Худенькая девочка в мокрой до нитки одежде дрожала даже в тепле натопленного штаба. И связистки, и офицеры работали в гимнастерках, никто не кутался в шаль или полушубок. А ее трясло так, что зубы выстукивали дробный ритм, а по телу то и дело проходили волны озноба, которые заставляли ее позвоночник неестественно изгибаться.

Но дрожащие узкие пальцы упрямо выводили на листке бумаги стрелки, штрихи, квадраты.

За страданиями своей визитерши наблюдал полковник Зубарев, который внимательно рассматривал необычную гостью. Кого только не бывало в штабе — бравые фронтовые офицеры с ранней сединой, трясущиеся от ужаса или холода пленные фашисты, смущенные общением с командованием простые рядовые, приставленные к награде. Но такого он не видел уже давно — на войне женщин и детей встретишь редко, а сейчас перед ним сидела как раз девочка-подросток.

На вид обычный ребенок военного времени, лет двенадцати, истощенная, как и все дети, что столкнулись с тяготами многолетней беды — тяжелой взрослой работой, болезнями от холода и усталости, а самое страшное — вечным голодом. Мокрая одежда — куртка длиной почти до пят, юбка и множество намотанных платков — плотно облегала ее, сочилась влагой, которая стекала, образуя лужицу под стулом.

Две влажные косички, перемазанные грязью, двигались в такт движениям тонких пальцев и худенькому тельцу, которое сотрясал озноб.

Зубарев подвинул кружку с чаем поближе к девочке:

— Пока горячий, выпей, чтобы согреться. Тяжело же, руки вон ходуном ходят. — В голосе его звучало отеческое тепло.

Но девчонка только мотнула головой — нет, позже — и дальше продолжила свою работу. Она напоминала вымокшего под дождем воробья — тощего и сжавшегося в комочек в отчаянной попытке сохранить последнюю крошечку тепла. Впрочем, взгляд у девочки был совсем по-взрослому сосредоточенным, и лицо казалось взрослым и суровым. Этот ребенок не боялся и не проявлял любопытства в незнакомом месте, а был сконцентрирован на чем-то важном, занимавшем все его существо.

Гостья, казалось, по несколько секунд смотрела куда-то внутрь себя, а потом принималась снова и снова делать на карте местности химическим карандашом пометки. В штабе, по ее просьбе, ей принесли и расстелили на столе большую карту местности. И теперь она вдумчиво и старательно наносила свои пометки на участке оккупированной территории вокруг Одессы.

Еще утром ее привез грузовик с дальнего поста, а перед этим в штаб прилетела молния: «Обнаружена на границе фронтов дежурным офицером девочка, называет себя одесской подпольщицей. Обладает секретной информацией о вражеской обороне. Направляем к вам для проверки фактов».

Странная визитерша сухо произнесла свои имя и фамилию и единственное, что попросила, — это карту и карандаш. На все предложения дать сухую одежду, еду она повторяла снова и снова, ровно и монотонно:

— Мне нужна карта Одессы и карандаш.

И вот теперь, уже третий час, она без остановки делала пометки, перенося на карту то, что хранила в памяти.

Наблюдая за девочкой, полковник вспомнил, кого напоминает ему ее напряженная поза за столом. Вот так же его дочка, семилетняя Маруся, сидела вечерами в кабинете отца за огромным столом и сосредоточенно, закусив губу, выписывала аккуратные буквы и цифры в своих школьных тетрадях, делая домашние задания, которые ей задавали в первом классе. А закончив, несла отцу на проверку. Тот отдыхал, растянувшись в кресле, и одним глазом тихонько любовался сдвинутыми белесыми бровками, аккуратными калачиками кос с тугими лентами. До чего же она забавная в своей серьезности, уже совсем взрослая, школьница! И в это время в груди полковника растекалось сладкое и теплое ощущение безграничной любви к дочери. Дочка клала ему на ладонь раскрытую тетрадку, а он, суровый командир полка, заместитель командира штаба, с восхищением рассматривал изящные буквы и цифры.

— Маруська, ну ты постаралась! Да за такой почерк, за такие крючки конфетами награждают! — Отец лез в ящик стола и выуживал оттуда ее любимое лакомство, карамель «Раковые шейки».

Дочка с радостным криком кидалась ему на шею:

— Папуля, родненький мой! Спасибо! Ты лучший в мире папка на свете! — И прижималась нежной щечкой к его щеке с колючей щетиной.

От щемящего трепета в груди из-за нахлынувших воспоминаний Зубареву вдруг стало невыносимо тоскливо и горько. Как же далеко теперь его доченька, и он не может позаботиться о ней — обнять, согреть, накормить, одарить своей любовью, уберечь от жуткого мира, наполненного смертью и войной.

Офицер кинулся к своей шинели, висящей на крючке рядом с дверью. Что же за скотина он, сухарь! Ребенок трясется от холода в мокрой одежде, а он рассматривает ее, копается в памяти, позабыв о всякой человечности.

Теплая шерсть шинели окутала трясущиеся в ознобе плечики, полковник предложил девочке снова:

— Давай-ка одежду сухую тебе велю принести и еще горячего чаю. А потом дорисуешь план. Ведь трясешься вся, как заячий хвост, неровен час — залихорадишь. У меня тут вот что имеется. — Он вытащил из ящика стола пакет с ванильными сухарями. — Подкрепишься, и работу будет делать легче.

Гостья не удержалась, бросила жадный взгляд на сверток, от которого плыл невероятный аромат ванили и изюма, но сглотнула слюну, нахмурилась:

— Нет, нельзя! Надо нарисовать все, что я помню. Пока не забыла! Я вытерплю!

Полковник, хотя был удивлен ее упорством, все же кивнул, соглашаясь, — хорошо, рисуй дальше.

В дверь постучали, и после приглашения войти в кабинет шагнул высокий, статный мужчина — капитан фронтовой разведки Глеб Шубин. Он был еще молодым, однако его старили седина в черных волосах и глубокие складки около губ и на лбу. По этим приметам сразу становилось понятно: этот человек многое видел и пережил в жутких, кровавых жерновах войны, был опытным фронтовиком, прошедшим горнило войны.

— Товарищ полковник, капитан Шубин по вашему приказанию прибыл. — Офицер шагнул внутрь тесного кабинета.

Военная выучка помогла ему сдержать эмоции, хотя он испытывал любопытство — что за девчушка сидит за столом командира и разрисовывает карту. Опытный разведчик мгновенно оценил, как тщательно выписаны все пометки.

Зубарев кинул осторожный взгляд на девочку и потом, кивнув на дверь, предупредил гостью:

— Мы с капитаном ненадолго отойдем… на перекур… Ты глотни чайку, — предложил он.

Глеб Шубин, капитан фронтовой разведки, видел, что полковник, командир штаба, явно смущен своей ложью, но промолчал и не стал уточнять, что он не курит и никогда не курил. Сработала привычка к армейской дисциплине, коли говорит командир, что надо идти на перекур, то приказ должен быть выполнен. А еще интуиция, которая мгновенно дала ему понять, что предложение покурить — это лишь предлог для разговора тет-а-тет. А значит, речь пойдет как раз о необычной посетительнице командирского кабинета.

Николай Трофимович Зубарев за дверью кивнул ординарцу, и тот по одному движению понял, что от него требуется. Нырнул в кабинет — присмотреть за девочкой.

А полковник отошел подальше от двери, увлек за собой разведчика в дальний угол коридорчика. Там их никто не услышит. Основная штабная суета была в узле связи и рядом со столом дежурного офицера. Там стучали сапоги, раздавался бесконечный гомон людских голосов, то и дело хлопала входная дверь.

Николай Трофимович, понизив голос, заговорил с разведчиком:

— Видел, пигалица сидит у меня за столом над картой?

Глеб кивнул, а его собеседник продолжил:

— По твоей части, поэтому и вызвали тебя в срочном порядке. Поговорить с ней надо бы и понять кое-что.

Полковник задумался на несколько секунд, пытаясь сформулировать, что же он хочет от вызванного срочным приказом разведчика. Ведь не пленный для допроса сидит в его кабинете, совсем другой случай — необычный, к которому не знаешь, как подступиться.

Зубарев начал с самого начала, объясняя, откуда взялась девочка в его кабинете:

— Ольгой зовут, на кордоне сегодня в пять утра задержали, доставили на грузовике три часа назад в штаб. Девочка говорит, что она подпольщица из одесских катакомб, выжила одна после затопления шахты. Прошла через оккупированную территорию к линии фронта. У нее ценные сведения. Сейчас все, что знает, отмечает на карте, прорисовывает сведения о вражеской линии обороны… по памяти… — Полковник замялся. — Крепость фюрера, слышал о такой?

Капитан снова кивнул, по своей фронтовой привычке он был немногословен, а вот слушал всегда, наоборот, внимательно. И поэтому сразу обратил внимание на нотки неуверенности в голосе полковника и был с ним согласен. Действительно, слишком подозрительно то, что девчонка, еще ребенок, истощенный и измученный голодом, холодом, прошла десятки километров по распутице через германские заслоны и кордоны, сохраняя в своей голове план сложнейшей линии обороны Одессы. Такое и опытному военному не по плечу, а здесь ребенок.

Полковник тем временем принялся объяснять разведчику еще раз, что имеет в виду:

— Вокруг Южного Буга и Днестра сейчас сосредоточена гитлеровская коалиция из сил сразу двух армий — 6-го немецкого соединения «мстителей» и 3-й румынской армии группы «А». А в самой Одессе обустроен особо мощный узел защиты, который в Ставке Верховного главнокомандования Вермахта называют «Крепость фюрера». Там четыре полосы обороны, заминированный передний край и оккупированные немцами берега заливов, разрушенные мосты и переправы через все водные преграды. Уже месяц, как гитлеровцы поспешно возводят рубеж за рубежом, чтобы остановить наступление нашей армии. Они проиграли битву за Сталинград и понимают, что проиграют снова, поэтому сейчас сменили тактику. Больше не показывают зубы, не кидаются первыми. Теперь Гитлер строит заслоны, крепости, где можно спрятаться от нас…

Николай Трофимович замолчал, собираясь с мыслями.

— Это те сведения, которые удалось получить с помощью разведки с воздуха, и они свидетельствовали, что противник намерен обороняться всеми силами, лишь бы не отдавать стратегически важную территорию — выход к морю и доступ к своим нефтебазам в Румынии, что хранили топливо для всей гитлеровской техники. Есть разрозненные данные, добытые фронтовой разведкой, подпольщиками, но единой схемы и плана нет. У противника все меняется постоянно, да и сторожат они свои укрепления с особой тщательностью, так что подобраться толком не получается. Боятся нас, знают, на что русская смекалка способна.

Зубарев нахмурился: с одной стороны, отважная девчонка вызывала у него восхищение своим упорством и отеческую нежность; а с другой стороны, как опытный военный, он был вынужден сомневаться в правдивости ее рассказа.

Поэтому ему пришлось решиться на неприятный приказ:

— Вот что, капитан… Девочку сопроводите в кабинет к нашему особисту и вдвоем… кхм… — Полковнику не хотелось применять к этой малышке слово «допрос». — Поговорите с ней как следует, расспросите. Как дошла, давно ли в подполье. В общем… сами понимаете, что требуется сделать. Нужно устроить, так сказать, проверку. — Он никак не мог мягко сформулировать свои мысли. — А потом хочу услышать ваши выводы о полученной информации.

Капитан Шубин снова кивнул, уж он-то понимал, как никто другой, почему так смущен командир. Вдруг нежданная визитерша совсем не подпольщица с секретными сведениями, и это лишь легенда, разработанная для того, чтобы проникнуть в штаб, вызвать доверие этой историей и потом сбить с толку наступление целой армии, дав неверные сведения. Как ни страшно думать о таком, но опыт научил обоих офицеров тому, что человек может оказаться завербованным абвером предателем, и его появление на советской стороне — лишь хитрая игра противника, которая должна спровоцировать и направить советские войска прямиком в ловушку. Отступающая армия Гитлера вдруг начала понимать, что ни мощи ее техники, ни жестокости ее личного состава не хватает, чтобы выдержать натиск советских войск. Поэтому теперь фашисты применяли множество хитростей, чтобы получить хоть какой-то перевес в многолетнем противостоянии: тщательно работал абвер, формируя активную массу из шпионов, перебежчиков, диверсантов и агитаторов. Немецкая разведка вербовала предателей из числа советских военнопленных, засылала своих агентов, организовывала одну провокацию за другой, применяя при этом пытки, угрозы, шантаж, подкуп.

Поэтому и решил полковник Зубарев отправить на беседу с девочкой разведчика, опытного в таких делах, а также энкавэдэшника, который как раз отвечал за выявление предателей и диверсантов из числа советских граждан. И в то же время не мог полковник не позаботиться о голодном и продрогшем маленьком человеке.

Потому, когда ординарец вышел из кабинета и прошептал Николаю Трофимовичу:

— Товарищ командир, все, дорисовала. Что дальше-то с ней делать? — полковник захлопотал:

— Так, дуй сейчас на склад, принеси ей какую-нибудь одежду сухую. Форму, что ли, возьми самого маленького размера, сообрази там что-нибудь с каптером. Обед принес, как я тебе велел? Хлеба побольше, сахару, выписал на меня?

Ординарец кинулся к котелку и огромному куску хлеба, что стояли на подоконнике:

— Все, как приказали, товарищ командир. Даже теплое еще! Вот только на кухне сахару не было, пряник я нашел у себя в запасах.

Зубарев подхватил котелок, кинул разведчику:

— Подожди с разговорами, пускай девчонка поест. Ведь там душа непонятно на чем держится. Жди полчаса, — сказал полковник и сам отнес в кабинет обед.

Там он выставил перед дрожащей девочкой еду:

— Ну все, давай не стесняйся, вот ложка тебе. Ты ешь, я смотреть не буду. Сколько хочешь ешь, это тебе все. Одежду сейчас принесут сухую, а твою в стирку. Потом… с разведчиком поговоришь с нашим… это все по его части. Давай, поешь, обед по расписанию, как говорится.

Его визитерша кивнула и медленно принялась за еду, тщательно разжевывая каждый кусочек. Она и правда стеснялась того, что руки ее совсем не слушаются, то и дело проливая драгоценные капли бульона на стол. Поэтому почти уткнулась лицом в тарелку, стараясь удержать животное желание есть быстро, жадно, запихать в себя такую вкусную еду!

Полковник Зубарев тем временем забрал разрисованную ею схему и вынес ее в коридор. Там его ждал капитан Шубин. Зубарев передал драгоценный документ из рук в руки:

— Вот, держи, отнеси к особисту, изучайте. Третья дверь направо, и через полчаса жду вас у себя в кабинете. Она… — Полковник опять смутился того, что проявляет излишнюю заботу о девочке. — Пообедает да в сухое переоденется, а то совсем измученная. — Он снова не удержался от вздоха. — Одни глаза, в чем только душа держится. Пускай силенок наберется немного, разговор, я так понимаю, долгий будет. — Зубарев покачал головой и сник, будто какая-то тяжесть навалилась на плечи, и скрылся снова за дверью кабинета.

Его голос загудел из глубины кабинета опять ласково, с теплыми нотками:

— Ты чего ж так мало поела? Ну воробей же клюет больше. Давай-ка ешь хлеб, а потом пряник с чаем.

— Нельзя много есть после голодовки, — серьезно отозвалась девочка. — Иначе заворот кишок случится. Можно по чуть-чуть и только жидкую пищу. Я вот чай пью, не переживайте.

— А сахар-то клади, хоть три куска клади, не стесняйся. — Полковник положил на треснутое блюдце рядом с ней горсть запыленных кусочков сахара, хранившихся в ящике стола на время ночных бдений. — Вот сухари бери, размачивай в чае и потихоньку ешь. Держи, все тебе, забирай. — Николай Трофимович засуетился, нашел кусок газеты и принялся заворачивать в него гостинцы.

Он приговаривал, стараясь скрыть острую жалость к этим узким, как ветки, запястьям, заляпанному грязью острому личику. А она, жалость эта, душила изнутри, выжигала все в груди, и он все повторял, чтобы хоть как-то проявить свое внимание:

— Чай пей, пей! Как выпьешь, сразу свежий принесу. Чай — это хорошо. — От несвоевременной и непонятно пока, оправданной ли жалости Зубарев говорил и говорил: — Я вот и сам за день по десять кружек, бывало, выпиваю.

Ординарец показался в дверях, неся стопку военной формы самого маленького размера, что нашлась на складе.

Полковник перехватил вещи и протянул девочке:

— Ты вот, держи, переодевайся в сухое. Большое все, конечно, но ничего, потом подошьем. Главное-то сейчас, чтобы не заболела. От сырой одежды столько болезней, особенно если ноги в сырости да в холоде.

Но гостья вдруг замотала головой:

— Нет, не надо одежду. Я… мне…

Зубарев отмахнулся:

— Да ты что, в сухое надо переодеться! Заболеешь ведь. Я выйду, выйду, не стесняйся ты. Кликнешь, когда можно будет заходить.

Вдруг у девочки выступили красные пятна от стеснения и заблестели глаза от подступающих слез. Она с трудом выдавила:

— Я не могу, нельзя мне… чистое… из-за вшей. Я летом мылась прошлым… негде было и… не до того… Простите.

И вдруг больше она уже не смогла удержаться и бурно расплакалась. От того, что было ей стыдно за свой неприглядный вид — грязная, опаршивевшая, в жутких обносках, под которыми было изможденное тело, кожа в струпьях и насекомые. А еще внутри у нее все сжималось тугой пружиной, потому что она, как дикий зверек, сразу почуяла ту настороженность, с которой ее встретили в штабе.

И хлынули слезы, когда после бесконечной жуткой дороги через смерть, через дикую усталость и бессилие она наконец оказалась в тепле и безопасности, где можно было выдохнуть, расслабиться хоть немного. Ведь Ольга не помнила даже, когда спала последний раз за долгий переход по оккупированной фашистами территории до расположения советских частей. Все, что позволяла она себе за эти дни, — прилечь на голую землю и закрыть глаза на несколько минут, чтобы потом усилием воли вернуться из зыбкого сна в реальность.

От потока слез и горьких всхлипов полковник Зубарев не выдержал, больше не мог он быть строгим военным, что недоверчиво смотрит на возможного диверсанта.

Мужчина кинулся к плачущей девочке, обнял ее и зашептал, гладя по спутанным волосам:

— Поплачь, поплачь, не стесняйся, полегче станет. Можно уже, дома ты, у своих. Никто тебя не тронет, не бойся, моя хорошая. Советская земля. И дальше только лучше будет. И вшей вытравим, одежку справим, еды сколько тебе надо, закончилось все плохое.

Он приговаривал, утешал ее, а сам задирал все выше подбородок, чтобы скупые мужские слезы, которые текли у него по лицу и запутывались в колючей щетине, не капнули на тонкую шею.

Девочка постепенно затихла в его объятиях, задышала вдруг ровно и глубоко. Зубарев покосился вбок и понял внезапно, что та уснула у него на плече. От тепла и сытости отключилась в одно мгновение, растеряв последние силенки на слезы.

Николай Трофимович застыл в неудобной позе, не решаясь нарушить ее покой, — он стоял на полусогнутых ногах у стула, а на плече его лежали тонкие руки и светленькая головка спящей девочки.

В таком положении полковник Зубарев провел несколько мучительных минут, и вдруг в дверь постучали:

— Товарищ командир, разрешите? — Это прибыли, как он приказал, через полчаса особист Мурашко и капитан Шубин.

Девочка на плече Зубарева взметнулась, как испуганная птичка, заметалась во все стороны, спросонья не понимая в ужасе, что происходит. Единственное, что в ней сработало, — животный страх, который кричал и толкал в грудь: прячься, опасность, фашисты!

Полковник едва удержал ее на стуле:

— Тише, тише, все хорошо, ты у своих. Ты в штабе советских войск, все хорошо, ты в безопасности.

На бледном личике ужас сменился облегчением, и юная подпольщица снова в напряженной позе замерла на стуле, вытянутая будто струна.

Мужчина пригласил остальных присесть рядом со столом и снова предупредил визитершу:

— Вот тут товарищи капитан Шубин и майор Мурашко. Они хотят с тобой побеседовать, расскажи им все, о том, как здесь оказалась. Ты не переживай, я тоже здесь буду все время, рядом. Если устала или что другое, только скажи. Сделаем перерыв, умаялась ты сильно, понимаю.

Узкие плечи распрямились, девочка вытянулась на стуле, твердо сказала:

— Нет, я могу говорить, сколько надо. Пускай спрашивают.

Зубарев бросил обеспокоенный взгляд на подчиненных, но все-таки отошел в сторону, уступая им место за своим столом.

Майор Мурашко, невысокий и худощавый мужчина, откашлялся и попросил:

— Расскажи, как тебя зовут и как в подполье оказалась. И как добралась сюда.

Девочка даже если и волновалась, то прекрасно скрывала свои чувства. Руки она сложила на коленках, сжав кулачки. Уставилась невидящим взглядом в пространство, лицо снова стало непроницаемым, будто не было ни слез, ни стремительно навалившегося сна.

Ровным, глуховатым голосом она начала говорить:

— Меня зовут Ольга Белецкая, мне шестнадцать лет, я родилась и всю жизнь прожила в Одессе. Мои родители — рабочие на заводе. Я — комсомолка, была принята в ряды ВЛКСМ год назад в подпольной организации одесского движения сопротивления. Со второго года оккупации Одессы, моего родного города, являюсь членом подпольной чекистской группы товарища Бадина.

Шубин и Мурашко переглянулись между собой в немом удивлении: шестнадцать? На вид можно было девочке дать лет двенадцать, до того она была мала ростом и изящна.

Девочка вдруг подняла подбородок выше, словно стараясь сопротивляться чему-то невидимому:

— Я — еврейка… С первого дня оккупации я и моя мать, Дора Белецкая, присоединились к партизанским отрядам в катакомбах под Одессой. Моя мама работала в лазарете, а я — на кухне. Потом мне стали давать более сложные поручения, я стала связной в отряде товарища Бадина. В мою задачу входило записывать секретную информацию специальным шифром, а потом относить шифровки в тайники, оттуда остальные подпольщики из других шахт или партизаны передавали по рации сведения в штаб Красной армии. Еще весной сорок третьего вместе с остальными моими товарищами я выбиралась на поверхность земли для участия в диверсиях. Меня чаще всего ставили наблюдателем при таких операциях, потому что я очень внимательная, могу долго не спать и не отвлекаться. Еще у меня острый слух, я знаю немецкий, потому что бабушка и дедушка всегда говорили на идише и по-немецки дома. Поэтому я была полезна для отряда, переводила разговоры часовых или надписи.

Ольга вдруг сильно побледнела, на ее измученном личике было видно, как тяжело дается ей рассказ.

Николай Трофимович хотел уже было остановить девушку, приказать сделать перерыв, но она вдруг перехватила его взгляд и покачала головой — я выдержу.

Ее печальный отчет продолжился дальше:

— Три недели назад, восьмого февраля, наш отряд был атакован фашистами, наверное, по наводке предателя. И… все погибли, потому что сначала был применен ядовитый газ, его, забаррикадировав все выходы из шахты, пустили в подвалы. Пока остальные пытались противостоять, фрицы атаковали входы… — Девушке все тяжелее давался рассказ. — Меня сразу увели в глубь шахты, туда газ почти не проходил. Очень тесно, я и то еле протиснулась. Да и… все равно, воды почти не осталось, еды — тоже… Командир отряда, товарищ Бадин, приказал мне вызубрить все добытые сведения, а потом уничтожил документы, чтобы немцы при захвате отряда не догадались об имеющейся у нас информации — схеме немецкой обороны, которую фашисты возводили с января вокруг Одессы. Еще зимой, в самом начале, нам была поставлена задача собрать сведения и передать их в штаб. Отряд почти выполнил поставленную задачу, мы планировали уже передать информацию через цепь связных и тайников, но внезапный штурм противника нам помешал.

Ольга замолчала, подбирая слова. Перед глазами у нее до сих пор стоял сумрак шахты номер двадцать один, где корчились в предсмертных муках ее товарищи. Трехдневная осада, отсутствие воды и смертоносный газ медленно вели их к смерти, люди почти не разговаривали, стараясь сохранить остатки сил. Она выбралась туда всего раз, попрощаться со своими. У нее была своя задача: вызубрить документы. Каждому из них было ясно — гибель неминуема, надежды на спасение нет. Командир на слабых ногах переходил от одного человека к другому: закрывал глаза мертвецам; пожимал руки умирающим, чтобы хоть как-то поддержать их мужество и дух в этой страшной ситуации; прощался с каждым, понимая, что жить всем им осталось буквально от силы час-другой.

Потом Бадин обнял Ольгу, которая уже сутки, что шла немецкая атака, сидела над картами и записками с секретной информацией о состоянии германской обороны при тусклом свете последних капель горючего в керосинке:

— Пора.

Девушка оглянулась с сожалением на темное пространство, где уже ничего не могла рассмотреть. Там во мраке делали последние вздохи ее близкие люди, товарищи и друзья. Она не могла даже похоронить тех, кто уже погиб.

Но могла сделать другое — спастись и сделать то, ради чего они погибли — помочь Красной армии освободить Одессу.

Поэтому впереди ее ждало поручение — доставить все добытые сведения в штаб переднего края советского фронта во чтобы то ни стало.

Для этого командир отряда провел девушку к тесному коридору, который оканчивался тупиком. Здесь каменный низкий свод не доходил до края стены, образуя узкую щель. Взрослый человек, даже самый худой, не смог бы протиснуться наверх через это отверстие, но хрупкая, тоненькая Ольга, единственная из всего отряда, смогла бы пролезть в этот просвет. Она взобралась на плечи Бадину, чувствуя, как он едва стоит на ногах, и втиснулась всем телом в просвет между острыми краями. Впилась пальцами, коленками, плечами и рывком пропихнула себя между рядов острых обломков горной породы.

Вслед ей несся тяжелый хрип:

— Ты доберешься, Оля, я верю. Ради нас, ради победы доберешься.

И она поползла в кромешной темноте по тесному коридорчику, задыхаясь от слез и мысленно прощаясь со своими товарищами по отряду.

Девушка очнулась от горьких воспоминаний, посмотрела вокруг. Теплая комната, трое мужчин с вниманием слушают каждое ее слово. Неужели это правда, у нее получилось вырваться из осады и дойти по оккупированной территории до своих? Или это ее предсмертный бред?

Но нет, на плечо ей легла вполне осязаемая теплая рука полковника Зубарева:

— Ты все сделала правильно. Молодец, ты — герой.

Ольга кивнула, смахивая с себя паутину воспоминаний, и, с трудом осознав реальность, продолжила:

— Отряд был уничтожен при осаде, все погибли из-за газа. Только мне удалось пробраться в подземный ход через очень узкую щель. Дальше по этому лазу я выбралась наружу, там есть выход из шахт почти на окраине города, и направилась выполнять приказ командира отряда — доставить сведения в штаб Красной армии.

Майор Мурашко не смог скрыть нотки недоверия в голосе:

— Как же ты прошла через все немецкие заставы?

Ольга объяснила, для нее это уже стало привычной реальностью:

— Меня принимают за ребенка и почти не обращают внимания. Я старалась проходить мимо постовых ночью. В кустах выжидала, пока они заснут или отвлекутся, тогда пробиралась мимо охраны. Некоторые места обходила через лес, слишком там много было народу.

— Сколько ты добиралась сюда? Когда покинула Одессу? — уточнил капитан Шубин.

Оля задумалась, прикидывая в уме:

— Три недели и два дня. Я рассчитывала быстрее, но не вышло… Иногда слишком медленно шла. Не было сил, я ложилась на землю и отдыхала, полчаса, не больше. Но все равно слишком медленно шла.

— Как ты понимала, куда идти? Без компаса, без карты. — Мурашко принялся заваливать девочку вопросами.

Но та на все его вопросы находила ответы:

— Я выучила карту наизусть еще во время наших диверсий. У нас была одна карта, и она стерлась от времени, поэтому я перерисовала ее и, пока переносила на другой лист, выучила. И я без компаса могу построить маршрут по положению солнца и звезд. До войны я занималась в секции спортивного ориентирования и в кружке астрономии, знаю положение звезд, где какая находится. Хотела учиться дальше, заниматься астрономией, открыть, может быть, новую звезду.

Оля вдруг спохватилась, что из-за усталости снова расслабилась, стала путаться в своем рассказе. Она вернулась к докладу:

— Я шла примерно в направлении линии фронта. Знала, что сейчас идут бои и граница постоянно смещается. Иногда подслушивала, что говорят немцы, откуда они едут и куда направляются, чтобы понять, как сейчас обстоят дела на фронте.

— А что с твоими товарищами в катакомбах, ты, получается, бросила их на произвол судьбы? Почему не позвала на помощь? Ведь есть же еще подпольные отряды, ты могла бы присоединиться к ним. — Особист внимательно рассматривал девочку.

Ольга кивнула:

— Да, я знаю. Думала об этом, позвать на помощь. Но поймите, это же подполье, мы не можем воевать с фашистами открыто. Полный город вооруженных немцев, сотни тысяч солдат и несколько сотен подпольщиков. Мы просто бы все погибли, если бы вступили в открытый бой. Уже такое было, и подпольщики знают, что если попал в ловушку, то живым не уйти. Остается только достойно умереть. Так погибла моя мама, она взорвала себя и фашистов, которые окружили катакомбы, где находился лазарет. Да, погибли все, кто там был. Но она подарила раненым полчаса жизни ценою своей смерти. Иногда полчаса — это очень много… Когда хочется жить.

От напряжения бледное личико еще больше побледнело.

— И я не бросила своих товарищей на произвол судьбы. Это было наше совместное решение, это был приказ моего командира, и я должна была его выполнить! Обязана! Это мой долг как человека, как комсомолки, как советского гражданина! Выполнить приказ командира и рассказать о подвиге моего отряда, моих товарищей. Они защищались до последнего, без оружия, без еды и воды, без надежды выжить, они не упали духом. Ни один человек не сдался в плен и не запросил пощады, все стойко переносили невзгоды и погибли, как герои. Поэтому я здесь, не осталась в катакомбах с другим отрядом. И не умерла! — У девочки выступили слезы. — Было так страшно и невыносимо плохо, и мне хотелось умереть, чтобы все уже закончилось. Но я шла! Потому что должна жить и бороться ради тех, кто погиб, продолжить их дело, их борьбу за нашу победу!

Оля снова задрожала, теперь уже не от озноба, а от волнения.

Но Мурашко упрямо гнул свою линию:

— Очень много сведений, подробная схема расположения немецких укреплений и расположений войск. Откуда вы узнали все эти данные? Немцы не дураки, свои секреты охраняют тщательно.

Оля опустила голову, упрямо повторила:

— Эти сведения собирали десятки подпольщиков больше трех месяцев. Был получен приказ о подготовке наступления Красной армии на Одессу для освобождения от гитлеровской оккупации. Наш отряд почти каждую ночь отправлялся на вылазки, я в них тоже участвовала. Николаев, Очаков, Южный Буг — все эти территории подпольщики обследовали, сутками наблюдая из укрытий за действиями врага, рискуя своей жизнью. Поэтому информации очень много. Ее передавали нам, так как в нашей шахте был шифровальный центр для дальнейшей передачи сведений.

Энкавэдэшник не удержался от резкого возражения:

— Ты указала, что под Николаевом развернут танковый полк. Но по сведениям нашей разведки, под Одессой танков нет. Ты уверена, что твое утверждение — правда?

Зубарев успел заметить, как Олю начала бить крупная дрожь.

И все же голос ее был тверд, девушка не собиралась отказываться от своих слов:

— Я уверена, что это так и есть. Я лично была на вылазках на западных берегах, где немцы устроили минные поля. Под Николаевом и Березовкой разведку проводили другие члены отряда, но я верю им, как себе. Они коммунисты, им незачем предоставлять фальшивые сведения! Зачем? Это глупость какая-то! Как это поможет победе над фашистскими захватчиками?

От возмущения ее голос зазвенел, и полковник Зубарев вскочил с места:

— Товарищи, товарищи! Давайте перекур!

Он выскочил за дверь, потянул за собой Мурашко, и когда они отошли на приличное расстояние от кабинета, зачастил:

— Что же вы, товарищ майор, наседаете так на девушку! Она ведь три недели шла пешком, едва держится на ногах. Посмотрите, от нее ничего не осталось. Кожа да кости! И все чтобы доставить сведения о немецкой обороне, помочь победе над Гитлером! А вы ей говорите такие обидные слова!

Однако майор лишь прищурился и скептически сказал:

— А если она немецкий шпион?! Товарищ полковник, я такое видел, уж врать немецкие диверсанты горазды. Их специально этому учат! Что, если вся эта история — спектакль, чтобы заманить наш полк в ловушку! Сейчас знаете сколько развелось завербованных абвером перебежчиков?! Гитлер понимает, что скоро будет разгромлен, и идет на любые ухищрения, чтобы получить хоть немного преимуществ. А вы, товарищ полковник, слепо верите какой-то девчонке! Не зря товарищ Сталин создал подразделение СМЕРШ, наше подразделение как раз борется с этим засильем предателей.

Зубарев в растерянности развел руками:

— Да почему же мне ей не верить? Ну разве где-то она соврала? В катакомбах ведь и правда действуют подпольные отряды. — Полковник повернулся к разведчику, который молчал в стороне, не вмешиваясь в спор: — Ну а вы, товарищ Шубин, верите Белецкой? Или тоже думаете, что она засланный немецкий шпион?

Глеб задумался на секунду и согласился с ним:

— Товарищ полковник, как разведчик, я никаких несовпадений в ее рассказе не услышал. Если и правда прошла девушка все немецкие заслоны, то сделала это с умом, по всем правилам маскировки и разведки. А все остальные сведения, я считаю, должны быть проверены. Здесь я с майором Мурашко согласен — нельзя доверять лишь одному источнику без дополнительной проверки информации. Хотя бы часть сведений необходимо перепроверить, чтобы убедиться в их правдивости.

Майор оживился, найдя поддержку у офицера разведки:

— Вот и я о том же говорю, товарищ полковник. Мне так же, как и вам, девочку по-человечески жалко. Она настоящий подвиг совершила, но мы же военные опытные и знаем, что с людьми пытки и плен творят. От страха идут на разные преступления, в том числе и предательство. Да даже если завербовали ее, от страха согласилась служить абверу, и то я ее не осуждаю. Ведь и правда, считай ребенок, легко могли сломать. Вот только цена нашего слепого доверия без проверки сведений может быть страшной — отправить на гибель прямо фашистам в лапы тысячи людей. Сведения, которые она нам сообщила, ценные. Они нам помогут очень сильно при наступлении, но пользоваться ими без проверки неразумно, как и отправлять в центральный штаб тоже нельзя.

Полковник Зубарев нахмурился и выдал суровое решение:

— Нет, в штаб я обо всех обстоятельствах этого происшествия доложу. Там потом посмотрим, как поступить. Вы пока можете быть свободны.

Он повернулся к ординарцу:

— Вызови какую-нибудь служащую с банно-прачечного отряда, пускай заберет девушку и отведет на дезинфекцию и в лазарет заодно, чтобы врач ее осмотрел. Уж сильно худая, надо позаботиться бы о ней, подлечить, откормить. — Огорченный полковник скрылся в кабинете.

Шубин с Мурашко переглянулись и разошлись каждый по своим местам: особист в кабинет, а разведчик в офицерскую казарму.

По дороге Глеб все вспоминал пометки на карте, которые так старательно сделала Оля Белецкая, и мысленно примерял ее к топографической карте окрестностей Одессы. Ну что же, и тут нет никаких несовпадений или неточностей. Все отметки, сделанные ее рукой, совпадали с местностью вокруг города, особенностями ландшафта и логикой военной стратегии фашистов. Он все искал какие-то зацепки или неточности, которые указали бы на ложь девушки, вспоминая ее рассказ. Однако таких не находил и понимал, что они оказались в тяжелой двоякой ситуации. Девушка, скорее всего, не лжет, сведения, доставленные ею, очень ценны. Вот только использовать их без подтверждения опасно, никто в штабе не даст добро, пока не будет уверен в правдивости Белецкой.

В казарме разведчик вытащил собственную офицерскую карту из планшета, развернул ее и стал изучать. Он почти воспроизвел карандашом схему расположения укреплений и войск, указанную Белецкой на выступах и лиманах Южного Буга, оценивая продуманность обороны противника. Время от времени хмыкал, качал головой или, наоборот, выражая радость, стучал карандашом по отмеченному месту.

Как вдруг его размышления над картой прервало появление штабного ординарца.

— Товарищ капитан, вас срочно вызывают в штаб.

Глеб кивнул, нутром чувствуя, что не просто так его вызывают, его вызов точно как-то связан с появлением в штабе Ольги Белецкой и ее ценных сведений.

Встретил капитана Шубина все тот же полковник Зубарев. К концу дня Николай Трофимович был мрачен, лицо осунулось, усталость бесконечного напряженного дня сказывалась на нем.

Полковник протянул разведчику «молнию» на желтом листке бумаги:

— Товарищ капитан, как я и думал, пришел приказ разведотделению проверить сведения, полученные от Белецкой.

Командир полка замолчал, ожидая реакции Глеба Шубина. Как человек, который много лет командовал сотнями людей, он понимал, что отдать приказ как командир он может, и его подчиненный будет обязать выполнить боевую задачу. Но вот насколько качественно исполнить, уже решает только сам опытный разведчик. Огромный труд по сбору информации занял у подпольщиков три месяца, и непонятно, сколько потребуется усилий для проверки этих сведений, да и возможно ли их оперативно проверить? Но трех месяцев у них точно нет — наступление на одесский плацдарм начнется в течение ближайших нескольких дней.

Глеб уточнил:

— Я предлагаю провести разведывательную операцию и перепроверить сведения Белецкой частично. Достаточно убедиться, что часть информации верная, чтобы просто подтвердить ее подлинность. Для сбора данных подойдет западная часть русла Южного Буга, где возведены основные узлы обороны противника. В саму Одессу не вижу смысла пытаться проникнуть, тем более если там есть много подпольщиков, которые занимаются сбором сведений.

— А как вы планируете проникнуть на вражескую территорию и передвигаться там? — уточнил полковник. — Ведь окрестности под Одессой кишат фашистами, немцами и румынами.

Шубин развел руками:

— Остается только одно — переодеваться и скрываться под чужой личностью.

Николай Трофимович не выдержал и то ли испугался за разведчика, то ли восхитился его отчаянной смелостью:

— Вы же будете прямо под носом у немцев, на незнакомой территории. Любая случайность, и вас сразу расстреляют! Это очень опасно!

Глеб внутренне сжался, потому что понимал, о чем беспокоится командир, но объяснил:

— Разведка всегда опасна и связана с огромным риском. Поэтому я стараюсь действовать один, особенно в таких вылазках на оккупированную землю в тыловую часть расположения противника. В лесу или на прифронтовой территории у группы всегда есть шанс уйти в укрытие, если что-то пошло не по плану или захватили кого-то из членов отряда. Можно ответить, вступить в бой, хитростью или огнем ликвидировать противника, отступить, но уйти невредимым. А вот на захваченной земле так не сделать, это зона высокого риска для разведки. Отступать там некуда и за себя не постоять, слишком много противников, абсолютно никакого шанса одержать победу. Только и остается, что достойно принять смерть, как сделали соратники Ольги, одесские подпольщики.

Полковник все же принял решение:

— Я считаю, что разведка должна быть проведена совместно с Ольгой Белецкой. Она станет вам проводником, так будет безопаснее и результативнее.

Разведчик нахмурился:

— Да, замысел хороший, но… я…

Глеб не имел привычки возражать приказам командира, как фронтовой офицер с хорошей выучкой, он подчинялся армейской дисциплине и принципу субординации.

Однако сейчас был особенный случай, когда Глеб не мог промолчать и согласиться с решением командира. Фронтовой разведчик опасался брать с собой такую напарницу. Слишком уж хрупкой и немощной показалась офицеру истощенная за время, проведенное в подполье, Ольга. В таком физическом состоянии она навряд ли станет полезной боевой единицей, скорее обузой для него. К тому же пока они еще не доказали, что девушка говорит правду, что она — не засланная с фашистской стороны. Однако пояснить свое мнение Глеб Шубин не успел. Вдруг скрипнула створка двери, и на пороге кабинета показалась тщедушная фигурка.

— Вы не верите мне, да? Считаете меня шпионкой?! — спросила Ольга, одетая в длинную, не по размеру, гимнастерку и такие же широкие штаны. Она случайно подслушала разговор двух военных и теперь дрожала от волнения.

В бане ее отмыли, обрезали светлые волосы, чтобы избавить от насекомых, и теперь кудряшки облачком пушились над головой. На бледном остроносом личике сияли яростью голубые глаза.

Белецкая была настроена решительно. Она упрямо воскликнула:

— Я пойду с вами в разведку! Я докажу, что я никакая не шпионка и не диверсантка! И все, что рассказала вам, — это чистая правда до последнего слова!

Капитан попытался остановить девушку, объяснить ей свое мнение:

— Послушай, я не считаю тебя немецкой диверсанткой…

— Тогда почему не берете с собой в разведку?! — в запале выкрикнула Ольга.

Шубин резко ответил, тоже не удержавшись от эмоций:

— Потому что разведка — это смертельная опасность! Не каждый опытный военный выдержит такое напряжение. А ты почти ребенок, к тому же изможденный физически. Тебе просто не хватит сил, пойми! Пройти большое расстояние, терпеть голод, холод! И это после того, как ты почти месяц пробиралась по оккупированной территории! Не каждый здоровый мужчина такое выдержит и вытерпит, мне не хочется мучать тебя, у тебя было и без того много испытаний и тягот… Тебе бы отдохнуть, отъесться хоть немного.

Ольга вдруг шагнула к разведчику, схватила его тяжелую, сильную ладонь своими почти воздушными пальчиками:

— Поймите, я выдержу все! Я готова! Потому что это ради победы, ради освобождения моей родины, моего любимого города, моего дома — Одессы! Я мечтала об этом каждый день все четыре года войны и оккупации. И я готова выполнить все, что скажете, ради того, чтобы сделать победу хотя бы на минуту, на секунду ближе!

Полковник Зубарев смотрел на девочку и верил — дойдет, выдержит все, внутри нее дух такой силы, что только смерть остановит эту малышку.

И, к удивлению разведчика, полковник решительно сказал:

— Капитан Шубин, приказываю выполнить распоряжение штаба о проверке разведданных на одесском плацдарме в районе Березовки и Южного Буга. Для участия в операции привлечь члена подпольного партизанского отряда комсомолку Ольгу Белецкую. Дата начала операции — завтрашнее утро. Жду вас, товарищ капитан, завтра утром с докладом и планом операции под кодовым названием «Крепость фюрера». А также со списком необходимого вам оснащения для выполнения задания. Выполняйте приказ!

— Есть выполнять приказ! — отрапортовал капитан Шубин.

Спорить с решением Зубарева он не стал, не по Уставу это — возражать в ответ на решение командира, и вышел за дверь. В коридоре задержался немного, поджидая Ольгу. Придется обсудить с Белецкой еще раз, насколько опасно для нее участие в операции.

Та робко подошла с вопросом, застывшим в глазах:

— Вы меня ненавидите, товарищ разведчик?

От ярости ее не осталось и следа, лишь печаль от своей невостребованности.

— Можно Глеб, — вместо ответа попросил ее капитан.

Они некоторое время молча шли рядом по темной улице в сторону казарм, потом Оля вдруг сказала:

— А я знаю, как вам не привлекать внимания на немецкой территории… Так что фрицы даже останавливать не будут.

— И как же?

Разведчик внимательно слушал девушку, нисколько не насмехаясь над ее попыткой помочь ему. Ведь в разведке, помимо стойкости духа, нужна и смекалка, которая помогает действовать в сложных ситуациях. К тому же он, как и полковник Зубарев, благодаря своему жизненному опыту чуял в девушке огромный потенциал и незаурядный ум. Эх, не была бы она так истощена и измучена голодом и тяжелыми условиями жизни в подполье, то из нее вышел был блестящий напарник для разведки. В этом Николай Трофимович прав, Белецкая очень ценный кадр со своим знанием местности и безопасным, не вызывающим подозрения видом.

Оля хитро прищурилась:

— Знаете, кто остался в Одессе после начала войны? Старики! Детей и женщин отправили после оккупации в трудовые колонии, — евреев в концентрационные лагеря или просто расстреляли прямо в окрестностях города. Вот стариков никто не трогает, потому что они не могут работать, а немцы очень жадные и даже пулю на них не хотят расходовать. Вы можете переодеться старым человеком и не будете привлекать к себе внимания. Это легко! Мы ставили в школе театральную постановку, и я умею делать бороду и волосы седые. И походка! — Девочка подняла плечи, ссутулилась, принялась раскачиваться из стороны в сторону, делая вид, будто ей трудно идти. — Смотрите, это просто! Надо согнуться и голову вниз, а колени немного вперед. Даже лица видно не будет. А еще углем намазать у глаз и где щеки, так такие морщины будут, ну как настоящие!

Ольга с вдохновением говорила и говорила, придумывая способы маскировки. Живой и пытливый ум ее мгновенно находил решения, как получше замаскироваться, чтобы ни лицо, ни фигура не привлекали внимания оккупантов.

Офицер слушал ее, кивал иногда в знак согласия. Ему нравился ход мысли девушки, однако про себя думал по-прежнему: «Ну как же ее в разведку… Такую юную, хрупкую. Там же фашисты, опасность страшная, и идти придется без еды и отдыха десятки километров. В грязи лежать, в засаде. Смотреть в глаза смерти и переиграть ее. Девочка такая живая, огненная. Это же так бесчеловечно и жестоко — посылать эту умную девушку прямо в пасть к смерти».

Вдруг Ольга резко остановилась:

— Товарищ разведчик… То есть, Глеб, ну что, вы до сих пор думаете, что я совсем бесполезная?

Он замотал головой от той горечи и надрыва, что звенели в девичьем голосе:

— Нет, нет, что ты! Я не считаю тебя бесполезной! Наоборот, ты потрясающая! Умная и невероятно смелая!

— Тогда почему вы не хотите брать меня с собой?

Шубин почти не видел ее личика из-за темноты, лишь белое пятно, но нутром мгновенно почуял — этой девушке не получится ответить лукаво или уклончиво. Поэтому офицер честно признался:

— Я хочу, чтобы ты была жива. Столько раз видел, как во время разведывательной операции гибли люди, мои товарищи и напарники. Срок жизни у разведчика короткий, выбывает почти девяносто процентов личного состава. Война и разведка для тех, кто по долгу службы готов погибнуть. Я не прощу себе, если что-то с тобой произойдет. В тебе столько силы и света, а впереди ждет целая жизнь, длинная и чудесная. Я не хочу, понимаешь, не хочу, чтобы она оборвалась! Хочу, чтобы ты жила!

Тонкие пальчики вдруг сжали сильную руку Глеба, Ольга заговорила медленно, но горячо:

— Я каждый день боролась со смертью! Тысячу раз могла умереть от холода, от голода, от нападения фрицев. И победила! Неужели вы думаете, я боюсь умереть?! Да погибнуть можно легко даже здесь, на безопасной территории, за три года в подполье я каждый день видела смерть. Она меня не пугает! Меня ничто не остановит и ничто не сломит на пути к победе над фашистскими захватчиками! Самое важное — не просто быть живым, а еще и полезным. Счастье для меня — прожить пусть день, но не в пустом безделье, не для себя. Пускай в тяжелой борьбе прожить один миг, который поможет приблизиться к победе над фашистами, чем жить год в смирении под диктатурой Гитлера!

Оля тяжело дышала и кое-как смогла совладать со своими чувствами. Девушка решительно заключила:

— Вот что, хотите — берите меня с собой, хотите — нет. Но знайте, я все равно буду воевать против фрицев. Не в разведке, так запишусь на фронт, на передовую попрошусь. Я все умею! Метать гранаты, минировать, стрелять, пользоваться рацией, делать перевязки! Знаю немецкий язык! Меня в любое подразделение возьмут! Не думайте, сидеть не буду сложа руки и ждать, когда другие освободят мою страну от Гитлера. Нет, я буду бороться на передовой! Делать свой вклад в общую работу!

В звонком голоске было столько огня и желания бороться с врагом, что разведчик растерял последние сомнения. Он видел ее настрой и был согласен с Зубаревым и с самой Белецкой: ведь и вправду все равно найдет, где сражаться с гитлеровцами, если не взять ее на разведывательную операцию. Капитан Шубин строго заявил девушке:

— Что ж, убедила! Еще один твой талант — умение настоять на своем! Вот только у меня будет одно условие. Придется его выполнить от и до, если ты готова пойти со мной в разведку.

Оля замерла, вся во внимании к его словам.

Глеб стал как никогда серьезен:

— Обещай мне, что после завершения разведывательной операции и когда будет освобождена Одесса, ты не пойдешь на фронт. Война не закончится после снятия оккупации в одном городе, будет продолжаться, пока не выдворим гитлеровских захватчиков из страны. Но обещай, что оставишь это мне. А ты будешь жить. Пойдешь учиться, будешь помогать восстанавливать свой родной город, хорошо питаться и заниматься своим здоровьем. Со смертью ты уже сражалась, и пускай эта разведка будет твоим последним боем. Обещай мне, что после возвращения ты начнешь учиться жить без борьбы, радостно и спокойно. Не бороться, а радоваться миру вокруг. — Он взял девушку за худенькие плечики. — Ты нужна не только на войне, Оля, ты нужна в мирной жизни, там твое место… Ну что, даешь обещание остаться в Одессе и не проситься на фронт?

Девушка несколько секунд помедлила, а потом ответила:

— Даю слово комсомолки, что не подведу вас ни в чем. И что после освобождения Одессы я останусь в городе. — Она вдруг тихо засмеялась. — Даже никогда не думала, а что я буду делать после победы? Сейчас вот не знаю… чем я займусь. Совсем забыла, какая она, мирная жизнь. Наверное, пойду учиться на врача, хочу помогать людям, лечить их.

Капитан Шубин посмотрел на нее с одобрением, пожал ей руку:

— Вот что, уже поздно, поэтому сейчас команда «отбой». Хорошенько выспись, обязательно утром позавтракай офицерским спецпайком! После этого начнем подготовку к операции. Думаю, что все твои советы по преображению пригодятся. А сейчас, рядовой Белецкая, шагом марш отдыхать.

— Есть! — Оля крутанулась на пятках и легкими шагами направилась в женскую казарму, на ходу вдруг расхохоталась: — Ой, так громко ответила, даже сама испугалась, что тишину не соблюдаю. Так непривычно, что можно кричать и громко говорить! Ох, как же это приятно! — И снова девушка воскликнула во весь голос, наслаждаясь тем, как по пустым улочкам разносится звонкое эхо: — Есть — жить без войны, товарищ командир!

Она заспешила легкими шагами по темной улице в сторону женской казармы.

Ее командир, капитан разведки Шубин, тоже направился в казарму. Офицеру не терпелось сейчас же снова засесть за карту, построить маршрут своей будущей операции, и все же он сдержал порыв, поскольку привык действовать по продуманному, выверенному плану.

Для начала надо набраться сил — выспаться, отдохнуть, чтобы голова была свежей. Он привык тщательно планировать свои вылазки на чужую территорию, стараясь предусмотреть любые мелочи. И потому строго следовал правилу, которое выработал за годы службы в разведке: сон и еда сделают голову ясной, а значит, можно будет рассуждать четко, предвидеть опасности, находить блестящие ходы в трудных ситуациях. Если есть возможность, то сначала надо привести в порядок тело, а уж потом работать головой.

Потому разведчик тихонько пробрался к своему месту в казарме, скинул сапоги и форму, в одном белье нырнул под суровое шерстяное одеяло и закрыл глаза. Сон долго не шел к нему, перед глазами стояло личико Ольги Белецкой — бледное и худенькое, но с таким горящим взглядом, от которого невозможно отвести глаза.

Потом Глеб вдруг тоже задумался: а что ждет его после окончания войны? Ведь победа уже гораздо ближе, чем четыре года назад, когда Германия объявила войну СССР. Перелом в войне произошел после Сталинградского сражения, и теперь армия Вермахта отступает. Медленно, нехотя, вгрызаясь в каждый километр оккупированной территории, но все же отползает на запад. И каждая победа Красной армии, каждый освобожденный город — приближение к окончательной капитуляции фашистской Германии.

И если раньше советским воинам помогала лишь надежда, что однажды это неравное кровопролитное противостояние закончится, то теперь они были уверены в своих силах и точно знали — победе быть! Теперь все чаще, перед тем как провалиться в короткий, тревожный сон в казарме, в палатке или землянке, солдаты и офицеры Красной армии мечтали о той мирной жизни, что ждет их после победы. Кто-то думал о детях и любимой жене, кто-то о скорой свадьбе с любимой. Но были и те, кого вместо дома и любимых людей ждали руины. Война не щадила никого, разрушала города, дома, уносила жизни мирных людей — женщин, детей, стариков. Во время своего стремительного шествия по территории СССР фашисты разоряли оккупированную территорию, уничтожая все живое, что встречалось на их пути. Концентрационные лагеря, виселицы, огромные могилы с тысячами погибших оставляла гитлеровская армия после своего шествия по завоеванной стране.

Поэтому даже близкий конец войны не означал, что смерть отпустит советских воинов, ее костлявый призрак готовился встретить победителей могилами вместо родного дома и любимой семьи.

Вот и Глеб Шубин не знал, куда он вернется. Живы ли его приятели и соседи, родственники? Уцелел ли его дом или немецкий бомбардировщик превратил весь населенный пункт в гигантскую братскую могилу-воронку, как многие советские города и села?

Одно он знал точно, что и дальше хочет служить своей родине, советскому государству. «Пойду в милицию, буду ловить бандитов, — решил Глеб про себя. — Дело полезное и хорошее. Опять же, столько ребятишек без родителей остались, надо, чтобы они не попали под плохое влияние, не встали на преступную дорожку».

С мыслями о будущем разведчик ненадолго уснул, однако по многолетней привычке до рассвета поднялся с кровати и начал привычный туалет.

Некоторые обитатели казармы с удивлением поглядывали со своих мест на офицера: вот же неугомонный, до сигнала к подъему еще пара часов, можно спать и спать.

Сам же Глеб Шубин, игнорируя удивленные взгляды, с радостью принялся за простые процедуры: сделал зарядку, умылся ледяной водой из ведра, потом растер себя шершавым полотенцем; после умывания принялся чистить форму и сапоги припрятанной щеткой, с удовольствием любуясь новеньким обмундированием. Не каждый мог бы его понять… Как можно радоваться умыванию или чистым сапогам. Он же наслаждался каждым моментом спокойных сборов, ведь разведывательные операции и вылазки иногда длились по многу дней и тогда уже не будет возможности не то что сменить одежду, а даже сделать глоток чистой воды. Не раз ему приходилось в грязной, мокрой одежде часами лежать в лужах и канавах, наблюдая из засады за противником, пить росу, собранную с листьев, или воду из лужи, процеженную через носовой платок, обходиться без еды по нескольку дней, дрожать от холода и не иметь возможности согреться у костра. Оттого доставляли такую радость разведчику эти простые мелочи, когда можно без суеты или внутреннего напряжения вести обычную жизнь.

В столовой на завтрак капитан Шубин явился самым первым, повар только начал орудовать черпаками для раздачи пищи. Однако в вытянутом сумрачном помещении, тесно заставленном наспех сколоченными столами, он застал Ольгу, которая аккуратно завязывала в чистую ветошь недоеденный кусок хлеба.

При виде командира она подскочила со своего места:

— Вот, товарищ командир, все почти съела. Только хлеб не осилила, я его с чаем чуть попозже съем!

Глеб был рад, что девушка всерьез приняла его приказ. Даже после всего нескольких часов мирной жизни Оля стала выглядеть лучше, на лице у нее появился румянец, а руки перестали дрожать от постоянного озноба.

Правда, он понимал, что не успеет изможденная девушка оправиться так быстро от лишений и набраться за несколько часов, что остались до начала операции, сил. Все же подвинул ей свой кубик сливочного масла:

— Забирай, чтобы хлеб вкуснее был. Сверху еще сахару, и будет десерт, как в ресторане.

Оля смущенно призналась:

— А я и в ресторане ни разу не была. Маленькая слишком для ресторанов, да и жили мы небогато.

Капитан Шубин вдруг улыбнулся:

— Ничего, победим фашистов и сходим с тобой в Одессе в самый лучший ресторан. Такой там пир закатим! Приглашаю тебя, запомни.

Девушка раскраснелась от его приглашения, заулыбалась, и от этого столовая будто наполнилась солнечным светом.

Они болтали и шутили за завтраком, ели медленно, словно оттягивая минуту, когда уже будет пора явиться в штаб. Тогда время шуток и беспечной болтовни закончится, им предстоит опасное и крайне серьезное дело — вылазка на территорию противника, для того чтобы собрать сведения о создании вражеских укреплений на плацдарме под Одессой.

После завтрака Оля с Глебом отправились в штаб, с каждым шагом разговоры их становились все тише, а внутри росло волнение перед предстоящей операцией.

В своем кабинете, свежевыбритый и подтянутый, их уже ждал полковник Зубарев.

Николай Трофимович кивнул:

— Доброе утро, товарищи… Капитан Шубин, доложите план операции.

Офицер раскинул перед командиром свою полевую карту, где еще вчера воспроизвел схему вражеских укреплений, нарисованную Белецкой:

— Мы преследуем отходящего противника, который, судя по данным, доставленным товарищем Белецкой, планирует организовать оборону на русле реки Южный Буг с противоположной стороны. Переправы будут разрушены, берег укреплен огневыми точками, а подходы заминированы, чтобы наши войска столкнулись с трудностями сразу на подходе. Всю линию мы пройти не успеем, поэтому предлагаю остановиться на квадрате 37 — территории между двумя населенными пунктами, деревней Березовкой и Николаевом. В Николаеве стоит артиллерия и танки, оттуда разворачивается по лагунам, бухтам речного русла линия препятствий. Я предлагаю именно этот отрезок исследовать более детально, потому что атаковать в лоб танковые и артиллерийские соединения неразумно. А значит, наступление придется прокладывать вот на этом участке. Если мы найдем пути в обход минных полей и будем знать расположение узлов обороны, их оснащение, то наша атака будет подготовленной к проведению ее по основным направлениям, по которым намерен действовать противник.

Зубарев, соглашаясь, кивал: действительно, разумно сосредоточить разведку на определенном квадрате.

— В Николаеве лишь проверим сведения по поводу танкового соединения, а потом двинемся вдоль русла, чтобы собрать информацию о германских бастионах.

— Сколько времени займет операция? — Опытный полковник понимал, что короткая линия берега, прочерченная на карте, на деле представляет собой огромный участок в десятки километров, который надо обойти как можно быстрее.

Капитан Шубин не сразу ответил на его вопрос. Да, будь он один и на свободной от фашистов территории, то двух суток бы хватило обойти участок. А вот вместе с Ольгой, еще и передвигаясь по местности, где огромная плотность фашистов — охранников, рядовых, офицеров, шныряющих абверовцев, где с подозрением проверяют каждого прохожего эсэсовцы, ответить он затруднялся.

Вместо него вдруг ответила Белецкая:

— Двух суток хватит!

Зубарев кинул на ее напарника вопросительный взгляд, капитан разведки помедлил, а потом кивком подтвердил согласие — да, этого времени хватит для сбора данных на выбранном квадрате.

Полковник хотя и недоверчиво отнесся к этим словам девушки и согласию с ними капитана, но смолчал, перед ним не дети, а разведгруппа, которая должна нести ответственность за взятые на себя обязательства.

Он открыл свои заметки:

— Так, какое оружие и обмундирование понадобится?

Тут уже просияла Ольга, услышав, как хвалит ее капитан Шубин:

— Товарищ Белецкая предложила отличную идею — замаскировать меня под старика. Так мы не будем привлекать внимания немцев. Старик и внучка, которые перебираются из одной деревни в другую в поиске пропитания и дома для себя, уверен, такая пара не привлечет внимания и не вызовет лишних вопросов. Думаю, таких людей в поисках еды и крыши над головой сейчас много в окрестностях, и мы сможем затеряться в толпе. Это лучше, чем подделывать документы и изображать немецкого офицера. Такой трюк с маскировкой под германского военного будет слишком опасным в плотном скоплении вражеских сил. Тем более я никак не смогу включить в эту легенду Ольгу, а ее присутствие в разведгруппе дает большое преимущество. Товарищ Белецкая как никто ориентируется на местности и отличается хорошей боевой подготовкой.

От его слов Оля выпрямилась, расправила плечи и стала как будто выше.

Полковник Зубарев был тоже доволен:

— Хорошо, что поладили, это в разведке главное — доверять напарнику как себе. Ну, так, с маскировкой понятно, я напишу тебе записку каптенармусу, и вместе с ним вы будете изыскивать для маскарада средства. А с оружием что? И со связью? Табельный пистолет, я так понимаю, на этом все?

— Совершенно верно, товарищ командир, — подтвердил его догадку разведчик. — Считаю неразумным брать что-то громоздкое. У меня финка есть, думаю, и Ольге такое же оружие понадобится. А на этом все. Сами понимаете, тащить что-то тяжелое — рацию или винтовку — не сможем, слишком приметно. Так что холодное оружие и смекалка — вот наш арсенал.

— Хорошо, понял я тебя, капитан. — Теперь Зубарев пытливо смотрел на Ольгу: — Ты мне честно ответь, как комсомолка. Нет, вот знаешь, как будто отцу отвечала бы, без утайки — готова идти в разведку?

Ольга Белецкая насупила белесые брови и твердо ответила:

— Да, готова и уверена в том, что у нас все получится!

Зубарев подвинул к себе четвертушку листа и принялся писать записку для начальника армейского склада…

— Так, тогда последний вопрос. Я так понимаю, поддерживать связь со штабом во время вылазки вы не сможете?

Белецкая оживилась:

— Знаете, а ведь есть тайники для передачи шифровок, радиоточка только в трех шахтах. Поэтому мы всю информацию относили в специальные тайники, откуда связные уже доставляли в катакомбы с оборудованием, чтобы отправить сведения в штаб. Что, если поступить таким же образом?

— Ну, это, конечно, дополнительный риск… Хотя… продуманно. — Зубарев откашлялся, не зная, как произнести страшные слова.

Ведь это было разумно на случай гибели разведгруппы. Если она попадет в плен или будет ликвидирована, то сведения все равно попадут в штаб. Это страховка, которая сработает, если Белецкая и Шубин погибнут.

Он протянул записку капитану и заключил:

— Все вопросы решили, действуйте. Пока найду для вас транспорт до границы фронтов, свободную полуторку. Как закончите сборы, жду обратно.

Шубин задумался, потом заключил:

— Выдвигаться будем на закате, за три часа, чтобы добраться до границы и за ночь перейти в тыловую часть немецкой территории, на подступы к Одессе.

— План принимаю, — согласился полковник.

И разведгруппа отправилась собираться в дорогу.

В помещении оружейного склада каптер, пожилой и хромоногий, почесал в затылке, с недоумением косясь на тоненькую фигурку: ну какое оружие этой девчонке, ее же ветром сдует! И вдруг хлопнул себя по лбу:

— Ох, вот для девчонки есть у меня пистолетик!

Начхоз вытащил откуда-то с дальней полки завернутое в тряпицу крохотное оружие, развернул его осторожно, словно младенца:

— Вот, трофейный карманный браунинг и пачка патронов к нему имеется. Отняли у одного немецкого офицеришки, хотел пальнуть в себя, испугался советского плену. А думал о чем, когда на нас попер, дуралей? У нас-то, ишь, и девчата воюют, и мужики, каждый заради победы старается. Такую страну не победить.

— Верно, отец, — подтвердил капитан. — Не одолеть нас Гитлеру, потому и сверкает пятками. Но победа пока только впереди, поэтому надо еще нож для нашей разведчицы найти подходящий, чтобы прятать удобно и в руку ложился хорошо, а уже я его наточу как надо.

Глеб повернулся к Ольге:

— Ножом когда-нибудь действовала?

У девушки вдруг округлились глаза, она с трудом преодолела себя и призналась:

— Один раз… штыком… Я его в горло всадила, и фриц умер. После этого меня мама в катакомбы навсегда забрала, чтобы меня гестапо не нашло.

Начхоз сжал крепкий кулак:

— Молодец, боевая девчонка, спуску не даст! Правильно все сделала! Сейчас найдем тебе самый лучший нож, такой, что ни один немец к тебе не сунется! Как бритва, только махнешь — и Гитлеру капут!

Он принялся перебирать в ящиках ножи, финки и клинки, пока не вытащил короткий, но широкий клинок с ручкой небольшого размера, как раз под маленькую ладошку Ольги.

— Ну вот, малая, примеряй.

Белецкая взялась за нож, взвесила его на руке, попыталась взмахнуть, а потом сделать резкий выпад вперед. Довольная результатом, кивнула — подойдет! Капитан покачал головой и переложил нож в руке девочки совсем по-другому, так, что рукоятка легла вниз.

— Смотри, вот так тебе будет бить удобнее. — Он потянул руку девушки и вдруг почти воткнул острое лезвие себе в нежную кожу под подбородком, где билась синяя жилка. — Один удар, много крови, почти стопроцентная смерть. Здесь мягкие ткани, нет кости, но бить надо точно между горлом и костью. Попробуй!

Ольга вся натянулась как струна, казалось, слилась с ножом в одно целое, и вдруг резким выпадом вскинула его вверх. Ее стремительное движение было таким молниеносным, что разведчик не успел увернуться и получил царапину на гладко выбритом горле.

От вида кровавой полосы Ольга Белецкая в ужасе ойкнула и швырнула нож в сторону:

— Извините! Я не знаю, я… не хотела! Простите!

Начхоз захохотал во все горло:

— Вот так девчонка боевая! Молодец! Ну все, Гитлеру капут! Найду сейчас чистую тряпицу, капитан, утрешь кровь.

А Глеб подхватил нож с пола и снова вручил его Ольге:

— Молодец! Все правильно сделала! Царапина пустяковая, главное — ты ударила куда надо. И всю свою силу вкладывай, ведь вместо меня будет фашист! Поняла?

Показался пожилой каптенармус, который, помимо новеньких портянок для Шубина, принес еще свернутый в улитку тюфяк.

— Ну-ка, держи. — Каптер шлепнул перед Олей разодранный, с торчащей соломой, постельник. — Сподручнее будет бить. Пробуй, сколько надо секи его, фрица поганого.

Для достоверности, что это фриц, он водрузил фуражку немецкого офицера на грязную соломенную скатку.

Ольга сначала нерешительно, а потом с каждым разом все увереннее принялась втыкать клинок. От ее ударов полезли во все стороны пучки сухой травы, с треском распадалась ткань.

В это время Шубин объяснял начальнику хозяйства, что им требуется для преображения:

— Одежонку бы такую, ледащую. И чтобы побольше размером была.

— На тебя, капитан? — Каптер измерил взглядом ладную, высокую фигуру.

— Да, куртку, рубашку, портки.

Пожилой каптенармус откашлялся и как-то вдруг внутренне подобрался:

— Если не забоишься с мертвяков одежку носить, так найдем. Давай, капитан, пускай девчонка тренируется, а мы с тобой до одного места дойдем.

Они вышли из здания склада и свернули к незаметному дощатому сарайчику. Внутри сопровождающий капитана зажег керосинку и поднял ее повыше, чтобы разведчик мог увидеть огромную гору из одежды.

— Одежда узников лагеря, — объяснил начхоз. — У фашистов тут трудовой лагерь был для мирных жителей. Сгоняли со всех окрестностей, переодевали в робы, а одежду сохранили, уж больно рачительные. С собой не потащили, бросили. Да и мне жалко выкидывать, вдруг живым пригодится. Наши отсюда щипают потихоньку — кто на тряпки, кто для тепла под форму. Девчата себе перешивают много, а то мучаются, бедные, в мужской форме. Но покопаться придется, капитан, чтобы твой размер найти.

— Ничего, зато выбор есть.

Глеб взялся за дело, с ходу стал выбирать из кучи вещи потемнее и погрязнее. Он быстро нашел себе подходящий комплект, а Ольге откопал из кучи теплую детскую жилетку.

Каптенармус хоть и был удивлен его выбором — обноски, а не одежду взял разведчик, их только на тряпки пустить — но все же промолчал, офицер бывалый, сам знает, что делает.

Вернувшись на склад, Шубин показал свои находки Ольге:

— Ну как тебе?

Девушка сразу распорядилась:

— Надевайте, сразу посмотрим, как одежда сидит.

— А ты тогда вот это натягивай. — Теплая стеганая жилетка перекочевала в руки Белецкой.

Сам же разведчик отправился на оружейный склад, чтобы снять офицерскую форму и надеть свой наряд. Теплые шаровары вздулись вокруг ног пузырями, куртка оказалась куцей и коротковатой, зато широченная рубаха повисла длинными складками.

Шубин показался из-за двери:

— Кажется, надо что-то другое наверх.

Белецкая запротестовала:

— Нет, нет. Этот ватник оставьте, он вам фигуру сильно искажает. — Девушка вдруг вытащила соломенный пук из матраса и потянулась на цыпочках вверх. — Ну-ка, повернитесь.

Глеб послушно повернулся к ней спиной, и девушка засунула комок ему прямо под рубаху, сделав небольшой горб.

— Надо в тряпицу обернуть, чтобы солома не колола. — Ольга подхватила тряпицу, которой разведчик вытирал окровавленную шею, и снова принялась колдовать над маскировкой.

Она вслух рассуждала, что еще можно сделать для преображения статного разведчика в старика:

— Платок еще, и крест-накрест его, тогда и горб не съедет, и будет куча складок, куда можно и пистолет спрятать, и нож. И шапку, обязательно шапку!

Шубин обернулся к каптеру:

— Товарищ начхоз, проводите нас еще раз в сарай? Я про головной убор совсем забыл.

Тот протянул им керосинку:

— Так вы сами идите, смотрите сколько надо. Если горючка закончится, так еще нальем. Берите все, что понравится. Пускай живым одежка эта послужит, хозяева-то уже в могиле лежат.

Он ласково похлопал Ольгу по спине, проверяя, хорошо ли села жилетка:

— Ну посмотри, как ладно села. Малая, выбирай себе, что приглянется. — Он явно испытывал искреннюю симпатию и уважение к этой крохотной, но такой отважной девушке. Мужчина вытащил из глубоких карманов россыпь леденцов монпансье: — Держи, малая, сладенького. Замаралось только, сейчас я уберу махру эту. — Он неловко попытался сдуть прилипшие крошки и пылинки махорки с угощения.

Но Ольга забрала конфеты в таком виде:

— Не надо, пускай так остаются. Я съем, спасибо вам огромное! Конфеты будто из другого мира, до войны мы такие же покупали в гастрономе!

Вместе с Шубиным теперь на склад вещей отправилась Ольга. При виде горы вещей она вздохнула:

— Эх, нам бы такое в катакомбы. Там было так холодно из-за сырости и темноты, мы надевали на себя все, что было из одежды. Но она все время была нужна для перевязки раненых и больных.

Девушка долго и сосредоточенно выбирала из вещей то, что ей было нужно. Время от времени она протягивала головные уборы своему напарнику:

— Примерьте. А теперь вот этот!

Черную длинную женскую юбку в пятнах и прорехах она подцепила ножом и располосовала на две части:

— Вот этим подвяжем.

Наконец преображение капитана было закончено. В длинной и нелепой фигуре невозможно было узнать молодого мужчину, подтянутого офицера. Теперь он выглядел стариком, тощим, согнутым, с острым горбом и отвисшим животом. А Белецкая тем временем колдовала над теплой пуховой варежкой, вытягивая из нее волокна:

— Нет, руками не получится, надо гребень! — Девушка сунула под мышку несколько головных уборов, которые раскопала в куче, и решительно заявила: — Возвращаемся! Надо клей, ножницы и гребень! Я вам такую бороду сделаю из этой варежки, от настоящей не отличить. И еще нитки нужны!

Она была воодушевлена подготовкой, сияла, улыбалась и звонко щебетала, словно птичка. Капитан Шубин любовался ею, жизнь в ней так и била ключом, девушка совсем не была похожа на ту себя при их первой встрече — промокшую до нитки, молчаливую и сжатую от напряжения как пружина.

Под обаяние Ольги попал и старый каптер: он исполнил все ее просьбы, от ниток до частого металлического гребешка, облазив все полки на своем складе. А она лучилась от радости и благодарила его за каждую мелочь. С охапкой вещей и разных инструментов она вдруг вздохнула:

— Товарищ командир, тут столько подготовки. Я одна не управлюсь, только к утру будет готово.

Шубин растерянно уточнил:

— Так что же, мне стоит с полковником обсудить перенос начала операции?

Ольга замялась и смущенно кивнула: да, она не успеет соорудить нормальную маскировку до изначально запланированного пункта отхода. Надо бы раньше подумать…

Каптенармус, который долго сдерживал свое любопытство перед странным набором, который понадобился его визитерам, все-таки не выдержал:

— Товарищи, а зачем вам все это добро?

Ольга покосилась на капитана Шубина — можно ли рассказывать? Тот откашлялся и коротко ответил:

— Для секретной операции.

Начхоз замахал руками:

— Я почему спросил, не ради любопытства. Не шпион я германский, не боитесь, товарищи дорогие. Женка у меня в банно-прачечном отряде служит, рукодельница, Фросенька. — Морщинистое лицо расплылось от улыбки. — Ты, дочка, не серчай. Понимаю, что не моего ума дело, секретная служба у вас. Да хотел помощь Фросину предложить, ты скажи ей, что требуется, а уж она мигом сообразит из чего да как. Уж такая она у меня мастерица, все умеет — шить, вязать, латать. Уж она не откажет. А насчет болтовни и беспокоиться не надо, уж кто-кто, а она — нет, не скажет. Фросенька заикается сильно и стесняется, так что разговаривает только со мной. С сынком еще нашим Сережкой вот тоже курлыкала, болтала, да погиб он под Сталинградом.

По лицу каптенармуса прошла серая тень, он провел по лицу рукой и схватился за пилотку:

— Ну, товарищи дорогие, так что, идем до Фросеньки?

Капитан Шубин и Ольга Белецкая переглянулись и потом разом кивнули — веди.

…До самого утра возились над преображением разведчика немногословная Фрося и щебетунья Ольга. Девушка, словно восполняя годы, проведенные в полумраке и вынужденной тишине катакомб, рассказывала о том, как они справлялись в шахтах, спрятанных под Одессой:

— Спали мы все вместе, мужская спальня была и женская. В куче теплее, ведь топить нельзя, дрова — дефицит и только для готовки. А под землей ой как сыро всегда, хоть летом, хоть зимой. Но у нас школу там для ребятишек устроили, там я и училась, и учительницей для тех, кто помладше, была. Уходили ведь в катакомбы целыми семьями, не оставишь детей малых дома одних. Особенно после того, как фрицы сразу, только заняли Одессу, сожгли заживо двадцать пять тысяч человек в пороховых складах. Вот и пришлось под землей и школу, и кухню, и госпиталь устраивать. Красный уголок, штаб — все своими руками соорудили. Топили нас несколько раз, фрицы узнали, в каких шахтах расположились партизаны, и пустили туда воду. А на выходе поставили автоматчиков, чтобы нас как крыс выкурить и расстрелять, когда побежим.

Глеб слушал внимательно, поражаясь мужеству людей, которые несколько лет прожили в суровейших условиях катакомб ради того, чтобы вносить свой вклад в борьбу с немецкими захватчиками. Сноровистая Фрося тоже качала головой и хмурилась от рассказов девушки, хотя пальцы ее порхали, словно две бабочки, то над широким картузом, то над пучком серой шерсти, в который превратилась найденная Ольгой пуховая варежка.

А девушка говорила, и вместе со словами из нее будто выходила многолетняя боль и ужас той жизни, которой она жила в постоянной опасности и жутких условиях, когда на твоих глазах умирают десятки и сотни людей. Они сейчас будто заново проходили перед ней, опять живые, истерзанные холодом, недоеданием и болезнями, однако верящие в победу.

— Мамочка моя была тоже, как вы, тетя Фрося, на все руки мастерица. И вот во всем разбиралась. Нас когда топить начали, такая паника была. Все плакали, кричали, прощались с жизнью, а мама им сказала, что вода уйдет, потому что стены пористые в катакомбах, из ракушечника! И оказалась права, хоть и было невыносимо страшно. Вода сначала по колени была, потом по грудь, а потом по горло. Те, кто повыше, брали на руки детей и удерживали по нескольку часов, чтобы те не захлебнулись. Мамочка, моя мамочка, тогда была такая уже худенькая, как я, и совсем слабая. Не могла меня удержать, потому что на руках у нее были трое малышей. У нее кончались силы, она едва стояла на столе из ракушечника и все равно меня хвалила, уговаривала. Еще немножко, Олечка, ты сможешь, ты такая сильная девочка. Хватайся за шею, за волосы, мне совсем не больно, держись со всей силы, доченька.

У Фроси хлынули слезы по щекам, а капитан Шубин опустил голову, чтобы не показать, как дрожат у него губы от той боли, что сжимала сердце.

Оля же улыбалась грустно и светло, вспоминая о том, как много раз умирала и выживала в подземных шахтах:

— Она оказалась права, вода ушла за несколько суток. Просочилась через стены. Правда, целый месяц мы сушили все, убирали плесень, заболели все сильно! Но главное, что не сдались и выдержали. Ни один человек не вышел на поверхность и не сдался фрицам.

После рассказа Ольги разведчик стал лучше понимать ее горячее желание отправиться с ним в разведку и отомстить фашистам за всех, кто погиб, не дождавшись победы. Он предложил девушке:

— Пока Фрося помогает нам с нарядом, давай с оружием разберемся. Стреляла когда-нибудь из пистолета?

Ольга замотала головой:

— Умею разбирать, собирать пистолет, винтовку. Знаю устройство мины, гранаты. Мы все изучали в катакомбах, тренировались с деревянными макетами, чтобы патроны не расходовать. Но из настоящего не стреляла ни разу.

— Ну вот сейчас попробуешь, выстрелишь. Найдем место и потренируемся, пристреляться надо. Этот малыш удобный, чтобы припрятать, но стрелять из него получится только с близкого расстояния. Если хочешь попасть и ранить, метров на пятнадцать нужно подойти, не меньше. Но лучше, чем нож.

Фрося ткнула пальцем в окно, где расстилалось поле, и с трудом выговорила:

— Сссытарое ккладибище, ттттаммм ссстреляйттти, ннннет ннникккого.

Белецкая с готовностью вскочила со своего места:

— Сейчас идемте! Я хочу обязательно попробовать.

Они с Шубиным вышли из барака, где жила Фрося, и направились к полю, которое когда-то служило городку кладбищем. Все кресты и памятники настолько покосились или проржавели, что превратились в остовы без надписей или дат, лишь печальное напоминание о тленности жизни.

Белецкая уверенно взяла браунинг маленькой ладошкой, проверила, заряжен ли он, опустила предохранитель:

— Куда целиться?

— Давай вон в ту табличку. — Разведчик ткнул в ржавый прямоугольник с нечитаемым от времени текстом. Цель была хорошо видна на заброшенном кладбище.

Ольга с трудом, но все же смогла взвести курок, поводила стволом, поймала в разрез прицела ржавый бок и нажала спусковой крючок. Выстрел! Пуля со звоном выбила ржавчину с таблички.

В воздухе повисло облачко порохового газа, Ольга повернулась к напарнику:

— Попала… руку только больно.

Капитан Шубин раскрыл ее ладошку и покачал головой — на нежной коже выступили синяки от отдачи пистолета. Он погладил почерневшие бугорки:

— Надеюсь, стрелять не придется, я все сделаю для того, чтобы мы вернулись обратно без перестрелок и стычек.

В окно застучала Фрося, показывая им что-то большое и белое, венчавшееся объемным малахаем.

По возвращении они приладили на голову Глебу получившийся парик, сшитый вместе с шапкой. Он долго насаживал его, укладывал седые пряди, а когда повернулся к женщинам, они одобрительно закивали.

Белецкая указала ему на табурет:

— Так, садитесь, сейчас будем вас старить! Фрося, у вас есть уголь?

Пожилая женщина насыпала золу из печи на газету и протянула девушке. Та, прикусив губу, принялась работать над лицом разведчика, будто над холстом.

Фрося гудела рядом, всем своим видом показывая, как она восхищена результатом. Она принесла откуда-то крошечное зеркальце, и Глеб смог рассмотреть себя в узком осколке. Из зеркала на него смотрел седой старик: вокруг худого лица висели клочками белые пряди; глаза выглядели запавшими черными ямами; а тонкое лицо изрезали глубокие морщины.

— Хорошо вышло, — похвалил женщин за усилия капитан.

Он поднялся с табурета:

— Ну что, товарищ Белецкая, больше времени на подготовку у нас нет. Да готово все, маскировка, боеприпасы. Даже провизию нам выдали с собой. Так что можем выдвигаться. Удачно, пожалуй, выйдет: как раз к ночи и будем в лесу. В штаб зайдем отметиться и в путь-дорогу.

Фрося вдруг остановила их, вытащила откуда-то крошечную иконку, перекрестила обоих. А икону бережно завернула в платочек и сунула Ольге. Та обняла женщину на прощание:

— Спасибо вам за все.

В штабе полковник ахнул при виде разведчика:

— Шубин? — Он покрутил капитана со всех сторон. — Ну волшебники! Вот так тебя преобразили! А я вам как раз документы подготовил. — Он вручил удостоверения личности своим разведчикам. — Имена изменили совсем немного, прописали вас в Березовке. Получилось мастерски, не отличить, и печать как настоящая.

Глеб рассматривал удостоверение, где он значился как Глеб Шунин, житель Березовки, семидесяти пяти лет отроду. Белецкая оказалась его внучкой, Шуниной Ольгой двенадцати лет. Глеб ободряюще подмигнул девушке:

— Ну что, породнились с тобой! — И тут же стал снова серьезным. — Товарищ полковник, к выполнению операции разведгруппа готова.

Зубарев помрачнел — ну вот и настал тяжелый час, когда пора отправить разведчиков на вылазку:

— Ну что ж, товарищи, ждем от вас сведений в ближайшие двое суток. Я лично буду ждать вашего возвращения. Грузовик вас ждет, доставит до границы фронтов, а там… уже сами. — Мужчина помолчал несколько секунд и все-таки попросил капитана: — Вы уж там, товарищ Шубин, приглядите за Олей, не дайте ее в обиду.

— Так точно, товарищ командир, приказ выполню, — подтвердил разведчик.

После короткого общения Белецкая и Шубин отправились к грузовику, что пыхтел рядом со штабом в ожидании разведгруппы.

Глеб помог девушке взобраться в кузов, но из кабины выглянул водитель:

— Отец, может, девчушку в кабину? Все теплее будет!

Капитан Шубин кивнул Ольге:

— Давай-ка в тепло, успеешь еще намерзнуться. — Он по задравшемуся вверх подбородку уже понял, что девушка хочет начать спорить. И сдвинул брови. — Уговор был меня во всем слушаться. И о себе заботиться, питаться, в тепле быть. Выполняй.

Ольга замешкалась, но подчинилась приказу командира — перебралась в кабину к водителю. А Шубин завернулся в старую ватную куртку, а сверху обернул себя брезентом, чтобы спастись от пронизывающего весеннего ветра. Он провожал глазами поля, что разбегались во все стороны по бокам дороги — еще серые, уже без проталин снега, но пока не покрывшиеся молодой нежной порослью первой зелени. Снег смешался с землей, и сейчас эту кашу каждый день нагревало солнце, готовя почву для первых всходов. Но вот для разведчиков эта жижа была опасна, идти по распутице будет невероятно тяжело. Липкая, тяжелая масса оттягивает обувь, нависает комками, не давая шагать, будто чьи-то руки тянут к земле. А грязная обувь, заляпанная одежда сразу привлекут внимание и выдадут охранникам на немецкой заставе тот факт, что они пробирались через лес.

Солнце спускалось все ниже, его теплые лучи больше не согревали, уступив место вечерней зябкой сырости. Сумерки сгущались, превращая пространство вокруг в черное бескрайнее море, по которому сейчас без чьей-либо помощи разведчикам предстояло пройти почти десять километров.

Глеб всматривался в звезды, которые то и дело выглядывали из-за туч, и тренировался определять свое местоположение по их расстановке на небе, а потом проверял себя по компасу. Все верно, они сейчас двигаются на запад, но вот через три километра грузовик остановится на краю квадрата, очерчивающего пересеченную местность. За ночь они должны будут преодолеть этот квадрат, выйти к дороге, что соединяет Березовку, Николаевск, а потом уходит к Одессе. Рядом с этой крупной автомагистралью им и придется пройти, чтобы проверить сведения о немецком усилении. Один из самых опасных отрезков их пути…

Темный купол неба уже слился в единое целое с черными полями, исчезла линия горизонта, и красная полоска заката прогорела, как последний уголек в печи. «Зилок» крался в темноте вслепую, не включая фары. Капитану Шубину казалось, что он всем телом чувствует, как тяжело дается грузовику дорога. Жидкая грязь облепила колеса, затягивала его все глубже, не давая резво ехать. Машина двигалась рывками, то надсадно завывая, то устремляясь вперед по скользкому бездорожью. Шофер выжимал из двигателя все силы, пытаясь вырваться из весенней слякоти. Но все-таки в одной из самых больших луж застрял окончательно, увязнув колесами больше чем наполовину.

Водитель, бурча под нос ругательства, выскочил из кабины и закружил вокруг грузовика, рассматривая в темноте, насколько глубоко увязли колеса. Шубин свесился сверху:

— Может, толкнуть?

— Да сиди, отец! — раздраженно буркнул шофер. — Ты-то куда лезешь, толкать собрался. Увязли по самое брюхо! Тут вдесятером не вытянуть… вот черт, угораздило же!

От досады он даже топнул ногой. Но Глеб все равно выбрался из кузова, тоже ощупал колеса и согласно кивнул — да, слишком глубокая яма. Он спросил у шофера, который рылся в кабине, выискивая инструменты:

— И что думаешь делать?

Тот буркнул, не оборачиваясь:

— Да что, известно что… Найду топор да пойду ветки и бревна сейчас рубить и под колеса их! До утра бы успеть, дорога на нейтралке уже, считай. Фрицам-то станется, если приметят с воздуха машину, могут снаряд бахнуть. От нас тут не то что ямы, мокрого места не останется. Эх, вот не повезло! Не дорога, а одни воронки! Чтобы этих фашистов так припечатало! — Он вдруг повернулся к своим пассажирам: — Не знаю я, как вас доставить дальше. Еще почти с три километра ехать. А дороги какие, сам же видишь, отец. Ну что я сделаю, не волшебник! Машину вытащу, а там уже решим, обратно разворачиваться или где в леске на день притулиться. Днем здесь ездить опасно, с утра — это наша территория, после обеда уже немцы тут ходят, сапожищами стучат. Так что, отец, терпи, беда вот приключилась.

Из окна кабины показалась Ольга, закутанная в платок так, что из серых складок торчал только носик:

— Товарищ капитан, что же делать? Мы не можем столько ждать, еще на сутки отложится все!

— Тише, тише, — успокоил девушку офицер. — Что-нибудь придумаем, всякое бывает. Грузовик мы точно из грязи вытащить за полчаса не сможем.

Шофер охнул, услышав «товарищ капитан», и забормотал:

— А я думал, что это старик с девчонкой. Уж извините, товарищ капитан, что я так к вам… по-свойски.

— Ничего, — оборвал его извинения разведчик.

Он задумался — времени действительно нет на то, чтобы возиться с грузовиком. Глеб подошел поближе к Ольге и тихо заговорил — шофер в это время отправился с топором в лес:

— Мы можем пойти через лес, там топь, но я смотрел карту. Край болота с юга упирается в проселок. Если сможем пробраться к той части, то уверен, там будет путь к Березовке. Дорога, где мы сейчас застряли, делает крюк вокруг этой низинки с топями. Так что времени потратим даже больше, если ждать, пока выберется грузовик из ямы. Как командир группы я принимаю решение идти до Березовки другим путем. Если болото будет непролазным, развернемся назад. Но сейчас ждать и терять время не вижу смысла.

Ольга кивнула в ответ и принялась выбираться из кабины. Разведчик бережно подхватил худенькую, как пушинка, девушку и поставил на землю.

— Эй, товарищ! — крикнул он в темноту шоферу, которого видно не было, а слышалась лишь его брань да стук топорика о ветки.

Тот затих:

— Товарищ капитан, что-то случилось?

— Разговор есть.

Разведчик оглянулся по сторонам, не громко ли они кричат, не привлекут ли лишнее внимание? Они были так близко к оккупированной земле, поэтому у капитана уже сработала привычка говорить тихо, следить за обстановкой, реагировать на каждый звук, быть всегда готовым к неожиданностям.

Шофер показался из темноты — черная фигура с охапкой веток:

— Слушаю, товарищ капитан.

— Такое дело, — сказал Шубин. — Мы решили дальше сами добираться. Ты как, справишься здесь один?

Водитель ловко подсунул охапку под одно колесо:

— Да мне-то что, не впервой. Вы как по такой распутице пробираться будете? Ведь получается, что это я вас брошу, приказ не выполню доставить до нейтралки.

— Ничего, так вышло, вины твоей в этом нет. Нас время поджимает, надо действовать.

Шофер протянул крепкую руку:

— Тогда удачи вам, товарищи!

После изменения плана Белецкая с Шубиным зашагали теперь по полю, уходя от дороги в лесополосу. Как и предполагал разведчик, идти было очень тяжело, сырая земля липла к сапогам. Ольге с огромным трудом удавалось переставлять ноги, ее засасывала, будто в болото, тяжелая чавкающая жижа.

Разведчик подхватил ее и с усилием выдрал из жижи, а потом закинул легкую ношу себе на спину:

— Давай-ка вот так, быстрее будет.

Ольга едва сдержалась, чтобы не запротестовать. Она же взрослый человек, сама может ходить, не надо таскать ее на закорках, словно ребенка. Но промолчала, помня об обещании, данном командиру, — беспрекословно выполнять его приказы.

Глеб же выломал себе с помощью ножа две палки, чтобы упираться концами в землю и помогать себе вытаскивать ноги из топкой вязи. Так дело пошло быстрее, и вскоре он перешел поле и оказался в лесу. С облегчением выдохнул — уже хорошо, что они хотя бы ушли с открытого пространства под защиту деревьев, где можно не бояться привлечь к себе внимание. Да и идти здесь было значительно проще, под ногами пружинил слой из веток и прошлогодних листьев, а не жидкая грязь. Хотя постоянно мешал бурелом — завалы из рухнувших деревьев, сломанных веток, старых пней и стволов. Тогда Глеб аккуратно снимал свою ношу и принимался пробираться через бурелом, осторожно, стараясь не провалиться в щели между стволами и при этом оставить поменьше следов — свежие сломы веток всегда заметны при дневном свете. Действовать приходилось осторожно — если он сломает ногу или застрянет, кто ему поможет? У Ольги не хватит силенок, чтобы растащить в стороны тяжелые деревяшки. Потому разведчик выверял каждое движение, нащупывая устойчивую опору. Ольге двигаться было, наоборот, в таких условиях проще. Изящная и легкая, она скакала со ствола на пень бестелесной тенью, казалось, что ее несет ветер, будто легкий листик, без всяких усилий. Капитан чувствовал себя рядом с нею неповоротливым медведем, однако его медлительность Олю не смущала. Каждый раз, преодолев завал, она терпеливо ждала своего напарника на другой стороне полосы из препятствий.

Но оказалось, что их мучения только начались. Лес постепенно стал хиреть и становиться все ниже, деревья становились тоньше, превращаясь в хлипкие и покосившиеся рядки, их место занимали кусты, между которыми раскисшая почва хлюпала и чавкала. Болото начинало показывать свою силу.

Еще пара сотен метров, и разведгруппа замерла перед серо-зеленой ровной поверхностью. Выглядела топь спокойной, но Шубин знал: эта безмятежность — обман. Стоит наступить хоть немного в эту бархатистую ряску, и провалишься по колено, а потом будешь опускаться все ниже и ниже. И от каждой попытки вырваться из тягучей зыби она будет только сильнее затягивать, всасывать тебя, пока не проглотит, оставив на поверхности лишь крошечные пузырьки.

Белецкая осторожно погрузила палку в жижу и покачала головой — до чего глубоко, засосет по самую маковку.

Она указала пальцем в едва заметные кочки, которые торчали лохматыми вершинками над трясиной:

— По кочкам можно пройти, — предложила она торопливо. — Давайте я попробую первая!

— Исключено. — Капитан понимал, что если Оля вдруг провалится в болото, то он даже не сможет ее вытащить. — Будем действовать головой! Использовать поверхностное натяжение воды. Нам нужны будут палки и гибкие ветки, чтобы сплести такую решетку. От кочки до кочки будем укладывать такую вот сеть, она распределит вес, и таким образом сможем пробраться до суши.

Разведчики достали ножи и дружно принялись за работу. Ольга обрезала тугие прутья кустов, а Глеб сплетал их с более твердыми ветвями. Через три часа упорной работы у них получились две конструкции, что-то среднее между рыболовной сеткой и лестницей.

Капитан первым уложил сеть побольше на зыбь. Черные ветки с чавканьем опустились вниз, коричнево-зеленая жижа сомкнулась над опорой. Но разведчик все же распластался и лег на сетку:

— Давай вторую!

Оля вытянулась во весь рост над топью и сунула ему концы второго устройства. Ее напарник шлепнул вторую сетку вперед, так чтобы концы ее опирались на лохматую кочку, и прополз несколько метров.

— Оля, вперед, за мной! — скомандовал командир, и девушка послушно легла в липкую жижу из мха, воды и ряски. Ее затянуло не так сильно, как крупного Глеба, поэтому уже через несколько секунд Ольга почти уперлась лицом в комки грязи на сапогах своего командира.

— На спину давай мне, вторую сетку хватай, — прохрипел Шубин.

Он старался как можно меньше шевелиться, растянувшись по всей ширине опоры. А его помощница, будто проворный муравьишка, вытянула плетенку, заползла, держа ее за один конец, на спину разведчика и шлепнула сетку вперед. Готово, можно преодолеть еще метров пять коварной хляби! Такими короткими бросками разведгруппа двигалась вперед. Плетеная поддержка то и дело с хлюпаньем уходила вниз, и капитана окатывало болотной ледяной жижей. Он еле сдерживался от дрожи, до того острым был холод. Ему хотелось закричать, кинуться бежать или плыть, чтобы как можно быстрее выбраться из этого кошмарного места, которое, словно ленивое животное, сонно шевелилось под ним. Но одно неверное движение, и оно очнется, засосет в бездонную глубину, откуда нет выхода.

Да и понимал командир, что не может дать слабину, показать свой страх. Нельзя! Паника сейчас может привести к гибели. Он должен держаться и помогать своим спокойствием Ольге сохранять силу духа. Девушка усердно сновала взад-вперед, задыхаясь от усталости. Глеб чувствовал, как подрагивает все ее хрупкое тело, когда она снова и снова карабкается по его ногам на спину, а потом тянет плетенку из густой тинистой жижи. Раз за разом, хотя ее измученное голодом и тяжелой жизнью в подземелье тело просило отдыха. И он сам знал, какой это соблазн отдохнуть, но остановись на секунду отдышаться, и трясина тебя засосет.

Когда стало совсем тяжело и Оля, не выдержав, тихонько заскулила, ее командир вдруг запел. Он сам не понял, как и зачем это сделал. Пел он шепотом, едва слышно. Но от его песни страх немного отпустил, руки и ноги задвигались в такт словам, хоть сам разведчик их уже не чувствовал от сильного напряжения и холода.

Шубин и Белецкая осторожно выбрались на дорогу, перешли через нее и на той стороне начали спускаться по небольшому склону, так как край дорожной насыпи уходил вниз в маленькую рощицу. Скользкий грунт потащил их вниз, Ольга вцепилась в рукав командира, чтобы удержаться на ногах. Они стремительно сползли по наклонной поверхности и почти воткнулись с разбега в темную большую фигуру. Это оказался немецкий автоматчик со спущенными штанами. Сонный и растрепанный, он не удержался на ногах и шлепнулся на спину. Глеб мгновенно сгруппировался, в руке у него оказался нож — он собрался ударить в горло фашиста, пока тот не закричал! Он приготовился уже прыгать с земли на ворочающегося на спине врага, чтобы перерезать ему глотку… Как над ухом раздался сухой щелчок предохранителя и крик на немецком:

— Стоять! Руки вверх!

Удар сапога в голову впечатал разведчика в грязь.

Патрульные, которые, видимо, отлынивали от службы на этом укромном пятачке, начали совещаться, что им делать с двумя мирными жителями.

— Что за идиоты, откуда они взялись? Свалились будто снег на голову, еще и грязные как черти. — Шутце[2] с автоматом водил стволом от лежащего на земле Шубина к Белецкой, которая лихорадочно дрожала, не понимая, как выйти из этой ситуации.

Пока немцы переговаривались, Глеб просчитывал свои действия: броситься на того, что с оружием, как только отведет ствол в сторону; перерезать ему глотку, а потом прыгнуть на второго.

Но и второй охранник торопливо успел натянуть штаны и теперь схватился за свое оружие:

— Напугали меня! Еще и с ног свалили! Сейчас я их быстро уложу, будут знать, как шляться!

Но его остановил напарник:

— Идиот, и где мы будем отсиживаться во время дежурства, если оставишь после себя два трупа. Я не буду убирать их, так и знай. — Он наклонился поближе к Ольге. — Черт, думал побаловаться с ней, задрать юбку, хоть какая-то польза. Но это совсем девчонка, да еще и тощая, как палка. Ну их, дай пару пинков, и пускай проваливают отсюда.

— Чего они вообще здесь шастают? — Первый охранник был более подозрительным.

Ольга вдруг заплакала жалобно и упала прямо в грязь, лицом к солдатским сапогам. На ломаном немецком она принялась умолять их:

— Нет, не стрелять! Прошу! Дедушка гулять в лесу, он болен! Я его искать. Мы уйдем! Прошу, дайте жизнь, не стрелять!

Она прижалась в унизительном поцелуе к грязному мыску немецкого сапога. И патрульные оба расхохотались, довольные ее подобострастностью и мольбой:

— Смотри-ка, русская девка знает, кто тут хозяин.

— Эй, а ну поцелуй и мой сапог. — Второй автоматчик ткнул с силой грязную обувь в лицо девочке, и та послушно прижалась личиком к грязной коже, а ее мучитель с силой надавил ей на голову прикладом оружия. — Вот так ты должна стоять всегда перед своими хозяевами, знать свое место, русское животное.

Но забава патрульным быстро надоела. Один из них пнул в бок старика:

— А ну, пошли отсюда, пока мы добрые. Проваливайте, еще раз встречу, тогда уж точно пущу в вас очередь. Убирайтесь, русские свиньи.

Ольга кинулась к старику, помогла ему подняться и потащила как можно быстрее за деревья, подальше от фашистов, которые до сих пор похохатывали над тем, как русская девчонка целовала им грязную обувь.

— Надо было помочиться на нее!

— Точно, или заставить их обоих голыми бегать по лесу! Вот потеха, они настоящие животные, наши овчарки и то умнее.

Ольга, не оглядываясь на фрицев, шла все стремительнее, голова у нее наклонилась почти до груди. Шубин придержал ее:

— Тише, они далеко, не беги. Иначе почуют наш страх и пустятся вдогонку, как собаки.

Но Ольга вдруг прохрипела грудным голосом:

— Я не боюсь их, не боюсь! — Она подняла лицо в следах грязи и прошептала полным ненависти голосом: — Я ненавижу их… И убью каждого, как только это станет возможным. Если бы не боялась, что они начнут стрелять по вам, то ножом, пистолетом, голыми руками бы убила, а не вставала бы на колени перед ними.

Капитан Шубин смутился, он-то решил, что девушка плачет от пережитого унижения, а она едва сдерживала злость. И пошла на такой шаг, чтобы вымолить ему жизнь.

Он легонько тронул Ольгу за плечо:

— Спасибо. Ты все правильно сделала, мы не смогли бы их одолеть без шума. Да даже если бы убили или сбежали, то операция была бы под ударом. Такая в разведке служба, что приходится идти на все ради выполнения боевой задачи.

Они шли некоторое время молча, а когда показались первые дома, капитан повернулся к напарнице:

— Бери меня под руку, будто направляешь. И если будут задавать вопросы, то говори, что старик не в себе и не понимает, куда идет, что творит. Хорошая легенда, так можно будет объяснить, почему мы находимся не дома, а ходим по окрестностям.

Однако их опасения оказались напрасны, в Березовке было столько людей, что никто не обратил внимания на старика с девочкой. По улицам шагали строем пехотинцы, фырчали грузовики, под крики офицеров таскали ящики рядовые, укладывая их в ряды на дне кузова.

Старик с девочкой брели от дома к дому, под белыми прядями волос не было видно, что он внимательно рассматривает все, что встречает на пути. Шубин запоминал количество грузовиков, обращал внимание на надписи на ящиках и вслушивался в чужую речь.

Хоть Березовка и была небольшой деревенькой, на обход у разведгруппы ушло почти полдня. Им удалось разобраться, что на окраине, рядом со зданием, которое раньше служило коровником, проходила срочная погрузка. Глеб с Ольгой забрались в кусты неподалеку от пятачка и долго наблюдали, пересчитывая машины, в которые немцы торопливо ведут погрузку.

— Дорога идет вдоль берега Буга, но куда именно, я не знаю. — Девушка морщила лоб, вспоминая свои предыдущие вылазки. — Там очень много деревушек, совхозов, колхозов. Раньше они обеспечивали Одессу, возили туда товары, а часть отправляли дальше по Советскому Союзу.

— Значит, и железная дорога здесь тоже есть поблизости?

— Да, много маленьких станций, от Одессы ходили электрички в этом направлении, а наш отряд проводил диверсию на одной из станций на подъезде к городу.

— Немцы что-то готовят, смотри, силы из Березовки перебазируют куда-то дальше. На этой линии вдоль Буга строят узел обороны. Но где… протяженность линии большая, в тридцать километров.

— И как будем действовать дальше, товарищ командир? — Белецкая понимала, что территорию такого размера они не обследуют за те сутки, что остались у разведчиков до возвращения в штаб.

Глеб задумался: хоть и велик был соблазн нарушить все сроки и отправиться за важной информацией, он понимал, что их неприбытие в обозначенный срок будет считаться провалом операции. Задача — подтвердить сведения о строительстве оборонных укреплений в Березовке, а не провести разведку новых данных. Но совсем без риска разведчик обойтись не мог, потому предложил:

— Давай попробуем пройти в том направлении, куда едут машины. Может, удастся отследить их маршрут. Я помню карту окрестностей, местность разрезана руслом реки, и сообщение идет через мосты или переправы. Если найдем, по какой дороге грузовики перебираются на другую сторону, то определим квадрат, куда они направляются.

— Поняла, — кивнула девушка.

Она хоть уже и чувствовала, как подкрадывается усталость, но терпеливо сносила тяготы. Ведь сама настаивала, чтобы ее взяли в разведку, так что теперь нечего раскисать.

По кустам они прошли чуть дальше поляны, где велась погрузка, и зашагали вдоль дороги. Как только вдалеке начинал громыхать очередной грузовик, разведчики скрывались в придорожных кустах. Там они терпеливо ожидали, когда транспорт скроется вдали, и только потом продолжали свой путь. Конечно, с такими мерами предосторожности продвинулись они совсем немного, однако и этого расстояния хватило. Издалека, на открытом пространстве, им уже было видно, что через глубокую речную пойму идет переправа. Шаткий мостик укрепили новыми бревнами и подпорками, и теперь по нему ползла серая гусеница из машин. Офицер то и дело останавливал вереницу грузовиков, по всей видимости, сомневаясь в прочности опор. Наконец он остановил колонну окончательно, и после короткого замешательства грузовики стали переползать на другую сторону не друг за другом, а поодиночке.

Ольга зашептала на ухо напарнику:

— Недалеко они отошли-то.

Капитан объяснил ей:

— А это специально. Видишь, переправу старую используют, чтобы незаметно и быстро перекинуть силы. Чтобы наша разведка с воздуха не заметила движение, выбирают такие малоприметные места. Перейдут, а потом разберут переправу, чтобы никто больше не смог ею воспользоваться. И будут с того берега вести огонь, а сами будут, считай, недоступными из-за естественной водной преграды. Хитрый ход, хорошо, что мы решили проверить все. Теперь точно есть что сообщить в штаб.

— Возвращаемся назад? — сразу поняла Белецкая.

Но офицер придержал ее:

— Давай-ка здесь до вечера задержимся. Очень уж место хорошее для наблюдения. Сразу сможем посмотреть, какие силы будут на тот берег переправлены. А когда наступит темнота, отправимся назад, обратно возвращаться проще — уже знаем, как сократить дорогу.

Белецкая кивнула и, нахмурив белесые брови, снова сосредоточилась на наблюдении.

Черные коробочки машин ползли упрямо вперед, осторожно пробирались через реку по настилу и затем с фырканьем уносились к горизонту. Оля загибала пальцы, чтобы не сбиться со счета — уже пошел третий десяток грузовиков.

И вдруг из стремительно несущейся мимо них машины вылетело что-то темное, рассыпалось, будто горох из рваного мешка, по обочине. Разведчики не успели шевельнуться, как грузовик затормозил, и из него выскочили два автоматчика с оружием. Они с криками кинулись к кустам, где метались несколько фигурок, закричали на русском:

— Стоять! Стоять!

Но с десяток мальчишек, которые спрыгнули из кузова грузовика, разбегались по полю на глазах у охранников. Кто подогадливее, упал и затерялся среди волнистой земли, а кто-то бежал со всех ног — черный силуэт посреди огромного поля.

Прогремела автоматная очередь! И сразу несколько человек упали, сбитые немецкими пулями. Остальные остановились в страхе, не зная, что делать дальше.

Вдруг один из охранников заметил в кустах белые пряди волос и направил автомат туда и по-русски крикнул:

— Эй ты, руки вверх! А ну, встать! — Для убедительности раздраженный побегом мальчишек охранник пустил по кустам автоматную очередь.

Шубин медленно поднялся, за ним то же самое сделала Ольга Белецкая. С поднятыми руками они вышли навстречу охраннику. Тот недовольно хмыкнул:

— Старик и девчонка! Толку от них никакого.

Второй охранник что-то взволнованно заговорил, тыча пальцем в грузовик, а потом в застывших беглецов.

Но его напарник пожал плечами:

— Отстань, румынская морда. Ты виноват, ты иди и собирай их в кучу. Я вон нашел еще парочку, пускай тоже катятся, чтобы у нас счет по головам сошелся! — закричал он на русском румыну, которого, по всей видимости, поставили вместе с русским хилфе[3] сопровождать людей.

Румын — безусый парнишка, хоть и не понял русской речи, выглядел недовольным таким распределением ролей, все же сделал несколько шагов в поле, выкрикивая на ходу:

— Цурюк! Одер шисен!

Его напарник перевел приказ:

— Эй вы, сопляки, а ну, назад побегли, а то пальнет по вам как по воробьям. Перья во все стороны полетят!

Осторожно и нехотя несколько уцелевших подростков лет двенадцати-пятнадцати вернулись назад к дороге. Самый крупный из них парнишка хмуро уточнил:

— Там раненые остались. Забрать бы их, а то кровякой истекут.

Но охранник вдруг с размаху ударил прикладом автомата парнишку прямо в лицо. Тот, вскрикнув, рухнул на землю, во все стороны брызнули сгустки крови. Охранник раздраженно цыкнул:

— Будешь еще тут рот разевать. Это ты всех на побег уговорил! Я сразу по твоей роже хитрой понял, что от тебя одни беды и толку никакого.

Охранник навел автомат на дрожащих беглецов:

— Ну, отвечайте, кто бежать надоумил?

Ребята молчали, не смея поднять глаз. Каждый из них понимал, что любой ответ может стать смертельным для них. Они в полной власти этого мерзкого фашистского прихвостня, который кичится тем, что может делать с ними все, что угодно.

Шубин чувствовал, как дрожит всем телом рядом с ним Ольга. И понимал, что ее трясет не от холода, а от бессильного гнева, который клокочет внутри, ищет выход здесь и сейчас — немедленно — дать отпор, отомстить охраннику за жестокое убийство детей.

Казалось, что воздух гудит от напряжения, смерть была совсем близко, касалась каждого своими ледяными пальцами. И как же это было тяжело для разведчиков — смиренно стоять перед убийцей и молчать, терпеть, ведь любое неповиновение может спровоцировать охранника на еще более жесткие действия в отношении невинных людей.

А тот почувствовал это напряжение — миг, и кто-нибудь кинется, отвергнув страх смерти, вцепится в горло и будет убивать его голыми руками!

Охранник вскинул автомат. Очередь! Пули впились в самого старшего мальчика, того самого зачинщика, который уже лежал, окровавленный, на земле.

— Так будет с каждым, кто посмеет нарушить мои приказы! — взревел охранник, тыча дулом автомата в грузовик и беглецов рядом с ним. — Одно движение, и я стреляю! Поняли?

Потрясенные смертью товарища, ребята молчали, не в силах отвести глаз от изрешеченного пулями тела.

Ударами приклада охранник заставил их говорить:

— Так точно! Вы должны сказать, так точно, господин! — Он бил по головам и лицам подростков в такт своим крикам.

— Так точно!

— Понятно!

— Так точно, господин!

Они принялись отвечать ему, сломленные страхом смерти и болью жестоких побоев. От задора и желания сбежать не осталось и следа. Пытками и убийством охранник сломил волю детей, они теперь лишь дрожали в ужасе и прикрывали при каждом его движении голову и лицо от новых ударов.

Гауляйтер пнул крайнего из беглецов:

— А ну, пошли в машину.

Дуло его автомата качнулось в сторону седого, горбатого старика:

— А ты чего встал! Пошел тоже в кузов! Быстро!

Ольга вцепилась в руку командира, не зная, что же делать дальше. Подчиниться? Но ведь неизвестно, куда их увезет этот грузовик и что их ждет по прибытии на место.

Начать сопротивляться, стрелять или драться? Мертвый мальчик в грязи под их ногами уже попытался это сделать. Даже если разведчики смогут одолеть двух охранников, они подвергнут опасности людей в кузове грузовика, мирных граждан. Скорее всего, там такие же подростки, как и те, что попытались сбежать, старики, дети, женщины. За сопротивление разведгруппы их ждет наказание — мучительные пытки и смерть от рук разъяренных фашистов.

Шубин без слов понял сомнения своей напарницы. Он с силой сжал ее руку, давая понять ей, чтобы девушка следовала за ним.

Разведчики забрались следом за подростками в кузов, где их встретила в темноте масса из человеческих тел. Было слышно, как тяжело дышат люди, стиснутые в слишком маленьком для такого количества народу пространстве. Людей было так много, что Шубину с трудом удалось встать на обе ноги, Олю прижало к нему с такой силой, что он чувствовал каждую косточку ее тонкого тела. Глеб слышал, как тяжело хрипит девушка из-за того, что напирающая толпа давит на нее, будто огромная глыба из камня.

Капитан подтянул ее повыше, чтобы дать хоть немного вдохнуть, так что Ольга повисла у него на руке, словно в кольце. Девушка испуганно прошептала ему на ухо:

— Рука же устанет, не надо, я потерплю.

Но разведчик промолчал в ответ, только чуть заметно боднул головой в плечо Белецкую — молчи пока. Он понимал, что нельзя вести сейчас обсуждение даже шепотом, чтобы не выдать себя. Любая попытка узнать что-то, заговорить с остальными может быть смертельно опасной. Они не знают, кто рядом с ними, что это за люди и на что они способны ради хорошего отношения фашистских прихвостней.

Хотя разведчик догадывался, куда их привела неудачная встреча на дороге. Шубин предполагал, что их загнали в грузовик с местным населением. Немцы согнали всех, кто живет в этих окрестностях, у кого мало-мальски имелись силы, и отправили на трудовые работы по возведению линии обороны. Советские войска готовили новое наступление, и фашисты это понимали, потому так торопились, бросали любые силы на строительство узлов сопротивления. Собирали по деревням и селам всех, кого могли найти и поймать, сгоняли в грузовики и отправляли на строительную площадку, чтобы там подневольные трудяги делали самую простую работу: копали тугую землю кирками и лопатами; таскали тяжелые бревна, расчищали территорию от мусора. Именно в такую машину случайно и попали Белецкая с Шубиным — сопровождающие живой груз охранники, раздосадованные побегом трудовых рабов, захватили и тех, кто нечаянно попался им во время неожиданной остановки.

Разговоры в темноте подтвердили догадки офицера разведки.

Женский голос испуганно спросил:

— Что же, ребятки, что там фрицы творили? Мы выстрелы слышали и как хилфе на вас кричал.

Со слезами в голосе кто-то ей ответил:

— Леньку, друга нашего, поганый охранник из автомата убил. И еще ребят, кто в поле побежал. Может, кто умер, а кто и жив остался. Раненые там лежат без помощи. Ленька попросил их забрать, а этот гад его в ответ ударил, а потом из автомата уже лежачего. До смерти…

Женщина запричитала в голос:

— Ой, ой, что же творится. Куда нас везут-то? С Ольховки вот нас трое, не успели в погреб убежать, нас на колодце фрицы и схватили. И в машину. Куда едем-то? Неужто расстреляют? Ох, что же делать, что же я спрятаться, как все, не успела. У меня ведь дома трое дитев осталось, как же мои кровиночки будут без меня…

Старый дребезжащий голос оборвал ее плач:

— Тише, тетка, не кликай ты так. А то, не ровен час, за шум охранники накажут. Не будут нас расстреливать. Хотели бы, так прямо у колодца бы тебя и порешили, не стали бы горючку тратить. Немцы — они такие, за копейку удавятся, жадные. Нет, нужны мы им для чего-то. А везут куда, я тебе так могу сказать, по дороге совхозной едем, я все эти кочки спиной помню, по ним в «Ударник» чего только не возил и обратно. Совхоз на этой стороне реки, «Ударник», при советской власти работал. Хозяйство там строили знатное, завод хотели возвести, вот я на стройке той до войны работал. Так что точно тебе говорю, в «Ударник» нас везут.

Какая-то девочка выкрикнула:

— А назад когда? Точно нас назад вернут? У нас так мамку в грузовик загнали, так больше и не видели. Говорят, в Германию их угнали в лагерь.

— У нас тоже в машины погрузили и увезли незнамо куда. Говорят, в лесу в овраге расстреляли, и все, даже закапывать не стали. Мальчишки наши знают, где та могилка.

— Да в Германию везут, Гитлер, говорят, велел Одессу затопить. Дамбы все взорвут, и хана нам!

— Да что вы такое говорите! Советские войска уже на подходе, они не дадут немцам уничтожить город и жителей, — не выдержала Белецкая и все-таки вступила в разговоры местных жителей.

Шубин одернул ее, чтобы молчала. Лучше беречь силы и слушать, чтобы понять, как настроены люди вокруг. По прибытии им придется действовать как можно быстрее, чтобы сбежать со стройки и вернуться назад.

А тем временем люди в грузовике все продолжали обсуждать, что их ждет впереди.

Та самая мать троих детей из Ольховки укоряла беглецов:

— Что же вы о других-то не подумали, побегли! Нас ведь под расстрел бы подвели. Вы на свободе, а мы в могиле!

— Эх, тетка, — остановил ее дедок-строитель. — Дело молодое, уж за то они поплатились, хватит ругать их. Никто не знает, что нас в «Ударнике» ждет. Может, привезут да враз в расход всех. А кто из раненных на том поле и выживет, до жилья доползет за помощью. Война кругом, линия фронта, почитай, здесь, какие уж тут могут быть планы. Хоть живым остаться — и уже за радость. Фрицы хуже зверей диких, особливо эсэсовцы.

— Да немцы в «Ударнике» оборону строят, чтобы Красной армии не дать пройти через железную дорогу! — выкрикнул детский голосок. — Партизаны же там раньше были, тятька мой ту станцию взрывал. А как изловили его отряд, так чинить взялись фашисты железку.

Шубин вздрогнул от этого замечания. Точно, как же он мог упустить из виду, ведь на карте был обозначен в этих окрестностях крохотный полустанок, он стоял особняком от основной железнодорожной магистрали и, по всей видимости, раньше служил нуждам строящегося завода в «Ударнике». А сейчас немцы решили его использовать для своих целей и сооружают там узел обороны, который перекроет наступление советских войск с фланга по направлению к намеченному центральному удару.

Белецкая мгновенно отреагировала на его движение и прижалась губами к уху, ну не могла она удержаться, чтобы не поделиться догадкой:

— Нас везут на стройку основного узла.

Но капитан покачал головой, а потом сжал руку напарницы, снова останавливая ее. Вдруг среди этих людей есть сочувствующий немцам или кто-то решит обменять в абвере свою жизнь и свободу на двух советских разведчиков. Нет, нельзя выдавать себя и нарушать маскировку. Да и с Ольгой он не был до конца согласен: может быть, на станции лишь пункт передислокации, и все силы направлены в какой-то квадрат поблизости. Но сейчас было ясно одно: не зря они оказались на той дороге, и из их неудачи надо получить максимум пользы, одновременно решая, как им выбраться из трудового рабства.

А грузовик с людьми уже перебрался через мост на низкой скорости и теперь, подпрыгивая на ухабах, приближался к «Ударнику». Дедок-строитель прокомментировал:

— Ну, почти добрались. Хоть все живы? Никого не придавили?

Ответом ему были робкие возгласы. Опытный строитель принялся поучать трудовых рабов:

— Ежели копать поставят, сильно-то не старайтесь. Никто не похвалит, а если все будут медленно работать, так, может, и наши сюда дойти успеют. И вы, ребятишки, не бегите, не надо. Вредить надо по уму, хитро, чтобы фрицы не приметили. Меня Савельичем кличут, держитесь меня, научу, как надо. А ты, горластая, которая с Ольховки, смотри, к фашистам в ноги-то не падай. Не жди, они тебя, пока все окопы им не отроешь по линейке, к дитям не отпустят, а будешь выть, так пулю пустят, чтобы другим неповадно было. Так что помалкивайте пока, да по сторонам смотрите лучше. А там сообразим, как от смерти убежать.

Ольга Белецкая сжалась, всем телом прильнув к руке капитана, — машина замедлила движение и остановилась.

Когда грузовик фыркнул и замер на месте, вместе с ним в напряжении затихли и люди внутри кузова. Что их ждет снаружи? Смерть? Лагерь? Побои?

За тентом раздался знакомый резкий голос конвоира:

— А ну выходи строиться! Давай, шевелитесь, курицы вареные.

Ослепшие от темноты люди с трудом двигались после долгой поездки в тесноте, но их все равно подгоняли то прикладом, то пинком. Несколько автоматчиков присоединились к охранникам и погнали людскую толпу по протоптанной тропке к длинному оврагу, на склоне которого уже вовсю шли работы.

Рабам раздали кирки и лопаты, выстроили цепочкой, и работа началась. Капитан Шубин постарался встать так, чтобы быть рядом с Савельичем. Он хотел рядом поставить Белецкую, но девушку отогнали вместе с теми, кто был слабее, на расчистку следующего квадрата для окопной системы.

Глеб хоть с беспокойством и поглядывал на людей, которые копошились, таская, словно муравьи, бревна и ветки, но внутренне уговаривал себя, что Ольга справится с любыми трудностями.

Немецкая охрана все подгоняла и подгоняла своих трудовых рабов, торопясь выполнить запланированный объем работ до захода солнца. Если поначалу Савельич еще нет-нет, да и перекидывался парой слов с подростками, которые долбили землю рядом с ним, то спустя несколько часов все разговоры стихли. Вымотанные дорогой, голодом и жаждой, люди уже с трудом держались на ногах. Даже окрики охранников и удары прикладами не помогали, все двигались вяло и равнодушно, словно во сне. Они все ждали захода солнца, когда можно будет уже лечь хоть на секунду.

Охранник, тот самый, из русских хилфе, ткнул в Шубина и Савельича пальцем:

— Эй вы, двое, деды, где тут вода почище? Вы же местные, должны знать.

Глеб напрягся внутри, соображая, подавать ли ему голос. Вдруг фриц что-то заподозрит, почует, что голос слишком молодой для такого древней внешности, или начнет расспрашивать об окрестностях, которые разведчик знал лишь по карте.

Савельич опередил офицера:

— Вон там в овраге ручей есть. Господин охранник, дозвольте сходить за водичкой. Так и работать шибче будем, а то сил уже никаких нет. Не смотрите, что старый, жилистый еще. Пару ведер принесу.

Охранник хмыкнул и насмешливо сказал:

— Вон бери в напарники второго старикашку, и идите за водой, — указал он на Шубина. — Двадцать минут у вас, не успеете, начну этих отстреливать. Каждые пять минут опоздания — минус один человек. А сбежите, то все тут и лягут рядом с окопами. Бруствер из трупов будет. — Фашист рассмеялся собственной жуткой шутке и сразу же раздраженно рявкнул: — Ну чего встали, дураки старые, пошли быстрее! Ведра в руки и вперед! Пока пинков вам не надавал для резвости.

Савельич мигом сообразил, кинулся и подхватил четыре ведра, а потом припустил к склону оврага, оборачиваясь время от времени к своему напарнику по дежурству:

— Давай, давай, ну быстрее, чего волочишься.

Шубин старался идти медленно, чтобы не рассекретить свой маскарад. Но как только они спустились чуть вниз по земляному холму, зашагал быстрее, чтобы догнать своего провожатого с ведрами. Савельич с удивлением окинул взглядом сутулого старика, который вдруг перестал еле ползти, а начал двигаться уверенно и быстро.

— Странно, вроде седой, а прыткий. Откуда только силы взялись, — протянул старик и сразу же сунул ведра в руки разведчику. — Ну тогда и сам донесешь, раз мочь в тебе объявилась.

Шубин кожей почувствовал, как у старика мгновенно изменилось к нему отношение. Савельич теперь не сводил с него внимательных глаз, рассматривая каждое движение. Ручей оказался совсем рядом, тонкой струйкой он прыгал по камешкам и катился все ниже по склону.

Глеб принялся осторожно набирать ведром воду и переливать в другие, пытаясь не поднять грязь со дна. Он старался действовать осторожно, но быстро, чтобы успеть наполнить все ведра за оставшиеся десять минут. И вдруг понял, что Савельич отвернулся и что-то жует.

Тут старик обернулся и замахал руками:

— Ты набирай, набирай. Вон как хорошо идет, а то я с устатку расплещу половину, руки уже трясутся от этой лопаты.

Однако разведчик успел заметить на подбородке у старика крошки и понял, что тот ест втихую припрятанный кусок хлеба, не желая делиться с остальными собратьями по неволе. Но не стал ничего говорить, хотя и был возмущен его поведением. Строит из себя много, а на деле только о себе беспокоится. Нет, лучше ему держаться от Савельича подальше.

Шубин подхватил ведра и протянул старику, потом взял свои два, и они направились обратно. Напарника явно разбирали какие-то сомнения, потому что он начал расспрашивать странного старца:

— Дед, а ты из какой деревни? Девчонка с тобой кто, внучка?

Шубин упрямо молчал и старался не выдать себя даже поворотом головы, пускай думает, что он глуховат или немой. Разговаривать сейчас хоть с кем — это лишний риск рассекретить себя.

Но Савельич никак не мог угомониться, он так и сыпал вопросами, выкрикивая их погромче:

— Дед, ты слышишь, чего спрашиваю-то? Давно в наших местах-то живешь? Чего молчишь-то? Немой али глухой?

Но они уже вернулись назад, и Савельич замолчал, тоже опасаясь лишний раз злить охранников.

Хилфе отправил водоносов с парой кружек по рядам землекопов, чтобы они не отрывались от работы. Старик пошел по левому флангу, а Шубин направился к тем, кто работал на расчистке. Ему надо было увидеть Ольгу и хотя бы обменяться взглядами, чтобы она поняла — у него все в порядке. А также убедиться, что Белецкая в относительной безопасности.

Разведчик с ведром едва подошел к подросткам, как со всех сторон к нему жадно потянулись руки:

— Вода, вода, как же пить хочется!

— Быстрее, мне первому!

Оказалось, что Ольга тут уже успела заработать авторитет и стала кем-то вроде негласного командира в трудовом отряде. Она строго приказала:

— Ребята, делаем по три глотка, чтобы всем досталось. Не бегайте и продолжайте работу, он ко всем подойдет.

Сама же пила самой последней, маленькими глотками. Не отнимая губы от края кружки, она доложила обстановку:

— Почти все охранники румыны, по-немецки говорят только двое старших офицеров. Здесь строят узел обороны, чтобы не пустить Красную армию к железной дороге. По ней будут отводить при капитуляции немецкие войска из Одессы. Приготовили себе такую отходную дорогу. Завтра утром приезжает проверка, поэтому работать нас заставят до самого утра, чтобы доложить о готовности площадки.

Шубин едва заметно кивнул напарнице:

— Молодец, много узнала. Площадка оканчивается оврагом, можно рассмотреть как вариант для побега. Но надо потерпеть, пока охранники не вымотаются окончательно, сторожа нас. Их пока слишком много, не сможем убежать. Думаю, на рассвете они потеряют бдительность, часа в четыре утра. Если я подам команду голосом, то беги за мной как можно быстрее.

Ольга в ответ едва слышно угукнула и отдала пустую кружку. Еще четверть часа назад ей казалось, что она упадет без сознания от усталости и жажды. А больше всего ее мучил страх неизвестности, как же им выбраться из этой ловушки. Но после разговора с командиром у разведчицы появились новые силы, Глеб вдохновил ее своим спокойствием и уверенностью, что они смогут вернуться назад. Она была готова трудиться дальше, при этом внимательно прислушиваясь к разговорам вокруг.

День завершился багровым закатом, но людям было некогда любоваться красочным закатом, они падали с ног от усталости. Уже и самые крепкие с трудом удерживали вертикальное положение, опираясь на свои кирки или лопаты. А остальные лежали прямо на земле рядом с недорытыми ямами или кучами собранного мусора.

Румынские фашисты-охранники почти час метались по полю, пытаясь угрозами, пинками или ударами поднять своих пленников, но все было напрасно. Да и сами надсмотрщики уже выбились из сил. Их подгоняли те самые два немецких офицера, они в свою очередь кричали и пытались заставить рабов работать, но стройка стояла на месте. И без того истощенные голодом и холодом за время войны, люди после суток интенсивной работы потеряли последние силы, поэтому, несмотря на страх перед расстрелом или пытками, продолжали лежать неподвижно.

После полуночи сдались и немецкие офицеры, они обустроили себе что-то типа лежака на настиле из веток, неподалеку таким же манером расположились на сон остальные охранники, а пятерых автоматчиков оставили присматривать за трудягами, лежащими по всему периметру.

Капитан Шубин выждал момент, когда и остальные тоже погрузятся в крепкий сон. В четыре часа утра почти все вокруг него спали, сморенные усталостью. Разведчик решил подождать еще полчаса, пока на строительную площадку опустится утренний туман, чтобы скрыться в нем, словно за занавесью. Он чувствовал, что и сам стал вареным из-за страшной усталости. Шутка ли, уже вторые сутки без сна и мало-мальского отдыха. Мысли в голове еле ворочались: «Оля навряд ли сможет идти. А нам надо будет не идти, а бежать. Со всех сил, вначале вниз в овраг, а потом по ручью выйти к руслу реки и дальше вдоль Буга до лесного массива. Подальше от немецкого тыла, как можно ближе к линии фронта. Днем идти не сможем, придется где-то затаиться… Тогда и можно будет отдохнуть, лечь и уснуть».

Разведчик сам не заметил, как страшная усталость накрыла его с головой, налились тяжестью веки. Глебу показалось, что он лишь на секунду прикрыл глаза, но на самом деле он крепко уснул, лежа на земле в окружении таких же трудяг, как и он.

Ольга Белецкая также не выдержала напряжения последних суток и провалилась в сон, не справившись с усталостью.

Та пара часов, что разведчик отвел на побег, прошли мгновенно. Вдруг проснулся один из охранников, за ним второй и третий. Они начали поднимать несчастных работяг, чтобы заставить их снова копать траншеи. Люди вставали с трудом, короткий ночной отдых не дал им сил, однако деваться было некуда, и на площадке снова стал раздаваться стук лопат о твердую землю.

Русский охранник снова окликнул Шубина:

— Эй ты, старик, иди за водой! — А потом обратился к едва движущимся рабочим: — Скоро привезут еду. Кто не выполнит норматив, тот не получит хлеб. Слышали, давайте старайтесь, ленивые свиньи! От вас никакого толку, еле тащитесь.

Капитан поспешил выполнить поручение, это было ему на руку — снова можно переговорить с Белецкой. Их разведка опять пошла не по плану, остался лишь день на выполнение задания, а они все еще в трудовом плену у фашистов и не придумали, как из него вырваться.

Внизу оврага разведчик торопливо набрал воды и со всех ног кинулся наверх. Там он начал свой обход с чистильщиков. И то, что увидел Шубин, ему не понравилось: Белецкая с трудом стояла на ногах, у нее от перенесенных тягот явно начался жар; лицо девушки было покрыто каплями пота, а кожа казалась восково-бледной, глаза лихорадочно блестели. Девушка не могла сдержать кашель, который, будто судорогой, то и дело скручивал худенькое тело. Она сделала несколько глотков, а потом закашлялась.

— Глеб, — через боль в горле прохрипела разведчица, — уходите без меня, я останусь здесь.

Шубин молчал, он понимал, что Белецкая в какой-то мере права, жертвуя собой. Все сведения он сможет передать без нее, и одному у него больше шансов выжить, уйти от фашистов, чем с ослабленной девушкой на руках. За ночь Ольга поняла, что уже не выдержит путь назад, ее последние силы исчерпало неожиданное трудовое рабство.

Но, с другой стороны, Глеб и представить не мог, что бросит хрупкую девушку в беде, оставив в лапах фашистов. Он понимал, что Ольгу ждет мучительное умирание от лихорадки на этой стройке, никто не отпустит ее домой и не отправит на лечение в больницу. Охранники равнодушно избавятся от слабой девушки, пожалев для нее даже патрона. А местные слишком слабы, чтобы позаботиться и выходить больную девушку.

Согласиться с решением Ольги означало оставить ее здесь на верную смерть. Поэтому капитан только покачал головой в ответ:

— Я придумаю что-нибудь. Я виноват, что не выдержал и уснул. Проспал время, когда можно было сбежать. Теперь придется терпеть до следующей ночи.

В этот раз отрицательно замотала головой Ольга:

— Я не выдержу до утра, мне немного осталось, Глеб. Я знаю точно. Сегодня во сне видела маму, она звала меня с собой покататься на лодке. Мы раньше с родителями часто по выходным катались по морю, рыбачили. — Девушка зашлась в тяжелом кашле так, что чуть не упала. Дыхание у нее было тяжелое, хрипящее с посвистом. Она с трудом просипела:

— Бегите, как только будет возможность. Только дайте мне знак, и я все, что нужно, сделаю.

Охранник, который заметил задержку, прикрикнул на водоноса, и разведчик был вынужден идти дальше с ведром по рядам. Воды не хватило, и Шубину пришлось еще раз ходить на ручей, чтобы напоить и вторую половину трудового лагеря.

Он двигался медленно, механически — черпал воду, аккуратно, чтобы не разлилось ни капли, протягивал людям кружку. А сам смотрел в оба, выискивая, где же та щелочка, куда он сможет незаметно протиснуться с Ольгой и сбежать. Но все старания были напрасными. Надсмотрщики, встревоженные чем-то, буквально не сводили со своих рабов глаз, то и дело подгоняли их криками или ударами.

И уже скоро капитану Шубину стало ясно, почему так нервничала охрана. С ревом по слякоти стройки пробрался штабной «Форд», откуда выбрался толстый, неповоротливый майор. Он с неудовольствием выслушал доклады офицеров, оглядел готовые окопы и зашагал вдоль участка, где шла работа. Все внимание было приковано к германскому майору: охрана подобралась на своих местах, изображая усердие; подчиненные шли за ним по пятам, то и дело переглядывались между собой, мирные жители со страхом вслушивались в незнакомую речь — не накажут ли их за плохую работу; все с напряжением и опаской наблюдали за прибывшим. Кроме разведчика…

Капитан Шубин не сводил глаз с автомобиля, на котором прибыл майор — вот оно, их спасение! На технике можно пробраться через посты и по дороге уйти от преследователей до лесного массива, а там уже он сможет затаиться так, что его не найдут. И ночью, уже под прикрытием темноты, он с Ольгой доберется до советских позиций! Этот шанс нельзя упустить, пора действовать именно сейчас, когда все внимание сосредоточено на германском майоре.

Седой, горбатый старик с киркой наперевес двинулся к машине. Он бросил взгляд на Белецкую и чуть вскинул вверх свой инструмент — сигнал к готовности! Ольга поняла его без слов, она так же спокойно и размеренно, чтобы не привлекать внимания фашистов резкими движениями, двинулась в сторону машины.

Рядом с автомобилем никого не было, майор сам сидел за рулем по дороге к стройке. Шубину оставалось лишь нырнуть внутрь автомобиля и быстро завести машину, пока охранники были заняты визитом начальства.

До дверцы машины оставалось всего пара шагов, как вдруг в руку Глеба вцепились крепкие костистые пальцы Савельича. Старик прошипел:

— А ну, стоять. Чего задумал, бородатый хрыч? Сбежать собрался, а нас потом из-за тебя в могилу уложат! Не дам тебе уйти!

Голос его звучал все выше и выше, он явно собирался позвать на помощь, остановить разведчика любым путем, лишь бы не дать ему сбежать. В другой ситуации, будь это фашист, Глеб одним ударом под дых остановил бы мужчину, который из-за возраста был значительно слабее его. А потом довел бы ножом дело до конца. Однако перед ним был русский, свой, советский гражданин, пускай и не самый лучший и порядочный, но все же мирный, ни в чем не повинный житель. И от этого офицер замешкался, не зная, как поступить. Ответить ударом, оказать сопротивление? Или смолчать, подчиниться и ждать другого удобного случая?

Но у разведчика не было выбора. Если не ликвидирует препятствие, то всполошившиеся охранники задержат разведчика и обнаружат, что борода, седые волосы — лишь маскарад. А значит, разведывательная операция будет провалена. И кроме этого, Ольга Белецкая, скорее всего, погибнет, а его самого будут пытать в гестапо, пока не умрет или не расскажет все сведения о Красной армии. И капитан Шубин уже через секунду понял — он не может упустить шанс спастись самому и увезти Белецкую лишь потому, что Савельич боится последствий их побега. Но время было упущено, старик повис цепким клещом на нем, не давая действовать быстро и без шума.

— Отойди. Я советский разведчик на задании, — зашептал в отчаянии капитан.

Но старик закрутил головой:

— Да плевать мне, кто ты такой! Сказал же — не пущу!

Вдруг что-то тихо хлопнуло над ухом, на звук обернулись охранники. И резкий крик разорвал воздух:

— Беги! Глеб!

Разведчик почувствовал, как ослабла хватка и разжались пальцы вредного старика. Савельич охнул и начал заваливаться набок, с удивлением зажимая край небольшой раны от выстрела из браунинга Белецкой. Ольга, ни минуты не сомневаясь, выстрелила в того, кто помешал ее командиру сбежать от фашистов.

Остальные даже не поняли, что произошло. Немцы оторопело, словно во сне, двигались в сторону автомобиля. На их глазах упал один из русских рабов и рядом с ним остановилась девушка, а вот капитана, пригнувшегося к рулю, никто даже не заметил. Надсмотрщики не спешили, полагая, что всего лишь кому-то из пленных стало плохо, а торопиться на помощь тем, кого они не считали за людей, не собирались.

Шубин краем глаза увидел, как взлетели вверх стволы автоматов, из-за заработавшего мотора поднялась все-таки паника среди румын и немцев. Майор и его подчиненные кинулись со всех ног к месту происшествия, но не успели ничего сделать. Лишь кричали на ходу, суетливо отдавая приказы:

— Стоять! Остановите машину!

— Не сметь, а ну стоять!

Руки и ноги опытного разведчика действовали сами — нажимали, включали нужные рычаги, заводя автомобиль для побега. Машина послушно взревела и тронулась при нажатии на педаль. Перед глазами поплыли перекошенные лица немцев, испуганные рабочие.

Табельный пистолет майора черным дулом нашарил цель — человека за рулем. Все происходило стремительно, но он один сообразил, как действовать, чтобы остановить угонщика. Глеб вдавил педаль газа до упора и вывернул руль, пытаясь на ходу подкатить к Ольге. А она вдруг, словно дикая кошка, собрав все силы, прыгнула на грудь майору. В руках у нее снова грохнул пистолет — девушка выстрелила прямо в лицо офицеру, чтобы не дать тому остановить разведчика.

Глеб застонал и вывернул руль в другую сторону. Он понимал, что для Белецкой все кончено. Она осознанно пожертвовала собой ради общего дела, ради выполнения боевой задачи. Кинулась на майора, чтобы остановить его и дать возможность своему командиру сбежать из трудового рабства.

Девушка поняла, как у нее мало шансов выжить, выбраться из этой смертельной ловушки. И сделала то, что посчитала разумным, — отдала свою жизнь ради долга перед родиной, ради жизни командира. Наверное, и капитан Шубин поступил бы так же на ее месте, не задумываясь.

Но какая же волна боли его захлестнула! Он ведь обещал себе, командиру и самой Ольге, что вернет ее живой! Что впереди у нее мирная жизнь и обычное человеческое счастье. Глеб всей душой привязался к этой отважной девушке, она стала ему родной. И как же было невероятно больно видеть ее смерть! Он ведь мог попытаться что-то сделать. Вырвать Олю из лап фашистов, увезти и доставить до границы.

Хотя капитан Шубин понимал, что выйти из этой переделки живыми шансов у них обоих было совсем немного. Остановись он, кинься спасать девушку, и их разведывательная операция была бы провалена, а они вдвоем погибли бы в неравном бою с противником. Выбора не было ни у Ольги, ни у Глеба. Но от этой обреченности было только еще горше, тяжелее на душе. Эти боль и ненависть к врагу давили изнутри, и Шубин, превозмогая себя, с силой вжал педаль газа в пол и крепко вцепился в руль руками.

Черный автомобиль с ревом несся по строительной площадке, легкую машину мотало от высокой скорости во все стороны по кочкам и буеракам, так что у офицера все плясало перед глазами, и приходилось наваливаться грудью на руль, чтобы не пустить машину под откос или не застрять в колдобине.

Полоска земли перед глазами тряслась и дрожала, автомобиль с надсадным воем набрал скорость и пролетел через всю площадку — мимо ошарашенных рабочих, по краю вырытого котлована. На окраине свернул резко на запад и выскочил на дорогу, оставив позади охранников, которые в панике метались по площадке вокруг майора. Никто не решался стрелять, в его тело мертвой хваткой вцепилась Белецкая. Ольга обвила руками и ногами тело фашистского офицера. Тот уже растянулся на земле и не кричал. Охранники бегали вокруг распростертого на земле трупа, не понимая, как им действовать. Хотя их командир уже не подавал признаков жизни, а вокруг него разливалась лужица крови, охрана не была уверена, что тот уже мертв. И поэтому побаивалась стрелять, чтобы не задеть майора.

А силой отрывать девчонку было опасно. Белецкая впилась в свой крошечный пистолет и прижимала его дуло к виску немецкого офицера.

Она кричала во весь голос на немецком:

— Стоять, или буду стрелять! Стоять!

Фашисты в нерешительности топтались вокруг трупа своего начальника, не решаясь действовать, а Ольга кричала и угрожала, отвлекая их внимание на себя. Своими действиями она не давала им кинуться в погоню за ее командиром, до тех пор пока угнанная разведчиком машина не скрылась из вида. Даже когда вороной зад автомобиля слился с чернотой размытой дороги и вой мотора стал едва различим, девушка не разжимала рук и не отводила дуло пистолета от виска майора. Это были последние минуты ее жизни, и девушка тянула их как могла. Пускай так, на мертвом теле, под крики фрицев, но живая и не кричащая от пыток.

Она сжималась в ужасе от ожидания того, что будет, когда фашисты поймут: их командир мертв и это она убила его.

Однако не прошло и пяти минут, как один из германских офицеров наконец решился. Он воскликнул:

— Он мертв! — И наклонился к девушке, пытаясь перехватить ее руку.

Ольга вывернулась черным клубком, метнулась в сторону и проворно сунула дуло себе в рот.

Выстрел! Немцы снова от страха разбежались в стороны, не зная, что еще устроит эта безумная русская. Однако несчастная девушка уже ничего не могла сделать. Она была мертва. В последние секунды своей жизни она почувствовала облегчение от того, что сделала все, что смогла, для победы. Ее жизнь была платой за спасение разведчика, ее жизнь приблизила СССР к победе еще на миг.

Ольга Белецкая спасла своего командира, помогла ему вырваться из плена, и теперь информация о немецкой обороне под Одессой попадет в штаб. Своей смертью она сохранила жизни тысячам других людей…

Только у ее командира, капитана Глеба Шубина, не было времени, чтобы оплакать героическую смерть смелой девушки. Ни секунды на горе, ни минуты на размышление, только действовать и двигаться вперед, выжимая все силы из ревущего автомобиля. Он был на вражеской территории в угнанной машине и должен был использовать до конца этот шанс, что подарила ему девушка, добраться до своих.

Капитан Шубин точно знал, куда направляется. Теперь он обязательно должен выжить и выполнить боевую задачу за себя и Ольгу. Поэтому офицер торопился к мосту, чтобы осуществить вторую часть плана — выбраться с немецкой территории.

Этот план родился в его голове мгновенно, когда Глеб понял, что не сможет проехать ни через один пропускной пункт даже на таком автомобиле. Первая же проверка документов, любая остановка — и его арестуют, разоблачат и отправят на допрос в гестапо. Нет, долго передвигаться на угнанной машине не удастся. Все, что он успеет сделать, так это добраться на своем трофее хотя бы до переправы в Березовке, а там будет действовать рискованно и дерзко, чтобы уйти от преследования фашистов. Разведчик понимал: у него всего лишь час форы. Пока на стройплощадке румынские охранники и их командиры придут в себя, а потом доберутся до штаба в Березовке с сообщением о происшествии и описанием беглеца, разведчик рассчитывал успеть уйти как можно дальше от населенных пунктов, в глубину лесного массива, где будет легче укрыться от преследования врага.

Придерживая одной рукой руль «Форда», Шубин постепенно избавлялся от грима и бутафорского горба. Теперь он был ему не нужен, маскарад окончен, и пора становиться самим собой.

В окно полетел горб и тяжелая шапка с седой гривой. Наряд ему больше не понадобится, благодаря Ольге его задача выполнена, и пора возвращаться назад. Ничего лишнего, главное у разведчика руки и совсем немного оружия: табельный пистолет и остро наточенный нож — этого достаточно, чтобы оказать сопротивление, если потребуется. А самое главное для него — смекалка и боевой дух.

За то время, что Шубин ехал по дороге, он составил в голове план, как же ему использовать все преимущества своего побега. Штабная машина действовала как маскировка, давая возможность передвигаться по дорогам на оккупированной территории. Она без препятствий пролетала мимо автоколонн, верениц из грузовиков. Хотя это преимущество будет работать недолго — до ближайшего поста или пока не закончится бензин или его не настигнет погоня, когда в штабе вышлют преследователей за угнанной разведчиком машиной. Придется действовать на опережение…

Капитан успел проехать переправу, по которой их привезли на строительную площадку в «Ударнике», и продолжил свой стремительный путь, рассчитав, что на следующем мосту сможет осуществить свой замысел, дерзкий и очень рискованный.

Однако придется провернуть этот трюк, чтобы скрыться, исчезнуть в реке прямо на глазах у фашистов.

Оттуда, с той точки, уже совсем недалеко до леса, где можно найти множество укрытий от немецких преследователей. Если фашисты вообще поймут, что произошло в «Ударнике», и решат гнаться за ним по болотистой местности.

У Глеба ушел час, чтобы добраться на «Форде» до следующей переправы, которая, по его ориентирам, была крайней и самой ближней к границе двух фронтов.

Как разведчик и рассчитал, при виде летящего по дороге штабного автомобиля дежурные шутце у моста вытянулись, подобрали оружие, готовясь пропустить важный чин без лишних задержек. Лишь пускай высунет книжечку в оконце машины, и этого хватит, чтобы была проведена хоть и формальная, но все же проверка документов.

Охранники уже сделали шаг навстречу «Форду», как вдруг машина, вместо того чтобы притормозить, начала разгоняться все сильнее и сильнее, выжимая максимальную мощность из своего двигателя.

Постовые поначалу замешкались, не понимая, что происходит. А потом бросились врассыпную, когда тяжелый «Форд» на ходу протаранил деревянный настил, под которым в короткие минуты отдыха пряталась охрана.

Черная машина снесла постройку, на полном ходу стремительно взлетела на мостик, пробила тонкое ограждение из досок, так что вместе с оградой отлетела и часть проезжего полотна, образовав огромную дыру. Автомобиль, разогнавшись, взмыл вверх, словно черная птица, и потом на глазах у сотен немецких солдат и офицеров рухнул в реку. Во время падения открылась дверца машины, и длинная фигура вытянулась солдатиком в полете.

Шум и брызги! Тяжелая машина с размаху спикировала вниз, вошла в воду и быстро погрузилась в нее.

Часовые испуганно метались у сломанного моста, останавливая движение грузовиков через переправу. Кто-то пытался высмотреть с берега в воде водителя машины, но так ничего и не увидел.

Охранники сгрудились у пробоины в ограждении и с волнением принялись обсуждать произошедшее:

— Ты успел рассмотреть? Кто там был за рулем, что за сумасшедший?

— Может, пьяный? Или потерял сознание прямо во время движения… Я как-то видел такое, когда вагоновожатому стало плохо и трамвай несся три остановки как сумасшедший, пока не врезался в такой же трамвай!

— Да ничего теперь не понять. Никто не полезет в воду искать этого беднягу…

— Вот же напасть. И без этого тут творился кошмар, а сейчас будет жуткий затор.

Колонна грузовиков и вправду сбилась в кучу и теперь раздраженно сигналила. Командиры отделений бегали от машины к машине, выкрикивали приказы или ругательства, но поделать ничего не могли — переправа немецких сил была остановлена падением «Форда» с моста.

Никто не собирался спасать водителя или вытаскивать автомобиль. При взгляде на плавный поток воды становилось ясно — надежды на спасение нет. На сломанном мосту застопорилось движение, происшествие заставило срочно заниматься ремонтом сломанного моста. К тому же никому не хотелось прыгать в холодную воду потока, почувствовать ее ледяное жжение ради спасения никому не известного безумца, что не справился с управлением. Поэтому короткие пересуды быстро закончились, все внимание немцев переключилось на скорейшее восстановление переправы. Не скоро еще информация об угнанной машине дойдет сюда, и гитлеровцы наконец сообразят, что упустили из-под носа не абы кого, а дерзкого советского разведчика.

Общая суматоха и замешательство были только на руку капитану, который ушел с головой под воду и поплыл по течению.

Хотя грудь его сдавила боль, а ноги горели огнем от удара о поверхность воды, он упрямо плыл в ледяной воде вперед как можно дальше от моста, от внимательных глаз тех, кто выглядывал водителя тонущего «Форда».

Сотню метров разведчик проплыл под водой. Лишь единожды чуть вынырнул, чтобы набрать еще воздуха в легкие. На мост и фашистов даже не стал оглядываться, снова заставлял себя усилием воли двигаться вперед.

Когда перед глазами потемнело от нехватки воздуха, разведчик понял — пора выныривать, еще секунда, и он не сможет подняться наверх. Глеб из последних сил вырвался на поверхность и полной грудью вдохнул. Тело одновременно немело от холода и горело ледяным огнем, однако разведчик заставил себя позабыть об этих ощущениях. Он быстро поплыл, чтобы стремительными движениями разогнать кровь. Еще несколько километров сложнейшего пути остались позади, хотя они дались офицеру с невероятным трудом. Но план сработал — река уносила Шубина все дальше и дальше в сторону советской территории. Как только стало совсем невмоготу, капитан повернул к берегу. Выбравшись из реки на пустынный берег, он не дал себе даже нескольких минут отдыха, а лишь слил воду из сапог и кинулся бежать в гущу деревьев. Он все еще был на вражеской стороне, и при дневном свете вот так открыто ходить было опасно. Поэтому разведчик из остатков сил двигался по лесу, переползал через завалы, пока через пару километров не оказался в густой лесной чаще, где даже еще до сих пор остался снег в проталинах у стволов деревьев.

Здесь Глеб разрешил себе наконец несколько минут отдыха. А потом снова начал двигаться, потому что его сразу же охватил страшный холод. Мокрая одежда вызывала у разведчика озноб. И он через силу и боль принялся стягивать промокшую одежду, чтобы выжать ее. Дрожащими руками он выкручивал штаны, куртку и рубаху, пока пальцы не перестали слушаться. В нарастающем тумане забытья офицер снова натянул одежду, сделал несколько шагов, и ослабевшие ноги его подогнулись. Капитан рухнул на колени и едва смог доползти до одеяла из старого мха, где свернулся в дрожащий комок. Глаза его сами закрылись, и сознание затянуло черной завесой, Глеб Шубин будто снова нырнул в ледяной поток с большой высоты. Но в этот раз не было боли и тело его не сжалось от удара, он просто потерял сознание от перенесенных тягот.

А когда пришел в себя, вокруг сгущались сумерки, собирались в черные складки и мрачные тени с багровым отливом. Он с трудом поднялся — тело было словно чужое, не слушалось и то и дело теряло равновесие. Разведчик впился пальцами в дерево, чтобы удержаться на ногах, и медленно, буквально по сантиметру, начал делать шаги. Его усилия оказались не напрасными, кровь потихоньку разогналась по сосудам и прилила к конечностям. Становилось все теплее, а двигаться стало проще.

Капитан Шубин возвращался назад тем же маршрутом, что пробрался на вражескую территорию. Правда, теперь он был один, без юной и отчаянной напарницы Ольги Белецкой. Воспоминание о девушке оставило в его душе кровавую зарубку, и поэтому Глеб отчаянно торопился назад, чтобы отомстить фашистам за девушку.

Почти вся ночь ушла у Шубина на то, чтобы пробраться по хлюпающей трясине. Временами он снова проваливался в обморок, тело было слишком слабым и норовило сдаться под давлением тяжелых условий. Но дух разведчика не давал ему остановиться, как последний уголек в костре, он горел внутри озябшего и измученного тела, заставлял ритмично двигаться ползком по зыбкой трясине. Нельзя останавливаться ни на секунду, нельзя медлить или давать себе передышку, иначе засосет, проглотит зыбкая пучина. И разведчик полз дальше, не чувствуя своего тела, но старательно отдавая себе команды и выполняя их. «Толчок, и вперед, рука, нога, лево, рука, нога, право», — отсчитывал он будто во время зарядки, стараясь не думать о том, как долго еще придется двигаться до края болота. Иногда ему казалось, что он ползет уже очень давно, в сознании все мутнело, и Глеб тряс головой, чтобы избавиться от этого состояния. Он должен быть в сознании, он должен держаться!

Над лесом занялся рассвет, однако офицер разведки его почти не заметил. После преодоления топи он едва стоял на ногах, хотя и продолжал идти. Опираясь на стволы, шатаясь из стороны в сторону, разведчик упрямо брел по тому же маршруту, который двое суток назад они проложили с Белецкой. Хотя обратный путь был словно в тумане, густом и липком, от которого слипались глаза и тело превращалось в непослушный студень.

Но все же он дошел… Понял это, когда оказался у окраины леса и из-за деревьев увидел «зилок», который караулил возвращение разведгруппы. Полковник Зубарев, обеспокоенный нарушением сроков, выслал в тот квадрат, откуда выдвигались разведчики на операцию, водителя с машиной и приказал дежурить еще сутки в ожидании Белецкой и Шубина, чтобы после тяжелых испытаний хоть немного облегчить разведчикам путь назад.

Поэтому шофер не удивился, когда из леса в его сторону двинулся едва стоящий на ногах человек. Он, насторожившись, дождался, когда капитан дойдет до дороги, и тогда уже строго выдал приказ командира:

— По уставу представляйтесь. Без этого не повезу, так мне велели.

— Капитан Глеб Шубин, подразделение фронтовой разведки Пятой ударной армии.

И шофер, с облегчением выдохнув, бросился к вымотанному разведчику, чтобы помочь забраться в кабину:

— Давайте-ка, товарищ капитан, помогу. Один вы? Вроде мне сказали, с вами еще должен кто-то быть, два человека для перевозки.

Глеб замотал головой:

— Я один, Ольга Белецкая… она… погибла при исполнении… как герой.

И вдруг хрипло закричал, как раненый зверь, наконец дав волю горю, что острым осколком застряло внутри.

Водитель завел машину и двинулся по кочкам фронтовой дороги. Он молчал, понимая, что любые слова сейчас будут неуместны. Они на войне, и здесь у каждого своя страшная боль и израненная душа. Надо дать человеку хотя бы здесь, при единственном свидетеле, возможность без стыда погоревать, оплакать ставшего ему близким человека. В штабе такого офицер себе не сможет позволить, там он офицер и командир группы, собранный, волевой. Пускай хоть короткие полчаса побудет он человеком, живым и страдающим.

— Это, товарищи, капитан Шубин. Я пригласил его на наше совещание, потому что он проводил разведку на вражеской территории и проверку сведений, которые предоставила подпольщица из Одессы. — Голос полковника Зубарева осекся при упоминании Ольги Белецкой. — Он будет вам полезен. Ответит на вопросы, если что-то в докладе об итогах разведывательной операции осталось неясным.

Командир повернулся к Глебу, бледному и молчаливому. Вот уже третьи сутки, как разведчик вернулся в часть. На тот момент он был измучен длительным возвращением, ослаб после заплыва в весенней ледяной реке. За время нахождения в безопасности тыловой части Шубин привел себя в порядок, восстановил силы, но, казалось, так и не пришел в себя морально. При встрече с Николаем Трофимовичем разговаривал коротко и только по делу, а тот, несколько раз попытавшись разговорить разведчика, понял, что слишком болезненна рана от гибели Ольги Белецкой и не получится коснуться ее даже вскользь.

Результаты операции «Крепость фюрера» капитан изложил подробно в отчете, там описал сухими словами все произошедшее на территории фашистов и отправил донесение на имя командира в штаб. Конечно, потом Зубарев еще несколько раз вызывал его и просил пересказать своими словами события на оккупированной территории. Рядом в это время сидел особист и хмурился при каждом слове. Да только Глеб повторял слово в слово свой рассказ, отвечал на вопросы, не сбиваясь. А потом замолкал… Казалось, что он равнодушен к произошедшему, не вспоминает и не тяготится. Однако чуткий к людям Николай Трофимович видел, что за этим молчанием скрывается огромная боль.

Потому вызывал повторно капитана, спрашивал, качал головой, стараясь разделить с ним горе, помочь. Однако все попытки полковника разговорить разведчика были напрасными. Глеб отвечал на вопросы обстоятельно, рассказывал все без утайки. И об их переходе через болото до Березовки, о том, что произошло на стройплощадке. Но по его посеревшему лицу и ровному, тусклому голосу было понятно — это лишь голые факты, хотя его командир понимал: на душе у разведчика черно из-за гибели напарницы Ольги Белецкой. Хоть и сделал капитан Шубин все, как положено по уставу, не нарушил никаких армейских правил, но вот по закону человеческому чувствует себя виноватым. И как настоящий мужчина, как боевой офицер, держит все внутри, сам с собой переживая свою трагедию.

Поэтому Зубарев пригласил капитана на одну встречу, которая, по его мнению, должна была расшевелить офицера и дать тому новую цель.

И сейчас полковник объяснял, с кем же довелось Глебу сидеть за одним столом:

— Это капитан Шурах Павел Геннадьевич, командир диверсионного отряда. Его группе поставлена задача организовать взрыв как раз в том квадрате, где вы были с разведкой. Думаю, беседа была бы полезна вам обоим. Два разведчика, два капитана, об одном толковать будете. Ты там был, товарищ Шурах скоро отправится туда с опасным заданием. Думаю, что найдете о чем потолковать.

Капитан Шубин ответил кивком на слова Зубарева и повернулся к новому знакомцу, крепко сложенному и приземистому мужчине, смуглая кожа которого отливала под солнечными лучами, что ползли через окно по стенам и полу кабинета штабного командира. Голова, щеки, мягкий подбородок у него были начисто выбритыми, а глаза были темными и влажными. В целом Павел Шурах выглядел бы чистейшим добряком с его мягким лицом, если бы не цепкий взгляд, который, казалось, прожигал насквозь, и тонкие, суровые губы.

Капитан Шурах внимательно рассмотрел Шубина, все-таки был наслышан об этом разведчике. Потом разложил карту местности и очертил химическим карандашом квадрат:

— Товарищ капитан, сами понимаете, операция тайная. Все, о чем мы сейчас с вами будем говорить, секретная информация. Наша задача проникнуть на территорию врага в районе железнодорожного узла в Долянске, на полосе обороны немецких войск. Там нами будет проведена диверсия — минирование пункта, чтобы рассечь немецкие и румынские формирования. Тогда при наступлении советских войск две армии будут разобщены из-за ликвидированных путей сообщения, так будет проще добить их по отдельности в «котлах». Мною намечена следующая стратегия диверсионных действий. Мой отряд в виде моторизированной группы должен прорваться через границы фронтов, заминировать участок и затем вернуться назад. Мы рассчитывали на то, что в Долянске почти нет вражеских сил, так как они сейчас консолидируются в русле Буга. Однако по тем сведениям, чтобы были добыты вами, можно предположить, что противник начал, наоборот, рассредоточивать свои силы в другом направлении, выстраивая дополнительную линию обороны.

— Да, думаю именно так и происходит. — Глеб очертил длинную линию вдоль железной дороги. — Фашисты ставят передний заслон уже на подходе силами румын. Поэтому, думаю, ваш замысел очень опасен и, скорее всего, неисполним. Слишком много формирований находятся в этом квадрате. Предположим, вам удастся проникнуть к ветке железной дороги, например через «Ударник», где активно ведется строительство. Но делается это в основном силами мирного населения, а самих фашистов там немного. Вы сможете ликвидировать охрану на стройплощадке и воспользоваться их формой, чтобы получить фору. Добраться по ветке до Долянска, но как вы планируете провести там минирование? И потом вернуться назад? Там все кишмя кишит фашистами. Дороги полны грузовиков, проверки на каждой переправе, вооруженная охрана останавливает на кордонах, без разницы, пытаетесь вы заехать на полосу строящейся обороны или выехать с нее. Гитлеровцы осторожны, они понимают, что мы готовимся к удару, и бдят днем и ночью, не допуская проникновения на их территорию.

В уголках рта капитана залегли суровые складки.

— Мои люди готовы на все, чтобы выполнить приказ.

— То есть вы хотите сказать, что все исполнители погибнут во время этой операции? Так спокойно говорите об этом? Это ведь ваши товарищи, фронтовые… Люди, которые достойны жизни… А вы их на смерть… — Глеб Шубин не сводил глаз с капитана Шураха.

Павел наклонил круглую голову на короткой, мощной шее:

— Да, я понимаю, что никто нас там не встретит с распростертыми объятиями. Но мы готовы взяться за осуществление диверсии. Это важный шаг, который существенно ослабит соперника и даст преимущество нашей армии при наступлении. Погибнут тридцать человек, чтобы в живых осталось триста тысяч. Конечно, я сделаю все, чтобы вытащить своих товарищей из заварушки, вернуть назад. Но мы идем на границу оккупированной территории, в самый центр боевых действий, где ситуация ежедневно меняется, даже, может быть, ежечасно. Глупо было бы рассчитывать на выверенный план. Даже вот вы сейчас указали нам на сложности, которые мы не предполагали. И спасибо вам за то, что делитесь идеями и добытыми сведениями, это все нам поможет. Но просчитать каждую мелочь невозможно, понимаете? Мы будем вынуждены рисковать и действовать по обстоятельствам. Мне тяжело думать о том, что мы все останемся там, что погибнем, выполняя боевой приказ. Но по-другому невозможно, я приносил присягу, я — боевой офицер и должен выполнять приказ, защищать свою родину. Не надо думать, что я жестокий человек, товарищ Шубин. Доброта и сила духа могут жить в одном человеке и проявляться в зависимости от обстоятельств.

Глеб нахмурился:

— У меня есть другой план для вашей группы. Такой, чтобы у вас было больше шансов выжить и вернуться назад.

Шурах вновь внимательно вгляделся в лицо разведчика. Да, ему говорили, что капитан Шубин всегда имеет свое собственное мнение и с этим разведчиком иногда трудно договориться. Но он только что был свидетелем того, что для этого человека важно не только геройство или выполнение приказа, на первом месте для него — человеческая жизнь. И поэтому решился довериться разведчику:

— Я слушаю вас, товарищ капитан.

Глеб задумался, глядя на карту, а потом через несколько секунд рассказал свою стратегию проведения диверсии:

— Первая часть будет неизменной, здесь вы правы, так как большие расстояния потребуют от вас скорости. Да и мины для диверсии на руках не потащишь. Но далее стоит разделить группу на два подразделения — минеров и штурмовиков. Штурмовая группа сможет атаковать немецкие соединения возле Долянска, чтобы отвлечь фашистов от действий минеров. За счет отвлеченного внимания группа минеров останется на территории и сможет провести диверсию. И еще… — Капитан Шубин недолго помолчал. — Я хочу присоединиться к вашему отряду и возглавить подразделение минеров. У меня был опыт проведения такой диверсионной операции. Вам понадобится надежный человек, который будет командовать второй частью вашего отряда. Я знаю эту территорию, найду путь и лучшее место для минирования. А потом выведу ваших людей в безопасное место в лесном массиве. Там они смогут укрыться и продержаться до начала наступления советских войск.

Шурах не сводил внимательного взгляда с разведчика:

— Зачем вам это, товарищ Шубин? Хотите отомстить за ту девушку, что погибла во время разведки? Я слышал об этом. И хочу сказать, что хоть и готов повести своих товарищей на смерть, но сделаю это ради выполнения приказа или победы. Но я против того, чтобы они погибли ради личной мести.

При упоминании о страшной смерти Ольги Белецкой у Глеба потемнело лицо.

— Моя напарница… Она сама приняла решение отдать свою жизнь ради выполнения нашей боевой задачи. И я не собираюсь мстить за нее. Я хочу принять участие в операции, потому что должен выполнить обещание, данное ей. Пускай даже она мертва, но это мой долг офицера и человека. Я обещал ей, что Одесса будет освобождена от немецких захватчиков, и я сделаю все, чтобы приблизить очищение города от фашистов хоть на минуту! Именно поэтому погибла Ольга, для нее важнее всего было общее дело! Я буду продолжать его! Бороться всеми силами, использовать все свое умение и опыт, чтобы проводить диверсии, вредить фашистам и таким образом вносить свой вклад в победу нашей армии и советского народа над Гитлером. Потому я предлагаю свою кандидатуру на место командира подразделения минеров во время секретной операции! Там пригодятся все мои умения и опыт разведчика.

Шурах не сводил задумчивого взгляда с разведчика. Ему действительно пригодился бы опытный командир. Потому что действовать придется отдельно друг от друга. Часть группы будет проводить отвлекающие маневры, а минерам придется действовать под прикрытием тихо и незаметно, пока идет активный штурм. И отходить они будут отдельно. Но хоть в отряде и служили опытные минеры, которые отлично знали свое дело, вот единого мозгового центра им теперь не хватало. Командир подразделения во время последней операции был тяжело ранен осколком мины, и роковая ошибка отправила его на долгое время в госпиталь. Так что капитан Шубин вполне мог бы исполнять во время этой операции обязанности командира. Но, с другой стороны, капитан Шурах опасался отдать своих людей, проверенных и надежных, с которыми уже служил не первый год, под командование незнакомца. Пускай даже и ходят о нем легенды, но также он часто слышал мнение, что капитан Шубин — одиночка, который всегда выберет проведение разведки в одиночку, если есть такая возможность. Оттого переживал командир штурмовой бригады и сомневался, правильным ли будет его решение доверить своих ребят этому человеку…

Шурах вдруг подвинул карту района поближе к Глебу:

— Я дам ответ только после того, как вы мне расскажете, как планируете действовать на территории противника. О каждом шаге, каждом километре. Я хочу знать и понимать, чтобы быть уверенным в вашей надежности как командира. Мои ребята опытные минеры, выполнят любой приказ. Они творят чудеса со взрывными устройствами. Но… они все очень молоды, ни одному из них нет даже двадцати пяти лет. И я… знаете… поймите, капитан, они не просто мои подчиненные. Эти ребята стали для меня родными людьми, и если надо будет выбрать, моя жизнь или жизнь одного из этих парнишек, я отдам свою жизнь не задумываясь. — Павел замолчал, смущенно потер подбородок. — Я даже не знаю, как вам объяснить это. Кажется, что вот планирование и стратегия — это очень важно. И это действительно так. Но для меня важнее всего люди, их жизни. Понимаете? Приказ я выполню, но при любой опасности буду первым идти вперед, на врага. Я — их защита, опора, я гарант, что у них есть шанс на такой опасной службе выжить и вернуться домой. Однажды одержать победу над фашистами, над Гитлером и вернуться живыми.

А Глеб Шубин ответил ему по-человечески, с таким же жаром:

— Я вас понимаю, товарищ капитан. Люди важнее подвигов. На войне иногда забываешь об этом, к сожалению. Но здесь я с вами согласен, командир на то и командир, что отвечает за жизни своих подчиненных. И отвечает своей жизнью.

Он провел рукой по карте:

— А что касается плана, на этот вопрос я смогу ответить вам через час. Местность эту я прошел, изучил. Мне нужно время и координаты зоны минирования, чтобы выстроить поэтапный план для осуществления минирования.

Шурах ткнул карандашом в точку рядом с веткой железной дороги:

— Это единственный ориентир, капитан. Диверсия должна произойти вот на этом железнодорожном узле, чтобы остановить переброску сил врага и разделить на два котла румынскую и немецкую армии. Больше никаких конкретных идей, потому что я понимаю: территория плотно забита фашистами. Что-то планировать, предполагать трудно, ситуация меняется каждый час. Но мы — штурмовая бригада и уже привыкли действовать быстро, мгновенно реагируя на те условия, в которых оказались. Раз вы там были, то поможете нам, построив маршрут и пути для отступления назад после проведения диверсии. Жду вас через час здесь, в штабе, и мы обсудим вашу схему.

— Есть, товарищ командир.

К удивлению командира штурмовой группы, капитан мгновенно, безо всякого гонора, подчинился и, несмотря на одинаковые звания, признал старшинство командира отряда. Для того это было хорошим знаком: значит, не выскочка и не спесивец знаменитый разведчик, а настоящий офицер, который соблюдает армейскую дисциплину.

Глеб Шубин удивил его и своей точностью. Ровно через час он снова появился в штабе, теперь уже держа в руках испещренную значками и линиями карту.

Разведчик разложил ее на столе и принялся объяснять подробно план действий:

— Самый короткий путь к Долянску — через магистраль, которая объединяет все деревни. Но эта дорога под строгим наблюдением немцев, мы не сможем пройти все посты. Да, штурмом и коротким боем преодолеем один, два, три, а к четвертому нас будет поджидать группа СС. Немецкая связь сработает быстрее, чем наш транспорт, и враг окажется на шаг впереди. Поэтому я предлагаю другой маршрут. Сначала по рокаде вдоль линии фронта тридцать километров на запад, вот здесь сворачиваем и идем по проселочной дороге до «Ударника», это не самая людная часть трассы, основная масса транспорта переправляется по общей автомагистрали. Затем от строительной площадки мы направимся по дорогам, которые ведут из «Ударника» к соседним поселкам и деревням. Части из них нет на карте, но местные жители рассказали, что от «Ударника» выстроена единая сеть дорог, так как там активно шло строительство и собирались развивать производство в дальнейшем. Поэтому оттуда мы сможем пробраться еще дальше на запад, до конечной цели к Долянску. Здесь на железнодорожном узле, за пять километров до станции, подразделение минеров начнет работать над установкой зарядов. А вторая часть отряда в это время устроит штурм станции для отвлечения внимания и остановки движения вражеских сил по железной дороге. Далее отступление штурмового отряда по проселочной дороге, но не назад, на восток, а на север, к лесному массиву.

— Почему в этом направлении? — с недоумением спросил Шурах.

Разведчик пояснил:

— Я не уверен, что у вас хватит горючего, чтобы проделать весь маршрут. Я так понимаю, передвижение запланировано на мотоциклах, чтобы проникновение на территорию противника и нападение на него было стремительным.

— Все верно, наша сила в неожиданности. Трофейные мотоциклы, на которых передвигается СС, собьют врага на короткое время с толку. На нас не будет опознавательных знаков, и фашистам потребуется какое-то время, чтобы понять, что вообще происходит. А мы воспользуемся этим преимуществом и атакуем противника огневым ударом: — подтвердил его мысль Павел.

— И это будет работать, пока мотоциклы на ходу. Как только закончится горючее, они станут бесполезны. Если это случится на обратном пути, то ваше преимущество исчезнет, и вы попадете в ловушку — останетесь на дороге на вражеской территории с хвостом из СС.

— Разумно, — согласился Павел. — И какое решение предлагаешь, капитан?

Зубарев при этой фразе незаметно усмехнулся — ну вот и поладили два капитана, нашли общий язык. Он отсел подальше от стола и принялся заниматься своими бумагами: сводками, приказами, списками, столько дел навалилось перед наступлением, что не знаешь, с чего начать.

А два офицера тихо продолжили беседу, то споря, то соглашаясь друг с другом. Первоначальная настороженность Павла растаяла, с каждым часом все ближе и понятнее становился ему разведчик. Он понимал его как никто другой, они дополняли друг друга и одновременно разнились — стремительный и напористый Шурах, рассудительный и основательный Шубин.

Лишь когда стемнело, Павел повернулся к черному квадрату окна и сказал:

— Пора выдвигаться, пока стемнело. Готовы, капитан?

Шубин на секунду задумался: оружие у него с собой, вещмешок всегда собран, а больше ничего и не понадобится. Осталось только сменить военную форму на что-то нейтральное.

Он кивнул в ответ и встал, готовый уже начинать свою нелегкую службу.

Его командир протянул руку Зубареву:

— Тогда мы выдвигаемся на операцию, товарищ полковник. Мои ребята давно на месте в боевой готовности. Сейчас товарищу Шубину организуем гражданскую одежду, и в путь.

Зубарев, соглашаясь, кивнул:

— Тогда молнирую в штаб о начале операции. Жду вас обратно, товарищи, в полном составе.

Диверсионно-штурмовой отряд встретил своего командира, капитана Шураха, радостным приветствием, потому что солдаты уже изнывали от бездействия. Эти сильные парни не любили долгого затяжного ожидания. Если разведка — то боем, если стычка с противником — то короткая и стремительная. Павел Шурах собрал у себя в подразделении лучших, тех, кто отличился мужеством, сообразительностью во время боев — прирожденных воинов.

Все мужчины уже были готовы к началу операции: переодеты в гражданскую одежду, баки трофейных немецких мотоциклов до краев залиты горючим, а драгоценный груз — взрывчатка и оборудование для взрыва — бережно уложен в люльки. Однако темнота прикрыла их своим защитным плащом, можно было уже действовать, а командир все никак не возвращался с совещания из штаба. А когда он появился на тропинке рядом со стоянкой, с ним был высокий, атлетически сложенный мужчина.

— Капитан Шубин, — представил его Шурах. — Теперь он в нашем отряде. Только что вернулся с разведки территории, где будет проходить диверсия. Капитан возглавит подразделение минеров во время операции. Прошу выполнять его команды беспрекословно. Да, думаю, вы не раз о нем слышали, капитан Шубин — опытный разведчик, у него за плечами множество разведывательных и диверсионных вылазок на территорию врага. Его знания, опыт будут нам очень полезны. Три дня назад он вернулся как раз из того квадрата, куда мы сейчас выдвигаемся. Сообщил мне на совещании массу полезных сведений о расположении вражеских частей. Наш первоначальный план поменялся. Сейчас времени на обсуждение тратить не будем, мы и без того задержали запланированный выезд на полчаса. Поэтому сейчас по коням и вперед. На первом привале расскажу в подробностях, как будем действовать. А минеры познакомятся со своим командиром.

Разведчики расселись по мотоциклам, взревели моторы, и колонна двинулась по фронтовой дороге на запад. Капитана Шубина усадили на свободное место сзади замыкающего мотоциклиста. Первым ехал «зилок», который вез в кузове запасы горючего. Перед границей фронтов капитан Шурах запланировал дозаправить баки снова, залив даже те небольшие дозы горючки, которые они успеют израсходовать за пятьдесят километров.

Немецкие BMW R75 резво несли советских диверсантов по дороге, легко преодолевали ямки и ухабы. Хотя водители старались не разгоняться, помня о том опасном грузе, что лежал в их колясках — взрывчатке, аккуратно упакованной в толстые слои холщовой ткани.

Тяжелые и мощные мотоциклы прошли два советских поста, обогнали остальной транспорт, что двигался и вез в сторону приграничной зоны советских бойцов, боеприпасы. Готовилось наступление, и передний край обороны усиливали.

Но чем дальше двигался диверсионный отряд, тем безлюднее становилось на дороге. Они свернули с основной магистрали на рокаду и двинулись уже вдоль линии фронта. Замыкающие и головные экипажи то и дело задирали головы, не услышали ли немцы шум моторов, не засекла ли их воздушная разведка.

Но все было спокойно, диверсантам везло. Их противник был занят консолидацией сил вокруг Одессы, и у него почти не осталось сил на наблюдение за границами, которые вот-вот должны были снова сместиться.

Сделали короткую остановку, чтобы дозаправить мотоциклы. Водитель торопливо скидывал канистры, а сам крутил головой по сторонам — не послышится ли какой посторонний звук. И его можно было понять, все-таки находятся они прямо на границе советской и пока еще немецкой территорий. И тишина в любой момент может быть взорвана треском автоматных очередей и чужой, гортанной, больше похожей на собачий лай речью.

Поэтому, как только баки мотоциклов снова были наполнены до краев, шофер «зилка» прыгнул в кабину и дал по газам, торопясь вернуться назад в безопасное место. А диверсионная группа внимательно слушала своего командира.

Капитан Шурах объяснил всем изменения плана, Глеб Шубин успел за этот коротенький перерыв познакомиться с четырьмя своими бойцами из подразделения минирования. Как и предупреждал Павел, все четверо оказались совсем еще юными. Только серьезные не по годам глаза и сдержанные манеры выдавали их огромный фронтовой опыт.

— Ефрейтор Смолов, — представился самый младший из них, белесый и круглолицый. А потом, подумав, добавил: — Олег меня зовут, позывной Сова.

Он действительно походил на эту птицу большой головой, на которой светились большие, выпуклые глаза-пуговицы серого цвета, а все остальные черты были мелкими — острый носик, похожий на клюв, узкие губы и маленький подбородок.

Вторым после него познакомился с командиром Виктор Шайдаров. Невысокий, тоже коренастый, как и его товарищ, младший сержант с черными как смоль волосами. Его лицо, наоборот, было по-женски мягким, с вытянутыми к вискам черными глазами в обрамлении длинных ресниц, словно у восточной красавицы. Над пухлыми губами была черная щетка усов, а над ними отливали белизной нежные щеки.

В стороне скромно стоял высокий, чуть сутулый парень, плотно закутанный в большой ватник с поднятым воротником, шапка была натянута до самых бровей, так что не было видно верхней части лица.

Зубы у него стучали от озноба:

— Ззздравия жжелаю, тттоварищ командир. Сссержант Забородко, Ееевгений.

— Замерзли, товарищ сержант? — внимательно посмотрел на парня капитан Шубин.

Тот кивнул:

— Неммного, ззза рулем продувает сильно. Ззакутался как мог, не привычный я к холоду, изззвините.

Стоящий рядом парень, краснощекий и широкоплечий богатырь, азартно оборвал его:

— Борода, я же говорю, давай я рулить буду, а ты сзади сиди!

Забородко упрямо замотал головой:

— Нет, знаю я тебя. Так нарулишь, что в кювет улетим. Одного раза хватило.

Его напарник покраснел до багровости и ткнул кулаком в бок товарища:

— Ну ты чего на меня тут жалуешься командиру. Товарищ командир, это случайно тогда вышло с тем грузовиком. Просто колесо попало на лед, и машина с дороги съехала. Никто же не пострадал.

— Ты дурак, Грушин! — возмутился Шайдаров. — Мы взрывчатку везем, а тебе ничего такого — в кювет съехать.

— Стройся! — Над ухом Шубина раздался голос Шураха. — Отставить разговоры. Представиться новому командиру по уставу, фамилия, звание. — А потом чуть тише, почти на ухо, Павел прошептал капитану: — Вы с ними построже, капитан, не стесняйтесь. Говорю же, профессионалы, а иногда забывают об этом и ведут себя как мальчишки.

Глеб в знак согласия кивнул, нахмурился и строго обратился к последнему члену своего отряда:

— Представьтесь, товарищ.

Тот откашлялся, вытянулся в струнку и отчеканил:

— Младший сержант Грушин. Позывной Яблоня.

— Оригинально, — усмехнулся командир. — А зовут как?

— Севка, — и тут же смутился: — Всеволод.

— Я капитан Шубин, ваш новый командир на время диверсионной операции на территории врага. Наша задача — организовать под прикрытием штурмового подразделения минирование и взрыв на участке рядом с долянской железнодорожной станцией. После проведения диверсии мы уйдем в укрытие в лесополосе и там будем дожидаться наступления советских войск, чтобы присоединиться к ним и принять участие в освобождении Одессы и ее окрестностей. Это краткий план наших действий. Техническую часть я полностью доверяю вам, капитан Шурах рекомендовал вас как профессионалов минирования, и в эту часть работы я не буду вникать и вмешиваться. Моя задача — довести вас и оборудование до намеченного квадрата, обеспечить возможность для минирования территории, а потом вывести в безопасное место до прихода наших. Времени очень мало, нам надо добраться до рассвета на территорию «Ударника», поэтому все вопросы потом. Сейчас главное — проехать по нужному маршруту в заданное время.

Грушин все же не удержался от вопроса:

— Это что же, все назад вернутся, а мы в лесные партизаны уйдем?

Но Шайдаров крепко припечатал его в бок и подтолкнул к мотоциклу:

— Садись давай. И язык высуни, чтобы ветром хоть его охладило. Опять много болтаешь.

Севка насупился, но подчинился товарищу, хотя внутри так и бурлила горячая, молодая кровь, толкая его на споры и постоянные вопросы. Правда, и товарищи привыкли уже к его неугомонному характеру: где-то посмеивались, где-то терпеливо отвечали на его вопросы «почему, как, отчего», а иногда и вот так сурово одергивали, если парень от волнения совсем забывал о субординации или серьезности момента.

И снова затрещали мотоциклы, закрутились блестящие спицы тугих колес, и мотоциклетчики понеслись по рокаде все глубже и глубже уже по чужой, вражеской территории.

Как и рассчитывали Шубин и Шурах, на объездных и проселочных дорогах им практически не повстречался другой транспорт. К тому же в темноте, если и проносились они мимо, дремлющие германские офицеры и рядовые не успевали даже рассмотреть, кто это разорвал тишину рокотом и тут же скрылся в темноте. Расчет капитана Шураха оказался верен — неожиданность и немецкая техника действовали как маскировка для диверсионного отряда, он без единой остановки добрался в запланированный квадрат. В лесочке группа спешилась с мотоциклов, закидала их ветками, чтобы не наткнулись на транспорт случайные свидетели, осталась ждать следующего этапа.

Капитан Шубин и капитан Шурах вместе с подразделением штурмовиков отправились разведать обстановку в трудовом лагере, чтобы узнать силы противника. А затем сразу атаковать. В укрытии остались лишь минеры и еще три бойца, количество достаточное, чтобы доставить после завершения штурма технику к территории лагеря.

Это было предложение разведчика — устроить переполох и обезоружить охрану, чтобы сразу достичь двух целей. Во-первых, освободить трудовых рабов, а во-вторых, таким образом отвлечь внимание от проезда мотоциклетчиков по территории стройки. Утром фашисты обнаружат, что лагерь остановил свою работу, и решат, что это рабочие подняли бунт и расправились с охраной. Будут заниматься поисками рабочих и не обратят внимания на следы шин на земле, будет не до этого после такого происшествия. Мирные жители пока смогут укрыться в лесу, уж лучше отсидеться на болотах в безопасности до прихода советских войск, чем под дулом автомата рисковать жизнью на строительстве германской линии обороны. Поэтому через «Ударник» решили пройти штурмом. Больше дюжины штурмовиков с автоматами и ножами вытянулись в цепочку у края строительной площадки. Они могли бы парой автоматных очередей снять всю охрану — с пяток человек, которые грелись у костра или слонялись по периметру. Но боялись задеть выстрелами тех рабочих, кто еще держался на ногах и долбил киркой или лопатой землю.

Шурах повернулся к разведчику:

— Ну что, как действуем?

А тот словно не услышал вопроса, он не сводил взгляда с невысокого дерева. В проблеске дежурного факела, который освещал рабочее пространство, будто тень металась среди голых веток. Но если всматриваться чуть дольше нескольких секунд, пока пламя успеет несколько раз взметнуться вверх и в стороны, то становится понятно — это не тень и не птица запуталась в ветках. Это висело в петле маленькое, хрупкое тело. На дереве гитлеровцы соорудили виселицу и повесили его отважную и хрупкую напарницу, Ольгу Белецкую, в назидание остальным работникам, чтобы они видели последствия и боялись не то что бунтовать, а даже поднять глаза на своих мучителей.

Диверсанты и опомниться не успели, как разведчик пружинисто поднялся и, не скрываясь, шагнул к костру. Он заговорил на немецком:

— Эй вы, почему бездельничаем! Какого черта не отдаем честь офицеру?! Встать, когда с вами разговаривает оберлейтенант! Руки по швам! Стройся!

Румынские охранники хоть и плохо понимали немецкую речь, но основной смысл быстро уловили. Тон у человека, что стремительно приближался к ним, был до того строгий, что они вскочили со своих мест и выстроились в рядок.

Вдруг на ходу разведчик схватил факел, который освещал пространство, и ткнул им прямо в лицо ближайшему охраннику. Тот взвыл зверем от боли, но тотчас же смолк — лезвие ножа перерезало ему горло. Глеб действовал сразу двумя руками: бил в лицо факелом и в ту же секунду пускал кровь своему сопернику; лишь одного из румын он не успел добить ножом. Тот, охваченный пламенем, с безумным криком рванул вдоль котлована, распугивая работников и, потеряв ориентир, рухнул вниз, в глубокую яму.

На территории лагеря начался переполох, испуганные работники бросились бежать во все стороны, прячась в кустах и за деревьями от нападавших. Теперь всю площадку было хорошо видно за счет живого факела, который еще пылал на дне ямы.

На крики людей из палатки показались сонные лица немецких офицеров, что присматривали за охранниками. Капитан Шубин выкрикнул во весь голос:

— Шурах, в атаку! Остались только эти двое!

Тут же по взмаху руки командира штурмовики с автоматами наперевес бросились на подмогу.

— Не стрелять!

По приказу командира бойцы действовали врукопашную. Скрутили двух заспанных офицеров, которые с трудом понимали, что происходит.

— Товарищ командир, куда их? Оставляем в живых?

Капитан Шурах приказал:

— Связать их! — А потом позвал тех, кто прятался в кустах: — Выходите, не бойтесь. Мы — советские бойцы!

Безмолвные, осторожные тени начали выбираться из жидких зарослей, пугливо приблизились к диверсантам.

Павел толкнул к ним двух пленников:

— Ваши мучители будут казнены так же, как они убили свою жертву! Давайте веревку!

Быстро нашлась прочная веревка, из которой сделали на дереве две петли. При виде их фашисты замотали головами, залепетали в ужасе, прося оставить им жизнь.

Но командир диверсионного отряда торопился дальше, впереди их ждало важное задание.

Он отправил связного за мотоциклетчиками, а сам повернулся к Шубину:

— Капитан, переведи им. Пускай разденутся!

После слов капитана пленные торопливо принялись стаскивать свою одежду, у них еще теплилась надежда, что советские разведчики оставят их в живых.

Когда охранники остались в нательном белье, Шурах громко и отчетливо произнес приговор, который был понятен без всякого перевода:

— По законам военно-полевого трибунала вы приговариваетесь к смерти за пытки мирных жителей, за убийство невинных, за вторжение на нашу родину, за гибель советских граждан. Приказ привести в исполнение немедленно!

Бойцы потянули веревки, и хрипящие фашисты повисли в петлях.

Их тела еще дергались, когда разведчик повернулся к замершим, опешившим от неожиданной атаки диверсантов трудовым рабам:

— Вы свободны. Скоро вся территория будет освобождена от немецких захватчиков. Пока этого не произошло, вам лучше укрыться на болотах, домой возвращаться опасно. Вас могут успеть наказать за смерть охранников, хотя вы ни при чем. Поэтому уходите на болота. Осталось совсем немного, и ваша земля, ваш дом будут свободны от фашистов! Идите быстрее, пока не рассвело и сюда не явилась смена из германских офицеров!

Из леска уже с треском неслись мотоциклы, их звук испугал несчастных, и они бросились бежать кто куда, все быстрее и быстрее.

Лишь кучка отважных подростков, которые уже пытались сбежать от немцев несколько дней назад, осталась стоять рядом с лагерем.

В темноте Глеб не видел их лица, но услышал громкие возгласы, которые раздавались, пока диверсанты уезжали вдоль стройки в сторону дороги от «Ударника» к Долянску:

— Спасибо, товарищи!

— Вы настоящие герои!

— Спасибо за жизнь, ребята!

Капитан Шубин не слышал благодарностей, он с ножом в руках крутился рядом с деревом, где висело тело подпольщицы. Один удар, и ему в нос ударил зловонный, едкий запах разлагающегося трупа. Глеб содрогнулся и все же нашел в себе силы снять с шеи девушки веревку. Хватит Ольге страдать, сколько раз смерть хотела сломать ее, забрать себе. Даже над мертвой фашисты поглумились, не предали ее земле, как положено, а подвесили в качестве устрашения на дереве.

В темноте никто не видел, как у мужественного офицера выступили слезы. Он провел рукой по волосам девушки, поправил тоненькую ручку и прошептал:

— Я позабочусь о тебе.

А потом повернулся к подросткам:

— Ребята, прошу, у меня будет к вам просьба. Вы помните ту девушку, что помогала вам, поддерживала и погибла за свою доброту? Отдала жизнь, чтобы спасти сбежавшего от немцев человека?

Те зашумели оживленно, пытаясь пересказать, что видели тогда.

Но Шубин прервал их:

— Это был я. Ольга погибла, спасая меня, а также всех, кто был на строительной площадке. Она отдала свою жизнь ради других. Поэтому я прошу, похороните ее достойно. Нам надо уже выдвигаться, а у вас будет время. Выкопайте для нее могилу там внизу у ручья, пускай у нее будет спокойное место, где она сможет отдохнуть от войны и лишений. Прошу вас, похороните ее с почестями и обязательно оставьте надпись, чтобы могила не была безымянной. Ольга Белецкая, героиня, подпольщица, разведчица.

Из темноты хриплый голосок заверил его:

— Мы все сделаем, товарищ боец. Не забудем ее!

— Спасибо. — Голос Шубина был едва слышен.

Он зашагал к отряду, на ходу мысленно прощаясь со своей боевой подругой: «Покойся с миром! Я всегда буду помнить о тебе, ты будешь жить у меня в сердце».

Диверсионная группа не заметила короткого отсутствия одного из своих членов, по приказу командира часть из группы переодевалась в форму румынских фашистов. Павел решил использовать ее, чтобы усилить маскировку. Впереди начинались блокпосты, и немецкая форма, если надеть ее хотя бы на тех, кто сидит впереди, поможет усыпить бдительность дежурных.

После быстрого переодевания диверсионная группа на мотоциклах двигалась все дальше в сторону своей цели. По узкой, ухабистой дороге они преодолели чуть больше десяти километров, когда проселок уткнулся в широкую магистраль. Здесь Глеб Шубин указал на пролесок:

— Сначала туда, надо высчитать интервал движения составов. Дальше оттуда вы двигаетесь на штурм, а мы будем ждать сигнала там. До долянской станции меньше полукилометра. Как только снимете охрану, сразу приступим к минированию.

Шурах дернул плечом:

— Сигнала не будет. Начнете через полчаса после того, как мы выдвинемся. Я даю слово офицера, что участок будет освобожден для диверсии.

Шубин не собирался с ним спорить:

— Хорошо, сейчас наша задача — незаметно переправиться на мотоциклах через магистраль к месту укрытия. Дальше будем действовать по плану. Разрешите выставить дозорных из моего подразделения?

Шурах в знак согласия кивнул, и Шубин скомандовал:

— Смолов и Забородько, за мной.

Трое разведчиков осторожно вышли на шоссе, осмотрели окрестности в радиусе полукилометра. Но в темноте было тихо, по объездной дороге к станции никто не ехал, зато железная дорога работала в полную силу. Уже через полоску деревьев и узкое поле было слышно, как выстукивают колеса торопливый ритм о рельсы, надсадно дышит паровоз, волоча тяжелую вереницу вагонов.

Жестами Глеб расставил своих подчиненных на точки наблюдения, сам же взобрался на дерево, чтобы увеличить обзор и убедиться — опасности рядом нет. Хотя он полагался в ночном сумраке больше на слух, чем на зрение.

Офицер дождался, когда снова загремит очередной состав, и, когда стук был максимально сильным, подал сигнал — вперед!

Члены диверсионной группы окружили тяжелые мотоциклы и принялись толкать их вперед, не заводя. Мотоциклы прокатили почти бесшумно через дорожное полотно и потом неуклюже поехали, подпрыгивая на кочках и ямках небольшого поля. Советские бойцы толкали их вперед со всей силы, налегая руками и грудью, — быстрее, надо успеть протащить технику за деревья как можно быстрее!

Наконец они добрались до полосы из деревьев, закатили мотоциклы в просветы между стволами в глубину полосы. Теперь можно было с облегчением выдохнуть — опасный отрезок пройден!

Капитан Шурах скомандовал своим ребятам:

— Отбой! Пятнадцать минут отдыха, потом готовимся к атаке.

Они и сами знали без приказов командира свою службу: из люлек начали доставать оружие и боеприпасы.

Глебу Шубину, который успел спуститься с дерева, Павел предложил:

— Выдвигаемся сейчас вместе на разведку местности. Бери с собой Забородько, он самый опытный по части минирования. Надо построить схему атаки и вашей части работы.

Капитан Шубин с готовностью кивнул, рядом уже стоял сержант Евгений Забородько, чтобы выдвинуться на обследование квадрата. Все понимали — это важная часть подготовки к выполнению операции. Сейчас они должны выбрать самые безопасные и в то же время результативные позиции, чтобы ударить по врагу дважды, сначала неожиданным штурмом, а потом диверсией на железной дороге.

Выдвинулись под прикрытием густых кустов, что тянулись вдоль полотна. То и дело останавливались, осторожно просматривали местность через просветы в ветках и тихо совещались.

— Вот здесь. — Евгений указал на взгорок. — С другой стороны на спуске можем заминировать железку. Состав под своим весом и от взрывной волны разлетится на куски.

Шубин и Шурах переглянулись — да, место хорошее, но для взрыва. А вот попытка атаковать немцев сразу будет замечена, да, впрочем, как и минеры с их оборудованием. Сразу после спуска рельсы тянулись по ровной площадке еще несколько сотен метров и разбегались на несколько путей на разъезде. В двух отстойниках уже стояли пустые вагоны и затихший паровоз, а вот еще два состава замерли под парами на путях, ожидая отправки. С маленькой платформы поспешно грузили какие-то ящики в закрытые теплушки. Хотя работала лишь цепочка из десятка шутце, под команды офицера споро перекидывая груз в темноту вагона, однако разведчики понимали, что противников может быть на станции во много раз больше. В будке сидит смена охранников, это еще как минимум пять человек, причем вооруженных автоматами. А сколько их в вагонах двух составов, неизвестно… Да, конечно, неожиданность атаки сыграет на руку, но численность врага значительно выше, и группа диверсантов может не справиться с таким перевесом. Их ждут неизбежные потери, операция будет провалена.

Вдруг Павел Шурах указал рукой на застывшие пустые теплушки:

— Сверху будем атаковать. Дождемся сейчас отправки составов и сразу назад. Успеем в перерыв между прибытием поездов. И вы тоже должны успеть. Потом рассвет, уже не будет шансов на атаку под прикрытием темноты.

Глеб кивнул — да, действовать надо оперативно, собранно и очень целенаправленно. Уже сейчас! Он, так же как и капитан, высматривал удобные точки на крышах теплушек, откуда можно вести огонь и держать под контролем периметр. Продумывал каждый тактический шаг — наступление, закрепление на выбранных огневых позициях, разворачивание огня на подавление сил противника, удерживание занятой территории и потом безопасное отступление. Опытный разведчик пытался прикинуть, сколько смогут здесь продержаться люди Павла Шураха.

— Товарищ командир, что, если действовать с двух сторон? Спровоцировать охрану огнем со стороны теплушек, а потом перекрыть возможность укрыться в здании станции. На крыше поставить двух стрелков, они не будут пускать фашистов назад.

Капитан Шурах кивком дал понять, что согласен, — хорошая тактика, чтобы ослабить врага. Отдельные разрозненные группки мгновенно потеряют свои силы и не смогут оказать сопротивление штурмовикам, а значит, и минеры смогут работать спокойно.

В глубине лесополосы раздался перестук нового состава, и немцы засуетились, торопясь загрузить ящики в вагоны. Второй поезд с пыхтением взобрался на пригорок и загрохотал вниз.

Павел скомандовал:

— Возвращаемся назад!

Под шум приближающегося локомотива разведчики, не привлекая внимания, снова растворились между деревьев. По дороге Павел подобрался поближе к своему напарнику:

— Товарищ капитан, у вас будет час, надо уложиться. Но что делать с остальными составами? Они же идут почти без перерыва, надо замедлить прибытие немецких сил.

Шубин задумался:

— Я отправлю пару ребят, это будет просто. Парочка сваленных деревьев заставит состав остановиться и заняться расчисткой дороги, а у нас будет дополнительное время. Но придется действовать быстро и четко, выверять все до минуты.

Их слова заглушил грохот железа, в нескольких метрах стремительно понесся очередной эшелон, в этот раз в нем было всего пять вагонов. Но каких! Тепловоз тащил, задыхаясь от тяжести, платформы, которые в голове и хвосте замыкали вагоны с охранниками на крыше. Словно сторожевые псы, они в напряжении водили автоматами, выискивая врага, охраняя платформы, накрытые брезентом. По очертаниям можно было догадаться, что в Долянск прибыла тяжелая артиллерия — мощные пушки RAK вытянули свои длинные носы, а рядом с ними высились горы ящиков со снарядами.

Возвращения командиров ожидали уже с нетерпением.

Младший сержант Шайдаров отрапортовал:

— Товарищ командир, все готово для закладки снарядов, можем выдвигаться к месту установки оборудования.

— Забородько! — позвал Глеб самого опытного бойца и объяснил тому особенности начала операции: — Необходимо создать заграждение на железнодорожном полотне, чтобы замедлить движение. Я забираю ефрейтора Смолова для этого, выдвигаемся сейчас с ним в обратную сторону. Справитесь за минус две единицы?

— Так точно.

Сержант был готов выполнить любой приказ. По его решительному взгляду капитан Шубин понял, что тот готов сделать все, что потребуется, для выполнения задачи.

Минеры взяли взрывчатку, тяжелый ящик со взрывателем, мотки проволоки и выдвинулись снова по пути, который вел к станции. Впереди них шел штурмовой отряд. Не было долгого прощания, разговоров, лишь сухие команды. Все понимали, что впереди их может ждать и гибель, но нет времени на эмоции или переживания, каждая минута на счету. Лишь два капитана коротко переговорили сначала между собой, а потом каждый со своим подразделением. На этом их обсуждение завершилось, каждый направился выполнять свою задачу.

Отряд действовал как точнейшие часы. Как только дежурные пропустили платформы с артиллерией, в трех километрах от станции ударили тесаки. От сильного трения на ладонях почти сразу вспухли кровавые мозоли, но Смолов и Шубин действовали споро. Они повалили одно за другим несколько деревьев и уложили их поперек путей. Глеб присел и с помощью ножа принялся заправлять ветки под шпалы и металлические полосы рельсов, чтобы немцы не могли легко и быстро убрать препятствие.

Олег Смолов воскликнул:

— А давайте короткое деревце забьем между двумя рельсами, так чтобы его было сложно вытянуть. Еще будет одна забота, пускай голову поломают, как от него избавиться!

— Давай дуй в лес! — Шубину понравилась идея парнишки, но он уже чувствовал под ногами дрожь земли. А это означало, что вдалеке идет новый состав и следует торопиться.

Пока ефрейтор рубил низенькое деревце, группа Шураха начала атаку. Несколько человек забрались на крыши вагонов-теплушек, а двое, обстреляв оконца маленькой станции, принялись карабкаться по сложенной поленнице на ее крышу. На звуки выстрелов выбежала охрана, и ее встретил мощный огонь из нескольких автоматов. Били диверсанты прицельно, не жалея патронов, чтобы сразу подавить огонь противника. Однако уже через десять минут атаки суматоха прошла, фашисты нашли укрытия и принялись отвечать огнем, выискивая своих противников на высоких точках.

Грохотали автоматы, одиночные выстрелы винтовок, перестрелка то затихала, то разгоралась. Советские воины не давали своим врагам начать контратаку, удерживая их на месте. Павел руководил стрелками, выкрикивая короткие приказы. Под огневым прикрытием они сменили позиции, подбираясь ближе к фашистам.

Несколько фигурок ринулись обратно к зданию станции, пытаясь спастись или за подкреплением, но стрелки на крыше тут же уничтожили их. В ответ на новые усилия советских штурмовиков загрохотали выстрелы из всех окон станции. Капитан Шурах мысленно ругнул себя: «Поторопились, рано открыли огонь! Надо было выманить всех гадов на открытое пространство, чтобы ликвидировать до последнего фашиста!»

Он приказал двум парням поопытнее:

— Попробуйте сейчас под огневым прикрытием подобраться поближе, но не с центра, а сбоку. Стекла в окнах выбиты, надо попытаться закидать их гранатами.

В то время, пока шел штурм здания железнодорожной станции бойцами Павла Шураха, минеры сноровисто разматывали проволоку и укладывали взрывчатку на железнодорожном полотне. Сержант Забородько молча указывал пальцем, куда должны лечь заряды, сам ловко соединял все элементы в единую конструкцию и подгонял остальных:

— Давай, ребята. Сюда и вот здесь! Присыпай с той стороны!

Остальные тоже торопились, чувствуя подошвами ног дрожание почвы — приближался состав. Но даже не пытались ничего рассмотреть в предрассветном сумраке, нельзя терять ни секунды! Еще один заряд, кольцо проволоки и отводы к взрывному ящику, осталось совсем немного, но поезд уже грохотал очень явственно. Теперь не только земля тихо дрожала под сапогами, а сам воздух наполнился гулом и стуком, накрывая бойцов, словно огромная волна.

— Черт.

Евгений Забородько распутывал последние метры стального шнура и, не выдержав, нервно оглянулся на пригорок. Неужели не остановился состав? Не сработало заграждение?

Как вдруг удары колес о рельсы стали медленнее и постепенно стихли. Рядом с сержантом с облегчением выдохнул Шайдаров:

— Работаем! Остановили, успеем теперь.

И они принялись за дело с удвоенным усердием, оставалось совсем немного до завершения установки цепи из зарядов и взрывателя. Всеволод Грушин, в отличие от остальных, все время оглядывался не в ту сторону, где ненадолго застыл на рельсах поезд, а на другой конец железнодорожного полотна, откуда раздавался треск. Слышен он был плохо, и казалось, что это и не выстрелы вовсе, а трещат без конца деревья в лесу или слишком пронзительно и громко стрекочут птицы. Но он знал: стоит пройти лишь с полкилометра, и сразу станет понятно, что это не мирный шум, а грохот настоящего боя. Младший сержант Грушин опасался не того, что они не успеют закончить свою часть работы вовремя. Нет, в себе он был уверен и уже знал, что уложатся в добавочные десять минут, пока стоит состав. А вот тишина на другом краю его как раз настораживала. Хоть воевал младший сержант всего лишь второй год, однако твердо усвоил, что тишина во время боя не к добру. Значит, что-то задумал противник, и стоит ожидать удара с неожиданного направления. Только вот удар этот придется не по ним, а по боевым товарищам, которые удерживают фашистов на станции.

Всеволод соединил последний провод, замкнул цепь и подал условный знак сержанту Забородько. Тот кивнул в ответ — вижу, а затем принялся отматывать железные кольца, вытягивая всю схему от полотна к лесным зарослям. Остальные минеры осторожно маскировали камнями и ветками сооружение, чтобы немецкие охранники или машинист не заметили заминированный участок и не остановили состав. Хотя участок для вредительства сержант Забородько выбрал очень удачно, с пригорка состав разгонялся на инерции, и, даже заметив опасность, машинист не сможет остановить движущуюся махину. Взрыв уничтожит не только насыпь, но и превратит вагоны и локомотив в гору искореженного железа и усилит хаос и разруху. Врагу понадобится не один день, чтобы разобрать завалы, а потом восстановить железнодорожную насыпь. И этого времени у фашистов нет, диверсия станет губительной для вражеской линии обороны, разорвав единый фронт на два котла из румынской и немецкой армий.

Вот только об общей цели сейчас диверсанты не думали, каждый занимался своим делом.

Капитан Шубин с ефрейтором Смоловым терпеливо наблюдали из укромного места в гуще кустов за тем, как машинист и парочка охранников с недовольными возгласами возятся с завалом. Постарались разведчики как следует: деревья сплелись между собой ветками и элементами полотна; достать и растащить их в разные стороны долго не получалось, потому что гибкие стволы гнулись, но не ломались под напором двух мужчин. На подмогу позвали троих шутце, которые наконец общими усилиями смогли сдвинуть в сторону поваленные стволы. Один из охранников с нашивкой «СС» на рукаве оказался слишком подозрительным, он долго с недоверием осматривал край ствола, пытаясь понять, не были ли деревья специально повалены на рельсы.

Ефрейтор Смолов заерзал рядом с капитаном Шубиным:

— Товарищ командир, разрешите, я его мигом прицельно сниму. Уж больно настырный. Смотрите, по кустам полез проверять.

Глеб молча покачал головой: нет — и приложил палец к губам, приказывая нетерпеливому пареньку немедленно замолчать. Пускай фашист хоть весь лес обойдет и проверит, они грамотно организовали завал, нет ни следов от сапог в кустах, ни ровного спила на стволах. Все выглядит максимально естественно, будто парочку деревьев опрокинул ветер. Конечно, это на первый взгляд, и есть много неточностей — стволы не сухие, упругие, и если задуматься, то становится непонятно, как ветер повалил и сломал деревья, которые не в силах были искорежить трое сильных, молодых шутце. Да только фашистам сейчас не до таких тонкостей, они торопятся переправить свои силы как можно ближе к Одессе и успеть укрепить свою оборону до начала наступления советских войск. Поезда буквально идут один за другим, так что времени на осторожность нет.

В своих рассуждениях разведчик оказался прав. Сначала машинист начал недовольно бурчать в сторону эсэсовца, потом наконец появился командующий офицер и чуть ли не силком загнал не в меру подозрительного немца обратно в вагон.

Шубин прислушался к звукам вдали: негромкий шум и треск никак не выдавали того, что на станции сейчас идет упорный бой между группой Шураха и охраной железнодорожного пункта. Никаких подозрительных движений, сейчас все-таки состав тронется, и дальше дело за минерами.

Паровоз в конце концов протяжно завыл и дернулся вперед, волоча за собой вагоны. Тащил он после остановки с трудом, потому что дорога пошла на подъем. Локомотив медленно вскарабкался на пригорок, за ним ползла вереница из черных вагонов на дребезжащих сцепках.

Капитан сосчитал количество вагонов, одновременно вслушиваясь в звуки, что были едва слышны в стороне станции. Еще немного, и все взлетит вверх от взрывов заложенной взрывчатки. Тогда штурмовому отряду можно наконец снять свою осаду и уйти в безопасное место.

Но командир отряда капитан Шурах решил иначе: никого в живых оставлять они не будут, не нужны лишние свидетели, и вообще любой, кто может доложить в немецкий штаб о произошедшем. Он заметил провода, что тянулись от низенького здания к столбам, и понял, что это кабели связи. Поэтому решил оборвать врагу всякую возможность связаться с командным центром. В этот раз он принялся действовать сам: легко спрыгнул с крыши теплушки и ползком двинулся под прикрытием вагонов к кабелю. Вдруг его будто горячей спицей ткнули сзади, боль обожгла спину, отозвалась в груди, сбив дыхание.

Павел выругался про себя, на несколько секунд замер, вжимаясь в землю. Нет, так действовать дальше нельзя, его движение заметил немецкий снайпер и теперь держит его на мушке. Сейчас будет новый выстрел! Надо немедленно уходить с приметного, слишком открытого пятачка! Капитан перекатился за большую металлическую бочку. В то место, где он только что лежал распластавшись, с цвырканьем ударила пуля и ушла в землю.

Капитан из своего укрытия еще раз осмотрел площадку боя, потом обернулся назад и хрипло выкрикнул своим бойцам на крыше вагонов:

— Прикройте! Огонь на подавление!

Застучали автоматы, сухо забухали винтовки, заставляя немецкого снайпера скрыться из окна станции в глубину. Бойцы поливали его позицию огнем, не давая снова прицелиться и помешать их командиру. А Павел несколькими быстрыми движениями дополз до кабеля, собрал жгут в петлю и резанул зажатым в руке ножом. И сразу же перекатился обратно к бочке, но не вернулся назад на безопасную позицию. Он рванул короткой перебежкой к своим ребятам, которых отправил к станции с намерением закидать противника гранатами.

Бойцы так и не смогли пробраться под обстрелом близко к зданию железнодорожного немецкого пункта. Они застряли в сотне метров от серого строения, потому что никак не получалось преодолеть маленькое расстояние в пятьдесят метров. Казалось бы, несколько шагов, но пятачок был абсолютно открыт для вражеских стрелков. Несколько раз советские диверсанты уже пытались выбраться из-за огромной катушки, но все попытки пресекал немецкий снайпер, который караулил их из щели на окне.

Когда капитан Шурах оказался рядом, ефрейтор Гена Риська, широкоплечий, невысокий и кряжистый, словно пенек, вскрикнул:

— Товарищ командир, у вас кровь на груди! Ранение!

Павел только нахмурился в ответ, он и сам уже почувствовал, как рубашка под ватником пропиталась кровью. Перед глазами словно опустили серую занавесь, которая темнела с каждым движением, а тело наливалось слабостью, отказываясь слушаться. Но он командир, офицер и не мог позволить себе слабость испугаться и отказаться от выполнения задания из-за ранения, диверсию надо было довести до конца.

Поэтому Павел уперся плечом в катушку:

— Давай, ребята, покатили вперед, прикроемся ею.

Под их давлением громадина покатилась вперед, прикрывая диверсантов. Бойцы на огневых точках, поняв, что их товарищи начали штурм, усилили огонь.

У капитана Шураха все плыло перед глазами, сливаясь в темную полосу. Но он толкал через боль, ощущая, как от каждого движения толчками течет кровь из раны:

— Давай еще, поднажми!

Когда разведчикам удалось подобраться поближе к укрытию немецкой охраны, Генка вдруг снова взвизгнул тонко:

— Нет, нет, не могу, страшно! Убьют ведь. Пустите! — И от страха, позабыв об осторожности, припустил, словно заяц-стрекач, через открытый пятачок к вагонам.

Германский стрелок свое дело знал хорошо и такую мишень не упустил — его пуля мгновенно уложила большую, грузную тушу на землю. Павел только и успел с сожалением подумать: «Эх, Генка, сорвался, не выдюжил», как еще несколько выстрелов прошили крепыша насквозь и оставили его лежать на пропитанной мазутом земле.

Командир толкнул в бок прижавшегося к нему в поисках защиты от пуль бойца:

— Докинешь гранату? Давай, метни со всей силы.

Он понимал, что уже ослабел настолько, что сам не сможет метнуть гранату.

Паренек примерился и швырнул лимонку, но она отпружинила от окна, которое немцы уже успели забаррикадировать мешками и мебелью, оставив узкую щель. Снаряд взорвался в воздухе, засыпав осколками все вокруг безо всякого вреда для противника.

Боец повернулся к Павлу:

— Товарищ командир, бесполезно. Они окна заложили, только щели под стволы остались. Не пробить!

Однако его командир только молча прикрыл глаза на несколько секунд, вслушиваясь в тишину в южной стороне. Нет взрыва, до сих пор нет! Уже прошел почти час, а минеры еще не сработали!

По бледному как мел лицу ползли бисеринки пота, капитан понимал, что его рана в таких условиях смертельна. Сколько ему еще осталось? Час, три, пока не истечет кровью? А задача так и не выполнена, охрана на станции не ликвидирована и может помешать саперам заминировать железную дорогу. Нет, надо действовать решительно! Он ведь дал слово офицера, пообещал своему командованию, что приказ будет выполнен, чего бы это ни стоило.

А немцы, будто почуяв его секундную слабость, принялись стрелять все сильнее и яростнее. Их контратака разорвала воздух на промежутке между теплушками и станцией, в этом месте будто хлынул град из пуль. Советские бойцы отвечали споро, но уже не так массированно, как еще полчаса назад. И капитан Шурах понимал почему — боеприпасы у них подходили к концу, они рассчитывали на короткую массированную атаку с последующим отступлением, а не на многочасовую осаду пусть хоть и крошечной, но крепости.

Вот только они не могли отступить назад — запланированного взрыва все не было!

А в щели между мешками показался совсем не автоматный ствол, а широкое вороное дуло, которое, как жуткое щупальце, закрутилось на месте, выискивая цель.

«Миномет Стока!» — эта мысль мгновенно пронеслась в голове у Павла. Грозное оружие, которое разнесет на куски все вокруг — деревья, вагоны и его ребят. Страшное оружие с большой площадью поражения осколками!

Капитан оттолкнул катушку, прикрывая ребят:

— В сторону! В укрытие! Мины!

От толчка капитана катушка покатилась еще стремительнее, и бойцы ринулись в разные стороны в поисках нового укрытия. Им нужна была любая ямка, щелка, в которой можно скрыться от шквала смертельных осколков.

Но через несколько секунд Павел Шурах бросился к бойницам окон, прямо к дулу рычащего огнем миномета, и закидал маленькое помещение гранатами, прикрывая своих ребят, жертвуя своей жизнью.

Огненные шары вспыхнули один за другим в сумраке помещения с оглушительным звуком, от которого заложило уши у всех вокруг. Шквал раскаленных осколков, будто рой смертоносных насекомых, разлетелся внутри крошечной комнатушки, где держали оборону фашисты, разорвал на куски тех, кто стоял близко к окну, иссек тех, кто жался у стенок. Взрывы разметали в стороны мешки на окнах-бойницах и накрыли самого Шураха.

На несколько секунд затихли советские автоматы… Бойцы не могли поверить своим глазам — их командир мертв!

И тут же небо, серо-золотое на рассвете, вспыхнуло алым бутоном, его лепестки разлетелись жутким черно-огненным куполом и полетели вниз, осыпаясь осколками зарядов, ошметками раскаленного, исковерканного металла от взорвавшихся вагонов.

В тот момент, когда капитан Шурах пожертвовал собой, совершив геройский поступок, сержант Забородько проводил глазами черные колеса локомотива, а рука его уже крутила ручку взрывного ящика.

Искра с сухим треском промчалась по проволоке, уложенной вдоль рельсов, и вызвала взрыв, а потом еще и еще. Мощные вспышки подкинули паровоз и прицепленные к нему соседние вагоны, словно игрушки, вверх, разломали на части и раскидали охваченные огнем и жаром куски во все стороны на сотни метров от насыпи. Все советские бойцы: и штурмовики на станции, и минеры — привычно приникли к земле, зажав уши, с открытыми ртами, чтобы уберечься от контузии взрывной волной.

Подорванный состав под собственной тяжестью не остановился, он все летел вперед с пригорка вниз, складываясь, будто картонная коробка. Между металлическими переборками кричали люди, которых эта жуткая сила сплющивала и превращала в кровавую кашу. Железный монстр, охваченный огнем, свернулся в уродливую груду, где смешались оплавленные человеческие тела и исковерканный взрывами металл. Поезд рассыпался на отдельные части, став горящей могилой для сотен фашистов. Взорванные шпалы изогнулись затейливыми фигурами и со звоном разлетелись в стороны тяжелыми ошметками. От мощных взрывов насыпь мгновенно изменилась, вывернулась наизнанку, обнажив коричневые внутренности. Сверху они теперь были покрыты горящим и смердящим слоем из изувеченных трупов, стонущих раненых немецких военных и обломков поезда.

В тот же миг на станции с криком «В атаку! Вперед!» бойцы Шураха поднялись со своих мест, чтобы отомстить за погибшего командира. Хотя их задача была выполнена, но они не хотели уходить, оставив в живых хоть одного фашиста.

Стремительно советские бойцы ворвались на станцию, стреляя на ходу во всех, кто выжил и метался среди почерневших от гари облупленных стен. В ход шли винтовки, приклады, ножи. В своей справедливой ярости бойцы Шураха были безжалостны, добивая врагов стремительно и жестоко. Немцы даже не пытались сопротивляться, некоторые поднимали руки, чтобы сдаться в плен, умоляя оставить им жизнь, но в ответ получили пулю прямо в грудь.

Мгновенный штурм, крики десятков людей, выстрелы в сизой гари — и бой затих. Советский бойцы взяли станцию, ликвидировали всю охрану, выполнив поставленную боевую задачу — прикрыть работу минеров во время закладки взрывчатки на железной дороге.

Диверсия прошла успешно, противник был повержен — мертвые и умирающие от ран фашисты лежали на полу станции, висели в окнах, так и не выбравшись в узкие бойницы. Такая же картина была и на насыпи в полукилометре от железнодорожного пункта — море из обгоревших тел шевелилось, стонало, кричало от боли.

Но капитан Шубин, который уже успел добраться до пригорка, равнодушно осмотрел периметр, заполненный окровавленными телами.

Младший сержант Грушин оглянулся на него:

— Что дальше, товарищ капитан? Уходим в лес?

Но Глеб уже торопился совсем в другую сторону — к станции. Из чащи показался на несколько секунд сержант Забородько:

— Товарищ капитан, отступаем по плану?

Капитан Шубин прислушивался к звукам на станции. Он успел уловить звуки взрыва, перед тем как сработало минирование поезда, и теперь хотел знать, что произошло с отрядом Шураха, не нужна ли бойцам помощь. Но армейская выучка не давала нарушить приказ и продуманный план, поэтому он приказал своим минерам:

— Уходим в лесополосу через дорогу, в точку, которую я вам обозначил на карте. За старшего — сержант Забородько. Я буду позже, проверю, что происходит сейчас на станции.

Капитан Шубин твердо решил: нет, он не может просто уйти в безопасное место, не узнав, как прошел штурм железнодорожной станции. Замыслы их пошли не по плану, а значит, и итог действий отряда Павла Шураха мог сложиться не как было задумано изначально. Что, если бойцам нужна подмога?

Потому разведчик наметил себе: он проверит обстановку на станции, пока его подчиненные направляются в намеченное укрытие; единолично рискнет, попробовав узнать судьбу отряда. А минеры, которые выполнили свою часть боевой задачи, теперь могут, как и планировалось, пробраться по территории два километра на запад, где стояли защитные полосы из деревьев, а между ними зияли черные, влажные балки. В этом провале и было намечено дожидаться атаки советских сил, здесь им предстояло провести сутки, а затем, после передышки, присоединиться к наступлению Красной армии и принять участие уже в открытых боях по освобождению Одессы.

Вдруг минеры остановились, никто и не думал уходить подальше от места диверсии в безопасное убежище. Наоборот, сержант Виктор Шайдаров нахмурил густые смоляные брови и сказал:

— Мы идем с вами на станцию.

Его поддержал Всеволод Грушин:

— Да, там наши товарищи. Мы их не бросим в беде. Если нужна помощь, то сделаем все, что понадобится.

По их твердым взглядам и хмурым лицам разведчик сразу понял — спорить бесполезно. Ребята и правда, несмотря на усталость после проведенной тяжелой операции, готовы спешить на станцию, чтобы поддержать своих боевых товарищей.

Поэтому капитан Шубин лишь уточнил:

— Оборудование взрывное убрали? Раненых нет?

— Так точно, — сразу отреагировал сержант Забородько.

Они успели уже собрать динамомашину в специальный холщовый мешок. И теперь готовы были выдвигаться налегке, сейчас, без тяжелого груза из снарядов, действовать отряду гораздо проще. Важнее всего было убедиться в том, что штурмовое подразделение отряда не попало в беду. Хотя вооружение у бойцов Шубина было неважное — несколько винтовок, настроены они были решительно.

— По первому приказу отступаем по плану, — предупредил своих минеров капитан Шубин уже на ходу.

Бойцы его слышали, вот только не тратили силы на ответы или вопросы. Они уже со всех ног спешили по окраине разрушенного участка к станции. Как и Глеб, каждый из них задавался вопросом, что случилось там, как прошел штурм? Ведь ребята вынуждены были держать свой натиск дольше, чем было запланировано. А каждая минута штурма могла уносить чью-то жизнь.

За спиной диверсанты оставили жуткую картину. После взрыва посреди искореженного металла корчились раненые немцы; больше половины вагонов состава сошли с рельсов, превратившись в огромную груду из железа, дерева и человеческих тел; пламя от взрыва полыхало невысоким костром, поднимаясь все выше, и черный едкий дым от него растекался между деревьями. Все, кто смог выбраться из-под обломков, были ошарашены неожиданным нападением, поэтому даже среди спасенных царил хаос. Живые не обращали внимания на раненых, метались среди руин, что остались от поезда. Кто-то в ужасе спасался бегством, а многие просто сидели и лежали, даже не пытаясь отойти подальше от места взрыва. Ударная волна оглушила фашистов, лишила слуха, превратив в безвольные куклы. Никто даже и не думал преследовать диверсионный отряд, тысячи рядовых и офицеров были сломлены и мгновенно превратились из воинственной дисциплинированной армии в большую толпу.

Однако у советских бойцов их крики и суета не вызывали сочувствия или желания продолжить расправу над поверженным врагом, минерам во главе с капитаном Шубиным было не до того. Они спешили к своим боевым товарищам, опасаясь, что те попали в беду.

И уже через пару минут их тревога была оправдана: на краю леса подразделение минеров столкнулось с штурмовым отрядом; на куске брезента ребята несли своего уже мертвого командира капитана Павла Шураха.

При виде разбитого, изуродованного взрывом тела и лица Павла у капитана Шубина дрогнуло сердце. Все-таки не зря сработала его интуиция, на станции во время штурма произошло несчастье! Отряд потерял своего командира.

Расспрашивать ребят о том, что случилось, Глеб не стал. И без того тяжело им, по черным от горя лицам он видел, что каждый потрясен неожиданной утратой.

Рядом не сдержал крик Олег Смолов:

— Нет, нет!

Остальным удалось не выдать своих чувств, хотя каждый внутри испытывал скорбь. Для всех бойцов в отряде Павел был не чужим человеком или просто командиром. Он стал за время службы как родной отец — мудрый, заботливый и надежный.

Поэтому обратно к мотоциклам группа пробиралась в гробовом молчании. Парни переживали боль от потери молча, потому что понимали — кругом война, они в центре боевых действий, и нет времени даже горевать.

Однако при виде фашистов, некоторые из которых еще были живы, самый младший из диверсионной группы, Олег Смолов, не выдержал, сорвался в крик и слезы. Ему нужно было излить свое горе, направить его на тех, кто был врагом и причиной смерти командира.

Парень схватил автомат, кинулся через кусты прямо к окровавленным, шевелящимся телам и принялся палить очередями по поверженному противнику. Нажимал на спусковой крючок автомата и кричал сквозь отчаянные слезы:

— Вот вам, гады, звери, изверги! Ненавижу, ненавижу!

Младший сержант Виктор Шайдаров нагнал его в несколько шагов. Выдернул из рук младшего товарища оружие, сгреб парня в охапку и потащил в глубину леса.

— Все, все! Надо терпеть, слышишь, Сова, терпи! Нельзя сейчас, нельзя этого делать! Они, гады, за все ответят, но сейчас уходить надо отсюда как можно быстрее. Не подставляй остальных, иначе все тут останемся лежать.

Олег поник у него на руках, словно сломался от слишком тяжелого для него горя, и покорно поплелся за остальными.

Лишь на ходу он тихо, по-детски всхлипывал, оплакивая своего погибшего командира:

— Гады, гады! Какие же они гады!

Капитан Шубин, который теперь по старшинству стал командир отряда, краем глаза поглядывал на парня, чтобы тот снова не сорвался и не открыл ненужную сейчас стрельбу. Однако основное его внимание было сосредоточено на обстановке вокруг.

Рассвет уже занялся красно-золотым маревом, которое светлело на глазах даже в черной дымке гари. И Глеб понимал: сейчас нужно или уходить как можно быстрее назад к границе фронтов, или искать убежище для двух десятков бойцов на этом участке. Но это скрытое от фашистских глаз место должно быть таким, чтобы никто их точно не обнаружил. Надежное, с просматриваемыми подходами. Им необходимо настроиться на терпеливое ожидание, от суток до трех, до того момента, когда начнется наступление Красной армии.

А пока после диверсии немногочисленный отряд должен затаиться, чтобы не оказаться в ловушке на территории противника. Ведь за ними сейчас начнется охота, немцы поймут, что взрыв на железнодорожной станции совершили советские бойцы, и начнут рыскать по окрестностям, искать диверсантов. Может быть, их пыл снизит торопливая подготовка к обороне, но уничтожение стратегически важного участка железной дороги они не простят и точно будут искать, а затем преследовать виновников. Тем более по взрывчатке, оружию, наличию мотоциклов им будет понятно, что это не случайная вылазка, а хорошо спланированная операция, в которой участвовали несколько десятков человек. Такому отряду не просто скрыться… В этой местности не так много лесных уголков или болот, в основном степи, на которых так трудно найти укромное место, особенно для нескольких десятков людей.

И теперь он, капитан Шубин, командир, заменивший погибшего Павла Шураха, должен был решить эту проблему — найти такое укрытие для своих бойцов, которые сегодня во время проведения операции осиротели.

Глеб остановился возле мотоциклов.

— Товарищи, мы не будем возвращаться назад на советскую сторону, это рискованно из-за задержки операции по времени. Сейчас мы выдвигаемся к месту, которое наметили в качестве убежища для минеров. Так вышло, что ваш командир погиб. Он умер как герой, и похороним мы его с положенными почестями, когда доберемся до нашей цели. Сейчас самое важное для нас — уйти как можно дальше из этого квадрата. После нашего удара здесь хаос и разруха, мы одержали победу, но уже через пару часов фашистский штаб узнает о происшествии и отправит сюда подкрепление. Нас будут искать… Чтобы выжить, мы должны действовать как можно быстрее и использовать свое временное преимущество. По уставу обязанности и ответственность командира переходят ко мне как к старшему по званию. Я не знаю ваших имен и ваши задачи в этой операции, и у меня нет времени на знакомство с вами, даже на разговоры! Поэтому я приказываю строго придерживаться плана, а также выполнять мои приказы без обсуждения. Дисциплина и быстрые действия — это то, что сейчас нас спасет от немецких преследователей.

Голос его вдруг дрогнул, и совсем по-человечески, а не как командир, Глеб объяснил:

— Я знаю, вы потеряли очень важного для вас человека, своего командира! И хотите мести, но я считаю, что он хотел бы, чтобы вы жили дальше, а не тратили время на возмездие. Павел погиб, чтобы спасти ваши жизни, поэтому они теперь важны вдвойне. Прошу вас, не делайте опрометчивых поступков, не вступайте в стычку с немцами, если ее можно избежать. Мы проведем какое-то время в укрытии, а потом примем участие в общем наступлении советских войск.

Ответом ему был хор голосов:

— Так точно, товарищ командир!

Отряд, даже потеряв своего командира капитана Павла Шураха, снова собрался в стальной кулак и готов был действовать дальше.

Из мотоциклов бойцы забрали оставшееся оборудование — небольшой запас боеприпасов, гранаты и провиант, а затем выдвинулись цепочкой снова к краю лесополосы.

Но теперь шли советские бойцы не в сторону проселочной дороги, по которой прибыли в Долянск с советской территории. Они отступали на север к лесному массиву, где еще при планировании операции капитан Шубин наметил убежище для своего подразделения минеров. Среди степного ландшафта негде было укрыться, но все же на северном направлении опытный разведчик нашел небольшую по ширине, однако глубокую балку в окружении полезащитных полос из клена и акации. Деревья были высажены, чтобы защитить от ветров поля с посевами, а в военное время разведчикам пригодился этот крошечный узкий и покатый прямоугольник, который разделял глубоким разрезом два квадрата больших полей.

Проблема теперь перед многочисленным отрядом была одна. Добираться до этого укрытия было тяжело и опасно, потому что приходилось преодолеть по открытому полю расстояние в три километра. Конечно, диверсионная группа торопилась снова двигаться вперед. Теперь бойцы не сражались, а уходили от возможного преследования, спасали свои жизни. Да и к тому же для подготовленных, физически развитых парней преодолеть такое расстояние было простой задачей, вот только из-за полного отсутствия маскировки такой маневр среди белого дня рядом с участком, где произошла диверсия, был крайне рискован. На этом открытом пространстве, ровном поле без деревьев, камней или перепада рельефа, они были видны с дороги как на ладони.

К тому же передвигаться пришлось пешком, и не просто пешком, а с тяжелым грузом. По очереди бойцы из группы тащили на себе радиостанцию, оборудование для минирования, четыре человека сменяли друг друга у погребального куска брезента, где замер окровавленный капитан Шурах.

Поначалу Шубин думал воспользоваться трофейными мотоциклами, но потом отказался от этой идеи. Горючка на исходе, тяжелые машины застрянут на раскисшей от весенней влаги дороге. Да и передвигаться так близко к плотному скоплению немецких сил сразу после диверсии по общей дороге опасно. Мотоциклы оставят четкие следы, по которым погоня придет прямо к балке. Нет, надо уходить скрытно и постараться замести все следы.

У них совсем мало времени, счет идет на минуты и надо спасаться изо всех сил!

Интуиция разведчика толкала вперед, а он привык ей доверять. Если внутри появилось ощущение, что надо спрятаться, затаиться, значит, его скоро начнут искать.

Поэтому новый командир подгонял бойцов всеми способами, торопясь пройти с ними как можно быстрее опасное открытое пространство.

Они выбрались из-под укрытия деревьев, преодолели коротким броском расстояние до дороги. Командир прислушался к звукам — никого!

И он скомандовал:

— Вперед, бегом! Быстрее!

Сразу за узкой полоской сельской дороги перед отрядом раскинулась степь с проталинами. Черная и рыхлая, грелась она на весеннем солнце, и люди месили жирную землю сапогами и с трудом продвигались вперед метр за метром к тонкой полоске из деревьев, что чернела на краю огромного поля.

Шубин оглянулся назад и убедился, что за ними тянется широкая полоса с четкими отпечатками следов. Прямые указатели для преследователей.

Он остановил часть бойцов, которые не были заняты переноской груза:

— Ребята, берите ветки, палки и затирайте наши следы, иначе по ним нас сразу обнаружат.

Шайдаров и Грушин сразу принялись за дело. Виктор вздохнул, старательно рыхля землю:

— Эх, вот так чернозем, палку воткнешь, и зацветет. Нам бы в Сибири такую земельку, зажили бы. Груши, яблоки, арбузы бы росли!

Всеволод поджал губы:

— Вот поэтому гад Гитлер сюда и притащился, земли ему нашей надо. Хочет жить хорошо.

Виктор толкнул его по-дружески в бок:

— Не вешай нос, Яблоня! Вытурим поганого Гитлера в два счета. Уже не знает, куда бежать, мечется как заяц подстреленный. Прогоним его со всеми его шавками фашистскими и заживем! Приедешь ко мне в гости в Сибирь, покажу тебе, как у нас там хорошо, вольготно. Леса до самого неба растут, а живности там, а рыбы в реках! Ух, навалом!

Грушин только тяжело вздохнул в ответ — эх, дожить бы до этого счастливого момента, когда можно будет позабыть про войну, а только ездить к товарищам в гости.

Плотной цепочкой бойцы почти добрались до конца поля, когда вдруг будто что-то толкнуло разведчика в спину.

Неожиданно капитан Шубин приказал всем:

— Вниз, лечь. Немедленно лечь, вжаться в землю. Быстрее! Лечь!

Растерянные бойцы стали проворно ложиться на влажную почву. Несколько минут они лежали в недоумении, как вдруг в воздухе раздался гулкий вой моторов. Обозначал он только одно — по дороге двигалась группа на мотоциклах, а чаще всего на них передвигались отряды СС. Видимо, задержка состава заставила фашистов забеспокоиться и ринуться с проверкой к станции, а может быть, их всполошил грохот взрыва. И перепуганный штаб выслал в срочном порядке в Долянск айнзацкоманду — подразделение знаменитого «эскадрона смерти» СС, который действовал всегда жестко и бескомпромиссно. Никакие законы, ни человеческие, ни армейские, эсэсовцы не признавали. Такие особые целевые группы головорезов немецкая армия использовала как машины смерти. На оккупированных территориях они убивали, казнили, мучали тысячами евреев, цыган, коммунистов, подпольщиков. И это означало лишь одно — стоит советским диверсантам попасться к ним в лапы, их будет ждать неминуемая смерть, страшная и мучительная. Эсэсовцы не церемонятся с пленными, мирное население убивают на месте, стараясь по немецкой рачительности тратить как можно меньше патронов на низшую расу. А военнопленных, захваченных советских рядовых и офицеров, убивали с особой жестокостью. Пытали, мучали разными способами, даже не для того, чтобы вызнать какую-то секретную информацию, а из собственной животной жестокости.

Комплектовали айнзацкоманды на особенных условиях, для оперативного реагирования они передвигались на мощных мотоциклах Zündapp KS750, которые отличались повышенной проходимостью, могли даже форсировать мелкие водные преграды без повреждения двигателя. Лучшее оружие и транспорт, спецпаек и обмундирование были наградой для карателей за их изуверства.

Поэтому для отряда капитана Шубина этот треск на дороге означал только одно — охота за ними началась, прибыли эсэсовцы, которые вот-вот обнаружат последствия диверсии и начнут рыскать по округе, выискивая следы советских бойцов. Одному можно затеряться среди полей и оврагов, но вот целой группе уйти от хорошо обученных, полных сил гитлеровцев будет сложно.

Советская диверсионная группа оказалась на волоске от гибели, и разведчик понимал, что сейчас от него зависит ее спасение. Он должен сделать что-то невероятное, из ряда вон выходящее, куда более эффективное, чем обычный побег и маскировка, потому что пообещал командиру этих людей сберечь их.

Когда гул двигателей затих, Шубин отдал новую команду:

— Вперед, как можно быстрее к укрытию. Бегом, это ваше спасение! Это айнзацкоманда! Полчаса, и они вернутся сюда, обыщут тут каждый камень, заглянут под каждый куст! Быстрее, надо спасаться!

Ребята со всех ног кинулись бежать, однако через десять минут снова перешли на шаг, не выдержав интенсивного темпа. Тяжесть на сапогах, тугой чернозем не давал людям бежать во всю силу.

Тяжелое оборудование и тело погибшего командира давили на плечи, оттягивали руки, не давая бежать как можно быстрее от нависшей над отрядом опасности. Парни двигались изо всех сил, но становилось с каждым шагом лишь тяжелее.

По тяжелому дыханию и медленным движениям капитан понял, что добраться до спасительного оврага они могут и не успеть, хоть и осталось им всего лишь каких-то полкилометра. Сколько эсэсовцам понадобится времени, чтобы понять, что произошло на станции, и начать поиски советских диверсантов? Полчаса? А может, и пятнадцать минут, в любом случае добраться до края оврага и спуститься вниз они успеют лишь минут за сорок, если не замедлять темп движения. Хотя вон и деревья уже ясно видны, а за ними обрыв в балку.

Однако мотоциклисты могут объявиться уже в течение получаса и в открытом поле сразу издалека заприметят вереницу из чужаков. Любое движение, шевеление вызовут у них подозрение. Мало будет спуститься в балку, надо еще найти место, где не будут заметны два десятка человек. Найдется ли такое? Смогут ли они замаскироваться…

Что делать? Как спасти бойцов своего отряда? Может, разделиться на несколько отрядов? Овраг слишком тесен, чтобы укрыться всему личному составу. Но куда и как бежать остальным, ведь еще одного, запасного убежища он заранее не подобрал!

Вдруг мысли Глеба, которые метались из стороны в сторону, оборвала перепелка. Она взмыла в испуге прямо из-под ног и заметалась неподалеку, подрагивая крыльями.

Ефрейтор Смолов, хоть и задыхался под тяжестью ранца, успел заметить кроху.

Парнишка выдохнул на бегу:

— Ишь, хитрушка. От гнезда нас отманивает, чтобы не сломали ее дом. Все растет, цветет, только мы воюем.

И капитан Шубин вдруг понял, что ему делать!

Он воскликнул:

— Стойте!

Его бойцы остановились, подчиняясь приказу, однако смотрели на него с недоумением: почему он остановил их, зачем задержал в тот момент, когда каждая секунда на счету? Группа эсэсовцев вот-вот сядет им на хвост, и тогда придется вступить в бой, в неравный бой, из которого у них мало шансов выйти победителями. У них слабее вооружение, боеприпасы почти все израсходованы во время стычки на станции, да и силы на исходе. Зачем же терять драгоценные мгновения?!

Но Глеб вдруг указал рукой на Забородько:

— Сержант — ты за старшего. Ставлю задачу — довести всех людей до укрытия, доложить в центр о выполнении задания и о потерях. Провести маскировку по всем правилам, а потом действовать согласно указаниям штаба.

Сержант послушно кивнул — есть, ваш приказ понял. От бега с увесистой поклажей в руках сил у него осталось совсем мало, не нашлось даже на слова.

— А как же вы, товарищ командир! — воскликнул удивленно Всеволод Грушин.

Глеб уже повернулся в сторону станции, спрятавшейся за полосой из деревьев.

— Я постараюсь остановить и увести отсюда эсэсовцев.

Капитан снова покосился на серую птичку, которая подала ему идею. Он, как и перепелка, решил отвлечь внимание противника на себя. Слишком опасен айнзацотряд, чтобы вступать с ним в противостояние или даже пытаться убежать от него. Здесь можно действовать только хитростью.

Шубин напоследок объяснил своим бойцам, перед тем как оставить их одних:

— При любом звуке ложитесь на землю! Вжимайтесь! Прячьтесь, пока они не уедут на безопасное от вас расстояние. Придется подождать, я уведу эсэсовцев в другом направлении. По-другому до укрытия в балке не добраться.

— Вы вернетесь, товарищ командир? — Всеволод продолжал задавать вопросы.

Он только что потерял командира, с которым провел два года войны, и теперь с ужасом понимал, что Шубин тоже задумал что-то очень рискованное. То, что может стоить ему жизни, и все ради того, чтобы отвести от них опасность.

Глеб слышал вопрос, да только отвечать не стал. План свой рассказывать долго, а просто нагнетать обстановку тем, что ответить утвердительно на этот вопрос, он не мог… Не хотелось ему изматывать и без того поникших от потери ребят, потому что Шубин понимал — действовать он будет по наитию, и выживет ли, вернется ли к ним назад — никто не знает. Не об этом им думать сейчас надо, бойцы диверсионного отряда и без того удручены, многое пошло не по плану. Погиб их командир, спасение самого отряда под вопросом, сейчас задача лишь одна — выжить. И за это придется заплатить, возможно, чьей-то жизнью… Но одной за два десятка, как обычно и бывает на войне.

Олег Смолов дернулся было выкрикнуть, что они убегать не будут и готовы снова сражаться с фашистами. И вдруг замолчал, за секунду понял, что это будет лишь мальчишеским задором, а не настоящей правдой. Истина в том, что его товарищи без сил и им нужно настоящее чудо, чтобы выбраться из ловушки.

Измотанный, обезглавленный отряд нуждается в хотя бы коротком отдыхе, а совсем не в новом сражении, которое невозможно выиграть при нехватке боеприпасов, еще и на территории противника.

Десятки пар глаз смотрели на разведчика, и у каждого во взгляде был немой вопрос, ответ на который они знали сами. Никаких слов не найти в такой момент. Что скажешь человеку, который добровольно отправляется прямиком в пасть врагу, жертвуя собой ради твоей жизни? Дашь напутствие об осторожности? Выразишь благодарность? Все слова напрасны при виде смерти, которая колышется невидимым черным саваном совсем рядом. В такие моменты все теряет свой смысл, кроме одного — искры жизни и острого желания выкарабкаться, сбежать из костлявых лап смерти.

— Ну же, не медлите, товарищи. Бегите со всех сил, — напомнил Глеб отряду о приказе.

И каждый пошел в своем направлении: диверсанты бросились со всех ног снова к своей цели, к спасительному оврагу; а капитан Шубин направился в противоположную сторону, обратно к станции в Долянске.

На ходу разведчик сбросил ватник, оставшись в одной рубахе. Ножом он располосовал одежду на лоскуты, взял землю и размазал по лицу и телу, а потом рассек себе руку и добавил к черным полосам еще и кровавые мазки.

В таком виде, окровавленный, перемазанный, в разодранной одежде, он поспешил назад к проселочной дороге, а потом через заросли деревьев — к домику у железнодорожной насыпи, откуда только что увел советских бойцов.

Расчет разведчика был хоть и рискованный, но продуманный. Глеб решил явиться к месту диверсии, смешаться с толпой тех, кто ехал в поезде, и стал жертвой взрыва. Это было необходимо, чтобы выдать себя за немецкого военного невысокого ранга. Его предположение было простым: документы на действующий состав, что ехал в поезде, наверняка при взрыве были утеряны, личность его удостоверить нечем; свидетелей осталось немного, и они в таком состоянии, что никто не будет просить опознать его как сослуживца. Поэтому он сможет, изобразив немецкого военного, выдать эсэсовцам ложную информацию об отряде советских диверсантов.

А маскарад из рваной и окровавленной одежды добавит легенде достоверности. Как только айнзацотряд поверит в его обман, можно будет направить карателей по ложному следу, дав им неправильное направление для поисков.

Выполнить план оказалось даже легче, чем думал капитан Шубин. Глебу удалось пробраться между деревьев к месту взрыва на насыпи как раз в тот момент, когда эсэсовцы уже закончили обследовать место стычки на станции и теперь по рельсам добрались к исковерканной насыпи, где лежали останки поезда.

У обочины один из эсэсовцев обратил внимание на Шубина, как на одного из немногих выживших:

— Эй ты, подойди. Ты видел, что случилось?

— Да, да, господин офицер, — торопливо зачастил перепуганный, чумазый от гари высокий мужчина в изодранной, запачканной одежде. — Был сначала очень сильный взрыв, сломалась стенка у вагона, и я… меня выбросило прямо на землю. Кругом был огонь и дым! Потом снова взрыв, меня придавило чем-то тяжелым, едва выбрался. Я кинулся бежать в лес, а там были русские. Мне пришлось лечь на землю и притаиться, чтобы они не заметили меня. Кругом все кричали и просили о помощи, но я понял, что важнее следить за теми, кто взорвал наш поезд.

Немецкий офицер с интересом выслушал рассказ очевидца, а потом позвал своих сослуживцев:

— Тут один из поезда видел взрывников. Идите сюда! Есть свидетель!

От волнения разведчика накрывало дрожью, но он и не старался ее скрыть. Так даже лучше, пускай его трясет, это только добавит достоверности в его образ человека, который выжил в страшной катастрофе.

Его окружили мужчины с автоматами на груди — высокие, мощные, в военной форме, на которой красовались нашивки и эмблемы СС. Они внимательно рассматривали выжившего. На их лицах было написано недоверие.

— Эй, назови свое имя и звание.

— Ефрейтор Цайхель, командир стрелкового отделения Вермахта 131с, господин офицер! — Эти слова советский офицер выпалил на одном дыхании, чтобы не выдать, что все данные были придуманы только что. Его уверенный тон и немецкая речь без всякого акцента сделали свое дело, суровые лица подобрели, а в глазах вместо недоверия появилось любопытство. У них появился азарт гончих, почуявших след. Карателям и в голову не пришло, что этот выживший ефрейтор — советский разведчик.

Круг стал плотнее, теперь Шубина слушали внимательно, то и дело задавая вопросы. А он, торопясь и запинаясь, рассказывал свою версию событий:

— Я испугался, упал на землю и затаился, чтобы они меня не заметили. Это были русские, точно русские. Они были не в форме, с оружием. Целая куча автоматов, а рядом мотоциклы.

— Можешь показать это место, Цайхель?

— Да, да, идемте. Я все покажу.

Эсэсовцы доверчиво отправились в лес за советским разведчиком, даже не подозревая об обмане. Да и обман был лишь наполовину, он ведь фактами доказывал то, что рассказал фашистам. И замаскированные мотоциклы стали еще одним подтверждением его слов. При виде трофейных БМВ у членов зондеркоманды вытянулись лица.

— Сколько их было?

— Как они выглядели?

— Что за оружие у них было?

— Еще что-то было с собой? Ящики, мешки, что-то тяжелое, большой груз?

— О чем говорили, хоть немного ты разобрал?

Вопросы сыпались на советского офицера, как горох из рваного мешка, а тот отвечал каждый раз абсолютную правду, описывая группу капитана Шураха.

— Куда они направились?

Глеб указал в сторону взятой штурмом станции:

— В сторону железнодорожного пункта, господин офицер.

— Ты уверен?

— Так точно, господин офицер. Я хотел проследить за ними, шел следом, прячась за кустами. Думал сообщить о взрыве на нашем посту, чтобы они запросили помощь из штаба. Ведь у нас столько раненых и погибших. Но когда услышал звуки выстрелов и крики от станции, то побоялся туда соваться. Кинулся бежать обратно. Я не знал, где просить помощи и что делать. Это такое счастье, господин офицер, что вы так быстро прибыли и теперь поможете справиться с этой бедой.

Но мужчина со знаками различия оберштурмфюрера не слушал уже дрожащего, перепуганного ефрейтора Цайхеля. Он совещался со своим заместителем Майером:

— Теперь все понятно, это точно были не партизаны. Русские заслали сюда диверсантов, хорошо обученных и подготовленных.

— Так точно, господин оберштурмфюрер, вы абсолютно правы. Поэтому они уничтожили охрану станции, чтобы те не могли сообщить о нападении. Наверняка готовятся к новой диверсии. Русские готовятся к новой атаке, может быть, даже запланировали целую серию таких диверсий, чтобы остановить укрепление города.

— Черт, — пробурчал под нос оберштурмфюрер. — Надо немедленно сообщить в штаб и усилить охрану других блокпостов на железной дороге и магистралях. Только этого нам не хватало, русские совсем осатанели, лезут нагло, будто уже одержали победу.

Майер развел руками:

— Но кабель связи на станции оборван, господин оберштурмфюрер. И рация уничтожена, русские диверсанты разнесли гранатами на куски все, что находилось внутри здания.

Его командира перекосило от досады.

— Сколько всего они успели! Будто у них сто рук. — Он снова повернулся к Цайхелю: — Ты уверен, что их было с два десятка? Может быть, пятьдесят? Или еще больше?

Ефрейтор замотал головой:

— Может быть, и больше, господин офицер. Я ведь крался за ними почти до станции и едва успел сосчитать их. Но их было много, а мне нельзя было выдать себя, приходилось наблюдать из-за кустов. Пытался рассмотреть лица и запомнить, чтобы потом опознать, но они все были перемазанные в саже, ничего не разглядеть толком.

Первые подозрения зародились в голове у командира зондергруппы:

— А ты шустрый, даже слишком, для ефрейтора. Зачем ты решил их преследовать, запоминать, а не помогал своим товарищам, бестолочь?

Но Глеб мгновенно нашелся, что ответить:

— Нас так учили на службе в полиции еще в мирное время, господин офицер. Я был тайным агентом берлинской полиции, у меня даже есть награда от бургомистра. А за эту слежку мне дадут крест, господин офицер? Вы можете похлопотать об этом? Мне бы хотелось получать усиленный паек.

Тот фыркнул в ответ. Отвлекающий маневр — попытка выставить себя не в меру жадным и мечтающим лишь о материальном благополучии — сработал.

Эсэсовец презрительно буркнул:

— Хватит думать только о своем брюхе! Ты солдат фюрера и служишь ему, а не своему животу!

— Так точно, господин офицер, — вытянулся во фрунт Цайхель, и лицо его при этом стало грустным.

А гитлеровский офицер кивнул ему на мотоциклы зондеркоманды:

— Сейчас поедешь с нами, расскажешь все еще раз в штабе как следует. А потом уже набьешь себе пузо. Пайка не будет, но обед в офицерской кухне получишь.

— А как же раненые, господин оберштурмфюрер? — Цайхель, наивный и прямой, задал неудобный вопрос. — Разве мы не будем их спасать? Столько раненых, их нужно увозить в госпиталь.

Но фашист лишь поморщился на такую сердобольность:

— Кишки пускай собирает здесь кто-нибудь другой. Мы — СС, элита армии Гитлера, а не уборщики.

Настроен оберштурмфюрер был решительно, ему и дела не было до пострадавших. Он торопился сообщить в штаб о новой информации, а потом броситься в погоню за советскими диверсантами.

Поэтому эсэсовцы, не обращая внимания на крики и стоны выживших после крушения людей, торопливо выполняли приказ командира: снова усаживаться на мотоциклы. Когда мотоциклы с воем выкатились от станции на дорогу, ефрейтор Цайхель, сидевший в коляске, отчаянно замахал руками и завопил:

— Стойте, стойте. Вы едете не туда!

Вереница мотоциклов остановилась.

— Какого черта, что происходит? — пробурчал командир.

Их свидетель махал руками, тыча пальцем в другую сторону лесной полосы:

— Они ушли в другую сторону, к станции! Мы едем не туда!

Но командир обругал его:

— Идиот! Ты дурак! Мы не будем за ними гнаться, неизвестно, куда они направились! Нет связи! Нам надо срочно в штаб, чтобы доложить о случившемся. Сиди тихо или получишь не обед, а хороших тумаков от меня, бестолочь.

Цайхель осел в коляске под грозным окриком, хотя про себя радовался, что снова все вышло так, как он хотел. Он задержал мотоциклистов всего лишь на тридцать секунд. И все же какие они были важные! Громкие звуки немецких ревущих двигателей могли услышать советские бойцы и быстро укрыться в поле, если они еще не успели добраться до оврага.

Мотоциклы выбрались через пятачок пересеченной местности на дорогу и припустили вперед.

У Глеба Шубина, что сидел в коляске предпоследней машины, замерло от волнения сердце. Только бы они успели, только бы услышали звуки едущих мотоциклов и спрятались от карателей!

По длинной колее проселочной дороги от долянской станции разведчик ехал, будучи напряженным. В любую секунду он был готов вскочить и открыть огонь, чтобы задержать айнзатцкоманду.

Пока мотоциклы мчались вдоль черной, переливающейся влагой земляной полосы, капитан крутил головой. Глеб, высматривая с осторожностью хоть какое-то подозрительное движение в поле по правому флангу, пытался по серо-зеленым спинам и блеску касок определить, не вызвало ли что-то подозрение у фашистов.

Рука его сжимала в кармане табельный пистолет, чтобы при малейшей опасности тотчас открыть стрельбу. Он решил, что если все-таки ребята каким-то образом себя выдадут, то он разрядит всю обойму сначала в головной мотоцикл с оберштурмфюрером и его заместителем, а потом отнимет автомат у фашиста, что сидел в нескольких сантиметрах от него на заднем сиденье. И будет вести огонь, сопротивляться и драться до последнего, чтобы не отдать отряд советских бойцов на растерзание карателям.

Глеб Шубин с облегчением выдохнул, когда полоса из защитных деревьев, что окружала спуск в балку плотным кольцом, осталась за спиной. Сложный участок пройден, и теперь ему надо решить, как самому избавиться от группы эсэсовцев. Он понимал, что в штабе вопросы начнутся снова и, скорее всего, его свободу передвижения ограничат. Впереди перспектива оказаться в странной роли — не пленника, но человека, который должен быть под контролем. Правда, играть свою роль придется до конца, стоит только исчезнуть, убежать, как сразу его ложь станет подозрительной, и немцы больше не будут доверчиво идти в ложном направлении.

Советские ребята, конечно, выиграют время, однако все равно будут в опасности. Зондергруппа вернется назад и начнет свое расследование заново, пытливо будет обшаривать окрестности, пока не обнаружит хоть какие-то следы диверсионной группы. И станет действовать с двойным рвением в случае внезапного исчезновения загадочного ефрейтора.

Поэтому, пока мотоцикл вез его все дальше в глубину оккупированной немецкой территории, советский офицер разведки продумывал варианты своих дальнейших действий.

Айнзатцкоманда через час стремительной езды добралась до деревушки в десяток домов, где был размещен оперативный блокпост. Немцы стремительно прокатились по улочкам, разогнали на пятачке у небольшого дома с охраной нескольких шутце и встали, блистая железными рогами мотоциклов, почти вплотную к крыльцу. Командир и его заместитель торопливо спешились с железных коней.

На пороге Майер приказал подчиненным:

— Пять минут перерыв, потом двигаемся дальше! — Он кивнул одному из рядовых: — Присмотри за этим ефрейтором!

Тотчас же его приказ был исполнен, дуло автомата повернулось и черным отверстием уставилось на Цайхеля.

Тот посидел несколько секунд в люльке, наблюдая, как остальные эсэсовцы пошли кружить по пятачку, разминая ноги, принялись болтать с остальными военными, возиться с самокрутками.

Ефрейтор робко уточнил у своего охранника:

— Можно я умоюсь? — и кивнул на бочку с водой, что стояла под водосточной трубой. — Хочу отмыть гарь с лица, глаза так и выедает. Хоть немного, а то потом кожа слезет кусками.

В ответ было лишь недовольное бурчание:

— Не положено, сиди тихо.

Однако Цайхель подобрался к нему поближе и смущенно зашептал:

— Да мне бы до ветру, живот скрутило от страха. Ну штаны бы не обмарать, постирать потом будет некогда. Что ты, не будь таким строгим, я же не под конвоем.

Суровый страж закрутил головой и указал после недолгого размышления на чей-то огородик за тощим заборчиком:

— Давай туда, и чтоб без фокусов.

— Конечно, конечно, зачем мне проблемы, — закивал ефрейтор и припустил почти бегом к указанному месту.

Там разведчик присел на корточки и, пользуясь тем, что соглядатай отвернулся в сторону, достал три гранаты, которые были выданы каждому перед началом операции. Настало время их использовать, хоть и опасен, конечно, такой трюк!

Шубин сжал лимонки в кулаках, прикрыв их широкими рукавами, и проворно поднялся в полный рост:

— Можем идти назад. Ох, как от страха скрутило живот. Я такого еще не видел, даже на войне. Вагон наш как коробка, раз — и схлопнулся! Меня подкинуло и будто кто-то наружу за шкирку, как котенка, вышвырнул. Думал, сейчас пополам разорвет! И уши! Ох, как больно до сих пор… Видел, сколько померло из-за этого взрыва? Ужас, да? Едешь в вагоне — и тут раз, и все! Даже понять ничего не успел, а умер! Кошмар!

Эсэсовец пожал плечами:

— Хватит болтать, я же сказал. Без тебя тошно, ты еще тут на мою голову.

Цайхель покорно замолк и снова притулился к люльке мотоцикла. Его надзиратель потоптался недолго, с завистью поглядывая на остальных товарищей, что дружно курили, стоя в кружке. Глеб мысленно подтолкнул его: «Ну же, иди к ним, отойди ты хоть немного! Надо торопиться! У меня всего пара минут, пока командиры возятся с докладом начальству по радиосвязи… Уходи!»

Все же стоять рядом с мотоциклом и смотреть за ефрейтором, который не был даже пленным, эсэсовцу прискучило. Он оглянулся пару раз на Цайхеля, а потом, решив, что тот смирен, как ангел, ушел к группке остальных своих сотоварищей.

Шубин, стараясь не привлекать к себе внимания, словно ловкий фокусник, под прикрытием длинного рукава двумя пальцами вытянул кольцо из одной гранаты. А потом аккуратно отправил гранату пинком под брюхо крайнего мотоцикла, который стоял у крыльца домика с телефонным узлом.

И сразу же вторую гранату таким же незаметным жестом послал в щель между ящиками, которые были выстроены рядом с сараем.

А сам отошел подальше к скоплению мотоциклов, прячась за их металлическими телами от взрыва.

Грохнул взрыв! Глеб закричал вместе со всеми и упал в промежуток между двух мотоциклов, чтобы уберечься от фонтана осколков. В метре от первой шарахнула вторая граната! От свиста и удара взрывной волны заложило уши, лицо разведчику опалило горячим дыханием.

Раскаленные металлические куски смертельным облаком накрыли пятачок с фашистами. Закричали перепуганные люди, заметались в ужасе под градом осколочного дождя, и тут же полыхнули ящики, занявшись огнем от второго взрыва.

Ефрейтор Цайхель, лежащий между металлическими брюхами мотоциклов, вжался в землю, спасаясь от потока смертоносных ошметков. Площадка с немецкими военными превратилась за пару секунд в горящий муравейник, где каждый пытается спастись от огня.

Под крики ужаса, стоны со всех сторон на крыльцо из домика блокпоста выбежали командиры разных подразделений, офицеры, связисты. Все крутили головами и хватались за оружие, не понимая, что происходит, откуда идет атака.

А капитан Шубин, неприметный в своем укрытии, выдернул кольцо из последней гранаты и послал ее точным броском через просвет под днищами люлек прямо в кучку из армейских сапог, что столпилась на крыльце.

Новый взрыв! Кровь, куски тел разметало у входа в узел связи. От произошедшего хаос и паника усилились еще сильнее.

— Русские, это русские! — завопил кто-то из толпы выживших.

И капитан Шубин подхватил этот крик:

— Русские! Взрыв!

В общем хаосе разведчик вклинился в толпу, потом ринулся за один домик, за второй. Заметался между людей, сталкиваясь с теми, кто испуганно кружился среди окровавленных тел в поиске убежища от невидимого врага. Он юркнул за домик, где уже сгрудилось несколько военных, в том числе эсэсовцы, которые его привезли. Сделал вид, что пытается спрятаться между остальных:

— Пустите, пустите! Там русские! У меня нет даже оружия!

Кто-то с силой толкнул его так, что разведчик не удержался на ногах и отлетел к забору рядом с огородом:

— Отстань!

Никто даже не обратил внимания, что ефрейтор, вместо того чтобы искать спасения между домами, вдруг кинулся бежать по грядкам подальше от площадки. А потом и вовсе его фигура проворно скрылась за домами. Исчезновения Цайхеля никто не заметил, слишком были напуганы фашисты. Они прятались по углам, таились за избами и в страхе крутили головами — откуда придет новое нападение советских диверсантов.

Тем временем капитан Шубин смог неприметно пробраться огородами по окраине деревеньки и выбраться к какой-то дикой тропке, едва видимой в сырой земле. Времени на поиск ориентиров не было, он сейчас старался лишь как можно быстрее скрыться от своих преследователей.

Однако взрывы гранат надолго выбили фашистов из колеи, за спиной он все еще слышал крики и испуганные голоса. Никто не стрелял, не бежал, чтобы найти виновника взрывов. Неожиданность огневой атаки дала Шубину фору, чтобы уйти как можно быстрее на безопасное расстояние, укрыться в лесу, где среди деревьев, бурелома много укромных мест.

По едва заметной тропке капитан Шубин очень быстро смог добраться до лесного массива и здесь уже немного оглядеться по сторонам. Когда за спиной сомкнулись темной стеной стволы деревьев, Глеб с облегчением выдохнул. Часть дела он выполнил — увел обманным путем фашистов подальше от места укрытия диверсионного отряда, смог избавиться от назойливого надзора СС, не вызвав подозрений.

Теперь его ждет следующий ход — либо вернуться в расположение советских частей, либо добраться до места, где укрывается отряд погибшего Шураха. И офицер выбрал второе, потому что понимал, что айнзатцкоманда завезла его в тыловую часть еще дальше. До Долянска ему придется пройти пару десятков километров, которые он точно сможет преодолеть за ночь. Там останется лишь пробраться к балке, где скрываются диверсанты, дождаться общего наступления и вместе с остальными частями действующей армии принять участие в освобождении Одессы.

Правда, осуществить сразу задуманное оказалось не так просто. Глеб определил по положению солнца, где он находится и в каком направлении следует идти. Однако лесной массив быстро стал редеть, деревья превратились в низкорослых карликов, а земля под ногами начала стремительно превращаться в жижу, а потом и вовсе в стоячее болото.

Разведчик понял по пологим оврагам, которые изрезали местность, что он попал в затопленную низину. Лесополоса превратилась в самую настоящую топь, разлившись болотистым, густо поросшим камышом и кустами длинным озером.

Передвигаться по такой местности было очень тяжело. Глеб с помощью палки промерял каждый шаг, чтобы не нырнуть вдруг в болото. Воды было то по щиколотку, то по колено. Разведчик с трудом смог пройти небольшое расстояние, то и дело поглядывая в сторону оставленной деревеньки. Он не видел дороги и населенного пункта из-за перепада местности, поскольку спустился в лесной затопленный овраг, но слышал, что немцы, придя в себя после ступора, все-таки подняли тревогу. Там уже выла сирена, грохотали машины, оповещая о том, что весь пункт обороны подняли на ноги, чтобы быть готовыми к нападению советских бойцов. Эта суета и напряжение были капитану на руку, никто не вспомнит в суматохе о пропавшем немецком ефрейторе.

Но и, как оказалось, поднятая тревога на блокпосте стала помехой в осуществлении его планов возвращения к Долянску.

Глеб попробовал выбраться на место посуше, чтобы не кружить по изгибу топи, а следовать вдоль дороги под прикрытием леса. Однако когда он вскарабкался по скользкому холму наверх, то почти сразу оказался на виду у немецких патрульных. Деревьев наверху почти не было, лишь широкая лента поля, которая смыкалась с окраиной населенного пункта.

Капитану пришлось сразу же вжаться в землю и отползти назад, стараясь не привлечь внимания фашистов. Вокруг жилых домишек рыскали автоматчики с взведенным в боевой готовности оружием. Они осматривали все на своем пути, настороженно водили стволами оружия, видимо, выискивая так и не обнаруженных врагов. Стало сразу ясно, что выбираться из затопленной низинки, выходить к дороге было опасно. Фашисты подняли тревогу, ни маскировка, ни знание языка сейчас не спасут от ареста и мгновенной расправы.

Немцы напуганы серией нападений в своем тылу и с подозрением будут смотреть на любого незнакомца или чужака без документов. Нет, сейчас лучше выбрать более сложный маршрут, постараться пробраться низиной к более безлюдным местам. Пускай этот путь более длительный, но зато более надежный. Противник встревожен, испуган, ищет источник опасности. Тем лучше! Зато сил и личного состава для рысканья по лесу у гитлеровцев не остается. Никто не пойдет в чащу выискивать пропавшего ефрейтора или искать советских диверсантов, врагам бы сейчас свои позиции защитить и предупредить неведомую опасность.

Поэтому капитан Шубин соскользнул вниз по склону оврага и зашел по колено в чавкающую вязкую массу. Если бы не длинный сук в руках, он не смог бы пройти и пары метров. Упираясь концом большой палки в твердую почву, разведчик помогал себе продвигаться шаг за шагом в намеченном направлении. Хотя идти было тяжко: ледяная вода заливалась в сапоги сверху, и ему приходилось чуть ли не каждые десять шагов разуваться и, стоя, будто цапля, на одной ноге, выливать грязную льдистую жижу. От холода офицера начало трясти крупной дрожью, измученное напряжением тело отказывалось подчиняться. Хоть бы немного отдыха, чтобы согреться. Ему было так тяжело, что приходилось вслух понукать себя, заставлять делать еще шаг, еще одно движение.

Но все же изнеможение было таким сильным, что разведчик решил отдохнуть. Тем более местность стала идти вверх, из талой водянистой жижи торчали бугорки, которые уже через несколько метров переходили в островки из сухой травы, тоненьких деревьев и валежника. Затопленная низина заканчивалась, и можно было перевести дух на пятачке.

На трясущихся ногах разведчик выбрался на сушу, стянул сапоги, вылил из них воду, но не стал их снова надевать. Он принялся растирать онемевшие от холода ноги, пытаясь хоть чуть-чуть вернуть им чувствительность. Он мял, сжимал и тер ноги, пока не согрел их. Потом с трудом натянул невыносимо холодные и сырые сапоги, поднялся и двинулся в путь. Через несколько шагов Глебу немного полегчало. А вскоре он ощутил жар, мир вокруг разведчика стал стремительно меркнуть. Деревья растеряли свои очертания, слились в какую-то мутную вереницу.

Глеб понял, что теряет сознание от сильного переохлаждения и усталости. Он успел нырнуть в кусты и сгруппироваться, пытаясь найти хоть какое-то укрытие. Ветки упруго хлестнули разведчика по щеке, и эта небольшая боль была последним, что он успел ощутить. А потом все исчезло в одно мгновение, будто разведчик нырнул в какую-то бездонную яму.

Очнулся капитан Шубин от тяжелой, тупой боли в ногах. Они отекли после долгого перехода через ледяную, затопленную паводком и растаявшим снегом низинку и теперь нестерпимо полыхали огнем, пульсируя болью от кончиков пальцев до коленей.

Но было еще что-то более опасное, незнакомое, от чего разведчик, не открывая даже глаз и не выдавая себя ни единым движением, подобрался, напряг все мускулы, чтобы броситься на невидимого противника. Тот был совсем рядом, огромный, судя по тяжелому дыханию. Шевелился без всякой осторожности и шумно выдувал воздух.

Глеб напряг слух, чтобы понять, кто издает эти звуки. Человек? Непохоже… Зверь? Но лесное животное не бывает таким мирным, оно бы уже почуяло человека и поступило бы соответствующе — убежало или напало, в зависимости от величины и уверенности в своих силах. А это существо мирно стояло рядом, иногда шевелилось и тяжело вздыхало.

Через пару минут Глеб медленно повернул голову в сторону и вгляделся в черную тень рядом, но месяц и звезды спрятались за облаками, и были видны лишь неясные силуэты.

Разведчик осторожно перевалился на бок и протянул руку, пытаясь на ощупь понять, кто притаился рядом. Его ладонь скользнула по морде, влажным ноздрям, существо откликнулось на касание печальным мычанием, и Глеб радостно рассмеялся — корова!

Он поднялся и снова ощупал животное. Оказалось, что бедная буренка зацепилась рогами за упругие ветки куста, поэтому не могла двинуться с места и лишь тяжело вздыхала.

Шубин осторожно вытянул длинные ветки, сплетенные вокруг головы животного, и освободил корову. А та в благодарность потянулась к человеку, обнюхала и лизнула горячим языком прямо в лицо. Капитан положил руку на ее тугой бок и подтолкнул. Ориентироваться в темноте без звезд было почти невозможно, и он решил довериться животному. Пускай выведет его к жилищу, к людям, а там он уже найдет дорогу дальше. Нельзя терять время и ждать солнца или когда покажутся на небе звезды, ему надо двигаться в ту сторону, где остался отряд Шураха, чтобы присоединиться к наступающим советским войскам. По его расчетам, сообщение о диверсии уже было отправлено шифровкой, а значит, до наступления Красной армии осталось не больше суток.

И снова в его сердце отдалась боль при мысли об Ольге Белецкой, совсем чуть-чуть не дожила отважная девушка до долгожданной победы, для которой столько всего сделала.

Корова степенно шагала в нужную ей сторону, увлекая за собой и Глеба. Чутье вело животное туда, где находятся ее хозяйка и ее дом. Человек подстроился под ее медленный темп и шел рядом, хотя сам при этом вел себя настороженно — вслушивался в звуки вокруг, пытался рассмотреть любое движение среди черной гущи деревьев. Однако необычная проводница вела Глеба через лес уверенно, почва под ногами не хлюпала, а упруго пружинила при каждом шаге по слою веток и старых листьев.

Вдруг женский голос издалека позвал:

— Зорька, Зорька! Куда же ты запропастилась?

Корова тут же ответила протяжным, утробным мычанием и прибавила ходу. Глеб, наоборот, чуть отстал от нее и пошел медленнее, вглядываясь в темноту. Откуда здесь взялась женщина? Наверное, пошла в лес, чтобы найти свою кормилицу? Но странно, что вообще у нее осталась корова. Фашисты не церемонились с местным хозяйством, оккупировав чужую землю, они подчистую забирали со дворов всю живность и тут же пускали на убой, чтобы прокормить свою многочисленную армию.

Капитан осторожничал из большого опыта службы в разведке, он знал, что некоторые советские граждане ради куска хлеба идут на сотрудничество с СС, поэтому лучше не торопиться навстречу незнакомке, что искала свою корову.

Он нырнул за одно из деревьев, когда Зорька остановилась и протяжно замычала. Из темноты к ней бросилась и обняла высокая, статная, молодая женщина лет тридцати. Черные тугие косы обвивали большую голову, она была тепло одета.

Женщина ласково принялась выговаривать корове:

— Ну ты что, заплутала, что ли? А мы тебя ищем, зовем, Зорька. Уж испугалась, что в топи ты забрела. Ты туда не ходи, моя хорошая, оттуда выбраться трудно, если дороги не знаешь.

Она вместе с Зорькой зашагала между деревьями, а разведчик шел следом бесшумной тенью. Он надеялся, что женщина сейчас выведет его к дороге, и тогда можно будет, имея хоть какой-либо ориентир, проложить маршрут к долянской станции.

Капитан шел медленно, чтобы его не выдала ни одна неосторожно хрустнувшая под ногами ветка, но из-за темноты приходилось идти за женщиной почти по пятам.

Через несколько минут разведчик понял, что они не выходят из леса, наоборот, углубляются все дальше в него. Женщина, как и ее спутница, шагала уверенно. Вдруг капитану и вовсе пришлось замереть: впереди забрезжил красный огонек костра. Он остановился за деревом в укрытии, чтобы понять, на кого же все-таки наткнулся в ночи. Непохоже все же, что женщина сотрудничает с фашистскими захватчиками, скорее, наоборот, скрывается от них. И не одна…

Разведчик подобрался ближе, так, что даже мог различить голоса и отдельные слова тех, кто сидел у костра. Двое мужчин и женщина тихо что-то обсуждали, горел слабый костерок. Корова, почуяв близость дома, спокойно встала у куста и затихла.

Шубин уже хотел выйти из своего укрытия и наконец обнаружить свое присутствие перед лесными жителями. Как вдруг он различил немецкую речь и дернулся назад — нет, не стоит общаться с этими людьми и просить помощи. Непонятно, кто они и зачем скрываются в лесу.

Он хотел уже уйти и продолжить поиски дороги самостоятельно, как женщина и щупленький паренек исчезли в кустах рядом с коровой, а невысокий рыжеволосый мужчина выставил вперед пистолет:

— Хенде хох!

Дуло смотрело прямо на разведчика.

Женский голос на немецком предупредил из темноты:

— У вас три секунды, или он выстрелит. Раз, два…

Не дожидаясь третьего счета, Шубин вышел из-за дерева с поднятыми руками и сделал несколько шагов к костру, чтобы было лучше видно — он не собирается бежать или нападать.

— Кайне Ваффе!

Но пистолет в руках рыжего не опустился, наоборот, тот щелкнул предохранителем и зло выкрикнул:

— Чего тут делаешь? Кто такой? — Не поворачивая головы, он попросил женщину: — Катерина, переведи фрицу.

Глеб остановил его:

— Русский — мой родной язык. Не надо никаких переводов.

Мужчина с пистолетом нахмурился:

— Советский, что ли? Все равно отвечай, чего тут бродишь?

Глеб покосился на его ногу, которая была отставлена в сторону и неестественно вывернута, потому что от колена до самой стопы вокруг ноги шла тугая обмотка из древесной коры — видимо, шина травмированной ноги.

И разведчик прыгнул, сбил рыжего и вырвал у него пистолет. Потом кинулся в сторону и сам теперь наставил на него оружие. Тот от злости скрипел зубами, пытаясь встать с земли. Из-за ноги у него это не получалось, он беспомощно раскачивался на руках, но никак не мог принять хотя бы положение полусидя. В кустах что-то зашумело, его товарищи ринулись было на помощь.

Но раненый остановил их окриком:

— Стоять! Не лезьте! Уходите! Спасайтесь сами, со мной уже не убежать.

Глеб, поняв, что больше ничего не несет угрозы, медленно опустил пистолет:

— Я не собираюсь никого убивать, но и на себя наводить оружие не позволю. Расскажите, кто вы такие и почему здесь прячетесь?

Рыжий закрутил головой:

— Еще чего захотел! Ничего не скажем. Мы тебя не знаем.

— Хорошо, поступим по-другому, — рыкнул на него Шубин. — Фамилия и звание.

Рыжий насупился и молчал, из кустов женский голос дерзко выкрикнул:

— Чего хотели-то? Вам зачем в лесу имена наши? Шли бы мимо, вы своей дорогой, мы своей. Мы люди мирные, других не трогаем, и нас не надо.

Глеб пожал плечами:

— Я не собираюсь вам причинять зло. Всего лишь хочу выяснить, с кем встретился.

Рыжий мужчина вдруг запальчиво выкрикнул:

— Летчик я советский! Лейтенант Громов, третья красногвардейская воздушная дивизия. Что, узнал, что хотел, шпион немецкий?! Доволен?!

Глеб кивнул и тоже представился:

— Капитан разведки Шубин. И я совсем не немецкий шпион. А вот вы вызываете подозрение, я слышал немецкую речь у костра.

Из кустов раздался смешок, и показалась Катерина:

— Так то Фриц, он немец, но не фашист!

Она подтолкнула вперед смущенного и испуганного подростка:

— Его зовут Фриц Фишер, шутце из местной части. Сбежал от своих, бродил по лесу, а мы его подобрали. Дезертир он, воевать не хочет.

Паренек внимательно вслушивался в слова Екатерины, а потом закивал:

— Нихт, нихт.

Женщина представилась:

— А меня Екатерина зовут, местная я, в Шимонаевке всю жизнь прожила, а как фашисты набежали, ушла в лес с ребятишками и коровой. Живем третий год уже в землянке… И Зорька с нами. Без нее нам не выжить, без кормилицы нашей, Зорьки. Это мы по-немецки с Фрицем разговаривали, я в школе работала учительницей немецкого, вот и перевожу, что он говорит, Егору, то есть лейтенанту Громову.

Глеб с облегчением выдохнул.

Егор ткнул в свою ногу:

— Катюша нас тут всех спасла и приютила. Мой самолет подбили, успел с парашютом прыгнуть, да неудачно, ногу сломал в нескольких местах. Катя меня нашла в лесу, выхаживает вот. И Фрица приютила, у мальчишки вся жизнь впереди, не хочет он за Гитлера поганого свою жизнь отдавать.

— Теперь все понятно, — сказал Шубин. — Извините, товарищи, что действовать пришлось жестко. Время сейчас такое, непонятно, кому можно верить.

Егор Громов уточнил:

— Правда, товарищ капитан, что Одессу наши вот-вот возьмут?

Шубин кивнул, и летчик обрадовался:

— Катя, я же тебе говорил! Это не просто взрыв был, наши это диверсию устроили. Начало это, начало штурма Одессы!

Он от радости хлопнул себя по колену, ухватил Фрица и потряс от распирающего его счастья:

— Слышал, немец ты мой дорогой, по-бе-да!

Тот заулыбался в ответ и тоже в ответ старательно произнес:

— Па-пе-та!

И на пятачке вокруг костра сразу стало светлее от человеческих улыбок и радостных лиц. Катя тоже с облегчением выдохнула:

— Ох, прямо с сердца камень. Я уж думала, нашли нашу времянку, какой гитлеровский хилфе выследил. Слышала, что кто-то идет за мной, но боялась окликнуть. Егору сказала, а он велел в кусты прятаться, чтобы самому разобраться, кто вы такой.

Егор смутился от ее похвалы:

— Ну так, мне бежать-то некуда со своей ногой. А ребятам жить да жить, пускай уж лучше инвалида порешат, если беда пришла. — А потом спохватился: — Да что же это я? Ведь наши уже рядом. Эх, а я безногий, никакой пользы!

Екатерина погладила его по плечу.

— Главное, что победа скоро. Даже не верится, — сказала она и обернулась к Шубину: — А вы чего здесь ходили? Заплутали?

Капитан Шубин вернул оружие его владельцу и подсел к костру обогреться. Ноги нестерпимо ныли в сырых сапогах. Он хоть и стеснялся остальных, но все же снял сапоги и подвинул поближе к огню — хоть немного просушить.

Потом подтвердил догадку Екатерины:

— Есть немного. Облачно нынче, ни звезд, ни луны не видать, из болота вот выбрался благодаря вашей Зорьке. А куда дальше идти, непонятно, вот и двинулся за ней.

— Так это вы в Долянске немцам жару дали? Я сразу понял, что на станции диверсия. — У Егора снова загорелись глаза.

Глеб замялся, раздумывая, можно ли им сообщить секретную информацию по проведенной операции. А потом все же сухо подтвердил:

— Да.

Уж больно надеялись эти люди на хорошие новости. В лесу, беззащитные, лишенные своих домов, они мужественно ждали и верили, что Красная армия победит. И для них любая хорошая весть была невероятной радостью, придавала сил, чтобы и дальше ждать счастливого возвращения мира.

Катерина поднялась со своего места у костра:

— Давайте провожу вас через лес, есть тут дорога. В ту сторону, к Березовску, через топь можно и не пройти. Поэтому сюда фашисты и не лезут.

Вдруг раздался шум, от которого мирно сидевшие у костра люди снова подскочили в тревоге. И Глеб, и Егор приготовили оружие, Катя снова вместе с Фрицем ринулась в убежище в кусты.

Шубин повернулся к раненому:

— Ползком от костра, быстрее! В свете огня нас лучше видно. — И сам тоже метнулся из круга, освещенного костром.

Однако тревога оказалась ложной, на появление нескольких мужчин на полянке отреагировали все радостно. Егор двинулся обратно, а Катерина засыпала появившихся вопросами:

— Что случилось? Вы почему здесь? Скоро наступление на Одессу! Почему в укрытие пришли?

Старший из них, высокий мужчина, туго перепоясанный армейским ремнем, сказал:

— Катя, надо срочно отправить шифровку! Немедленно доставай рацию из тайника! Быстрее! Мы только за оружием, сейчас снова отправляемся назад, пока темно, надо добраться до лимана! Фашисты хотят взорвать дамбу и затопить город, чтобы не пустить в него советские войска.

Катя ахнула и кинулась в темноту к тайнику. Шубин выступил из темноты и представился:

— Капитан разведки Шубин, выполнял секретную операцию на оккупированной территории. Уходил от немцев и заблудился. Товарищи, скажите, чем могу помочь?

— Командир подпольного отряда Алоиз Зельман! — ответил на его приветствие мужчина. — Это мои товарищи. Помочь? Не знаю даже, что мы сможем сделать сейчас. Мы получили сведения от нашего человека. — Он обернулся к девушке: — Иди сюда, Ева, расскажи товарищу, как и что ты узнала.

Та шагнула поближе к костру. Ева была статной и крупной, с коротко остриженными светлыми кудряшками и лицом, похожим на лицо Зельмана, отчего Глебу сразу стало понятно, что они родные брат и сестра.

Ева зачастила:

— Я работаю в госпитале. Вчера привезли одного генерала, у него подагра. И к нему в палату отдельную бегали всякие офицеры, докладывали, а я специально долго мыла полы у него под дверью, чтобы подслушать. Я понимаю немецкий, бабушка — она немка, а дедушка — еврей… К генералу пришел офицер, и они долго спорили, а потом генерал начал орать, что надо взорвать дамбу, чтобы часть города затопило. Что никак по-другому нельзя остановить русских, они уже почти у города, взрывают поезда и убивают всех подряд. А уже через час этого генерала увезли на специальном автомобиле вместе с врачом и лекарствами. Я даже до конца смены не доработала, хотя Зеля мне запрещает просто так приходить в их лагерь. Но тут же важное, я сразу поняла! Кинулась до шахты, и брат сказал, что надо сообщить другим подпольщикам, а там отправить молнию в штаб.

Ева замолчала, а Егор Громов не удержался от восклицания:

— Это что же получается, Гитлер хочет Одессу потопить?! Готов целый город погубить, лишь бы не отдавать нам?

Глеб покрутил головой:

— Нет, немцы — народ рачительный. Да только они так напуганы, что готовы на что угодно, лишь бы затормозить наступление Красной армии. — Он стал рассуждать вслух: — Надо немедленно следовать туда и организовать заслон силами подпольщиков.

Зельман уже возвращался со стороны землянки, где Катерина в наушниках отбивала срочную шифровку и, услышав слова Глеба, сказал:

— Да! Это единственное верное решение, надо остановить фашистов любой ценой! Товарищ капитан, вы сможете к нам присоединиться? Каждая боевая единица на счету! Мы отправили связного во все подпольные шахты и партизанские отряды. Но я не знаю, смогут ли они прорваться через город.

— Давайте с самого начала, Алоиз, — попросил Глеб. — Как можно добраться до дамбы самым коротким путем? У вас есть транспорт?

На каждый его вопрос Зельман отрицательно качал головой.

— Есть винтовки, а еще запас гранат и взрывчатки, мы готовились к диверсии, — печально поделился командир отряда. — За ними и пришли сюда.

Глеб в опасных, патовых ситуациях принимал решение мгновенно, опираясь на свой опыт разведчика:

— Значит, так, нам нужно быстро добраться до дамбы, понадобится транспорт. На нем будет легче прорываться через город. Пешком слишком рискованно, да и медленно. Мы можем прибыть слишком поздно, фашисты успеют заминировать территорию, выставить охрану на подходе к дамбе. Нам нужны машины! Есть у фашистов рядом какая-то база или площадка с техникой?

Алоиз развел руками:

— Мы в подполье обитаем, в катакомбах. Здесь храним только оружие и рации… Катерина! — позвал он радистку.

Женщина выскочила из-за крыши землянки, что едва виднелась над землей.

— Все, все, закончила! Ушла «молния»! В штабе приняли информацию!

Но узнать подпольщики хотели у нее совсем другое. Капитан Шубин снова повторил вопрос, но Екатерина пожала плечами:

— Раньше бы знала, так уже какой год из леса не выходим. И не узнать теперь, что в деревнях рядом.

Вдруг оживился раненый летчик:

— Товарищи, я знаю, я понял! Вам надо на кольцо!

Егор принялся торопливо объяснять, что он имеет в виду:

— Я когда над этим квадратом пролетал, перед тем как меня сбили, видел кольцо из дорог. Несколько дорог сходятся в большую развязку, и там германский пост.

Катерина поняла, о чем идет речь:

— Так то как от Большой деревни к Хаджибею ехать. Есть там узел целый. Так машины там не стоят, они из района всегда оттуда кто куда разъезжались раньше. Кто до Одессы, кто до парка, а кто дальше к лиманам. Там же дорога объездная вдоль дамбы идет и поля.

Глеб снова задумался: наверное, идея Громова — единственный возможный вариант, чтобы добыть технику и быстро добраться до дамбы. Да, транспорт едет через кольцо без остановок или с короткой остановкой для проверки документов, и придется постараться, чтобы его остановить и захватить.

Он рассказал свой план отряду подпольщиков:

— Предлагаю захватить несколько грузовиков, не знаю пока точно как. Найдем способ, остановим и сядем за руль, чтобы оказаться как можно быстрее на дамбе! Есть среди вас водители?

Первыми руку подняли, как ни странно, девушки — Катя и Ева, затем еще один мужчина, с одним глазом и шрамом через все лицо. Он неуверенно протянул:

— Только ж то до войны было, два глаза у меня тогда еще при деле были.

Глеб поддержал его:

— Ничего, справимся. Четыре водителя уже хорошо, тогда сможем таранить немцев сразу четырьмя грузовиками.

Катя вдруг вспомнила про Фрица и задала ему вопрос на немецком. Парнишка радостно закивал:

— Ja, ich bin der Fahrer eines gepanzerten Truppentransporter!

— Точно, точно! — радостно воскликнула связистка. — Он же служил водителем в немецкой армии! Еще один есть!

Алоиз оглядел маленький отряд, в котором не было и десятка бойцов. Этого так мало, чтобы предотвратить взрыв дамбы и остановить фашистов… Неужели они справятся с задачей?

Однако, как командир, он понимал, что должен вселять в своих товарищей уверенность и боевой дух, а не сеять сомнения.

И Алоиз обратился к членам своего отряда:

— Ребята, мы сейчас сделаем все, как договорились. Захватим несколько машин и на них выдвинемся к дамбе. Не знаю, что там нас ждет. Поймите, сейчас от нас зависит спасение Одессы. Не знаю, как мы это сделаем, но надо собраться, найти силы и остановить фашистов. Сколько бы их там ни было на Хаджибее, хоть сто, хоть тысяча, хоть миллион. За нами Одесса, за нами Родина. Нельзя допустить взрыва. Я знаю, вам страшно, и мне тоже. — Голос у него дрогнул. — Мы не первый год воюем… Я знаю, мы оттуда не вернемся. Но все равно я выбираю победу, нашу общую победу, и отдам ради нее мою жизнь…

После короткого обсуждения подпольщики готовы были выдвигаться вперед по намеченному маршруту.

Без лишних слов и прощаний отряд, оставив связным Егора Громова, выдвинулся к месту назначения. Отряд вела Катерина, которая отлично знала местность и ориентировалась почти в полной темноте. Шла споро, то и дело предупреждая:

— Овраг тут, осторожнее.

— Сейчас под горочку идем.

Они вытянулись в цепочку, стараясь идти друг за другом след в след. Шубин шел практически сразу за Екатериной и почти не наступал ей на ноги, приноровившись к ее легкому ходу. Дальше спешили остальные члены отряда, вооруженные скромным оружием, что удалось найти за годы подпольной работы — охотничьи берданки, старенькие «мосинки».

На ходу, в такт проворным шагам Кати, разведчик раздумывал, как же им еще добыть оружие. Если дойдет до схватки с немецкими минерами, а до этого дело дойдет — тут и гадать не надо, — им надо будет иметь запас патронов и оружия, чтобы вести огонь на подавление сопротивления противника. В случае столкновения с противником, численность которого многократно превосходит их, нужно, чтобы удар был неожиданным. А еще хорошее укрытие, откуда будет начинаться атака. И, конечно, много оружия, чтобы не идти на врага, который наверняка оснащен автоматами, а то и пулеметами, с голыми руками. Не тот это случай, когда можно действовать хитростью, точечными ударами и малым огнем. Нет, их набег должен быть стремительным, напористым, чтобы мгновенно и наверняка сломить противника, разогнать минеров во все стороны и остановить закладку зарядов.

Он взял бы своих — теперь уже своих — ребят, которые должны были благополучно добраться до балки. Только на это нужно время. Сделать крюк километров в двадцать. Да и боеприпасов у них осталось немного, и парни вымотались за время проведения диверсии. Так что эту мысль капитан Шубин отмел.

Дорога через низинку заняла совсем немного времени благодаря Екатерине. Когда они вдруг уже через час оказались у просветов деревьев рядом с дорогой, капитан понял, что очень долго бродил безрезультатно по затопленной местности, прежде чем вышел к землянке подпольщиков.

Отсюда их повел уже Зельман, иногда советуясь с Катей, и еще через пару часов, в глухое ночное время, отряд вышел к повороту проселочной дороги. Здесь белесая полоса грунтовки вливалась в широкое ответвление, которое потом уходило в сторону, пока через километр не доходила до крупной развязки, где сходились и снова разбегались в трех направлениях все окрестные дороги.

— Вот оно, кольцо, в ту сторону, — указала Катерина.

И без ее объяснений было слышно, что совсем рядом идет плотный поток транспорта. Несмотря на поздний час, гудели моторы, громыхали на ухабах тяжелые грузовики.

Шубин попросил связистку:

— Нарисуй мне карту, как выглядит перекресток. Вот давай здесь на земле, прутком.

Женщина кивнула и принялась чертить палочкой в рыхлом грунте придорожного холма кольцо, от которого расходились три луча.

Глеб попутно задавал ей вопросы, пытаясь представить, как выглядит местность, чтобы решить, с какой стороны им лучше подобраться к кольцу. Зельман тоже внимательно слушал, он, как и разведчик, решил, что лучше будет пока обойти кольцо, понаблюдать хотя бы полчаса за развязкой. Атаковать прямо рядом с немецким постом было опасно, слишком высок риск нарваться на сопротивление дежурных охранников. Еще и проезжающие мимо фашисты могут присоединиться к стычке, так что следовало найти менее открытый участок для захвата машин.

И по общему решению отряд стал осторожно пробираться все ближе к круговому перекрестку. То и дело рядом, практически в нескольких метрах от них, фары разрезали ночную темноту, и тут же автомобили уносились прочь, обдавая подпольщиков потоком зябкого ночного воздуха.

Наконец они обошли по периметру кольцо и оказались с противоположной стороны, где широкая автомагистраль пролегала в объезд города и уходила к лиману на дамбу. Здесь поток грузовиков редел, основная масса транспорта двигалась к соседнему повороту в сторону городских окрестностей.

Однако при виде такого количества машин и людей Ева Зельман ахнула:

— Как же мы тут справимся! Их так много! Целое море!

Глеб успокоил девушку:

— Тише. Нет, здесь проводить захват мы точно не будем. Слишком много вражеских сил. Отходим дальше по дороге к дамбе.

Подпольщики снова двинулись вперед, теперь они нервничали не только из-за близости огромного количества немцев, но и потому, что понимали — время работает против них. Чем светлее становится небо, тем меньше шансов под прикрытием темноты добраться до Хаджибея. Да и по поспешной передислокации врага они догадывались, что советские войска совсем близко, вот-вот грянет бой, а может быть, наступление уже началось на дальней линии обороны, иначе с чего вдруг суетится враг.

Члены отряда то и дело с немым вопросом поглядывали на разведчика: ну что, уже пора, можно действовать?

Глеб же, пройдя почти с полкилометра, залег у обочины и приказал атаковать только по его сигналу. Несколько человек отправились к росшим неподалеку деревьям и принесли большой сухой ствол, чтобы вытащить его на дорогу, как только капитан Шубин взмахнет рукой.

Все было готово — преграда для машин, подпольщики на исходной, стрелки с ружьями в руках. Вот загудел, завибрировал воздух — от кольца по дороге выдвинулась вереница машин. Их видно не было, но темнота превратилась в серый ореол от направленного света фар.

Капитан ничем не выдавал своего волнения, хотя, как и все, замер в ожидании приближающейся небольшой колонны.

Только тихо приказал подпольщикам:

— Приготовьтесь!

Все были напряжены, готовые одним прыжком выбраться наверх с обочины и швырнуть ствол перед мчащимися машинами.

Вот прошел головной грузовик, но разведчик молчал, он не шелохнулся и даже не проводил глазами еще несколько грузовиков. Хотя бойцы вокруг изнывали от нетерпения: «Ну почему же мы не действуем? Атакуем! Что, если больше не будет машины?»

Однако капитан рассчитал все точно. Когда основная часть колонны прошла, он взмахнул рукой, и подпольщики ринулись вверх. При виде препятствия машина замедлила движение, вильнула колесами влево-вправо, уходя от наезда на ствол. Передняя часть колонны, не заметив ее маневров, стремительно ушла вперед. Лишь четыре машины, которые шли последними, остановились следом за грузовиком. Водитель высунулся в окно, всматриваясь в темноту, разрезанную узким лучом фар, и пытаясь сообразить, можно ли объехать препятствие. Вдруг из темноты кто-то дернул ручку двери и проворно вскочил на подножку кабины.

— Schweigen[4], — прошипел высокий мужчина в черной ватной куртке и ткнул пистолетом прямо водителю в лицо.

Шофер даже и не подумал сопротивляться, он покорно поднял руки и в ужасе спрыгнул на дорогу. Не глядя кинулся бежать, лишь бы подальше от ужасного черного дула, что смотрело ему в глаза.

Никто из водителей за рулем грузовиков даже не вскрикнул от неожиданности. Убивать их не стали, капитан Шубин приказал:

— Не стрелять, лишний шум не нужен. За руль!

А оторопевшим фашистам рявкнул на немецком:

— Пошли с дороги! — Когда испуганные рядовые начали неловко спускаться в кювет, он приказал: — Сидеть тихо три часа, не двигаться! Или вас расстреляет снайпер из кустов.

Подпольщики быстро забрались кто в кабину, кто в кузов, новые водители заняли свои места за рулем, и автомобили двинулись в путь дальше, словно ничего и не произошло за эти десять минут. Лишь кучка перепуганных до смерти фрицев да сухой ствол остались на обочине после молниеносного захвата русскими германских грузовиков. Расчет капитана Шубина оказался верен, не зря они так долго выжидали и пропускали вперед голову колонны. Впереди шли тентованные машины, где ехали шутце, и провести захват так тихо и быстро не получилось бы с таким количеством врагов. Для провала операции хватило бы одной очереди автоматчика. В ночной тишине звуки выстрелов будут слышны на большом расстоянии, так что и на блокпосте на кольце тоже сразу поднимут тревогу. Нет, Глеб понимал, что поднимет слишком много шума, напав на всю колонну. Ему нужны были только крайние машины, причем не больше четырех грузовиков, чтобы не оставлять на дороге брошенную технику или трупы.

И отряд Зельмана не подвел! Ребята проделали все без криков, четко выполняя приказы разведчика. Их командир одним взглядом направлял своих бойцов в нужном направлении.

Перед тем как тронуться, Глеб высунулся из машины и быстро объяснил Алоизу еще одну задачу:

— Моя машина будет идти первой, остальные — следом. Дистанцию держать не меньше тридцати метров. Мы должны обогнать начало колонны, в грузовиках под тентами едет личный состав, много бойцов. Я думаю, даже уверен, что это для охраны дамбы! Их надо остановить, иначе придется с ними столкнуться, когда они будут на месте. Но такой бой мы наверняка проиграем.

— И что вы предлагаете? — отозвался Зельман.

Он уже убедился в опытности разведчика, который так неожиданно оказался в его отряде и теперь целиком доверял капитану Шубину.

Глеб уточнил:

— Вы говорили, у вас есть небольшой запас гранат?

Алоиз кивнул в ответ:

— Совсем немного, чуть меньше десятка. Мы хотели воспользоваться ими при обороне дамбы.

Разведчик понимал, что их планы меняются на ходу:

— Нам придется дать бой сейчас, остановить тех, кто направляется к дамбе. Я поеду первым, обгоню колонну и заставлю ее замедлить движение. Остальным машинам надо будет выстроиться в линию параллельно немецким грузовикам, чтобы ваши люди могли атаковать. Распределите гранаты по машинам, их надо закинуть на крыши. Очень точно, чтобы ни одна не пропала даром. Сможете?

Алоиз был серьезен:

— Обязательно, на медленной скорости это вполне возможно! Ребята справятся. Но они же окажут сопротивление, от взрыва гранат не погибнут все, кто сидит в кузове. Думаю, не больше половины, а то и того меньше.

Капитан был согласен, от гранат будет больше шума и суеты, чем убитых фашистов. Но его замысел был не в том, чтобы ликвидировать колонну, которая направлялась для охраны хаджибейской дамбы. Задача была — остановить транспорт и нарушить сложившийся в немецких рядах порядок. Неожиданные взрывы застопорят дальнейшее движение и создадут сумятицу среди немецких военных. Двигаться вперед, бросив раненых на дороге, они не станут. А на возвращение и доставку в госпиталь покалеченных осколками людей понадобится время — самое важное то, что сейчас отсчет шел на часы и минуты. И пока советские подпольщики были на шаг впереди своих противников, хотя по численности и сравниться не могли с гитлеровскими соединениями.

Обсуждать и долго совещаться времени у отряда не было, понимал это и Алоиз Зельман. Поэтому выслушал распоряжение разведчика и кивком дал понять — выполняем. От одного бойца к другому он передал по четырем машинам инструктаж, и автомобили тронулись вперед. Водители выжимали все силы из моторов, чтобы нагнать остальных. Сильно ускоряться и не пришлось, капитану Шубину было хорошо видно, что вереница едет едва-едва, дожидаясь отстающих. Из одного кузова свесился офицер, который что-то сердито выкрикивал и показывал жестами водителю приближающегося автомобиля. Поначалу в германском строе из машин никто ничего не понял. Оставшиеся автомобили вдруг ускорили движение, первая машина обогнала всех, не обращая внимания на крик дежурного офицера, и проскочила вперед. А потом резко дернулась в сторону, вылетела прямо перед капотом первой машины, так что шофер едва успел ударить по тормозам. Его движение замедлило движение остальных, только автомобили рванули вперед, растянулись на встречной части дороги и пошли параллельно остальным, став с ними в пары.

Над кузовами взметнулись руки, что-то мелькнуло в сером предрассветном воздухе, и тут же загрохотали взрывы на брезентовых чехлах крытых кузовов.

Багровые всполохи разнесли тенты на куски, разодрали их раскаленными металлическими осколками и проникли внутрь, будто облако смертоносных злых ос. Они жалили и убивали, впиваясь в людей.

Взрывами гранат подпольщики внесли страшную сумятицу в германских грузовиках. Заполыхали тенты, из кузовов принялись прыгать те, кто мог еще двигаться. Водители еще не успели остановиться, и из медленно катящихся по дороге машин на дорогу, сбивая друг друга с ног, валились шутце. С криками и воем они метались по лежащим товарищам, попадали под колеса автомобилей и наконец совсем застопорили движение.

Отряд охранников был обезглавлен: безжизненное тело старшего офицера повисло на борту в прорехе брезента; второй офицер беспомощно метался между горящей машиной и грудой из раненых и что-то кричал.

Первый автомобиль, что так ловко подрезал колонну, остановился, и оттуда стремительно выскочил капитан Шубин. Он побежал, но не прямо на противника, а зигзагами, используя застывшие машины как укрытие. Разведчик не обращал внимания на крики и стоны людей. Капитан ловко взобрался в кузов и вырвал автомат из рук скорчившегося в предсмертных судорогах рядового.

И в несколько очередей добил врагов, чтобы те даже не пытались оказать сопротивление. Внизу те, кто еще мог ходить, бросились бежать, лишь пара немецких рядовых попытались взяться за оружие. Их порыв тут же остановили новые выстрелы. Остальные подпольщики во главе с Алоизом сразу поняли, почему разведчик не уехал стремительно прочь. Они как один кинулись разоружать немецких автоматчиков, а те почти и не сопротивлялись.

Побросав своих раненых и убитых, те, кто еще был на ногах, кинулись бежать с поля боя. Никто не хотел больше сражаться, желали только лишь спасти свою жизнь. Подпольщикам было не до поверженных и трусов, они спешили дальше, собирая автоматы, чтобы потом с их помощью атаковать фашистов у хаджибейской дамбы.

Оружие летело в кузовы захваченных автомобилей. А Ева вдруг скривилась, на лице ее отразилось сочувствие к стонущим, умирающим людям. Некоторые из них с ненавистью смотрели на напавших на них подпольщиков, но не решались открыть огонь из страха получить еще одну пулю.

А девушка, несмотря на все тяготы и ужас, что видела за годы оккупации, сохранила любовь к людям. Большое сердце не могло не дрогнуть при виде человеческих мук. Она вдруг по-детски замахала на них ладошками и выкрикнула по-немецки:

— Бегите, уходите, война закончилась! Вы можете идти домой! Мы прощаем вас, бог будет вам судьей. Мы не будем вас убивать и мучить, живите дальше. Только уходите с нашей земли!

От ее искренних слов опустились руки и у тех, кто хотел выстрелить в спину, ударить исподтишка по советским ребятам. Злоба схлынула, остался только человеческий ужас, страх перед смертью и болью.

Через четверть часа все было готово — оружие свалено в кузовы грузовиков, водители ждали приказа. Алоиз вопросительно посмотрел на Шубина:

— Выдвигаемся?

Его взгляд хоть и был по-прежнему твердым, все же выдавал усталость и сомнения. Им везло, до сих пор везло… Испуганный враг благодаря ловкому и стремительному нападению мгновенно складывал оружие, почти не оказывая сопротивления. Но будет ли так же на дамбе?

Сил у подпольщиков остается все меньше, а их задача до сих пор не была выполнена. А спасти дамбу нужно, и обязательно, потому что это означало и жизнь для города, для сотен тысяч невинных людей.

Тем временем небо посветлело и стали видны окрестности вокруг — бесконечные поля без единой возможности укрыться от вражеского огня. Ни деревьев, ни построек, как и говорила Екатерина, все пространство вокруг дамбы занимали орошаемые поля, отрезанные от моря полосой окружной дороги.

Море, хмурое и равнодушное, переливалось под первыми солнечными лучами. При виде его огромной, бесконечной шири у Глеба екнуло в груди. До сих пор их боевая задача была для него чем-то абстрактным: остановить нацистскую диверсию и не дать взорвать хаджибейскую дамбу. Только сейчас, с рассветом, он вдруг увидел, какой кошмар ждет город, если они не остановят минеров. Вся огромная сила, бескрайняя лавина воды хлынет смертельным потоком и сотрет город с его жителями с лица земли. Стоит только немецким минерам разрушить небольшую в сравнении с морем преграду — дамбу.

От этой мысли нога сама с усилием вдавила педаль газа почти в пол грузовика, хотя машина и без того неслась на пределе своих возможностей. Разведчик, если бы мог, жизнь свою отдал бы сейчас, чтобы добраться до дамбы как можно быстрее, оказаться там незамедлительно. Но впереди была лишь дорога — широкая серая полоса из асфальта, вся в выбоинах, воронках после бомбардировок и налетов. И по ней машины летели на всей скорости, подпрыгивая и ухая вниз носами в рытвины.

За спиной засигналила машина, и Глеб нажал на тормоз, три грузовика приблизились к «голове». Алоиз Зельман висел на подножке, указывая стволом автомата на полосу, с которой и начинался плавный серповидный изгиб дамбы в море:

— Товарищ командир, почти прибыли. Какие будут распоряжения? Как действуем?

В другое время Шубин предложил бы сначала провести разведку, а потом уже, зная силы противника, начать атаку. Но не сейчас, не сегодня. Освобождение Одессы началось, разведчик это замечал по незначительным признакам, не явным, но много говорившим ему. Поток машин почти иссяк, никто уже не убегал и не пытался спастись. Фашисты, наоборот, замерли, собирая все силы для ответного удара, сжались в один огромный кулак, пытаясь ответить ударом на удар. Воздух не был наполнен свежестью моря, заметный запах гари и порохового дыма свидетельствовал о том, что уже идет бой за Одессу. Был слышен отчетливый грохот, небо постепенно темнело, напитываясь дымом от тысяч снарядов, что рвались сейчас в окрестностях.

И разведчик понимал — времени на подготовку у них нет, остается только решительно действовать. Правильно сказал Зельман, пускай даже ценой жизни, но они должны остановить диверсию нацистов.

И на вопрос командира подпольного отряда Глеб Шубин ответил кратко:

— Следуем за мной, по моему сигналу открываем огонь. На поражение. Вы прикрываете и держите осаду взрывников, я ищу их центр.

— Есть — так же сдержанно отозвался Зельман и нырнул обратно в кабину, где за рулем сидела Ева.

Лицо девушки было серым от напряжения, она прикусила пухлые губы, сдерживая крик ужаса, плескавшийся в груди в такт морскому прибою, что отбивал свой вечный ритм в сотне метров от дороги. Ей было безумно страшно от предчувствия, что сейчас они столкнутся лицом к лицу с чем-то ужасным.

Всегда строгий старший брат, который подлетал на ухабах, сидя рядом на пассажирском сиденье, вдруг тронул теплой мозолистой ладонью нежную щеку Евы:

— Ты — мой ангел!

От этой скупой ласки у девушки выступили слезы. Она поняла — брат прощается с ней, он готовится к смерти, потому что сейчас она ждет их. Еще один поворот ухабистой фронтовой дороги, и там случится страшное.

Грузовики один за другим стремительно прошли по крутой дуге, когда окружная магистраль изогнулась вдоль дамбы. Огромная насыпь вытянулась вдоль моря, сдерживая его мощный напор. И на ней отряд сразу заметил фигуры, которые возились у подножия на правом фланге, таская ящики и лопаты. Когда машины подъехали ближе, офицер, который наблюдал за ведением работ, взмахнул рукой, останавливая движение. Головной автомобиль замедлил движение, за ним начали тормозить и остальные.

Прошла минута, вторая… Зельман, сжимая в руках автомат, не шевелился, ожидая, когда прозвучит первый выстрел капитана Шубина.

Германский офицер раздраженно выкрикнул:

— Ну чего встали?! Идиоты, разгружайте взрывчатку! Еще на час работы, а вы притащились с опозданием! Быстрее же!

Шубин в это время внимательно всматривался в черный склон, выискивая важную деталь — успели ли минеры соединить заряды в единую схему проволокой? Если да, то действовать придется осторожнее, чтобы выстрелом не вызвать детонацию. Но, судя по моткам проволоки, которые изгибались по всему периметру заминированного участка, немцы выполнили только половину работы.

Дежурный офицер не выдержал и заспешил к грузовикам, на ходу выкрикивая в бешенстве ругательства:

— Эй вы, тупые идиоты! Где ваш старший? Почему не ведете разгрузку? Вытащите уже чертовы ящики! Надо торопиться!

Глеб даже успел рассмотреть нашивки майора на серо-зеленом пальто, как вдруг противник догадался о том, что идет прямо в западню. Он выхватил пистолет и скомандовал солдатам, которые возились в земле, минируя:

— За оружие! Это лов…

Глеб не дал ему договорить, он дал автоматную очередь в офицера. Но опытный немецкий майор за пару секунд до этого бросился в сторону и вниз, укрывшись за большим камнем. Пули прошли мимо, зато следом за очередью застучали еще автоматы. Подпольщики открыли по минерам огонь из трофейных автоматов, укрываясь в кузовах и кабинах грузовиков. Огонь поразил больше половины состава минеров, но остальные под крики укрывшегося за камнем офицера ответили прицельной стрельбой. Попадания были редкими, пули чаще всего рикошетили или застревали в деревянных бортах грузовиков, где укрывались подпольщики.

Вдруг с другой стороны дороги ударили очереди. Глеб едва успел пригнуться и укрыться в узком проеме рядом с сиденьем. В щель приоткрытой двери он видел, что с обочины подпольщиков обстреливают еще фашисты. Видимо, охрана засела с другой стороны дороги, чтобы скрыть свое присутствие. Какую же ошибку он совершил, не подумав об этом!

Неожиданная поддержка на несколько мгновений остановила отряд Зельмана, подпольщики отвечали неуверенно, не понимая, как им вести огонь сразу по всем флангам. Еще и так, чтобы не показываться из своих укрытий, вслепую.

Но Алоиз зычным голосом выкрикнул:

— Огонь! Огонь на поражение по всем флангам! Кабины — левый фланг, кузов по минерам! Огонь!

И атака возобновилась. Огонь, пули, грохот выстрелов взметнулись облаком на маленькой площадке между дамбой и дорогой. Захлебывались злым визгом автоматы, кричали люди. Почти все подпольщики уже получили ранения, кто в плечо, кто в грудь или руку, но не сдавались. Жали и жали на спусковые крючки автоматов сразу с двух рук, установив стволы на край бортов. По приказу разведчика они прикрывали его изо всех сил, вели сосредоточенный огонь по противнику. И в ответ получали такие же автоматные очереди, которые уже превратили деревяшки кузовов в решето.

Глеб Шубин нырнул на пассажирское сиденье, вывалился через дверь на дорогу и пополз прямо к противнику, уходя на правый фланг. Там за россыпью камней он, словно ящерица, начал подниматься по насыпи вверх, приближаясь к минному полю.

Вдруг его словно ударил огненный жгучий кулак в лицо. От боли разведчик потерял все ориентиры, в голове зазвенело, в глазах стало темно. Он смог только вжаться в сухую, каменистую поверхность, чувствуя, как жар опаляет тело даже через толщу телогрейки.

«Мина, это сдетонировала мина», — мелькнула в голове догадка. Почти на ощупь Глеб снова двинулся к брошенному фашистами оборудованию. Динамо-машину надо срочно отсоединить, чтобы предотвратить случайный взрыв уже заложенных мин! Оборвать провода и выбросить взрывчатку, чтобы фашисты не могли запустить свой жуткий план.

Разведчик утер лицо рукавом, стряхивая налипшую грязь и кусочки камней. За спиной после короткого затишья снова начал расти грохот оружия, обе стороны не собирались сдаваться в своем отчаянном сопротивлении. Немцы пытались выполнить важнейший приказ и остановить наступление Красной армии, взорвать дамбу, а советские подпольщики бились за жизни тысяч людей, за победу, за свой город. Каждый понимал, что победа — не только эта стычка на дороге, а выигрыш целой армии.

С трудом в сером пороховом смоге Глеб нашел глазами черный бок подрывной машинки М26 и двинулся к ней ползком. Вдруг он снова почувствовал острую боль в голове, все окрасилось в багровый цвет и поплыло в разные стороны. Разведчик на несколько секунд ослабел, чувствуя, что потерял связь с реальностью. Чувствовал только пульсирующую боль и сбегавшую теплую струйку крови в районе затылка. Перед ним мелькнула чья-то рука, а потом нависло лицо с длинной челкой до носа, и в ухо больно вжался ствол пистолета. Неожиданно металл с силой чиркнул по щеке и, оставив ссадину, дернулся в сторону. Глеб, приходя в себя, повернул голову и увидел, как тот самый германский майор, что кричал на нерадивых водителей, уже вцепился в динамомашину, пытаясь соединить провода и нажать ручку. Он заметил маневр разведчика и кинулся следом за ним. Из-за взрыва мины Глеб и не заметил преследователя, а тот, бросив пустой пистолет, со злостью ударил противника огромным булыжником прямо по затылку и первым добрался до взрывной машинки.

Шубин попытался нащупать оружие, выстрелить, но руки были бессильными и непослушными, скребли пальцами по стволу автомата, не попадая в изгиб спускового крючка. Разведчику казалось, что он прилагает неимоверные усилия, но никак не получалось сделать привычное отточенное движение. Кое-как Глебу удалось наконец подтянуть оружие к груди, навести прицел на серо-зеленое пятно немецкой шинели.

Но майор уже вцепился в ручку динамомашины, готовясь запустить смерть по проводам, чтобы пустить искру к заложенной взрывчатке. Фашист отчаянно боролся за свою жизнь, понимая, что взрыв остановит этот бой и станет победной точкой в их столкновении. А разведчик не успевал ему помешать…

Вдруг что-то большое и широкое мелькнуло с тонким криком в воздухе и опустилось прямо на немецкого майора. Это Ева Зельман, которая заметила из кабины борьбу разведчика с майором, бросилась на помощь. Позабыв об осторожности, без оружия, она кинулась на майора и повалила его на землю. Динамомашина вылетела из рук фашиста, девушка успела отшвырнуть ее в сторону. Глеб с усилием подобрался к динамомашинке и рванул жилы проволоки так, что освобожденные металлические усы закрутились в разные стороны.

Рядом раздался тихий, удивленный вскрик. Глеб обернулся назад и увидел бледное лицо с огромными голубыми глазами, в которых застыло удивление. Рядом с белой кожей фонтаном брызнула кровь — майор, в бешенстве из-за того, что девушка помешала ему сделать последнее движение для взрыва дамбы, засадил ей в горло клинок почти по самую рукоятку.

Ева только успела вскрикнуть от боли, и тут же жизнь покинула ее тело.

Глеб прижал к груди автомат и наконец смог нажать на спусковой крючок, отчаянно, с ненавистью! Очередь скосила майора, и он завалился набок.

После удара взрывной волны капитан Шубин не слышал криков и выстрелов, глухота окутала его ватным, тугим звоном.

Он попытался встать, убедиться, что диверсия остановлена, взрыва не будет, но руки и ноги разъезжались в разные стороны, не в силах поднять тело. Разведчик раз за разом терял равновесие и снова мягко заваливался в сторону. А потом и вовсе, оказавшись на спине, никак не мог найти опору. Щурил глаза, глядя в голубое небо с серыми полосами гари, и беспомощно сжимал кулаки, злясь на собственное бессилие.

Из-за контузии он не слышал отчаянное рычание Алоиза Зельмана над телом сестры, не слышал и голосов подпольщиков, которые торопливо обсуждали:

— Нет, не ранен. Оглушило его от взрыва.

— Тащи в машину, ребята. В Одессу его надо, в госпиталь, контузия у него.

Глеб не слышал ничего, даже затихающие взрывы над городом и тишину, не тревожную, а мирную, легкую, которая стояла над окрестностями города. Через глухоту не могли пробиться радостные возгласы людей, которые уже поняли, что Одесса освобождена. Он каким-то шестым чувством вдруг понял — все закончилось, хотя не мог слышать хриплых криков «Победа!», видеть горькие слезы радости, ликование перемазанных в саже, измученных тяжелым боем подпольщиков.

Он лежал в полной тишине и вдруг с облегчением осознал — вокруг него мир. Больше не грохочут взрывы, не стучат автоматы, не стонут от ранений люди. Война для Одессы закончена, крепость фюрера пала!

Сквозь кровавую пленку натекшей на веки сукровицы вдруг мелькнула синева неба, вспыхнула и превратилась в сияние голубых глаз Ольги Белецкой. Она улыбнулась ему сверху, живая и лучезарная, и радостно прошептала: «Победа! Мы победили!»

«Мишка-одессит» — песня военных лет, увидела свет в 1942 году. Музыка Модеста Табачникова, слова Владимира Дыховичного. Исполнял Леонид Утесов.

Воинское звание СС и Вермахта, самое низкое в пехоте.

От нем. «hilfe» — напарник, помощник.

Молчать (нем.).