Алиса

Алиса

Снимаю наушники и оставляю их на шее, осматривая помещение. В зоне выдачи багажа всего две ленты, помещение по площади, как наша ванная комната. Интересно, Макс здесь? Оборачиваюсь, пытаясь узнать кого-то, кого никогда раньше не встречала, но, вероятно, он узнает меня раньше, чем я его. Теперь фотографии нашей семьи трудно не заметить в интернете.

Следуя за толпой, направляюсь ко второй ленте и жду, пока появится мой багаж. Возможно, я взяла слишком много вещей, учитывая, что, вероятно, не задержусь здесь надолго. Но, честно говоря, я не думала об этом. Макс прислал мне билет по электронной почте, я просто взяла свои чемоданы и начала собираться. Я была слишком рада тому, что у меня появилось занятие.

Проверяю телефон, чтобы убедиться, что не пропустила его звонок и сообщение о месте встречи, но вижу сообщение от Миры. «Просто хочу тебя предупредить», — пишет она. «Патологоанатом подтвердит причину смерти к концу недели. Это будет в новостях. Если тебе нужно поговорить, я здесь. Всегда».

Делаю глубокий вдох, но забываю выдохнуть и кладу телефон в задний карман. Причина смерти… Мы знаем, как они умерли. Все религиозные фанатики в соцсетях теперь осуждают моих родителей как грешников за то, что они покончили с собой, и я не могла этого вынести. Хотя я могла говорить все, что хотела о своих проблемах с родителями — Игнатом и Анастасией Буткевичами, я не хотела слышать чушь от незнакомцев, которые их не знали.

Мне нужно выключить телефон. Я должна… Нервно кусаю губы. Мне пора домой. Я не знаю этого человека, и я, в принципе, не люблю людей. Но вчера мне не пришло в голову ничего лучше, чем улететь из Москвы. Лента начинает вращаться, вырывая меня из мыслей, и я наблюдаю, как появляется багаж. Один из моих черных чемоданов приближается, и я наклоняюсь, чтобы схватить его, но вместо этого внезапно появляется чья-то рука и поднимает его. Я вздрагиваю и сталкиваюсь лицом к лицу с мужчиной. Ну, не совсем лицом к лицу. Он смотрит на меня сверху вниз, и я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают в горле. Его глаза почти застыли, он не моргает, пока мы стоим, словно загипнотизированные. Это он? У этого парня определённо спортивный вид: рост почти 2 метра, коротко подстриженные тёмно-светлые волосы и голубые глаза. Его лёгкая ухмылка контрастирует с суровым выражением лица.

— Ты Макс? — спрашиваю я.

— Привет, — отвечает он, и продолжает смотреть на меня. Какое-то время тоже не могу оторвать взгляд. Я знала, что они с отцом не кровные родственники, но по какой-то причине мне казалось, что они похожи. Не знаю, почему. Однако мои ожидания полностью оправдались, только мне не пришло в голову, что между ними есть разница в возрасте. Макс, похоже, как минимум на десять лет моложе моего отца. Под сорок, может быть, сорок с хвостиком? Возможно, это одна из причин почему они не ладили. Они жили в двух совершенно разных мирах и имели так мало общего.

Мы стоим так некоторое время, и я чувствую, что это тот момент, когда большинство людей обнялись бы или что-то в этом духе. Но делаю шаг назад — в сторону от него — на всякий случай. Однако Макс не подходит для объятий. Вместо этого его глаза смотрят в сторону, и он указывает на чемодан на ленте.

— Этот тоже твой? — спрашивает он, его голос глубокий, но мягкий, словно он бесстрашный, но немного боится меня.

Моё сердце ускоряется. О чём он меня спросил? А, багаж. Я оглядываюсь через плечо и вижу на ленте другой мой чёрный чемодан. Киваю, ожидая, пока он доедет до нас.

— Как ты узнал меня? — спрашиваю я, вспомнив, как Макс просто схватил мой чемодан, не сказав ни слова, чтобы уточнить я ли это.

Меня охватывает странное чувство. Он смеётся про себя, и я невольно закрываю глаза, вспоминая, что он наверняка видел мои фотографии. Догадаться было несложно.

— Верно, — шепчу я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Прости, — говорит он, протягивая руку, чтобы схватить второй чемодан. Я отступаю на шаг, его тело случайно касается моего. Макс снимает багаж с ленты и добавляет:

— И ты здесь единственная, у кого есть чемоданы Louis Vuitton, так что…

Я бросаю на него взгляд, замечая его джинсы с потёртыми коленями и серую футболку из масс маркета.

— Ты можешь определить Louis Vuitton? — спрашиваю я, стараясь скрыть удивление.

— И ещё много чего, чего мне не хотелось бы, — отвечает он, и в его голосе звучит что-то, что я не могу понять.

— Я тоже вырос в той жизни, помнишь? — добавляет Макс, надеясь, что я его пойму. Он смотрит на меня так, будто бренды и роскошь не имеют значения. Люди могут жить в разных мирах, но истина всегда одна.

Прокашливаюсь и протягиваю руку к одному из чемоданов.

— Я могу что-нибудь взять?

— Не стоит, — он качает головой. — Справлюсь.

Забрасываю свой рюкзак за спину и беру сумку из ручной клади, а он берет два моих чемодана на колёсиках. Я готова идти, но он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах я вижу что-то робкое и в то же время изумлённое.

— Что? — спрашиваю я.

— Нет, извини, — говорит он, качая головой. — Ты просто похожа на свою мать.

Я опускаю глаза. Уже не первый раз это слышу, и это, безусловно, комплимент. Моя мать была красивой. Харизматичной, статной… Хотя это никогда не радовало меня. Как будто все видят во мне её, в первую очередь.

Серые глаза, светлые волосы, но у меня натуральный песочный оттенок, а у неё более золотистый. Хоть мои тёмные брови — мои собственные. Маленький источник гордости. Мне нравится, как они подчеркивают цвет моих глаз.

Макс делает глубокий вдох.

— Ещё? — спрашивает он, и я понимаю, что он имеет в виду мой багаж.

Отрицательно качаю головой.

— Ладно, отправляемся в путь.

Он идёт вперёд к выходу, а я следую за ним. Мы пробираемся сквозь немногочисленную толпу на улицу. Как только мы выходим на солнце, я вдыхаю густой воздух конца августа, наполненный запахом асфальта и деревьев, высаженных вокруг парковки. Ветер щекочет волосы на моих руках, и хотя небо безоблачно и всё зелено, мне хочется снять куртку, повязанную на талии, и надеть её.

Мы переходим дорогу, и нам почти не нужно искать машину, потому что в воскресный день в очереди на парковку в загородном клубе моих родителей движение хуже. Мне это нравится. Никаких громкоговорителей или низкочастотных динамиков, сотрясающих тишину.

Макс останавливается возле черной Тойоты Тундра, но вместо того, чтобы открыть заднюю дверь, просто забрасывают мой чемодан через борт назад. Возвращаясь, он берёт другой мой чемодан и делает то же самое.

Я беру свою ручную кладь, чтобы помочь, но он быстро хватает и её, тугая лямка в его руке сгибается и блестит на солнце.

— Мне следовало путешествовать налегке, — думаю я вслух.

Макс поворачивается.

— Ну, это же не просто визит.

Да, наверное. Я всё ещё сомневаюсь, но решила взять с собой достаточно вещей на длительное время, если вдруг захочу остаться.

Мы забираемся в машину, и я пристёгиваюсь, пока он заводит двигатель. Рефлекторно тянусь к наушникам, висящим на шее, но останавливаю себя. Было бы грубо игнорировать его после того, как мы только что познакомились. Мои родители никогда не были против такого моего поведения по отношению к ним, но просили не поступать так с окружающими. Отпускаю наушники и вместо этого смотрю на радио. Пожалуйста, пусть заиграет музыка.

Грузовик с грохотом оживает, и радио загорается, громко играет Пикник. На секунду я испытываю облегчение. Светские разговоры для меня — боль. Мы выезжаем со стоянки, а я складываю руки на коленях и поворачиваю голову в окно.

— Итак, я проверил, — говорит Макс, перекрикивая радио. — У нас есть онлайн-школа, в которой ты можешь учиться.

Поворачиваюсь к нему.

— У нас здесь много детей, которым нужно работать по хозяйству и выполнять другие обязанности, поэтому они часто обучаются на дому или посещают занятия онлайн.

Ох. Я немного расслабляюсь. На мгновение мне показалось, что он думал о том, как я начну ходить здесь в школу. Я готовилась к жизни на новом месте, но не к новым учителям и одноклассникам. Я едва знала тех, с кем была последние три года. В любом случае, ему не стоило беспокоиться. Я уже позаботилась об этом.

— Я могу остаться на обучении онлайн в своей школе, — говорю ему, снова отводя взгляд в окно. — Моя школа рада работать в мое… отсутствие. Учителя уже отправили учебные программы по электронной почте, и я могу выполнять всё онлайн.

Вдоль шоссе начинают изредка появляться дома. Дома 80-х с ржавыми сетчатыми заборами, беседками и сараями, окружённые тёмными иглами высоких вечнозеленых растений.

— Хорошо, — говорит Макс, стараясь не выдать волнения. Он бросает на меня быстрый взгляд, затем снова смотрит на дорогу. — Это хорошо. Но предупреди их, что ты можешь приезжать экзамены. У меня дома Wi-Fi работает нестабильно, особенно во время штормов. Может, им стоит отправлять задания заранее, чтобы ты не отставала.

Киваю, стараясь скрыть смущение.

— Но кто знает… — задумчиво продолжает он. — Возможно, после недели у нас ты просто сбежишь в горы. Поблизости ведь нет торговых центров или карамельных макиато.

Макс шутливо наклоняет голову.

Отворачиваюсь к окну, чтобы он не заметил, как мои щёки заливает румянец. — Я не пью карамельные макиато, — бормочу я, чувствуя себя немного глупо.

Конечно, он мог подумать, что я не буду чувствовать себя комфортно без кофеен, но предполагать, что я какая-то избалованная фифа, которая не может жить без кофе с карамелью, — это уже слишком. Хотя, возможно, в этом есть доля правды.

Мы едем дальше, и я рада, что Макс больше не заводит разговор. Впереди появляется город: резные деревянные статуи, главная улица с квадратными зданиями по обеим сторонам. Люди гуляют, разговаривают, на фонарных столбах висят цветы в горшках. Это место кажется таким уютным и ухоженным.

Подростки сидят на багажниках припаркованных машин. Поднимаю глаза и вижу большой баннер прямо перед нами.

«Летний фестиваль 26–29 августа», — читаю я вслух.

Макс бросает на меня взгляд.

— Это не Петропавловск-Камчатский, — напоминает он.

— Знаю, — отвечаю я. — Ты сказал, что вы живёте за пределами города. Но это даже лучше.

Петропавловск-Камчатский — известный город с множеством магазинов и дорогих заведений. А это будет что-то другое. Я хочу другого.

Мы проезжаем мимо кафе, почтового отделения, магазина мороженого. Я поворачиваю голову, чтобы увидеть симпатичный навес в красно-белую полоску, когда мы проезжаем мимо небольшого магазина. Почти улыбаюсь.

— Кондитерская… — шепчу я. Раньше я любила кондитерские. Не была в них уже много лет.

Может быть, это место — именно то, что мне нужно. Что-то новое, необычное, где можно отвлечься от рутины и насладиться жизнью.

— “Весёлые карамельки”, - прочла я на вывеске. Это название вызвало лёгкую улыбку.

— Ты умеешь водить? — спросил Макс.

Я повернулась к нему и кивнула. Он сделал паузу, и я почувствовала, как его взгляд буквально прожигает меня.

— Не стесняйся брать любой транспорт, только сообщи мне перед этим куда ты собираешься ехать, хорошо?

— Любой транспорт? — переспросила, чувствуя легкое беспокойство. Он имел в виду свой и своих сыновей? Где они, кстати? Не ожидала, что они тоже будут в аэропорту, но почему-то мысль о том, что они могли бы не обрадоваться моему приезду, немного нервировала меня. Ещё кое-что, что я не учла: у них была удобная, наполненная тестостероном мужская пещера, а тут пришла девушка, из-за которой, им придётся скрывать свои грязные шутки.

Конечно, сегодня четверг. Возможно, они просто на работе. Но что-то в этом мужчине вызывало у меня странное чувство.

— Чем вы занимаетесь? — спросила я его, пытаясь отвлечься от своих мыслей. Он посмотрел на меня и ответил:

— Мы с сыновьями собираем внедорожные байки, велосипеды, квадроциклы…

— У вас здесь магазин? — уточнила я, стараясь не выдать своего волнения. Он хмыкнул и ответил:

— Нет. Мы принимаем заказы, собираем их дома в гараже, а затем отправляем готовый товар.

Не могла удержалась, чтобы не взглянуть на него ещё раз. Макс был такой сильный, с загорелыми руками, напряжёнными, когда он держал руль. Он так отличался от моего отца, который ненавидел находиться на улице и никогда не ходил без рубашки с длинными рукавами, если только не собирался спать.

Макс посмотрел мне в глаза и сказал:

— Скоро мы получим много заказов и всю зиму будем ими заниматься. А весной мы отправляем их, как раз к началу сезона.

Поэтому они работают дома. Все трое. Они будут рядом всё время.

Я рассеянно потерла ладони, глядя перед собой и слыша, как в ушах учащается пульс. Даже в школе-интернате мои родители устроили мне отдельную комнату без соседей. Я предпочитала быть одна. Я не была отшельницей. Могла поговорить со своими учителями и обсудить необходимые вопросы, мне нравилось видеть мир и что-то делать, но мне нужно было пространство, чтобы дышать. Моё собственное тихое место, где можно расслабиться, а мужчины — шумные. Особенно молодые. Мы все будем постоянно друг на друге, если они будут работать из дома.

На мгновение я закрыла глаза, внезапно сожалея о своём решении. Почему я это сделала? Одноклассники меня ненавидели, потому что считали моё молчание буржуйством. Но дело не в этом. Мне просто нужно время. Вот и всё. К сожалению, не многие настолько терпеливы, чтобы дать мне шанс. Эти парни сочтут меня грубой, как и девчонки в школе. Зачем мне намеренно ставить себя в ситуацию, когда меня заставляют знакомиться с новыми людьми?

Я сжала челюсти и сглотнула, смотря на Макса краем глаза. Он смотрел на меня. Как долго он наблюдал за мной?

Алиса

Мгновенно заставляю своё лицо расслабиться и замедляю дыхание, но прежде чем успеваю зарыться лицом в телефон, чтобы скрыть приступ паники, Макс разворачивает машину обратно, туда, откуда мы только что приехали. Он везёт меня обратно в аэропорт. Я уже напугала его. Но когда он мчится обратно по главной улице, а я сжимаю ремень безопасности на груди, чтобы удержаться, наблюдаю, как он проезжает назад минуя два светофора и дёргает руль влево, паркуясь на обочине дороги. Моё тело кренится вперёд, когда он резко останавливается, и прежде чем я успеваю осознать, что происходит, он глушит двигатель и выскакивает из авто.

— Пойдём, — говорит он мне, бросая на меня взгляд, прежде чем захлопнуть дверь. Смотрю в лобовое стекло и вижу надпись “Весёлые карамельки”, выгравированную золотом на чёрной вывеске в викторианском стиле. Он привёз нас в кондитерскую.

Прижимая к груди свою маленькую дорожную сумочку, вылезаю из машины и иду за ним по тротуару. Макс открывает дверь, раздаётся звон колокольчика, и он пропускает меня внутрь, прежде чем зайти за мной. Меня поражает пьянящий аромат шоколада и карамели, и у меня сразу же начинают течь слюнки. Я не ела с тех пор, как позавтракала горстью черники перед вылетом.

— Эй, Игорь! — кричит Макс. Откуда-то сзади я слышу стук сковороды, и что-то вроде звука закрывающейся дверцы духовки.

— Макс Соколов! — из-за стеклянной стены выходит мужчина, вытирая руки, и направляется к нам. — Как ты?

Бросаю взгляд на Макса. Он улыбается мне.

Они оба смеются и пожимают друг другу руки, а я смотрю на только что вышедшего мужчину. Он выглядит ровесником Макса, хоть он и на полголовы ниже. Игорь одет в красно-синюю фланелевую рубашку и у него неухоженные каштановые волосы.

— Игорь, это моя племянница Алиса, — говорит ему Макс.

Игорь переводит на меня взгляд, заканчивает вытирать руку и протягивает её мне.

— Племянница, да? — Его взгляд любопытен. — Алиса. Это красивое имя. Как ты?

Я киваю и подаю ему руку.

— Бери, чего душа пожелает, — говорит мне Макс.

— Нет, спасибо, не стоит, — качаю головой.

Но Макс приподнимает бровь, предупреждая меня:

— Если ты не наберёшь себе сумку сладостей, то Игорь соберёт её за тебя, и это будут рачки и мятные конфеты.

Рефлекторно морщу нос. Игорь фыркает. Рачки могут идти лесом. Макс уходит, хватает пакет и начинает наполнять его ирисками, а я стою, моя гордость удерживает меня на месте. Это всегда было моей самой большой проблемой. Не люблю давать людям то, что они хотят.

Но затем я чувствую запах сахара и соли, и тёплый шоколадный запах от плиты ударяет мне в нос и направляется прямо в голову. Мне бы хотелось попробовать.

— Чего ты ждёшь, Буткевич? — слышу я, как мой дядя кричит.

Я моргаю. Он закрывает банку с ирисками и подходит к мармеладным червячкам, бросая на меня взгляд. Я смотрю в ответ. Называть меня по фамилии кажется ему игривым. С ним это ощущается… резко.

Выдыхаю и иду к пакетам, беру один себе.

— Я заплачу, — сообщаю Максу.

Он не смотрит на меня.

Открывая пакет, инстинктивно беру шоколад и низкокалорийные мармеладные конфеты, забрасывая туда также несколько персиковых колечек, ломтиков арбуза и синих акул. Добавляю немного жевательных конфет, зная, что не буду ничего из этого есть.

Рассеянно перехожу к следующей банке, достаю черпак и вытаскиваю небольшую кучу красных рыбок.

— Они наполнены кукурузным сиропом, пищевыми красителями и добавками, — сказала однажды моя мама.

Смотрю на конфеты. Когда-то они мне нравились, но я не пробовала их с тринадцати лет. Тогда я была готова отказаться от всего, чтобы мать меня ценила. Может быть, если бы я ела, как она, носила макияж, как она, покупала сумки Prada и Chanel, как она, и носила какое-нибудь кричащее чудовищное платье, созданное Versache, она бы…

Но я качаю головой, не додумывая. Кладу в пакет два полных черпака конфет. Макс появляется рядом со мной и засовывает руку прямо в банку.

— Я их тоже люблю, — говорит он и кладёт две в рот.

— Эй, ты нормальный?! — слышу я крик Игоря.

Но Макс только смеётся. Я опускаю взгляд, закрываю банку и закручиваю упаковку.

— Пакет конфет стоит штукарь, единая цена, так что наполняй его по максимуму, — говорит мне Макс и обходит вокруг меня вдоль ряда контейнеров с конфетами.

Как он стал таким непохожим на моих родителей?

Прохожу по двум проходам, минуя коробку с шоколадными конфетами, и у меня потекли слюнки от того, насколько хорошо я знаю всё на вкус.

— Готова? — Макс проходит мимо меня.

Я иду к кассе и бросаю свой пакет на стойку, опасаясь, что он попытается подойти первым и заплатить за меня. Немедленно достаю свои деньги, и Игорь, кажется, понимает, потому что он рассчитывает меня в течение минуты.

Я отхожу, освобождая место Максу, который подходит ко мне.

Игорь рассчитывает Макса, но его взгляд прикован ко мне.

— На долго… на вершину? — спрашивает он, внезапно замявшись.

— Вершину? — переспрашиваю я, пытаясь понять, что он имеет в виду.

Но Макс отвечает за меня:

— Да, возможно, до следующего лета.

Игорь мгновенно переводит взгляд полный тревоги на Макса.

— Не волнуйся, — Макс смеется, протягивая ему деньги. — Мы защитим её от больших и плохих “вещей”.

— Когда тебе удавалось контролировать Тимура? — Игорь стреляет в ответ, выхватывая деньги у Макса.

Тимур. Один из его сыновей. Смотрю вопросительно на Макса, но он просто смотрит мне в глаза и качает головой.

Макс берёт сдачу и конфеты, и мы собираемся уходить.

— Спасибо, — говорю я Игорю.

Он просто кивает и смотрит, как мы уходим. Его взгляд заставляет меня нервничать ещё больше, чем когда я только вошла сюда.

Мы забираемся обратно в авто. Выезжаем с парковки и направляемся вдаль от города. Лепестки розовых петуний развеваются на ветру на фоне голубого неба. Они висят в горшках, а молодые люди в футболках без рукавов тащат мешки с чем-то с погрузочной платформы кормового склада в свой уазик. Готова поспорить, здесь все знают друга друга по именам.

— Это не Петропавловск-Камчатский, — говорит Макс, — но это самый большой город, который мне бы хотелось видеть.

Согласна. По крайней мере в данный момент.

Мы минуем последнее из предприятий, проезжаем несколько перекрёстков и начинаем подниматься по мощёной дороге, густо засаженной вечнозелёными деревьями. Дорога становится всё круче, смотрю через лобовое стекло. Деревья становятся выше, отсекая всё больше и больше дневного света. Город остаётся позади.

Несколько гравийных и грунтовых дорог отходят от главной. Я пытаюсь вглядеться в тёмные тропинки, но ничего не вижу. Ведут ли они к другим домам?

Мы довольно таки долго поднимаемся. Двигатель рычит, Макс виляет, огибая каждый поворот. Город внизу больше не виден. Лучи солнца мерцают сквозь ветки, и я моргаю. Мы съезжаем с асфальтированного шоссе на грунтовую дорогу. Меня качает на сиденье на неровностях. Держусь за приборную панель одной рукой, наблюдая за полосой впереди, усаженной елями. Поднимаемся ещё минут двадцать.

— Это настоящая поездка, — говорит мне Макс, когда небо становится всё более тёмным. — Поэтому, если ты хочешь поехать в город, убедись, что я или мои сыновья с тобой, хорошо?

Согласно киваю, но внутри меня всё сжимается.

— Не хочу, чтобы ты оказалась на этой дороге после наступления темноты, — добавляет он.

Я не могу не согласиться. Он не шутил, когда говорил об “уединении”. Лучше иметь с собой всё необходимое, потому что если тебе нужно молоко, сахар или сироп от кашля, это не быстрая поездка в магазин.

Мы поворачиваем направо и подъезжаем к крутой гравийной дороге. Камни хрустят под шинами, и я снова начинаю видеть в поле зрения постройки. Сквозь деревья сияют огни, их легко увидеть, поскольку почти темно.

— Вся дорога, по которой мы только что проехали, замёрзнет зимой, — сообщает Макс.

Я вижу, как он смотрит на меня.

— А из-за того, что местность крутая и обледенелая, из-за дорог невозможно добраться до города в течение нескольких месяцев. Всё будет закрыто. Мы отвезём тебя в кондитерскую, чтобы ты смогла закупиться до того, как пойдёт снег.

Игнорирую шутку и выглядываю в окно, пытаясь сквозь последние остатки солнечного света разглядеть здания, к которым мы приближаемся. Мало что видно из-за деревьев. Что-то похожее на конюшню, пару сараев, ещё несколько построек поменьше, закрытых рощей, а потом… Наконец, мы выезжаем на ровную землю и паркуемся прямо перед домом с массивными окнами и горящим светом внутри. Осматриваюсь влево, вправо, вверх и вниз, пытаясь изучить огромное строение. Хотя в темноте я не могу разглядеть никаких деталей, оно большое — три этажа, а также раскинувшиеся верхняя и нижняя террасы. Меня охватывает приступ облегчения.

Когда Макс говорил «хижина», я сразу же заметила, что «готовлюсь к судному дню с самым необходимым для выживания», думая больше об одиночестве и пространстве вдали от мегаполиса, чем о потенциальной лачуге, в которой я, возможно, только что согласилась жить. Дошло до того, что я начала беспокоиться о своём необдуманном решении и о том, на что я вообще подписалась. Интернет мне не нужен был, но я надеялась как минимум на сантехнику в помещении. Смотрю на дом, пока Макс вылезает из машины, — и думаю, что мне повезло.

Колеблюсь ещё мгновение, прежде чем открыть дверь и выскользнуть из авто, взяв с собой рюкзак. Возможно, я слишком остро отреагировала. Возможно, не из-за чего волноваться. Как я и надеялась, здесь тихо. Вдыхаю воздух, и от свежего аромата воды и камня у меня по рукам пробегает озноб. Мне нравится этот запах. Это напоминает мне поход на Кавказ с моим летним лагерем много лет назад.

Макс несёт два моих чемодана, и, хотя сейчас немного прохладно, я завязываю пуловер на талии и иду за ним вверх по деревянным ступенькам. В передней части дома почти все окна панорамные, так что я могу заглянуть внутрь. Нижний этаж выглядит как одна большая комната с высокими потолками. Здесь всё монохромно — коричневое дерево, коричневая кожа, коричневые рога и коричневые ковры, но я различаю и каменные элементы.

— Привет! — кричит Макс, входя в дом и ставит мои чемоданы. — Егор!

Осторожно прикрываю за собой дверь, следуя за Максом. В этот момент ко мне подбежали две собаки: коричневая лабрадорша и ещё одна, более тощая, с седой и чёрной шерстью, её глаза казались стеклянными. Макс наклонился, ласково погладил их и начал осматривать дом.

— Есть здесь кто-нибудь? — снова крикнул он.

Подняв взгляд, увидела несколько уровней стропил, но потолок казался немного перекошенным, особенно слева, где кухня. Здесь не было множества стен — гостиная, столовая и кухня были объединены в одно пространство, создавая ощущение открытости. Но зато было просторно.

— Да, я здесь! — раздался мужской голос.

Из кухни вышел молодой парень, сжимая в кулаке две пивные бутылки. Он покачал головой Максу.

— Аллилуйя! Рыжуха снова сбежала, — сказал он.

Парень направился к нам, словно собирался вручить Максу пиво, но вдруг остановился, заметив меня. Его тёмно-русые волосы были зачёсаны назад, а кепка повёрнута козырьком назад. Он выглядел не намного старше меня, лет двадцать или двадцать один. Его сильные руки были тёмно-загорелыми под зелёной футболкой, а тело казалось широким и мускулистым.

Его кристально чистые голубые глаза расширились, а рот искривился в полуулыбке.

— Это Егор, — представил нас Макс. — Мой младший.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы поднять и пожать ему руку. Однако вместо того, чтобы пожать мне руку, он просто положил туда одну из бутылок.

— Привыкай. Мы здесь много пьём, — сказал Егор, его голос был глубоким и немного хриплым.

Капли пота с бутылки покрыли мою ладонь, и я бросила взгляд на Макса. Он забрал у меня бутылку и посмотрел на сына.

— Твой брат дома? — спросил Макс.

— Он "внутри", — ответил Егор, не отрывая от меня глаз.

"Внутри", — подумала я, начиная задаваться вопросом, что это значит. Но стряхнула эти мысли, вытирая мокрую руку о джинсы, все еще чувствуя на себе его взгляд. Почему он так на меня смотрит?

Снова встретилась с Егором взглядом, и он искренне улыбнулся. Должна ли я что-то сказать? Или это он должен что-то сказать? Это было странно. По сути, мы были двоюродными братом и сестрой. Должна ли я его обнять или что-то типа того? Или это будет странно?

Что бы ни было, я чувствовала, как мое сердце начинает биться быстрее. Этот момент казался необычным и напряженным, но в то же время захватывающим.

Я стояла на кухне огромного старого дома, который казался воплощением уюта и тишины. Макс, хозяин дома, вздохнул, и его голос разнёсся по комнате.

— Как долго ты искал лошадь, прежде чем сдался?

Егор пожал плечами. Чувствую, как внутри него поднимается волна раздражения. Его логика была странной.

— Если мы не найдём лошадь, она больше никогда не сбежит.

Макс приподнял бровь, посмотрел на меня и объяснил, что у них есть молодая кобыла, которая всегда находит выход из своего стойла. Он говорил так, словно это была уже давно надоевшая ему тема.

— Но лошади дорогие, поэтому её надо найти, — добавил он, глядя на сына.

Егор держит своё пиво и пятится.

— Стоило только спуститься за топливом… — он остановился и посмотрел мне в глаза. — Если будешь принимать душ, оставь мне немного горячей воды, — сказал он, направляясь к заднему выходу.

Я смотрела, как Егор проходит мимо огромного каменного камина и исчезает в длинном коридоре. Слышала, как где-то в задней части дома хлопает сетчатая дверь. Он собирается найти лошадь сегодня вечером?

Макс, уходя направо, сказал, что утром покажет мне окрестности, но сначала предложил изучить кухню. Я осталась позади, наблюдая, как он бродит по просторной кухне.

— Можешь брать всё, что пожелаешь, — сказал он, встретившись со мной взглядом. — В ближайшие пару месяцев мы будем много ездить в город, пока не испортится погода. Поэтому сможем заполнить кладовую любой едой, которая тебе нравится. Ещё мы будем консервировать.

Он закрыл дверцу холодильника, которую, как я заметила, его сын оставил открытой.

— Мы стараемся вырастить, поймать и убить как можно больше нашей собственной еды, — добавил он.

Теперь стало ясно, почему я увидела сарай и теплицу среди других построек. В условиях, когда снег лежит так долго, разумно как можно меньше зависеть от продуктовых магазинов и города.

Макс жестом предложил мне следовать за ним. Я спустилась по лестнице и увидела ещё одну машину, припаркованную в светлом гараже. На этот раз она был красной.

Макс поднял плетёную корзину для белья с цементного пола и бросил её обратно на сушилку. Но когда я сделала шаг, что-то привлекло моё внимание и заставило остановиться наверху лестницы. Справа за задние лапы висит туша. Небольшая лужа крови собралась вокруг водостока, над которым висит мёртвый олень. Его рога парили в полуметре от пола, слегка покачиваясь.

Что за фигня?

Алиса

Алиса

Алиса

— Сделай мне одолжение? — просит Макс, аккуратно перекидывая мои волосы через правое плечо. — Собери их назад, насколько сможешь.

Беру свои волосы в руки, убираю их за плечо и осторожно заправляю за ухо, чтобы не мешать ему. Мы останавливаемся на вершине холма, откуда открывается потрясающий вид на его владения.

— Водонапорная башня, сарай, сервис… — кричит он, указывая на каждый объект, пока мы стоим и смотрим вниз. — За тем холмом ещё и теплица.

Я следую за его взглядом и вижу, что среди деревьев вдалеке стоит дом. Он удачно расположен в центре, его задняя часть обращена к нам. Слева пристроен гараж (или сервис, как он его называет), а с другой стороны — сарай. Справа возвышается водонапорная башня. Скалистый холм, на котором мы стоим, находится позади дома. Где-то на территории наверняка есть баллон с пропаном и генератор.

Листья танцуют на утреннем ветру, и что-то хлопает крыльями справа от меня. Вдалеке слышен ровный, тихий шум. Вода, может быть?

Макс отъезжает от края, и мы продолжаем идти глубже в лес. Я смотрю вниз и вижу, как его пальцы обхватывают каждую лямку поводьев, почти касаясь моих бёдер. Его руки обнимают меня, и, несмотря на утреннюю прохладу, мне не холодно.

— Здесь не проедет внедорожник, но лошади и квадроциклы справляются хорошо, — говорит он мне. — Пусть Егор покажет тебе, как пользоваться четырёхколёсным транспортом, прежде чем ты попробуешь сама, ладно?

Киваю. Однажды летом я была в лагере для экстремальных видов спорта, но, вероятно, он всё равно захочет, чтобы его сын показал мне всё.

Мы продолжаем идти, и хотя я немного голодна и хочу ещё кофе, мои веки тяжелеют от расслабляющего покачивания во время поездки. Я молчу, наслаждаясь моментом. Здесь я ни о чём не думаю, и это так приятно.

Закрываю глаза, погружаясь в тишину и спокойствие этого места.

Вода становится громче. Открываю глаза — мы на краю обрыва. Сердце колотится, дыхание перехватывает. Передо мной открывается невероятный вид: узкая долина между двумя горами, длинный водопад, падающий в реку, и тёмно-серая скала, окружённая зеленью. Это просто завораживает.

— Нравится? — спрашивает Макс.

Киваю, но он настаивает:

— Тебе нравится?

Смотрю вперёд, не в силах оторвать взгляд, и шепчу:

— Нравится.

— Теперь, когда ты знаешь дорогу, можешь возвращаться сюда сколько угодно, — говорит он, и я чувствую, как седло немного сдвигается. — Но тебе нужно всегда носить с собой защиту.

Киваю, почти не слушая. Снова смотрю на горы, но он берёт меня за подбородок и поворачивает к себе:

— Это очень важно. Ты понимаешь? Здесь не Москва и даже не Питер. У нас есть бурые медведи, волки… иногда рыси. Тебе нужно держать глаза открытыми. Теперь ты на их территории.

Вырываюсь из его хватки и смотрю вперёд. Вдруг замечаю, что он что-то поднимает из-за моей спины. Это пистолет или винтовка? Он открывает патронник, показывает мне длинные острые золотистые пули и дёргает затвор.

— Видишь тот сломанный верёвочный мост? — спрашивает он, указывая на остатки моста, свисающие со скальной стены.

Моё сердце замирает при виде этой высоты. Был ли этот мост когда-то целым?

Он вручает мне винтовку:

— Целься в него.

Беру в руки длинное оружие с тёмным деревянным прикладом и стволом, скрытым в кожухе. Неужели он застрелил этим ружьём оленя?

Выдыхаю. Вряд ли. У горца наверняка есть целый шкаф таких вещей.

Чувствую, как сердце замирает, когда поднимаю винтовку. Прикладываю её к плечу, обхватив ладонью предохранитель, и кладу палец на спусковой крючок. Закрываю левый глаз и опускаю взгляд, чтобы увидеть дуло.

— Хорошо, — слышу голос Макса. — Теперь дыши спокойно. Оно уже заряжено, просто смотри в прицел и выровняй дыхание…

Нажимаю на спусковой крючок, и пуля с оглушительным хлопком вылетает из ствола. Звук эхом разносится по ущелью, отражаясь от каменных стен. Пуля врезается в скалу, поднимая облако пыли и разбивая доску пополам. Обе части падают и болтаются на своих верёвках у скалы.

Моё сердце колотится, а руки слегка дрожат. Но я знаю, что справилась. Я сделала это.

Ветер мягко треплет мои волосы, и я опускаю винтовку, открывая глаза. Грохот выстрела растворяется вдали, и снова слышен умиротворяющий шум водопада. Макс сидит позади меня неподвижно, и я возвращаю ему оружие, снова переводя взгляд на вершину. За пределами моего поля зрения замечаю большую птицу. Он прочищает горло:

— Ну… я собирался предложить ребятам опустошить для тебя несколько бутылок пива сегодня вечером, но, похоже, тебе не нужна практика. Я думал, ты сказала, что не умеешь стрелять.

— Я не могу стрелять в животных, — отвечаю я. — Я думала, ты об этом спрашиваешь.

Вершина величественна, и так близка. Это странное чувство: что-то настолько большое напоминает мне о моей ничтожности, но в то же время о том, что я часть этого великолепного мира. Как здорово каждый день открывать для себя что-то новое и учиться!

Макс слезает с лошади, а я откидываюсь на сиденье, которое ещё хранит тепло его тела.

— Я собираюсь проверить ловушки, так что домой пойду пешком, — говорит он.

Смотрю на него, встречаясь взглядом, и беру поводья.

— Начни с завтрака, когда вернёшься домой, — говорит он, и я прищуриваюсь. Готовить? У меня нет проблем помочь, но почему?

Отвожу взгляд:

— Я помогу, но на кухне не останусь. Не уверена, в чем проблема: в моей неспособности готовить или в том, что ты этого хочешь. Посадить девушку у плиты, ведь она, конечно, ни кататься на лошади, ни стрелять не умеет!

— А ты знаешь, как вместо этого ухаживать за посевами? — спрашивает он.

Выпрямляюсь, понимая, к чему он клонит.

— Прополоть, полить, удобрить? — продолжает он. — Аэрировать землю? Растения? Знаешь ли ты, как подготовиться к хранению некоторых культур, чтобы кормить лошадей и скот в зимние месяцы?

Всё ещё не смотрю на него:

— Доить коров? — продолжает он, наслаждаясь. — Тренировать лошадей? Работать бензопилой? Снять шкуру с оленя? Да, хорошо.

— Обработать фрукты и овощи? Водить трактор? Собрать байк с нуля? — сжимаю челюсти, но не отвечаю.

— Итак, готовишь завтрак, если хочешь есть. — щебечет он. — Мы все вносим свой вклад, Алиса.

Я сделаю свою часть работы и даже больше. Но он мог бы попросить, а не отдавать приказы.

Поворачиваю голову к нему, стараясь не выдать своего волнения.

— Ты не мой отец, понял? — говорю, стараясь звучать уверенно, хотя внутри все дрожит. — Я пришла сюда по своей воле и могу уйти, когда захочу.

Но вместо того чтобы уйти или проигнорировать меня, в его глазах мелькает озорство, и он усмехается.

— Может быть, — произносит он, растягивая слова. — Или, может быть, я решу, что тебе пойдет на пользу провести здесь какое-то время. И ты все равно не сможешь уйти.

Моё сердце начинает биться быстрее.

— По крайней мере, пока я не увижу, как ты смеёшься, кричишь или дерёшься, — добавляет он, его голос становится мягче, но в нём всё ещё чувствуется угроза. — Или плачешь, и всё это больше, чем просто кивки и односложные ответы.

Смотрю на него, чувствуя, как гнев закипает внутри. Он поднимает бровь, словно наслаждаясь моим замешательством.

— Может быть, я решу выполнить желание твоих родителей и оставить тебя здесь, пока ты не вырастешь, — продолжает он, его голос звучит спокойно, но я знаю, что это всего лишь игра.

— Я стану совершеннолетней через десять недель, — отвечаю я, стараясь говорить твёрдо.

— Через восемь нас занесёт снегом, — он смеётся, пятясь от меня..

— Поджарь бекон, Алиса, — приказывает он, уходя. — Мы такое любим.

Я вешаю седло на скамейку в сарае, не обращая внимания на то, куда его положить. Он не будет держать меня здесь, если я не захочу остаться, ведь так? Но несмотря на это, осознание того, что он может это сделать, пугает меня больше всего. Я пришла сюда, думая, что я гость, а у него есть сила, которой ему даже в голову не придёт воспользоваться.

Ну, так оно и было, думаю я. Может быть, он думает, что сможет получить от меня арендную плату. Или, может быть, он считает, что то, что я женщина, делает меня хорошей кухаркой? Я не такая.

Выхожу из конюшни, направляясь к дому, срезав путь через пристроенный сервис. Качаю головой. Я не могу пойти домой. Я не хочу возвращаться в Москву. Боже, мысль о том, чтобы увидеть кого-то, кого я знаю… Закрываю глаза, пытаясь справиться с подступающей паникой. Или почувствовать запах родительского дома… Я не могу с этим смириться. Совершенно белые стены. Сидеть в классах, заполненных людьми, с которыми я не знаю, как разговаривать.

У меня всё переворачивается внутри, и я останавливаюсь, прислонившись лбом к чему-то, свисающему с потолка в сервисе. Я обхватываю боксерскую грушу и закрываю глаза. Я не могу вернуться домой.

Сжимаю руку в кулаке, и всё — моя новая реальность — начинаю погружаться в неё. Куда бы я ни шла, как бы ни меняла обстановку или бежала от всех мест и людей, которых не хочу видеть, я всё ещё я. Бежать, уходить, прятаться… Нет спасения.

Когда тёплое чувство разливается по моей руке, я сжимаю ладонь и бью по боксёрской груше. Мой кулак едва касается её, но я делаю это снова и снова. Мои слабые удары становятся всё сильнее — я облажалась, устала и растеряна. Я не знаю, как начать чувствовать себя лучше.

Сжав зубы, я наконец отступаю и замахиваюсь кулаком по груше. Цепи скрипят, когда она пытается раскачаться, но я всё ещё обнимаю её другой рукой.

“Может быть, я решу уважить желание твоих родителей и оставить тебя у себя, пока ты не вырастешь.”

Стиснув зубы, я чувствую внезапный прилив энергии. Отпускаю грушу, отступаю назад и снова замахиваюсь, нанося удар правой рукой.

“По крайней мере, пока я не увижу, как ты смеёшься.”

Гнев согревает моё тело, и я наношу ещё один удар.

“Или кричать, или плакать, или драться, или шутить — всё это больше, чем просто кивки и односложные ответы.”

Я снова ударяю кулаком. И снова.

— Через восемь недель нас занесёт снегом, — шепчу я, издеваясь над его словами.

Ударяю кулаком по груше ещё два раза, затем отступаю назад и наношу удар по груше ногой. И ещё два удара. И снова. А потом я просто позволила ему уйти и ничего не сказала, даже когда он рассказал мне, как ему нравится поедать этот чёртов бекон.

Если кто-то делает для вас что-то хорошее — например, готовит завтрак, — вы не возражаете против того, как это приготовлено. Вы едите это. Боже, как бы мне хотелось съесть немного веганского бекона, чтобы действительно сделать день лучше. Веселье тянет мои губы вверх, но я сдерживаю его.

Продолжаю бить и пинать грушу, лёгкий пот пробегает по моему лбу, когда я думаю обо всём, чем могла бы ответить. Почему меня это так беспокоит? Почему я не сказала последнего слова? Почему я всё отпускаю и ничего не говорю?

Наношу удар кулаком по груше, и вдруг кто-то оказывается рядом и держит её с другой стороны.

— Привет, — говорит Егор, глядя на меня из-за груши.

Он выглядит удивлённым, и я останавливаюсь, выпрямляясь. Он наблюдал за мной? Я разговаривала сама с собой?

Его глаза прищуриваются ещё сильнее, и я вижу, как на его лице появляется самодовольная ухмылка.

— Не останавливайся, — небрежно бросает он мне.

Его тёмно-синяя футболка подчёркивает насыщенный цвет его глаз, а кепка с козырьком аккуратно удерживает волосы, придавая ему стильный и немного хулиганский вид. Они с отцом действительно похожи.

Я опускаю глаза и отступаю, тяжело дыша. Мышцы моего живота горят, словно я только что пробежала марафон. Но он не унимается и продолжает меня подстрекать

— Ну давай же. — Он похлопывает по сумке, куда пришелся мой последний удар. — Он может разозлить даже святого. Как ты думаешь, почему я вообще повесил эту боксерскую грушу?

Сжимаю губы, но не двигаюсь с места. Он вздыхает и выпрямляется:

— Хорошо. Так ты готовишь завтрак?

Я невольно приподнимаю брови и, не в силах удержаться, поворачиваюсь, чтобы изо всех сил ударить ногой по боксёрской груше. Но он отскакивает от груши за мгновение до того, как моя нога успевает приземлиться, и отступает назад, широко раскрыв глаза и подняв ладони вверх. Я наблюдаю, как груша раскачивается вперед-назад.

— Я не пыталась тебя ударить, — пытаюсь оправдаться я. — Это было бы просто счастливое совпадение.

Но мои ноги всё ещё напряжены, и мне почти хочется, чтобы дядя вошел прямо сейчас, чтобы я могла вместо попросить его подержать грушу вместо Егора.

Я злюсь. На самом деле злюсь. И это приятно. Я всё ещё здесь, живая и дышащая. Егор разражается смехом и подходит ко мне, обнимая за шею.

— У тебя есть яйца, — говорит он.

Я слишком устала, чтобы отстраниться, и позволяю ему вести меня на кухню. — Ну давай же. Помоги мне приготовить завтрак, — командует он.

Я ставлю на стол третью тарелку, бросаю рядом вилку и нож для масла и подхожу к шкафу, чтобы убрать четвёртую тарелку. Но Егор пинком закрывает холодильник и выкладывает на стол масло и варенье:

— Поставь четвертую тарелку. Тимур может появиться в любое время.

Я смотрю на стол, потом поворачиваюсь к шкафу и засовываю лишнюю тарелку обратно внутрь.

— Тарелка Тимура на столе, — замечаю я.

— Ты не ешь? — вдруг спрашивает Макс, входя на кухню. Он направляется к холодильнику, достает кувшин с соком и ставит его в центр стола, наливая себе чашку кофе, прежде чем сесть.

— Я не голодна, — отвечаю я ему, подходя к раковине, чтобы вымыть нож и лопаточку, с которыми Егор только что закончил.

— Ты не ужинала, — замечает Макс. — Садись.

— Я не голодна, — повторяю я. И прежде чем он скажет что-нибудь ещё, я выхожу из кухни и поднимаюсь по лестнице.

Чувствую его взгляд на своей спине. Чем дальше я отхожу, тем больше готовлюсь к неизбежной конфронтации. Но он не гонится за мной. Он отпускает меня, и я, захлопнув за собой дверь, наконец-то оказываюсь в своей комнате.

Я умираю с голоду. В животе пронзительная боль, а яичница, которую я готовила, пока Егор безжалостно поджаривал бекон, выглядела так аппетитно. К счастью, он не настаивал на долгих разговорах во время готовки, но если я спущусь вниз, мне придется с ними общаться.

Я решаю подождать, пока они вернутся на улицу, и потом что-нибудь найду. Зелёный огонёк на моём телефоне мерцает на кровати, и я, подойдя, беру его. Разблокировав экран, вижу свой домашний хаос: электронная почта, социальные сети, десятки уведомлений. Только в ВК больше девяноста девяти оповещений.

Узел в животе затягивается сильнее. Я чувствую, как напряжение нарастает, и понимаю, что мне предстоит разобраться не только с голодом, но и с теми, кто ждёт меня внизу.

Алиса

Я редко пользуюсь социальными сетями, но одна из них оказалась для меня удобным способом быть в курсе новостей. Другую я установила под давлением сверстников, чтобы не отставать от своих товарищей по лагерю, которых уже почти не помню.

Мой палец зависает над значком этой сети, и я знаю, что мне не стоит открывать приложение. Я не готова смотреть в лицо реальности. Но я всё равно нажимаю на иконку, и лента уведомлений обновляется.

«Соболезнования в связи с вашей потерей», — пишет кто-то. Просматриваю уведомления: там есть сообщения с выражением сочувствия, а также сообщения, где меня отмечают в разговоре.

«Храбрая девушка. Оставайся сильной», — пишет кто-то.

И ещё одно сообщение прямо на моей страничке: «Как мать может бросить ребёнка ради мужа? Мне очень жаль. Ты заслуживала лучшего».

«Замолчи!» — приходит чей-то ответ на этот пост. — «Ты даже не представляешь, через что им пришлось пройти…»

Просматриваю комментарий за комментарием и быстро теряю интерес к проверке личных сообщений.

Люди кричат на меня, потому что не могут кричать на моих родителей. Люди кричат друг на друга во время разговора.

Самоубийство — это самоубийство. Тягчайший из грехов.

Ваше тело принадлежит Богу. Отнять у него жизнь — это воровство!

«По крайней мере, твоя мать внесла свой вклад в мир», — пишет один придурок, подписывая почти обнажённую фотографию моей матери из одного из её ранних фильмов.

Закрываю глаза и не открываю их снова, пока не пролистаю дальше. И становится ещё более ужасно, когда они продолжают свой разговор, либо не обращая внимания, либо они просто слишком бессердечны, чтобы думать о том, что меня отмечают во всём, что они говорят.

“Она даже не дала комментарии. Думаю, у неё синдром Аспергера или что-то в этом роде.”

“Да, ты видел её фотографии? Как будто эмоции не регистрируются.”

А затем какой-то Том вступает со своей жемчужиной мудрости: «Синдром Аспергера — это современное оправдание того, что мы в моё время называли „холодной сукой“».

Мне не холодно.

И, конечно же, других беспокоят незавершённые проекты моего отца: «Кто теперь законит трилогию „Охотник на ведьм“, когда Буткевича уже нет?»

Чувствую, что должна что-то ответить. Один пост или что-то в этом роде, хотя не думаю, что этим людям важно меня услышать, но я чувствую себя обязанной напомнить им, что я здесь, и я — человек…

Качаю головой и снова закрываю глаза. Не хочу, чтобы они думали, что я не люблю своих родителей. Хотя я не уверена, что это действительно так. Я сглатываю и начинаю печатать пост.

«Спасибо за поддержку, всем, как я…»

Как я что? Оплакиваю их утрату? Останавливаюсь, мои пальцы зависают над буквами, прежде чем отступить и удалить написанное.

Пробую ещё раз. «Спасибо за ваши мысли и молитвы в это трудное время…»

Неа. Удалить. Всё, что я пишу, кажется неискренним. Я не эмоциональна, особенно публично.

Мне хотелось бы выразить себя. Я бы хотела, чтобы это было проще. Я бы хотела быть другой и…

Я хочу… Печатаю. Но ничего не получается. Секунду колеблюсь, желание говорить есть, но нет смелости. Удаляю черновик и закрываю приложение. Прижимая большой палец к значку приложения, перетаскиваю его в корзину. То же самое с остальными социальными сетями и электронной почтой. Зайдя в магазин приложений, я удаляю всё, отрезая себя от мира. Я хочу говорить, но не готова иметь дело с ответом на всё, что я скажу, поэтому оставляю эти пытки. Учётные записи всё ещё существуют, но у меня нет к ним доступа.

Подключив телефон обратно к зарядному устройству, провожу следующий час, распаковывая чемоданы и переставляю в комнате мебель, чтобы чем-то себя занять. На самом деле я так и не решила, что останусь, но знаю, что сегодня не уйду. Мне нужно что-то сделать, чтобы держаться подальше от них. Нижнее бельё в верхнем ящике, затем ночная одежда, домашняя одежда и футболки. Всё остальное я развешиваю — куртки, блузки, рубашки, брюки, джинсы… Слева направо, от тёмного к светлому. Расставляю всю свою обувь внизу в шкафу, зная, что мои каблуки здесь не увидят дневного света. Мне кажется, это нормально, что не для кого наряжаться.

Кладу несколько привезённых с собой журналов и книг на пустую встроенную книжную полку. Аккуратно ставлю косметичку, фен и утюг рядом со столом, а затем иду с шампунем и кондиционером в ванную. Кладу мыло на край ванны, а затем вытаскиваю зубную щётку и провожу зубной пастой по её щетине. Почистив зубы, складываю зубную щётку обратно в дорожный футляр и забираю её вместе с зубной пастой обратно в спальню, ставлю их на тумбочку. Дома я всегда держала зубную щётку в ванной, но только потому, что туалетом пользовалась только я. Но мужчины грубы. Они оставляют сиденье унитаза поднятым, и, согласно исследованию, которое я когда-то читала, фекалии разбрызгиваются в воздух при смыве. Бактерии могут попасть на всё. Нет уж, спасибо.

Расчёсываю волосы, собираю их в хвост и оглядываю аккуратную спальню в поисках чего-то. Чего-либо. Мне не хочется выходить из комнаты. Возможно, завтра я буду собирать чемоданы, но хотя бы я не думала о своих родителях, пока распаковывала всё. Или когда я раньше злилась на Макса. Выдохнув, я выхожу из комнаты, закрыв за собой дверь, и спускаюсь вниз.

В сервисе гудит дрель. Слышу стук перед домом, поэтому выхожу на улицу, зная, что ни черта не смыслю в сборке байков. Макс стоит слева от меня, прислонившись рукой к дому и забивая кусок сайдинга.

— Могу ли я помочь? — спрашиваю неохотно. Но не смотрю ему в глаза. Он перестаёт стучать, и краем глаза я вижу, как он смотрит на меня.

— Подойди и подержи это, — приказывает он. Схожу с крыльца. Ступая по траве, приближаюсь к нему и кладу свои руки рядом с его, беря на себя обязанность держать доску для него. Он направляет гвоздь в доску, забивает его, прежде чем забить ещё два.

Я не могла оторвать взгляд от его мускулистой спины, когда он наклонился за очередной доской. И тут же бросилась помогать, но заметила кое-что необычное. Его футболка снова была заправлена в задний карман, открывая моему взору татуировку. Моя Элиза. Написанная тёмно-синим шрифтом, она изгибалась над его левым бедром, чуть выше линии джинсов, сбоку от туловища. Я замерла, не в силах отвести глаз. Это было так неожиданно и так… интимно.

Придерживаю для него следующую доску, пока он вбивает гвоздь в центр, и вдруг замечаю в ящике с инструментами ещё один молоток. Вытаскиваю с его помощью гвоздь из банки. Кладу острием в дерево, и Макс указывает место примерно в сантиметре от уже вбитого гвоздя.

— Вон там, — говорит он, показывая рукой вверх, где линия гвоздей на всех предыдущих досках. — Продолжай линию.

Киваю и начинаю забивать, чувствуя на себе его пристальный взгляд.

— Вот, вот так, — говорит он и тянется ко мне, но я уже вытаскиваю молоток и гвоздь. Ставлю его на место и забиваю гвоздь, случайно задев край и погнув кусок металла. Сжимаю зубы и выковыриваю гвоздь ногтями, заменяю его другим и пробую снова. Макс всё ещё наблюдает за мной.

— Я ничему не научусь, если ты не дашь мне шанс, — говорю я ему, и в его голосе звучит нотка юмора.

— Я ничего не говорил, — отвечает он, и мы продолжаем работать молча.

Ускоряю темп, и он наблюдает за мной всё меньше и меньше, вероятно, потому, что я больше не замедляю его, хотя это работа для двоих. Почему Егор не помог ему? Он же в гараже, и это можно было бы сделать намного быстрее, чем пытаться сделать это в одиночку.

Слова Егора, сказанные сегодня утром, возвращаются ко мне, и их смысл, наконец, доходит до меня. Они не ладят, не так ли? И я почти улыбаюсь. Внезапно ощущаю некоторую дружескую связь с Егором.

Макс берёт доску с одной стороны, а я с другой, и мы вместе помещаем её под предыдущий кусок сайдинга. Но когда я провожу рукой по ней, чтобы лучше удержать, что-то острое впивается мне в кожу, и я шиплю. Роняю конец доски и поднимаю руку. Вижу занозу, вонзившуюся в ладонь. Вздрагивая, осторожно дергаю ту половину, которая всё ещё торчит, увеличивая силу, когда она не сдвигается с места. Заноза пронзает мою руку, и мне нужен свет.

Но прежде чем я успеваю повернуться и пойти в дом, Макс берёт меня за руку и осматривает ладонь. Пытаюсь отстраниться.

— Я понял, — говорит он, но игнорирует меня.

Сосредоточив внимание на моей руке, он нажимает на кожу в том месте, где застряла заноза, удерживает её на месте, прежде чем сломать пополам. Вздрагиваю, втягивая воздух между зубами.

— Кто научил тебя стрелять? — спрашивает он, тыча в оставшуюся часть занозы. — Не могу себе представить, чтобы Игнат занимался каким-либо активным отдыхом, кроме яхты или гольф-мобиля.

Бросаю взгляд на его лицо. Сегодня это второй допрос. Глаза Макса на мгновение задерживаются на мне, как будто он ждёт, что я что-то скажу.

— Тебе не грустно при упоминании о нём? — это больше похоже на открытие, чем на вопрос.

Мои плечи напряжены, я немного смущена, потому что знаю, чего он ожидает.

Ощущаю, как внутри меня все переворачивается. Я веду себя неправильно, и он это замечает. Отвожу взгляд, стараясь скрыться от его проницательных глаз, и слышу приближающийся гул мотоциклов.

— Я не хочу говорить о своём отце, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да, я тоже, — тихо отвечает он, словно понимает мою боль.

Он запускает большой палец под занозу, пытаясь вытолкнуть её, а я пытаюсь отдёрнуть руку. Его прикосновение вызывает странное ощущение — смесь боли и тепла.

— Прекрати это, — шепчу я, но он лишь крепче держит меня и притягивает мою руку обратно. — Хватит дёргаться.

Пока он продолжает работать, я слышу, как гул мотоциклов становится всё громче. Замечаю команду внедорожных мотоциклов, мчащихся по гравийной дороге. Около пяти парней толпятся за машиной моего дяди, снимают шлемы и смеются друг над другом. Они одеты в яркие одежды и выглядят как настоящие мотокроссмены.

Егор выбегает из сервиса и приближается к одному из парней. Они пожимают друг другу руки, и Егор продолжает вытирать масло с пальцев, разглядывая мотоциклы.

— Эй, как дела? — приветствует он другого парня.

— Ты бегал сегодня?

Они разговаривают, а Макс крепче сжимает мою руку, прежде чем развернуться и потащить меня за собой в сервис. Подойдя к верстаку, он включает лампу и держит под ней мою ладонь, чтобы лучше видеть.

— Мне очень жаль, — говорит он, его голос звучит искренне.

Поднимаю взгляд и вижу, как он рассматривает мою занозу.

— Насмешка о твоём отце, — объясняет он. — Я придурок. Уверен, что в воскресенье я облажался со своими детьми десятью разными способами, так что мне не о чем говорить.

Поворачиваюсь и вижу, как Егор обходит своих друзей. Один из них сидит на байке и закуривает сигарету. Он пристально смотрит на меня.

— Ты не такая, как я думал, — тихо говорит Макс.

Оборачиваюсь к нему.

— Сложная, — объясняет он. — Трудно читать. И даже если бы я мог прочесть тебя, не уверен, что смог бы тебя утешить..

Он слабо ухмыляется.

— Я не расстроен их смертью, Алиса, но мне жаль тебя.

Снова отвожу взгляд, чувствуя, как его слова проникают в моё сердце.

— Я не расстроена, — отвечаю я, стараясь звучать уверенно.

Парень из компании друзей Егора, как-будто сошедший с обложки журнала, у него хрустальные глаза и он всё ещё смотрит на меня. На его губах играет озорная улыбка, пока он курит. Это Тимур? Чувствую на себе взгляд Макса.

— Я не хочу говорить о своём отце, — повторяю я, прежде чем он успевает продолжить.

Но боль пронзает мою руку, как укус паука, и я вскрикиваю, снова встречаясь с его взглядом.

Какого лешего? Это больно! Но когда я смотрю на него, боль уходит, и на мгновение у меня перехватывает дыхание. Тепло растекается по моей шее, когда его взгляд скользит по мне, жёсткий и сердитый, но… немного растерянный. Как будто он пытается понять меня. Его глаза не голубые. Как я и думала. Они, как и у Егора. Зелёные. Как летняя трава.

Ветер дует в открытые двери сервиса, болтовня и смех доносятся с улицы, а прядь моих волос, выбившаяся из хвоста, касается моих губ. Его взгляд падает на мой рот, и я перестаю дышать, всё становится теплым. Струйка пота стекает по его шее, а волосы на моих руках встают дыбом, когда я замечаю его обнажённую грудь. Мы слишком близко. Я… Я сглатываю, во рту сухо. Наконец он моргает несколько раз, затем подносит мою ладонь к своим губам, и своими зубами пытается вытянуть занозу из моей руки. Мой рот слегка приоткрывается, когда он кусает и вытаскивают занозу, а его зубы ласкают и щекочут мою кожу. Кончики моих пальцев задевают его щеку. Я могу это сделать сама. Мне не нужна твоя помощь. Но я не могу произнести это вслух.

— О, хрень, — доносится с улицы. Отвлекаясь от дяди, выглядываю наружу и вижу Егора, проверяющего чей-то байк. Парень с обложки журнала снова обращает на меня внимание.

— Кто это? — спрашивает он Егора. Егор следит за его взглядом и видит меня, но игнорирует.

— Держись подальше от местных парней, поняла? — говорит мне Макс. Я смотрю на него. Он продолжает:

— Если у тебя появится парень, ты всё равно его не увидишь, когда нас занесёт снегом. Кроме того, они не в твоем вкусе.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— Потому что я говорю тебе, что они не в твоем вкусе, — парирует он. — Я дам тебе знать, когда придёт время.

Какой неандерталец, ради всего святого.

Молчу, нет желания спорить. Я не ищу парня, но могу позаботиться о себе. Его сыновья выросли с ним, а я привыкла принимать собственные решения.

— Им скучно, — говорит он мне. — А когда тебе скучно, хочется только двух вещей, а пиво не вечно.

Так они разве отличаются от других парней моего возраста? Я знаю, чем увлекаются подростки. Знаю, чего мужчины хотят от женщин. Я не хрупкий лепесток розы.

Чувствую, как его зубы сжимают мою руку, чтобы достать остатки занозы, а трепет ударяет по моему животу. Смотрю на него, осознавая, что теперь живу с тремя здоровыми мужчинами, которые также являются частью «местных парней», о которых он предупреждает.

— Тебе не скучно здесь зимой? — насмешливо спрашиваю я, понижая голос до доверительного уровня. — Когда закончится пиво?

Уголки его глаз напрягаются, понимая, что я имею в виду. Отличаются ли он и его сыновья от других? Много ли будет обнажённых женщин, слоняющихся по ванной?

Наконец он хватает занозу и вытаскивает её, но я не отвожу взгляда, несмотря на боль. Он опускает мою руку, поглаживая большим пальцем маленькую ранку.

— Всё в порядке, — говорю я, убирая его руку и вытирая остатки крови.

— Ты жалеешь, что приехала? — спрашивает он.

Этот вопрос не застал меня врасплох, ведь я готова была к любой грубости, если бы я действительно сожалела.

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Я несчастлива, но не была бы счастлива ни дома, ни где-либо ещё. Я не ожидала, что буду счастлива, прилетев сюда, так что это не имеет значения.

Выглядываю из магазина: все парни заводят моторы и разъезжаются на мотоциклах. Егор отходит, явно не присоединяясь к ним.

— Тебе нравится здесь? — спрашивает Макс.

— Не знаю, — снова говорю я.

— Где бы ты предпочла быть? — настаивает он.

Не знаю. Почему он хочет знать? Я не…

Наконец встречаюсь с ним взглядом, покусывая уголок рта.

— Я не хочу быть… — начинаю я, но замолкаю, пытаясь найти слова. — Я не хочу быть…

Но предложение звучит законченным. Как будто это мой ответ. Я не хочу быть…

Его глаза становятся настороженными, когда он смотрит на меня.

— Я нигде не хочу быть, — быстро говорю я.

Возможно, у меня были некоторые неверные ожидания об этом месте, но я, по крайней мере, думала, что трое одиноких мужчин не будут заводить долгих разговоров и задавать сложные вопросы. Кажется, этот парень хочет общения, и это меня раздражает.

Поворачиваюсь и начинаю выходить из сервиса, пока все мотоциклы уносятся прочь.

— Сделай бутерброды, пожалуйста, — кричит мне вслед Макс. — Просто положи их в холодильник, возьми себе и уходи. Не важно какие. Мы не привередливы.

Алиса

Вхожу в дом, и первым делом направляюсь на кухню. Открываю холодильник, и резкий звук дверец эхом разносится по помещению. Затем плавно перехожу к ящикам для овощей и морозильной камере внизу, аккуратно выдвигая их. Мой взгляд скользит по полкам, изучая, с чем мне предстоит работать. Это занятие всегда увлекало меня. Ведь когда я готовлю, могу погрузиться в свои мысли, не отвлекаясь на разговоры. Я обожаю готовить, особенно когда могу слушать музыку и наслаждаться одиночеством.

Открывая холодильник, невольно начинаю постукивать пальцами по дверной ручке. Этот парень почему-то раздражает меня. Кажется, будто он слишком наслаждается своей заботой и вниманием. Мои родители никогда не волновались бы, если бы я устраивала оргии в своей комнате, лишь бы это не отражалось в моих лентах. Но этот парень… Он уже демонстрирует своё доминирование. Меня не интересуют оргии или мужчины прямо сейчас, но я научилась быть независимой и самостоятельной.

Я воспитывала себя годами, и теперь мне нужно быть осторожнее. Это слишком много для меня. Может, мне всего семнадцать, но я чувствую себя гораздо старше. Какого хрена он вообще хочет обедать сейчас? Завтрак был всего час назад, а мой живот уже урчит. Замираю на мгновение, прижимая руку к животу. Я не завтракала.

Вчера на завтрак я решила побаловать себя свежими ягодами и на этом всё.

На обед достала из холодильника мясо, приправы и немного салата. Я готовлю несколько сэндвичей. Откусываю кусочек, чтобы хоть как-то задобрить мой урчащий живот. Разрезаю сэндвичи по диагонали и выкладываю треугольники на большую тарелку.

Обернув поднос в пищевую плёнку, аккуратно ставлю его в холодильник. Я не была уверена, что это их обед, но решила, что это лучшее, что могу им предложить. После этого я задумалась, нужно ли мне съездить в город за чем-то ещё. Мне нужен был драйв, но как только я собралась закрыть дверцу холодильника, заметила, что на стекле над ящиком для фруктов упала капля воды.

Наклонившись, опустила руку в небольшую лужу. Вода продолжала капать. Заглянув в заднюю часть холодильника, я увидела, что мотор покрыт инеем и льдом. Я встала прямо и задумчиво пожевала уголок рта. Должна ли я сказать ему об этом? Я была уверена, что он знает.

Заметив на стойке планшет, схватила его и включила. Появился запрос пароля, и я рискнула ввести «нет жалости». Он сразу разблокировался, и я почувствовала, как внутри меня просыпается любопытство.

Захожу на RuTube, чтобы проверить модель холодильника, и нахожу несколько полезных видео. В течение часа опустошаю содержимое холодильника, а затем с трудом оттаскиваю его от стены, прилагая все свои силы. Беру в сервисе необходимые инструменты. Следуя инструкциям из видео, начинаю разбирать холодильник: срезаю и размораживаю двигатель, устраняю утечку в трубке и собираю всё обратно. Не уверена, что всё получится, и боюсь, что если сделаю что-то не так, это только усугубит ситуацию. Но, в конце концов, я богата. Если что-то пойдёт не так, всегда могу купить новый холодильник.

Внезапно я останавливаюсь и задумываюсь. Могу ли я действительно купить новый холодильник? Ведь несовершеннолетние не могут наследовать деньги. Их опекуны имеют доверенность до достижения ими совершеннолетия. Получается, что формально моё наследство полностью в руках Макса. Но что, если мои родители вложили что-то в траст? Возможно, их адвокат предусмотрел это. Стоит ли мне беспокоиться?

Деньги никогда не имели для меня большого значения, потому что они всегда у меня были. Но сейчас я понимаю, что это может измениться. Если я не смогу платить за университет, это может стать серьёзной проблемой. Доверили ли мне мои родители моё будущее? Или они просто оставили меня на произвол судьбы? Я не знаю, могу ли я доверять этому парню, который держит моё будущее в своих руках.

Во всяком случае, в течение следующих десяти недель.

Аккуратно накрываю крышкой двигатель и включаю холодильник, наслаждаясь мягким урчанием. Прохладный воздух начинает заполнять его, и я облегченно выдыхаю.

— Ты это сделала? — слышу я голос Егора.

Поднимаю голову и вижу его стоящим у островка. Он без рубашки, весь в поту и слегка запыхавшийся. Егор смотрит на планшет, который я оставила на стойке, и видео на экране. Его взгляд останавливается на месте утечки, там теперь сухо.

— Хорошая работа, — говорит он, подходя ближе. — Мы собирались этим заняться.

Оборачиваюсь, но не могу не заметить, что на его теле нет ни одной татуировки. Не знаю, почему это сбивает меня с толку. Возможно, потому что у его отца они есть, и я просто ожидала увидеть их и на Егоре.

Пока я занимаюсь делами, перекладывая еду в холодильник, слышу, как снаружи работает какая-то машина. Должно быть, это Макс.

— Итак, когда тебе исполнится восемнадцать? — вдруг спрашивает Егор, прислонившись к островку и наблюдая за мной.

— Первого ноября, — отвечаю, не останавливаясь.

— Потом ты собираешься уехать?

Смотрю на него, пытаясь понять, что он имеет в виду. Мне не обязательно оставаться здесь даже сейчас, верно? Разве его отец не сказал ему по телефону, что дал мне выбор?

— Я бы ушёл, — говорит Егор. — В мгновение ока. Ты здесь, хотя тебе не обязательно здесь находиться. Я должен быть здесь, хоть и не хочу.

— Это место не хуже любого другого, — тихо отвечаю я, кладя приправы обратно на полку.

— Почему? — спрашивает он, глядя на меня. Его потные волосы падают на глаза, а кепка находится в руках. Он всё ещё выглядит немного озадаченным.

— Потому что ты все ещё ты, где бы ты ни был, — парирую, останавливаясь и глядя на него.

— На Камчатке столько же счастливых людей, сколько и в Париже, — объясняю, немного смеясь. — И столько же грустных.

— Да, ну, я лучше погрущу на где-нибудь за бугром, — фыркает он, улыбаясь.

Не могу сдержать смех и быстро отворачиваюсь, подавляя веселье. Но через мгновение он оказывается рядом со мной и ставит пиво и соус Хайнц на полку в двери.

Он смотрит на меня сверху вниз, и мой желудок сжимается.

— У тебя красивая улыбка, поэтому…, — говорит он, будто бы открывая для меня секрет. — Если ты останешься, я заставлю тебя улыбаться ещё чаще.

Ох, блин. Разве он не очарователен?

Стараюсь не обращать на него внимания и продолжаю возвращать всё в холодильник, даже не заботясь о том, чтобы как-то это организовано расставить. Он тихо смеётся и помогает мне — вместе мы справляемся за несколько минут.

Макс заходит и направляется к холодильнику, а я отхожу в сторону, пропуская его. Собираю инструменты и собираюсь уйти, чтобы вернуть их в сервис, но слышу грубый голос дяди:

— Где колбаса? — Он перебирает все полки, не находя ничего там, где оставил.

— На ней росла плесень, — говорю я. — Я выбросила её вместе с другими просроченными продуктами.

Он просто смотрит на меня.

— Её можно было отрезать, — ворчит он.

— Отрезать? Правда? Существуют сроки годности.

— Плесень просто показывает в каких местах продукт действительно испорчен. Ты ведь не теряешь времени даром? — ворчит он, двигая продукты, словно ищет что-то другое. — Всё переставлено.

Егор пытается вмешаться, но его отец просто выпрямляется и смотрит на сына. — И куда, мать твою, ты ушёл? — спрашивает Макс.

Егор лишь напряжённо сжимает челюсть и вместо ответа качает головой, уходя. Не знаю, завидую я ему или чему-то ещё. С отцом у него тоже не ладится, но, по крайней мере, он хотя бы обращает на него внимание.

Опускаю глаза и касаюсь экрана планшета, закрывая RuTube и видео по ремонту холодильника, которое использовала.

— Смотри, — говорит Макс, поворачиваясь ко мне. Его голос становится тише. — Не выходи за рамки, ладно? У нас здесь хорошо отлаженный механизм, так что просто делай то, что я прошу. Перестановка холодильника, шкафов или декорирование — что-то в этом стиле не требуется. Я очень ценю то, что есть, если честно. Если тебе нужны идеи по работе для дома, могу помочь.

Киваю.

Кладу инструменты на стойку и выхожу из кухни.

Той ночью после ужина, разразилась гроза, я резко проснулась. Каждый мускул моего тела был напряжен, а кожа покрылась испариной. Я сжимала простыни, моё дыхание было учащённым, а по шее стекали капли пота. Я задыхалась, пытаясь вдохнуть, но не могла пошевелиться. Казалось, что воздух вокруг меня стал густым и тяжёлым.

Я медленно вытянула пальцы из-под одеяла и села, морщась от боли в плечах и шее. В комнате царила темнота, только вспышки молний освещали пространство. Капли дождя стучали по террасе возле моей комнаты, создавая ритмичный шум.

Я закрыла глаза, и слёзы, которые я не помнила, скатились по моим щекам.

Ничего не помню, но, должно быть, я плакала или кричала, потому что у меня горит горло и болят костяшки пальцев от сжатия кулаков. Я быстро посмотрела на дверь и с облегчением увидела, что она всё ещё закрыта. Слава Богу, я никого не разбудила.

Сбросила одеяло и направилась к комоду за телефоном.

Когда я была ребёнком, у меня случались ужасные эпизоды крика и плача. Я просыпалась посреди ночи, но не могла вспомнить, что мне снилось. Родители сказали, что это были ночные кошмары, и когда все заканчивалось — когда Мира или какая-то там няня снова меня успокаивали, — я ничего не помнила. Знала только, что это произошло, потому что мои мышцы были истощены, горло было бы пересохшим, и я просыпалась со слезами на глазах. Когда всё заканчивалось, я просыпалась с пересохшим горлом и заплаканными глазами.

Беру телефон и включаю его.

1:15. Слёзы обжигают горло, но я изо всех сил стараюсь их сдержать. В детстве родители говорили, что это время всегда было для меня особенным — около 1:15 ночи. Какие-то внутренние часы, которые тикали только для меня. Но теперь ночные кошмары исчезли. Они не посещали меня с… четвёртого класса, наверное.

Швыряю телефон обратно на комод, облокачиваюсь на него локтями и опускаю голову на руки. Я взрослая. Я одна. В тишине ночи, когда мир вокруг спит, я чувствую, как внутри меня что-то ломается. Это ощущение — как старая рана, которая вдруг начинает кровоточить.

Но я не могу позволить себе слабость. Не сейчас. Я должна быть сильной. В конце концов, я сама выбрала этот путь. Путь, который привёл меня сюда, в эту одинокую комнату, где время словно застыло.

Снова смотрю на дверь. Не хочу, чтобы они услышали мои крики, как будто я сошла с ума. Наконец, замечаю укус на руке. Три красных полумесяца на предплечье, и мгновенно понимаю откуда они взялись, сразу всплывают воспоминания, словно эти кошмары происходили со мной только вчера.

Я кусала себя во сне. Пакет с конфетами всё ещё лежит на комоде, и я резко смахиваю его в мусорное ведро.

Что, мать вашу, я делала во сне? Как могла не проснуться? Что будет, если останусь одна в Москве или когда поеду в универ? Мне понадобится соседка по комнате, я не должна быть одна. Но не уверена, стоит ли оставаться здесь с ними. Смерть родителей могла спровоцировать это. Или это что-то другое?

Смотрю на свои руки, покрытые тонкими красными полосками, и чувствую, как внутри поднимается волна тревоги. Что, если это повторится? Что, если я снова не смогу контролировать себя? Мысли крутятся в голове, как вихрь, и я не знаю, куда бежать и что делать.

Макс

Я не должен был ввязываться в это. Это ошибка.

Я не могу дать Алисе ничего хорошего. Я едва могу контролировать своих детей. Егор в любой момент может собрать вещи и уйти, а Тимур…

Господи, Тимур… Никогда не мог представить себе его будущее, потому что такие люди долго не живут. Он наживает слишком много врагов.

Сбрасываю одеяло и плохо сплю, несмотря на пустое место в кровати без Юли. Мне нужно начать запирать двери на ночь. Я имею в виду, какой человек не захочет просыпаться в два часа и видеть на себе обнажённую двадцатитрёхлетнюю девушку? Но у неё это вошло в привычку.

Да и секс не приносит радости.

Тру лицо руками. Не знаю. Может быть, это и к лучшему, и мне просто скучно. Мне не о чем с ней поговорить. Также, как и с теми тремя до неё.

У меня определённо нет сейчас никаких обязанностей, связанных с другой ответственностью под крышей моего дома.

Да и не было никогда. Я ужасный отец и слишком стар для таких сюрпризов, как девочка-подросток, живущая в моём доме. Игнат мог бы идти на хрен, где бы он ни был в аду. Сев, скидываю ноги с кровати и встаю, хватая джинсы со стула.

Этот сукин сын. Я не разговаривал со своим сводным братом или кем-либо из этой семьи более двадцати лет, но я достоин упоминания в его завещании? Неужели не было никого, кто знал бы её и был бы рад взять её под опеку?

Но нет, я позвонил ей той ночью, услышав что-то в её голосе, что зацепило меня, и заговорил, не успев подумать.

У ребёнка проблемы.

Конечно, это не делает её отличной от моих детей, но Игнат и Анастасия испортили её. Она настолько отличается от того, что я ожидал. Тихая, строгая, испуганная. Я понятия не имею, как с ней справляться. Я недостаточно умён для этого. Такие люди, как она, которые не показывают эмоций, находят другие способы их проявить.

Так что с ней? Наркотики? Алкоголь? Резка?

Секс?

Замираю на месте, и в моей голове всплывает яркий образ: Алиса, лежащая на заднем сиденье какого-то автомобиля. Её лицо покрыто капельками пота, волосы прилипли к щеке, а глаза закрыты. Она тяжело дышит.

Я выдохнул, снял футболку со стула и сунул её в задний карман. Лучше бы ей этого не делать. Я не поставляю этому городу новых кисок. Я повернул шею из стороны в сторону, слыша, как она пару раз хрустит.

У Игната и Анастасии никогда не должно было быть ребёнка. Я никогда не понимал, что её родители видели друг в друге, но, думаю, что дерьмо действительно притягивается. Лучшее, что могло случиться с Алисой, — это потерять их, и мне жаль, что этого не произошло раньше.

Я подошёл к двери своей спальни, открыл её и направился через коридор в её комнату. Постучал:

— Алиса.

Сейчас только пятый час, и я потёр воспалённые мышцы шеи. Не хочу её будить, но вчера у меня не было возможности извиниться, потому что она просидела в своей комнате весь чёртов день. Но я не позволю ей прятаться здесь только из-за того, что я был засранцем.

Когда ответа не последовало, я постучал ещё раз:

— Алиса?

В доме стояла тишина, если не считать слабой музыки, под которую спит Егор, доносящейся из-под двери его спальни. Нерешительно я открыл дверь, медленно, на случай, если она испугается, и заглянул внутрь.

— Алиса, это Макс, — сказал я тихим голосом. Её запах ударил в меня, и заставил остановился. Это запах… кожи, мокрой от дождя. Дежавю накрыло меня внезапно, и я вдохнул глубже. Кожа с лёгким намёком на аромат. Как то мягкое, скрытое место за ухом женщины, пахнущее не только ею, но и немного её духами, шампунем и потом. И вдруг я почувствовал этот вкус. Раньше это было моё любимое место, чтобы целовать её. Боже, я забыл.

Прочистил горло, выпрямив позвоночник:

— Алиса, — позвал я, но голос прозвучал как крик.

Не знаю, почему я сейчас расстроен. Сделал шаг в комнату, но когда увидел заправленную кровать, её там точно не было. Моё сердце замерло, и я широко открыл дверь, осматривая её спальню. Она бы не ушла… Свет выключен, но тусклый утренний свет лился сквозь балконные двери, и я видел, что комната такая же опрятная, как и тогда, когда она приехала, хотя кое-какие вещи были передвинуты. Её личные вещи лежали на столе и комоде, а возле прикроватной тумбочки я заметил пару шлёпанцев.

Хорошо, значит она не ушла. В любом случае, я был в недоумении, как она решилась к нам приехать, несмотря на то, что мы живем далеко друг от друга, но я бы не променял её ни на кого.

Выйдя из комнаты, закрыл за собой дверь и дважды сильно стукнул в дверь Егора, проходя мимо и спускаясь вниз по лестнице. Ему тоже нужно подтянуть задницу, и то, что мне до сих пор приходится быть будильником для двадцатилетнего ребенка, просто смешно.

Однако, как только я вошёл в гостиную, почувствовал запах кофе и понял, что я не один. Алиса сидела за столом и работала над чем-то, я всматривался, пытаясь понять, что она делает, пока шёл к кофейнику.

Её волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, и казалось, что она склеивает несколько кусочков чего-то вместе. Я налил себе чашку кофе, тяжело вздыхая.

— Спасибо, что починила холодильник, — сказал я, не глядя на нее. Вчера я чувствовал себя дураком, когда Егор сказал мне, что всё в холодильнике не на своих местах, потому что ей пришлось его опустошить, чтобы починить. Какой же я всё-таки болван!

После того как удивление прошло, я был потрясен. В большинстве случаев люди просто заменяют сломанные вещи или нанимают кого-то для ремонта, не желая утруждать себя изучением чего-то нового. Даже несмотря на то, что в интернете полно обучающих материалов, они предпочитают просто не заморачиваться. Когда она всё ещё не ответила, обернулся, отпил из кружки и медленно подошёл к ней. Она собирала тарелку, которая, казалось, была разбита, аккуратно приклеивая каждую деталь. Это была одна из наших дешёвых зелёных тарелок, которые легко разбить. Уголок моего рта приподнялся в лёгкой улыбке. Ей действительно не стоило волноваться. Я снова взглянул на её лицо — она была сосредоточена, губы сжаты, дыхание ровное и контролируемое, как будто меня здесь не было.

— Алиса? — позвал я снова. Но она всё ещё не отвечала. Господи, это как разговаривать с младенцами. Все подростки такие?

Поставив последний кусочек на место, она держала его несколько секунд, затем взяла бумажное полотенце, чтобы разгладить пузырьки клея.

— Я могу чем-нибудь помочь сегодня? — внезапно спросила она, наконец посмотрев на меня.

Хм? Она взглянула на меня, выбившиеся пряди волос упали ей на лицо и в глаза, и я снова был застигнут врасплох. Я готовился к возможному конфликту после вчерашнего, но… она готова двигаться дальше. Стоит ли мне продолжать разговор или нет? Я провел рукой по голове. Что бы ни было. Если она собирается мне помочь, я не буду жаловаться.

— Да, — сказал я, вздыхая с облегчением.

Она поднялась со стула, встала прямо передо мной, но её взгляд сразу же остановился на моей груди, и она быстро отвела глаза. Я сжал губы и вытащил футболку из заднего кармана, чтобы надеть её. Игнат, который родился в костюме, и Алиса, получавшая образование только в школах для детей одного пола. Думаю, ей это было непривычно.

— В чём нужна моя помощь? — спросила она, готовая оказаться где угодно, только не на кухне.

Я скрыл улыбку.

— Мне нужно… хм, доить Милку, — сказал я ей, поворачиваясь, чтобы взять чашку кофе.

Её взгляд колебался.

— Корову, — объяснил я. — Её нужно доить, лошадей нужно кормить, а стойла чистить. Егор покажет тебе, как это делается.

— А потом?

А потом.

Хватаю кружку и прислоняюсь к барной стойке, чувствуя, как утренняя прохлада просачивается сквозь одежду. «

— Нам нужно успеть на работу в сервисе, так что если ты хочешь позавтракать… это было бы огромной помощью, — говорю я, стараясь не выдать своего волнения. Вчера я должен был попросить её по-мягче, но теперь уже поздно.

Она просто кивает, её взгляд скользит по полу. Я прохожу мимо неё, но останавливаюсь, чтобы взглянуть сверху вниз.

— Бекон такой же, как ты готовила вчера, — говорю я, надеясь, что это поможет ей почувствовать себя более уверенно.

Она поднимает глаза и наши взгляды встречаются.

— Понятно, — тихо отвечает она.

Смотрю на неё, желая, чтобы она улыбнулась. Я не жду этого, учитывая, что с ней произошло, но у меня возникает странное чувство, что она улыбается редко.

Хотя она красива. Её безупречная кожа, высокие скулы и румяные впадины на щеках могли бы заставить любого мужчину остановиться и задуматься. Брови немного темнее её волос, обрамляющие длинные ресницы и бурно-серые глаза, более пронзительные, чем у её матери. Тёмное кольцо вокруг радужной оболочки придаёт её взгляду загадочность.

Она больше похожа на свою мать, но есть в ней что-то от отца. Тонкая шея, изгиб талии, плечи, из-за которых она кажется статной. Анастасия выглядела холодно, но Алиса… Это заставляет представить, как она могла бы сгибаться и двигаться в чьих-то руках.

Моё тело нагревается, и я на мгновение ловлю её взгляд. Анастасия и Игнат. Уголки моего рта слегка приподнимаются в улыбке, но я стараюсь не выдавать своих чувств. Мне не обязательно, чтобы она оставалась. Если она уйдёт, мне будет всё равно. Однако, если я захочу, то могу запретить ей уходить. Хотя бы для того, чтобы излить своё разочарование в её отце. Чтобы заставить её искупить его долг передо мной. Чтобы хоть немного усложнить ей жизнь. Чтобы она…

Её розовые губы приоткрываются, и у меня перехватывает дыхание. Если бы я был менее благороден…

Оставив кружку, подхожу к шкафу, снимаю с вешалки кепку и надеваю её на голову. Мне нужно уйти отсюда. Я не понимаю, куда меня ведут мысли, но это неправильно. Она моя ответственность, а не возможность отомстить. К тому же, она тихая, скучная и немного жалкая. Я не могу мучить того, кто не сопротивляется.

Вскоре я слышу шаги Егора на лестнице. Он направляется к кофейнику, футболка перекинута через плечо, а обувь и носки отсутствуют.

— У нас сегодня много дел, — предупреждаю его, зная, что ему потребуется не менее двадцати минут, чтобы выйти за дверь после пробуждения.

У меня двое сыновей, и ни один из них не является моей полной опорой. Тимуру здесь просто проще находиться. Егор всегда был рядом, но его присутствие никогда не приносило мне облегчения

— Покажи Алисе, как обслуживать стойла и кормить лошадей, — говорю я Егору, надеясь, что он справится. Он кивает, не глядя на меня, и зевает, растягивая лицо. Выхожу из кухни, оставляя их вдвоём. В голове крутятся мысли о том, что я делаю не так. Почему я не могу просто оставить всё как есть? Но я знаю ответ. Потому что я не могу позволить себе слабость.

Надеваю ботинки и возвращаюсь на кухню, чтобы налить кофе в дорожную кружку, которую возьму с собой на улицу. В этот момент слышу голос Егора:

— У тебя есть майка?

Смотрю на него и Алису и вижу, как она кивает. На ней джинсы и простенькая блузка, не очень нарядная, но белая.

— Тогда снимай рубашку, — говорит он, отпивая из своей кружки. Она удивлённо приподнимает брови, глядя на него.

— Я дарю тебе новую, — объясняет он, перебрасывая фланель через плечо на спинку стула. — И сними туфли.

Он проходит через кухню, открывает дверь сервиса и заглядывает внутрь. Затем он достаёт пару своих старых грязных резиновых сапог, которым, вероятно, около тринадцати лет, и бросает их ей на пол. Это хорошая идея. Она не захочет, чтобы её дорогая одежда испортилась.

Бросаю на неё взгляд, ожидая, что она будет выглядеть неуверенно, но она лишь мгновение колеблется, прежде чем медленно начать расстёгивать блузку. Снова прочищаю горло и отвожу взгляд. Ей следует делать это в уединении ванной комнаты. Краем глаза замечаю, как она снимает рубашку и кладёт её на спинку стула. Под ней что-то ещё белое, и я вижу, как Егор приближается к ней, но я отвожу глаза и хватаю яблоко, чтобы взять с собой на улицу. Невидимый крюк продолжает тянуть меня за подбородок, заставляя посмотреть на неё, но я просто моргаю несколько раз и выбегаю из комнаты, с силой откусывая яблоко.

Это чушь.

Макс

Час спустя подъезжаю к конюшне на квадроцикле, нагруженном тюками сена. Солнце светит ярко, и воздух наполнен запахом свежескошенной травы. Вытаскиваю телефон из кармана, и на экране высвечивается номер с тем же кодом города, что и у Алисы.

— Добрый день? — отвечаю, немного раздраженно, ведь мне не нужна лишняя болтовня. Но, возможно, это адвокат её родителей, и я готов выслушать, что он хочет.

— Добрый день, господин Соколов? — раздаётся голос женщины с лёгким акцентом. — Я Мира Перунова. Помощница госпожи Буткевич.

Подношу телефон к уху, натягивая рабочие перчатки. «Как? У мёртвой женщины ещё есть помощник?» — не могу удержаться от сарказма.

— Что Вы хотели? — спрашиваю, беря в руки тюк сена и складывая его рядом с конюшней. — Если хотите поговорить с Алисой, то у неё есть свой телефон.

— Вообще-то, я хотела поговорить с Вами, — отвечает она, делая паузу. — Ради бога, почему?

Молчу, продолжая складывать сено. Она снова замолкает, а затем я слышу, как она вздыхает.

— Как она? — наконец спрашивает Перунова.

— С ней всё в порядке, — ворчу я, стягивая с квадроцикла ещё один тюк. Она снова замолкает, и я уже готов повесить трубку. У меня нет времени на эти игры.

— Послушайте, я не знаю, как сказать это так, чтобы не было совершенно неловко, — наконец говорит она. — Поэтому я просто скажу. Я бы хотела, чтобы она вернулась домой.

— Алиса может уйти, когда захочет, — отвечаю, не скрывая раздражения. — Я не заставлял её приезжать сюда.

Но кто эта женщина, чтобы указывать мне, что делать с моей племянницей? Смотрю через дверной проём конюшни и вижу головы Егора и Алисы, которые взбивают сено.

— Я не могу заставить её, и она, вероятно, рассердится, что я говорю с Вами, но… — продолжает Мира Перунова.

— Но? — спрашиваю я, приподнимая бровь.

— Я беспокоюсь за неё, — наконец заявляет она. — Алиса не говорит о многих вещах и смерть её родителей не даст ей возможности решить эту проблему. Я хочу быть рядом с ней. Боюсь, что всё, что накапливается внутри неё, в конечном итоге выльется наружу.

— На этом всё? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри меня закипает гнев. Кто эта женщина? Какое право она имеет вмешиваться в мою жизнь?

— Уверена, Вы заметили, что она тихая, — говорит мне Перунова.

— И? — спрашиваю, сжимая кулак вокруг телефона. — Если я имею дело только с тихим ребенком, то, возможно, у меня действительно есть весь необходимый опыт, чтобы справиться с этим.

— И Вы думаете, что сможете воспитать её лучше? — спрашиваю, уже зная ответ.

— Думаю, что Вы её не знаете, — отвечает она с уверенностью. — А я знаю.

Сжимаю с силой телефона, чувствуя, как внутри меня бушует буря эмоций. Незнакомка, которую я никогда не встречал и о которой не слышал до сегодняшнего дня, претендует на ребёнка моего брата, и она думает, что этот разговор хорошо закончится? Готов послать её…

Я задумчиво смотрю на телефон, взвешивая каждое слово.

— Вы хотите, чтобы я передал опеку над Алисой? Это не просто ответственность за её эмоциональное состояние, это ещё и контроль над её финансами. Я прав, госпожа Перунова?

Она замолкает, и я внутренне усмехаюсь. Кому, кроме того, кто уже имеет обязательства перед этой несчастной сиротой, нужна такая обуза? Но затем её голос звучит твёрдо:

— У меня был доступ к её финансам с тех пор, как я начала работать на её родителей десять лет назад. Мне можно доверять. А Вам?

Я прищуриваюсь.

— Просто подумайте, что все эти миллионы сделают для вашего бизнеса, — добавляет она, словно искушая меня.

Сжимаю зубы так сильно, что боль пронзает челюсть, как молния. Она так думает? Я бы скорее спустил эти деньги в унитаз.

— Её место… рядом с её семьёй.

— Но что, если её место — с той, кто её любит?

Этот разговор окончен. Уже начинаю отдёргивать телефон от уха, но тут слышу её голос снова:

— Раньше она просыпалась каждую ночь около часа ночи. Как часы и без будильника. Вы знали об этом, господин Соколов?

Молчу, не уверен, лжёт ли она, и ненавижу то, что она знает что-то, чего не знаю я. Заглядываю в конюшню и вижу Алису. Она выпрыгивает из одного из стойл, закрывает рукой нос и рот и тяжело вздрагивает от запаха. Егор похлопывает её по спине, тихо смеясь, но она толкает его, и он смеётся ещё сильнее.

— Можно подумать, что “её семья” знала это о ней, — насмешливо говорит Перунова. — До свидания, господин Соколов.

И линия обрывается.

Какое-то время я просто смотрю на экран, потом перевожу взгляд на Алису. Она с Егором подшучивают, на его лице широкая ухмылка, а она пытается забрать у него грабли. Наконец, она хватает их и идёт обратно в стойло.

Медленно улыбаюсь про себя. Мира Перунова, возможно, думает, что она сильная, но я знаю, что это не так. Она заботилась об Алисе десять лет, но что хорошего это принесло этому ребенку? У этой женщины был шанс, но она его упустила.

Вытаскиваю платок из заднего кармана и направляюсь в конюшню. Встряхиваю, совмещая два угла, чтобы получился идеальный треугольник. Захожу в стойло и вижу Алису, которая, согнувшись, перебирает сено. Её хвостик торчит из-под одной из кепок Егора. Она такая маленькая и невинная, но уже несёт на своих плечах груз, который ей не по силам.

— Привет, — тихо говорю, касаясь её спины.

Она вздрагивает и оборачивается, ударяясь мне в грудь. Держу в руках платок и показываю его ей.

— Он чист, — успокаиваю. — Поможет избавиться от запаха.

Хотел было завязать платок вокруг её лица, но она качает головой.

— Я в порядке, — упрямо отвечает она.

Рассмеялся про себя. Ну конечно, она такая всегда…

— Почему ты такая упрямая? — поддразниваю, обходя её и завязывая платок на затылке, прежде чем она успевает сопротивляться.

Алиса продолжает работать, выглядывая из-под кепки лишь глазами. Она напоминает мне маленького грабителя банка, и я едва удерживаюсь от смеха. Но сейчас она явно не в настроении для шуток.

— Не обязательно быть такой жёсткой, — продолжаю я, слегка сбивая козырёк её кепки. — Здесь чертовски воняет. Впрочем, ты к этому привыкнешь.

Но вместо того, чтобы сказать «спасибо», она просто разворачивается и продолжает работать.

Чувствую лёгкое разочарование. Она такая молчаливая.

Уже собираюсь уходить, когда она поднимает на меня взгляд. Перестаёт сгребать сено и смотрит прямо на меня. Её тёмные глаза под тенью кепки заставляют моё сердце биться быстрее.

Но быстро, как ни в чём не бывало, она опускает голову и снова начинает работать. Стою и наблюдаю за ней.

«Всё, что накапливается внутри неё, в конечном итоге выльется наружу», — сказала Мира.

Лёгкая улыбка появляется на моём лице. Возможно, это именно то, что нужно ребёнку.

Она снова опускает голову и продолжает работать.

— Уже закончили? — спрашиваю, стараясь скрыть усталость.

Стою в кузове грузовика, толкаю метлу и последние остатки сена, земли и мусора, которые мне пришлось перевозить на этой неделе. Вижу, как Егор и Алиса направляются ко мне.

Егор смотрит на меня с лёгкой усмешкой.

— Не волнуйся, — говорит он. — Мы всё хорошо сделали

— Отлично, — отвечаю, вытирая пот со лба.

— Но у тебя есть ещё работа? — Алиса выжидающе смотрит на меня, её платок повязан на шее.

Ещё?

Она тяжело дышит, и я достаю телефон, проверяя время. Они закончили намного раньше, чем когда этим занимались только Егор и Тимур.

Кладу телефон обратно в карман.

— Сними одежду с верёвки, — говорю ей. — И мне нужна свежая мыльная вода. Горячая.

И смотрю на неё.

— А потом завтрак.

Она кивает и разворачивается, спеша обратно в дом.

Егор провожает её взглядом.

— Помню, когда я был новичком в работе по дому, — задумчиво говорит он. — Это было довольно весело. Несколько минут.

Качаю головой. Не думаю, что Алисе это кажется забавным.

— Если мы её обучим, это будет так, как будто меня вообще нет, — говорит он мне.

Бросаю на него взгляд, но не останавливаюсь, выкидывая из кузова грузовика ещё одну кучу мусора.

— Не зли меня сегодня, — предупреждаю его.

Он не уйдет, и Алиса здесь не останется, чтобы взять на себя его работу.

Краем глаза вижу, как он смотрит на меня, желая этого разговора, но я не буду этого делать. Мы поговорили об этом, и я закончил. Он не уходит. Ему двадцать чёртовых лет. Он не знает, чего хочет. Или что ему нужно.

На ошибку уходит несколько секунд. Жизнь с ними занимает всю жизнь, и я не хочу, чтобы мои сыновья так страдали.

Прежде чем он снова попытается поспорить со мной, спрыгиваю с грузовика и направляюсь в дом за мыльной водой.

Алиса

— Ничего, если я съезжу в город и зайду за продуктами? — Сижу за завтраком, ковыряю подгоревший бекон и чувствую, как он рассыпается по тарелке, как картофельные чипсы.

— Я тоже могу подобрать всё, что тебе может понадобиться. — Макс смотрит на меня, пережевывая еду, а я концентрируюсь прямо между его глазами, чтобы отвлечься от того факта, что с него снова снята дурацкая рубашка. Серьёзно! Эти мужчины когда-нибудь полностью одеваются? Женщины постоянно выживают в жаре и поте, не отказываясь от своей одежды.

— Что тебе нужно из еды кроме бекона? — задает вопрос Макс.

Но я сохраняю спокойствие, не потворствуя его шутке.

Наконец он смеется.

— Конечно, ты можешь взять машину.

Залезая в задний карман, он открывает бумажник, достаёт немного денег и бросает их на середину стола, пока Егор допивает оставшееся молоко.

— У меня есть деньги, — настаиваю я. — Я могу себя обеспечить.

Но он просто возражает.

— Я тоже, — говорит он. — В этом доме нам не нужны деньги Буткевича.

Деньги Буткевича.

Он кладёт бумажник обратно в карман, и я смотрю на пятитысячную купюру, которую он бросил на стол — это, на самом деле, намного больше, чем мне нужно.

Но я думаю, он это знает. Просто хочет, чтобы я увидела, что он может соответствовать моим высоким стандартам так же, как и его брат.

К сожалению, не могу себя остановить.

— Вы не принимаете деньги Буткевича, но принимаете Буткевич.

И я снова поднимаю глаза, встречаясь с ним взглядом. Если его возмущают деньги моих родителей в этом доме, то, конечно, и моё присутствие в его доме должно возмущать.

— Ты наша, — прямо заявляет он. — Мы платим за то, что тебе нужно.

Смотрю на него ещё мгновение, а затем Егор тянется к середине стола и хватает деньги.

— Я поеду с ней. Мне нужно купить кое-чего по мелочи.

Мы оба встаём, убираем тарелки и загружаем посудомоечную машину.

— Выбрасывайте полиэтиленовые пакеты в бочку, когда распаковываете продукты, — говорит нам Макс, всё ещё завтракая. — Сегодня днём буду жечь мусор.

Останавливаюсь и смотрю ему в затылок.

— Жечь мусор? — Повторяю, ища аргумент, который он выслушает. — Пожалуйста… не надо. Это вредно для дыхательной системы и это действительно вредно для планеты.

Обхожу стол, чтобы смотреть ему в лицо.

— Это незаконно.

Сжигать листья — это одно. Но пластик и…

Его вилка звенит по тарелке, и он берёт чашку кофе.

— Мусоровозы сюда не заезжают, дорогая.

— Надо разобраться, — отвечаю я. — Вы не можете просто так взять и сжечь пластик, бумагу с чернилами или…

— Ты из тех девушек, которые заботятся об окружающей среде, не так ли? — Егор смеётся у раковины. — Никаких пластиковых трубочек. В супермаркет нужно приносить свои сумки. Слышал, они, даже не каждый раз смывают воду в туалете.

Сдвигаю брови так сильно, что становится больно.

— Да, иногда мы даже принимаем душ вместе, чтобы сэкономить воду. Это потрясающе.

Слышу, как Макс фыркает, и снова опускаю глаза, выгибая бровь. Не знаю, откуда взялся мой новообретённый сарказм, но я сжимаю челюсти, не позволяя себе насладиться им.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь и снова смотрю на Макса.

— И эти деньги Буткевича заработаны тяжким трудом, — говорю я. — Мои родители внесли свой вклад в мир. Люди ценят то, что они сделали, независимо от того, нравились они вам или нет. Нравятся они мне или нет.

Моргаю, услышав слова, вылетающие из моего рта, удивляясь самой себе. Но хотя у меня были проблемы с родителями, впервые осознаю, что немного защищаю их наследие.

— Мир их запомнит, — отмечаю я.

— И я тоже. — Макс откидывается на спинку стула, глядя на меня забавным взглядом. — Особенно, когда ты рядом.

Колеблюсь, его слова почему-то меня нервируют. Ощущение постоянства в его тоне. Как будто я здесь, чтобы остаться.

— Возможно, я не останусь здесь, — внезапно выпаливаю я.

Но потом сразу жалею об этом. Он взял меня к себе, когда в этом не было необходимости. И я приехала сюда добровольно. Я должна быть более благодарна.

Но… он вчера угрожал оставить меня здесь против моей воли.

— Иногда ты какой-то придурок, — говорю ему.

Егор смотрит в нашу сторону, широко раскрыв глаза и переводя взгляд с меня на отца. Но Макс не двигается, просто сидит и смотрит на меня с тем же весельем на лице.

— Я плюшевый мишка, Алиса. — Он встаёт, просунув пальцы в ручку кофейной чашки. — Ты ещё не встретила Тимура.

Слышу, как Егор смеётся за его спиной, они оба рассказывают какую-то шутку, которую я явно не понимаю. Разворачиваюсь и направляюсь в свою комнату, чтобы прибраться.

— Надень подходящую рубашку, прежде чем выйти! — Макс кричит мне вслед.

— Я готовлю тебе еду! — Рычу про себя, топая по лестнице немного сильнее, чем следовало бы.

Действительно, неразумно меня провоцировать.

Быстро принимаю душ, избавляясь от липкого пота, а также от грязи и запаха сарая. Почти уверена, что позже мне придется снова принять душ, просто чтобы помыть голову. Сейчас у меня нет времени.

Причёсываюсь, надеваю ту же кепку, которую Егор одолжил мне сегодня утром, и выбегаю из комнаты с моей маленькой сумочкой через плечо, в свежих джинсах и футболке.

На самом деле у Макса довольно много продуктов, особенно свежих, но, спеша сюда, я забыла купить кое-что… другие вещи, которые мне могут понадобиться.

Когда выхожу на улицу, меня уже ждет Егор. Он сидит на байке со шлемом на голове и ещё одним в руке.

На мгновение колеблюсь, глядя на авто позади его байка. Мы едем отдельно или…?

— Что ты делаешь? — спрашиваю, спускаясь по широким деревянным ступеням.

— Хочу свозить нас в город. — Он протягивает мне запасной шлем, и я смотрю на него, а затем снова на Егора, видя пряди его волос, свисающих ему на лоб под шлемом.

Удивлённо поднимаю брови. Мы едем на байке в город?

— Куда мы сложим продукты? — Спрашиваю его.

Он просто улыбается, заводит мотоцикл, и его голос звучит мягко, когда он предлагает мне сесть.

— Не укушу, — говорит он, бросая на меня озорной взгляд. — Во всяком случае, свою маленькую сестричку.

Закатываю глаза, но решаю надеть шлем поверх кепки. Однако передняя часть шлема давит на козырёк, и это жутко неудобно. Вожусь какое-то время, стягивая шлем и кепку, но Егор останавливает меня, взяв за руки.

— Вот так, — говорит он, надевая кепку мне на голову задом наперёд и закрепляя шлем так, чтобы козырёк оказался на затылке. Я бы предпочла носить кепку в городе из-за моих растрёпанных волос, так что этот вариант меня более чем устраивает.

Он застёгивает ремешок под моим подбородком, и я пытаюсь отвести взгляд, но его ленивая полуулыбка заставляет моё тело гудеть. Голубые глаза за чёрными ресницами, серая футболка с обрезанными рукавами, открывающая мускулистые руки, и потрёпанные джинсы — он выглядит так, будто никогда не задумывается о том, чтобы произвести впечатление на кого-то.

Я ревную. У него нет никаких планов на этот мир.

Алиса

Возможно, было бы здорово иметь двоюродных братьев и сестёр. Было бы весело проводить лето здесь, расти вместе с Егором под тёплым солнцем, смехом и приключениями. Он помогает мне чувствовать себя спокойнее, чем Макс. Его глаза встречаются с моими, и я быстро отвожу взгляд, ловя и отталкивая его руки, пока я заканчиваю застёгивать ремень.

— Ты когда-нибудь ездила на мотоцикле? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю, садясь позади него и кладя сумочку сбоку, так чтобы она свисала.

— Я нежный, — заверяет он. — Спроси любую девушку.

— Я не просто какая-то девушка, — говорю, обнимая его за талию и сцепляя руки впереди. — Если ты сделаешь мне больно, тебе всё равно придётся пойти со мной домой и всё исправлять.

— Хорошая мысль, — отвечает он, опуская козырёк шлема и срывая байк, что заставляет меня затаить дыхание. О боже! Я инстинктивно крепче обнимаю его и сжимаю бёдра, когда мой живот прижимается к его спине. Мотоцикл раскачивался сильнее, чем грузовик, и я мечусь из стороны в сторону, пытаясь удержать равновесие, но он не замедляет ход, и всё, что я могу сделать, это держаться. Возможно, он знает, что делает, но для меня это в новинку. Долго и напряженно моргаю, а затем просто смотрю вниз, не отвлекаясь от дороги.

Когда мы с Максом ехали тут на машине, эти холмы казались не на столько крутыми. Не думаю, что ему нужно видеть нас катающимися на мотоцикле по бездорожью. Это вообще законно?

Прижимаюсь к Егору, просто уткнувшись в его футболку, чтобы больше не смотреть ни на что, но через мгновение пытаюсь немного ослабить хватку. Прилипаю к его спине. Наверное, причиняю ему неудобства.

Но он убирает одну руку с руля и снова крепче обнимает меня, прижимая мою грудь к своей спине.

— Подожди! — кричит он.

Отлично. Снова его обнимаю.

Мы едем по гравийной дороге и выезжаем на асфальтированную, поворачиваем налево и попадаем на ту же дорогу, по которой я ехала два дня назад, и всё это время сила тяжести прижимает моё тело к телу Егора.

Как только колеса нашего байка касаются асфальта, и дорога становится более ровной, поднимаю голову и с интересом рассматриваю деревья по обеим сторонам. Густой лес, окружающий нас, кажется таинственным и загадочным. Склоны, скалы и каменные осыпи теперь гораздо чётче видны, чем когда я ехала по этой дороге позавчера в темноте. Макс не солгал. Здесь много хвойных, которые затрудняют видимость в сильный снегопад.

Земля вокруг нас постоянно меняется. Овраги внезапно превращаются в крутые скалы, а обочины дороги усеяны спорадическими грудами камней, свалившихся с неспокойной земли. В хорошую погоду здесь находиться безопасно. Но город не будет оплачивать услуги грузовика, который будет расчищать снег и солить дороги только для одной семьи. Думаю, именно этого и хотел мой дядя.

Интересно, нравится ли Егору такая жизнь? Его вчерашние слова снова всплыли в моей голове. "Я бы ушел. Я бы ушёл с большим удовольствием. Ты здесь, и тебе не обязательно здесь быть". Я не должна быть здесь, но хочу. Так почему же он остается? Макс не может его заставить. Он совершеннолетний по закону.

Мы продолжаем петлять по дороге, которая постепенно превращается в шоссе. Проходит добрых двадцать минут, прежде чем мы видим город. Несколько шпилей выглядывают из-за вершин деревьев, а кирпичные здания выстраиваются вдоль улиц, затенённых густыми зелёными кленами. Знаю, что в октябре они станут оранжевыми и красными.

Когда мы подъезжаем к первому знаку остановки, спрашиваю:

— У тебя есть другие родственники? Кузены?

Не знаю, почему меня это волнует. Но он только качает головой и добавляет:

— Ну, может быть. Не знаю.

Я родственница со стороны его отца, так что остаётся только его мама. Где она? Я не так давно знаю Макса, но мне трудно представить его одомашненным. Был ли они женат?

На мгновение легко подумать о нём хорошо, ведь он один воспитывает двух мальчиков. Но также легко понять, как он мог довести кого-то до такой степени, что убежал в холмы.

Не могу не спросить Егора о ней. Слова так и рвутся с языка, но боюсь услышать что-то грустное. Что, если она умерла? Или бросила их при рождении? Как мне реагировать на то, с чем я ничего не могу поделать? Моё сочувствие будет выглядеть неискренним.

Егор крепко держится за руль, вены на его предплечьях напряжены. Я крепче обнимаю его, когда он снова набирает скорость, въезжая на главную улицу города с его яркими витринами и магазинами. Мы останавливаемся у небольшого магазина, и я слезаю с байка, снимаю шлем и поправляю кепку.

— Я научу тебя кататься, если хочешь, — предлагает Егор, пока мы снимаем шлемы. — Если ты останешься.

Следую за ним, оставляя шлем на руле.

— Ты меня почти не знаешь, и я не самый дружелюбный человек, — бормочу я. — Почему ты хочешь, чтобы я осталась?

— Потому что на вершине ничего не меняется, — отвечает он загадочно.

Вхожу в магазин, не понимая, что он имеет в виду. Внутри магазина тесно — всего шесть проходов. Надеюсь, у них есть удон.

— Бери то, что тебе нужно, — говорит Егор. — Встретимся у кассы.

Он уходит в правый проход, оставив меня одну. Оглядываюсь вокруг, чувствуя себя немного потерянной. Но, может быть, это именно то, что мне нужно — немного потеряться и найти что-то новое.

Беру корзину, благодарная, что он направляется в противоположном направлении, и поворачиваю назад к аптеке. Этот маленький магазинчик сразу покорил меня своей атмосферой начала века: старомодный прилавок, полированное дерево и уютные детали интерьера. Прохожу мимо бара со старинным автоматом с газировкой и меню с мороженым. Пара посетителей наслаждаются домашними молочными коктейлями, сидя на табуретках.

Остановившись у прилавка в задней части магазина, быстро оглядываюсь в поисках Егора и обращаюсь к фармацевту:

— Могу я вам помочь? — с улыбкой спрашивает он.

— Да, — тихо говорю я. — Джес.

— Противозачаточные? — уточняет он, и я снова оглядываюсь в поисках Егора.

— Эм, да — отвечаю я, постукивая ногой.

Он кивает, введя данные в компьютер.

— Дайте мне десять минут, — говорит он, уходя в заднюю часть магазина.

Мне хочется попросить его дать таблеток на несколько месяцев вперёд, но я пока не знаю, останусь ли здесь. Если мне понадобится ещё, я просто вернусь. В следующий раз на машине и без Егора.

Честно говоря, мне даже не нужны таблетки, особенно всю зиму. Но легче придерживаться режима, который соблюдаю с четырнадцати лет, чем остановиться и начать заново.

Алиса

Медленно брожу по магазину, заглядывая в каждый уголок. То тут, то там замечаю несколько вещей из своего списка: немного перекусов, которые обожаю, солнцезащитный крем, который давно искала, мультивитамины, которые забыла купить, и несколько свечей. Беру запасной комплект наушников, пару ручек и блокнот. В последнем проходе натыкаюсь на удон — дешёвая вещь, но так хочется её попробовать.

Вдруг слышу женский голос позади себя. Поворачиваюсь и вижу девушку примерно моего возраста. Она смотрит на меня с интересом.

— Привет, — говорит она.

Отвечаю, но отступаю на шаг, потому что она слишком близко. На ней узкие джинсы, рабочие ботинки, длинные тёмные волосы, которые небрежно свисают локонами. Руки спрятаны в облегающий камуфляжный свитер, а пухлые красные губы слегка поджаты.

— Хорошая кепка, — замечает она, разглядывая мой головной убор.

Я даже не помню, как выглядит моя кепка, но, кажется, она мне идёт.

— Спасибо, — отвечаю, стараясь не показывать смущение.

Её красные губы плотно сжаты, глаза прищурены, словно она меня знает, хотя я здесь впервые. Продолжаю обходить её, направляясь к следующему проходу.

— Ты одна из подружек гонщиков? — неожиданно спрашивает она, следуя за мной.

Её вопрос застаёт меня врасплох. Откуда она знает о гонщиках? Я ещё никого здесь не встречала.

Смотрю на неё, в то время как беру мочалку и гель для душа. Подруги гонщиков? О, да. Здесь есть сцена для мотокросса. Не знаю, почему она подумала, что это как-то связано со мной.

— Нет. Извини.

Иду по проходу, но она продолжает преследовать меня.

— Тогда где ты взяла эту кепку?

Моя кепка… Останавливаюсь и поворачиваю голову к ней, открывая рот, чтобы ответить, но потом снова закрываю его. Я сделала что-то не так? Кто она?

— Если ты не занимаешься мотокроссом, — снова спрашивает она, — тогда как ты получила эту награду?

— Кое-кто дал мне её поносить, — коротко отвечаю и подхожу к кассе, по пути прихватив пакетик с кофе в зёрнах. — Это проблема?

— Просто спрашиваю, — отвечает она. — Ты ведь не местная, да?

Я почти фыркаю. Она звучит так обнадёживающе. Хотя я держу рот на замке. Не уверена, что это особенность маленького городка, но там, откуда я родом, мы не разглашаем личную информацию только потому, что кому-то очень интересно. Она может подумать, что я груба, но у нас мы называем это "избегать ограбления, изнасилования или убийства".

— На самом деле она здесь живёт, — отвечает ей Егор, подходя ко мне. — Она живёт с нами.

А потом он вываливает охапку всякой ерунды на стойку и обнимает меня, ухмыляясь девушке, как будто что-то хочет доказать.

Что происходит? Но что-то привлекает моё внимание, и я опускаю взгляд на кучу ерунды, которую он покупает. Прищуриваюсь, считая. Один, два, три… Восемь коробок презервативов. Восемь.

Бросаю на него взгляд, приподнимая бровь.

— Ты уверен, что тебе не нужен размер поменьше?

— Может я хочу их использовать сегодня вечером? — парирует он, глядя на меня сверху вниз.

Закатываю глаза, но чувствую, что мне хочется улыбнуться или… засмеяться, потому что он такой идиот. Но я сдерживаю это.

Отвожу взгляд, потому что не могу ответить ничем остроумным, а Егор просто смеётся, его поведение остывает, когда он снова фокусирует своё внимание на девушке.

— Отойди, — предупреждает её Егор.

Она переводит взгляд с него на меня и, наконец, уходит, когда продавец начинает пробивать наши покупки. Достаю с ближайшей полки пару многоразовых пакетов для продуктов и тоже бросаю их на стойку. Думаю, я была права. Она была груба, поэтому Егор, похоже, потерял терпение.

— Лия Григорьева, — говорит он мне, вытаскивая деньги, которые его отец положил на стол. — Становится неуверенной, когда в город приезжает кто-то покрасивее.

— Ты имеешь в виду меня? — спрашиваю я.

— Она не будет рада, что ты живёшь с нами, — добавляет Егор.

— Почему?

— Узнаешь, — смеётся он и берёт пакеты с продуктами. — Мне будет очень весело наблюдать за этим спектаклем.

Спектакль, что происходит? Я хмурюсь. Не люблю драму.

Позволяю Егору вынести покупки на улицу, а сама бегу обратно в аптеку. Выходя из магазина, забрасываю сумку и кладу упаковку таблеток, похожую на банковскую карту, в задний карман. Подойдя к байку, вижу огромный рюкзак, закреплённый перед рулём, и вздыхаю с облегчением, что мне не придётся пытаться держать его по дороге домой.

Снова поворачиваю кепку назад и беру шлем, видя, как Егор смотрит через улицу, всё ещё держа шлем в руке. На его губах играет лёгкая ухмылка. Следую за его взглядом. Какой-то парень — мне кажется, тот самый парень, который вчера приезжал в дом с группой байкеров — сидит за столиком в кафе с толпой других, они с Егором пристально смотрят друг на друга. Мне было показалось, что это Тимур, но он не выглядит так, будто вырос на дойке коров и чистке конюшен. Парень одет в джинсы, которые носят мужчины, ухаживающие за волосами, и выглядит так, будто его зовут Джеймс Бонд.

— Ты знаешь его, да? — спрашиваю я Егора.

Он кивает:

— Артём Кондратьев. Восходящая звезда мотокросса.

А затем он притягивает меня к себе, и у меня в горле застревает вздох, когда он застёгивает мне ремень шлема на подбородке.

— И он смотрит не на меня, Алиса, — говорит Егор, приближаясь. Его грудь касается моей, вызывая покалывание в моём животе, и я внезапно теряю цепь мыслей. О ком мы говорили сейчас?

Егор наклоняется, его дыхание попадает на моё лицо, и я замечаю небольшой шрам на его челюсти, когда он одаривает меня будоражащей улыбкой.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я. Почему он так близко?

Он снова ухмыляется, его взгляд скользит по парню через дорогу.

— Показываю, — бросает он небрежно, словно это что-то само собой разумеющееся.

Чувствую, как внутри меня поднимается волна раздражения.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю, стараясь звучать спокойно, хотя голос предательски дрожит.

Он поднимает бровь, словно удивляясь моей непонятливости.

— Что ты для него неприкасаема, — он произносит это с легкой насмешкой, как будто это самая очевидная вещь в мире.

Что? Я его?

Закатываю глаза, но в душе меня начинает терзать странное чувство.

— Меня от тебя тошнит, — ворчу я, стараясь скрыть смущение за грубостью.

Он лишь посмеивается, игриво отталкивает меня и натягивает свой шлем.

— Давай, залезай, — говорит он, и я подчиняюсь, чувствуя, как сердце бьётся быстрее.

Мы снова садимся на байк и, не теряя ни секунды, мчимся вперёд, оставляя город позади. Уверена, что Егор сейчас думает о чём-то своём, но я не могу отделаться от мысли, что он ведёт себя странно.

Мы едем по узким улочкам, мимо старых домов и уютных кафе. Замечаю, как он бросает взгляды в сторону, словно выискивает что-то. Или кого-то.

Наконец, мы выезжаем на открытую дорогу, и я чувствую, как ветер треплет мои волосы. Мы мчимся по извилистой тропинке, ведущей вверх, к горам.

Я крепче сжимаю его талию, стараясь не потерять равновесие. Он, кажется, не замечает этого, но я чувствую, как его мышцы напрягаются под моей рукой.

Когда мы добираемся до вершины, отпускаю его, и он отъезжает на обочину. Мотоцикл стоит на краю пропасти, а перед нами открывается потрясающий вид на город, раскинувшийся внизу.

Замираю, не в силах отвести взгляд. Огромные горы, зелёные деревья и бескрайняя долина — всё это кажется нереальным.

— Вау, — вырывается у меня, и я не могу сдержать улыбку.

Мы сидим так несколько минут, наслаждаясь моментом.

Егор снимает шлем и проводит рукой по волосам, взъерошивая их.

— Ты мало говоришь, да? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне.

Моргаю, возвращаясь в реальность. Мои родители только что погибли, и я всё ещё пытаюсь осознать это. Но я проглатываю слова прежде, чем успеваю их произнести. Их уход не изменит того, кто я есть. И я не собираюсь объяснять это никому.

— Мой отец считает, что ты обижена на своих родителей, и поэтому не грустишь из-за их смерти, — говорит Егор, всё ещё глядя на долину внизу. — Я думаю, тебе грустно, но не так сильно, как ты злишься, потому что на самом деле всё было наоборот, не так ли? Они обижались на тебя.

Сжимаю челюсти. Он и его отец говорили обо мне? Кто сказал, что мне не грустно? Откуда ему знать? Существует ли какой-то контрольный список действий, которые допустимы в случае смерти членов семьи? Некоторые люди совершают самоубийство после потери близкого человека. Это ли не доказательство того, что они грустят больше меня?

— У нас здесь тоже есть интернет, понимаешь? — говорит он. — Игнат и Анастасия Буткевич. Они были одержимы друг другом.

Он поворачивает голову, чтобы я могла видеть его губы, пока он говорит, но я замираю.

Он продолжает:

— И у них родился ребёнок, потому что они думали, что это то, что им нужно было делать, а потом они поняли, что родительство — это ещё не всё, чем они его считали. Воспитание тебя отдаляло их друг от друга.

Иглы вонзаются в горло, чувствую, как слёзы начинают собираться, но не позволяю им пролиться. Откуда он всё это знает?

— Итак, они передавали тебя кому угодно, как только ты подросла, — говорит он мне. — Интернаты, летние лагеря, няни…

Мой подбородок трясётся, и я позволяю этому происходить, потому что знаю, что Егор меня не видит.

— Ты не обижалась на своих родителей, — наконец говорит он. — Ты любила их.

Несколько часов спустя, когда я уже давно лежу в кровати, снова слышу его слова. Они звучат в моей голове, как эхо из прошлого. "Воспитание тебя отдалило их друг от друга. Они обиделись на тебя. Ты любила их."

Нет.

Пытаюсь повернуться во сне, но что-то удерживает мою руку. Боль становится невыносимой, и я чувствую, как она тянет меня назад. Я тяну и дёргаю, но всё бесполезно. Я пытаюсь, но не могу освободиться.

Что у меня есть? Только одно — отпустить. Отпустить.

Когда-то я их любила. Я сделала это. Но…

Выкручиваю руку, пытаясь вырваться из того, что меня держит. Не могу повернуться.

Когда-то я их любила. Но не сейчас.

Я не знаю. Я не знаю, что мне делать.

Мои глаза медленно открываются, и я ощущаю холодный большой палец, скользящий по голой коже живота. Моргаю, пытаясь прийти в себя, и сажусь, чувствуя, как боль в руке пульсирует с каждым движением. Осматриваюсь и вижу, что моя рука застряла в футболке — маленькая дырка, с которой я ложилась спать, теперь превратилась в огромную зияющую дыру. Высвобождаю руку и сжимаю её в кулак, чтобы восстановить кровообращение.

— Чёрт, — шепчу я, стиснув зубы. Затем с рычанием выбрасываю руку, сбивая будильник с тумбочки.

Я пришла сюда, чтобы найти своё место. Чтобы уйти, но, кажется, облажалась ещё больше, чем когда только приехала. Три дня, и впервые с четвёртого класса мне снятся ночные кошмары. Это мне не нужно. Егор не имел права обсуждать со мной личные вопросы, тем более касательно ситуации, в которой он ничего не понимает. Если я захочу поговорить, я это сделаю сама.

Вытирая пот с верхней губы, отбрасываю одеяло, включаю лампу и падаю на пол, роясь под кроватью в поисках чемодана. Мне не обязательно уезжать домой, но и оставаться здесь я не хочу. Они меня не любят. Я их не люблю. Есть масса мест, где люди оставят меня в покое. Я всегда хотела поехать в Коста-Рику. Арендовать домик на дереве. Ходить в походы с пауками и змеями. Жить среди насекомых необычного размера. Всё это звучит намного лучше, чем здесь.

Выбегая из комнаты, спускаюсь вниз. Свет выключен, но слышно, как тикают напольные часы. Макс проснётся через несколько часов. Мне нужно уехать до того, как он встанет. Я не уверена, что далеко уйду. Вероятно, мне потребуется два дня, чтобы вернуться в город с багажом.

Огибая перила, направляюсь на кухню, открываю дверь гаража и сбегаю по пяти ступенькам к стиральной машине и сушилке. Озноб пробегает по моим ногам, обнажённым в шортах для сна после холодной ночи. Открываю сушилку, достаю небольшую охапку одежды, включая фланель Егора. Затем вытаскиваю новую, чистую футболку и начинаю снимать порванную, чтобы быстро переодеться.

Но вдруг дверная ручка сервиса начинает трястись. Резко поворачиваю голову влево и сбрасываю футболку обратно. Мой рот открывается, и в голове проносятся тысячи мыслей, пока я прислушиваюсь, пытаясь понять, не ослышалась ли я. Макс и Егор спят наверху, да? Уже час ночи. Меньше чем через секунду ручка снова трясётся, и с другой стороны двери раздаётся глухой звук. Подпрыгиваю, хватаю с рабочего стола ржавую отвёртку и замираю на мгновение, прежде чем решаю побежать обратно в дом за дядей.

Но прежде чем успеваю развернуться, дверь внезапно распахивается. Я втягиваю воздух, когда ветер приносит листья, и вижу месиво из животных и крови. Спотыкаюсь о перила и падаю, приземляясь на задницу. У меня перехватывает дыхание. Какого лешего?

Алиса

Порог переступает мужчина. Он одет в джинсы, а по его обнажённой груди стекает кровь от туши мёртвого животного, висящего у него на шее. Сердце замирает в груди, а во рту внезапно пересыхает. Мужчина подходит к длинному деревянному столу и швыряет на него мёртвого оленя с огромными рогами. Он поворачивается, чтобы снова закрыть дверь, и я замираю от ужаса. Кровь стекает по его спине, оставляя тёмные следы на позвоночнике. Перевожу взгляд на животное и замечаю, как его голова безвольно свешивается со стола. Отвожу глаза, чувствуя, как желчь подступает к горлу.

Это тот самый олень, который был здесь, когда я заходила несколько дней назад? Мужчина оборачивается, наши глаза встречаются, и он направляется к умывальнику возле сушилки. Он снова отводит взгляд, включает воду и начинает смывать кровь с себя. Я пытаюсь смочить рот, но слюны нет. Господи, что здесь происходит?

Сжимаю ладони за спиной, пытаясь понять, что делать. И тут меня осеняет: это Тимур, старший сын. Он натягивает шланг и наклоняется над раковиной, позволяя струе воды смыть грязь с волос и спины. Когда он выпрямляется, я замечаю тонкую татуировку, идущую от нижней части черепа к плечу. Его руки скользят вниз по телу, заставляя мышцы напрягаться, а вода заливает джинсы. Лампа над головой раскачивается от ветра, свет падает на него, а затем снова погружает в тень.

Тимур снова поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Его тёмные глаза скользят по моему телу, останавливаясь на мне. Челюсть сжимается, и мой живот переворачивается. Комната кажется такой маленькой, что мне становится трудно дышать.

— Эм, ты… — начинаю я, вставая. — Ты… Тимур, да?

Он снова встречается со мной взглядом, и я замечаю, что его глаза не так уж темны. Они зелёные, как весенняя листва. Но его взгляд кажется безумным. Чёрные брови сужаются, создавая тень, и он отворачивается, как будто меня здесь нет. Закончив умываться, он выключает воду, берёт тряпку и вытирает лицо, шею и волосы.

Привет? В чём проблема? Почему он мне не отвечает?

Он поворачивается ко мне, бросает тряпку в раковину и встречается со мной глазами. Его взгляд задерживается на мне, и я едва сдерживаю смешок. В этот момент он выглядит таким невинным, как любопытный щенок.

Но затем его напряжённый взгляд снова опускается на мой живот, грудь тяжело вздымается, и я сжимаю бедра. Инстинктивно кладу руку на место, куда он смотрит, и чувствую это.

Голая кожа моего живота.

Дыхание перехватывает, опускаю глаза и вижу, что на мне порванная футболка, разорванная ткань обнажает живот. Я съёживаюсь. Всё это время…

Но когда я провожу рукой, мои пальцы касаются обнажённой части моей груди, и я перестаю дышать вообще. Стягиваю футболку как можно ниже и поднимаюсь, готовая пойти наверх.

Как только я делаю шаг, он тоже двигается и идёт прямо ко мне. Он приближается, капли воды стекают по его коже, и я бросаюсь к лестнице, но он протягивает руку, хватает меня и прижимает к стене.

Что…

Я задыхаюсь, страх охватывает меня.

Он прижимается ко мне всем телом, одной рукой держит меня за талию, другой упирается в стену над моей головой и прижимается лбом к моему, глядя в глаза.

Объятия ощущаются интимно, кажется, что он меня поцелует, но этого не происходит. Открываю рот, чтобы что-то сказать, но его дыхание касается моих губ — горячее и пьянящее, и комната начинает кружиться.

Ему холодно, но мне внутри становится теплее, как будто я вот-вот вспотею. Подняв руку, он берёт ленту, которую я ношу, пропускает её сквозь пальцы, а затем подносит прядь моих волос к носу и вдыхает её.

Затем он наклоняется в сторону, ведёт носом по моему уху, по линии волос и по лбу, вдыхая меня.

Нюхает меня.

Странно, но я не могу пошевелиться. Я дрожу, удовольствие от этого жеста заставляет моё тело реагировать. Моя кожа напрягается, плоть моих сосков скользит и трётся о футболку, и я на мгновение закрываю глаза, наслаждаясь электрическим током, пробегающим под моей кожей.

Мне следует оттолкнуть его, но почему-то я не могу поднять руки.

— Я… — задыхаюсь. — Я не думаю, что тебе следует…

Но он протягивает одну руку между нами, его лоб лежит на моём, глаза горят, и он начинает расстёгивать ремень и джинсы.

Ого, что?

Мой рот открывается.

— Подожди, остановись, — говорю я, кладя руки ему на грудь. — Ты не можешь… Что ты…

Но он прижимается ко мне ещё сильнее, дыша тяжелее, слегка оскалив зубы, и я чувствую, как его твёрдый гребень трётся между моими ногами. Я тяжело выдыхаю, мои веки трепещут.

Ощущаю его руки на своей спине, они скользят по ткани моих шорт, обхватывая мои бёдра. Он поднимает меня, разворачивает, и мой живот скручивает. Успеваю лишь схватить его за плечи, когда он опускает меня на капот машины. Его руки подтягивают меня вперед, так что я чувствую его всем телом.

— Тимур, — говорю я, пытаясь отодвинуться. — Тим…

Он сжимает мои волосы в кулак и прижимается ко мне всем телом, опуская голову к моему рту. Его поцелуи жадные и дикие, он целует меня, заглушая все мои слова. Его язык проникает внутрь, и я издаю стон от пульсирующей боли внизу живота.

Стоп! Это уже слишком.

Он движется всё быстрее, тяжело дыша, кусает и жуёт мои губы, а потом так сильно посасывает мой язык, что у меня горят бёдра. Что он делает?

Я сглатываю.

— Стоп! — кричу я, пульс звенит в ушах. — Стоп. Просто остановись!

Но он прижимает меня сверху и его горячий рот находит мой живот. Качаю головой, слёзы катятся по щекам, потому что мне одновременно приятно и неприятно. Я не хочу, чтобы он опускался ниже. Не хочу обхватывать его ногами. Всё это не кажется мне ни приятным, ни теплым, и ничто не заставляет меня чувствовать нежной внутри, словно я могла бы поцеловать его в ответ.

Закрываю глаза, когда его губы касаются моего живота, и чувствую, как воздух касается моей груди, зная, что он снова смотрит в дырку на футболке. Чувствую, что он останавливается, впиваюсь ногтями в капот машины, потому что знаю, что он видит.

Жду, желая покачать головой, чтобы остановить его, но не в силах даже пошевелиться, а потом… он захватывает мой сосок зубами, и его тёплый рот посылает жар по всему моему телу. Я издаю громкий стон, слыша, как мои ногти скребут по капоту машины.

— Пожалуйста, прекрати, — шепчу я, но знаю, что он слышит. Он рычит и тянет меня обратно, снова опускаясь к моему животу и начиная стягивать с меня шорты.

Стискиваю зубы.

— Стой, — бормочу я.

Но он не останавливается. Его поцелуи становятся всё ниже, скользя по моим бедрам, когда он пожирает меня, и тепло разливается между моими ногами, почти обжигая от нарастающего желания.

— Стоп! — говорю я.

Он стягивает мои шорты и трусики дальше на мою задницу и спускается вниз, посасывая кожу на животе, всего в сантиметрах от моего клитора. Я поднимаюсь, и рыча ударяю его по лицу.

— Стой, я сказала! Прекрати!

Он замирает, сердито глядя мне в глаза. Пот блестит у него на шее, дыхание становится прерывистым, когда он впивается пальцами в мои бёдра и сжимает руки в кулаки.

— Когда кто-то говорит тебе остановиться, ты должен остановиться! Неужели ты не понимаешь? Ты что, дурак? — кричу я.

Он рычит, хватая меня за плечи и хмуро смотрит на меня. Из его горла вырываются нечленораздельные звуки, но я лишь хмурюсь в ответ.

Его грудь вздымается, и я чувствую жар его дыхания, всё ещё вижу желание в его глазах, и я тоже это чувствую, хотя мне ненавистно признаваться. На мгновение — может быть, дольше — мне захотелось это сделать. На мгновение я снова стала мягкой. Трудно было остановиться.

Но это его вина. Я сказала ему остановиться раз шесть, и, конечно, не привлекала к себе внимания. Мне не обязательно любить первого человека, которого я трахаю, но и бояться его я тоже не хочу. Он как машина. Он пристально смотрит на меня, не отпуская, и я смотрю в ответ.

— Эй, эй, эй, эй, — кричит кто-то, вбегая в гараж. — Прекрати! Мужик, отойди от неё.

Егор подходит, отрывает пальцы Тимура от моих рук и отталкивает его.

— Чувак, она не горожанка, — говорит он Тимуру, держа его за плечи и глядя ему в глаза. Но взгляд Тимура всё ещё на мне.

Я быстро сползаю с капота машины и поправляю шорты, видя, как его взгляд снова падает на моё тело. Не горожанка? Как будто с ними можно так обращаться?

— Чувак, посмотри на меня, — орёт на него Егор.

Медленно Тимур отводит взгляд и наконец встречает взгляд брата.

— Это папина… дочь брата, — объясняет Егор, и я слышу юмор в его голосе.

— Помнишь? Сводный брат, которого он ненавидит? Это его ребёнок, — Егор жестом указывает на меня.

— Она семья. Она погостит у нас какое-то время. Ты не можешь её трахнуть, — добавляет он, смеясь себе под нос.

— Это не смешно! — кричу я. А потом я смотрю на Тимура, который теперь наконец-то приходит в себя. — Что, чёрт возьми, с тобой? Хм?

— Просто расслабься, — говорит Егор. — Он всегда умирает от голода, когда возвращается после долгого пребывания в лесу.

— Тогда пусть ест!

— Это он и делал, — отвечает Егор, взглянув на меня.

Еда.

Ел меня.

Ох, вы чертовски умные, не так ли? Придурки.

Пытаюсь осмыслить происходящее. Тимур наблюдает за мной, слегка склонив голову набок, а затем поднимает большой палец и вытирает уголок рта, как будто после еды. В лесу. Вот что они имели в виду. Тимур исчезает в лесу. Возможно, ему стоит снова исчезнуть.

— Почему ты продолжаешь за него отвечать? — спрашиваю я Егора.

— Потому что он не говорит, — отвечает Егор, поворачивая голову так, чтобы я могла увидеть движение его губ. — Он не говорит с четырёх лет.

Смотрю на Тимура, не зная, как обработать эту информацию. Меня охватывает жалость, но, кажется, он это видит, потому что пристально смотрит на меня. Он застёгивает джинсы и выдёргивает ремень, конец которого щёлкает в воздухе от его гнева.

— Он ещё и глухой? — спрашиваю я, щёлкая пальцами.

— Он прекрасно тебя слышит, — вздыхает Егор. — Он просто не привык… к женщинам…

— Которые ему отказывают? — уточняю я.

— Женщинам нравится, — парирует Егор. — В городе полно таких девушек, как ты.

Тимур бросает на меня ещё один взгляд, а затем разворачивается и направляется вверх по лестнице обратно в дом. Егор смотрит на меня, осматривая мою одежду. Я быстро оттягиваю футболку, но слишком злюсь, чтобы смущаться.

Немой? Он немой? Но он может говорить. Егор сказал, что он не говорит с четырёх лет, но это не значит, что он потерял способность говорить, когда ему было четыре. Почему он не разговаривает? И что он делает в лесу один?

Я всё ещё вижу его глаза, смотрящие на меня сверху вниз, когда он прижал меня к стене и прижался лбом к моему. То, как он посмотрел на меня… Его губы на моих… Мои щеки теплеют.

— Он больше этого не сделает, — говорит мне Егор, поворачиваясь с весёлой улыбкой. — Он не знал, кто ты такая, Алиса. Извини.

Он задерживается ещё на мгновение, а затем поворачивается, чтобы уйти, следуя за братом.

Стою в гараже, задумчиво глядя на мелкие борозды на капоте машины. Всего несколько минут назад я поцарапала краску. Мысли кружатся в голове, словно вихрь. Что было бы, если бы Егор не вошёл? Если бы я не заставила себя оттолкнуть его брата? И насколько в этом могла быть вина Тимура?

Алиса

На следующее утро воздух пронзает смех, и я открываю глаза, прогоняя сон. Это девушка.

Приподнявшись на локтях, я прислушиваюсь, слыша равномерное покачивание чего-то, доносящегося из спальни Егора, а потом стон, за которым следует что-то ударяющееся о стену.

Закатываю глаза и падаю обратно на кровать. Они действительно живут свою лучшую жизнью, не так ли? Наверное, приятно, когда твои приятели по постели приходят к тебе каждое утро на рассвете.

Двери в доме открываются и закрываются, смотрю на телефон — полшестого. Повернув голову, вижу, что мой распакованный чемодан всё ещё лежит на полу рядом с кучей чистого белья, которое я принесла вчера вечером.

Я не закончила собирать вещи. И не переоделась. На мне всё ещё была разорванная футболка, в которой Тимур нашёл меня прошлой ночью.

Воспоминания проносятся в моей голове, и моя грудь начинает подниматься и опадать быстрее, поскольку всё, что произошло в гараже, снова затопило меня.

Кто знал, что я так легко сдамся? Я была готова обхватить ногами любого, кто окажет мне хоть малейшее внимание.

Закрываю глаза, всё ещё чувствуя это. Необходимость его прикосновения. Моя рука находит мой живот под одеялом, и на мгновение я представляю, что это его рука.

Хорошо ли мне было с ним?

Но я моргаю, качая головой. Нет.

Нет.

Сбрасываю одеяло и сажусь. Его поведение было смешным. Что ещё более смешно, он бы не стал пытаться завязать отношения с совершенно незнакомым человеком, если бы в прошлом ему это не удавалось. Ему не нравилось то, что он чувствовал.

Он был возбуждён, а я могла быть кем угодно.

Встав, стягиваю футболку, замечая несколько красных пятен, и проходит всего мгновение, прежде чем меня осеняет.

Кровь.

Кровь оленя.

Фу. Он всё ещё был испачкан, когда прикасался… ко мне. Рычу себе под нос и бросаю футболку в корзину для мусора, половина её цепляется за край и свисает.

Надев новую, беру зубную щётку и пасту, открываю дверь спальни и направляюсь в ванную. Стоны, крики и музыка доносятся из комнаты Егора в коридор, поэтому бросаюсь и распахиваю дверь в ванную, видя, что мой дядя стоит у раковины с полотенцем, обмотанным вокруг талии. Останавливаюсь, его мокрый торс и волосы блестят в тусклом свете, быстро отвожу взгляд. Это большой дом. Было бы разумно добавить вторую ванную комнату.

Открываю рот, чтобы извиниться за то, что врываюсь, но дверь оборудована замком.

Я не виновата, что он им не пользуется.

Через открытую дверь в ванную, которая ведёт из его спальни, видно ту самую женщину, которая была здесь несколько дней назад. На ней обтягивающее красное платье, длинные волосы собраны в хвост, а на ногах чёрные туфли на каблуках. Она целует его в щеку, настолько долго, что на мгновение укусила за челюсть, а затем уходит, едва взглянув на меня. Смотрю, как она спускается по лестнице и исчезает. Затем поворачиваю голову, инстинктивно разглядывая тёмную лестницу, ведущую в комнату Тимура.

— В душ? — наконец спрашивает Макс, вытирая зубную пасту со рта. Капля воды стекает по его спине.

— Нет, я просто хотела почистить зубы, — отвечаю, собираясь уйти. — Я подожду.

— Нас четверо, а душ один, — кричит он, останавливая меня. — Не стесняйся.

— Ты бы стеснялся, если бы я ходила в полотенце? — парирую с лёгкой улыбкой.

Серьёзно.

Он встречает мой взгляд, поджимает губы и кивает.

— Постараюсь выработать привычку брать одежду в душ, хорошо? Я попробую. У нас в доме давно не было женщины, — уточняет он.

Выгибаю бровь, глядя на него.

— В этом доме постоянно есть женщины, — отвечаю я.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, — говорит Макс, точно зная, о чём я думаю.

— Тебе не нужно менять свои привычки, — говорю ему. — Если я не останусь…

Он снова смотрит на меня, затем хватает банку крема для бритья. Знаю, что он хочет, чтобы я вошла. Вхожу, слегка покачивая головой, прежде чем смочить зубную щётку и нанести пасту. Не жду, пока он закончит. Почему он как горец просто не отрастит бороду?

Складываю зубную пасту за кран и поднимаю взгляд.

— Ты же вчера принимал душ после работы, — бормочу, поднося зубную щётку ко рту. — Ты всегда принимаешь ещё один утром?

— Только когда ночью я тоже пачкаюсь, — парирует он.

Запинаюсь и поднимаю глаза. Он, не теряя ни секунды, намыливает шею кремом для бритья. Как мужчина может испачкаться ночью в собственной постели? Представляю себе женщину с подтянутыми бёдрами и соблазнительными губами, только что покинувшую его спальню.

Моргаю и начинаю чистить зубы.

— Ты вчера хорошо поработала, — говорит он.

Это он обо мне?

— Мальчики занимаются этим всю свою жизнь, и им просто наплевать. Было приятно увидеть, что всё сделано так, как я бы сделал сам.

Киваю, но при расчёсывании держу голову опущенной.

— У тебя есть парень, Алиса? — спрашивает он.

Стреляю в него глазами. Он смотрит на меня и моет руки.

— Дома? — спрашивает он наконец. — У тебя есть парень?

Выплёвываю зубную пасту, но не отвечаю, продолжая чистить зубы.

— У тебя были мужчины? — спрашивает он более прямо.

Останавливаюсь, дыхание становится прерывистым. Он спрашивает, занималась ли я сексом?

Каждый сантиметр моей одежды касается кожи, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Сжимаю зубную щётку в руке.

Сплюнув ещё раз, полощу рот и наконец поднимаю на него глаза. Чего он от меня хочет?

— Ты всё ещё девочка, — говорит он, словно читая мои мысли. — И тебе всё ещё нужно какое-то воспитание.

Наблюдаю, как он скользит бритвой по шее. Вода стекает по его мускулистому телу, и я не могу оторвать от него глаз.

— Тебе следует остаться, — говорит он мягко. — Приятно, когда в доме есть женщина.

Стараюсь не смотреть на него, но не могу отвести взгляд. Его гладкая загорелая кожа, мускулистые плечи и грудь — всё это притягивает меня как магнит. Полотенце обхватывает букву V вокруг его талии, и я моргаю, отводя глаза.

Он и Тимур, возможно, не похожи друг на друга, но в том, что они родственники, можно полностью убедиться, когда они полуодеты.

Возможно, мне стоит рассказать ему о прошлой ночи. Как его сын загнал меня в угол и пытался пригвоздить к капоту машины. И что возможно, это не самое безопасное место для меня.

Мы не ладим. Егор нажимает на мои слабые точки, и с тех пор, как приехала сюда, сплю ещё хуже.

Может быть, мне стоит сказать ему, что я ухожу.

Но вместо этого я беру в руки крем для бритья, выдавливаю немного пены на руку и начинаю наносить её на лицо, а он, прекратив бриться, смотрит на меня.

Как только мои щёки покрываются пеной, и я становлюсь похожа на Деда Мороза, вновь беру зубную щётку, чтобы использовать её как бритву.

— Ты понятия не имеешь, как воспитывать девочек, — говорю ему.

— Хочешь, сделаю из тебя мужчину? — ухмыляется он мне в зеркало.

— Попробуй, — отвечаю, держа зубную щётку наготове. Может быть, тогда он позволит мне выполнять какую-нибудь «мужскую» работу.

Он тихо смеётся и наклоняется над раковиной. Повторяю за ним, беря на себя инициативу. Шаг за шагом повторяю его движения, продвигаясь по шее, щеке, подбородку и над верхней губой. Мы стоим рядом, глядя в зеркало, и время от времени останавливаемся, чтобы сполоснуть "бритвы" перед тем, как продолжить.

Ловит мой взгляд и улыбается перед тем, как сделать последние штрихи. Но его рука, касающаяся моей, заставляет моё сердце биться быстрее, а запах его свежего тела наполняет ванную.

Когда мы заканчиваем, и остаётся лишь несколько пенных пятен, он снимает полотенце с вешалки и вытирает моё лицо. На мгновение я чувствую себя маленькой девочкой и почему-то хочу смеяться. Но когда он убирает полотенце и смотрит на меня сверху вниз, моё скрытое веселье опускается куда-то вниз живота, как и его.

Он близко. Его глаза смотрят на меня, и мы стоим, а жар наполняет комнату настолько, что я…

Я сглатываю, видя, как его кадык поднимается и затем опускается.

— Похоже, я потерпел неудачу, — говорит он почти шёпотом. — Невозможно скрыть, кто ты есть.

Девушка.

Кажется, он почти раскаивается в этом факте.

Отворачивается, медленно вытирая лицо.

— Я голоден. Блины?

Но я едва слышу его, когда стою там и наблюдаю за ним, и слова вырываются из моего рта прежде, чем я успеваю их остановить.

— Возможно, я никогда не стану женщиной, — говорю я ему, — но и девочкой я тоже не всегда буду.

Выдерживаю паузу, чтобы увидеть его эмоции и как начинает меняться его лицо. Не могу сдержать лёгкой улыбки, которая появляется на моих губах, когда я поворачиваюсь и выхожу из ванной.

Конечно, я смогу взять на себя больше обязанностей.

Когда стану женщиной.

Алиса

Выливаю немного теста для блинов на сковороду и слышу, как оно шипит, пока наполняю половник и выливаю ещё один круг, один за другим. Наблюдаю, как тесто пузырится на жаре, потирая гладкую поверхность ногтя большого пальца.

На этот раз я действительно счастлива готовить им завтрак. Макс и Егор на улице, занимаются своими утренними делами, но я до сих пор не видела Тимура, и вместо того, чтобы прятаться в своей комнате и бояться столкнуться с ним, я могу просто заняться чем-нибудь.

Почему мой чемодан до сих пор не собран?

После того как я оставила дядю в ванной, ошеломлённого и в замешательстве, я оделась и застелила постель, оставив свой пустой чемодан на полу. Но даже если бы эпизод с Тимуром прошлой ночью никогда не произошёл, я не уверена, что закончила бы с упаковкой.

Кладу половник в миску и беру лопатку, переворачивая блины, и тесто разбрызгивается. Может быть, именно поэтому я всегда приезжала домой на школьные каникулы. Слишком отчаянно, чтобы не оставаться в одиночестве.

Оборачиваюсь, чтобы взять тарелку, и вижу Тимура.

Замираю. Он прислоняется к холодильнику и смотрит на меня, моё сердце подпрыгивает, когда я сжимаю бёдра. Как долго он уже здесь стоит?

Его зелёные глаза наблюдают за мной с тем же любопытством, что и прошлой ночью, и я даже не слышу, как ветки снаружи бьются о дом, потому что пульс стучит в ушах.

На что он смотрит?

Стиснув челюсти, я хватаю тарелку с острова и разворачиваюсь назад, выкладывая блины на тарелку. Он всё ещё одет в джинсы, но они уже чистые, и он выглядит помытым, хотя волосы у него растрёпаны, как будто он только что встал. Полагаю, Макс не придерживается к нему тех же стандартов, что и к нам с Егором, с его звонками-будильниками в полшестого?

Его взгляд словно обжигает мою спину, но через мгновение я слышу, как открывается и закрывается холодильник, а затем чувствую, как он приближается ко мне. Он собирается извиняться? Что, если бы я не была его сводной кузиной? Что, если бы я действительно была его родственницей, когда он решил проигнорировать мои протесты вчера вечером?

Медленно я убираю сковородку и наливаю ещё четыре ложки теста, пока он наливает себе стакан сока. Хотя мои глаза сосредоточены на своей задаче, всё, что я вижу, это его рядом со мной. Он пахнет…

Как кожа. Как мускусный гель для душа. Должно быть, он только что принял душ.

Прошлой ночью был дождь, деревья, дрова и пот. От него пахло лесом. При воспоминании у меня между ног разливается тепло.

Я качаю головой. Ради бога…

— Оставь сок, — говорю я ему.

Но он не слушает.

Он оборачивается, словно не слышит меня, и забирает сок, убирая его обратно в холодильник.

— Тебе нравится черника? — спрашиваю я.

Мне всё равно, что ему нравится. Я просто хочу, чтобы он заставил меня подняться наверх и собрать чемодан.

— Шоколадная крошка?

Я продолжаю, подталкивая нас обоих.

— Тыква? Цельное зерно?

Он берёт свой стакан апельсинового сока и подходит к столу, глотая его и делает вид, будто меня не существует.

Я сжимаю лопатку в кулаке, переворачивая блины, тяжело дыша через нос.

— Сколько тебе положить? — продолжаю бубнить я. — Три? Четыре?

Оглядываюсь, чтобы увидеть, кивает ли он, или качает головой, или показывает пальцы, чтобы сказать мне, сколько он хочет. Но он просто ставит свой стакан на стол и выдвигает стул.

Складываю свежие блины в кучу на тарелке, хватая сироп и вилки. Входная дверь распахивается, и пол скрипит от шагов, когда вбегают Макс и Егор. Откуда они знают, что завтрак готов?

Несу блины на стол, ставлю тарелку посередине. Егор берёт стакан молока, а Макс моет руки. Оба немедленно подходят к столу. Пар от черничных блинов поднимается в воздух, когда ребята садятся, а я поворачиваюсь, чтобы подобрать тарелки с острова, мой гнев всё ещё растет.

Ставлю тарелку перед Максом, одну перед Егором, а последнюю перед собой, чувствуя на себе взгляд Тимура, потому что не дала ему тарелку.

Я не готовлю для тебя.

Егор и Макс, должно быть, осознают, что что-то происходит, потому что они перестают двигаться. Поднимаю глаза и замечаю, как их взгляды перемещаются между мной и Тимуром. Понимаю, что Егор может догадываться о напряжённости между нами, но не знаю, знает ли об этом Макс. Вероятно, Егор не рассказывал о вчерашнем вечере, опасаясь причинить брату неприятности.

Однако, не моргнув глазом, Тимур берёт тарелку с блинами, стоящую в центре стола, и раздаёт три штуки Максу и три — Егору. На мгновение он останавливается, удерживая мой взгляд, прежде чем поставить тарелку обратно на стол перед собой и забрать остальные блины. Взяв сироп, он выливает его в свою стопку, не оставляя мне ни капли.

Это укол.

Егор откашливается, но я слышу смех. Макс вздыхает, берёт тарелку и ставит её передо мной. Подойдя к острову, он берёт ещё одну тарелку и вилкой берёт пару блинов с перегруженной тарелки Тимура.

— Вижу, вы уже встречались, — ворчит Макс.

Но никто не отвечает, и мальчики начинают есть.

— Выглядит неплохо, Алиса, — говорит Макс, пытаясь ослабить напряжение. — Черничные блины — единственное, что мы с твоим отцом…

— Мне всё равно, — выплевываю я и отодвигаю тарелку.

Все замолкают, а я встаю и беру яблоко из корзины с фруктами. Перекусив, я подхожу, чтобы наполнить бутылку водой из холодильника.

Знаю, что веду себя грубо.

На кухне ещё несколько мгновений тихо, но я слышу, как говорит Егор.

— Сегодня я заканчиваю работу над байком Кондратьева, — говорит он, вероятно, отцу. — Ребята приедут и я доставлю его в салон. Проверь его.

— Не занимай весь день, — говорит ему Макс уже резким тоном. — У нас есть ещё работа.

Его терпение, возникшее минуту назад, закончилось, и я знаю, что разозлила его.

Оглядываюсь и вижу, как он поворачивается к Тимуру и протыкает тарелку вилкой.

— И ты тоже не исчезай, — приказывает он старшему.

Все мужчины замолкают, торопясь доесть завтрак, и напряжение в комнате теперь сильнее грязи.

Я снова закручиваю крышку и собираюсь оставить им посуду, но когда поворачиваюсь, чтобы уйти, замечаю, что Тимур снова смотрит на меня. Вот только его глаза прикованы к моим ногам.

Я ношу рваные джинсовые шорты, не слишком короткие, и фланелевую рубашку, застёгнутую на все пуговицы до шеи.

Оглядываю стол и понимаю, что на мне надето больше одежды, чем на каждом из них. Макс и Тимур не носят рубашек, а у Егора футболка с вырезами по бокам, которые открывают взгляду его гладкую загорелую грудь.

Чёрные волосы Тимура и его загорелое лицом.

Подтянутые плечи и узкая талия Макса.

Вены на предплечьях Егора и…

Выпрямляюсь, сглатываю и, быстро развернувшись, выхожу из комнаты.

Мне нужно уйти отсюда как можно скорее.

Прибавляю газу и медленно поднимаю грузовик по подъездной дорожке, пока не достигаю вершины склона. Чувствую, как гравий под ногами становится все выше. Выключив двигатель, беру рабочие перчатки с пассажирского сиденья и, выпрыгнув из грузовика, натягиваю их.

— Ты найдешь дорогу, хорошо? — спрашивает Макс, приближаясь и открывая для меня заднюю дверь.

Киваю в ответ.

— Ребята помогли? — спрашивает он.

— Да.

Мы оба запрыгиваем в грузовик, чтобы начать разгружать сено.

После завтрака Макс попросил меня отвезти грузовик в город и забрать несколько тюков сена. Я с радостью согласилась, когда узнала, что могу поехать одна. Немного свежего воздуха, немного пространства — это было похоже на поход, и, кроме того, мне нужно было сходить в магазин. К счастью, здесь не было стеллажей с таблоидами, так что мне удалось избежать новостей из дома.

Из гаража доносится музыка и смех, и, оглянувшись, я вижу группу мотоциклов, припаркованных сбоку. Должно быть, это те друзья, о которых говорил Егор, когда говорил, что сегодня возьмёт байк. Несколько женщин, одетых в джинсы и летние топы, тусуются неподалеку, пока другие разговаривают в гараже. Я наблюдаю за ними, и они смеются и улыбаются. Как долго погода будет достаточно хорошей для катания? Кажется, здесь весело.

Мы с Максом выгружаем сено, берёмся за канаты и тащим каждый тюк в конюшню. Одна из девушек улыбается мне, когда я прохожу мимо.

Никто из них не пользуется макияжем, не делает модный маникюр и не носит стильную одежду, но им это и не нужно. Они красивы и одеты для байков, и на мгновение мне хочется стать одной из них.

Я несу тюк сена в сарай и направляюсь к стойлу. Интересно, Тимур пойдёт с ними?

Как он общается с друзьями, если не разговаривает? Есть ли у него друзья? Если он такой немой, то представьте, что бы вышло из его уст, если бы он заговорил!

Качаю головой, и в моей голове кружится любопытство по поводу того, что же произошло с ним в возрасте четырёх лет, что заставило его замолчать. Но я отгоняю эту мысль. У всех нас есть свои проблемы.

— Я хочу тебя услышать, — выдыхает кто-то, и я замедляюсь, приближаясь к звукам.

— Покажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделала, — шепчет она, и я почти роняю сено.

Её голос едва слышен, такой тихий, словно она висит на ниточке.

Откладываю сено и делаю шаг назад. Это мог быть кто угодно. Здесь сейчас много людей, и я не хочу смущаться. Медленно отступаю.

Но затем я слышу хрюканье, шорох сена и тихий крик. Останавливаюсь.

— Я заставлю тебя стонать, — говорит она ему. — Тебе это очень понравится.

Не знаю почему, но делаю мягкий шаг вперёд. Следуя за звуками в дальнее стойло в конце конюшни, добираюсь до двери с частично открытой верхней половиной и снова внимательно прислушиваюсь.

— Давай… — стонет она.

Алиса

Задерживаю дыхание и смотрю в дверную щель. Мои глаза наполняются образами кожи и рук, когда я вижу, как он запускает пальцы в её длинные чёрные волосы, а она становится на колени между его ног и начинает ласкать его…

На мгновение отвожу взгляд, чувствуя, как жар охватывает мои щеки. Но её тихое хныканье вновь приковывает мое внимание.

Её голова двигается вверх и вниз, а руки нежно скользят по его джинсам, сжимая ремень и спуская штаны ещё ниже, открывая мне вид на его бедра и изгиб его ягодиц. Не могу видеть её лица и не вижу, что она с ним делает, но я точно знаю что.

Поднимаю глаза вверх, осматривая его мускулы и кожу, которая снова блестит от пота. И прежде чем я успеваю увидеть его лицо, я уже знаю, кто это.

Тимур откинул голову назад, закрыл глаза и тяжело дышит, сжимая её волосы и заставляя её двигаться вверх и вниз. Мышцы его предплечий напрягаются, а волосы почти свисают ему на глаза. Но я наблюдаю за его лицом, забыв о женщине. Пот увлажняет кончики его волос, прилипая к коже, а губы периодически напрягаются, потому что…

Ему это нравится. Слышу её стоны, даже когда он у неё во рту, и он снова и снова притягивает её к себе, нахмурив брови.

И тут его глаза открываются.

Его голова снова наклоняется вперёд, и его взгляд приковывает меня через щель, словно он знает, что я была здесь всё это время.

Дерьмо.

Снова перестаю дышать. Моё тело напрягается, стыд обжигает мою кожу, но он начинает двигаться быстрее, толкаясь ей в рот, а его глаза прожигают во мне дыру.

Мой рот открывается, потому что это единственное, что может двигаться. Я даже не вижу её больше, когда он наклоняется к ней вперёд, одна рука всё ещё в её волосах, а другая держит грудь, пока он её имеет.

Его бёдра трясутся всё быстрее и быстрее, глаза внезапно пронзают, как вчера вечером, когда он прижал меня к стене и… понюхал меня.

Капля пота стекает по моему животу под фланелью, и я почти начинаю двигаться вместе с ним, как в трансе.

Наклоняюсь к двери, впитывая в себя те несколько сантиметров, на которые могу приблизиться.

Она стонет, мы с ним смотрим друг на друга, и всё, что я вижу, это то, как он поступил бы со мной прошлой ночью.

Если бы я не остановила его.

Но затем вырывается стон, и я не осознаю, что он исходит от меня, пока не вижу, как уголок его рта изгибается в улыбке. Втягиваю воздух, наконец осознав, какого чёрта я делаю.

Твою ж мать. Отворачиваюсь, прижимаю руку ко рту и зажмуриваюсь.

Дерьмо.

Позади себя я слышу, как он мычит что-то невнятное, а затем шипит. Его быстрое и тяжёлое дыхание, когда я прислоняюсь к стене, слышу как он приближается.

Вздрагиваю, она всхлипывает, и я стремительно выхожу из конюшни на свежий утренний воздух.

Почему я это сделала? Что, мать вашу, я делала? Тонкий слой пота покрывает мою спину, и я бы хотела надеть майку, чтобы снять рубашку с длинными рукавами.

Он отвратительный. Макс был прав. Он и Егор — ничто по сравнению с этим.

И готова поспорить, что он тоже получает удовольствие, пожиная все плоды игры с загадочной, измученной душой, которая не говорит, но это так заманчиво и мило, потому что женщины хотят его спасти.

Меня не волнует, что с ним произошло, когда ему было четыре года.

И я не сделала ничего плохого. Услышала крик и пошла посмотреть. Шок не позволил мне пошевелиться, когда я увидела, что это было. Вот и всё.

Стягиваю бейсболку Егора и разворачиваю её, козырёк защищает меня от солнца, когда я возвращаюсь к грузовику, где Макс подметает кузов.

— Эй, Алиса! — слышу зов Егора и напрягаюсь, гадая, заметил ли он, как я наблюдала за его братом.

Обернувшись, вижу, как все садятся на байки: две девушки, которых я видела раньше, забираются на свои, а Егор улыбается со своего.

Поднимаю брови.

— Хочешь поехать с нами? — спрашивает он.

Оглядываюсь назад и узнаю вчерашнего парня из города.

Артём. Тот, кто ему явно не нравится, но, думаю, они ездят в одних и тех же местах, а городок это маленький, так что… Он надевает шлем и смотрит на меня с улыбкой.

Я ищу выход из положения и смотрю на Макса.

Он спрыгивает с кузова и кивает мне подбородком.

— Мне всё равно нужно ехать в город. Давай, — говорит он мне.

— Развлекайся, но оставайся с Егором.

У меня внутри всё сжимается. Мне не нравится находиться среди людей, которых я не знаю. Мне не нравится быть среди людей вообще.

Когда я оборачиваюсь, я вижу Тимура, который выходит из конюшни, натягивая рубашку. За ним следует девушка, которая была с ним в конюшне.

Это та самая девушка из магазина, которая вчера пыталась со мной познакомиться.

Я смотрю на неё — узкие джинсы, свободная зелёная майка, длинные чёрные волосы — и мне становится не по себе.

— Ну же, — говорит Егор, протягивая мне шлем. — Поехали со мной.

И почему-то мне хочется сделать это сейчас. Мои ноги движутся без размышлений. Подхожу к Егору и на мгновение встречаю взгляд Артёма Кондратьева.

Но как только я останавливаюсь у байка Егора, разворачиваю кепку и тянусь к шлему, появляется другая рука и забирает его, прежде чем я успеваю его взять.

Поднимаю глаза и вижу Тимура. Он колеблется лишь мгновение, пристально глядя на меня, прежде чем швырнуть шлем на землю и отойти подальше. Взяв меня за руку, он оттаскивает меня от байков, и я спотыкаюсь, но выпрямляюсь как раз вовремя, когда он приближается ко мне, заставляя отступить назад.

Моё сердце колотится в груди, когда он смотрит на меня сверху вниз, а затем кивает подбородком в сторону дома. Ему не нужно ничего говорить, чтобы я поняла, что он приказывает мне уйти.

Подальше от них. Подальше от него.

— Тимур, — слышу я упрёк Егора.

Но в толпе раздаётся хихиканье и фырканье, и, несмотря на укол гнева, который я чувствую, мои глаза начинают гореть.

Прочь. Он смотрит на меня сверху вниз, снова дёрнув подбородком. Прочь.

Ты никуда не поедешь.

Макс стоит в кузове грузовика и внезапно осознаёт, что что-то происходит. Я сжимаю челюсти, пытаясь подавить слёзы. Внезапно мне ничего не хочется, кроме как уйти.

Туда, где меня не смогут увидеть, упрекать или ненавидеть.

— Нет, всё в порядке, — тихо говорю я Егору, давясь слезами в горле.

И я отступаю, поворачиваясь к дому.

— Алиса, — зовёт Макс.

Но я его перебиваю.

— Я всё равно не хотела ехать, — говорю я ему, мои глаза слезятся. — Это должно быть скучно.

И я бегу вверх по лестнице и вхожу в дом, слыша, как заводятся двигатели, а через мгновение — пронзительный гул, когда байки уносятся прочь.

Направляюсь к лестнице, но останавливаюсь посреди гостиной, осознавая, что там меня никто не ждёт. Ещё одна закрытая дверь. Ещё одно место, где можно спрятаться. Ещё одна комната, где можно скоротать время, пока…

Опускаю глаза, и моё горло словно пронзают иглы.

Алиса

Он оставляет меня в покое.

Но как только звук двигателя исчезает вдали, я, не раздумывая, поднимаюсь наверх и открываю дверь спальни. Мой чемодан, всё ещё пустой, лежит на полу.

Хватаю рюкзак, дважды проверяю, на месте ли моя небольшая аптечка, беру солнцезащитный крем и кладу его в передний карман. Вынув телефон из зарядного устройства, выхожу из комнаты и спускаюсь вниз, чтобы наполнить бутылку водой и взять с собой перекус.

Уже у входной двери останавливаюсь, вспомнив о защите.

Возвращаюсь через кухню и открываю дверь в гараж. Спускаюсь по лестнице и, оказавшись внизу, замираю перед рядом винтовок на стойке.

Как бы мне ни хотелось, чтобы не пришлось брать их с собой, понимаю, что буду выглядеть глупо или даже как террорист с огнестрельным оружием на плече. Однако мой дядя прав: это не город, и у меня могут возникнуть проблемы.

Кусаю губы, не представляя, на что именно смотрю. Не зная ни точности, ни простоты использования, просто выбираю ту винтовку, с которой знакома, и открываю ящик внизу, где нахожу патроны. Зарядив оружие, перекидываю ремень винтовки через плечо.

Быстро осмотрев инструменты дяди, нахожу фонарик, а затем беру чистое полотенце из корзины на сушилке. Складываю все это в рюкзак, застегиваю молнию и надеваю его, готова к делу.

Выйдя из сервиса и обогнув дом, отправляюсь в лес, поднявшись по крутому склону, по которому Макс недавно вёз меня на лошади. Кажется, я помню дорогу. Она ведёт прямо вверх, огибая камни, а затем углубляется в деревья. Думаю, что здесь должна быть проторенная тропа.

Мне следует написать дяде и сообщить ему, куда я направляюсь, но вместо этого я держу телефон в кармане.

Добравшись до вершины холма, иду по грязной тропе, огибая валуны. Мои глаза открыты, а уши насторожены. Однако через несколько минут головная боль, которая, кажется, всегда ноет в затылке, утихает. Я глубоко вдыхаю запах хвои вечнозелёных растений и влажной земли под ботинками.

Возможно, мне стоит вернуться и надеть старые ботинки Егора, которые он одолжил мне вчера. Но меня не волнует, что мои кроссовки сейчас не имеют сцепления с дорогой.

Мой желудок расслабляется, и всё, что я слышу, — это скрип деревьев и звук льющейся откуда-то воды.

Через некоторое время я уже не обращаю внимания на своё окружение. Иду по тропе. Не уверена, что это настоящая тропа, но она вьётся среди деревьев, уводя меня глубже в тишину и одиночество. Всматриваюсь, пытаясь разглядеть вершину вдалеке.

Снимаю кепку Егора и встряхиваю волосы, наслаждаясь приятным дуновением ветерка. Он нежно ласкает мою кожу, обдувая лицо. Закрываю глаза, чувствуя, как покой окутывает меня.

Но вдруг слышу, как позади меня падает камень, ударяясь о валун или что-то ещё. Резко открываю глаза и оглядываюсь, осматривая лес, через который только что прошла.

Пульс учащается, когда солнечный свет проникает сквозь деревья к лесной подстилке. Пытаюсь заглянуть за стволы и камни, но ничего не вижу.

Тянусь в сторону, сжимая приклад винтовки.

Если это животное, я не смогу его увидеть, пока оно само не захочет показаться. Сглатываю, пытаясь уловить хоть какой-то признак движения.

Но нет ничего.

Остаюсь неподвижной ещё несколько мгновений, убеждаясь, что там никого нет, и оборачиваюсь, время от времени оглядываясь через плечо и на всякий случай держа глаза открытыми.

Наверное, это просто случайность. Деревья падают, камни падают, животные бегают… Достигаю вершины очередного крутого склона, и земля выравнивается. Смотрю на тропу впереди, пытаясь вспомнить, насколько она длинная. Но затем поворачиваюсь налево, присматриваюсь дважды и вижу это. Улыбаюсь. Кажется, улыбаюсь.

Направляюсь к пруду, мимо которого мы с Максом проходили на днях, и с облегчением понимаю, что не заблудилась. Спускаясь по каменистой тропе, подхожу к небольшому пляжу и осматриваюсь на каменные стены, окружающие воду. Пышная листва, обрамляющая берега, и возвышающиеся над головой деревья создают атмосферу уединения, но солнечный свет проникает достаточно ярко, чтобы заставлять переливаться воду.

Здесь царит тишина, нет ни людей, ни шума, и тепло солнца ласкает моё тело.

Какое-то время я размышляю о том, стоит ли мне раздеться, и оглядываюсь по сторонам, словно кто-то может наблюдать за мной. Однако решаю оставить большую часть одежды на себе.

Поставив винтовку и рюкзак на землю, расстегиваю рубашку Егора и, оставив спортивный бюстгальтер, снимаю её. Вместе с кепкой бросаю рубашку на землю, после чего запускаю плейлист на телефоне и кладу его, прежде чем войти в воду в кроссовках. Обсохну на обратном пути. Предпочитаю не оставаться в нижнем белье на случай, если кто-то появится, или без обуви, если это будет животное.

Вхожу в воду и плыву к середине небольшого пруда. Ещё одна улыбка, которую я не могу сдержать, расплывается на моём лице.

Как же приятно. Прохладная вода мурашками пронизывает моё тело, наполняя его неожиданной энергией. Ныряю вниз, а затем выныриваю обратно, мои волосы, теперь мокрые и зачёсанные назад.

Плыву лёжа на спине, и невесомость, а также шум воды в ушах заставляют меня почувствовать себя одинокой. Но ни в коем случае не печальной.

Скольжу пальцами под воду, мои волосы развеваются вокруг меня, и я снова улыбаюсь, потому что впервые с тех пор, как я здесь, мир кажется таким огромным. Это помогает мне снова выйти на улицу и немного забыться.

Я всегда забывала об этом.

Внезапно до моих ушей доносится слабый грохот, и я поднимаю голову, чтобы увидеть, как к пляжу подъезжает байк.

Моё лицо вытягивается, а тело напрягается. Кто это?

Он снимает шлем, и в поле зрения появляется тёмно-русая голова с торчащими вверх волосами, такая неряшливая и сексуальная. Мне требуется меньше секунды, чтобы узнать Артёма Кондратьева. С кем мне ещё предстоит встретиться?

— Эй, — кричит он, слезая с байка.

Я не отвечаю. Что он здесь делает? Смотрю и слушаю. Неужели они все придут?

Он направляется к воде, стягивает ботинки и носки, и я понимаю, что он собирается войти. Не снимая джинсов, он подходит к пруду, сбрасывает рубашку и бросает её на камни. Затем он наклоняется и зачерпывает немного воды, брызгая ею на лицо, волосы и затылок, смачивая грудь.

Обожаю замысловатые татуировки. Интересно, что они означают? Я почти смеюсь от этой мысли.

Он наклоняет ко мне подбородок.

— Как вода?

— Холодная, — отвечаю я.

Он ныряет, полностью погружаясь в воду и направляясь прямо ко мне. Вынырнув, он брызгает на меня и приглаживает волосы, ухмыляясь.

Я начинаю отходить в сторону, чтобы обойти его и выбраться из воды.

— Расслабься, — говорит он мне. — Не все, у кого есть пенис, представляют угрозу.

"Именно это сказал бы человек, у которого есть пенис", — думаю я.

— Ты Алиса, верно? — говорит он.

Затем, наклонив голову, добавляет:

— Артём Кондратьев.

Делаю паузу, топчусь на месте.

— Я думала, вы все уехали кататься на байках.

Он улыбается.

— Они поехали кататься. Я ускользнул.

— Ты последовал за мной.

Должно быть, он услышал, как я сказала, что хочу пойти в поход, когда мы все возвращались домой, и догадался, что я окажусь здесь?

Начинаю плыть к берегу.

— Если ты уйдешь, — говорит он, — не уверен, что смогу снова застать тебя одну.

Поворачиваю голову и смотрю на него.

— Они очень оберегают свою собственность.

Останавливаюсь и смотрю на него, мои ноги теперь касаются земли.

— Я не их собственность.

— Всё, что находится на их территории, является их собственностью, — говорит он, обходя вокруг меня, а вода доходит нам до плеч. — Здесь живут по другим правилам, Алиса.

Как бы мне ни хотелось с ним поспорить, я думаю, что Макс, Егор и Тимур согласятся с ним. Макс предупредил меня о местных парнях. Тимур отправил меня обратно в дом вместо того, чтобы позволить присоединиться к ним на мотоциклах. А Егор и его собственничество вчера в городе…

— Что ты хочешь? — спрашиваю его, меняя тему.

— Ты — новая блестящая игрушка этого городка, — говорит он мне. — Просто изучаю тебя.

Я поднимаю брови.

— Да, это звучало глупее, чем я думал, — бормочет он. — Извини.

— Почему? — отвечаю я. — Игрушки созданы для того, чтобы с ними играли.

Его рот открывается, и мы смотрим друг на друга, между нами висят тяжёлые слова. А потом, как по команде, мы оба одновременно начинаем смеяться.

— Это было лишним, — поддразнивает он.

Да, но на мгновение он показался мне немного обнадеживающим.

Никто из нас не пытается выбраться, мы просто продолжаем кружить друг вокруг друга, медленно перемещаясь по кругу.

— Ты уже видела крокодилов? — спрашивает он.

Я щурю глаза.

— Хм?

— В пруду, — объясняет он. — У нас здесь водятся, представляешь?

Ой?

— Нет, вообще-то они исчезли, — говорю ему. — Хотя я видела несколько единорогов.

Он усмехается, зная, что для того, чтобы водиться со мной, потребуется нечто большее.

— Очень хорошо, — говорит он. — Моя бывшая свято верила в это. Она была настолько глупа, что верила в то, что до Австралии можно доплыть на лодке.

Скольжу руками по воде, и моё тело снова уносит обратно в пруд, а он медленно приближается.

Его глаза пристально смотрят на меня, спокойно наблюдая за мной, и у меня внутри всё переворачивается. Я знаю, чего он хочет. Будет ли он вести себя так же, как Тимур?

— У тебя есть парень? — спрашивает он, и его глубокий голос почти шепчет. — Тебя это волнует?

Он ухмыляется.

— Думаю, он тебе нужен.

Пожалуйста.

Судя по выражению его глаз, ему было бы всё равно, выйду ли я замуж. Да и я не стремлюсь к глубоким привязанностям. Возможно, Соколовы правы в том, как они живут. Они получают то, что хотят, когда хотят, и им не нужно нести ответственность за это, потому что они могли бы жить на обратной стороне Луны шесть месяцев в году. Ни одна женщина — ни один здравомыслящий человек — не пожелает такой жизни. Для них это идеальная ситуация. Может быть, и для меня тоже.

— Они ездят в город каждую пятницу вечером, — говорит мне Артём, подходя ближе. — Чтобы немного развлечься.

Я улыбаюсь про себя. Для этого им не нужно ехать в город. Город приезжает к ним.

— Они всегда выбирали самых красивых, — продолжает он. — До настоящего времени. Самую красивую они оставят дома для себя, так ведь?

Я напрягаюсь. Он подходит ближе, но я не отступаю.

— А что, если я приеду сюда в пятницу вечером, когда ты будешь одна? — говорит он низким голосом. — Ты впустишь меня в дом?

Его тело так близко, и я сжимаю руки в воде, потому что боль внизу живота не проходит. Возможно, мне стоит действовать. Возможно, мне стоит сделать что-то, чего я никогда раньше не делала, потому что хочу почувствовать. Боль не покидает меня с самого первого утра здесь, с момента поездки на лошади.

— Или хочешь повеселиться самостоятельно? — с усмешкой предлагает Артём.

Сглатываю, позволяя своему воображению разыграться на мгновение. Думаю, мы могли бы сделать это прямо здесь, на пляже. Пройдёт, наверное, несколько часов, прежде чем кто-то начнёт меня искать.

Ребята веселятся. Почему бы и нет?

В любом случае, я никогда больше не увижу этого человека после того, как уеду.

Он подплывает ко мне, поддерживая меня. Когда я добираюсь до его пояса, он обнимает меня за талию и притягивает к себе.

Кладу руки ему на грудь. Нет.

Его глаза опускаются, и он улыбается тому, что видит. Смотрю вниз и замечаю, что сквозь мокрый бюстгальтер видна моя грудь с твёрдыми маленькими сосками.

Поднимаю руки вверх, пытаясь прикрыться.

В отличие от прошлой ночи, когда я даже не смогла собраться с силами, чтобы заткнуть рот Тимуру.

Артём хватает меня за лицо и притягивает к себе, но прежде чем я успеваю отстраниться, откуда-то из-за деревьев доносится звук жужжащих мотоциклов. Мы оба резко поворачиваем головы на звук. Тимур и Егор подбегают и останавливаются прямо над камнями. Егор тут же сбивает подставку и спрыгивает.

— Убирайся отсюда! — рычит он на меня. — Сейчас же!

Делаю рывок.

Егор наклоняется ко мне, смотрю на него и вижу, как Тимур слезает с байка с… пистолетом?

Он шутит?

Тимур стоит возле своего байка и смотрит на Артёма, наклонив голову, с невозмутимым выражением лица. В руке у него дробовик.

Дробовик!

Они все сошли с ума.

Выбираюсь из пруда, мокрая, поднимаю с земли рюкзак и рубашку. Но когда я наклоняюсь обратно за винтовкой, Егор хватает её и тянет меня за запястье, таща за собой. Я спотыкаюсь о камни.

— Господи, мать вашу, — произносит Артём позади меня, оглядываясь назад, я вижу, как он выходит из воды, вытянув руки по бокам, бросая вызов моим кузенам.

— Что ты собираешься с этим делать, Тимур? Хм?

Он ухмыляется, когда Тимур перезаряжает оружие.

Дерьмо!

Егор тянет меня к своему байку.

— Давай сейчас же, — говорит он.

Но Артём снова кричит, и я колеблюсь.

— Вы не сможете держать её при себе, — говорит он Тимуру и Егору. — Она самое красивое существо, которое мы все видели за последнее время, и я просто пытаюсь быть первым, прежде чем все собаки начнут лаять у вашей входной двери, требуя кусочек этой милой маленькой вещицы.

Я съёживаюсь и Тимур взводит дробовик.

— Быстрей, Алиса! — кричит Егор.

Поднимаюсь по склону, одной рукой обнимая рюкзак и рубашку, а другой — Егора.

Он заводит мотоцикл и разворачивается, и в этот момент я слышу за спиной голос Артёма:

— До скорой встречи, Алиса.

Егор уезжает, унося нас прочь. Но когда мы отдаляемся, я ещё раз оглядываюсь назад и замечаю Тимура, который всё ещё стоит на том же месте. И на Артёма, который движется прямиком на дуло.

Алиса

Мы добираемся до дома и Егор с визгом останавливается рядом с грузовиком своего отца. Я врезаюсь в него, когда заднее колесо мотоцикла отрывается от земли.

Что, мать вашу, с ними происходит? Как только мотоцикл снова приземляется, спрыгиваю и направляюсь к дому.

Однако Егор быстро следует за мной и снова хватает меня за запястье.

Я вырываюсь.

— Отпусти.

— Где вы были? — требует Макс, подходя к нам.

Но я продолжаю идти, натягивая фланелевую рубашку, чтобы прикрыться.

— Мне нужно в душ. Я не сделала ничего плохого.

Однако Макс не даёт мне пройти и сжимает моё плечо, требуя ответа.

— Мне нужно принять душ, — повторяю ему, медленно высвобождаясь из его хватки.

Он возвышается надо мной, и я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Что бы произошло, если бы мы тебя не нашли? — Егор внимательно смотрит на меня.

— Как ты думаешь, что бы случилось? Вы оба выглядели довольно близко, — отмечает он.

Затем он переводит взгляд на отца.

— Она была на озере с Кондратьевым.

— Я говорил тебе держаться подальше от местных мальчиков, — говорит мне Макс.

Качаю головой, крепко сжимая рюкзак в руках.

— Я пошла в поход, — объясняю с металлом в голосе. — Я его не приглашала. Он появился сам. Мы закончили?

Затем смотрю на Егора.

— Я имею в виду Тимура с оружием! — разворачиваюсь и снова иду к дому.

— Ты оставила винтовку на пляже! Ты оставила себя без защиты. — рычит на меня Егор.

— Как ты думаешь, что он собирался сделать? — спрашиваю, оборачиваясь. — Напасть на меня?

Челюсть Егора сжимается, не могу сдержать улыбку.

— Возможно, ему и не пришлось бы, — говорю ему, перекидывая рюкзак через плечо. — Он мне чем-то понравился.

Егор приближается, словно собираясь последовать за мной, но Макс поднимает руки и останавливает его, удерживая на месте. Я почти улыбаюсь. Мой дядя поворачивается, его терпение на исходе.

— Иди прими душ, — приказывает он мне.

Поворачиваюсь и поднимаюсь по лестнице, слыша позади себя сердитый голос Егора.

— Ты здесь Соколова! — кричит он. — Если ты дашь этому гадёнышу хоть пальцем к тебе дотронуться, клянусь Богом, я позабочусь, чтобы ты не смогла сидеть на ней неделю.

Егор, спокойный, милый и счастливый Егор.

Какой сюрприз! Мудак.

Лошадь переступает ногами, пока я расчёсываю её шерсть. Это занятие приносит мне медитативное удовольствие, как приготовление пищи. Длинные, плавные штрихи. Мои наушники в ушах, но музыка не играет, потому что я забыла включить плейлист, когда час назад пришла в сарай.

Одной рукой я очищаю шерсть, а другой — следую за ней, уделяя девушке много внимания. Мне нравятся животные.

И Камчатка. Сегодня действительно был приятный день. Всё было не так уж плохо, когда появился тот парень. Конечно, он не самый приятный человек. Я не заблуждаюсь на его счёт. Он бы трахнул меня, похвастался и никогда бы больше не разговаривал со мной. Но…

Я не знаю.

Он шутил со мной, и я отвечал тем же. У меня не было иллюзий относительно его намерений. Мне не нужно было играть в игры или притворяться.

И какая-то часть меня хотела, чтобы всё было так просто. Чтобы не нужно было притворяться, чтобы сблизиться.

Да, меня соблазнили.

Я не могу произносить правильные слова или делать всё правильно, но, возможно, смогу быть нежной, милой и счастливой в постели. Возможно, я смогу испытать любовь там.

Мои глаза наполняются слезами, но я смахиваю их, расчёсывая гриву Шони. Они ненавидят меня, я ненавижу себя, и я ненавижу их.

Нет, я останавливаюсь и думаю: я не ненавижу их. Я просто понимаю, что потерпела неудачу. Не могу найти общий язык.

Выйдя из стойла, бросаю щётку на стол вместе с другими инструментами для ухода и направляюсь обратно через сервис к дому. Снимаю грязные резиновые сапоги, но не снимаю чёрную толстовку. Открываю дверь на кухню и захожу внутрь. День остывает, и я чувствую запах дождя в воздухе.

Когда захожу, слышу шипение.

— Этот чертов укол…

Поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь, но бросаю быстрый взгляд. Тимура сажают за стол, его нос в крови, а отец пытается его оттереть. Тимур выхватывает тряпку из рук отца и подносит к носу. Его губы искривлены в рычании.

Артём Кондратьев сделал это с ним? Меня немного беспокоил дробовик Тимура, но я подозревала, что это было просто для вида. В конце концов, никакой полиции здесь не было.

Егор открывает и закрывает холодильник, доставая пакет со льдом, а я иду через кухню к лестнице.

— Давай ужинать, — говорит мне Макс, когда я прохожу мимо.

— Я не голодна.

— А мы да, — выдавливает он.

Останавливаюсь и поворачиваю голову. Они оба столпились вокруг Тимура, и я замечаю множество других царапин, грязи и крови на его челюсти, плече и бедре.

Меня пронзает чувство вины, но, вероятно, другой парень выглядит гораздо хуже, и я не просила Тимура делать это для меня.

— Это не моя проблема, — отвечаю, глядя на дядю. — Если тебе нужен слуга, найми его.

Он кивает мне в ответ.

— А поскольку я не буду делать то, что мне говорят, — добавляю я, — отправьте меня домой.

Мне здесь не место. Вот почему мне лучше быть одной. Мне не обязательно постоянно испытывать все эти чувства: смущение, стыд, вину… Если ты не выставляешь себя напоказ, тебе не будет больно.

Егор и Макс некоторое время стоят в молчании, а я не могу удержаться и смотрю на Тимура.

— Мне ничуть тебя не жаль, — говорю ему. — Ты получил по заслугам, потому что использовал меня как предлог, чтобы начать драку. Ты не защищал мою честь.

Он смотрит на меня.

— Как любой мужчина-троглодит, ты просто умираешь от желания во что-нибудь вляпаться. Ты получал удовольствие, — говорю я.

Он спрыгивает со стола, устремляя на меня взгляд, и делает несколько шагов вперёд, словно собирается наброситься на меня.

Но Макс наступает первым.

— Ты нас не знаешь, — заявляет он. — Ты приходишь сюда и проявляешь неуважение к моему дому.

— Я была здесь три дня, а вы запугивали меня, угрожали мне и издевались надо мной. Вы вели себя как хулиганы, — говорю им. — Разве не этого ты хотел? Чтобы я кричала? Дралась? Разве не это ты сказал?

— Я сказал, что тебе будет полезно провести здесь некоторое время, и я был прав! — говорит Макс, словно выстреливая в ответ. — Ты не имеешь ни малейшего представления о том, как работать в коллективе. Стать частью команды, семьи.

Он делает шаг вперёд, а я отступаю в гостиную, пока он сокращает расстояние между нами.

— Позволь мне научить тебя, девочка, — рычит он. — Ты ребёнок, а я взрослый. Делай, как тебе говорят, и не будет никаких проблем. Эта система работает так.

Он возвышается надо мной.

— Только… Делай… Как… Я… Говорю!

На мгновение я съеживаюсь, но потом качаю головой, бормоча:

— Ты невозможен.

— А ты испорчена.

Опускаю голову и зажмуриваюсь, защищаясь от его нападок. На меня никогда раньше не кричали. Никогда. Этот факт внезапно приходит мне в голову, и мои руки начинают дрожать.

Это унизительно. Я чувствую себя дерьмом.

— Здесь нет горничных, — продолжает он. — Нет дворецких.

Моя спина ударяется о стену, скриплю зубами, гнев горит во мне.

Он продолжает:

— Никаких помощников, которые подтирали бы твою чёртову маленькую задницу. Нет простого доступа к психиатру, чтобы он дал тебе таблетки, которые нужны, чтобы притупить боль от того, насколько поверхностной является твоя жизнь!

— Это твой багаж! — кричу я, наконец, поднимая глаза на него и возвращая ему его гнев. — Твои проблемы с нашей семьей — не моя проблема!

Какое мне дело до горничных, дворецких или таблеток? Он привносит в это свой личный опыт.

— У тебя есть какие-нибудь проблемы? — возражает он. — Тебе плевать на кого-то, кроме себя? Ты не задаёшь нам вопросы о нашей жизни. Ты почти не ешь с нами. Ты не сидишь с нами. Тебя не интересует, кто мы!

— Потому что я всегда на кухне! — выпаливаю я, почти касаясь его груди.

— Ты негодяйка, — выдыхает он, кипя. — Эгоцентричное, чванливое, маленькое отродье!

— Я нет! Я просто…

Останавливаюсь, хмурюсь и отвожу взгляд. Чёрт побери. Будь он проклят. Я не ребенок. Я…

— Ты что? — требует он. — Хм?

Я не избалованная. Слёзы жгут мои глаза, и мой подбородок дрожит. Меня не волнует роскошь. Или деньги. Я не недружелюбна, потому что они живут здесь и живут по-другому. Это не так. Я просто…

— Что именно? — кричит он снова. — Сейчас стало тихой, да?

— Папа… — говорит Егор где-то из кухни. Но я не могу его видеть. Дядя теснит меня, не могу сдержать слёз.

— Я не…

С трудом сглатываю, не зная, что ответить. Мне трудно понять, в чём моя проблема. Он прав, не так ли? Любой вежливый и нормальный человек может легко поддерживать светскую беседу. Задавать им вопросы, улыбаться, шутить…

Качаю головой, больше для себя, чем для него, и произношу:

— Я просто… не привыкла…

— К чему именно? — спрашивает он. — К правилам? Лимиту расходов? Маленькой гардеробной?

Слеза катится по моей щеке, мне приходится приложить усилия, чтобы сдержать рыдания.

— К каким-то домашним делам? — продолжает он. — Что такого ужасного в этом доме по сравнению с вашим? К чему ты так не привыкла?

— Люди, — неожиданно вырывается у меня.

Не знаю, когда я осознала это, но слова просто слетают с губ.

Он прав. Я действительно не знаю, как общаться с людьми.

Слёзы текут по моему лицу, пока я смотрю в пол.

— Я не привыкла к людям, — шепчу я. — Дома со мной не разговаривают.

Он молчит и я не слышу, как мальчики делают какие-либо движения. Из-за тишины комната кажется меньше.

Алиса

Поднимаю взгляд, уже не заботясь о том, чтобы скрыть красные глаза и мокрое лицо.

— Никто со мной не разговаривает, — говорю я, и прежде чем он успевает что-то ответить, бегу вверх по лестнице, стремясь попасть в свою спальню и скрыться от их глаз.

Запираю дверь и падаю на кровать, закрыв глаза руками, чтобы остановить слезы.

Боже, почему я это сделала? Сейчас он отправит меня домой из-за того, что я слишком эмоциональна и слишком много работаю.

Тихо плачу в руку.

Мне не следовало этого делать. Я никогда ни с кем не ругаюсь, но я бы подралась с ним до того, как заплакала. Это тактика слабого человека — прекратить спор, начав рыдать. Нечестный бой, когда кто-то начинает плакать.

Ой, посмотрите на бедную, маленькую богатую девочку. Её мама и папа позволяли ей иметь всё, что она хотела, но они не держали её за руку, не целовали и не обнимали её каждый день. Бедный ребёнок.

Теперь они будут видеть во мне ещё меньше, чем раньше. Хрупкая. Легко сломать.

Проблема ходить на цыпочках.

Сколько детей с радостью жили бы с моими родителями, если бы это означало, что их кормят и одевают каждый день? У меня есть всё, а я просто сломалась перед ними из-за ничего.

Всем должно быть так же повезло, как мне.

— Вы можете в это поверить? — услышала я крик матери.

— Ой, да ладно, — усмехнулся мой отец. — Мы же знали, что это произойдёт.

Я медленно вошла в кабинет отца и увидела, как он и Мира улыбаются. Мама, сложив руки ладонями к груди, хихикала. Затем она протянула руку и обняла моего отца. Я тоже не могла сдержать улыбки.

— Что происходит? — тихо спросила я, входя в комнату. Но они, казалось, были сосредоточены только друг на друге.

Мира взглянула на меня и улыбнулась ещё шире.

— Твоя мама…

Но её прервал голос отца.

— Мне нужно позвонить Кириллу, — сказал он матери, обходя стол. — Весь промо нужно изменить для нового фильма.

Я посмотрела на них и остановилась перед диваном, чтобы они могли меня видеть.

— Актриса Анастасия Буткевич, номинированная на Оскар, — декламировал мой отец, словно читая рекламный щит.

Мой рот открылся, и я широко улыбнулась.

— Оскар?

Действительно? Это потрясающе!

— Ну нет, — поддразнила меня мама, всё ещё сосредоточенная на моём отце. — Что, если я выиграю? Тогда это будет оскароносная актриса. Лучше воздержись.

Мой отец снова рассмеялся и, обойдя стол, поцеловал её.

— Моя жена.

Они посмотрели друг на друга, их глаза светились волнением и блаженством. Я обошла их, пытаясь поймать их взгляды, когда приближалась. Мне хотелось обнять маму и поздравить её. Хотела, чтобы она знала, как я горжусь ею.

— Мама…

— Пойди, позвони ещё раз, — сказала она Мире, не слыша меня. — Ты знаешь, что делать.

Глаза Миры встретились с моими, всегда присутствующая жалость всё ещё была здесь. Затем она с сожалением посмотрела на моих родителей, прежде чем тихо выйти из комнаты.

— Поздравляю, — сказала я, подходя, сохраняя улыбку на лице. Но моя мама уже ушла.

— Хорошо, давай отправимся в офис Дианы, — сказала она моему отцу. — Мне нужно будет написать заявление.

— Я так горжусь тобой, дорогая, — сказал он.

Они оба ушли, унося с собой шум и суматоху. Как будто я была лишь тенью, призраком, который бродил по их коридорам, но меня не замечали и не слышали.

Я стояла в стороне, наблюдая, как они исчезают за углом. Сложив руки перед собой, пыталась проглотить ком, застрявший в горле.

Я была рада за неё. Мне хотелось, чтобы она знала, как я восхищаюсь ею и как мне нравятся её фильмы.

Жаждала, чтобы она это поняла.

Почему она никогда не делилась со мной чудесными событиями, которые происходили в её жизни? Ведь она была первым человеком, к которому я бежала в детстве, чтобы рассказать о своих маленьких радостях. Но со временем я перестала пытаться.

Я стояла и смотрел вдаль. Всё в порядке.

Это был её день, и я не имела права требовать внимания.

Услышала, как хлопнула входная дверь, и весь дом словно замер и затих.

Как будто здесь ничего не происходило.

Как будто с их уходом все исчезли.

Просыпаюсь, моргая глазами, которые уже успели покраснеть от слёз. Приподнявшись на кровати, откидываю ноги в сторону, склоняю голову и делаю несколько глубоких вдохов.

На улице раннее утро, и я могу это понять по голубому оттенку света, проникающего через балконные двери.

На моей губе задерживается слеза, которую я поспешно стираю рукой. Я до сих пор помню множество мелочей, связанных с моим взрослением, которые сами по себе не были бы ужасными, но после многих лет разговоров, когда я чувствовала, что перебиваю, когда меня не приглашали или не приветствовали, и привязанность, которая так легко распределялась между ними, когда это не касалось меня… Всё это причиняло мне боль. Эта боль накапливалась год за годом, пока я не перестала позволять заботиться о себе.

И перестала проявлять заботу о других.

Я вздохнула, откинув голову назад, но тут что-то привлекло моё внимание. Оглянувшись, я увидела белый пакет на прикроватной тумбочке. Прищурившись, протянула руку и подняла потёртый бумажный пакет, который уже не выглядел свежим и новым.

Это…?

Свёрток на дне сумки легко умещался у меня на ладони, и я уже чувствовала запах коричных мишек ещё до того, как открыла его.

Как он сюда попал? Я ведь выбросила весь мешок конфет.

Однако теперь на передней части пакета была чёрная надписью, и я медленно развернула её, обнаружив, что рядом со мной луч света, который освещает слова.

“Твои родители никогда не дарили тебе ничего сладкого. Вот почему ты не такая.”

Смотрю на дверь своей спальни и замечаю, что она приоткрыта. Я закрыла и заперла её перед тем, как лечь спать.

Мысли роятся в голове, но сердце бьётся медленно. Я должна злиться. Кто-то проник сюда, пока я спала, и рылся в моём мусоре.

Кто-то оставил мне сообщение на бумажном пакете.

И он не ошибся. Провожу большим пальцем по буквам, которые так ясно и просто написаны на пакете: «Вот почему ты не такая».

Это звучит по-детски, но правдиво.

Поднявшись с постели, выбрасываю содержимое пакета обратно в мусор, но сохраняю сам пакет, аккуратно расправляю его и кладу на комод. Не знаю, достаточно ли серьёзной причиной для того, чтобы быть таким несчастным человеком, обвинение моих родителей, но кто-то в этом мире понимает меня. И я даже не обижаюсь на то, что они назвали меня не милой. Я знаю, что это не так, и кто-то знает, почему.

Выхожу из комнаты и спускаюсь вниз, слушая, как ветер шумит в деревьях, окружающих дом, создавая ощущение вечного водопада. Зайдя на кухню, тихо подхожу к раковине, чтобы налить себе воды. Взглянув в окно, замечаю, как перья кур в курятнике развеваются на утреннем ветру.

Мне не хочется ехать домой, но я также не хочу оставаться здесь и привлекать к себе внимание, потому что с моим присутствием их мир становится немного хуже. Не хочу быть проблемой Макса Соколова

Даже не замечаю, как начинаю устанавливать фильтр для кофе в машину, пока чья-то рука не протягивает мне пакет. Подняв глаза, вижу своего дядю, который стоит рядом и высыпает кофейную гущу в фильтр. Ожидаю, что он всё ещё будет напряжён и в плохом настроении, потому что я причиняю ему слишком много хлопот.

Но он спокоен и тих. Достаёт кофе из пакета и высыпает его в кофемашину, тихо закрывает крышку и включает кофеварку. Когда напиток начинает завариваться, раздается булькающий звук. Он берёт с полки кофейную кружку и ставит её перед собой.

— Я поеду домой, — тихо говорю я.

— Ты дома, — отвечает он и ставит передо мной кружку.

Мой подбородок слегка дрожит. Я отворачиваюсь, не желая, чтобы он снова увидел мои слёзы, но затем чувствую, как его пальцы гладят мои волосы за ухом. От этого жеста мои глаза закрываются.

Это настолько приятно, что мне снова хочется плакать.

Не теряя ни секунды, он притягивает меня к себе, обнимает и прижимает мою голову к своей груди.

Выдыхаю, руки безвольно свисают по бокам, потому что не могу заставить себя ответить на объятие, но и не отстраняюсь. Его грудь, обтянутая футболкой, согревает мою щёку, и его знакомый запах проникает в мою голову, успокаивая мои слёзы.

Меня часто обнимали, даже больше, чем мне бы хотелось. Кажется, сейчас это стало нормой. Женщины, которых я даже не знаю, подходят, чтобы обнять меня в знак приветствия. Знакомые тоже обнимаются. Люди, с которыми сталкиваешься на улице, постоянно пытаются задеть тебя, словно мы близкие друзья, хотя они почти не прикасаются к тебе.

Ненавижу фальшивую привязанность.

Но это другое.

Он крепко обнимает меня, словно я могу упасть, если он этого не сделает. Мышцы, о которых я даже не подозревала, начинают расслабляться, и его губы касаются моей макушки, посылая тёплое покалывание по всему телу. В его объятиях так тепло, что мне хочется забраться внутрь и просто заснуть.

Почему моим родителям было так тяжело? Для меня было вполне естественно хотеть этого от них. Но это не так. Я хочу разделить свою жизнь с людьми, которые меня любят. Хочу смеяться, плакать и вспоминать вместе.

Потому что жизнь счастлива только тогда, когда ею делятся.

Слёзы скатываются по моим ресницам, и внезапное желание прижаться к нему охватывает меня.

Я больше не хочу быть одна.

Не хочу ехать домой, где я одна.

Его шёпот щекочет мою кожу головы:

— Все проходят через трудности, Алиса.

Он делает паузу, и меня убаюкивает равномерное движение его груди.

— Ты не одна. Ты это понимаешь?

Он поднимает мой подбородок, я смотрю на него, почти теряя дыхание от его тёплых глаз, которые смотрят внутрь меня.

— Ты не одна, — шепчет он снова. Мой взгляд падает на его губы, и на мгновение я словно растворяюсь в нём, дышу вместе с ним, и моя кровь пульсирует под кожей, когда я рассматриваю его загорелое лицо, гладкий рот и неровную щетину на подбородке.

Внезапно мне хочется обнять его и спрятаться у него на груди, но он проводит большим пальцем по моей челюсти, и жар, словно волна, распространяется по моему телу. Лёгкая улыбка на его губах исчезает, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Наконец, он моргает, словно разрушая заклинание, и опускает руку.

— Одевайся, ладно? — спрашивает он. — Брюки и рубашка с длинными рукавами. Ты со мной сегодня утром.

Отпустив меня, он наливает кофе, и меня охватывает утренняя прохлада. Всё, чего я хочу, — это чтобы он всё еще держал меня, но моё сердце всё равно наполняется теплом. Я с ним сегодня утром.

Поднимаясь наверх, надеваю пару чистых джинсов и носки. Собрав волосы, мгновение колеблюсь, а затем стучу в дверь Егора. В последний раз, когда мы разговаривали, он угрожал меня отшлепать.

После нескольких ударов слышу его тяжелые шаги по полу. Он распахивает дверь, выглядит помятым и опирается одной рукой на дверной косяк, а другой — на дверь, словно пытаясь удержаться на ногах.

Я не извиняюсь. Но и ничего не жду от него.

— Могу ли я одолжить рубашку с длинными рукавами? — спрашиваю я.

Он кивает и оборачивается, закрывая глаза и зевая.

— Да, бери.

Я захожу и обнаруживаю его шкаф, дверь открыта, передо мной уже лежит фланель.

— Чертовски рано, — ворчит он. — Он уже хочет, чтобы я встал?

— Он не сказал.

— Круто, — бормочет он и падает лицом вниз на кровать.

На нём всё ещё вчерашние джинсы, и я оглядываю его комнату, замечая разбросанные вещи: одежду, обувь и мелочи. Здесь грязно, но не слишком.

Взяв рубашку, выхожу из комнаты, закрыв за собой дверь. Обернув рубашку вокруг талии, завязываю узел.

Повернувшись, чтобы спуститься по лестнице, слышу звук позади себя и, оглянувшись, вижу Тимура, который спускается с третьего этажа. Он направляется в ванную, и, хотя мы находимся менее чем в паре метров друг от друга, он делает вид, что не замечает меня, и исчезает в комнате, хлопнув дверью.

Задерживаюсь на мгновение. В тёмном коридоре я едва могу разглядеть порезы на его лице, оставшиеся после вчерашнего дня, но я точно видела порез на его губе.

Я не виновата в том, что он подрался. Но всё же…

Подойдя к двери, поднимаю руку, чтобы постучать, но останавливаюсь. Прислонив ухо к двери, ничего не слышу и изо всех сил стараюсь уйти. У меня есть мазь для его порезов, если он захочет.

Я…

О, неважно.

Сжимаю кулак и наконец опускаю руку, поворачиваясь, чтобы уйти.

Спустившись вниз, замечаю Макса на террасе и выхожу, присоединяясь к нему. Он протягивает мне кружку кофе и смотрит на лес и туман, который висит вокруг стволов.

— Мне нравится рано вставать, — говорит он мне. — Это единственное время, когда в доме и на земле тихо, и у меня есть силы наслаждаться этим.

Я смотрю на него. Мне тоже. Сделав глоток кофе, выдавливаю слова, хотя инстинкт подсказывает мне молчать. Прилагаю усилия.

— Мне нравится, что вы все работаете дома, — говорю ему, видя, как он смотрит на меня краем глаза. — Здесь всегда есть люди. Немного резкие, грубые и властные, но у меня самой есть пара этих нежелательных качеств.

Он с лёгкой улыбкой смотрит на меня, и я, отпив ещё немного кофе, ставлю кружку на перила.

— Пойдём, — говорит он, тоже ставя свой кофе.

Обходя меня, он ведёт меня вниз по лестнице к сараю, по пути забирая ремень с инструментами с рабочего стола в гараже.

Мы выходим за конюшню в загон, где лошади уже гуляют и наслаждаются свежим воздухом.

Следуя за ним, смотрю ему в затылок, а он, надевая пояс с инструментами, начинает работать.

Вопросы. Он как-то упомянул, что я никогда не задавала им вопросов.

Не то чтобы у меня их не было, но именно вопросы открывают дверь к разговору.

— Подержи это для меня, — просит он, поднимая кусок ограждения вокруг загона.

Вхожу внутрь и наклоняюсь, поднимая доску так, чтобы она стала ровно, а он, нырнув через отверстие в заборе на другую сторону, начинает прикручивать её обратно. Достав молоток и гвоздь, он возвращает доску на место, а я помогаю ему держать её.

— Почему Тимур не говорит? — спрашиваю я.

Он не смотрит на меня, вытаскивает ещё один гвоздь и начинает его забивать.

— Я не уверен, стоит ли мне говорить об этом, если Тимур не хочет.

— Это связано с их матерью?

Его взгляд обратился ко мне:

— Что ты знаешь об их матери?

Пожимаю плечами:

— Ничего, честно говоря. Но мальчики явно были рождены не от двадцатипятилетних девушек, которые каждое утро выходят из твоей комнаты.

Он рассмеялся, забивая гвоздь:

— Это происходит не каждое утро, спасибо.

Однако, как я поняла, она могла быть и младше, так как он не уточнил возраст.

Повисла тишина, и его лицо стало задумчивым, когда он вбил ещё один гвоздь.

— Их мать находится в тюрьме, — заявил он. — От десяти до пятнадцати лет.

Десять-пятнадцать… лет?

Я посмотрел на своего дядюшку, который не смотрел мне в глаза, и теперь на меня нахлынула волна вопросов. Что она сделала? Был ли он замешан?

Егор и Тимур всё ещё общаются с ней?

Он двигался вдоль линии, и я следовала за ним, замечая, что ещё одна доска отошла.

Когда она была приговорена? Как долго он воспитывает мальчиков один?

Смягчив взгляд, наблюдаю за ним. Должно быть, это тяжело. Я уверена, что это другая боль — когда у тебя забирают близкого человека, а не когда кто-то решает покинуть тебя.

— Ты любил её? — спрашиваю я.

Но потом опускаю глаза, смущенная. Конечно, он любил её.

— Я окунулся в неё, — объясняет он вместо этого. — Потому что я не мог перестать любить кого-то другого.

Прищуриваюсь.

Он останавливается, достаёт бумажник, открывает его и достаёт снимок.

Протягивает его мне.

Смотрю на него, сразу узнаю Макса и слегка улыбаюсь.

Это не просто снимок. Это полароид с резкой складкой посередине и выцветшими лицами, которые смотрят в прошлое.

На фотографии он лежит на одеяле для пикника, без рубашки, в длинных шортах цвета хаки, обнимая темноглазую девушку с полуночными волосами, которые рассыпаются за её спиной.

Он выглядит бледным и гораздо более худым, чем сейчас, но на его лице та же улыбка, словно он либо смеётся над кем-то про себя, либо думает о вещах, которые обычно обсуждаются только за закрытыми дверями. Однако, несмотря на его опрятную прическу и молодое лицо, он кажется воплощением придурка-защитника из супергеройской компашки.

— Ты? — спрашиваю, пытаясь скрыть улыбку.

Он вырывает у меня фотографию и хмурится.

— Я тогда был королём бала, понимаешь?

Был? Кажется, он всё ещё здесь.

Он хватает лопату и начинает засыпать землю обратно в яму, где стоит столб забора.

— У твоего дедушки дом в Крыму, — говорит он, когда я держу для него столб вертикально. — Мы ездили туда летом, напивались и развлекались…

Мы. Мой отец тоже?

Я почти не помню своего дедушку, так как он умер, когда мне было шесть лет. Но я знаю, что он развёлся со своей первой женой — матерью моего отца — когда моему отцу было около двенадцати лет, и выбрал в качестве второй жены другую. У неё уже был собственный сын — Макс.

— Мне было восемнадцать, когда я встретил Лизу, — продолжает мой дядя. — Боже, она была чертовски красива. Её семья работала на винограднике. Бедняки…

Он смотрит на меня.

— И, конечно, наши семьи не могли этого допустить.

Мне почти хочется рассмеяться, но не потому, что это смешно, а потому, что я понимаю. Впервые я осознаю, что мы с Максом — члены одной семьи, и он знает их так же хорошо, как и я.

— У неё не было купальника, — размышлял он. — Всё лето я помню, как она купалась в нижнем белье и майке, когда мы ходили на озеро. Её тело было таким красивым, а мокрая одежда так обтягивала его.

Представляю его, его гормоны и эмоции бурлят. Какой он, когда влюблён?

Он вздыхает.

— Это было сексуальнее любого бикини. Я никогда не хотел, чтобы это лето заканчивалось. Мы не могли оставаться в стороне друг от друга. Я полностью ушёл из-за неё.

Но сейчас её здесь нет.

— Однажды ночью твоя мать… — начинает он, но останавливается, избегая моего взгляда.

Его губы плотно сжаты.

— Твоя мать была восходящей звездой, а твои родители только начали встречаться, — объясняет он. — Она вывела Лизу и напоила её, а когда Лиза проснулась, она была в постели с другим мужчиной.

Наконец он смотрит на меня, прерывая свою работу.

— Ещё один человек, который не был мной.

Мать вывела её, напоила и…

— Мой отец, — говорю я, складывая кусочки воедино.

Макс кивает.

— Твой дедушка знал, что я не отпущу её, поэтому твои родители помогли избавиться от неё.

Долго и сильно моргаю. Не могу поверить, что я защищала их перед дядей.

Неудивительно, что он их ненавидит.

— Она чувствовала себя такой виноватой, думая, что занималась сексом с другим мужчиной, — продолжает Макс, ведя меня в конюшню, чтобы покормить лошадей. — Для семьи было проще простого убедить её, что наши отношения закончены, если только она не хотела, чтобы я узнал, что она сделала. «И эй, вот пятьдесят тысяч на покрытие расходов на переезд. Исчезни, малыш. Не звони ему».

— Ты никогда не пытался её найти?

— Я нашёл, — говорит он мне. — Нашёл её в какой-то квартире во Владивостоке.

Он на мгновение замолкает, натягивая перчатки.

— Она даже не пустила меня на порог, — продолжает он. — Не могла смотреть мне в глаза. Сказала, что больше не может меня видеть и не хочет, чтобы я звонил.

Он разрезает тюки сена, а я беру грабли и начинаю разбрасывать их по стойлу.

— Когда ты узнал, что с ней произошло на самом деле? — спрашиваю его. Некоторое время он молчит, а когда наконец заговаривает, его голос становится почти шёпотом.

— Примерно через неделю после того, как я покинул её квартиру, мне позвонила её сестра и сообщила, что она умерла.

— Умерла? — останавливаюсь я. — Самоубийство?

Он кивает и продолжает работать.

— Боже мой.

— И через шесть часов после этого я собрал сумку и больше не оглядывался назад, — говорит он мне, натянуто улыбаясь. — Я собирался в дорогу, планировал отправиться за границу, но добрался сюда и… не захотел больше отсюда уезжать.

Его взгляд смягчается, и то, что, как мне казалось, я знала, начинает таять, когда кусочки головоломки складываются воедино.

— Я переехал на эту землю с ветхим домом на колёсах и без водопровода. Теперь у меня есть дом, сервис, бизнес и сыновья. Для меня всё сложилось гораздо лучше, чем я заслуживал.

Почему он думает, что не заслуживает того, что имел? Это была не его вина. Он пытался её найти. Если они хотели добраться до неё, они доберутся. Мои родители. Вмешались бы они подобным образом, если бы я влюбилась в кого-то, кто не соответствует этому образу?

— Прости, — шепчу я. — Мне жаль, что они это сделали…

— Твои родители, Алиса, — говорит он, перебивая меня и глядя мне в глаза. — Это не твоя вина.

Хотя это и сложно понять, моя мать не сильно отличалась от Лизы. Она тоже была бедной, но у Лизы хотя бы была семья. Моя же мать была приёмным ребёнком, у неё никого не было. Как она могла не встать на сторону девушки?

Опускаю взгляд на талию Макса, на его татуировку сбоку, прикрытую футболкой. Но я помню слова: «Моя Элиза». Его Элиза…

— Нам нужно немного развлечься, — говорит он, поднимая настроение улыбкой. — Давайте завтра все пойдем на озеро.

Озеро? Не пруд?

— Давайте устроим немного отдыха с музыкой и пивом, — продолжает он. — И немного прыжков со скал.

Его взгляд на мгновение скользит по моему телу.

— У тебя ведь есть купальник, да?

Но вопрос звучит скорее как предупреждение, потому что он очень не хочет, чтобы я плавала в своей одежде, как вчера.

Или в нижнем белье, как Лиза.

Да, у меня есть… бикини. Ужас скручивает мой желудок. Обычно я беззаботно ношу всё, что покупает мой личный помощник, но думаю, что позабочусь об этом завтра. Почему у меня нет цельного купальника? Фу…

Следующие пару часов я словно демон, который постоянно находится в движении, от одной задачи к другой, радуюсь возможности отвлечься. Мы с Максом и Егором заканчиваем утренние дела: я готовлю завтрак, а Егор наводит порядок. Затем я помогаю им в сервисе, печатая ответы на электронные письма, которые диктует мой дядя, пока он работает.

Мы с Максом грузим на борт два велосипеда и привязываем их верёвками, прежде чем он снова надевает футболку и вытаскивает ключи из кармана. Знаю, что ему нужно отвезти их в город, передать транспортной компании и отправить по назначению. Но вдруг он останавливается и смотрит через моё плечо. Следую за его взглядом и вижу Тимура в другом конце сарая. Его джинсы свободно свисают с бёдер, рубашки нет, солнце светит на обнажённую грудь, влажную от пота. Он опускает топор и рубит бревно пополам. Тимур трёт челюсть и плечо, кровь из открытых ран растекается по его щеке.

— Иди возьми аптечку, — говорит мне Макс, направляясь к водительской стороне. — Тимуру нужна помощь.

— Да, профессиональная помощь, — ворчу я. — Он…

На языке вертится желание рассказать ему о той ночи в магазине и о вчерашнем сарае. Но я думаю, что не могу винить во всём Тимура. Лучше не поднимать этот вопрос.

— Вчера он угрожал этому парню пистолетом, — говорю вместо этого.

Тимур меня пугает.

Но Макс разворачивается и бросается обратно ко мне.

— У этого парня, — говорит он мне, — есть в городе клуб для групповухи с табло на стене, где каждая девушка оценивается по шкале от одного до десяти. Там записано не менее трёхсот имён всех тех, кого он и его друзья поимели за свою короткую жизнь.

Затем он указывает мне в лицо, а я немного отступаю назад, нахмурившись.

— Тебе чертовски повезло, что тебя нашёл Тимур, а не я, потому что я бы не стал ждать, пока ты уйдешь, прежде чем убить его.

Приподнимаю бровь, но больше не протестую.

— А теперь пошевеливайтесь, — говорит он.

Разворачивается и забирается в грузовик. После того как он уезжает, стою ещё минуту, прежде чем пойти в сарай и достать аптечку из шкафа. Он не хочет от меня помощи. Не больше, чем я хочу помочь ему.

Я до сих пор не верю, что он или Егор пытались меня уберечь. Хотя, если предположить, что то, что сказал Макс, правда, то их появление на самом деле было к лучшему.

Но нет.

Думаю, что Артём был прав в своей оценке.

Они территориальны. Это мог быть любой парень со своим двоюродным братом, и они бы разозлились и начали драку.

Подойдя к месту, где работает Тимур, я останавливаюсь, не желая смотреть ему в глаза. Протягиваю ему аптечку.

— У тебя идёт кровь.

Он некоторое время смотрит на меня, затем вытирает кровь плечом и берёт ещё одно бревно, игнорируя меня. Открываю коробку и достаю Неоспорин.

— Мазь не даст им воспалиться, — говорю, стараясь успокоить голос. — Нанеси на раны мазь.

Он останавливается, его нерешительный взгляд переходит от меня к тюбику в моей руке. Расслабляюсь, заставляя себя успокоиться. Сегодня я не хочу драться.

— Садись, — тихо говорю ему. — Пожалуйста.

Его глаза сужаются, он не двигается. Указываю на пень, смягчая голос почти до шёпота:

— Пожалуйста, сядь.

Он ждёт несколько секунд, глядя на меня, но затем… садится. Ставя коробку на место, достаю антибактериальную салфетку и подхожу к нему, избегая его взгляда, стоя над ним. Стираю кровь с его лица, аккуратно вытирая и царапины, но чувствую, как его глаза следят за каждым моим движением. Они следуют за мной, пока я наклоняюсь и ковыряю засохшую кровь, а затем снова поднимаюсь, чтобы снять крышку с мази.

Это не похоже на ту ночь, когда он хотел меня. Теперь он как будто боится меня. Он наблюдает за каждым моим неверным шагом. Я глотаю.

— Если держать их во влажном состоянии, они не будут чесаться и заживут быстрее, — говорю ему, нанося мазь на челюсть. — Мажь их регулярно, ладно?

Щедро покрываю рану по всей длине и моргаю, когда до меня доходит запах земли, дерева и влажного воздуха. Кажется, он всегда так пахнет. Он ничего не говорит, его грудь поднимается и опускается, дыхание слишком ровное и контролируемое, как будто каждый вздох — попытка сохранить спокойствие. Его кулаки сжаты и лежат на коленях, смотрю на него, наши глаза встречаются. Меня охватывает дрожь. Мне нравится, что он боится. Подхожу ближе со злостью, наношу гораздо больше мази, чем ему нужно.

— Ты ведь не стрелял в того парня вчера? — шучу я.

Всматриваюсь, но он всё так же молча смотрит на меня.

К моему удивлению, в его взгляде заметно веселье.

Моё сердце замирает, а внутри разливается тепло. Это не улыбка, но в его глазах есть что-то мягкое.

Примерно так же я чувствовала себя с ним прошлой ночью на несколько секунд.

Как будто могла погрузиться в кого-то другого.

Прочищаю горло и встаю.

— Хорошо, — говорю я, закрывая тюбик и передавая его ему. — Вот.

Он берёт его, ни разу не моргнув, продолжая смотреть на меня.

— Нанеси повторно перед сном, — добавляю я.

Но он не кивает и не делает ничего, чтобы подтвердить, что услышал меня, только продолжает таращиться.

— Обед! — внезапно раздаётся голос Егора.

Вздрагиваю, смотрю через двор и вижу, что он направляется к другому авто.

— Хочешь поехать со мной? — спрашивает Егор. — Я собираюсь купить чизбургеры.

Не уверена, обращается ли он ко мне или к своему брату, но снова смотрю на Тимура и замечаю, что он всё ещё смотрит на меня.

Не уверена, что стоит оставаться здесь наедине с ним.

Мне следует поехать с Егором.

— Иду, — произношу, не отводя взгляда от Тимура.

Его взгляд говорит мне, что я права.

Не стоит оставаться здесь наедине с ним.

Егор

Её рука резко взлетает вверх, сбивая фигуры с моей шахматной доски «Гарри Поттер», некоторые из них падают на пол.

От неожиданности вздрагиваю.

— Егор, вставай! — слышу крик своего отца по ту сторону двери моей спальни. Его шаги стихают, когда он спускается по лестнице.

Чёрт! Девушка, сидящая на мне, наклоняется, хватается за изголовье и начинает двигать бёдрами вверх-вниз. Давай же… Твёрдая плоть пульсирует от желания, но я не могу дойти до кульминации. Хватаю её за бёдра, насаживая всё быстрее и быстрее.

— Я горячая? — задыхается она.

— Ага.

— А мои сиськи? — спрашивает она, обнимая меня за шею и тыча своей грудью мне в лицо. — Они тебе больше нравятся?

Мне почти удаётся не закатить глаза, но на всякий случай я прикусываю её сосок. У неё действительно более привлекательная грудь, чем у Риты, но, по крайней мере, Рита знала, что такое прелюдия. Эта девушка пытается оседлать меня в шесть утра и ожидает, что я буду сразу готов. Это просто оскорбительно.

К счастью, мне удалось вызвать в памяти приятные воспоминания школьных времён, чтобы подготовиться.

Откинувшись назад, она нежно проводит руками по своему телу, нежно сжимая грудь, а её светлые волосы струятся вокруг неё. Затем она с силой ударяет рукой по стене рядом с кроватью, издавая сладострастный стон.

О, боже, если Алиса ещё не проснулась, то она обязательно это сделает в ближайшее время.

Отвожу руку Ренаты от стены и, присев, нежно целую её, стараясь заглушить её стоны. Одно дело — шуметь по ночам, но шум утром напоминает всем, что я опаздываю на работу из-за того, что трахаю сейчас восемнадцатилетнюю сестру своей бывшей.

— Егор! — снова доносится снизу голос моего отца.

Да, да. Давай уже, кончай. Ну давай же…

У меня кружится голова.

Я не хочу этого, но выходить из комнаты и иметь дело с отцом тоже не в моих планах. Ускоряю темп, нежно целуя её в шею, нежно дёргая за волосы и имея её снизу, а её стоны становятся всё громче.

Давай, детка. Давай же.

— Мне нравится брать тебя, — напевает она.

Я киваю. Да, окей.

— Я рада, что оказался здесь.

Твоя очередь…

— Кончай изо всех сил, — задыхается она. — Я папина маленькая шлюха.

Фу. Что за мысли? Закрываю глаза, меня выворачивает изнутри.

— Ты не причинишь мне вреда, Егор, — говорит она.

Шшшшш… ну блин.

— Просто хочу тебя попробовать.

Вот и всё. Сжимаю зубы и обнимаю её за талию, переворачивая нас обоих и прижимая к спинке кровати. Прикрываю её рот рукой и широко раздвигаю её колени, открывая её для себя.

Имею её жестко и быстро, пока моя кровать раскачивается, половицы скрипят, а я смотрю в окно за спинкой кровати. Просто хочу, чтобы это закончилось.

Сжимаю челюсти, ощущение её пота заставляет меня чувствовать давление стен. Хочу, чтобы она оставила меня в покое.

Закрываю глаза.

Мне нужно выбраться из этой комнаты.

Из этого дома.

Из леса.

С горы.

Меня не волнует, увижу ли я когда-нибудь ещё одно чёртово дерево в своей жизни, потому что, возможно, теперь, когда я отымел каждую женщину в радиусе двух километров, и больше не могу смотреть на себя в зеркало, я достиг своего предела. И я не буду настолько трусливым, чтобы не противостоять отцу.

Ночью легче. Когда я устаю и мне хочется просто немного расслабиться перед сном. Но утром… Я не просыпаюсь с желанием быть там, где я есть, и с ожиданием возможности заняться тем, чего не хочу делать. Мне скучно.

Ещё через минуту я чувствую, как под моей ладонью она вибрирует от стонов, издаю стон, заставляя себя тяжело дышать ей в ухо, чтобы она думала, что и я тоже закончил.

Моя кожа начинает чесаться в тех местах, где она касается её.

Убираю руку.

— Мне нравится ощущение твоей спермы внутри меня, — выдыхает она.

Я не кончил. И я ношу презерватив, дура.

— Егор! — слышу снизу, как бейсбольная бита ударяется о бревёнчатую колонну. — Вставай!

Вытираю лицо руками и скатываюсь с Ренаты.

Чёртов придурок. Прохладный пот покрывает моё тело, встаю, стягиваю презерватив и бросаю его. Натягиваю джинсы и бросаю ей футболку, но чувствую на себе её взгляд, когда она садится. Мне нужен свежий воздух и немного места, чтобы погрузиться в свой стыд.

Если я не смогу довести девушку хотя бы раз, это будет неприемлемо. Я хорош в постели, и женщины, которые приходят ко мне, обычно выходят из моей комнаты счастливыми. Не то что на Бульваре Разбитых Мечт, где находится постель моего отца, где женщины понимают, что он хочет только секса, а не отношений, или на Родео наверху, в комнате Тимура, откуда им повезло уйти живыми. Я же, наоборот, действительно хорош в этом деле.

Рената смотрит на меня с кокетливой улыбкой на губах, как будто мы должны строить планы на следующий раз или что-то типа того. Но я просто наклоняюсь и быстро целую её в губы, что, надеюсь, говорит: «Пока».

И, пожалуйста, пожалуйста, уходи, когда я вернусь из душа.

Разворачиваюсь, хватаю бутылку пива из своего маленького холодильника и выхожу из комнаты, закрыв за собой дверь.

Откручиваю крышку и кладу её в карман. Мне нужно расслабиться сегодня утром.

Несу пиво через холл и слышу шаги справа. Оглядываюсь и вижу Алису, которая поднимается по лестнице.

Она всхлипывает, но не выглядит грустной, скорее расстроенной.

— Так противно, — рычит она про себя, её голос дрожит от рыданий. — У меня… как-будто куриное дерьмо под ногтями. Так грубо. Почему он такой странный? Просто купи курицу в магазине, как все остальные?

Мой смех почти вырывается наружу, но я сдерживаюсь. Она ещё не заметила меня, и я не хочу, чтобы она меня видела. Она очень забавная, и мне нравится смотреть, как она злится. Мой единственный лучик солнца в этой большой дыре.

Хотя и сочувствую ей, уборка курятника — это не вечеринка.

— И лучше это сделать достаточно хорошо, потому что… — и она начинает цитировать. — “Будешь переделывать по пятнадцать раз, пока не сделаешь всё правильно”.

Она подражает глубокому голосу моего отца и его глупым приказам альфа-самца.

Смеюсь про себя, в полном восторге. Та, кто ненавидит его так же сильно, как и я.

Хорошо, хорошо. Я не ненавижу его. Я просто… ненавижу себя.

Она направляется в ванную, и я не могу удержаться, подбегаю и хватаю дверную ручку раньше, чем она успевает это сделать.

— Внизу есть ещё одна ванная, — подшучиваю, не в силах сдержать желание ещё больше испортить ей утро.

— Мне нужно принять душ.

Она хмуро смотрит на меня, её глаза покраснели, а губы плотно сжаты. Она заплетает милые французские косички по обеим сторонам головы и пытается отобрать у меня ручку.

— Мы собираемся на рыбалку, — говорю, пытаясь преградить ей путь в нашу битву за дверь. — Ты просто снова испачкаешься.

Она хлопает меня по руке.

— Я была здесь первой! — а затем дёргает меня за руки и толкает в грудь. — Если тебе нужно в туалет, то сделай это внизу.

— Мне тоже нужен душ. — настаиваю я.

— Почему? — издевается она, повторяя мои слова. — Мы собираемся на рыбалку.

— Потому что этим утром я стал ещё грязнее, чем ты, — смеюсь, подшучивая над ней.

Она бросает на меня взгляд, полный неприязни, словно говоря, что точно знает, как я испачкался, но ни один из нас не сдаётся. Дёргаю её за косу, она толкает меня локтем, и я смеюсь, увидев, как она тоже улыбается, пока мы ссоримся.

Наконец, открываю дверь, но она отталкивает меня, пытаясь первой пройти в ванную. Наступаю ей на ногу, и она спотыкается, но я обнимаю её за талию и тяну назад, когда она хватается за дверной косяк, не желая отказываться от борьбы.

Меня охватывает смех, и я внезапно ощущаю желание повалить её на пол и намочить её всю. Не могу дождаться, когда отвезу её на озеро. Не уверен, что когда-либо играл с женщиной, которую не боялся бы трахнуть.

Оттаскиваю её от дверного косяка, и она кричит, но это переходит в смех, когда её ноги — обнажённые в джинсовых шортах — начинают пинать меня.

— Блин, как от тебя воняет, — говорю. — Ты что, в дерьме валялась?

— Я вступила в него! — рычит она.

Смеюсь. Это как иметь младшую сестру. Возможно, день закончится не так уж и плохо.

Но как только я успеваю закончить эту мысль, тишину пронзает другой голос.

— Егор? — спрашивает кто-то.

Мой желудок сжимается, и я останавливаюсь, моя улыбка медленно исчезает. Мы с Алисой замолкаем, и я отпускаю её, мы оба выпрямляемся и поворачиваем головы к двери моей спальни.

Рената стоит в дверях и наблюдает за нами.

Она явно не поняла намека уйти, потому что вместо своей одежды на ней только одна из моих футболок.

Она машет мне пальцем.

Толкаю Алису в ванную, следую за ней и захлопываю дверь, запирая нас внутри. Затем я толкаю её на унитаз.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, глядя на меня.

— Просто садись, — приказываю ей, залезая за занавеску и включая воду. — Просто… посиди здесь, пока она не уйдёт, хорошо?

— Почему? — удивляется Алиса.

Потому что мне нужен блокатор. Почему ты думаешь, тупица? Если я буду принимать душ один, Рената может попытаться присоединиться ко мне.

— Просто делай то, что я говорю, — говорю ей вместо ответа.

Брови Алисы сдвигаются в замешательстве, и я качаю головой.

Запах пота Ренаты словно сидит у меня в лёгких, как и тысячи других утренних пробуждений с такими же лицами, как у неё. Я никто, и чем дольше я не пьян, тем дольше мне придётся смириться с этим фактом. Делаю глоток пива.

Но пока я пью, Алиса срывается с сиденья унитаза и прыгает к двери.

Хватаю её за джинсы и тяну назад, её тело сталкивается с моим.

— Егор! — восклицает она, но я всё равно обнимаю её и оттаскиваю от двери. — Не оставляй меня, она снова хочет моё тело, — шепчу ей.

— Фу.

Продолжаю держать её и делаю ещё один большой глоток.

Но тут раздаётся стук, и мы замираем.

Нееет…

— Егор? — слышу голос Ренаты.

— Ты придешь сегодня вечером в бар? — спрашивает девушка через дверь.

— Да! — кричит Алиса. — Он кон…

Зажимаю её рот свободной рукой.

И тут снизу раздаётся ещё один голос.

— Егор!

Вздрагиваю. Какого лешего? Все сегодня одержимы мной?

Слава богу, Тимур не может говорить.

Алиса бьётся в моих руках, и я не знаю почему, но сжимаю её крепче, отступая от запертой двери и закрывая глаза.

— Егор! — кричит он снова.

— Я в душе! — наконец кричу я отцу внизу.

О мой бог…

Но в этот момент Алиса врезается пяткой в мою ногу, и я отступаю назад, падая вместе с ней на руках.

Тыльная сторона моих колен ударяется о ванну, я теряю равновесие, и мы оба падаем в ванну, Алиса всё ещё у меня на руках, когда врезается мне в грудь. Она вскрикивает, срывая занавеску для душа с пары колец, когда мой позвоночник ударяется о фарфор, а её голова бьётся мне о подбородок.

Я издаю смешок.

— О, боже мой, — всхлипывает она, сплёвывая воду, когда душ пропитывает её одежду и волосы, и пытается сесть. — Ты сумасшедший! Что происходит?

Но я зажимаю ей рот рукой и оттягиваю назад.

— Мне нужно, чтобы ты осталась здесь.

Вода льётся, в воздухе поднимаются клубы пара, и я прислушиваюсь к людям, от которых прячусь, в то время как мой живот сжимается от страха, потому что, очевидно, веду себя как девчонка.

— Егор! — снова раздаётся папин рёв.

Откидываю голову назад и вздыхаю.

— Почему он просто не заткнётся?

Убрав руку от её рта, ловлю её за воротник, когда она пытается убежать, и снова притягиваю к себе.

— Они уйдут, если мы будем вести себя тихо, — говорю ей.

— Ты видел своего отца? — отвечает она с презрением. — Он больше, чем дверь, Егор. Всё, что ему нужно сделать, это сильно толкнуть рукой, и если он ворвётся сюда, то заставит меня делать больше дел по дому, а я уже выполнила все свои утренние обязанности!

— Шшш! — снова прикрываю я её рот рукой. — Они заткнутся, если мы будем очень-очень тихими.

Она шепчет что-то типа:

— Ты идиот.

Я улыбаюсь. Это похоже на то, как будто мы дети, прячущиеся от родителей. Как прятки. У меня никогда особо не было таких моментов. Тимур перестал говорить, когда мне было три года, и я был слишком мал, чтобы помнить его, поэтому никогда не мог представить его игривым. Хотя у меня было несколько хороших воспоминаний с отцом, прежде чем он стал старше и злее.

Смотрю на Алису.

Вчера я злился на неё, но тогда всё было иначе.

Они со мной не разговаривают. Никто со мной не разговаривает.

В одну минуту мне хотелось свернуть ей шею, а в следующую — обнять.

Я понял, что произошло.

Она делает быстрые, резкие вдохи, и я зажимаю ей нос, прежде чем она успевает чихнуть.

Он всё равно вырывается, и она плюет мне на руку. Фыркаю от её тихого всхлипа. Смываю слюну с руки и снова обнимаю её.

— Расскажи мне что-нибудь о своей жизни.

Что угодно. Хочу уехать куда-нибудь, даже если мы не сможем выйти из ванны. Но она молчит.

Снова откидываю голову назад и устремляю взгляд в потолок.

— Ты когда-нибудь чувствовала себя запертой в коробке? — бормочу я. — И всё, что ты видишь — это четыре стены, что бы ты ни делала? Сколько бы ты ни шла, вид никогда не меняется?

— Ты не можешь спрашивать меня, что делать, чтобы быть счастливым, — говорит она. — Я приехала на Камчатку.

Да, мне это не подходит.

Но для неё…?

— Это сработало? — спрашиваю, нежно потянув её за косу, когда она молчит. — Почему?

Она отдёргивает голову и бросает на меня хмурый взгляд, но я вижу, как на её лице появляется улыбка.

— Мне мой взгляд нравится немного больше, поэтому думаю, что сработало.

Но затем…

— У тебя из носа идёт кровь.

Вытираю его, отдёргиваю руку и вижу кровь на пальцах. Несколько раз смываю её водой, пока не исчезает кровь.

— Не нужно быть такой агрессивной, — говорю я, толкая её в бок за то, что она ударила меня головой. Она корчится.

— Нет, стоп, — возражает она, когда я набрасываюсь ещё раз. — Я не любитель щекотки.

Смеюсь и продолжаю впиваться пальцами в её бока. Она визжит, пытается уйти, но убегать некуда.

— Егор? — раздаётся за дверью голос. — Ты выходишь? Мне нужно уйти.

Алиса смотрит на меня.

— Егора здесь нет, — говорю ей, чтобы она повторила.

Она отталкивает мою руку.

— Нет.

— Скажи это.

— Нет! — кричит она шепотом. Снова начинаю щекотать, она отталкивается.

— Скажи это.

— Это подло, — отвечает она сквозь сжатые губы.

— Нет!

Хватаю её за руку.

— Я укушу тебя.

Она даёт мне пощёчину, когда в дверь снова стучат. Начинаю кусать. Сжимая её предплечье обеими руками, вижу, как её глаза расширяются от страха, и поворачиваюсь, наблюдая, как она пинается и кричит:

— Ой!

Мы дерёмся, вода летит повсюду, а она пинает и бьёт, её локоть почти приземляется прямо мне в промежность.

— Прекрати, — бормочет она, но разражается неконтролируемым смехом, и я наконец отпускаю её.

— Ты смеёшься, — говорю ей.

— Нет, — она садится.

Моё дыхание успокаивается, а сердцебиение снова замедляется, когда она убирает с лица выбившиеся волосы, но пока не делает попытки выйти из душа. Откидываюсь назад, обе руки лежат на стенках ванны, а она прислоняется к стене, её ноги подняты и свисают с края ванны.

— Почему ты не хочешь улыбаться? — спрашиваю её.

Она не просит ничего и, кажется, не хочет ничего. Вчера она вела себя так, будто ей не было больно, когда Тимур прогнал её.

Протягиваю руку и провожу большим пальцем по коже между её бровей.

— Морщины всегда здесь, — говорю ей, а затем перемещаю руку вниз к уголку её рта, где должны быть морщинки от смеха. — Но не здесь.

Она смотрит на меня. Вода разливается вокруг нас, и я замечаю, как капли стекают по её лицу и застревают между губами. Её губы полные, розовые, похожие на жвачку, мягкие и жевательные.

Рефлекторно сжимаю зубы.

— Егор! — мой отец стучит в дверь.

Но я едва моргаю, не в силах оторвать от неё взгляд. Её мокрые ноги, вода, стекающая по клочку груди, видна из-за потерянной пуговицы на моей рубашке…

Алиса смотрит мне в глаза.

— Егора здесь нет, — кричит она.

И я ухмыляюсь. Протянув руку, щекочу её шею, и она пытается меня укусить, прежде чем я отстраняюсь, смеясь себе под нос.

Шаги моего отца удаляются, и я не уверен, верит он Алисе или нет, но, по крайней мере, он отступает.

Надеюсь, что Рената тоже уже в пути. Раньше мне было неприятно пытаться выгнать девушек из дома после того, как мы закончили, но теперь я не могу собраться с силами, чтобы позаботиться о них.

Однако это не вина Ренаты, я знаю это. Она просто напоминает мне о том, как впустую тратится моё время.

Алиса копошится за спиной и достаёт мою бутылку пива, которую я потерял в какой-то момент.

Поднимает на меня брови.

— Мы собираемся на рыбалку, — говорю ей. — Это день выпивки.

Выхватываю бутылку из её рук, чувствую, что она ещё наполовину полна, прежде чем сделать глоток.

Она качает головой, но я замечаю улыбку в её глазах.

Несколько секунд мы молчим, и мне кажется, что она тоже не хочет выходить.

— Я люблю пляж, — наконец шепчет она.

Поднимаю на неё глаза.

— Раньше, — уточняет она, не глядя на меня. — Думаю, это была моя единственная любимая вещь.

О, верно. Я спросил её о жизни с родителями.

Она смотрит на меня, и на её лице появляется улыбка.

— Я вижу тебя там, — размышляет она.

Блин, я вписываюсь везде.

Она делает паузу и отводит взгляд в сторону.

— Когда мне было четырнадцать, я была одержима старой музыкой. Не знаю, почему.

Я слушаю, мне нравится, когда в доме есть с кем поговорить.

Она продолжает:

— Мы были в Крыму. И вот, однажды дождливым утром, я взяла отцовский «Форд Вуди» 1947 года выпуска — единственную вещь, которая принадлежала ему и которую я любила, — и отправилась на пляж. Мои родители ещё спали, а у меня были весенние каникулы в школе. Я никогда раньше не брала ни одну из его машин, у меня даже не было водительских прав. Просто схватила рюкзак, набитый книгами, и… поехала.

Она опускает глаза и морщится. Прищуриваюсь, наблюдая, как она рассеянно теребит подол моей рубашки, которую она носит. Что-то произошло в тот день.

Когда она снова начинает говорить, её голос становится почти шепотом.

— Когда я приехала, было ещё рано. Я села на пляже и смотрела, как накатываются утренние волны.

Задумчивый взгляд наполняет её глаза.

— Это было так красиво. Людям нравится смотреть на море на восходе или закате, но мне нравится смотреть на него прямо перед восходом солнца или сразу после его захода.

Когда она смотрит на меня, её серые глаза озаряются блеском волнения.

— Всё так спокойно, а вода имеет такой серо-голубой оттенок, как грозовые тучи. Море грозовых облаков, — размышляет она. — Звуки волн подобны метроному, пронизывающему тело. Дождь стучит по плечам. Бесконечный горизонт и мечта о том, чтобы просто уйти и потеряться где-то там, где нет никого. Там царит мир и безмятежность.

С решительным взглядом она смотрит вдаль, а я, наблюдая за ней, держу в руках бутылку пива.

Через некоторое время она продолжает:

— Наконец, я встала, подняла рюкзак и застегнула его. Он был настолько тяжелым от книг, что у меня чуть не подкосились колени.

Она вздыхает.

— Но я устояла. И вошла в воду.

Сжимаю бутылку в руке. Зашла в…

Тихо, глядя вдаль, она говорит:

— Я шла, пока вода не дошла мне до пояса, а потом до плеч.

С тяжёлым рюкзаком за спиной она начинает плыть.

— И когда вода попала мне в рот, начала грести изо всех сил, — рассказывает она мне. — Я стремилась вперёд, сквозь воду, как только могла. Я не была сильна и знала, что вес рюкзака может потопить меня в любую секунду, но я хотела плыть дальше. Мне нужно было, чтобы было глубже.

Она колеблется, шепча слова, словно думает вслух:

— Так глубоко, чтобы я не смогла вернуться. Мои ноги больше не касались дна моря. Я собиралась. Всё дальше и дальше.

Я хорошо понимаю это чувство. Мы находимся на грани, когда решаем дойти до точки невозврата, и у нас нет другого выбора, кроме как продолжать идти. Но я всегда испытываю страх перед тем, что не могу изменить.

— Я помню тот последний момент, — говорит она, и капельки воды сверкают на её загорелой коже. — Когда мои мышцы горели, и я использовала каждую капельку силы, чтобы удержать себя и рюкзак. Последний момент, когда я осознала, что вот-вот погибну. Вес тянул меня вниз.

Она осторожно покачала головой.

— Отпусти себя. Пусть это произойдёт. Просто сделай это. Просто сделай это. Просто отпусти меня.

Представляю её на каком-то пирсе неподалёку, она изо всех сил пытается держать голову высоко, зная, что почти ничто не спасёт её от глубины внизу.

— Я сбросила рюкзак, — говорит она, моргая. — Я даже не утонула.

Логично, что я знаю это. Она же всё ещё здесь.

Но всё же я рад слышать, что решение остаться было для неё не трудным.

— Почему ты его сбросила? — спрашиваю я.

— Не знаю. Возможно, я была нерешительна.

Протягиваю руку и касаюсь её челюсти тыльной стороной пальцев.

— Или, возможно, ты знала, что у тебя кто-то есть, и с тобой всё будет в порядке.

Каждый человек в какой-то момент задумывается о самоубийстве, даже если это лишь на мгновение. И обычно основной причиной является что-то одно — одиночество. Она должна была быть с нами. Почему мой отец не вышел на связь? Не пригласил её на лето? Родители бы ей позволили. Возможно, были бы рады избавиться от неё. И я бы тоже был рад, если бы мне было с кем поговорить. Мне было бы не так одиноко.

— Они когда-нибудь поняли, что ты сбегала? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Примерно через месяц. Когда они получили счёт за все просроченные библиотечные книги, которые я выбросила на дно моря.

Из меня вырывается смех, и я снова дергаю её за косу, тоже замечая её улыбку.

— Первый урок угона папиной машины, дорогая, — заметай следы.

Делаю ещё один глоток и передаю ей пиво.

— Ты когда-нибудь возвращалась на тот пляж?

— Каждый раз, когда была в Крыму и шёл дождь, — отвечает она, поворачиваясь ко мне. — Только сейчас я беру с собой только одну книгу и наушники.

Она делает большой глоток и передаёт мне бутылку. Мне это нравится. Я не могу вспомнить, когда в последний раз в этом доме мне было так хорошо.

— У тебя есть кто-то, — слышу её голос.

Поднимаю глаза и вижу, что она наблюдает за мной.

— И с тобой всё будет в порядке, — заканчивает она.

Она повторила мои слова. И что ещё лучше — мне не пришлось ничего ей говорить. Если бы только мой отец мог видеть хоть немного дальше своего носа…

— Мойся, — говорит она, вставая. — И поторопись с этим.

Допиваю остатки пива, оставляю его на раковине и поднимаюсь, меняя с ней местами. Наши груди соприкасаются, когда она протискивается, и я откидываю голову назад, позволяя воде стечь по волосам. Она тут же поворачивается к ванной спиной, чтобы дать мне возможность уединиться.

— Возможно, ты захочешь выйти, — дважды дергаю её за косу. — Чтобы я мог раздеться.

— Я вся мокрая.

Твоё решение.

Стягиваю джинсы, выжимаю их, выбрасываю из душа и смотрю на неё. Её спина выпрямляется, когда она складывает руки за спиной в каком-то вынужденном спокойствии.

Умываюсь и массирую мышцы шеи, но не могу отвести взгляд от её спины. Ей нужно многое, и всё это невозможно купить. Ей необходимо смеяться и напиваться. Её нужно щекотать, обнимать, носить на руках и дразнить. Я не хочу видеть, как она плачет, но если это случится, хочу, чтобы она знала, что есть утешение.

У неё есть дом.

Отодвигаю насадку для душа к стене, чтобы оказаться подальше от воды, и хватаю с вешалки полотенце, обматывая его вокруг талии. Приближаясь, встаю позади неё, наслаждаясь её нервозностью. Она едва дышит. И тут мне приходит в голову мысль о том, что ещё может понадобиться молодой женщине, и моя улыбка гаснет.

Что она чувствует, когда её увлекает похоть?

Беру её за косу, растираю волосы между пальцами и облизываю внезапно пересохшие губы.

Она оборачивается и смотрит на меня, её глаза впервые становятся большими, и я моргаю, вырываясь из этого состояния.

Снова осторожно тяну её за косу.

— Черничные блины? — спрашиваю я.

Хлопаю ресницами с ангельским видом.

— С дополнительной черникой? — умоляю я.

Она поджимает губы и скрещивает руки на груди, снова отводя взгляд. Но она не говорит "нет".

— Спасибо.

Целую её в лоб, снова сильно дергая за косу. Смеясь, выпрыгиваю из ванны, а она хлопает меня по спине, пытаясь убежать.

Задёргиваю занавеску для душа и беру с вешалки ещё одно полотенце, вытирая волосы. Поворачиваясь, тянусь к двери и отпираю ручку, но краем глаза замечаю, как что-то появляется из душа и останавливается.

Фланель Алисы — моя фланель — лежит на полу возле ванны, небрежно брошенная.

Поднимаю глаза и сжимаю дверную ручку, когда её силуэт движется за белой занавеской для душа. Следом падают джинсовые шорты, и я отвожу взгляд, всё ещё сжимая ручку.

Моё тело согревается.

Я уже слышу это. Зимние ветры, которые пронесутся по чердаку через пару месяцев. Запах снега, который придёт этой зимой.

Месяцы тихого дома, темноты и комнат с ней. Мгновения, ливни, углы, тихие ночи…

И на этот раз я, возможно, буду рад быть здесь ради этого.

Недолго думая, снова поворачиваю замок и смотрю на неё через занавеску.

Я почти вижу, как её нижнее бельё прилипает к телу. Помню о подтянутых икрах и бёдрах.

Что, если я ей нравлюсь? А если всего один раз? Тайна, о которой мой отец никогда не узнает?

Возможно, не сегодня, а завтра или на следующей неделе, здесь, в душе, где нас никто не видит.

Но я отрицательно качаю головой, отпираю дверь и быстро ухожу.

О мой бог, это не то, что ей нужно.

И ещё одна зарубка на моём поясе — это не то, к чему я стремлюсь.

Мне нужно разобраться в своих мыслях. Бедная девочка только что потеряла своих родителей.

— Ого, — произносит Алиса, спрыгивая с машины и в изумлении глядя на водопад.

Мы потратили два часа на то, чтобы закончить все дела по дому, загрузить машину пивом, закусками и рыболовными снастями и наконец приехать сюда.

Хлопаю дверью, и Тимур направляется к воде.

— Да… — смотрю через небольшое озеро на водопад, который, падая со скалы, разбивается о водную гладь, а затем спокойно вытекает в ручей слева.

— Я понимаю, почему ты никогда не уезжал, — говорит Алиса, улыбаясь моему отцу.

Он отвечает ей тем же, снимая рубашку.

Бросаю взгляд на Алису и замечаю, как румянец окрашивает её щеки, когда она вновь отводит взгляд на водопад.

Стискиваю зубы.

— Правда? — отвечаю я с легкой иронией. — Неужели остальному миру больше нечего предложить.

Мой взгляд падает на отца, и я вижу, как он прищуривается на меня.

— Возьмите холодильник, — приказывает он.

Улыбаюсь про себя, делая то, что мне говорят. Вытаскивая холодильник, направляюсь к пляжу, и Алиса следует за мной. Меня расстраивает, что она пошла к тому пруду одна, но я рад, что мы первые привели её сюда. Тут веселее.

— Сюда ещё кто-то приходит? — спрашивает она.

Ставлю холодильник на место и замечаю, как она осматривает маленький пустынный пляж.

— Да, — говорю я ей. — Но ещё рано. Зато зимой он будет предоставлен только нам.

Стягиваю рубашку и сбрасываю туфли.

— Замерзшее озеро, — размышляет она. — Только для нас. Фантастика.

Перед нами возвышаются скалы, вода стекает вниз, а деревья и листва окружают нас, защищая от яркого солнечного света. Однако слева деревья немного расступаются, открывая вид на реку, журчащую по камням. Запах гранита и мха наполняет мои ноздри, и я мог бы наслаждаться этим зрелищем, если бы не был здесь уже тысячу раз.

Смотрю на Алису, и этот вид мне нравится больше. На ней белые шорты и одна из её собственных клетчатых рубашек, клетки розового и синего цвета. Рубашка сидит так же хорошо, как и самые дорогие. Я рассматриваю её наряд. Она будет плавать в этом или…?

— Ты в порядке? — спрашиваю я, замечая, что она смотрит в сторону.

Но когда я прослеживаю её взгляд, понимаю, что она наблюдает за Тимуром, который взбирается на скалу у водопада, одетый только в джинсы.

— Ага.

— Мы собираемся нырнуть, — говорю я ей. — Хочешь присоединиться?

— Нырнуть? — она надевает солнцезащитные очки на глаза. — Ты не распугаешь рыбу?

Смеюсь.

— Извиняюсь, правда, — говорю я и захожу в воду, ныряя через несколько метров. Брызги летят, рассекаю прохладную воду и не могу сдержать улыбку, когда догоняю своего брата.

— Она определённо причина остаться, правда? — зову его, находящегося в нескольких метрах надо мной. — Мне нравится, когда она рядом.

Тимур продолжает подниматься, ползя по склону к вершине водопада.

— Кивни один раз, если ты думаешь о том же, что и я, — говорю я.

Наконец, он переводит взгляд на меня сверху вниз, его тёмные глаза, как обычно, лишены жизни, и он останавливается на полпути к вершине.

Но я продолжаю подниматься.

— Я знаю, какой ты, — подшучиваю я. — Той ночью ты так сильно на неё нападал, что она не могла произнести ни слова.

Он снова смотрит на пляж, где находится Алиса. Я тоже смотрю туда и вижу, что она сняла рубашку, и на ней белый верх бикини, прикрывающий грудь, которую она так искусно скрывает под моей одеждой. Её грудь слишком велика для лифа, но она не снимает шорты, а сидит на одеяле, сложив руки на коленях, и смотрит на нас сквозь солнцезащитные очки.

— Что она чувствовала? — спрашиваю я.

Но когда я оборачиваюсь, Тимур снова карабкается вверх, его чёрные волосы от пота прилипают к шее и вискам.

— Тимур? — Хватаю камешек и бросаю ему в ноги. — Как это было?

Он хмуро смотрит на меня, но продолжает подъём.

Снова смотрю на Алису. Мой отец садится рядом с ней на корточки, показывая ей, как насаживать наживку на крючок. Должен отдать ей должное. Она потворствует ему. Я же чертовски ненавижу рыбалку.

— Интересно, что она чувствует, когда счастлива? — спрашиваю его. — Когда она полностью отдается кому-то и позволяет себе желать этого?

Мне бы хотелось увидеть, как она выглядит, когда полна жизни.

— Вчера мне было так больно видеть её в таком состоянии, — не знаю, слышит ли он меня, но я продолжаю наблюдать за ней. — Она нуждается в нас.

Мне нужен ещё один присутствующий в доме, если я хочу пережить здесь ещё одну зиму.

Поворачиваюсь к Тимуру, он останавливается. Он смотрит на меня сверху вниз.

— Не прогоняй её, — предупреждаю его. — Я серьёзно. Если она останется, я останусь тоже.

А затем добавляю:

— По крайней мере, на зиму.

Алиса

— Ты сказала, что не хочешь ловить рыбу, — говорит дядя, стоя за моей спиной.

Сматываю леску, оглядываюсь через плечо и вижу, как он приближается.

Я оборачиваюсь — он нашёл меня.

Моя фланель, обвязанная вокруг талии, бьётся о бёдра, а кожа на обнажённой спине и плечах покалывает.

Он останавливается рядом со мной, насаживая наживку на крючок.

После того как мальчики начали нырять со скал, Макс пытался убедить меня ловить рыбу, рассказывая о том, как работают катушка и удочка и как забрасывать леску. Но я почти не слушала. Прыжок Тимура с вершины водопада заставил мой желудок сжаться ещё сильнее, чем во время моего общения с Егором этим утром.

Мне не хотелось, чтобы он уходил из душа.

Я ждала, что он прикоснётся ко мне.

— Тебе не нравится когда тебе помогают? — спрашивает меня Макс.

Делаю вдох. Неа. Вот почему я решила прокрасться сюда, пока он не смотрел, и сделать это самостоятельно.

Наблюдаю за течением воды в том месте, где моя леска исчезает под поверхностью воды.

Рыба правда плавает в ручьях с таким сильным течением?

— Ты не спрашиваешь, понимаешь? — продолжает он, пытаясь поймать мой взгляд. — Я предлагал.

— Я одиночка.

Он фыркает себе под нос. Течение тянет леску, и я немного наматываю её, пока он забрасывает свою, катушка громко поёт.

Он прочищает горло.

— Так как же ты можешь стрелять, но не ловить рыбу?

— Я никогда не хотела учиться.

— А сейчас?

Бросаю на него взгляд и говорю.

— Не хочу быть единственной, кто не умеет.

Мне не нравится, когда другие делают всё за меня. Мне нравится изучать новые вещи. Я умею делать оригами, играть на укулеле три песни, печатать семьдесят слов в минуту, и мне потребовалось всего три месяца, чтобы научиться стоять на руках.

— Конкуренция? — спрашивает он.

— Нет, с чего ты взял? — отвечаю, выгибая бровь. — Это семейная черта Буткевичей?

— Нет, Соколовых.

Я ожидала услышать претензии к своей семье.

— Теперь ты наша, — говорит он, встречаясь со мной взглядом.

Теперь наша.

— Когда ты здесь, ты — Соколова.

Мягкие глаза Макса смотрят на меня, и от этого взгляда в моей груди поднимается тепло, хотя я и не понимаю почему.

Отвожу взгляд и внезапно осознаю, что он полуодет, но его взгляд не отрывается от меня. Вижу его краем глаза, когда немного наматываю леску. Меня окружает его запах — смесь травы, кофе и чего-то ещё, что я не могу вспомнить.

— Эти штуки похожи на веревки, — и я чувствую, как он берёт одну из моих кос.

Он сжимает мою густую светлую косу в кулаке и отпускает её, откашливаясь.

— Могу я тебе кое-что сказать? — спрашивает он.

Смотрю на него, и моё сердце бьётся быстрее.

— Рыба обычно собирается там, где меняется течение или глубина, — говорит он мне. — Видишь вон тот водоворот? Неподвижная вода у камня?

Следую за его указательным пальцем, глядя мимо небольшого порога и бурной воды на небольшой, мягко кружащийся бассейн.

Киваю в ответ.

— Именно здесь мы получим наш улов, — объясняет он. — Они будут ждать, пока насекомые, пескари и другая мелочь будут смыты порогом.

Ой, а это имеет смысл. Я думала, что рыбы просто плавают повсюду.

Поставив свою удочку, он берёт мою, наматывает, а затем берёт меня за руку и ведёт в ручей.

Я крепче сжимаю его руку, чувствуя бороздки его грубой ладони в своей, почти желая просунуть свои пальцы в его, просто чтобы ощутить сильнее.

Мои ноги погружаются в холодную воду, и ботинки мгновенно наполняются ею, пока мы преодолеваем пару метров. Он подходит ко мне сзади, берёт мою руку в свою и кладёт обе наши ладони на удочку.

Я замираю, его обнажённая грудь прикасается к моей спине, и на мгновение закрываю глаза.

Отведя наши руки назад, он синхронно бросает леску, позволяя ей свободно улететь в неподвижное озеро, и наматывает её обратно.

— Если тебе не нравится рыбалка, — говорит он позади меня низким и хриплым голосом, — за водопадом есть довольно крутая пещера. Она неглубокая, но там спокойно.

Мы снова закидываем леску, стараясь дотянуться до бассейна.

— Похоже, это хорошее место для подростков, чтобы совершать плохие поступки, — шучу я.

— Так и есть… — усмехается он.

О, здорово! Я могу только представить, чем занимаются там мальчики, выросшие здесь.

— Если парень отвезёт тебя туда, — говорит он мне, — теперь ты будешь знать, чего он хочет.

— Тогда, возможно, мне стоит взять тебя с собой.

Он перестаёт крутить барабан, и я замираю. Это звучало…

Боже мой.

— С тобой мне будет безопаснее, — спешу добавить я, поворачивая голову, чтобы взглянуть на него. — Так ведь?

Он смотрит на меня сверху вниз, как будто тоже не дышит.

— Да, — бормочет он.

Он заканчивает сматывать леску, и я забираю её у него. Медленно отводя руку назад, чтобы дать ему время отвернуться от меня, забрасываю леску, нажимая большим пальцем на кнопку, как только моя рука оказывается перед моим лицом. Леска, серебристая в солнечном свете, сверкает во время полёта, и я забрасываю её прямо на дальний край бассейна.

— Хорошо, — говорит он. — Ещё раз.

Его тепло окутывает мою спину, заставляя остальные части моего тело тосковать по теплу. Сматываю леску обратно.

Держа ручку, вдыхаю через нос и наконец-то улавливаю ту часть его аромата, которую раньше не могла определить. Сгоревшая древесина. Он пахнет осенней ночью.

Не в силах сдержаться, немного отклоняюсь назад, встречая его грудь своей спиной, когда он кладёт свою руку на мою на удочке.

— Я тебе мешаю?

— Нет, — качаю головой.

Вот и говорю, что мне не нужна помощь, но, пожалуйста, не убирайте руку.

Он кладёт свою руку поверх моей, и мы оба держим удочку, моя рука лежит поверх его. Он тянет мою руку назад.

— Назад, — шепчет он и кладёт мой большой палец на кнопку, а свой — на мой. А затем мы забрасываем удочку, щёлкая запястьями, когда он кричит:

— Отпускай.

Мы забрасываем леску далеко в ручей. Под тяжестью наживки она поднимается в воздух и с грохотом падает в воду.

Его грудь быстро движется за моей спиной, и я едва слышу его голос, когда он говорит:

— Хорошо, Алиса.

Но он не двигается.

Лёгкий пот покрывает мой лоб, грудь вздымается, и мне интересно, смотрит ли он на неё. Я надеюсь.

— В нашем доме не жила женщина со времён их матери, — говорит он мне. — У меня нет… большого опыта в обращении с женщинами.

Смотрю на него через плечо.

Он качает головой и шепчет:

— Как бы я ни старался.

Его лоб испещрен болью, когда он сосредоточивается на ручье, и моё горло сжимается от сочувствия.

Его первая любовь покончила с собой, а мать его детей посадили в тюрьму. Он чувствует ответственность за них.

— Я думал, что защищаю Тимура и Егора, удерживая их здесь в изоляции, — говорит он, тщательно подбирая слова. — Думаю, я просто сдался. Не хотел снова потерпеть неудачу.

Смотрю в его глаза и вижу, насколько они молоды. Они выдают всё, чего он ещё хочет.

— У меня даже не было желания попробовать, — бормочет он.

Затем он смотрит на меня сверху вниз, и всё остальное исчезает.

— Но теперь у нас есть ты, — говорит он.

Его горячий взгляд заставляет меня замереть, и что-то внутри меня тянется к каждому сантиметру его кожи, умоляя о большем.

Его руки. Его грубые руки.

Тепло распространяется внизу моего живота, и я чувствую, как становлюсь влажной. Ощущаю скольжение между бедрами, меня охватывает дрожь, и смущение поднимается к моим щекам.

Удочка выскальзывает из моих пальцев, я подпрыгиваю, вдыхая воздух, и смотрю, как поток уносит её, покачиваясь над течением.

— Прости, — отбегаю я. Мой рот открывается, и я отступаю, глядя на Макса. — Я…

С трудом удерживаю равновесие на скользких камнях.

Он качает головой, и его голос звучит мягко:

— Всё в порядке, — говорит он, наблюдая за мной. — Алиса…

— Мне очень жаль, — повторяю я и убегаю, направляясь обратно к пляжу и к озеру.

Мне необходимо погрузиться в воду, чтобы успокоить свои чувства.

Боже мой, что это было? Знал ли он, о чём я думаю? Мог ли он догадаться? Он раскрывает душу, а я стою и возбуждаюсь?

Подойдя к озеру, не вижу мальчиков. Сбросив шорты и обувь, захожу в воду на пару метров и ныряю. Прохладная пресная вода окутывает моё тело и ласкает кожу головы. Мои поры открываются, выпуская пар, и я продолжаю плавать, не желая выныривать и показывать свой стыд.

Только когда мои лёгкие болезненно растягиваются, выныриваю на поверхность, делая глубокие вдохи. Шум водопада заглушает все остальные звуки, окутывая меня тишиной.

Макс, должно быть, думает, что я такая девушка — эмоциональная и неустойчивая.

Закрываю глаза и снова погружаюсь под воду. О мой бог…

Плыву вокруг водопада, цепляясь за камень, а вода бьёт меня по спине. Солнце скрылось, и я приподнимаюсь, жадно хватая ртом воздух и зачёсывая волосы назад.

Оглядываюсь вокруг: вода бьётся позади меня, защищая от всего. Заметив вход в пещеру, о которой упоминал Макс, спускаюсь по уступу скалы, направляясь к ней, потому что сейчас это подходящее место, чтобы спрятаться.

Мои ноги касаются острых камней под водой, капли ледяной воды ударяются о мою кожу, когда я слегка приподнимаюсь в поисках опоры. Вода течёт в пещеру, выступая с обеих сторон, и волосы на моей шее встают дыбом, когда я оглядываю чёрное логово. Я могу запрыгнуть на дорожки сбоку от туннеля и пройти глубже внутрь. Кто знает, сколько пещер и туннелей расположено дальше?

Откинув голову назад, чувствую, как капли падают на моё лицо, словно с протекающей крыши. Вдыхая затхлый запах мокрого камня и тёмной земли, который проникает в мои лёгкие, наслаждаюсь спокойствием.

На стене справа от меня красуется гигантский красный осьминог, нарисованный аэрозольной краской. Рисунок потрескался и потёрся от времени. Интересно, был ли он здесь, когда мой дядя приходил сюда в последний раз? Приходят ли сюда мальчики?

Мой желудок сжимается, когда я закрываю глаза, позволяя своему сердцу успокоиться, а мыслям — блуждать. Мне не следовало думать о Егоре в душе. Мне следовало остановить Тимура, когда он начал.

Я не должна… нервничать из-за Макса Соколова. Я отчаянно нуждаюсь во внимании и чувствую себя растерянной.

Это приятно.

И прямо сейчас я хочу этого. Уплывая за закрытыми веками, погружаюсь глубоко в свою голову, в тёмную пещеру, окружённую шумом воды, где никто, кроме меня, не может услышать моих мыслей.

Здесь я в безопасности.

Он тут. Манит. Взяв меня за руку.

Следую за ним всё глубже в пещеру, желая оказаться там, где он. Мне нравится это тёмное и уединенное место, где никто не сможет нас потревожить.

Останавливаюсь, а он кружит вокруг меня, приближаясь сзади. Тянет за ниточки моего топа, и бикини спадает с меня. Я инстинктивно пытаюсь прикрыться, но он протягивает руку и обхватывает мою грудь обеими ладонями, прежде чем я успеваю это сделать.

Я стону от образов, которые возникают в моей голове, и хватаюсь за камень, чтобы найти опору. Между моих ног начинается пульсация, и я просовываю руку под воду, между бёдер.

Мое дыхание становится тяжелым. Боже, как я хочу…

Я хочу…

Он сжимает меня, крепко прижимая к своей мокрой груди, и не произносит ни слова. Это секрет.

Мои соски затвердели, словно маленькие камешки, которые торчат из-под верха купальника. Провожу средним пальцем по клитору, рисуя маленькие медленные круги. Схватив камень за головой, представляю его за своей спиной и качаю головой, пытаясь представить кого-то другого.

Это мог бы быть кто угодно.

Но это то же твёрдое, загорелое тело, прижимающееся ко мне, его грубые пальцы, касающиеся моей мягкой плоти. Я такая мокрая и горячая, и такая… Пустая.

Я тру быстрее, задыхаясь и скуля, совсем одна в пещере, но мне нужно что-то большее. Что-то, что я не могу сама себе дать.

Что-то твёрдое внутри меня, и мой рот на нём, а его глаза смотрят на тело, к которому он хочет прикоснуться, но не может. Он берёт меня в свои собственнические руки, глядя на меня похотливыми глазами, заставляя моё сердце биться в груди.

Он ненавидит моего отца, но хочет меня.

Мой клитор пульсирует, и я чувствую приближение оргазма. Хочу, чтобы он заставил меня кричать, кончить и испытать всё, чего я так долго была лишена. Хочу затаить дыхание.

Трахни меня.

Трахни меня.

Внезапно я слышу чей-то крик.

— Нет! Остановись!

Открываю глаза и вытаскиваю руку. Пульсация между бёдрами усиливается, и оргазм становится болезненным, угасая.

— Нет, я сказала… — но голос становится тише, превращаясь в бормотание, и я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти того, кто произнес эти слова.

Кто это?

Боже, если кто-то видел…

Поворачиваю шею, осматривая пустую пещеру, не замечая других тел в воде или у водопада.

— Фу! — кричит женщина, и я слышу шарканье, удаляющееся в сторону.

Когда мы приехали, на пляже больше никого не было, и я не заметила, чтобы кто-то ещё появился.

Но как только я снова погружаюсь в воду, в готовности бежать, из темноты появляется фигура, и я замираю, когда молодая женщина выходит из какого-то туннеля или соседней пещеры.

Она видит меня и останавливается.

Лия Григорьева. Девушка из аптеки, которая проявляла слишком большой интерес к моей персоне. Должно быть, она приехала, пока я рыбачила. На ней синее бикини, мокрые длинные тёмные волосы и рассыпаются вокруг неё, и я замечаю струйку крови, вытекающую из одной из ноздрей.

Прищуриваюсь. Почему у неё кровь?

Она проходит мимо меня, поднимается по уступу и ныряет обратно в воду, исчезая за водопадом.

Кто ударил её?

Слышу шорох гальки и оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть Тимура, который выходит из того же туннеля, откуда только что появилась она. В его тёмных глазах, когда он встречается со мной взглядом, мерцает вода. Он делает шаг вперёд, ступает в воду и погружается по пояс, одетый лишь в джинсы.

Он приближается ко мне, а я, не моргая, отступаю к водопаду.

Он ударил её? Внимательно осматриваю его лицо и тело, но не замечаю никаких следов самообороны.

В пещере темно, здесь находимся только мы. Его жёсткие глаза пристально смотрят на меня, и чем ближе он подходит, тем сильнее бьётся моё сердце.

Но потом… он просто проходит мимо меня. Нырнув под водопад, он тоже исчезает, и страх перед тем, что я могла бы сделать с собой под водой вместе с ними прямо здесь, к счастью, затмевается тем, что, чёрт возьми, только что произошло в этой пещере.

О чём она с ним спорила? Он же не сделал этого с ней?

И как, мать вашу, можно спорить с тем, кто не говорит? Как это вообще возможно?

Выхожу из пещеры, проплываю под водой и возвращаюсь на середину озера. Вдалеке замечаю, как мой дядя загружает машину, а Егор ему помогает. Наблюдаю за их работой, и мои щёки заливаются румянцем при воспоминании о моей фантазии. Во сне я никогда не видела его лица, но я точно знаю, кто был этим человеком.

Это нормально, у каждого есть свои мысли. Каждый человек имеет право ласкать себя. Психотерапевт сказал бы, что я ищу способ справиться со своими проблемами. Вот что это такое, и это лучше, чем употребление наркотиков или алкоголя.

Ветер создает рябь на воде, и я погружаю в неё губы, смачивая их, продолжая наблюдать за ребятами, загружающими машину.

Хотя это было приятно — ощущать его спину, вдыхать его запах, представлять его постель, пропитанную этим ароматом.

— Алиса, давай! — кричит Егор, обращаясь ко мне.

Моргаю, глядя на него. Он забирается на свой байк.

— В соседнем городе устраивают внезапную гонку! — кричит он. — Поехали!

Внезапная гонка?

Тимур перекидывает ногу через другой байк, а Макс забирается в авто. Я быстро киваю и плыву к берегу.

Не знаю, что такое внезапная гонка, но звучит шумно. И многолюдно.

Обычно я не люблю эти две вещи, но, возможно, в этот раз Макс прав. Возможно, мне действительно стоит отдохнуть от городской суеты и насладиться приятным, несемейным развлечением в окружении зелени.

Уверена, что под моей крышей живут трое самых красивых парней в городе, но мы же собираемся в соседний город? Совершенно новая детская песочница, как сказал бы Егор.

— Что такое внезапная гонка? — спрашиваю Макса, пока мы едем сквозь заросли и сворачиваем к поляне слева.

Передо мной с обеих сторон возвышаются зелёные холмы, солнце медленно скрывается за горизонтом, а дым костра щиплет глаза. Вдалеке трещат петарды, вероятно, оставшиеся после празднования Дня города, и я вдыхаю аромат шашлыка.

— Хорошая возможность пообщаться, — отвечает Макс. — Сейчас почти межсезонье. Это просто кучка гонщиков, продавцов и спонсоров, которые хотят заработать немного денег.

Машина покачивается по траве и грязи, и наконец Макс нажимает на тормоз, паркуясь.

— Что я буду здесь делать?.

— Держать своей задницей нашу палатку, вот что.

Макс выпрыгивает из грузовика, и я следую за ним, пока он опускает заднюю дверь.

Хмурюсь, но помогаю ему начать разгрузку. Егор ускоряется, Тимур следует за ним, и я отвожу взгляд, направляя Макса на другой конец складной палатки.

Как у Лии пошла кровь из носа? Мне нужно поговорить об этом с Максом. Я живу под одной крышей с Тимуром, и Макс не знает, насколько агрессивно он вёл себя со мной той ночью. Что, если он ещё чего-то не знает?

Снова оглядываюсь на Тимура: его джинсы почти высохли, и он одет в чёрную футболку. Он снимает шлем и вешает его на руль, не обращая внимания на людей, которые зовут его, и направляется к холодильнику, чтобы взять пиво.

Он не смотрит на меня, прежде чем развернуться и раствориться в толпе.

— Алиса, — снова переключаю внимание на дядю и продолжаю идти.

Нам с ним требуется двадцать минут, чтобы установить все сувениры, снаряжение, плакаты и стенд, ведь мальчики уже убежали.

Макс расставляет мотоциклы парней по обе стороны стола, а я достаю Bluetooth-колонку, которую мы использовали на рыбалке, синхронизирую её с телефоном и запускаю плейлист. Заиграла музыка, и он рассмеялся, бросив мне улыбку. Думаю, подходит.

Засучив рукава, беру со стола несколько наклеек и встаю перед палаткой, раздавая их прохожим. Макс смотрит на меня, я слегка улыбаюсь, когда он направляется поговорить с парой, рассматривающей один из байков.

Не знаю почему, но мне немного жаль, что Тимур и Егор заставляют его выпрашивать любую помощь. Я не из тех, кто поддерживает родителей, но Макс, пережив всё, что он пережил, чтобы оказаться здесь и построить всё это, заслуживает семью.

Возможно, мне не нравится видеть его одного во всём.

— Я пойду, — говорит Егор, заходя под палатку и хватая свой шлем.

Он одет в гоночную экипировку: чёрно-оранжевые брюки и рубашку с длинными рукавами, на которой спереди и сзади красуется номер семьдесят восемь. Он участвует в гонках?

Увидев меня, он останавливается и улыбается. Опустив шлем, он подходит ко мне сзади, обнимает за талию, поднимает рубашку и высоко завязывает два уголка. Завязав их прямо под моей грудью, он обнажает мне живот и подмигивает мне своими дерзкими голубыми глазами. Я хмурюсь.

— Если ты обнажишь это, они придут, — скандирует он. — И под «придут» я имею в виду…

Я толкаю его.

Он просто смеётся и уходит, чтобы схватить свой шлем. Прикасаюсь к узлу, пытаясь ослабить его и стянуть рубашку обратно.

Но тут передо мной внезапно оказывается парень.

— Привет, — говорит он, протягивая руку за бесплатной наклейкой Соколовых. Он улыбается, и я, изогнув губы в сторону, протягиваю ему одну.

— Не разговаривай ни с какими спонсорами, — слышу я приказ дяди.

Поворачиваюсь и вижу, как Егор запихивает себе в рот что-то из холодильника и уходит.

— Могу, если выиграю, — бормочет он над едой.

— Если победит мотоцикл, — парирует Макс, — убедись, что все знают, кто его сделал.

Мимо меня проходит ещё несколько человек, останавливаясь, чтобы взять буклет.

Егор выбегает из палатки, и я слышу, как через громкоговоритель диктор объявляет участников. Звук такой, будто микрофон засунут ему в горло.

Полагаю, что двигатели заводятся, и толпа устремляется вверх по холму, чтобы лучше видеть. Оглянувшись через плечо, вижу, что мой дядя сидит на стуле, уткнувшись лицом в двигатель — или карбюратор, или что там ещё — и пытается вести себя так, будто этот болт действительно нужно затянуть.

— Ты не будешь смотреть?

Он не отвечает, и я, сжимая в руках наклейки, наблюдаю за толпой. Здесь проходит грунтовая дорога, но стартовая линия остаётся вне моего поля зрения. В полночном голубом небе мерцают звёзды, а огни стадиона над холмом манят меня.

Интересно, Тимур наблюдает за гонками? Кажется, кто-то должен быть здесь.

Мои ноги чешутся от желания отправиться в путь вместе со всеми, но я остаюсь на месте.

Диктор начинает объявлять о старте через громкоговоритель, и я знаю, что гонки обычно начинаются с падения ворот, но я не уверена, должна ли я услышать выстрел или что-то подобное.

Однако через мгновение толпа на холме начинает аплодировать и двигаться, и я понимаю, что гонка началась. Направление их взглядов меняется, я выпрямляюсь и слегка покачиваюсь, отчаянно пытаясь увидеть, что происходит.

Бросаю взгляд на дядю, ожидая какой-либо реакции, но он так сосредоточен, словно заднее колесо — самая важная вещь в мире.

Кто-то должен присматривать за Егором.

Медленно продвигаясь вперёд, оцениваю толпу на холме. Их тела медленно движутся влево, а глаза следят за гонщиками. Бросаю взгляд в этом направлении как раз вовремя, чтобы увидеть внедорожные мотоциклы, мчащиеся из-за поворота. На трассе поднимается пыль, их жужжание становится громче с каждым мгновением, делаю шаг вперёд, наблюдая, как они исчезают за прыжком и быстро появляются снова, летя по воздуху, прежде чем снова исчезнуть.

Земля вибрирует под моими ногами, шум толпы и моторов пульсирует вокруг моего тела. Улыбаюсь, вставая на цыпочки в поисках Егора.

Мотоциклы стремительно проносятся мимо. Затаив дыхание, наблюдаю за их полётом. Когда поднимаю голову, то вижу, как Егор ловко ловит воздух, его тело в оранжево-чёрных штанах и рубашке опирается прямо на руль, а затем снова падает. Смеюсь, моя рука прижимается к голове, когда я наблюдаю, как он проносится мимо в шлеме.

Внезапно мне хочется прижать руки ко рту и подбодрить его, но я останавливаюсь на полпути и вместо этого хлопаю в ладоши.

Он выглядит таким уверенным и невероятным. Он первый.

На трассе я замечаю тот самый зелёный байк, который видела дома у Соколовых пару дней назад. Думаю, это Артём Кондратьев.

Улыбаясь, смотрю на своего дядю, который всё ещё погружён в свою работу. Как он может не замечать этого?

Зависть парализует меня. Егор выглядит так, будто ему очень весело, но я больше не могу сдерживаться.

Быстро, прежде чем Макс успевает меня остановить, несусь по грунтовой дороге вслед за мотоциклами и бегу вверх по зелёному холму.

Оглядываясь по сторонам, проверяю, нет ли поблизости Тимура, но не замечаю его.

Присоединившись к толпе наверху, протискиваюсь между двумя людьми как раз вовремя, чтобы увидеть, как Егор мчится к финишу, лицом к лицу с Кондратьевым.

Он заводит двигатель, выскакивает на заднее колесо и мчится к финишу всего на несколько мгновений опережая всех остальных. Когда он снова приземляется на оба колеса, голос диктора гремит, раздаются аплодисменты. Вижу, как Егор пронзает кулаком в воздух.

Тихо хлопаю, моё сердце колотится слишком сильно, чтобы делать что-то ещё. Это хорошо для него.

Я немного завидую его мастерству. Мне никогда не удавалось достичь такого уровня в чём-либо.

Повернувшись, возвращаюсь к палатке, где зрители уже расходятся, а музыка вновь начинает играть.

Макс всё ещё занят работой над чем-то, что, я уверена, уже готово. Направляюсь к палатке с едой рядом с нами и беру немного начос и сыра.

Откусив небольшой кусочек, подхожу к своему дяде.

— Хочешь немного? — спрашиваю, протягивая ему начо.

Он смотрит мне в глаза, но даже не замечает, что я ему предлагаю.

— Нет, спасибо.

Наблюдаю за ним, пока макаю в сыр ещё один начос и вынимаю его.

— Он действительно хорош, — говорю я ему.

Он лишь кивает и возвращается к своей работе.

Прищуриваюсь. Макс не похож на моего отца, но что-то всё же есть.

Игнат не стал бы наблюдать за мной, потому что ему было бы всё равно. А Макс отказывается поддерживать Егора. Почему?

Подойдя ближе, собираюсь поставить еду и вернуться к раздаче наклеек, но в нашу сторону направляется толпа людей, окружая Егора. Смотрю, как он снимает рубашку и бросает её на наш стол, одаривая меня дерзкой улыбкой и забирая мои начо. Он берёт немного сыра, наносит его мне на нос, а затем облизывает его, пока я рычу.

— Егор, — упрекаю я, извиваясь, но он лишь смеётся.

— Я собирался поздравить тебя, — говорит он.

Неважно. Вытираю сыр и его слюну с носа.

Украв мои начо, он подходит к отцу.

— Знаешь, я могу принести гораздо больше пользы Соколов Экстриму, если меня покажут по телевизору, — говорит он.

— Да, и что потом? — Макс пристально смотрит на своего сына. — Как ты думаешь, что ты будешь делать после того, как твои пятнадцать минут славы истекут, или если из-за травмы отправишься домой в инвалидной коляске?

Егор усмехается и качает головой.

— Ты вообще смотрел? — говорит он. — Я выиграл! Я победил их всех. У меня всё хорошо. Мне это нравится.

— Гонки по мотокроссу… — начинает Макс, но Егор ехидно заканчивает за него:

— Это не карьера. А держать нас прикованными к вершине — это не жизнь. Тебе следует об этом подумать.

Он разворачивается, протягивая мне мои начос, и снова уходит, обняв талию какой-то девушки. Они исчезают в толпе.

Осмеливаюсь взглянуть на Макса и замечаю, как его челюсть напрягается, когда он с силой дёргает торцевой ключ против часовой стрелки, словно затягивая рот своего ребёнка, а не болт.

Вот и всё.

Нетрудно понять, что Макс любит и ценит жизнь на его условиях, вдали от ужасов нашей семьи.

Но Егор жаждет чего-то другого. Он не ленив, небрежен или скучен. Он несчастен.

Ставя поднос, подхожу и опираюсь на стол, за которым работает Макс.

— Он прав? — спрашиваю я, слыша, как мужчина по громкоговорителю объявляет о новой гонке. — Ты прячешься здесь?

Он бросает на меня взгляд, затем встаёт и, обойдя машину, начинает возиться с чем-то.

— Опусти рубашку, — ворчит он.

Пытаясь сдержать улыбку, поднимаю бровь.

Он бросает инструмент и, наклонившись к столу, вздыхает.

— Проклятые дети… — качает он головой, глядя на меня с грустью в глазах.

Возможно, он не хочет, чтобы Егору было так больно, но если Макс что-то и знает, так это то, что наши родители не всегда знают, что лучше для нас. Я имею в виду, кто сказал, что Лиза была бы для него долго и счастливо?

Но он всё равно сбежал бы с ней, потому что мы хотим того, чего хотим. Егор сделает то же самое.

— Эй, — говорит кто-то.

Поворачиваюсь, чтобы увидеть, как Лия Григорьева входит в палатку, засунув руки в карманы джинсов и глядя на меня.

Я всё ещё в замешательстве. Ни одна из наших встреч не была особо приятной. Чего она хочет?

Мой дядя уходит, чтобы поискать что-то в кузове грузовика, а я снова смотрю на Лию, в её носу уже нет никаких признаков того, что сегодня из него текла кровь.

— Привет, — наконец отвечаю я.

Она протягивает руку.

— Лия.

Мы пожимаем друг другу руки.

— Алиса, — представляюсь я, понимая, что нас не представили должным образом.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, указывая на её нос, но она лишь выдыхает смех.

— Я единственная, кто причиняет мне боль, — говорит она.

Отпускаю её руку, не понимая, что это значит.

Оглядываюсь через плечо. Макс открывает дверь грузовика и ищет что-то в бардачке.

— Итак, ты хочешь потанцевать? — спрашивает она.

Резко поворачиваюсь, глядя на неё.

Что?

Люди собираются вокруг костра, песня льётся из больших динамиков, установленных на кузовах грузовиков, которые окружают стоянку. Однако песня медленная, все находятся близко друг к другу.

Качаю головой.

— Нет.

Но она всё равно хватает меня за руку и тянет к костру. Спотыкаюсь, стараясь не отставать, пытаюсь вырваться из её хватки.

— Эй, стой, — говорю я.

Я не очень хорошо танцую.

Она поворачивается, хватает меня за талию и притягивает к себе. Я пытаюсь оттолкнуть её, но она слишком быстрая. Она хватает меня за узел на моей рубашке и резко дёргает на себя, моя шея едва не получает травму.

Скалю зубы, чувствуя, как мой живот трётся о её живот.

— Всё нормально, — ухмыляется она мне. — Я знаю, что ты натурал.

Она начинает двигаться, покачивая бёдрами и слегка прижимаясь ко мне. Моё сердце готово выпрыгнуть из груди, когда я пытаюсь переставить ноги, чтобы не упасть.

— Да, откуда ты знаешь?

— Ты хочешь сказать, что есть шанс, что это не так? — спрашивает она, дразня меня. Я закатываю глаза.

— Тебе не стоит быть такой, — говорит она. — Я гораздо безопасей, чем парень. По крайней мере, я не могу сделать тебя беременной.

Ничего не могу с этим поделать. Смех вырывается наружу. Немного расслабляюсь. Но не слишком сильно.

— Почему бы тебе не прекратить этот спектакль? — говорю ей. — Ты делаешь это, чтобы привлечь внимание Тимура?

Небольшой танец девушки, который он, несомненно, заметит, потому что она пытается соблазнить кого-то из его окружения.

Оглядываюсь по сторонам, но его, кажется, здесь нет. Я не видела его с тех пор, как он припарковал свой байк. Возможно, он отправился домой с кем-то другим.

Она опускает руки мне на талию и приближается, почти касаясь своим носом моего. Не знаю почему, но я стою на своём, не дрогнув.

— Чтобы привлечь его внимание, нужно нечто большее, — тихо угрожает она. — Ты будешь свободна позже?

Отвожу взгляд, понимая, на что она намекает.

Ясно качаю головой. Я не позволю Тимуру лопнуть мою вишенку в тройничке. На самом деле, я больше никогда не позволю Тимуру ничего подобного.

— Ты слышала ссору в пещере, — шепчет она мне на ухо. — Ты подслушивала?

Подслушивала?

— Ты последовала за нами, — насмехается она, — потому что тоже хочешь его. Ты ревновала.

Я выдавливаю улыбку, покачиваясь в такт музыке, и обвиваю руками её шею.

Достаточно.

Наклоняюсь к её уху.

— Я даже не знала, что вы там, — шепчу я. — Я пряталась, потому что ласкала себя в воде.

Она фыркает, поднимает голову и недоверчиво смотрит на меня.

Моё лицо краснеет. Не понимаю, почему я только что сказал ей это, но меня это уже не особо волнует. Я не люблю игры и уж точно не буду играть по её правилам.

— Ты серьёзно? — спрашивает она почти с восхищением. — Разве ты не знаменита? Я могла бы зайти в сеть и рассказать всем то, что ты мне сейчас говоришь.

Понимаю, что это не даст ей того, чего она хочет. Но я не останавливаю её.

— Люди делают то, что хотят, — говорю я, обнимая её за бёдра во время танца. — Так что мне всё равно. На всё. Твоё поведение меня не касается.

Затем я смотрю через её плечо и вижу его — Тимура.

Он стоит вдалеке, за толпой, один, прислонившись к стволу дерева. Он смотрит на меня, поднося к губам бутылку пива и делая глоток. Я сглатываю комок в горле.

Каждый раз, когда он смотрит на меня, у меня внутри всё сжимается. Сердце разгоняет горячую кровь по телу, наполняя меня предвкушением чего-то. Обещание того, что что-то произойдёт, не даёт мне покоя.

Я не могу остановиться.

— А через несколько недель, — говорю я ей, — я всё равно не буду знать, что происходит в сети, потому что буду заперта на пике на месяцы и месяцы….

Делаю паузу, а затем продолжаю для большего эффекта:

— И месяцы.

Я не говорю это вслух, но слова повисают в воздухе.

Хочу, чтобы это звучало как угроза, даже если она и не имеет смысла. Ей не обязательно знать, что Тимур пугает меня или обращается со мной хуже, чем с животными, на которых он охотится. По крайней мере, они представляют для него ценность.

Поднявшись, смотрю ей в глаза, зная, что с ноября по апрель у меня будет преимущество. Если бы я этого захотела.

— Ты действительно хочешь меня разозлить?

— Да, — угрожает она.

— Я не уверена, что мне нужно что-то делать, чтобы привлечь его внимание.

Не в силах сдержаться, смотрю ей за спину, указывая на тёмно-зелёный взгляд Тимура, который словно погружает нас в транс, как будто на вечеринке больше никого и ничего нет. Она следует за моим взглядом и замечает, что он наблюдает за нами. И хотя моя угроза кажется необоснованной, в моём последнем предложении есть смысл.

В конце концов, он уже однажды приходил за мной.

Внезапно чья-то рука хватает меня за плечо и тянет. Вздохнув, смотрю на своего дядю.

— Все мужики, наблюдают за вами двоими, — рычит Макс, глядя на меня сверху вниз.

Смотрят? Хм?

Не сразу, но я начинаю замечать, что люди действительно обращают внимание на нас с Лией, особенно несколько групп парней на краю круга, ухмыляющихся и перешептывающихся друг с другом. Смотрю на него, освобождая руку.

— Ты бы нас остановил, если бы я танцевала с парнем?

— Если бы ты так танцевала с парнем на публике, я бы наклонил тебя через колено.

Он бросает быстрый взгляд на Лию, затем снова на меня.

— Мы едем домой.

Взяв меня за руку, он тянет меня обратно к палатке.

Какого черта? Меня может волновать, если я делаю что-то, что может плохо отразиться на нём, но я не совершала ничего плохого. Несколько парней получили удовольствие, наблюдая за танцующей парой девушек. Честно говоря, я даже не пыталась хорошо танцевать, настолько увлеклась нашим разговором.

Он проталкивается сквозь толпу, моё запястье горит от его хватки. Отстраняюсь, выдёргиваю руку и топаю мимо него к машине. Открыв заднюю дверь, забираюсь на сиденье и хлопаю дверью. Палатку они могут собрать сами.

Качаю головой.

Это уже второй раз, когда на меня кричат за то, что я привлекла внимание, о котором не просила. Эта собственническая одержимость защитой моей невинности просто смешна. Тот факт, что они «опытны», не означает, что они более зрелые или мудрые. Я бы даже сказала, что они менее развиты. Это стало совершенно ясно с тех пор, как я приехала.

Грузовик трясётся и раскачивается, пока Макс и Егор упаковывают палатку, стол, стулья и другое снаряжение. Смотрю в окно и вижу, как какой-то парень уезжает на байке Егора, а за ним девушка. Они кажутся мне смутно знакомыми — возможно, это друг одолжил свой мотоцикл.

Внезапно за пределами грузовика стихает смех. Оборачиваюсь, чтобы увидеть женщину, которая садится рядом со мной. Чувствую запах её духов, она поднимает глаза и улыбается мне, закрывая дверь.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

Позади меня раздаётся новое хихиканье, и когда Макс и Егор запрыгивают на переднее сиденье, я закрываю глаза, мой гнев настолько горяч, что я сжимаю кулаки.

Идеально. Абсолютно идеально. Не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, сколько их в машине. Я лишь бросаю взгляд на дядю в зеркало заднего вида. Он смотрит мне в глаза, но затем отводит взгляд и заводит авто. Когда я танцую с кем-то, я выгляжу как шлюха, а они могут трахаться каждую ночь и не видят в этом иронии.

Макс заводит машину. Понятия не имею, Тимур всё ещё у костра или уже спит где-то. Но я скрещиваю руки на груди, слишком злая, чтобы даже беспокоиться. По радио играет музыка, пока мы мчимся по тёмному шоссе и поднимаемся на гору по пути домой. Позади меня дует ночной ветер. Слышу, как Егор на пассажирском сидении впереди пьёт пиво.

Значит, я должна всю ночь слушать, как они этим занимаются?

— Наклони меня через колено… — повторяю я, глядя Максу в глаза в зеркало заднего вида. — Меня никогда в жизни не шлёпали.

Он поднимает голову и встречается со мной взглядом.

— Если хочешь, продолжай в том же духе, — говорит он.

Девушка, сидящая рядом со мной, ёрзает на сиденье, и напряжение в кабине резко возрастает.

Засранец.

— Ты собираешься ударить меня, потому что я буду делать то, что тебе не нравится? — спрашиваю я его.

— Это называется воспитанием, — отвечает он, не отрывая взгляда от дороги. — И я сделаю это, потому что забочусь о тебе.

Егор смотрит на меня через плечо, а затем на своего отца и шепчет:

— Что происходит?

Макс качает головой, отталкивая его.

— Ты не можешь запретить мне быть с кем-то или заниматься сексом, если я захочу, — говорю я ему. — Это называется двойными стандартами, Макс. Вы, ребята, можете быть с женщинами. Почему я не могу наслаждаться чьей-то компанией?

— Мы можем быть с женщинами, потому что на нас никто не претендовал.

— На меня тоже никто не претендовал.

— Ты — молодая женщина в моём доме, — говорит он. — Мы будем претендовать на тебя, пока ты не станешь взрослой.

— До моего дня рождения?

Он поднимает на меня тёмную бровь, но не отвечает, снова сосредоточившись на дороге.

Стану ли я достаточно взрослой, когда через несколько недель мне исполнится восемнадцать? Отступит ли он тогда?

Конечно, нет. Он считает, что я уже достаточно взрослая, но слишком наивна, чтобы избежать неприятностей.

Готова ли я к сексу или нет — это одно, а близость — совсем другое. Мы все хотим быть особенными для кого-то. Семья — это не то же самое. В конце концов, я бы хотела встречаться с кем-то.

— У тебя ошибочная логика, понимаешь? — говорю я ему, глядя на него через зеркало заднего вида. — Если женщина претендует на вас, она будет делать для вас то же самое, что и другие женщины. Но когда вы претендуете на меня, вы не готовы делать для меня то, что могли бы сделать другие мужчины.

Егор выплёвывает пиво изо рта, задыхаясь и брызгая повсюду слюной. Он смотрит на отца широко раскрытыми глазами и кашляет в руку.

Сдерживаю улыбку.

Егор кивает, всё ещё задыхаясь, и вытирает пиво с колен. Макс смотрит на меня через зеркало заднего вида, но не отвечает.

И на этот раз я не первая, кто отводит взгляд

Алиса

— Ах! — в моих ушах раздаётся стон. Вскакиваю с постели, открываю глаза. Кашляю, а лоб покрывает пот.

Этот запах… Всхлипываю, жжёт глаза. Мои волосы падают на лицо, развеваясь от тяжёлого дыхания, а желудок болезненно сжимается.

Что происходит? Снова кашляю, не в силах отдышаться.

Боже мой, от моего сна остались лишь обрывки, но я всё ещё чувствую этот запах. Яркие ароматы мыльных свечей вызывают у меня тошноту…

Меня охватывает дурнота, прижимаю тыльную сторону ладони ко рту, и что-то поднимается к горлу. В доме раздаётся шум, но боль сотрясает моё тело, и я не могу её вынести. Сбрасывая одеяло, выбираюсь из кровати, падаю на четвереньки и ползу к мусорной корзине.

Хватаю ту, что стоит на столе, и наклоняюсь над ней, задыхаясь. Запах забивает ноздри и заполняет горло. Не помню, о чём был сон, но дышать я не могла. И сейчас всё ещё не могу. Задыхаюсь.

К горлу поднимается желчь, и я, кашляя и задыхаясь, склоняюсь над мусоркой, обхватив её обеими руками. Почему я до сих пор чувствую этот запах? Он повсюду: на мне и на каждом сантиметре мебели в комнате моих родителей. Я начинаю плакать, вытирая холодные руки, ощущая, как грязь прилипает к коже.

Меня трясёт, рыдания вырываются наружу, когда тошнота отступает, а печаль берёт вёрх. Мне кажется, что я снова в том доме. Я даже не осознавала, как давно не чувствовала этого.

Холод, стерильная тишина и резкий воздух, который щиплет ноздри. Дом, где стены были слишком твёрдыми, а предметы — острыми.

Глубоко вдыхаю и заправляю волосы за ухо, запах леса и деревьев снаружи медленно вытесняет воспоминания о свечах.

Упав на задницу, прислоняюсь спиной к стене, кладу руки на колени, закрываю глаза, слёзы текут по моим щекам.

Ух, это чувство.

Не хочу чувствовать это снова. Качаю головой. Не хочу возвращаться туда никогда.

Я здесь, на Камчатке, с ними, с ветром, тёплым огнём и новыми запахами.

Пол над моей головой скрипит. Открываю глаза, медленно поднимая их к тёмному потолку. Тимур. Его комната над моей. Какой-то предмет мебели движется по полу, ещё один скрип здесь, топот там. Но затем я слышу позади себя крик и чувствую, как что-то ударяется о стену.

Спальня Егора рядом со мной. Прислоняюсь тыльной стороной руки к стене возле головы, чувствуя, как изголовье его кровати снова и снова ударяется о другую сторону стены, усиливаясь с каждым разом.

Опускаю руку, слушая их тяжёлое дыхание и стоны. Слёзы снова подступают, но я позволяю им упасть, не всхлипывая.

Я бы хотела, чтобы он был один. Если бы попросила, он, вероятно, позволил бы мне забраться к нему в постель сегодня вечером. Как старший брат, который сдерживает волков, потому что мне приснился страшный сон.

Я бы не стала пытаться, даже если бы он был один, но…

Это милая маленькая фантазия.

Тёплый.

Безопасный.

Комфортный.

Егор такой.

Встаю и прислоняюсь лбом к стене, слушая, как мальчики занимаются любовью с девочками. Боль переполняет меня, потому что я здесь одна, забытая и… ревнивая.

Почему я ревную?

Зажмуриваюсь, слёзы текут по пересохшим губам, качаю головой.

Открываю дверь спальни и направляюсь в коридор. Шум теперь наполняет дом всё громче. Девочки хихикают в комнате Егора, сверху раздаётся крик, за которым следуют стоны. Прохожу мимо, в голове туман, медленно спускаюсь по лестнице.

Прохладный воздух окутывает мои босые ноги, но это приносит долгожданное облегчение, поскольку расслабляет мои мышцы. Мне надо надеть халат, но мне всё равно. Завтра у меня первое школьное задание, которое ещё далеко до завершения, и мне, вероятно, следует снова зайти в сеть, чтобы посмотреть, осуществила ли та девушка какую-либо из своих угроз. Но я просто не могу об этом думать сегодня вечером.

Прохожу через тёмную гостиную, где раньше пылал огонь, а теперь лишь чернеют стенки камина, покрытые сажей. Часы бьют, но я теряю счёт. Направляюсь на кухню, пытаясь унять сухость во рту.

Наполнив стакан водой, подношу его к губам и делаю несколько глотков, быстро опустошая. Затем снова наполняю стакан и, запрокинув голову, пью, пока не чувствую удовлетворение.

Смотрю в окно над раковиной. Через несколько недель землю покроет снег, и в доме станет тихо, словно здесь нет женщин на многие километры и даже месяцы.

Они как демоны. Как им это удаётся из года в год?

Как я буду справляться с этим?

Они не мои родители. Они привлекают меня, и каждый раз, когда это происходит, наружу вырываются чувства, с которыми я не привыкла справляться. И я делаю или говорю что-то глупое.

Или моё тело реагирует так, как не должно.

Ополаскиваю стакан и ставлю его обратно на полку для посуды. Прислонившись к выступу раковины, смотрю в окно, не замечая ничего вокруг. Если я проведу здесь несколько месяцев с ними, я сойду с ума. Они сведут меня с ума.

Кто-то в итоге умрёт.

Справа от меня что-то звенит, словно ключи. Вздрагиваю, резко поворачивая голову. Макс сидит в тёмном углу за кухонным столом. Выпрямляюсь, чувствуя, как колотится сердце. Он смотрит на меня, его палец скользит по кольцу ключей от машины, он переворачивает их и ловит в кулаке. Рядом стоит пивная бутылка, и я замечаю, что он без рубашки.

Жар поднимается к моим щекам, и каждый сантиметр моей обнажённой кожи внезапно кажется гораздо более уязвимым, когда он наблюдает за мной. Я думала, что он в своей комнате.

Хотя он и не похож на человека, который был в своей комнате, он всё ещё в рабочих ботинках.

Пытаюсь сдержать дрожь, но мои соски становятся твёрдыми и это видно через майку. Скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть это. Не знаю, заметил ли он, но через мгновение он проводит пальцем по губам.

— Что… — задыхаюсь и прочищаю горло. — Что ты делаешь?

Наверху включается музыка. Но Макс просто сидит, и я понимаю, почему Тимур такой молчаливый. Не говорить и не общаться — это разные вещи.

Делаю шаг к острову, прикрывая себя.

— Где твоя… подруга? — тихо спрашиваю я.

— Дома.

Все женщины приехали с нами с гонок, так что ему, должно быть, пришлось самому отвезти её в город. Интересно, почему так быстро?

— Нет настроения? — дразню я.

Но вместо того чтобы улыбнуться, он наклоняет голову, и что-то игривое в его глазах заставляет мой живот слегка сжаться.

Он не ругается на меня. Почему? Я здесь, полураздетая, в одних трусиках. Почему он не орёт на меня, чтобы я оделась или ушла спать?

— Я была голодна, — объясняюсь, едва в силах встретиться с ним взглядом. — А ты?

Он снова просто сидит, пристально глядя на меня.

Но он не говорит «нет» и не просит меня уйти и одеться.

Он мог бы сказать, что я притворяюсь, или попросить меня подняться наверх и переодеться в пижаму, но он молчит.

Отступаю назад, моё сердце бьётся, но я чувствую себя смело, когда поворачиваюсь к холодильнику и достаю несколько яиц. Уверена, что он накричит на меня в любую секунду, но я продолжаю, обхожу остров в поисках сковороды. И всё ещё жду, что он попросит меня подняться наверх, но он не делает этого, и мои глаза горят. Возможно, я готовлюсь к драке.

Или, возможно, мне нравится, когда на меня смотрят.

В любом случае, я не иду наверх.

Пробираясь по тёмной кухне, включаю свет, ставлю сковороду на плиту и нагреваю немного масла. Затем разбиваю и взбиваю яйца, добавляя немного чеснока и приправ. Чувствую его взгляд на своей спине и на каждом своём движении.

Не знаю, как выглядят мои волосы после сна, но мне нравится, как они ниспадают по плечам и спине. Это напоминает мне ощущения, которые я испытываю, когда кто-то прикасается ко мне.

Мои светло-розовые шёлковые трусики обтягивают ягодицы, а бретельки сидят чуть ниже бёдер, оставляя открытыми несколько сантиметров кожи между ними и серой майкой. Поднимаю руку и убираю специи, и мышцы моих ног и ягодиц напрягаются, словно я хочу, чтобы он это заметил.

— Почему ты не спишь? — спрашивает он хриплым голосом.

Разливаю яйца по сковороде.

— Кто сможет уснуть под весь этот шум?

Возможно, я бы смогла уснуть из-за Тимура, но из-за Егора точно нет.

Смотрю на Макса, пока он водит большим пальцем вверх и вниз по лицу. В его глазах играет огонь, как у Тимура.

Их огонь не такой, как у Егора. Он тихий, но всепоглащающий.

Снова опускаю взгляд, жар разливается по моему лицу. Босиком подхожу к холодильнику, хватаю сыр, натираю им яйца и, помешивая, выключаю огонь. Его глаза сверлят меня. Чувствую это, и каждый сантиметр моей кожи напряжён. На мгновение зажмуриваюсь, тепло разливается по моему животу.

Немного плавленого сыра попадает мне на пальцы, и я шиплю от ожога. Быстро слизываю его с указательного пальца и с большого, складывая половину яиц на тарелку для Макса.

— Вот, пожалуйста, — едва слышно шепчу, поднимая тарелку.

Но он внезапно оказывается за моей спиной. Забирает тарелку и ставит её обратно на стойку.

Замираю.

Его грудь касается моей спины, и я чувствую его запах, как сегодня, когда мы ловили рыбу. Тёплая кожа касалась моей, а покалывание распространялось по рукам и бёдрам, только теперь я не думаю, что убегу.

Хочу почувствовать это.

— Почему ты убежала от меня сегодня на озере? — спрашивает он.

Молчу.

Но моя кожа гудит, и всё, что я могу чувствовать — это его присутствие, пока сверху доносится музыка.

— Почему ты убежала?

Качаю головой. Я не знаю, что ответить. Я…

— Алиса… — произносит он сдавленным шёпотом, словно сожалея о чём-то. Как будто он точно знает, почему я убежала.

— В конце концов, я не думаю, что это хорошая идея, — говорит он стоя за мной. — Мы не… хорошо влияем на девочку.

— Я не девочка.

— Был ли у тебя когда-нибудь мужчина в постели? — спрашивает он хриплым голосом.

Моё сердце замирает.

Медленно качаю головой.

Он наклоняется ближе к моему уху.

— Тебя когда-нибудь целовали?

Киваю.

— В других местах, кроме губ?

Тепло разливается между ног.

— Нет, дядя Макс.

Его тело поднимается и опускается за моей спиной, дыхание касается моих волос, но я не оборачиваюсь, боясь разрушить чары.

Протянув руку, он кладёт свою ладонь на мою на стойке, соединяя наши пальцы, а палец другой руки мягко скользит по моей спине. Лёгкий слой пота охлаждает мою кожу.

Двери наверху хлопают, шаги доносятся из спальни в ванную. Слышно, как начинает работать душ, а потом раздаётся женский смех.

— Мне жаль, что тебе приходится всё это видеть, — говорит Макс страдающим голосом. — Пока не выпал снег, мы напитываемся этим, потому что знаем, что всю зиму не увидим ничего красивого.

Его палец медленно скользит по моему позвоночнику.

Всю зиму…

Любуюсь его властной рукой на своей, вспоминая, как он смотрел на меня из-за стола всего минуту назад. Мне кажется, что что-то вот-вот выйдет из-под контроля, хотя снег ещё даже не выпал.

В этом году они не останутся без женщины. У них будет своя.

Его горячее дыхание проникает сквозь пряди моих волос к затылку, и мои соски дрожат от мучительно нежных прикосновений его рук ко мне.

Всю зиму…

— Думаю, тебе стоит уйти, Алиса.

Щурюсь, но переворачиваю руку, желая почувствовать его прикосновения к ладоням. Это так приятно, что мои веки трепещут.

— Покинуть вершину? — спрашиваю я.

Или он имеет в виду уйти из кухни?

Он не отвечает, и мой желудок немного сжимается, когда я наконец понимаю, что он хочет сказать.

Иглы пронзают горло.

— Ты сказал, что я дома, — ловлю его руку, переплетая наши пальцы и крепко сжимая их. — Ты сказал, что я ваша.

— Это место не для тебя.

Меня снова терзают сомнения, но я стараюсь их отогнать. Вчера утром он убеждал меня не уезжать, а теперь настаивает на обратном. Он хочет, чтобы я осталась одна. Я всегда была одна, и ты показал мне, каково это — быть не одной, но ты солгал.

— Почему мой отец отдал меня тебе? — шепчу я, глядя в окно и всматриваясь в отражение дяди за собой. — Они знали, что собирались сделать. Они могли бы подождать несколько недель, пока мне не исполнится восемнадцать. Они могли бы отдать меня Мире.

Прижимаюсь к нему ещё сильнее, наслаждаясь его теплом и его взглядом на моём теле.

— Может быть, они об этом не подумали, — бормочу я. — Или, возможно, они осознавали, что это единственное доброе дело, которое они могут сделать для меня.

По крайней мере, меня упомянули в завещании. Я бы не удивилась, если бы это было не так.

Вырываю руку, отталкиваюсь от стойки и бросаюсь прочь, но не успеваю сделать и двух шагов. Он хватает меня за руку, прижимает спиной к своей груди, и я задыхаюсь, когда он обхватывает моё тело руками и заставляет моё лицо развернуться, чтобы посмотреть на него.

— Ты чувствуешь это? — рычит он мне в губы, толкая меня к раковине. Толстый, твёрдый гребень еупирается мне в задницу, и я стону.

— Вот что ты со мной делаешь, Алиса. Это неправильно. Вместо того, чтобы наслаждаться множеством горячих сисек и задниц, с которыми я приехал домой, я сижу здесь, пытаясь отговорить себя от того, чтобы зайти в твою комнату и по-настоящему долго целовать на ночь подростка, живущего в моём доме.

Мой клитор пульсирует. Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя влагу между ног.

— И мне для этого снять трусы? — выдыхаю я.

Он крепко зажмуривает глаза и стонет, словно от боли. У меня есть лишь мгновение, чтобы сделать быстрый вдох, прежде чем его губы накрывают мои, и я всхлипываю от сладкой боли, которая охватывает меня.

Вашу ж мать.

Вашу ж мать…

Моё сердце чуть не выпрыгивает из груди, когда он двигается, захватывая мои губы, а тепло его языка струится вниз, в мой живот, к ногам. Я издаю стон, но он теряется у него во рту.

Боже мой, его вкус наполняет моё тело. Поднимаю руку, беру его за шею и прижимаю к себе.

Я так голодна, так сильно, что не могу дышать. Кровь пульсирует под кожей, и это так приятно, но, Боже, мне нужно больше.

Мне нужно больше.

Начинаю двигать губами и отвечаю на поцелуй, медленно скользя языком по его губам, стону и пробую его на вкус, пока не думаю, что когда-нибудь хватит.

Его рот поглощает меня, двигаясь надо мной, целуя уголки моего рта и покусывая нижнюю губу. Я кладу свою руку на его руку на своём животе и веду её вниз, толкая к V-образной зоне между ног.

Его поцелуй прерывается, он задыхается, и я использую эту передышку, чтобы попытаться отдышаться. Он снова прикусывает мою нижнюю губу, наши руки массируют мою киску, в то время как его другая рука отрывается от моего лица и обхватывает мою грудь, сжимая её.

Я стону:

— Макс.

Оставив мои губы, он скользит по моей шее, и всё, что я могу сделать, это откинуть голову назад и принять его, пока он тянет лямку моей майки вниз. Он нежно кусает и целует мою шею, плечи и лопатки, продолжая ласкать мою грудь. Мои трусики становятся влажными от его прикосновений.

— О, боже мой — он нежно обхватывает мою талию обеими руками и наклоняет меня к раковине. Его губы нежно скользят по моей спине, бёдрам и обратно к ягодицам, оставляя за собой дорожку из поцелуев.

Вскрикиваю от удовольствия, лямки моей майки спадают с плеч, когда я хватаюсь за выступ стойки.

Поднявшись, он снова поворачивает моё лицо к себе и целует меня, а я тянусь к нему, нахожу его эрекцию сквозь джинсы и нежно тру её.

Он хватает меня за руку.

— Нет, Лис…

— Я никогда раньше не прикасалась к мужчине, но я хочу прикоснуться к тебе.

Он вздыхает, но отпускает меня, целуя глубоко и страстно, его язык зажигает каждый нерв моего тела. Он ласкает меня, исследуя каждую часть, до которой может дотянуться, а я таю в его руках, готова отдаться ему без остатка.

— Отведи меня в постель, — прошу я, и он снова притирается ко мне, а я обхватываю его шею сзади и прижимаюсь к нему всем телом, ощущая его тепло и близость.

— Отведи меня в постель и поцелуй на ночь.

— Да, — хрипло отвечает он, прижимая меня к раковине.

Моя голова кружится, глаза закрыты, и я слишком под кайфом, чтобы думать или беспокоиться о чём-то другом, кроме как о том, чтобы это продолжалось вечно.

Он снова накрывает мой рот, беру его руку, провожу ею по внутренней стороне своих трусиков. Но внезапно он разрывает поцелуй и отстраняется от меня.

— Блядь, перестань, — он отступает назад, тяжело дыша, и холод пронизывает мою кожу. — Нет, мы не можем.

Вздрагиваю, боль желания почти заставляет меня упасть на колени. Слёзы наворачиваются на глаза.

— Этого не должно было быть, — рычит он. — Я твой дядя. Я твой чёртов дядя.

— Ты никогда не был моим дядей, — выдавливаю я, поворачиваясь к нему. — Ты чужой человек, к которому меня отправили жить мои родители.

Его лицо покраснело, как и моё, на загорелых висках блестит пот.

— Ты — моя ответственность, — говорит он мне.

— Но это было хорошо.

Боль отражается в его глазах, я знаю, что он тоже это почувствовал.

— Сегодня вечером было хорошо, — говорит он, — но утром всё изменится.

Качаю головой, не обращая внимания. Мне всё равно.

— Я одинокий и эмоционально отсталый ребёнок, а ты — первая женщина, с которой я был рядом достаточно долго, чтобы сблизиться за последние двадцать лет.

Он встаёт прямо, проводит рукой по волосам.

— И ты всего лишь брошенная сирота в отчаянии, нуждающаяся во внимании. Вот и всё.

— В отчаянии… — смотрю на него, моё лицо искажается.

Нет.

Я не в отчаянии. У меня были возможности, но я никогда не хотела этого. До сих пор. Я выбрала другой путь.

Однако, он пристально смотрит на меня.

— Ты кричишь по ночам. Во сне. Ты никогда не делишься своими кошмарами. Ты убегаешь от этой жизни так быстро, как только можешь, и я не буду твоим наркотиком. Я возненавижу себя.

Я закусываю губу. Неужели он слышит меня по ночам?

— Это просто розыгрыш.

— Это неправда.

Качаю головой, услышав, как наверху хлопает дверь.

Он снова приближается на несколько сантиметров.

— Ты выбросила конфеты. Ты не принимаешь приглашения Егора на трассу, когда он идёт на тренировку. Ты не вступаешь в бой с Тимуром, когда он сражается с тобой. Ты по-прежнему редко присоединяешься к нам за едой или перед телевизором по вечерам.

Опускаю глаза и стискиваю зубы. Я потрясена. Почему он так говорит? Минуту назад всё было хорошо.

— Ты не смеешься, не играешь, не желаешь никого и не испытываешь к чему-либо страсти, — продолжает он. — У тебя нет ни хобби, ни интересов, ни парней дома… Никогда, я прав?

Отвожу взгляд, но он подходит и касается моего лица. Пытаюсь отступить, но он держит меня крепко, и я не могу сдержать слёзы. Они начинают течь.

— Ты никогда не улыбаешься, — тихо говорит он, когда музыка и шум бушуют в дальних уголках дома. — Ты никогда не чувствуешь радости. Никаких мечтаний о будущем. Никаких планов. В тебе нет борьбы. Ты едва жива, Алиса.

Хватаю воздух и рыдаю, пока он держит меня.

— Однако так было не всегда, верно? — спрашивает он, но не ждёт моего ответа. — Так не бывает. Ты, должно быть, любила что-то. Хотела чего-то. Вещи, которые делали тебя счастливой.

Он целует меня в лоб.

— Ты прекрасна, — говорит он мне, — и оторвать своё тело от твоего было самой большой болью, которую я когда-либо испытывал, но я сделал это, потому что это было правильно.

— У меня нет такого ощущения.

— Потому что чувствовать что-то было приятно, — отвечает он. — В твоёй юной голове сейчас много сильных эмоций, и тебе нужно было освободиться. Ты сломалась. Вместо меня мог быть кто угодно.

Качаю головой, отстраняясь от него.

— Это было нечто большее.

Но он смотрит на меня строго.

— Почему ты выбросила конфеты, Алиса?

Что?

— Я… — пытаюсь найти слова. — Я этого не хотела. Ты… ты заставил меня это понять.

— Это чушь. Почему ты их выбросила?

— Потому что я их не хотела! — повторяю я. — Это просто конфеты. Какое это имеет значение?

— Ты выбросила их, потому что это имело значение, — рявкает он.

Начинаю уходить, но он хватает меня за руку.

— Разве ты не видишь? Вот что произошло, — говорит он, разворачивая меня, но я отворачиваюсь, отказываясь смотреть на него. — В какой-то момент ты начала отказывать себе во всём, что делало тебя счастливой. Со злости, может быть? Или из гордости? Конфеты? Игрушки? Домашние животные? Привязанность? Любовь? Друзья?

Сжимаю челюсти, но моё дыхание прерывается, когда он начинает меня трясти.

— И я знаю это, потому что тоже через это проходил, — говорит он мне. — Ты не хочешь улыбаться, потому что если ты это сделаешь, то всё, что они с тобой сделали, потеряет смысл. А это должно иметь смысл, иначе они смогут избежать ответственности, верно? И ты не можешь этого допустить.

Качаю головой, но всё ещё не могу встретиться с ним взглядом.

— Им нужно знать, что они с тобой сделали, — продолжает Макс, словно он хорошо меня знает. — Если ты покажешь им, как тебе больно, то причинишь им боль, верно? Они должны увидеть, как разрушили твою жизнь. Ты не можешь просто забыть об этом, как будто ничего не произошло, потому что ты злишься. Тебе нужно, чтобы они знали. Тебе нужен кто-то, кто понимает.

Нет, это не так.

У меня есть хобби.

Мне нравятся разные вещи. Я…

— Итак, ты потратишь свою жизнь впустую, — продолжает он, — разрушишь своё будущее, погружаясь во всё, что заставляет тебя чувствовать себя хорошо хотя бы на мгновение…

Качаю головой, а слёзы наворачиваются всё больше и больше.

Нет. У меня есть интересы. Я позволяю себе наслаждаться жизнью. Я…

— А потом, когда-нибудь, после ссор, работы, которую ненавидишь, разводов и детей, которые тебя терпеть не могут…

Я просто продолжаю качать головой. Мне всё равно, что они сделали или не сделали. Мне это не нужно.

Но в моей памяти всплывают воспоминания о нашем отпуске на Фиджи, когда мне было одиннадцать. Меня взяли только потому, что пресса узнала, что я редко бываю с родителями.

И как однажды утром я проснулась в номере одна и ждала их два дня, потому что они с ночёвкой объехали все острова и забыли обо мне.

Я была так напугана.

— Ты посмотришь в зеркало на семнадцатилетнюю девушку в пятидесятилетнем теле и поймёшь, что потратила столько времени, опустошённая тем, как эти люди тебя не любили, что забыла, что есть целый мир людей, которые будут любить тебя.

Чувствую, как мои глаза закрываются, тело начинает дрожать, и не могу сдержать слёзы. Гнев, боль и усталость от всего этого заполняют каждую клеточку моего сознания, ведь так долго я жила только ради того, чтобы они заметили меня.

Он прав.

Смотрю на него сквозь слёзы.

— Они не оставили мне записки, зачем они это сделали?

Он поднимает меня, сажает на столешницу и снова обнимает. Одной рукой он сжимает мои волосы, а я утыкаюсь лицом в его шею.

Я плачу так сильно, что не могу произнести ни слова, и даже если бы попыталась, то не смогла бы сдержать слёзы.

— Потому что они были ублюдками, детка, — говорит он хриплым голосом. — Они были чертовски ублюдками.

— Я не знаю, кто я, — рыдаю я.

— Шшшш…

Он успокаивает меня, зарывшись пальцами в мои волосы и крепко обнимая. Мои руки безвольно висят вдоль тела, а из меня выходит каждая крупица энергии, всё, что я держала в себе на протяжении многих лет и не хотела чувствовать. Это больно.

— Шшшш… — шепчет он мне на ухо. — Всё нормально.

Он держит меня, и я не знаю, сколько времени плачу, но когда слёзы начинают замедляться, смущение согревает мои щёки.

Пытаюсь подняться, но его хватка остаётся крепкой, не позволяя мне вырваться.

И вот так просто… Я отпустила все свои тревоги, сомнения и стыд. Я, безусловно, неуклюжий человек, но это не изменится.

Медленно обхватываю его руками за талию, сцепляю их за спиной и вдыхаю аромат его шеи.

Тёплый. Он такой тёплый, и парни тоже. Здесь всё согревает душу. И даже если мы не всегда можем завершить начатое, это не делает ситуацию хуже. Думаю, что Мира была последней, кто обнимал меня. Я позволила ей сделать это в свой последний день рождения, но не думаю, что когда-либо позволяла ей дарить мне настоящий подарок.

Постепенно успокаиваюсь, боль утихает, потому что я знаю правду: мои родители не любили меня.

И это не моя вина.

Но в одном они были правы, думаю я, цепляясь за дядю, а он крепко обнимает меня.

— Итак, ты хочешь, чтобы я уложил тебя? — спрашивает Макс. — Я могу это сделать.

Не могу сдержать смех и чувствую, как его грудь тоже дрожит.

Поднимаю голову и вытираю глаза, замечая, как высыхающие слёзы скатываются по его груди.

Вытираю их.

— Извини.

— Всё нормально.

Всхлипнув, беру кухонное полотенце и вытираю нас обоих.

— Знаешь, я пыталась быть счастливой, — сообщаю я ему. — Встречалась с парнем и всё такое, но ты мне не позволяешь.

— Я боялся, что для вас сейчас это просто игра. Не хотел, чтобы ты сделала что-то, о чём потом пожалеешь.

Смотрю в голубые глаза. Если для меня это просто игра, то что это было для тебя?

Сглатываю. Я всё ещё чувствую на себе его руки.

— И, возможно, я был напуган, — говорит он мне с лёгкой улыбкой, в которой чувствуется вызов. — Все будут хотеть тебя, и пришло наше время быть семьёй.

Трепет пробегает по моему телу. Мне нравится, когда он говорит такие вещи.

— Тебя это устраивает? — спрашивает он.

Киваю. Иметь семью — это замечательно.

Он стаскивает меня со стойки и слегка шлёпает по заднице.

— А теперь возвращайся в постель.

Улыбаюсь и снова ощущаю его прикосновение, когда он пытается поднять лямку майки на моё плечо. Но она просто падает обратно.

— И тебе, наверное, не следует ходить в такой одежде, — говорит он, его голос снова становится тихим.

Поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.

Он наклоняет голову.

— Особенно этой зимой.

Алиса

Прислоняюсь головой к спине Макса, поднимая взгляд к небу. Небольшие белые облака, словно крошечные пушинки, усеивают голубизну, а свежий воздух, наполненный ароматом воды и древесины, наполняет мои лёгкие. Не могу припомнить, чтобы когда-либо ощущала такое умиротворение. Хотя я не выспалась после того, как он отправил меня спать вчера вечером, но не жалею об этом. Теперь всё кажется таким светлым и радостным.

— Перестань брать бразды правления в свои руки, — резко говорит Макс.

Улыбаюсь, крепко обнимаю его и сжимаю кожаные ремни.

— Но мне нравится управлять.

— Лошадью так не управляют, — отвечает он через плечо. — Я думал, ты умеешь ездить верхом.

— Я тоже так думала, но ты не позволяешь мне кататься на ней одной, — поддразниваю я, положив подбородок ему на плечо.

Наши винтовки покачиваются за моей спиной, пока мы объезжаем сарай и возвращаемся по подъездной дорожке к дому. Сегодня утром, после того как мы закончили работу по дому, Егор отвёз всех девочек обратно в город, а Макс отвёз меня в лес, чтобы потренироваться в стрельбе. Со вчерашнего вечера я не видела и не слышала Тимура.

Но когда мы проезжаем мимо большой кучи гравия, который Макс выгрузил сегодня утром, чтобы сделать подъездную дорожку, оглядываюсь и вижу Тимура, стоящего на лестнице и устанавливающего оконное стекло в потолке теплицы. Он не оглядывается назад.

— Ты голодна? — спрашивает Макс.

Он останавливается, спускается, и я беру его за руку, позволяя помочь мне слезть.

— Ага.

Я действительно голодна с самого завтрака, и, признаться, съела тогда довольно много. Но могла бы съесть ещё как минимум три…

— Чизбургеры! — внезапно слышен крик Егора.

Повернув голову, вижу, как он выходит из сарая, подняв кулаки вверх.

Улыбаюсь и снова смотрю на Макса.

Он качает головой, вытаскивает ключи из кармана и бросает их мне в руку.

— Вперёд, — говорит он.

Направляюсь к грузовику, но останавливаюсь и, повернувшись, быстро целую Макса в щёку.

Он замирает, глядя на меня.

Стягиваю с Егора рубашку, повязываю её вокруг талии и, отступив назад, улыбаюсь.

— Ты сказал, что я должна делать то, что делает меня счастливой. Сказал мне ловить кайф.

— Я почти уверен, что никогда такого не говорил.

Наблюдаю за лёгкой улыбкой на его губах, когда он поворачивается, берёт грабли и начинает разбрасывать гравий.

Открываю дверь грузовика и собираюсь забраться внутрь, но внезапно появляется Егор и заставляет меня слезть. Спускаюсь, он забирает у меня ключи. Однако, когда пытаюсь сесть на пассажирское сиденье, дверь открывается, и там оказывается Тимур.

Наши взгляды встречаются, и он, дёрнув подбородком, приказывает мне освободить место. Мои нервы на пределе, но я устраиваюсь посередине. Оба мальчика садятся на свои места, Егор заводит грузовик, а рука Тимура ложится на сиденье позади меня.

Бросаю взгляд на Макса через заднее стекло, пытаясь вернуть себе ту лёгкость, которую ощущала всего несколько минут назад.

— Не задерживайтесь! — кричит он, стягивая с себя рубашку, засовывая её в задний карман и снова хватаясь за грабли, чтобы разгрести гравий. — Мне нужна помощь со всем этим!

Слышу, как Егор усмехается, заводя грузовик, и, не говоря ни слова, мы отправляемся в путь, вероятно, решив ехать как можно дольше. Мы петляем через лес, спускаясь с горы по узким дорогам, солнечный свет пробивается сквозь деревья, а Егор тянется к моим коленям, чтобы дотянуться до коробки передач.

Продолжаю думать о последних словах Макса прошлой ночью.

Особенно этой зимой.

Сейчас они живут так, потому что знают, что придётся обойтись без этого, но…

Если бы Макс не отстранился вчера вечером, мы бы не остановились.

Думаю, он прав. Мы оба одиноки, и мы действовали. Семья мне нужна гораздо больше, чем секс, и то, что мы делали вчера вечером, только усложнило бы ситуацию. Он был прав, остановив это.

Верно?

Всё ещё чувствую вкус его шёпота на своих губах. «Ты прекрасна, и оторвать моё тело от твоего было самой большой болью, которую я когда-либо испытывал».

Потираю ладони на коленях, а в животе порхают маленькие бабочки.

Я не знаю. Проснувшись сегодня, почувствовала себя прекрасно, зная, что не сделала того, о чём могла бы пожалеть, но… Если это произойдёт снова, я всё ещё не думаю, что смогу это остановить.

— Итак, у тебя с моим отцом всё в порядке? — внезапно раздаётся вопрос.

Моргаю, осознавая, что звук доносится слева, и поднимаю взгляд на Егора.

— Хм?

Почему бы нам с его отцом не быть в порядке? Он что-то знает?

Он бросает на меня взгляд, стараясь не отвлекаться от дороги.

— Маленькая перепалка… — намекает он. — В машине прошлой ночью?

Ненадолго задумываюсь, но потом вспоминаю. Тот аргумент, когда он угрожал меня отшлепать.

— Он заноза в заднице, — продолжает Егор. — Серьёзно. Не позволяй ему добраться до тебя. Я постоянно удивляюсь, как он умудрился заставить нас отступить когда-то.

Он смеётся, переключая передачу, пока грузовик мчится по дороге, и ветер бьёт в кабину.

Улыбаюсь, и опускаю голову, стараясь скрыть это. Вчера вечером у него не было с этим никаких проблем.

Прикусываю нижнюю губу, чтобы спрятать улыбку. Протянув руку, включаю музыку, чтобы послушать городскую радиостанцию. Егор прибавляет громкость, Тимур опускает окно, я начинаю расслабляться, наслаждаясь музыкой.

Зелёные листья деревьев, смешанные с хвоей, уже приобрели жёлтый оттенок, который вскоре сменится оранжевым и красным, прежде чем жестокие зимние ветры вырвут их на свободу. На самых высоких вершинах уже выпал снег, но здесь в воздухе витает аромат сена и еды, приготовленной на кострах, что напоминает мне о гниющих яблоках под деревьями в доме родителей. Это похоже на предвкушение, которое вы испытываете, когда чего-то ожидаете. Откидываю голову назад и закрываю глаза, пока Егор поёт, а ветер ласкает мои обнажённые руки.

Но затем грузовик внезапно останавливается, я наклоняюсь вперед, и что-то врезается мне в грудь. Вздрагиваю от боли, мои глаза распахиваются, когда прямо перед нами выскакивает машина.

— Эй, давай! — кричит Егор, когда грузовик, двигатель которого работает на холостых оборотах, остаётся стоять посреди дороги.

Автомобиль плавно выезжает с подъездной дорожки и стремительно несётся вперёд, как будто он сейчас чуть не встретился с грузовиком.

Делаю глубокий вдох, боль в груди внезапно возвращается.

Опустив глаза, замечаю, что рука Тимура выставлена передо мной, не позволяя мне влететь в лобовое стекло. К сожалению, в машине не оказалось ремня безопасности для меня.

Перевожу взгляд на Тимура, который хмуро смотрит на удаляющуюся машину. Не удостоив меня взглядом, он опускает руку и возвращается к своему телефону.

Хм…

Егор снова погружается в свои мысли, но каждые несколько секунд я украдкой поглядываю на Тимура. Значит, он знает о моём существовании.

Мы направляемся через город, сворачиваем на улицу слева и выезжаем на проезд.

Из динамика раздаётся женский голос, я быстро просматриваю меню.

— Чизбургер, — говорю Егору, когда он высовывается из окна.

— Хорошо, семь чизбургеров, — кричит он.

Семь?

Егор поворачивается ко мне:

— Добавить бекон?

Киваю в знак согласия.

— Все с беконом, — говорит он кассиру. — Три… нет, четыре… больших картофеля фри.

— Мне не нужна картошка фри, — отвечаю я.

— Я съем твою, — говорит он мне. — И четыре молочных коктейля — два ванильных, один клубничный и…

Он смотрит на меня через плечо.

— Тоже клубничный, — отвечаю я.

— Два клубничных и добавь колу.

Она сообщает ему итоговую сумму, а я откидываюсь на сиденье, пока мы останавливаемся за другой машиной и ждём своей очереди.

Глядя на Тимура, вижу, что он всё ещё прокручивает страницу в сети, и смотрю вниз, чтобы увидеть, что привлекает так много его внимания.

Улыбаюсь.

— Я была там, — говорю ему, указывая на изображения на его экране. — Весь этот отель представляет собой домик на дереве. Мне нравятся огни на деревьях — они красивые. Создают ощущение волшебства.

Он молча смотрит на меня.

Он, наверное, злится, что я сую свой нос куда не просят. На этой неделе я каждое утро готовлю завтрак, который раньше готовил он, но по какой-то причине почти не попадаю в его поле зрения, если только он не хочет… есть.

— Ты когда-нибудь был за пределами Камчатки?

Но он, конечно, не отвечает.

Мы продвигаемся вперёд, слышен весёлый голос.

— Привет, Тимур, — говорит кто-то.

Из окна на нас смотрит симпатичная девушка с лохматой стрижкой до плеч и чёлкой. Её форменная рубашка в сине-белую полоску украшена бейджиком с надписью «Мария».

Тимур делает вид, что не знает её, так как Егор расплачивается за покупки. Она снова открывает окошко, чтобы дать сдачу.

— Ты знаешь, моё предложение всё ещё в силе, — произносит она, глядя на Тимура и протягивая Егору пакеты с едой. — Ты уверен, что не хочешь спрятать меня на вершине горы вместе с остальными вещами, которые нужны тебе на зиму? Я могла бы согреть тебя.

Можно было сказать, что она просто дразнит нас, но Егор смеётся, берёт молочные коктейли и передаёт их мне, чтобы я держала их на коленях.

— Да, только если он будет прятать тебя в кладовку на те двадцать три часа в сутках, когда он тебя не использует.

— Егор! — возмущаюсь, широко раскрыв глаза.

Но цыпочка опережает меня. Она бросает стакан с кока-колой, стоящий у окна, и его содержимое проливается на Егора, прежде чем окошко снова закрывается. Брызги попадают на меня, впитываясь в сиденье, я ёжусь от холода. Егор рычит.

— Серьёзно! — ноет он, стряхивая газировку с рук. — Какого хрена?

Я смеюсь, едва замечая, как Тимур поднимает меня и вытаскивает из этого беспорядка.

— Ты это заслужил, — говорю Егору, всё ещё смеясь.

Он стонет, вытаскивая из сумки салфетки, чтобы вытереться.

— Я просто пошутил.

— Ну, она мне нравится, — поддразниваю я.

Позади нас раздаётся гудок, Егор хмурится, тронувшись с места, вероятно, злясь, что не получил колу прямо сейчас.

Тимур вытирает мою руку салфеткой, я перестаю смеяться, осознав, что сижу у него на коленях. Смотрю на красное сиденье и вижу тёмную лужу колы, на которой сидела.

Он бросает влажную салфетку и берёт другую, прижимая её к моему бедру, чтобы впитать влагу с моих джинсов. У меня перехватывает дыхание, кладу свою руку на его, чтобы остановить.

— Я…

Он смотрит на меня. Вспоминаю, что в последний раз он был так близко, когда держал меня на капоте машины.

— Я… я в порядке, — уверяю его, промокая джинсы.

Он убирает руку, позволяя мне это сделать самостоятельно, и обхватывает мою талию, как ремень безопасности. Затем он возвращается к своёму телефону, держа его обеими руками вокруг меня.

— Я могу сесть обратно.

Пытаюсь отодвинуться от него. Но он останавливает меня, не отрывая глаз от телефона, и поглаживает сиденье, напоминая, что оно мокрое. Продолжая прокручивать страницу, он крепко держит руки на месте, и мой пульс учащается.

Пока мы едем домой, я чувствую только его. Егора нет в машине, музыки нет, и, несмотря на ветер, внутри грузовика становится жарко. В какой-то момент смотрю на него, он поднимает глаза и снова смотрит на меня. И тогда я понимаю, что ошибалась. Я у него на прицеле.

Алиса

— Нет! — кричу я, выворачивая ноги, прежде чем он успевает как следует схватить меня. Но я недостаточно быстра. Макс хватает меня за лодыжки, а я хватаюсь за прореху на коврике, чтобы удержаться, и пытаюсь освободиться от него.

Он дёргает меня, я кричу в гараже, не в силах сдержать смех.

Прошло почти два дня с того того эпизода на кухне. Мы работали, готовили, консервировали фрукты, заполнили кладовку запасами на зиму и даже запасли немного воды в бутылки, поскольку, как мне говорили, трубы часто замерзают.

Они заставили меня посмотреть весь первый сезон их шоу по каратэ, я приготовила несколько новых угощений для лошадей и кур, которые нашла на Pinterest. Егор смеялся надо мной, но животные были в восторге. Я целый час наблюдала, как они с удовольствием собирают замороженную кукурузу. Это было так мило!

— Давай, — резко говорит Макс, крепко сжимая меня. — Ты уже должна была это понять.

— Прошло уже два дня! Дай мне перерыв! — возражаю я, прекращая попытки пинать и бить, замахиваюсь обоими кулаками ему в лицо. Он пятится назад, но я зажимаю ему нос. Он отпускает меня, вскакиваю на ноги, готова сразиться с ним лицом к лицу. Он хватается за нос, его глаза слезятся.

— Ой, — хмыкает он.

Вчера Макс решил, что мне нужно немного больше воспитания, чем мальчикам, поскольку несколько дней назад я оказалась на озере наедине с Артёмом, он решил научить меня некоторым навыкам самообороны. Тимур ушёл на охоту, а Егор смотрит телевизор.

Макс всхлипнул и отряхнулся, поднимая руки, чтобы продолжить тренировку.

— Почему бы просто не дать мне пистолет? — спрашиваю я. — Разве не это ответ горца на все вопросы?

— Конечно, как только съешь тост с авокадо, — смеётся он.

Смеюсь, пихая его в грудь.

— Я такое не ем.

Чувствую его смешок, когда он разворачивает меня и захватывает в объятия.

— Что теперь будешь делать? — смеётся он, крепко обнимая меня, пока я извиваюсь. — Ну давай же. Что сделаешь?

Он колеблется лишь мгновение, прежде чем отпустить меня и впивается пальцами в мой живот, щекоча меня. Сворачиваюсь калачиком, пытаясь не рассмеяться, когда мы оба падаем на коврик, спиной падаю ему на грудь.

— Нет, нет, нет… — обнимаю себя, защищаясь от его натиска, извиваясь и смеясь. — Остановись!

Наконец он это делает и кладёт руки мне на талию. Опускаю голову ему на грудь, и мы оба пытаемся отдышаться.

— Я почти уверена, что вам всем придётся повсюду сопровождать меня, потому что это бесполезно, — говорю ему.

Его грудь сотрясается от беззвучного смеха, и через мгновение всё стихает, пока я лежу.

Моё тело начинает нагреваться, и улыбка исчезает, когда я чувствую его под собой, осознавая каждый выступ его мышц, каждую выпуклость его… тела.

Поворачиваю голову и смотрю на него, вижу смущение в его глазах, потому что он знает, что я это чувствую.

Я сделала его твёрдым.

Моя кожа покалывает под его пальцами, и когда он ласкает мои бёдра легчайшим прикосновением, мои веки трепещут.

Его брови сдвинуты вместе.

— Что это? — шепчет он.

Чувствую, как его пальцы скользят под завязку моих трусиков.

Он проводит по ткани на моём бедре, где она выглядывает над джинсами, до самой спины, где почти ничего нет.

Он знает, какие трусики на мне, и ему становится тяжело дышать.

— Кое-что прикупила сегодня в городе, — говорю я ему.

Мне нравится, как я себя в них чувствую, как они выглядят. Девочки в школе уже много лет назад начали носить сексуальное нижнее бельё.

Но он смотрит на меня так, будто боится, я тру нос и вижу, как его кадык шевелится вверх и вниз.

Я не хотела его нервировать. Дело не в сексе. Мне просто нравится чувствовать себя другой и покупать то, что Алиса Буткевич никогда бы не купила.

Вот что происходит с девочкой-подростком, когда её воспитывает Макс. В какой-то момент он увидит их в прачечной.

— Алиса? — зовёт Егор. — Твой телефон звонит!

С облегчением вдыхаю и соскальзываю с Макса, слыша, как он откашливается, когда мы оба встаём на ноги.

Вбежав в дом, хватаю с острова телефон и вижу, что на экране горит имя Миры.

Отвечаю на звонок.

— Привет!

— Алиса, — вырывается у неё с облегчением, словно она наконец добралась до меня.

Как долго звонил телефон?

— Так приятно слышать твой голос, — говорит она. — Я так давно тебя не слышала. Мне очень хочется узнать, как у тебя дела.

Макс заходит на кухню, закрывает дверь и ловит мой взгляд, направляясь к холодильнику. Мой пульс всё ещё учащён.

— У меня всё хорошо, — говорю ей.

— Тебе там нравится? Всё хорошо?

— Ага, — я задерживаюсь у острова, пока Макс открывает пиво. — Они мне находят занятия. Много солнца и свежего воздуха.

— Это хорошо, — её голос звучит нежно и сладко.

Он был таким всегда?

— Пока они добры к тебе.

— Да, — говорю, зная, что Макс меня слушает. — Они добры ко мне.

Встречаюсь с ним взглядом и улыбаюсь, когда он закатывает глаза и ухмыляется.

— Послушай, я не хотела тебя беспокоить, — говорит она мне, — но похороны твоих родителей будут послезавтра.

Моргаю, отводя взгляд от дяди. Похороны. Меня охватывает чувство вины. Я не думала об этом несколько дней.

Честно говоря, я не думала о похоронах своих родителей.

— Мне очень жаль, что так скоро, — продолжает Мира.

Киваю.

Чувствую, как Макс наблюдает за мной.

— Тебе не обязательно приезжать, — говорит она мне. — Все поймут.

У меня сводит желудок при мысли о том, что нужно сесть в самолёт. Идея покинуть это место и отправиться туда… Это последнее, чего мне хочется.

Но я не колеблюсь.

— Купи мне билет, ладно? Вылечу сегодня вечером.

Макс ставит бутылку на стойку, сцепив обе руки и глядя на меня.

— Да, — говорю я ей. — Поговорим на месте.

— Хорошо, — отвечает она. — Дай мне час.

Вешаю трубку, и Егор, должно быть, услышал, потому что он подходит, как только я кладу трубку.

— Ты уезжаешь? — спрашивает он.

Но я смотрю на своего дядю.

— Похороны моих родителей послезавтра, — говорю ему. — Она попытается взять мне билеты на рейс сегодня вечером. Ненавижу просить, но можешь ли ты подвезти меня до аэропорта?

— Ты уверена, что хочешь быть там? — он щурит глаза. — Тебе не нужно ничего делать. Ты можешь остаться. Или я могу полететь с тобой.

— Ты не можешь, — говорю я. — У вас сроки по байкам горят. Я буду в порядке. Всё нормально.

Он делает паузу, в его голове крутятся мысли.

Спустя мгновение он подходит к стене и, схватив связку ключей, подталкивает их ко мне через стойку. — Возьми одну из машин, — говорит он. — Припаркуешь в аэропорту, чтобы она был там, когда ты вернёшься.

Смотрю на ключи.

Дома у меня будет много дел. Счета, Мира, соболезнования, обязательства перед благотворительными организациями и сборщиками средств и…

— Ты не вернёшься, — наконец произносит Макс, когда я не беру ключи.

Открываю рот, но не могу произнести ни слова. В горле образуется ком размером с мяч для софтбола, который причиняет сильную боль. Не хочу уезжать, но не могу…

— Не знаю, как пойдёт, — наконец, поднимаю на него взгляд. — Там есть дела, с которыми нужно разобраться. Не могу сказать, сколько времени мне потребуется.

Он смотрит на меня, и впервые с тех пор, как я здесь, Егору нечего сказать. Макс вздыхает, берёт ключи, протягивает своё пиво Егору и уходит, даже не взглянув в мою сторону.

— Скажи, когда будешь готова ехать, — говорит он на прощание.