не знали про Игоря, но если он нашел для них слова утешения, то сейчас они молятся за его здравие.

Туомас прорычал ругательство. Он уже остыл и не горел жаждой убийства священника — все-таки Авенир желал Игорю добра, пусть и невозможного.

— Мне стоило предупредить его, — пробормотал Туомас, не в силах отвести глаз. — Стоило хотя бы намекнуть…

Неожиданно Майя с силой потащила его дальше к метро.

— Он заслужил это, — жестко возразила ведьма. — Он заслужил это тем, что не желал видеть другую сторону монеты. Ему было удобно в своем картонном черно-белом мире. И реальный мир сполна отплатил ему за иллюзии.

Туомас покорно шел за ней, гадая, откуда взялась эта ее непримиримая уверенность в справедливости наказания.

— Ты еще недавно говорила, чтобы Игорь сам выбирал…

— Если бы Игорь выбирал, он бы остался с Германом в ту ночь, — ответила Майя. — Игорь не дурачок. Если священник оказался рядом, значит, увел его из палаты, а доктор был не в силах ему помешать. Я не верю, что Герман мог… мог допустить такое.

Туомас кивнул, и только сейчас его осенило:

— Думаешь, он выживет?

Майя вскинула на него глаза:

— И это будет правильно. Если он выживет.

Туомас представил Дарью с ее попытками оседлать каждого новичка в Стае и содрогнулся.

— Я бы никому не пожелал…

— Знаю. И Авенира еще ждут его девять кругов, — согласилась она, когда они оказались в вестибюле и кое-как протиснулись через турникеты мимо толпы. — Он ведь будет совсем один.

Туомас кивнул, вспомнив себя и Найджела, которому пришлось вырубить его, чтобы обезопасить людей в доме.

— Может быть, даже лучше, если им не удастся его спасти.

Майя не ответила. Доехав до «Чернышевской», они вышли на улицу, и день, который должен был нести покой и отдых, показался серым и безжизненным — солнце скрылось, небо затянуло низкими облаками. Ведьма по-прежнему крепко держала его под руку, и теперь Туомасу казалось, что она его единственный якорь в этом мире, который не позволяет свести счеты с жизнью или просто бежать на край света.

Вернуться вечером в больницу его тоже заставила Майя.

— Ты не собираешься идти на работу?

Туомас поднял на нее глаза. Без Игоря ничто не имело смысла. Снова встретить доктора Германа и бесконечно задавать ему один и тот же вопрос? Он допустил то, чего не должен был допустить. Обещал не допустить. Но разве Туомас ему хозяин, чтобы спрашивать? С кого он, в принципе, может спрашивать, кроме как с себя?

Он дал Игорю слово.

— Что мне там делать? Сегодня вторая ночь полнолуния — у меня выходные по согласованию с Германом.

— Как что? Выяснить обстоятельства. Ты успеешь до полнолуния покинуть город. — Ведьма торопливо накрывала на стол, даже не оборачиваясь. — Это твоя обязанность как минимум. Это страхи, которым придется посмотреть в глаза.

— Мне плевать.

Майя шлепнула на стол тарелку с овсянкой. За окном стремительно темнело, через щели в форточке присвистывал ветер. Пимен сидел на подоконнике, вылизываясь. Майя продолжала стоять, словно ждала другого — правильного — ответа. Туомас не стал спрашивать, почему она решила сварить кашу, которую едят исключительно на завтрак, в половине пятого.

— Черта с два тебе плевать, Том! Ты просто прячешься, снова бежишь — хотя прекрасно знаешь, что так не работает. Никогда не работает — и уж точно не сейчас. Давай, еда — и вперед. И ты можешь меня за это ненавидеть, без проблем.

Она взяла его за руку, стиснула на мгновение и тут же отступила обратно к плите.

— Ты не должен позволять им восторжествовать, — донеслись ее слова сквозь шум включенного чайника.

— Им?

— Таким, как Авенир, — пояснила Майя. — Таким, как Волчица. Тем, кто считает, что необычный человек не выживет в нашем мире. И тем, кто считает, что без Стаи тебе нет здесь места. Если ты сейчас сдашься — считай, они победили.

В дороге Туомас листал местные новости — благодаря пациентам он узнал про газеты «Фонтанка» (в честь реки), «Комсомолка» (что-то с советских времен) и «Метро» — последнюю раздавали бесплатно на станциях, а вот первые две давно имели свои сайты. На главной странице «Фонтанки» Туомас увидел знакомое здание с полицейскими машинами и толпой на переднем плане и быстро пробежал глазами текст — не умея читать бегло по-русски, он выискивал слово «депутат» или фамилию Млечина, но никаких ссылок на интервью в газете не оказалось. Только доехав до нужной станции, Туомас подумал про облаву, но решил не копаться в телефоне на ходу.

Рядом со входом висело объявление, заботливо вложенное в прозрачный файл: «ПРОВОДЯТСЯ СЛЕДСТВЕННЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ. ПОСЕЩЕНИЯ ТОЛЬКО ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСИ СТРОГО ДО 16:00». Ниже был указан номер телефона секретариата. Туомас проскользнул внутрь и кивнул едва знакомому охраннику. Тот поднялся было, но передумал и демонстративно зевнул, когда Туомас приложил к вертушке пропуск. Гардеробщица уже ушла, в открытом допоздна аптечном ларьке мерцала одинокая лампочка. Туомас почти крадучись добрался до лифта, принюхиваясь, — он всерьез ожидал, что из любого темного угла на него выпрыгнет сидящий с утра в засаде журналист или, хуже того, полицейский, и почти удивился, так никого и не встретив.

Кабинет доктора Германа оставался закрыт, у дверей отделения Туомаса встретила Полина. Старшая сестра умело скрыла опухшее лицо под слоем косметики, но Туомас даже в полумраке коридора разглядел синяки под глазами и резко проступившие морщины.

— Я хотел только…

— Сходи в отдел кадров. — Стоя посреди прохода, будто суровый страж на последнем рубеже, Полина избегала встречаться с ним взглядом. — Это срочно.

Встреча с кадровичкой оказалась короткой и закончилась вполне ожидаемо — его уволили. Выдали листок, где кто-то уже проставил за него нужные крестики и галочки, а он лишь подписался. Как Туомас понял из негромких комментариев секретаря и начмеда, попивавших чай в окружении стопок с документами, драка с санитарами послужила причиной увольнения лишь отчасти. Доктора Германа не уволили, но отстранили от работы и наложили дисциплинарное взыскание — вместе с капитаном на дно пошла и его команда, в данном случае Туомас. Кадровичка, в свою очередь, поспешила избавиться от любых следов доброго отношения к опальному заведующему.

Сдав пропуск и вежливо попрощавшись, он закрыл за собой дверь и вернулся на этаж, где, вопреки обыкновению, стояла мертвая тишина: телевизор в рекреации выключен, ни одного пациента у кулера или на диванах, двери в палаты плотно прикрыты. На замке ВИП-палаты висела большая красная печать; Туомас пригляделся и увидел, что это пломба. Мелькнула и тут же пропала мысль спуститься в часовню — на что ему там смотреть? На полицейскую ленту и, возможно, охрану? Он отправился собирать вещи.

Когда Туомас сложил в рюкзак мелочь и сменное белье, на полоску света в дверях упала тень. Он закрыл дверцу, оставив ключ в замке, и обернулся. Старшая сестра неловко повела плечами и прислонилась к косяку:

— Мне жаль, Том.

— Мне тоже. Спасибо за все. — Он попытался протиснуться мимо нее, но Полина не двинулась с места.

— Похороны завтра, в три. В крематории. Думаю, мальчишка хотел бы, чтобы ты пришел. У него ведь никого… — она замолчала.

Туомас остановился на пороге:

— В крематории? Значит, просто коробочка с пеплом?

Полина виновато смотрела куда-то в сторону.

— Руководство потребовало. Нам пришлось… все решать самим, служба опеки сообщила, что у них нет похоронной службы. Отец Авенир до сих пор в коме, когда выкарабкается — никто не знает, прогнозы — пятьдесят на пятьдесят. И все эти газетчики… Выросли как из-под земли, словно с ночи караулили. Депутаты всполошились, омбудсмены примчались. Полиция тут каждую простыню перетряхнула, завтра еще вернутся. Вот наши и решили обстряпать все по-тихому, как обычно.

— Спасибо. — Туомас сглотнул. — Я приду. Говоришь, газетчики сами приехали?

— Ну а кто бы их вызвал? — Полина смотрела на него как на сумасшедшего. — Мы тут все в своем уме пока, спасибо. Всей сварой примчались еще затемно, с камерами и стали тыкать в лицо каждому, даже гардеробщице. И вопросы-то сразу по делу — что ночью произошло да есть ли жертвы? Вот откуда…

Она умолкла и махнула рукой, пропуская его к выходу.

— И правда откуда… — задумчиво пробормотал Туомас, глядя ей вслед.

Своей железной уверенностью он поделился с Майей, собирая вещи к полнолунию.

— Это все Госпожа, — в десятый раз повторил Туомас. — Можешь не верить. Полина сказала, что депутаты приехали, а журналисты караулили заранее. Они не могли знать, кто-то их предупредил. Кто-то достаточно влиятельный, чтобы поднять столько людей среди ночи!

— И ты первым делом решил, что, конечно же, виноват Ковен. Просто потому, что ты их не любишь! — Майя стояла у раковины, сунув руки в карман передника. — Ты правда думаешь, у Госпожи под ногтем половина чиновников и газет в городе? Каким образом? Конечно, ей приходилось оказывать услуги разным… людям, но никто из них не стал бы бросать все дела и бежать, куда прикажет какая-то гадалка.

Последние слова Майя буквально выплюнула, словно они нестерпимо горчили. У ее ног крутился Пимен, громко мурлыча и требуя внимания.

— Нет, не потому, что не люблю. А потому, что все сходится. — Он оторвался от сумки с теплыми вещами — этой ночью обещали первые серьезные заморозки. — Смотри: во-первых, тот недомерок Вадим, которого к тебе подослали. С этим не поспоришь, я за ним следил. Он на побегушках у Госпожи — факт. Я видел, как он свободно зашел в Ковен и остался там явно не как клиент.

Майя открыла рот, чтобы возразить, но промолчала.

— Этот же громила ходил к депутату — тому, со Ржевки. Млечину — или как его там. И не просто ходил, он ездил с ним в машине — то есть это охранник или доверенное лицо. И сегодня я видел его в холле больницы — опять рядом с Млечиным. А живет депутат — не поверишь где: там же, где укусили Игоря. Буквально на соседней улице. Думаю, Госпожа приказала Вадиму заманить туда любого оборотня, а потом его выпустить — депутат, может, и не в курсе, что его охранник служит двум господам.

— Допустим… — Майя слабо кивнула.

— И именно этот депутат по наводке недомерка затеял облаву на оборотней. Тоже факт, я по дороге в новостях посмотрел, чем облава закончилась. Закончилась ничем, но там снова мелькал Млечин, он добился финансирования. Мне люди из деревни так и говорили, что им Млечин помог. Значит, к больнице журналистов и омбудсменов согнал тоже он.

— Кто он?

— Да лысый же! — недовольно фыркнул Туомас. — Сказал, что он помощник депутата или как-то так. И самого депутата даже привез. А лысый делает то, что велит Госпожа.

Майя снова открыла рот, помолчала, но потом все-таки задала вопрос:

— И ты в этом уверен?

— В чем? — удивился Туомас. — Что это она им командует? А что, может быть наоборот?

Он невесело усмехнулся:

— Ее девицы меня чуть с ума не свели. Если уж выбирать, кто кем управляет, то я ставлю на Госпожу.

— Ясно.

Воцарилась тишина, которую прорезал звук застегиваемой молнии. Туомас опустил сумку на пол и поставил рюкзак на стул. По привычке засунул руку, проверяя днище, перед тем как положить ноутбук, — и вытащил книгу Найджела.

— Жаль, так и не добился от Дарьи ответа, почему он уехал… Теперь уже не узнаю. Наверное, хорошо, что он не увидел, во что превратилась созданная им Стая. Явно не так он представлял…

— Он уехал, потому что тетя его бросила, — прервала его Майя.

— Что?!

— Узнав, что смертельно больна, тетя решила с ним порвать. И… там случилось что-то нехорошее. С ним и не только. Она никогда мне не рассказывала. Но после этого Найджел уехал, а Дарья осталась за главную.

Туомас опустился на стул. Такая версия казалась ему дикой… но многое объясняла. Возможно, он бы добился от Романа подробностей, знай об этом раньше.

— А когда он писал книгу?

— Не знаю. Может быть, еще здесь. Может быть, нет.

— В книге он сначала говорит, что надо искать своих… а потом, ближе к финалу, утверждает совсем другое — что близость других оборотней опасна, ведь обывателям проще заметить какие-то странности в поведении группы людей, чем у одного. И советует никому не доверять.

— Возможно, он дописал ее уже в Финляндии.

Туомас кивнул. Будь Найджел жив, он, возможно, никогда бы не доехал до Питера. Да, так будет правильно. Помедлив, он стащил с шеи амулет и протянул ведьме.

— Что… Зачем это?

— Это не моя вещь. Я нашел ее вместе с письмом, которое твоя тетя написала Найджелу. Не знаю, может быть, он хранил вместе все, что было дорого, или, может быть, Анфиса прислала этот амулет — но это не мое. Все это время амулет помогал мне… вроде бы. Иногда. А иногда нет. И я никак не мог понять, как он работает и что с ним делать. Он вроде предупреждал о чем-то, но я внезапно понял, что совершенно не умею с ним обращаться. Ношу как безделушку. Поэтому решил отдать тебе — возможно, в нем какие-то чары, и ты сможешь разобраться. В любом случае он не для меня.

Майя нерешительно взяла из его пальцев потемневшую, гладкую витую нить с костяным волчьим профилем. Потом села рядом и впервые за вечер посмотрела ему в глаза.

— Ты не должен бежать. — Ведьма читала мысли Туомаса словно открытую книгу. — Ты ведь собираешься так, чтобы подхватить вещи и сразу на вокзал, я вижу. Хоть попрощаться планируешь? Они не должны победить, кто бы за этим ни стоял. Но если ты сбежишь — это будет их победа. Снова.

— Это ты мне говоришь? Ты остаешься в Ковене, который отнял у тебя все. Наказал за милосердие. Ты… — Туомас оглянулся, проверяя, не забыл ли чего.

Да что он мог забыть? Явился ни с чем, ни с чем и уходит.

— Я не уверена, что остаюсь в Ковене. — Майя вытащила руки из карманов передника.

В них она сжимала свой гримуар — тоненькую, едва начатую тетрадку.

— Я выплачу все долги и уйду, они уже не смогут удержать меня. Я сильнее — ты сам убедил меня в этом. Я многому научилась… проживу как-нибудь без них.

В ее голосе слышалось что-то новое. Туомас пристально посмотрел в серые глаза, ища подсказки, но ведьма молчала.

— Ты молодец. — Туомас поднялся, застегивая рюкзак. — Но от меня тебе будут одни неприятности. Завтра крематорий, еще одна ночь в лесу — и я поеду. У меня будет четыре недели, чтобы забраться в такую глушь, где я больше никому не причиню вреда. Ни как оборотень, ни как человек.

— Том…

— Прости. Я принял решение.

Когда Туомас пришел в себя — голый, грязный и покрытый частичками прелого мха в тех местах, где меньше всего в этом нуждался, — его встретили удушливый туман, застрявший на ветках сосен, и, конечно, дождь. Если бы не мысли об Игоре и скором отъезде, Туомас мог бы гордиться собой: ему удалось удержаться в сознании несколько часов, с перерывом на два превращения и сон. Подвешенная на ветке сумка нашлась неподалеку — Туомас сосредоточил все усилия на пока еще слабой, но власти над волком, чтобы не удаляться от выбранного места. Из оставшихся денег он планировал купить собачий трекер и каким-то образом совместить с телефоном. Но эксперименты могли подождать.

По пути до станции Туомас успел основательно промокнуть и дрожал все полтора часа, пока поезд не спеша тащился мимо бесконечных рядов обнаженных деревьев, поломанных ветром сучьев и разбухших, будто пластилиновых, сельских дорог, изъеденных колесами тракторов. Забежав у метро в магазин, он купил не самый дешевый коньяк, стараясь не думать, насколько паленым тот окажется в действительности. Майя еще спала, когда он добрался до дома, и к моменту ее пробуждения Туомас успел принять душ и выпить две кружки — рюмок у ведьмы не водилось. В горле першило. Алкоголь не только не притуплял боли, но и, казалось, вдобавок к ней доставал со дна души какие-то ошметки старых, незаживших ран. Наливая третью, Туомас решил, что пора заканчивать, — но все равно опрокинул горчащий, без малейшего приятного послевкусия коньяк и с трудом сфокусировал взгляд на появившейся в дверях Майе.

— Собираешься в таком виде на кладбище? — в ее голосе не было осуждения.

Туомас пожал плечами — хотя в голове шумело, в теле ощущались давно забытые тепло и легкость. Ушел озноб, ломота в мышцах превратилась в ноющую тень себя, вполне сносную.

— Ты сделаешь чай, и я буду в норме. Еще полно времени.

Чай и завтрак действительно были, но после них Туомас сделал еще пару глотков алкоголя. Когда в половине первого Майя зашла к нему в комнату, он лежал на кровати, уставившись в потолок. У двери валялся собранный рюкзак и сумка с вещами.

— Идешь? Там около нуля, если что.

Туомас заставил себя одеться потеплее. Его слегка вело, но в целом самочувствие ощущалось вполне нормальным. День обещал быть достаточно пасмурным — под стать настроению и поводу. В Финляндии в будний день кладбища пустовали, но в России все могло оказаться иначе… Меньше всего ему хотелось обращать внимание на чужие лица, видеть в чужих глазах отражение собственного горя.

В конце концов, что толку ходить трезвым туда, где уже никому не поможешь?

До Южного, самого большого кладбища в городе, они добирались с пересадками. От метро ходили маршрутки, на которые выстраивались очереди, но не все из них останавливались около крематория. То был отдельный комплекс, расположенный неподалеку от большой дорожной развязки, и добираться до него оказалось страшно неудобно. Когда Туомас наконец выбрался из переполненного уазика, в глазах мелькали искры и его мутило. Дальше Майя вела его под руку. Людей здесь было прилично; вдоль дороги до самых ворот тянулись импровизированные торговые ряды с цветами — живыми и искусственными, дождевиками, свечками и лампадами.

— Хотя бы без венков и саженцев, — пробормотала Майя.

Туомас решил ни о чем не спрашивать. Они прошли через ворота, за которые торговкам, видимо, вход был заказан, и двинулись по центральной аллее, упиравшейся в небольшую часовню.

Чуть левее виднелось само здание крематория, а вдоль ограды комплекса тянулись бесконечные ряды стенок с урнами. Словно абонентский ящик на почте — прямоугольная плашка с именем, иногда — воткнутый в специальную петельку пластиковый цветок. Он почему-то ожидал увидеть, как из высоких труб рвутся наружу клубы черного дыма — но, конечно, ничего подобного над крематорием не было. И все равно Туомас поежился и едва не бросился прочь. Майя, крепко держа его за локоть, прошла мимо часовни прямо к основному зданию. Зайдя внутрь, он тут же заметил нескольких сестер из отделения — те виновато отводили глаза, встречаясь с ним взглядом.

— Ну что ж, теперь точно все в сборе.

Поодаль стоял доктор Герман. Никто не рискнул встать с ним рядом — заведующий превратился в парию, хотя здесь не было ни журналистов, ни больничного начальства, чтобы следить за сотрудниками. Выглядел доктор неважно: вместо привычного недешевого пальто кутался в длинную поношенную куртку и держал в руке меховую шапку, слишком теплую для такой погоды. В сторону Туомаса и Майи он не смотрел; следом за ними подошла Полина, но даже ее заведующий словно не заметил. Туомасу стало стыдно за свои подозрения; в конечном счете Герману сильнее всех досталось за ошибку — теперь на кону стояла любимая работа, которая составляла всю его жизнь.

Церемония прошла быстро — Туомас не успел осознать происходящее, как все уже кончилось. Прощания не было, самого сожжения они не увидели. Как оказалось, тело привезли в крематорий рано утром и сожгли тогда же — процесс занял какое-то время. Туомас окончательно перестал понимать, зачем они вообще собрались здесь.

Алкоголь неумолимо выветривался; на место легкого тумана пришла головная боль, зато пропала тошнота. Доктору Герману как организатору выдали ту самую коробочку с прахом и номер ячейки колумбария у дальней стены крематория, которую еще предстояло искать под начавшимся проливным дождем. Неуклюже расшаркиваясь и толпясь в дверях, они все вместе вышли наружу; доктор шел первым, неся все, что осталось от Игоря, прямо перед собой словно реликвию. За ним парами и тройками тянулись остальные; Туомас заметил, что никто не купил цветов.

Дойдя до нужной ячейки, доктор Герман достал из неизменного портфеля небольшую табличку. Туомас разглядел только имя «ИГОРЬ». Ни фамилии, ни дат. Осмотревшись, он не увидел в колумбарии ничего похожего.

Когда урна исчезла в предназначенной ячейке, Туомас отвернулся — и заметил поодаль, в тени деревьев, знакомую фигуру в темном. Кивком указав Майе на Цербера, он двинулся в сторону Романа, гадая, не арестуют ли его прямо сейчас. Или уничтожат на месте — место, кстати, вполне подходящее: еще одна кучка пепла легко затеряется среди себе подобных.

Когда Туомас оказался совсем близко, Роман повернулся к нему спиной, словно собираясь уходить. Рукопожатия, похоже, ожидать не стоило. Территория крематория осталась где-то позади, в другом мире — Туомас на мгновение подумал, не отгородил ли Роман их обоих чем-то вроде непроницаемой стены.

Повеяло сыростью и холодом от ближайших деревьев, и теория о подобии стеклянного колпака рассыпалась.

— Пакт разорван, Том, — Цербер говорил без выражения, пугающе ровным голосом, и теперь Туомас невольно вспомнил их первую встречу и то впечатление, которое произвел на него чудотворец.

Ему было страшно тогда, но это не шло ни в какое сравнение с тем страхом, который он испытал теперь.

— Совсем? — собственный голос прозвучал неожиданно пискляво. — И… ничего нельзя сделать?

— Свершить правосудие разве что. — Роман повернулся и встретился с ним взглядом. — Говорят, некоторым это помогает. Но в данном случае вряд ли.

Теперь вместо безжалостного Цербера перед Туомасом стоял обычный мужчина.

— Я очень сожалею о твоей утрате.

Туомас проглотил комок в горле.

— И что теперь будет? Кого вы собираетесь карать и…

— Не начнет ли Артель крестовый поход против особых? — догадался Роман. — Нет, этого не будет. В прежние времена — может быть, но сейчас Глостер не допустит подобного.

— Глостер?

— Новый Мастер. Он придерживается… довольно либеральных взглядов. Но я все равно должен предъявить обвинения — на этот раз никаких послаблений и разборок. И так как никто из кланов не собирается выдать виновных, остается один. Тот, кто поставил себя вне Стаи.

— То есть я, — подытожил без удивления Туомас.

— Да, — Роман кивнул. — Мне поручено сказать, что у тебя есть двадцать четыре часа, чтобы покинуть Петербург навсегда. На докторе Германе тоже лежит вина, но он обыватель…

— Но…

— …и не обязан знать и отчитываться. По мнению Малого Круга, он уже и так достаточно наказан. Герман виноват, что не передал ребенка под опеку Дарьи. Что ж, теперь, полагаю, у него не будет шансов возобновить подобные контакты.

— Ясно, — Туомас пожал плечами. — Я уже собрал вещи. Не собираюсь спорить и настаивать, чтобы мне разрешили остаться. Но хочу сказать, что знаю настоящего виновника и готов предоставить доказательства.

— Да? — встрепенулся Цербер, его глаза с тревогой следили за чем-то за спиной Туомаса.

Казалось, ему не терпится покинуть крематорий.

— У меня есть фотографии, — заторопился Том. — Кое-что я видел собственными глазами. Этого немного, но… Я все соберу и опишу до нынешнего полнолуния. Возможно…

— Ты знаешь, как со мной связаться, — Роман быстро отступил в тень и через пару секунд растворился среди деревьев.

Туомас пожал плечами и вернулся туда, где его ждала Майя. Дождь усилился, никто из них не подумал взять с собой зонт. Большая часть знакомых по больнице уже ушла — кого-то ждала вечерняя смена, остальные, видимо, сочли свой долг исполненным. Туомас вместе с Майей несколько минут стояли напротив слишком яркой, слишком чистой, еще не потревоженной временем таблички на ячейке.

«Вот теперь все… теперь все по-настоящему», — билась настойчивой болью в виске единственная мысль.

Они брели, наполовину ослепленные льющимися с неба потоками воды, как вдруг словно из ниоткуда возник Герман Николаевич и поравнялся с Туомасом. Неодобрительно покосился в сторону Майи. Ведьма пожала плечами и отошла в сторону, чуть замедлив шаг.

— Слышал, они решили поквитаться со мной за твой счет. Трусливое жулье. — Заведующий придвинулся и поднял повыше зонт.

Туомас оценивал действия отдела кадров трезво и без обид — вряд ли у них был выбор.

— Я заслужил, наверное.

— Том, я… задолжал тебе объяснение. Чертов поп… Проклятье, меньше всего я ожидал, что так сложится, — Герман Николаевич дышал так, словно только что пробежал марафон, хотя брел еле-еле. — Ты не думай, Том, я отлично понимаю, что ты… понимаю твои чувства. Я не в обиде, никто из ребят-санитаров не в обиде, они все понимают. Проклятый Авенир! Но ему досталось больше, чем ты бы сделал кулаком.

— Я слышал, он в коме.

— Карим сам не свой — бегает вокруг него, твердит, что дело чести. Ну, ты знаешь, эти горцы… Мы влили в него литра три, не меньше. Буду удивлен, если выживет.

Они в молчании дошли до центральной аллеи; Герман Николаевич вдруг засуетился, дважды посмотрел на экран телефона и покачал головой.

— Но дело не только в Авенире, — Туомас произнес это раньше, чем мысль сформировалась окончательно, но остановиться уже не мог. — Вы не просто так оставили Игоря одного. Вы могли отвести его вниз загодя. Авенир вряд ли пришел к нему в полночь, почему вы его не забрали? Почему допустили его к ребенку, когда случилось превращение? И в конце концов, почему ваше чертово лечение не сработало?! Вы же меня уверяли, что все идет как надо!

Под конец он уже кричал; Майя в нерешительности стояла неподалеку, словно не зная, стоит ли подойти и кого от кого придется защищать. Под градом вопросов Герман Николаевич как-то съежился и в одно мгновение постарел еще сильнее.

— Лучше, если ты увидишь своими глазами. — Заведующий протянул ему листок с адресом и опасливо оглянулся. — За мной следят, поэтому сейчас стоит разделиться. Это мой домашний офис, что-то вроде того. Там все документы и расчеты. Знаю, ты считаешь, что вычислил виновных, но прошу, удели мне немного времени, и, возможно, кое-что предстанет в ином свете. И не бойся, до полнолуния успеешь. Давай, например, часов в семь. Больше часа это не займет, потом сядешь на любую электричку. Придешь?

Туомас молча кивнул и отошел туда, где ждала Майя.

Пока добрались до дома, уже стемнело. Туомас заново сложил сумку, сверился с расписанием поездов, гадая, стоит ли рисковать и садиться на электричку южного направления или лучше добраться до Финляндского вокзала. Решил действовать по обстановке, смотря что расскажет Герман и сколько времени на это уйдет. Прикинул маршрут — до выхода оставалось полчаса, но голова шла кругом, и Туомас планировал поработать над письмом для Цербера в метро. Кинув ноутбук в рюкзак, он сложил вещи в коридоре и прошел на кухню попрощаться.

Из-за угла до него донеслись незнакомые слова. Осторожно приоткрыв дверь, Туомас увидел ведьму в непривычном одеянии: белоснежный фартук поверх длинного платья цвета теплой карамели. Майя кружилась по кухне, держа одной рукой веник, а другой — пучок ароматных трав: мелисса, чабрец и, кажется, вербена. На столе в глубокой чаше лежали неочищенные орехи, а рядом горка сушеных дубовых листьев. На подоконнике рядом с небольшой вычищенной тыквой горела самодельная свеча; ее пламя отражалось в желтых кошачьих глазах разлегшегося на батарее Пимена.

— Уже уходишь? — заметив Туомаса, Майя отбросила в сторону веник и сунула руку в карман передника.

Кажется, он впервые видел ее дома с включенным мобильным телефоном. Ведьма пару секунд смотрела на экран и с недовольным видом убрала телефон обратно.

— Что это? — Туомас очень хотел узнать, чьего звонка она ждет, но переборол любопытство. — Осенняя уборка? Хеллоуин?

Майя подняла на него глаза и улыбнулась:

— Сегодня особая ночь, Том. Будем встречать Самайн.

— Ну я-то его встречу, как обычно, волчьим оскалом. А ты… вы… поедешь в Ковен?

Ведьма вместо ответа еще раз проверила телефон.

— Самайн — ночь великой силы. В этот день восстают духи и мы чествуем умерших. Грань между мирами истончается, очень легко пересечь ее — в обе стороны. Конечно, раньше я бы пошла в Ковен… но не сейчас.

Туомас ощутил неожиданную легкость:

— Думаю, поеду прямо от Германа в лес.

Майя бросила на него испуганный взгляд.

— Я заеду попрощаться, обещаю. — Он подошел к ней вплотную. — Даю мое нерушимое оборотническое слово. Не веришь? Погоди…

Он метнулся ко входной двери, вытащил из рюкзака «Пособие по выживанию…» и шлепнул на кухонный стол. Майя тем временем, тихо ругаясь под нос, не сводила взгляд с экрана телефона.

— Вот. Оставляю под залог. Ждешь звонка?

— А? — Ведьма рассеянно сунула гаджет обратно в карман передника. — Да. Мне должны позвонить… Я попросила кое-что проверить. Ты точно уже уходишь? Может быть, подождешь немного?

Туомас покачал головой:

— Не буду тебе мешать готовиться к празднику. До завтра.

Ему показалось, что Майя хотела сказать что-то еще, но он уже вышел на лестничную площадку и медленно побрел вниз.

Адрес, данный Германом Николаевичем, находился на «Ладожской» — станция прочно ассоциировалась у Туомаса с нападением на Игоря. Но вместо покосившихся деревянных домов по соседству с кладбищем указанную на бумажке улицу застраивали с расчетом на состоятельных покупателей — влажно поблескивал новенький асфальт, рядами топорщились двухэтажные таунхаусы и дуплексы, хотя, судя по вывескам о продаже, некоторые до сих пор стояли незанятыми. Туомас не без удивления шел среди элитной малоэтажной застройки, прокручивая в голове недописанное письмо Церберу. Вдоль чугунных заборов, за которыми угадывались маленькие садики, тянулась пешеходная зона, освещенная красивыми шарообразными фонарями на витых столбах. Кое-где в окнах горел свет; звучала музыка, надрывно лаяла собака — жизнь продолжалась, несмотря на все, что случилось за последнюю пару дней.

Доктор Герман поджидал Туомаса в небольшом сквере, через который почему-то не тянулась привычная вереница мам с колясками и младшеклассниками, несмотря на подходящее для прогулок время. У импровизированных ворот маячили несколько тонированных джипов — на других машинах в этом районе ездить, похоже, было зазорно.

— Садись, — доктор Герман указал Туомасу место рядом с собой на скамейке.

Они сидели перед пустой детской песочницей, где чудом пережил непогоду чей-то куличик.

— Спасибо, что пришел. Много времени я у тебя не отниму. — Доктор упорно не смотрел в его сторону. — Как я уже не раз говорил, для меня лечение и наука неразделимы, Том. Пока не изобрели лекарства от всех болезней, медикам есть к чему стремиться. Мы даем клятву Гиппократа, мы обещаем спасать и отступаем, когда не можем ничего поделать. Каждый раз мы утыкаемся в стену, которую нельзя преодолеть. Мы говорим себе, что наука еще не достигла нужных высот. Но меня никогда не устраивала такая формулировка. И когда Найджел Уотерби принес ко мне умирающую Дашку, я впервые понял, что цель не так уж недостижима.

Туомас промолчал, ожидая продолжения.

— Найджел тоже понял, что я понял, — недобро ухмыльнулся доктор. — Поэтому предупреждал обо мне всех новеньких в Стае. И Дарья, похоже, до сих пор это делает, вот же умница, — лучше бы в другом пример брала. Ну да неважно. Этой осенью я получил сразу два подарка судьбы, от которых нельзя — понимаешь, нельзя! — было отказаться. Сначала ты. Нежелающий примкнуть к Стае, готовый работать, пусть и отчаявшийся. И сразу же — Игорек, лучик света в нашем темном царстве…

— Не смейте!

— Ты обещал выслушать. — Герман Николаевич поднял руки, словно сдаваясь на милость победителя. — Ты отказался отпустить его к Даше, Даша решила прикрыть Карапуза, и я понял, что это мой единственный шанс. О Найджеле решил тебе не говорить, а то, глядишь, и помирились бы с ней, оплакивая сообща. Наконец-то получить доступ к крови оборотня, да еще в самом начале выработки ликантропина. Ты понимаешь, какой переворот в науке я смогу совершить со всеми данными, что собрал за этот месяц? Со всеми замороженными тромбоцитами и лейкоцитами, со всей плазмой, которую удалось заготовить?

— Так вы просто использовали ребенка для своих целей? Выкачивали плазму и кровь? Вы не собирались его лечить!

Туомас был готов разорвать доктора на куски.

— Да, признаю. Но Игорь таким образом не ушел навсегда — он внес неоценимый вклад в науку будущего. Его кровь, возможно, спасет миллионы жизней, Том. Понимаешь? Миллионы страдающих перестанут страдать. Сотни умирающих выживут!

— Вы еще ничего не добились. Я бы его забрал и подготовил к полнолунию. Ваша сотня умирающих будет однажды — если будет. А Игорь жил бы сейчас! Слышите? И это ваша вина!

— Моя вина? — Герман Николаевич грустно хмыкнул. — Моя вина лишь в том, что я добился этого месяца, Том. Вырвал его с боем, и тебя, кстати, тоже. Потому что они не хотели оставлять тебя в живых. Кто им помешал? Я. Я сказал, что надо дождаться полнолуния. И это я в последний момент сказал при Авенире, как меня раздражают его постоянные визиты к ребенку, — и тогда он забрал мальчика к себе в часовню. А они… Они велели оставить его на отделении, понимаешь? Прямо среди этих гангренозных бабок и дедков. Но я решил, что лучше один священник, чем мои — МОИ — бабки! И наш хитрец в рясе перехитрил сам себя… Что ж, не я тому виной. А про тебя я сказал, что ты якшаешься с Цербером и сейчас нельзя возбуждать в нем лишние подозрения. Тогда тебя оставили в покое. И если бы сегодня…

Туомас мысленно складывал услышанное — кто такие эти «они»? — и решил постепенно вывести к ним разговор.

— Если бы сегодня что?

— Если бы ты не начал говорить о доказательствах, тебе дали бы спокойно уехать, Том. Я просил об этом. Но с этими людьми нельзя спорить слишком долго — это может стоить жизни.

— Дали бы мне уехать? Кто именно? Госпожа?

Герман Николаевич с минуту смотрел на него словно на умалишенного. Потом мягко улыбнулся:

— А ты так ничего и не понял, мой юный интурист. Какая жалость.

От удара по затылку потемнело в глазах. Туомас попытался встать, но, не сделав и шага, рухнул доктору прямо под ноги.

Туомас пришел в себя в полутемном помещении, где царил холод. Он сидел на чем-то твердом — стуле или коробке — и не мог пошевелить ничем, кроме шеи. По ногам сквозило. Глаза постепенно привыкали к сумраку; рядом кто-то двигался. Ему показалось, он расслышал негромкий стон, но все тут же стихло. Туомас втянул носом воздух и ощутил знакомый запах. Он снова позволил оглушить себя.

От удара по уху в голове зазвенело.

— Очнулся, голубчик. Что ж, раскрывай зенки и давай знакомиться. Напоследок.

Даже не открывая глаз, Туомас по запаху узнал полулысого бандита, депутатского помощника. Значит, Герман…

Перед глазами мелькнула памятная доска в коридоре отделения. И как он раньше не додумался, что никакой депутат не мог облагодетельствовать хирургию без личного знакомства с заведующим?!

Viittusaatana!

— Да-да, твой доктор очень хотел заниматься исследованиями. Не иначе, Нобелевку жаждет получить. Ну а мы сделали так, чтобы ему не мешали, и за это доктор платил совсем небольшую по нынешним временам цену. И не забывал снабжать нас информацией.

Туомас моргнул. Вадим склонился над ним в своем неизменном сером пиджаке.

— А что… — Пересохший язык с трудом ворочался во рту. — Что же твоя хозяйка не пришла… чтобы…

— Хозяйка? — Вадим удивленно поцокал языком, потом прищелкнул в воздухе пальцами. — А-а-а, ты, видать, решил, что за всем стоит карга? Ну ты и убогий, даром что иностранец. Бабушка нам здорово подсобила, это правда, — и волков на поводок взяла, и девчонку обуздала. И Дедовых упыриц припугнула немного. Но чтобы хозяйка? Это ты мимо хватил!

Бандит буквально лучился от удовольствия. Помимо сквозняка, где-то в помещении притаилось открытое окно — морозный ветерок едва заметным прикосновением шевелил волосы на затылке Туомаса. Верный путь к побегу, осталось только…

Туомас осторожно пошевелился, но вышло не очень. Он сидел на стуле, крепко привязанный, — щиколотки, запястья, торс и даже плечи стягивали стальные пруты. Скосив глаза вниз, Туомас различил массивную цепь — та, обвиваясь вокруг его ног и поясницы, тянулась прямо к бетонной колонне. Чесались виски и грудь; вытянув, насколько возможно, шею, Туомас заметил тонкие проводки, которые тянулись от небольшого прибора, стоявшего рядом с колонной, к его телу, и его охватила паника.

На полу, у его ног, лежала Майя.

Вадим просиял еще сильнее:

— Мы решили не полагаться на случай. Поэтому ты обязательно превратишься и обязательно ее съешь — другого мяса здесь нет. Кстати, за вещи можешь не переживать, они уже на дне Оккервиля, бульк — и все. Волки, я слышал, воду не жалуют? Цепь тебя вряд ли удержит, ну да это меньшее из зол. С учетом всего, что случится в эту ночь в городе. А миостимулятор не даст тебе войти в пранаяму или какую-то другую шивасану, чтобы сохранить сознание. Дарья старухе рассказала, что ты вроде как умеешь мозги включать даже с хвостом. Могла и приврать — мозгов у тебя не шибко, раз ты так и не понял, что старуха давно и бесповоротно пляшет под нашу дудку.

— Дудку? — слова тяжелым комом ворочались во рту. — Чью дудку?

Кляпом его не заткнули — значит, кричать бесполезно. Туомас облизал пересохшие губы. Левая сторона затылка ныла — видимо, туда и пришелся удар. Он хотел потянуть время, стараясь не думать о Майе — так близко, на расстоянии вытянутой руки, беспомощной и беззащитной. Пожалуйста, еще немного голливудской злодейской болтовни — и тогда он успеет придумать, как им отсюда выбраться.

— Э, все тебе расскажи. Но раз уж начали… — Вадим театрально бросил взгляд на часы. — Сегодня мы покажем колдунам, кто хозяин в этом городе. Думали, будут из-за кулис дергать за ниточки, думали, что всех запугали. Как удачно ты все-таки приехал к нам, Туомас Эрлунд. Добавил игре остроты. Даже Цербера приручил!

— Кто… кто вы такие?

— Мы? — бандит мерзко ухмыльнулся, растянув тонкие губы почти в мультяшной улыбке. — Обычные люди. Нормальные. Не такие особенные, как вы, — уж чего нет, того нет. Никаких этих ваших суперспособностей. Но я слышал, мозги возмещают их отсутствие. А еще ты хотел спросить, почему мы вас обоих просто не кокнули, — что ж, придется вам самим додумать ответ. Давай, бывай. До полуночи осталось часа полтора, а самое интересное — уж прости — покажут совсем не здесь.

Лысый склонился над прибором, еле слышно щелкнул тумблером, откланялся и исчез. По ту сторону невидимой в темноте двери лязгнул амбарный замок.

Полчаса спустя Туомас осознал всю тщетность попыток вырваться из плена и уж тем более обрести необходимое для медитации равновесие. На самом деле, горько ухмыльнулся он про себя, они могли бы и не заморачиваться с миостимулятором — само присутствие рядом Майи, да даже любого беззащитного человека, делало невозможным какое-либо спокойствие.

Но миостимулятор не давал забыть — или забыться. Первый разряд тоненькими иглами пронзил кожу спустя минуту после исчезновения Вадима. Не столько от боли, сколько от шока Туомас дернулся, едва не повалившись вместе со стулом. Зазвенела цепь, стальные прутья вгрызлись в плечи и запястья. Туомас перестал дергаться и замер, отсчитывая про себя секунды. Где-то спустя полторы минуты разряд повторился; так Туомас понял, что три или четыре электрода они прикрепили ему на грудь, еще по два — по бокам на уровне печени, по одному — под каждой коленной чашечкой. Разряды жалили, словно оводы; кожа под присосками после каждого раза нестерпимо чесалась, а когда зуд проходил, разряд повторялся снова.

Убедившись в равномерности подачи напряжения, Туомас попытался с ней синхронизироваться. Три счета — вдох, двадцать счетов — большой вдох, девяносто счетов — разряд, задержать дыхание. Три счета — вдох…

— Том…

Майя пошевелилась, попыталась встать, но тут же рухнула обратно. Ее лодыжки стягивала толстая бечева; обернутая несколько раз вокруг ног, веревка тянулась выше, удерживая руки ведьмы за спиной. Майя, в отличие от Туомаса, лежала на бетонном полу в одном платье, и, хотя сквозняк исчез с уходом бандита, даже в кромешной темноте он видел, как она дрожит от холода и страха.

— Майя, ты…

— Забудь обо мне, просто не думай. Все будет хорошо, — у ведьмы стучали зубы. — Т-ты… сможешь. Сможешь удержаться.

— Майя, ты…

— Сегодня Самайн, ночь наивысшей силы. Сегодня твоя душа сможет встретить дух волка, вы сможете…

Где-то совсем близко послышался шум, и в помещение влетела огромная птица. Пролетев над самой головой у Туомаса, пернатый визитер опустился на пол напротив Майи.

— Что…

Птица внезапно открыла клюв, и оттуда, к ужасу Туомаса, донеслись чудовищно искаженные, но вполне различимые слова:

— Твой последний шанс, Майя. Этой ночью Ковен восстанет в огне прежней славы, и дела наши превзойдут прошлые деяния. Следуй за нами, и да будут прощены и забыты обиды и ошибки. Сегодня ночь искупления и ночь победы. Следуй за моим посланцем немедля!

Майя молчала, не отрывая взгляда от птицы.

— Что это за тварь? — прошептал Туомас.

— Это Клавдий, козодой Госпожи. Ты мог его видеть, то есть слышать… когда приходил в Ковен.

— Не медли, девчонка! Это твой последний шанс!

Козодой, издав пронзительный звук, похожий на плач и набат одновременно, сорвался с места и закружил по комнате, будто в поисках выхода.

— Убирайся! — пробормотала Майя. — Прочь, пошел прочь!

— Он что, не видит, что ты…

— Ш-ш-ш! — оборвала она его, напряженно следя за полетом. — Молчи.

— Ты об этом пожалеешь, девчонка, — внезапно неестественный голос, вырывавшийся из клюва, заговорил почти вкрадчиво. — Впрочем, все, что нужно, мы от тебя получили. Возможно, ты уже не можешь к нам присоединиться. Какая жалость. Ко мне!

Козодой немедленно рванулся в сторону, до Майи и Туомаса донеслось хлопанье крыльев. Их обдало едва заметным ветерком, и все стихло. Пришел очередной разряд, и Туомас, потеряв счет и концентрацию, дернулся от внезапной боли.

— Она не может видеть его глазами, — торопливо пояснила Майя. — Но все слышит.

— Что все это значило? Куда она звала тебя?

Ведьма в растерянности покачала головой:

— Не знаю. Хотя погоди… Тот человек, что меня похитил, говорил что-то про…

— …что самое интересное сегодня происходит в другом месте, — вспомнил Туомас.

И тут Майя закричала.

— Помогите! Помогите нам! — она надрывалась, захлебываясь слезами, но голос лишь отдавался от стен полуподвала, и, куда бы ни выходило окно, услышать было некому.

— Майя, что происходит? Ты поняла, что задумала Госпожа?

— Вот для чего они так хотели тетин гримуар… Вот откуда эти речи про былое величие. — Майя всхлипнула. — Сегодня ведьмы попытаются захватить Топи, Том.

— Что?! Дед их не пропустит.

— Они сделают это руками оборотней, Том. Ты ведь понял, что Госпожа управляет Дарьей? Нет? Она снабжает ее приворотными порошками уже который год, поэтому все волки ходят у Волчицы по струнке, сражаются за ее внимание. Госпожа полностью ими управляет, хоть в волчьем, хоть в человечьем обличье. И благодаря зелью тети Госпожа укажет оборотням тропу к сердцу Топей — сотворит им такой же путеводный амулет, как тебе сделала я. Они лишены разума, поэтому ими легко управлять, как вот этим козодоем. Том, ты понимаешь, что это значит?

Туомас хотел кивнуть, но его тут же ударил новый разряд. Он глубоко вдохнул, но быстро сбился со счета.

— Дед не станет это терпеть, — неумолимо продолжила Майя. — Пакт нарушен, он будет защищаться в полную силу и сразу нанесет удар. Начнется наводнение.

— Но дамба…

— Дамба защищает город от обычной воды, но от волшебства Водяного нет спасения. Когда-то наводнения были обычным делом, и не все из них были следствием погоды. В прошлом веке чудотворцы договорились с Дедом, что Топи никто не тронет. После краха Союза это обещание подтвердили. А сегодня…

— Цербер… Роман так это не оставит.

— Да. Артель придет, — горько покачала головой Майя. — И значит, они погибнут.

— Кто?

— Стая. Может быть, кто-то из чудотворцев, которые будут сдерживать наплыв воды. А тем временем Ковен доберется до Деда и сразится за его царство. Будут смерти, Том. Начнется хаос, эвакуация людей из города… Будет ужас, ужас!

— Но зачем… — Туомас перестал что-либо понимать. — Зачем Госпоже весь этот кошмар? Она надеется одолеть Деда в бою? Зачем ей топить город ради куска болота?

Майя попыталась сесть, но связанные ноги не давали ей перевернуться на бок.

— Это не Госпожа, Том. То есть да, это она отправит Стаю. Сегодня Самайн — она чувствует, что такой шанс нельзя упускать. Но она такая же обманутая жертва, как и остальные. Она понятия не имеет про наводнение. Ей оно не нужно, оно нужно им.

— Им?

— Тем, кто послал этого громилу. Тем, кто заставил доктора Германа отпустить ночью Игоря со священником. Они дали ему завершить исследование, а после этого решили попробовать. Сначала маленький хаос в одной больнице. Сегодня — потоп.

— Но…

— Дослушай! — Майя перешла на шепот: — Все наши знают о чудотворцах. О некромантах. Оборотнях и болотницах. Цербером пугают непокорных. Но про этих… не знает никто. О них не говорят вслух. В них никто не верит, вот только они существуют на самом деле.

— Кто они? В чем их сила? Что они такое могут? Этот, в костюме, сказал, что они…

Ведьма словно сняла с языка его слова.

— Они обычные люди, Том. Которым надоело, что магия где-то в чужих руках. Им не хочется, чтобы чудотворцы решали, кому выделять кусок на болоте, а кому нет. Им не хочется, чтобы утопленниц забирал Дед, а родители не могли приходить на их могилу. Им не хочется, чтобы ведьмы наживались гаданиями и порошками на чужих болезнях. Им не хочется, чтобы где-то среди них неузнанными ходили смертельно опасные волки в человеческом обличье. Они не хотят нас терпеть, Том. Их сила в том, что их большинство. Пока о нас знают очень немногие, и больше всего на свете они не хотят быть раскрытыми прежде времени. Сначала врага надо ослабить — заставить уничтожить друг друга. Чудотворцы разделаются со Стаей и выдадут себя. Их выследят, найдут по адресам или номерам машин. Дед утащит сколько-то под воду. Госпожа разберется с болотницами, в такую ночь им с Констанцией это по силам. Ну, а с Госпожой и так можно справиться, в конце концов, что может одна старуха против мужчин, наделенных властью? А у них большая власть, Том, — и они хотят еще больше.

Туомас собирался что-то спросить, но прибор выдал очередной разряд тока; он расслабил мышцы, надеясь пережить приступ как можно быстрее, но вместо этого тело пронзила новая спираль боли: стальные прутья впились в кожу, и Туомас не сумел удержаться от крика. До полуночи оставалась какая-то пара минут — трансформация уже началась.

— Том, ты должен справиться, — в голосе Майи прорывались рыдания. — Ты обязательно справишься!

Туомас совершенно не был в этом уверен. Присоски миостимулятора отлетели первыми, спина выгнулась дугой. Он пытался шептать слова из обычной вечерней медитации, которую считал самой эффективной:

— Я есть воздух… я есть земля… я есть небо… я часть всего, и я суть ничто… я суть дыхание… я суть тишина…

Боль затмевала все. Одна за другой лопались стягивающие тело прутья, с жутким свистом разлетаясь по углам комнаты, но цепь пока еще удерживала Туомаса на месте. Он постарался наклонить голову и увидел, как по щекам Майи льются слезы. С громким треском подломилась одна из ножек стула; Туомас рухнул всей нарастающей массой на пол и даже не почувствовал этого. Бетон холодил кожу — там, где еще оставалась кожа, но с каждой секундой человек уступал место зверю, и тянулись, перекручиваясь, мышцы, перед глазами стояло желтое марево — зрачки меняли форму, уши вытягивались, челюсть свело в бесконечной боли — прямо сейчас безо всяких щипцов ему одновременно выдирали и вкручивали заново все зубы.

Туомас еще никогда не пробовал удержаться в сознании во время самого превращения — слишком невыносимыми были мучения. Он уже не видел Майю, но держал перед глазами ее образ, ее слезы и молчаливую готовность принять свою судьбу.

Возможно, она и была готова — но не Туомас. Тело горело в агонии, и он постарался принять это как данность.

— Моя жизнь — суть бесконечное колесо страданий. Мой разум свободен, когда мое тело в оковах боли. Боль — ничто, лишь мысль имеет значение…

Туомас думал, что говорит вслух, но по испуганному взгляду Майи понял, что речевой аппарат уже претерпел изменения. Возможно, он выл или хрипел — это не имело значения. Она его не слышала, не понимала ничего из того, что Туомас хотел или мог сказать.

Он снова начал считать, уставившись нечеловеческими, чужими глазами в точку — туда, где крепилась к бетонной колонне цепь.

Yksi, kaksi, kolme… Каждая цифра давалась все труднее, сознание обрывалось, уступая черноте, наполненной злобой и голодом. Nelja, viisi, kuusi… С каждым счетом Туомас уже не верил, что сможет вернуться, — но возвращался, упрямо не спуская глаз с тяжелого замка.

Заклацали, заскребли по бетону когти. Майя, не сдержавшись, испустила полустон-полукрик и неуклюже поползла в темноту, подальше от него, пока не уперлась во что-то и не замерла. Туомас не двигался, заставляя волка смотреть строго на колонну; отнялся не только язык, он уже не помнил ни слов, ни цифр, поэтому начал представлять их в виде огромного огненного табло.

Волк рвался наружу, подавлял его разум, постепенно заполняя каждый уголок сознания. Комнату захлестнул низкий, прерывистый вой — Туомас понял, что воет он сам, потому что цепь не пускает его туда, где забилась среди пустых коробок и старой мебели Майя, только это уже не Майя, а мясо, пропитанное кровью и жизнью, которую так хочется побыстрее отнять.

НЕТ!

Он поднялся на четыре лапы, неуклюже балансируя в кольце из металлических звеньев, обвивавшихся вокруг тела. Когти царапнули по полу раз, другой… Туман перед глазами постепенно рассеялся; теперь он ясно видел новым звериным зрением все, каждый уголок комнаты — и маленькое окно под самым потолком, в которое протиснулась бы разве что уродливая птица Госпожи.

И может быть, Игорь… Где-то внутри безо всякого прибора полоснуло болью, притупившей и голод, и злость.

Туомас начал отсчет заново.

Yksi.

Медленно переставляя лапы, он приблизился к колонне вплотную, обходя ее так, чтобы держаться подальше от затаившейся Майи. Цепь, обмякнув, свободно волочилась за ним по полу.

Кaksi.

Туомас нагнулся и пополз на брюхе, мотая мордой из стороны в сторону. Железо неприятно холодило и чесало брюхо; притаившийся зверь попытался рвануться наружу, но Туомас резким рывком бросился вперед, вырываясь из объятий бесполезной цепи.

Кolmе.

Он медленно, поджав хвост, развернулся и посмотрел Майе прямо в глаза. Она должна понять, что он не опасен. Пока. Сейчас. Еще несколько мгновений.

Игорь. Он не смог его спасти, он позволил ему умереть.

Майю он не погубит. Она — все, что осталось дорогого в этой жизни.

— Том? — еле слышно прошептала ведьма. — Том, ты… это ты?

Туомас опустился на пол и на брюхе пополз в ее сторону, не переставая считать. Майя, с усилием сглотнув, повернулась к нему спиной — даже не видя ее лица, Туомас представил, как она в ужасе зажмуривается, каждую секунду ожидая, что волчья пасть сомкнется на ее шее. Он осторожно, не с первой попытки перегрыз веревки, связывавшие ее руки, потом ноги. Сделал шаг назад, хотя зверь, почуяв живую плоть так близко, едва не погрузил его во тьму очередным рывком.

— Я знала… — прошептала Майя. — Знала.

Она с трудом поднялась на ноги, держась за ближайшую колонну, и сунула руку в карман передника в поисках телефона. Разумеется, Вадим позаботился и об этом, но ведьма лишь пожала плечами.

— Я заказала анализ… крови с того ватного тампона, в операционной, — она по-прежнему говорила шепотом, словно боялась разбудить спящего внутри Туомаса хищника.

И совершенно напрасно, но он не мог сказать ей, что хищник никогда не спит, ведь зверь — это он сам. Его неотделимая часть, его суть.

— Никаких лекарств, ничего. Наверное, Герман тебе рассказал, если вы виделись… что все это был обман.

Майя сглотнула:

— Ты можешь предупредить их, Том. Знаю, они тебе не друзья… но ведь столько людей погибнет, если Дед разозлится.

Где-то в отдалении завыла сирена скорой, за ней еще одна и еще. Потом все стихло.

Майя снова порылась в кармане и, к удивлению, Туомаса, достала знакомый ему талисман. Вытянув вперед дрожащие руки, она с трудом дождалась, пока он просунет морду в веревочный круг, и тут же отпрянула.

— Ты сможешь пройти через Топи, и ведьмы не достанут тебя. Ты был прав — эта вещь принадлежала не тебе. Талисман тетя сделала для Найджела, когда он еще жил здесь. Ковен… Госпожа ему угрожала, да и с тетей обращалась плохо. Я переделала его для тебя — теперь защита действует в полную силу. Особенно в эту ночь.

Не дожидаясь его ответа, Майя с трудом дохромала до двери и дернула за ручку. Все силы Туомаса уходили на то, чтобы стоять не двигаясь.

— Замок… Они заперли нас с той стороны, — в отчаянии прошептала ведьма.

Продолжая беззвучный счет, Туомас оглянулся. Зверь оскалился, на пол потекла слюна; Майя глубоко вздохнула и задержала дыхание, зная, что бежать некуда. Волчье зрение превращало помещение в какой-то зал кривых зеркал… вместо теней ему мерещились ожившие существа, ползущие по стенам. Туомас задрал морду и увидел рядом с открытым окном, в которое вылетел козодой, еще два, разделенные небольшой деревянной рамой. На мгновение вернулась ясность сознания, и пришла мысль, что, возможно, их заперли в полуподвале одного из пустующих таунхаусов.

Проследив за его взглядом, Майя метнулась в сторону, схватила отломанную ножку стула и швырнула прямо в стекло. Послышался звон, осколки рассыпались по полу. Она подхватила следующую, подтащила какие-то коробки и остервенело заколотила по раме, прикрывая локтем лицо. В подвал ворвались свежий ночной ветер и далекие звуки очередной сирены. Деревянная рама, не выдержав, треснула посередине и вывалилась наружу. Проем все еще оставался узким, но теперь у Туомаса появился шанс.

— Поспеши! — крикнула Майя и едва успела отшатнуться, когда волк прыгнул, оттолкнувшись от сложенных в углу мешков с бетоном, протиснулся в отверстие, не обращая внимания на кровавые следы там, где в шкуру впивались осколки стекла, и рванулся навстречу ночной мгле.

По бокам струилась кровь, смешиваясь с потом и водой. Темное ночное небо покрывали тучи, истекающие дождем. Туомас несся задворками, избегая ярко освещенных магистралей, шарахаясь от машин. Лапы гулко и тяжело шлепали по асфальту — ничего похожего на изящный бег по лесу в его снах. Каменные города не место для зверя: здесь все направлено против него, здесь все подчинено иному хозяину — человеку.

Желающих насладиться такой погодой нашлось немного. Кто-то взвизгивал, кто-то протирал глаза, кто-то и вовсе не успевал его заметить из-под купола зонта. Без навигатора, без карты Туомас несся все дальше, пытаясь проложить маршрут к Топям. Волчий разум требовал ориентироваться на запахи и звуки, но не справлялся с тем, чтобы представить дорогу. В каждом шорохе автомобильных шин, в каждом движении где-то среди домов и деревьев ему виделись добыча или враг. Туомас бежал просто потому, что не мог не бежать: пока он мчался на скорости, сравнимой со скоростью машины, он оставался почти невидим для горожан. Стоит замедлиться — и кто-нибудь обязательно поднимет тревогу, попытается его остановить. Туомас не знал, насколько хватит сил, и старался об этом не думать.

Он бежал по наитию, держась нужного берега реки и нужного направления. Болото находилось на севере города, но не слишком далеко на запад, поэтому он старался двигаться вверх, вверх и не сворачивать вместе с изгибами набережных. Поначалу удавалось перемещаться дворами и держать в поле зрения далекие огни зданий на другом берегу Невы — горящие огромными буквами вывески крупнейших брендов, у которых, возможно, даже не было там офисов. Просто реклама, ничего личного. Иногда в череду ярких букв врывались огни светофоров на перекрестках — красно-зеленые зебры мелькали на мгновение, чтобы тут же исчезнуть за углом очередного дома или кузовом грузовика.

Волк снаружи постепенно перестал шарахаться то от визга, то от тяжелого шелеста шин; перебравшись поближе к домам, Туомас понял почему — машин с его стороны набережной стало меньше, а в обратную сторону, на юг, уже образовался затор. Сотни машин напирали друг на друга, стремясь как можно быстрее покинуть часть города, оказавшуюся под угрозой наводнения.

Мосты! Мосты до сих пор разводят — эта простая мысль вызвала у Туомаса такой ужас, что даже волк, резко затормозив, запрокинул морду к небу, собираясь излить душевную муку единственным известным ему способом.

«Нет… нет… только не сейчас». — Туомас усилием воли опустил морду. Зверь глухо заворчал, скребя когтями мокрый асфальт. Две сущности — человеческая и звериная — столкнулись в борьбе за единственное на двоих тело. Туомас требовал бежать дальше, несмотря на страх, — волк жаждал поскорее убраться от бесконечного марева ярких огней, долетавшего даже сюда яростного плеска воды и все чаще раздававшихся криков.

Сколько еще пройдет времени, прежде чем кто-то приглядится и увидит в нем не просто заблудшую «большую собачку»? Минута, две?

Туомас рывком сдвинул с места тяжелую, истекающую слюной и жаром волчью тушу.

«Еще… бежать вперед!»

Он пытался отдавать волку приказы, словно дрессированному животному, но знал, что это бессмысленно, — животные мыслили иначе, их органы чувств обрабатывали совсем иные сигналы. Ни запаха свежего мяса, ни безопасности лесной чащи Туомас представить не мог — потому что впереди их не ждало ничего подобного. Волк снова заупрямился; он отступил вглубь небольшого лесопарка, пометил ближайшее дерево и заскулил, словно наказанный щенок.

Даже спрятавшись между деревьев, Туомас почуял, как в городе нарастала паника. По ближайшим проспектам неслись машины пожарных и скорой, сверкали полицейские мигалки, захлебываясь электрическими битами. Из домов выходили люди, зажигались и гасли в безумном ритме окна — словно люди, перебегая из комнаты в комнату, лихорадочно собирали вещи. Тут и там у подъездов собирались небольшие группы; кто-то оставался ждать такси, кто-то устремлялся напрямик к ближайшей станции метро. За десять минут лесопарк перестал быть безопасным укрытием; теперь Туомас жался, словно шавка, под раскидистым и очень колючим кустом боярышника, безуспешно сливаясь с желто-зеленым ковром из опавшей листвы.

«Давай же…»

Туомас в очередной раз попытался поднять волка из укрытия и понял, что таким способом ничего не добьется. Он обращался с диким животным словно с упрямым ослом, которого тянут за уздечку. Очевидно, волк — снаружи и внутри — требовал другого подхода, вот только времени у Туомаса почти не осталось. Он прекратил понукания и почувствовал ответное удивление где-то в глубине.

Туомас попытался понять, каково ему — существу, в которое он превращался ровно на три ночи каждый месяц, чьи желания становились его снами. Волк рвался на свободу — в лес, в поля, туда, где лапы могли бы мягко пружинить, едва касаясь на бегу влажного мха, где гулко ухали в вышине совы, где стелился над травой холодным покрывалом похожий на нежный заячий подшерсток туман. И ничего из этого не сбывалось как надо — он приходил в себя либо в бетонной коробке, либо в лесу, но тогда внутри головы сидел чужак, который боролся за власть и мыслил непонятными, пугающими образами.

Туомас положил морду на передние лапы и закрыл глаза.

«Я с тобой. Я не чужак, я — это ты. Двуногий ты, половина тебя. И прямо сейчас нам угрожает опасность, очень большая опасность. Я хочу помочь тебе, помочь нам. Нельзя оставаться здесь. Надо бежать дальше…»

Зверь слушал внимательно. Его мысли прерывистой цепочкой образов пульсировали в мозгу.

«Там опасно. Там плохо. Надо прятаться, надо бежать в другую сторону».

«Нам придется пойти навстречу опасности. Придется найти и остановить врага. Нельзя прятаться сейчас. Нам нужно идти, бежать. Быстрее ветра. Наперегонки с водой. Мы обязательно успеем. Иначе нельзя».

«Ты точно знаешь? Ты ведаешь?»

«Да, я говорю то, что ведаю».

Волк пулей выскочил из-за кустов, перепугав толпу, теперь уже бесконечной лентой спешившую вдоль проспекта. Кто-то ахнул, кто-то крикнул: «Держи псину!» — но на пути у огромного зверя не встал никто. Метнувшись к выходу из парка, Туомас промчался через перекресток на красный прямо под носом у пожарной машины и, не видя другого пути, понесся дальше к набережной.

Бег вдоль воды имел свои преимущества — без карты и ориентиров широкий рукав Большой Невки указывал ему путь. А также место, где им придется разойтись: Большая Невка повернет на запад, к заливу, а Туомасу предстояло двигаться мимо Черной речки дальше, на север.

Далеко позади остался крейсер «Аврора», чуть левее переливалась огнями российского флага телебашня на Петроградке. Широкими скачками волк перемахнул по мосту через автомобильный тоннель и увидел, как водители внедорожников, презрев правила, переваливались, не щадя дорогих машин, через разделительный бордюр и мчались по свободной встречной полосе дальше на юг.

Вода прибывала. Основной рукав Невы остался далеко за его спиной, но и Большая Невка угрожающе поднялась; волны плескались совсем близко, лизали чугунное ограждение. Вой сирен стал практически нескончаемым; волк прижимал уши, не сбавляя скорости, — глаза слепила бесконечная череда встречных машин, намертво вставших в заторе.

Почувствовав, что волк держится из последних сил между подступающей водой и стеной из металлических чудищ, Туомас в пару прыжков метнулся обратно прямо по крышам легковушек и больше не приближался к воде, а, наоборот, старался забирать все дальше на север. Нырнув под эстакаду у Черной речки, он помчался, едва не сшибая с ног спешивших к метро людей, вдоль чугунной ограды неизвестного ему сада. Теперь он полностью доверился волку, задав одно условие — большая вода должна остаться строго позади. Пробегая по забитым машинами перекресткам, в один прыжок взлетая над трамвайными путями, он не позволял ничему и никому сбить себя с направления. Дождь все усиливался, ливневка постепенно заполнялась водой — Туомас теперь все чаще шлепал по воде лапами, и не только на трассах, но и на тротуарах. Люди в большинстве уже не пытались открывать зонты — их тут же сдувало порывами ветра. Груженные сумками, рюкзаками, детьми и переносками с животными, люди непрерывной муравьиной вереницей двигались ему наперерез, но Туомас бежал, не думая об аккуратности, не выбирая улиц и не обращая внимания на несущиеся вслед крики.

Пусть будут статьи, пусть журналисты изойдут на громкие заголовки о волке в самом центре города (так-то Туомас прекрасно читал и про лосей на северо-западе, и даже про кабанов, которым в Питере никто особо не удивлялся). Пусть пишут, лишь бы настал завтрашний день и люди смогли все это прочесть. Лишь бы Дед не довел начатое до конца.

Домов становилось все меньше — он постепенно углублялся в промышленные районы со складами и шиномонтажом. И когда впереди показалась невидимая прежде, но такая ощутимая теперь граница, Туомас расслышал далекий, искаженный громкоговорителем голос в сопровождении сирен — в Петербурге, возможно впервые с блокадных лет, включили систему чрезвычайного оповещения.

Шерсть на загривке поднялась дыбом; Туомас резко затормозил у края разбитой дороги, круто уходившей на восток. Отсюда начиналось непролазное болото. Отсюда он дважды доходил до самого сердца Топей — и теперь ему предстояло сделать это еще раз. Даже через пелену нескончаемого дождя он видел пар, исходящий от собственного тела; язык вывалился из пасти, надетый Майей амулет запутался в слипшейся на груди шерсти, и Туомас, тяжело дыша, медленно побрел в сторону едва заметной тропы.

Он и без амулета видел, несмотря на ливень, множество следов на влажной земле, а в воздухе еще держался стойкий запах его сородичей. Значит, Стая прошла здесь совсем недавно. Он еще мог успеть!

Из последних сил, стараясь не думать о стертых об асфальт подушечках лап, Туомас двинулся дальше, к притаившейся среди кустов прогалине, и тут расслышал за спиной приглушенные голоса — слишком спокойные для подобной обстановки. Он поджал хвост и попятился — как этим людям удалось подкрасться незамеченными? Как он не почувствовал их запаха? Почему они так спокойны, почему не штурмуют сейчас мосты через вздыбленную Неву?

Голоса приближались. Туомас прижал уши, пытаясь укрыться в траве.

— …ясно говорится: собрать необходимое, отнести важные вещи на верхние этажи и следовать в пункты временного пребывания.

— Да кто вообще читал эту методичку, кроме авторов? Конечно, они все ломанулись на своих авто, ну или в метро.

— Которое уже не работает, оставшиеся станции закроют с минуты на минуту, — добавил женский голос.

— Значит, прибавь давку на входе и стычки с полицией. Куда они от станций побредут со своим скарбом? В какие такие мифические пункты? Кто их откроет для начала? — флегматично заметил первый. — Глостер, ты считаешь, нам пора вмешаться?

— Мы уже вмешались. Постараемся не допустить ухудшения ситуации, — четвертый собеседник, судя по голосу, едва ли старше самого Туомаса.

Разговор звучал уже совсем близко, а запахи все не приходили. И вот от пелены из дождя и темноты отделилось несколько теней. Люди были одеты в странную для такой погоды одежду: простые костюмы на мужчинах, брюки и легкие пальто на женщинах. При этом капли, касаясь одежды, словно испарялись, оставляя ткань совершенно сухой.

Туомас насчитал с дюжину человек, когда его наконец заметили. Он тут же сбился со счета и понял, что не может пошевелиться. Волк внутри испуганно заскулил.

— Оставили одного на стреме? — раздался презрительный голос. — Значит, с него и начнем.

— Погодите.

Знакомый… силуэт. Он попытался шевельнуться, но безрезультатно. Даже просто моргнуть оказалось непосильной задачей.

Цербер. Значит, эти люди — из Артели чудотворцев. Как и говорила Майя, они пришли остановить Деда.

— Это Туомас Эрлунд. Он…

— Он обездвижен, потому что иначе перегрызет тебе глотку.

— Отпустите его.

— Цербер…

— Отпустите. Он никого не тронет. Он пришел, чтобы остановить Стаю. Верно, Том?

Мужчина в темном плаще присел и встретился с ним взглядом. Туомас хотел кивнуть, но шея ему не повиновалась.

— Что за бред он несет, Глостер? Перетрудился, пытаясь разоблачить несуществующий заговор против Пакта?

Туомас хотел открыть пасть, чтобы рассказать о депутате и его прихвостне, но челюсти не размыкались. Тут он сообразил, что волчья гортань не умеет воспроизводить человеческую речь.

— Если это бред, он же за него и поплатится. Нас тут достаточно, чтобы Роман не пострадал, — вступилась за Цербера женщина.

Туомас увидел, как несколько чудотворцев постарше покачали головами. Тот, кого называли Глостером, с любопытством присел на корточки рядом с Цербером и теперь разглядывал волчью морду в упор.

— И сколько мы потом будем искать нового Цербера? Работенка дрянь, что скрывать.

Цербер тихонько фыркнул, не сводя глаз с Глостера. Туомас тоже смотрел на Мастера Артели — вроде бы так называл его Роман. Тот оказался молод, темноволос и, кроме черного плаща, носил шляпу — дождевые капли отскакивали от ее полей, словно однополярные магниты. Некоторые летели Туомасу прямо в глаза — а он даже веки не мог прикрыть.

— Он умеет контролировать волка, Глостер. Позволь ему доказать. Он пришел, чтобы разобраться с Дарьей.

— Оборотень, изучивший самоконтроль? — Глостер помедлил. — Я слышал, Уотерби пытался работать над этим, но безуспешно. Что ж, на такое стоит посмотреть, если ты не ошибаешься. Сбрось хасту, Ловуд.

Ловудом оказался тот, что цинично отзывался о штурмующих метро толпах, он пожал плечами и встряхнул правой рукой. Прошло несколько секунд, и Туомас осмелился шевельнуть хвостом. Получилось.

Он открыл пасть и поднял на Романа глаза. Медленно кивнул.

— У него на шее медальон? Или жетончик с кличкой? — продолжал издеваться Ловуд. — Оборотень одомашненный, новый подвид?

Цербер нагнулся, чтобы разглядеть амулет. Среди чудотворцев раздался предостерегающий шепот. Туомас стоял неподвижно — ему очень не понравился полный паралич, устроенный Ловудом совершенно незаметно.

— Похоже на ведьминский оберег, — Роман выпрямился.

— Так он на поводке у полоумной старухи из Ковена!

Туомас яростно замотал мордой.

— Нет? А Дарья ей служит, — скривился Ловуд. — Стоило раньше обратить внимание на ее невероятные успехи в постельных делах.

— Только разбираться в собачьих свадьбах не хватало, — отозвался Глостер. — Что ж, Туомас, будем знакомы. Интересно услышать твой рассказ позже. Мы будем сдерживать наводнение здесь — никому из нас через Топи сейчас не пройти. Иначе лишим себя возможности защищаться. Помочь тебе тоже не сможем и со спины не прикроем. Будешь там с ведьмами и твоими собратьями один на один. Ты хорошо подумал?

Туомас оглянулся. В толпе чудотворцев раздались хмыканья. Волк внутри продолжал скулить, поджимая хвост, — Туомас решил не бороться с таким проявлением трусости и кивнул три раза, для надежности.

— Есть и обходной путь, — вдруг высказалась женщина. — Возможно, имеет смысл отправить часть из нас на ту сторону.

— Если кто-то из волков…

— Если кто-то из волков или Ковена прорвется наружу — мы их встретим. Глостер?

Мастер, поразмыслив, кивнул.

— Считаю предложение Виты разумным. Стоять всей толпой на одном месте бессмысленно. И оборотни, и Госпожа должны понести наказание. Решено: мы дойдем здесь до предела, до которого сможем, — семеро отправятся с Витой на другой конец. Роман? Время поджимает.

— Беги, — Цербер посмотрел Туомасу в глаза и кивнул в сторону Топей. — Мы идем следом. Но если встретим их раньше тебя — ничего уже не поможет. Вода подступает, будь осторожен.

Туомас оскалился в ответ и метнулся в темноту.

Он не подумал о том, как волк внутри — волк, который был им и которым был он, — отреагирует на световые линии силы, которые Туомас видел теперь безо всякого компаса и талисмана. Зверь с размаху влетел на нетвердую, пружинящую болотную почву и тут же сбавил шаг, нервно переступая с лапы на лапу. Зима подобралась вплотную, но осенние дожди и гнев Деда разбили тонкую корку льда, поглотив мелкие прогалины; облетевшие кустарники топорщились из-под воды корявыми застывшими щупальцами.

Световые нити — ложные и едва заметные истинные — тянулись через все Топи, но Туомас готовился идти вслепую: болото за ночь превратилось в затянутое чернотой озеро, и с каждой минутой исчезали последние островки суши. Бежать уже было нельзя, но плыть и сражаться без опоры под лапами казалось самоубийством.

Почувствовав нерешительность волка, Туомас представил, как мог, Госпожу, Дарью, Констанцию и постарался забыть о том, что и они пали жертвами чужого замысла.

«Это враги… понимаешь? Мы не можем сейчас остановиться. Времени слишком мало».

«Но они далеко, мы можем уйти. Впереди опасность. В воде — опасность».

«Да, там опасно. Но они хотят тебя уничтожить. Хотят подчинить».

«Их альфа хочет нас убить?»

«Их альфа — наш смертельный враг».

Волки не мыслят в категории смертельной вражды. Враг тот, кто зашел на твою территорию. Враг тот, кто мешает тебе заполучить самку. Враг тот, кто посягает на твою добычу. Но все это — сиюминутные проблемы. Убийство ради безопасности в будущем волкам незнакомо, иначе в стае не выживал бы ни один молодой самец.

Но Туомас продолжал посылать картинки в звериный разум, окрашивая их собственной ненавистью, пусть и испытывал ее к другим людям. До них он доберется позже. Сейчас необходимо остановить наводнение.

Волчья ярость едва не погубила их — зверь рванулся с места, не думая о направлении, передние лапы соскользнули с невидимой под водой кочки, и Туомас по самые уши ушел в воду, в отчаянии забарахтался, яростно фыркая, пока не поплыл. Линии никуда не делись; он направился к ближайшей и быстро ощутил под собой клочок суши.

Его движение мало напоминало бег; со стороны прыжки походили, должно быть, на судороги случайно угодившего в реку зайца-переростка. Находя под водой очередную прогалину, Туомас радостно делал несколько шагов, но земля каждый раз неожиданно обрывалась, передние лапы проваливались в воду, и он изо всех сил подбрасывал собственную тушу задними, в надежде на удачное приземление.

Иногда метод срабатывал. Чаще — нет.

Где-то впереди в темноте слышались далекие крики, плеск. Несколько раз над головой пролетела птица, едва не задев волчью макушку крылом. Туомас продвигался не быстро, уповая на то, что ведьмы шли пешком, а не вплавь — им, должно быть, приходилось еще тяжелее. Вскоре он уже едва доставал лапами до прогалин, даже когда находил их, — вода все прибывала. Небо прорезали молнии, дождь припустил с новой силой — за его шумом и пеленой воды Туомас не сразу разглядел перед собой темную массу двигавшихся к логову Деда волков. Значит, Госпожа шла впереди — с компасом, сотворенным с помощью гримуара Анфисы. За ней и остальным Ковеном послушным стадом тянулись волки, ведомые Дарьей. Туомас невольно восхитился отвагой впадающей в маразм старухи — находясь между молотом и наковальней, между болотницами и оборотнями, Госпожа, видимо, твердо верила в собственную неуязвимость.

Туомас двигался один — и двигался быстрее. Он постепенно нагонял Стаю; погода успешно скрывала его запах, но замыкавшие шествие волки начали замедляться. То один, то другой поднимали уши, замирая на секунду-другую, поворачивали морды, силясь в темноте разглядеть преследователя. Туомас не замедлял шага и налетел на ближайших к нему оборотней прямо посреди очередного прыжка, не рассчитав расстояние. Он плохо помнил, кто есть кто после единственного полнолуния среди Стаи, — тогда он превратился слишком пьяным. Ближайшая к нему поджарая, кажется черно-бурая, волчица с жалобным писком ушла под воду. Туомас двинул плечом следующего волка, тот отскочил более удачно и не пытался наброситься в ответ. Вытянув морду и оскалив передние клыки, Туомас рвался вперед, уже не слишком обращая внимание на магические линии.

Движение колонны замедлилось; волки впереди оборачивались и сопровождали его приближение коротким, отрывистым рявканьем. Туомас не знал волчьего языка — да и когда ему было научиться? Его звериная половина, распаленная образами скорой расправы, взяла на себя угрозы и бой; Туомас с запозданием сообразил, что сейчас уже не сможет, если захочет, остановиться.

Но пока волки расступались; кто-то в страхе сам прыгал в воду и пытался отплыть как можно дальше. Два или три раза жалобный вой и плеск заставляли шерсть на загривке Туомаса подняться дыбом; часть его хотела броситься на помощь, но он держался. Кого-то приходилось подталкивать в сторону. Туомас хотел дать им какие-то ориентиры, но никто из оборотней не умел видеть магические линии силы. И никто из них не был в расщепленном сознании. Постоянно приходилось напоминать себе, что перед ним волки. Огромные голодные волки, в которых нет ничего человеческого.

Дождь чуть поутих; возможно, чудотворцы сумели добраться до Деда с другой стороны болота, а возможно, Дед заметил, что наступление замедлилось, и слегка придержал коней — в последнее, впрочем, верилось с трудом. Большая часть Стаи разбежалась в разные стороны — перед Туомасом остались две туши; дальняя по силуэту могла быть только Дарьей, оскаленной темной массой, и неважно, находилась она под заклятием Госпожи или освободилась от него — Дарья была альфа-самкой, и сейчас Стая вышла у нее из подчинения из-за какого-то чужака.

Чужака, от которого давно стоило избавиться.

Ближе к Туомасу стоял Борис — серый с рыжими подпалинами, на фоне Дарьи он казался тяжеловесным и медленным, но Туомас не позволил себе обмануться. Борис оскалился; волки двинулись навстречу друг другу, медленно нащупывая лапами твердую почву.

«Не нужно его грызть… он в порядке, он свой…»

«Свой? Он из чужой Стаи. Ты сказал, он враг. Все здесь — враги».

«Да, но Борис… С ним можно полегче».

«Что такое “полегче”?»

Туомас с ужасом осознал, что не может объяснить. Таких категорий у волков не было, только «свой — чужой», вот и все. Своего загрызть до смерти можно лишь в крайнем случае; а вот чужаков надо сразу ставить на место и не щадить.

Туомас не успел придумать решение, Борис бросился на него с разверстой пастью, норовя зажать морду противника в клещи. Увернувшись, Туомас поскользнулся, но силовые линии где-то сбоку — периферийное зрение у волков оказалось не в пример лучше человеческого — помогли тут же нащупать новую точку опоры. Теперь пришел его черед нападать — инерция движения лишила Бориса равновесия, и Туомас немедленно навалился на него своим немалым весом. На какое-то мгновение Борис ушел под воду целиком, но тут же выкарабкался, выскользнув из-под Туомаса. Стоя друг напротив друга, волки какое-то время мерялись взглядами и скалились друг на друга. Наконец Борис чуть пригнул холку и потрусил в сторону, уступая противника Волчице.

Туомас остался один на один с Дарьей.

Поодаль угадывались человеческие силуэты — слышались негромкие вскрики. Дарья выглядела не лучше Туомаса: мокрая шерсть облепила туловище, беспрестанный дождь молотил по ушам и носу, хвост болтался из стороны в сторону жалкой метелкой.

«Я не хочу с тобой драться», — попытался сказать Туомас.

— Воу-вау-ву-у-у… — получилось у него.

Он понятия не имел, есть ли у этого смысл на волчьем.

За спиной Волчицы человеческая очередь пришла в движение; похоже, кто-то пробирался к ним. Госпожа? Констанция? Туомас хотел подождать, чтобы избежать ненужной схватки, но тут Дарья бросилась на него сама.

Она тоже не видела силовых линий, но была гибче и ловчее Бориса — даже промахнувшись с первым прыжком, она умудрилась приземлиться на твердую почву и тут же, развернувшись, вонзилась зубами Туомасу в бок. Боль пронизала тело и встала перед глазами розоватой пеленой; Туомас, разинув пасть, ринулся в ответную атаку; он зацепил клыками кусок кожи на ее холке и изо всех сил сжал челюсти. Дарья дернулась; рот у Туомаса наполнился слюной с явным солоноватым привкусом.

Вот и пройдена третья точка невозврата.

Ужас от этой мысли пронизал его с такой силой, что Дарья легко вырвалась и прыгнула на него, метя клыками в лапы; лишить соперника подвижности, превратить в калеку, который никогда не станет вожаком, — так поступают обычные волки в обычном мире, когда пытаются избавиться от конкурента. Ее челюсти щелкнули в миллиметре от его сустава; Туомас отпрыгнул и тут же ударил ее мордой в плечо. Дарья пошатнулась, заскребла задними лапами, потеряв опору. Он снова ухватил ее за холку в том же месте — пасть быстро наполнилась кровью, — потом придавил передними лапами, наваливаясь всем весом. Она уходила все сильнее под воду…

«Прекрати! Остановись, она же сейчас утонет!»

«Она враг. Она должна показать, что сдается».

Туомас попытался настоять на своем, но волк лишь сильнее давил на поверженную волчицу. Внезапно раздался щелчок, прямо у него перед носом вспыхнула искра — волк взвизгнул, зажмурился и отпрянул. Дарья, отфыркиваясь, с трудом выбралась на прогалину неподалеку.

— Шелудивый пес! — послышался женский окрик совсем рядом. — Думаешь, можешь мне помешать? Думаешь…

Туомас не мог говорить, да Госпожа и не ждала ответа. Остальной Ковен переминался с ноги на ногу, не решаясь продолжить движение без предводительницы; на шее Госпожи болталась мутная склянка-талисман, в кулаке старуха сжимала мешочек с бряцающими внутри костями или камнями. Амулет на шее Туомаса ощутимо потяжелел.

— Убирайся и жри падаль! — продолжала орать Госпожа. — Ты проклят, ты обречен на скитания! Проваливай, мразь! Тебе нет места среди нас! Тебе нигде нет места! Ты и все, кто тебе дорог, сгинули. Я заклинаю ветром и смертью, тебе не удастся…

Туомас прыгнул. Он собирался как следует припугнуть каргу, не более — даже волк не видел в пожилой женщине настоящего соперника, чтобы разевать на нее пасть и выпускать когти. Госпожа ахнула от неожиданности — похоже, амулет действительно защитил Туомаса от ее чар, — затем отшатнулась.

Вот только никакой земли там не оказалось.

Старуха с истошным воплем провалилась в болото. Туомас остановился. Одна из ведьм осторожно двинулась по кочкам на помощь, но верхушки ближайших кустарников неожиданно ожили. Госпожа в одно мгновение оказалась в коконе из ветвей, и, прежде чем кто-либо успел произнести хоть слово, спутанный клубок из коры, волос, тины и сучков, когда-то бывший главой Ковена, погрузился в пучину.

На болотах воцарилась тишина. Дождь, казалось, стих; до них не доносилось ни единого порыва ветра, ни крика ночной птицы. Наконец от застывших в ужасе женщин отделилась высокая, стройная фигура.

— Мы возвращаемся, — тихо, но твердо сказала Констанция. — Дальше твое дело, волк.

Туомас посторонился, насколько позволяла ширина прогалины. Ведьмы неуклюже, оскальзываясь на влажном мху, двигались мимо него к выходу из Топей. Туомас открыл было пасть, чтобы спросить, как они собираются найти выход без компаса, но передумал. Да и не смог бы он ничего произнести. Констанция не просила его о помощи, видимо, знала, как выбраться.

У него же действительно оставалось еще одно дело.

Туомас попытался прикинуть, сколько прошло времени, но мешали абстрактность понятия и тот факт, что он по-прежнему был страшно голоден. В животе урчало, и волк медленно двигался по болоту, следуя за запахом сородичей. Он должен их найти, должен собрать, иначе они придут в себя посреди Топей, без помощи, одежды и еды. Если Дед не откроет к утру проход через болото и не опустит уровень воды, многие могут запросто утонуть, не найдя выхода. Или умрут еще до этого.

Он блуждал долго, но никого не нашел. Запах быстро размывался в мелкой мороси, сменившей ливень. Небо на несколько минут очистилось, но его быстро затянуло низкими облаками. Туомас невероятно устал и еле плелся по все чаще проступавшим из воды кочкам и прогалинам. Стая разбежалась в разные стороны; признав поражение, он двигался почти вслепую туда, где должны были стоять чудотворцы.

Впереди замаячили деревья, донесся запах влажной коры и сладковатого гниения корней. Болото кончалось. Туомас брел на последнем издыхании, уже не думая о голоде, — лишь о том, чтобы добраться до твердой земли и рухнуть под ближайшим кустом до утра.

И в этот момент на него налетело нечто мощное как танк или огромный валун — черно-бурая масса сбила его с ног, и щеку немедленно пронзила острейшая боль. Челюсть свело судорогой. С трудом поднявшись, Туомас оглянулся, прихрамывая, — напротив стояла Дарья, лунный диск отбрасывал кровавые блики на ее клыки, в которых застрял клок шерсти.

Его шерсти.

По шее заструилась кровь; Туомас чувствовал эти пульсирующие горячие толчки, все тело напряглось в ожидании схватки. Он посмотрел на Волчицу — теперь, когда ею никто не управлял, он не видел в глазах Дарьи ничего, кроме ярости и жажды убийства. Он решил больше не искать мирных путей и полностью отдался на волю зверя.

Две глыбы схлестнулись в темноте, и Туомас пожалел, что не может отвести взгляд и вынужден снова смотреть на бой из первых рядов. Волчица все норовила напрыгнуть сверху, ухватить за бок или загривок, она припадала на задние лапы и передними била его, нанося глубокие рваные раны. Туомас, со своей стороны, пытался взять ее челюсть в захват — типичный прием альфы по отношению к молодняку в стае. Когда ему удавалось подобное, Дарья чуть приседала, будто собираясь признать его главенство, чтобы тут же вырваться и наброситься с новой силой. Она почти не уступала ему в массе, и все попытки Туомаса придавить ее к земле терпели неудачу.

С каждой атакой зверь, которым он был, Туомас-волк, терял остатки терпения. Его захваты оставляли на морде Дарьи кровавые полосы, но волчица продолжала борьбу. Волк перестал церемониться и теперь хватал зубами все, что удавалось ухватить, — сустав, хвост, бок. Дарья с каждой минутой из нашкодившей волчицы, из почти альфы, метившей на место вожака, превращалась… в добычу.

Волку удалось уложить ее на землю обманным движением передних лап и перевернуть на спину; он вонзил клыки прямо в нежное подбрюшье, и только теперь болота огласил истошный, полный безумной боли визг проигравшей Волчицы.

Туомас пытался отползти от этого растерзанного тела, пытался заглушить мысли о теплом свежем мясе и горячей струящейся крови, но каждый шаг назад встречал сопротивление.

«Нет, волки не едят своих… Нет, нам нужно убираться…»

«Голод… утолить голод. Голод — смерть. Мясо. Плоть. Нужно еще. Нужно все».

«Нет… уходи, ОСТАВЬ ЕЕ!»

Туомас наконец отполз от наполовину ушедшей под воду волчицы. Дарья не шевелилась. Заживают ли раны оборотней, когда они волки?

Он не знал. Внезапно на ум пришли выбитые неделю назад зубы — они снова были на месте. Возможно, Дарья…

Он прополз еще сотню метров, на каждом шагу отираясь мордой о мох и листву, пытаясь убрать с себя чужую кровь, забыть вкус чужой плоти, хотя и понимал, что это невозможно. Содеянное им необратимо.

Он рухнул на границе лесополосы и уже не мог пошевелиться — то ли потому, что приближались чудотворцы, то ли потому, что сил на это уже не осталось.

Скамейку перед главным входом в больницу с двух стороны прикрывали пандусы для заезда скорых — так что здесь даже в пасмурный день была возможность укрыться от ветра и сидеть сколько угодно, не замерзнув.

Туомас и Майя встретились с самого утра и так и просидели, говоря ни о чем и обо всем, почти два часа.

— Значит, Констанция стала новой Госпожой? — Туомас не то чтобы сильно удивился последним новостям.

— Она все-таки вызвала для меня спасателей, — тихо ответила Майя, не поднимая на него глаз. — Наверное, в итоге Ковену повезло больше, чем Стае.

Хорошее везение, ничего не скажешь. На языке вертелся едкий ответ, но Туомас решил придержать его.

— С ними тоже будет все в порядке, — пробормотал он. — Выберут главным Бориса. Я их навещу, как закончу здесь. Ну или… подожду недельку, пусть придут в себя. Постараюсь в этот раз не оказаться на цепи. Как думаешь — стоит спросить на отделении про Германа? Вдруг он кому-то передал номер теле…

— Оставь это чудотворцам, — горестно покачала головой ведьма. — Они его из-под земли достанут.

Туомас уже не верил в чье-либо всемогущество, но спорить не стал.

— Знаешь, я долго пытался понять, где мое место в этом мире. Сначала верил, что его вообще не существует, что я буду вечно скитаться, убегая от собственной тени. Потом меня стали настойчиво пытаться куда-то зачислить: в церковь, в армию, в корпорацию, в Стаю, словно быть частью чего-то большого равносильно быть собой. Но я чувствовал, что это тоже обман. Потом я пытался быть полезным: предупреждать, заботиться, спасать. Мне даже иногда что-то удавалось, но потом все равно наступало разочарование. Мои потуги оказались никому не нужны.

Кивнув то ли его словам, то ли собственным мыслям, ведьма положила голову ему на плечо, глядя прямо в небо, подернутое серой пеленой туч.

Этот пейзаж Туомасу даже нравился.

Они сидели на скамейке, пока чай в термосе не закончился. Туомас потянулся к рюкзаку и вытащил оттуда книгу Найджела. Глянцевые страницы приятно шелестели между пальцами, хотя срез давно уже не блистал белизной. Он открыл последнюю страницу и прочел посвящение, гадая, должен ли дописать что-нибудь от себя.

Но все же решил, что это излишне.

— Знаешь, я прочел ее за эти месяцы несколько раз. От корки до корки. И кажется, настало время передать ее дальше. Я всегда думал, что это будет Игорь. В таком наследовании мне виделась своя справедливость. Я ведь был там, когда его привезли. Он не знал английского, но ведь это поправимо. Почти все поправимо…

Он запнулся на мгновение.

— Но теперь… уже не знаю.

Ведьма улыбнулась и встала. Снова начал накрапывать дождь, и Майя накинула капюшон. Тут и там раскрывались пестрые зонты, люди ускоряли шаг, торопясь добраться до тепла, прежде чем начнется обещанный прогнозом ливень.

Ветер сорвал с ближайшего дерева последние листья, заставляя их кружиться в легком вальсе, прежде чем выложить на асфальте причудливым узором.

— Найджелу бы это понравилось, — добавил Туомас, поднимаясь вместе с ней. — Я могу рассчитывать на завтрак?

— Только если не слишком задержишься.

Осторожно коснувшись губами его щеки, девушка направилась к метро, а Туомас обогнул главное крыло здания и проскользнул в больницу с черного хода. Потрепанный корешок книги приятно лежал в руке, и Туомас на мгновение пожалел о скором расставании.

В первой хирургии он бывал лишь несколько раз, но отделения в больнице походили друг на друга как братья-близнецы. Туомас не был знаком с сестрами и, глянув на часы, порадовался, что еще не стукнуло шесть.

— Добрый день. Я бы хотел попасть к отцу Авениру. Можно?

Медсестра — усталая и взъерошенная — кинула на него тревожный взгляд.

— У отца сегодня такой день — полиция, доктора… А вы его знакомый?

В ее глазах читался вопрос: «А вы не журналист?»

— Да вы меня забыли просто, — расплылся в улыбке Туомас. — Я санитаром работал наверху, у доктора Германа. Уволился уже, но услышал тут, что отца все не выписывают. Мы с ним подолгу общались, он очень интересный собеседник. Решил заглянуть — вот книгу ему принес.

Он постарался сделать так, чтобы сестра не заметила заголовок.

— Ой, точно… Мы же еще обсуждали, что вас не видно. Пациенты вас помнят, — улыбнулась она гораздо теплее. — Мы ему ВИП-палату пока отдали, в конце коридора налево. И бахилы не забудьте.

Поблагодарив ее, Туомас двинулся по коридору, прислушиваясь к приятному шуршанию надетых поверх кроссовок бахил. Майя права — приближалась зима и скоро ему понадобятся зимние ботинки и верхняя одежда.

Туомас вспомнил о своем желании завести блог обо всем, что творилось в магическом Петербурге, и улыбнулся собственной наивности.

У двери палаты он ненадолго замер, прислушиваясь к себе, после чего коротко постучал. Хотел того священник или нет, но теперь они были связаны крепче, чем когда-либо могли представить, и этой связи предстояло заменить все, что когда-то разобщило их, стирая из памяти обиды, непонимание и боль.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Дарья Облинова

Литературный редактор Анжела Орлова

Арт-директор София Цой

Дизайнер Наталья Бебнева

Иллюстрации на обложке, форзаце и нахзаце Kateshi Kittano

Леттеринг Юлия Кузнецова

Корректоры Наталья Воробьева, Лилия Семухина