— Но ведь Николай Семенович сам просил выпустить белку, — попытался было возразить Иван Сергеевич.

— Мало ли что просил, ты вот лучше прочти, что здесь написано. — С этими словами Ольга Федоровна взяла со стола объемистую книгу с надписью: «Жизнь животных». — Вот смотри: «Зимой белка покрыта серой пушистой шерстью, которая ее хорошо защищает от холода, а летом она линяет и становится рыжей…» А эта белка какая? Рыжая. Значит, у нее и одежда летняя. Вот походи без шубы зимой, тогда не скажешь — выпусти!

И, не обращая внимания на недовольный вид мужа, Ольга Федоровна стала подавать Андрюше сосновые ветки. Иван Сергеевич махнул рукой и пошел к себе в комнату. Он понял, что спор с женой бесполезен и что отныне белка прочно поселилась в их доме.

Первое время Пуська, как назвали белку, вела себя вполне прилично. Она почти не слезала с буфета, спала в скворечнике и никому не мешала.

Несколько раз в день Ольга Федоровна или Андрюша ставили ей на буфет блюдечко с едой. Пуська подбегала сразу. Она выбирала из него кусочки сахара или печенья, брала в передние лапки и ела, а остатки относила в скворечник и прятала.

Но скоро Пуська стала привыкать к новому месту, а недели через две уже свободно бегала по всей столовой и всюду, где только было возможно, устраивала свои кладовые. Из переплета книг, из мягкой обивки дивана — повсюду торчали кусочки хлеба, печенья или косточки от компота. И даже из тяжелых гардин на дверях, стоило их шевельнуть, сыпались какие-то остатки.

Вообще Пуська оказалась очень трудолюбивым зверьком. Целые дни она прыгала по комнате и если не пополняла новыми запасами свои кладовые, то чинила гнезда. Гнезд у белочки было несколько. Одно, основное, в скворечнике на буфете, другие в самых разных местах, чаще всего за картинами.

Немало с этим боролась Ольга Федоровна, но поделать ничего не могла: только сломает одно гнездо, как Пуська тут же устраивала другое. Строительным материалом для белкиных гнезд служили кусочки ваты, тряпочки, нитки, бумага… Как увидит Пуська лежащую тряпочку или оброненный носовой платок, ловко соберет в комочек и мигом унесет к себе.

Пуська тщательно следила за тем, чтобы все щелки ее домика были плотно закупорены. Можно было подумать, что она живет не в теплой комнате, а в лесу, где дует холодный, зимний ветер, — так старательно закрывалась она в своем домике, когда ложилась спать.

Ложилась Пуська спать рано и была очень недовольна, если ее тревожили. Стоило постучать по скворечнику, как в ответ раздавалось ее сердитое урчание, повизгивание, потом в отверстии появлялась сонная, недовольная мордашка и опять скрывалась. А из домика еще долго слышалось недовольное ворчание белочки.

Зато утром, едва Ольга Федоровна бралась за тряпку или щетку, как сразу появлялась Пуська. Очевидно, белочке казалось, что с ней затевают игру, — так начинала она веселиться: словно молния носилась по комнате, перепрыгивая с одной вещи на другую, или раскачивалась на шелковом абажуре, обдирая его коготками. Если же Ольга Федоровна замахивалась на разыгравшегося зверька тряпкой, Пуська без церемонии прыгала на голову своей разгневанной хозяйке, оттуда на гардины и мигом исчезала в их складках.

Но больше всего Пуська надоедала за обедом или чаем. Белка всюду совала свой нос. Она лезла во все кушанья и все, что плохо лежало, старалась унести. Роль застольного сторожа приходилось нести Ивану Сергеевичу. И сколько раз случалось, что едва он отвлечется газетой или книгой, как Пуська, воспользовавшись этим, уносила из вазочки все конфеты. Пуська прекрасно разбиралась, с кем и как можно себя вести. Так, например, на Андрюшиной тарелке она распоряжалась, как у себя дома. Перед Ольгой Федоровной вставала на задние лапки и ждала, пока та угостит ее сама. Зато Ивана Сергеевича обходила стороной, и если что-нибудь брала, то только украдкой. Иван Сергеевич не очень любил белку. Он давно мечтал завести себе хорошую лайку и теперь не знал, как это сделать: вряд ли жена разрешит, кроме белки, держать в доме еще собаку. А лайка на примете уже была. Звали ее Витим.

Когда Иван Сергеевич увидел Витима, то сразу решил, что это и есть та собака, которая ему нужна. Витим был породистой и красивой лайкой. Со слов хозяина, он прекрасно ходил за утками, глухарями, облаивал белок и даже участвовал в охоте на медведя.

Но как приобрести Витима? Наконец после долгих раздумий и сомнений Иван Сергеевич решил так: пусть приведут собаку и оставят, когда дома не будет жены, а там… ведь не прогнала она белку, не прогонит и собаку.

И вот в воскресенье, когда Ольга Федоровна поехала в Москву за покупками, привели Витима. Андрюша был в восторге. Он так же, как и папа, мечтал иметь охотничью собаку, ходить с ней на охоту. Теперь же собака у них есть, да еще такая красивая! Витим сразу познакомился с Андрюшей, приветливо лизнув его в щеку.

Потом Витим принес палочку, которую ему бросил Андрюша, и по приказанию Ивана Сергеевича послушно улегся на коврике около дверей. Вскоре приехала Ольга Федоровна. Увидев собаку, она, к удивлению Ивана Сергеевича и Андрюши, даже не рассердилась. Она погладила Витима, а узнав, что его еще не кормили, взяла миску и пошла в столовую. Следом за ней побежал и Витим.

Иван Сергеевич и Андрюша никак не рассчитывали на такой благополучный исход. Все испортил сам Витим. Войдя в столовую, он насторожился, потянул носом и в следующее мгновение, сшибая на ходу стулья, залился звонким лаем около буфета, на котором сидела Пуська.

С большим трудом вытащил Иван Сергеевич Витима из столовой. Но разгневанная жена тут же потребовала, чтобы собака была немедленно убрана. Напрасно пытался ей доказать Иван Сергеевич, что Витим поступил так, как это положено хорошей лайке. А хорошей лайке положено, найдя в лесу белку, ее облаивать.

— Да, но это же не лес, а комната! — не успокаивалась Ольга Федоровна.

Неизвестно, чем бы все это кончилось для Витима, если бы Андрюша не пустил в ход слезы. Забыв о том, что ему уже семь лет, что он будущий охотник и никогда не должен плакать, Андрюша заревел во весь голос.

— Ну ладно, — гневно закричала Ольга Федоровна, — можете оставлять этого зверя, но имейте в виду, что ни кормить, ни ухаживать за ним я не стану! И чтобы в столовой ноги его не было! — добавила она и, хлопнув дверью, ушла.

Правда, несмотря на свои угрозы, Ольга Федоровна все же стала кормить и ухаживать за Витимом, но неприятностей из-за собаки было немало.

Хотя Витима поселили на кухне и в столовую не пускали, ему все же иногда удавалось туда проскочить. Он сразу бросался к буфету, на котором обычно находилась ненавистная ему белка, и поднимал страшный лай. А Пуська, вместо того чтобы спрятаться, словно нарочно подзадоривая, садилась обязательно на самом виду.

В такие моменты Иван Сергеевич просто ненавидел белку. Он настаивал, чтобы ее выпустили в лес, но Ольга Федоровна не уступала. Она сердилась на мужа и тоже требовала, чтобы Витима посадили на цепь или отдали прежнему хозяину. А Андрюша, в зависимости от того, кому грозила бо́льшая опасность, защищал то белку, то собаку, потому что ему было очень жалко расставаться с обеими.

Но вот наступили теплые, весенние дни. Словно зеленые иголочки, показалась на проталинах молодая травка. Набухли готовые лопнуть почки деревьев. Особенно было хорошо, когда пригревало солнце. В такие дни Витим часами бегал и играл с Андрюшей в саду, а Пуська садилась на подоконник и подолгу смотрела в окно.

В один из таких теплый, весенних дней Ольга Федоровна и открыла форточку, совсем забыв про белку. Пуська сразу заметила оплошность хозяйки, мигом выскочила в форточку и прыгнула на сосну, которая росла рядом.

Некоторое время белочка сидела, словно окаменев. Потом она сделала один прыжок, другой и маленьким огоньком замелькала среди зазеленевших деревьев сада, а за ней с громким лаем помчался Витим.

К уходу белки все члены семьи отнеслись по-разному. Андрюша жалел Пуську. Ольга Федоровна беспокоилась, как бы ее любимица не простудилась или не попала бы в когти ястреба. Зато Иван Сергеевич радовался уходу белки от всей души. Теперь ему не придется караулить накрытый стол, никто не будет грызть газеты или посыпать его голову шелухой от семечек. А самое главное, можно будет пускать в комнаты Витима, который жил сейчас на дворе.

Однако радость Ивана Сергеевича оказалась преждевременной. Набегавшись, Пуська вернулась и уселась на сосне около окна в столовую, а внизу, охрипший от лая, бегал Витим.

Ольга Федоровна тут же распорядилась привязать собаку. Потом она открыла окно и стала звать Пуську. Пуська прыгала по сучьям, спускалась к самому окну, но в комнату не шла. Тогда было решено оставить ее жить на воле.

Иван Сергеевич прикрепил к сосне Пуськин скворечник. Потом сделал небольшой лоточек и повесил его на такой высоте, чтобы туда было легко класть для белки еду.

Правда, в повешенной скворечне Пуська жить отказалась и поселилась в лесу, который начинался сразу за садом, зато к кормушке стала приходить ежедневно.

О приходе белки всегда извещал Витим. Стоило ей появиться, как он тут же поднимал громкий лай. Впрочем, Пуська совсем не обращала на него внимания. Она ничуть не боялась Витима и смело направлялась к своей кормушке. Здесь она закусывала оставленными ей орешками, потом уходила в лес или оставалась немного порезвиться в саду и подразнить Витима.

Делала это Пуська весьма искусно. Она усаживалась на таком расстоянии от земли, чтобы Витим, прыгая, не мог ее достать.

Находясь в безопасности, белочка ударяла лапками по стволу, громко цокала или вдруг неожиданно, чуть ли не под самым носом у собаки, спускалась вниз и тут же взлетала на самый верх дерева. Нужно ли говорить о том, как бесновался Витим. Приходилось запирать его в сарай и выпускать лишь после ухода белки.

К середине лета посещения Пуськи прекратились сразу и неожиданно. Очевидно, она переселилась в другой лес, а может быть, и погибла. Все жалели зверька. Как-то тихо и пусто стало без него в саду.

Но вот однажды холодным, осенним утром всех разбудил лай Витима. Он лаял около сосны громко, не смолкая, а на сосне… на сосне сидела Пуська, да не одна! Испуганно поглядывая на собаку, прижались к матери три бельчонка.

Так вот почему пропадала Пуська! Она не могла уйти от маленьких беспомощных бельчат, а теперь, когда они подросли, привела их сама. Андрюша, Ольга Федоровна, Иван Сергеевич — все выбежали в сад. Каждый держал в руках угощение и спешил положить в кормушку. Пуська быстро спустилась к кормушке, а за ней, робко перепрыгивая с ветки на ветку, последовали и бельчата.

И снова стало шумно и весело в саду. Снова с утра до вечера слышался громкий лай Витима, но Ольга Федоровна больше не сердилась на собаку, и все были очень довольны, что теперь в саду живет не одна, а четыре белочки.

А как-то раз Слава пришел и увидел вокруг дерева следы. Их было много, а там, где сало подвешено, весь снег истоптан. Удивился Слава: кто же это мог быть? Следы будто собачьи, только узкие, и шли они из глубины леса ровной строчкой, лапка в лапку, словно по тесемочке. Потом вспомнил: да ведь такие точно следы ему дядя Петя в деревне показывал и сказал, что они лисьи. Значит, вот кто сюда пожаловал! Видно, пришла кумушка салом полакомиться, да так ни с чем и ушла.

Наведывалась к кормушке и белка.

Сначала она не очень-то доверяла мальчику. Бывало, увидит его — мигом на верхушку березы взберется да так затаится среди заснеженных веток, что не сразу ее и увидишь.

А до чего же ловкими и быстрыми были прыжки зверька! До чего хороша белка зимой в своей серебристой шубке!

Для этой пушистой гостьи Слава никогда не забывал прихватить из дома орехи, печенье или конфеты — пусть тоже лакомится.

Прошел декабрь, затем январь, наступил февраль с его вьюгами, метелями, морозами. Слава знал, что в этом месяце птицам приходится особенно трудно. Давно обклевали они те семена, что оставались с осени на деревьях и на кустах. Да и с земли, покрытой глубоким снегом, трудно достать еду. Голодно в этом месяце птицам, а голодной птице морозный день — это смерть. Вот почему Слава даже в непогоду шел кормить своих питомцев.

Но однажды с самого утра была такая вьюга, что нечего было и думать идти в лес. Вьюжило весь день, и лишь к вечеру стихло. Ночь была ясная, звездная, а утром термометр показывал минус 36 градусов.

Когда Слава проснулся, мамы дома уже не было. Она работала почтальоном и уходила рано, но к двенадцати часам уже возвращалась домой.

На столе Слава увидел приготовленный завтрак и записку: «В школу не ходи. Сиди дома. Мама».

«Вот это здорово! — обрадовался Слава. — Уроков нет, и в школу идти не надо!»

Он встал, позавтракал, удобно устроился на диване, взял книгу и стал читать.

В доме было тепло и уютно. «Вот здорово, что мороз!» — подумал он опять и вдруг вспомнил: вчера вьюга, сегодня мороз, а как же там они… птицы? Он здесь в тепле, сытый, а они…

Он отложил книгу и включил телевизор. Шла какая-то интересная постановка, но смотреть тоже не захотелось.

Слава выключил телевизор и стал одеваться. Потом взял лыжи, пакет с кормом и решительно вышел из дома.

Будто вымерло все живое в лесу, даже не слышно синичек. Попрятались птицы от леденящего ветра и холода. Только деревья трещат от мороза.

Спешит, спешит Слава, и чем ближе, тем беспокойней у него на душе.

Вот и знакомый поворот… вот и кормушка… Но не встретили птицы своего друга.

С трудом шевеля непослушными от мороза губами, стал сзывать их Слава свистом.

Долго, очень долго никто не отзывался на свист мальчика, потом прилетела одна синичка… другая… еще две. Они были какие-то взъерошенные, сразу бросились к салу и стали его жадно клевать. Их собралось уже штук десять. Слава ждал поползня, но его любимец все не появлялся. Уже не было сил больше ждать, от мороза перехватывало дыхание. Окоченевшими руками он высыпал в кормушку остатки корма, повернулся, чтобы идти к дому, и… что это? В стороне от дерева, будто сорванный листочек, распласталось на снегу что-то маленькое, бурое…

Это был поползень.

Слава бросился к нему, поднял, прижал к себе, старался согреть дыханием неподвижное тельце. Неужели погиб? И вдруг он почувствовал, как поползень чуть трепыхнулся. Жив! Скорей, скорей домой! Скорей к спасительному теплу! И вот тут-то, если бы кто из ребят увидел, как бежал Слава на своих лыжах, никогда бы не стал его дразнить «тихоходом».

Дома, когда мама увидела Славу, она так и бросилась оттирать побелевшие щеки сына.

— Говорила тебе — не выходи, записку написала, куда ж тебя носило? Щеки отморозил!

Слава не пытался оправдываться. В ответ он вынул из-за пазухи полузамерзшую птичку и показал маме. Мама поняла все сразу и без слов.

Она быстро сняла с себя пуховый платок, завернула в него поползня и положила около батареи.

— А теперь горячего чая с малиной выпей и живо в постель! Ишь, герой тоже у меня нашелся, птиц пошел спасать!

И хотя мама старалась говорить сурово, Слава понял, что она на него совсем, совсем не сердится.

Напившись горячего чая с малиной, он тут же прилег, хотел что-то сказать, но веки сами по себе слиплись, и он словно провалился в темноту.

Проснулся Слава лишь на другой день рано утром, так рано, что мама еще даже не ушла на работу. Вспомнив все, что произошло накануне, Слава вскочил с постели и первым делом бросился к батарее посмотреть поползня. Но его там не было, а мама засмеялась и сказала:

— Ты лучше поищи в другой комнате!

Поползень действительно оказался там. Он совсем оправился и теперь смело летал по комнате, лазал по книгам и всюду совал свой клюв. Очевидно, он был голоден и разыскивал, чем бы поживиться. Слава поставил ему на шкаф блюдечко с водой, рядом насыпал семечек, и поползень, не ожидая приглашения, сразу принялся за еду. Наелся, а потом, как и в лесу, стал делать запасы. Он засовывал семечки в страницы книг, прятал в занавески, за картины, затем неожиданно сел к маме на голову и начал совать ей семечки в волосы. То-то было смеху!..

Почти всю неделю прожил поползень у Славы. За это время он вполне освоился со своим новым местом и ничего не боялся. Смело таскал с тарелок еду или купался в блюдечке с остывшим чаем… Словом, вел себя так, будто прожил в доме всю свою птичью жизнь. А потом случилось непредвиденное: мама открыла форточку, чтобы проветрить комнату, и поползень улетел.

Нужно ли говорить о том, как горевал Слава, когда, вернувшись из школы, узнал, что его любимец пропал.

Слава еле сдерживал слезы.

Еще бы! Ведь ему хотелось выпустить птицу самому, и не здесь, около дома, а отнести в лес, к кормушке, чтобы опять встречать там своего маленького друга… А теперь некому будет таскать у Славы из рук семечки и их прятать…

На этот раз Слава шел к своей кормушке совсем невесело. Подошел, посвистал птиц, достал семечки. Он уже собрался их положить в кормушку, когда вдруг неожиданно на его протянутую руку уселся поползень — его поползень! Он деловито огляделся, доверчиво пробежался по руке мальчика и, как всегда, стал таскать с его открытой ладони семечки. Слава смотрел на своего пернатого любимца и думал, что надо будет обязательно смастерить и развесить здесь дуплянки — пусть птицы зимой прячутся в них от холода, а весной строят гнезда и выводят птенцов.

А как он радовался нашему приезду! Лаял, бросался навстречу, прыгал, стараясь лизнуть в лицо, а потом, довольный, бежал впереди и, все время оглядываясь, «показывал» дорогу к калитке.

Зато сколько грусти было в его взгляде и во всей фигуре, когда мы уезжали. Он даже не шел нас провожать; понурый, с опущенным хвостом, оставался около калитки и долго смотрел нам вслед.

Наш дом стоял немного в стороне. Мимо вилась узкая тропинка к реке, к лесу и к тем нескольким домам, которые находились дальше за полем.

Летом здесь проходило много народу, зато осенью и зимой было совсем пустынно. Люди шли в обход по шоссе и потом сворачивали к своим домам. Идти так было дальше, но зато спокойней. Проходить в сумерках мимо пустых дач все избегали.

Мухтар оказался умным и сообразительным псом. Скоро он не только знал всех людей, живущих поблизости, но охотно их встречал у автобусной остановки и провожал нашим переулком.

Особенно старательно провожал он детей. Раньше Катю и Олю встречала мама. Приходила с работы усталая, а вместо отдыха шла встречать их. Зимой темнело рано, и идти заснеженным, нежилым переулком, а там еще полем было страшно. Но теперь, с появлением добровольного провожатого, Мария Ивановна не беспокоилась за ребятишек: Мухтар шел с ними до самого дома. Иногда на узкой тропинке им встречался человек; если это был знакомый, то мог смело продолжать свой путь, если чужой — хочешь или не хочешь, а сворачивай в сторону. Ведь никому не хотелось познакомиться с такими большими клыками, которые так охотно показывал Мухтар.

Теперь мы больше не волновались, если почему-либо не могли привезти собаке еду. Мухтар был всегда сыт. Он уже не ел овсяный суп, а выбирал из него кости и кусочки мяса. Да и зачем ему суп! Бывало, придешь, а около калитки лежат пустые пакеты, обрывки газет, бумаги. По ним я всегда могла сказать, кто из его друзей здесь побывал.

Вот листок из тетради — это Катя поделилась с ним завтраком, вот газета — значит, приходил Коля. Он собирал еду для Мухтара со всего двухэтажного дома, а его товарищ — Сережа Гаврилов — привозил угощение из Москвы.

Появились у Мухтара друзья и среди взрослых. Особенно после того, как он вызволил из беды отца Коли, Виктора Ивановича.

Виктор Иванович возвращался с работы всегда поздно и, чтобы не идти одному, звал Мухтара. Он не кричал, не свистел, а хлопал в ладоши. Звук от хлопков получался громкий, и Мухтар прибегал сразу. И никогда не забывал Виктор Иванович приласкать и угостить своего верного провожатого. Вот его-то однажды и выручил Мухтар.

Случилось это в один из зимних дней. Виктор Иванович вышел из автобуса, и не успела машина отойти, как к нему подошли два рослых парня в надвинутых на глаза шапках.

— Давай деньги! — коротко потребовал один из них.

Положение создавалось довольно неприятное. Деньги у Виктора Ивановича были, но отдавать их он не собирался. Вместе с тем справиться одному с двумя здоровыми парнями ему не под силу. Убежать тоже некуда — впереди узкая, загороженная грабителями тропинка, по бокам глубокий снег. Кричать бесполезно. Кругом ни души.

И тут он вспомнил Мухтара. Чтобы его позвать, даже не надо кричать, надо просто хлопнуть в ладоши. Решение пришло мгновенно.

— Сейчас, ребята, сейчас, что-то руки замерзли! — И, похлопав в ладоши, Виктор Иванович медленно полез в карман… Услышал ли Мухтар?

И Мухтар услышал.

Сначала он бросился на того, который стоял к нему ближе. Бросок — повисла разорванная брючина, бросок — оторван кусок рукава.

О, Мухтар хорошо умел нападать, ловко увертываясь от ударов!

Пока он разделывался с одним из парней, другой попытался бежать, но не тут-то было! В одну секунду, с прокушенным плечом, незадачливый грабитель барахтался в снегу, стараясь отбиться от наседавшей на него собаки.

Тут уж пришлось за них вступиться Виктору Ивановичу. С большим трудом удалось ему оттащить рассвирепевшую собаку.

Оборванные и искусанные, парни вылезли из снега; они виновато топтались перед Виктором Ивановичем, прося их отпустить.

— Мы ж просто так… мы пошутили… — невнятно бормотали они, с опаской поглядывая на собаку.

После этого случая Мухтар стал желанным гостем в каждом доме, и все старались его приласкать и накормить, но он нигде не оставался. Проводит до дверей и сразу бежит домой. Даже удивительно! Жил около пустой дачи, тщательно ее охранял и никуда не хотел уходить.

По воскресеньям мы обычно приезжали на дачу всей семьей на весь день, и весь день Мухтар проводил с нами. Особенно привязался он к мужу; возможно, потому, что тот к нему ездил чаще, чем я, и больше его ласкал. Мухтар ходил за ним по пятам, преданно заглядывая в лицо. Однако стоило мне направиться к калитке, как пес тут же спешил за мной, и не было никаких сил от него отделаться.

Раньше, приезжая на дачу, я сразу надевала лыжи и отправлялась на прогулку.

Мне нравилось тихонько, не торопясь пройтись полем или заснеженным лесом. Но теперь моим лыжным прогулкам пришел конец. И совсем не потому, что я их разлюбила.

Дело в том, что со мной отправлялся Мухтар, а после того случая с Виктором Ивановичем он в каждом встречном идущем лыжнике видел врага, от которого меня следует спасать. Он тут же яростно бросался на лыжника, стараясь его укусить.

Я могла звать и кричать Мухтара сколько угодно, на мои крики он даже не обращал внимания. Тогда я сама спешила на помощь, тщетно пытаясь отогнать собаку. Однако при моем приближении у Мухтара лишь удваивалась ярость, и дальнейшая картина примерно выглядела так. Мухтар лает, лыжник, отбиваясь палками, ругается, я кричу: «Нельзя!», пытаясь поймать своего «защитника», который, в свою очередь, старается схватить лыжника или хотя бы его брюки.

Наконец Мухтар пойман. Лыжник, грозя привлечь меня к ответственности, в лучшем случае с целыми брюками поспешно уходит.

Я облегченно вздыхаю, но надолго ли? Опять где-то на противоположном конце поля показывается лыжник, и опять все начинается сначала…

Я попробовала запереть Мухтара на террасе. Он тут же выбил окно и без труда догнал меня. Пыталась уходить потихонечку, но обмануть собаку удалось не больше двух раз. Видя, что я беру лыжи, он торопливо выбегал за калитку, и никакими уговорами и угощениями его нельзя было заманить обратно. Пришлось от лыжных прогулок отказаться.

Так же старательно Мухтар охранял Марину и ее друзей. Когда она уходила вместе с Сережей Гавриловым и подружкой Таней кататься с горы, Мухтар отправлялся вместе с ними. Возвращались они домой всегда довольные и веселые. А когда однажды я поинтересовалась, как ведет себя Мухтар, хором ответили: «Нормально!» А Таня добавила:

— Не беспокойтесь, Вера Васильевна, он сидит и следит за порядком.

— Как за порядком? — удивилась я.

Оказалось, что, когда они приходили кататься, Мухтар всех посторонних ребят разгонял, потом усаживался на горе и, пока Таня, Сережа и Марина катались на салазках, никого не подпускал близко.

Прошла зима.

Весной все чаще и чаще стали проходить мимо нас посторонние люди. Начались неприятности: то Мухтар кого-то укусил, то просто напугал. Надо было что-то предпринимать: ведь летом к реке здесь будет проходить народу еще больше.

Мы пробовали собаку привязывать, но Мухтар не переставая выл и даже устроил голодную «забастовку». Мы ставили ему еду, а он упорно к ней не притрагивался. Я просто не знала, что делать.

— А ты отпусти его, он поест, и опять привяжем, — посоветовал Шура.

Пришлось Мухтара отвязать. Он действительно с большим аппетитом поел, но привязать себя больше не дал: не подходил или убегал за забор.

Пробовали мы заделывать в заборе дыры, но их было слишком много, да и Мухтар быстро делал новые, выскакивал в переулок и наводил там свой «порядок». Надо было что-то предпринимать…

Выручил нас сосед Федор Васильевич.

Он жил напротив нас, часто к нам заходил и, если мы почему-либо не могли приехать, кормил Мухтара. Мухтар хорошо его знал и любил.

— Пусть живет у меня, — предложил Федор Васильевич. — Забор у нас новый, только поставленный, а то правда, как бы собачники не выловили.

Подумали мы с мужем, подумали и решили отдать; хоть и жалко нам расставаться с собакой, и привыкли к ней, а у Федора Васильевича Мухтару будет действительно безопасней.

Чтобы Мухтар не скучал, Федор Васильевич его взял не сразу. Постепенно приучал его к своему дому, а когда собака привыкла, оставил у себя.

И вот Мухтар живет у нового хозяина. Там у него хорошая новая конура, там его хорошо кормят и, главное, любят. Любят все: и сам Федор Васильевич, и его жена, и маленький внучек Андрюша.

Мухтар тоже любит своих новых хозяев. Он тщательно оберегает их покой, караулит их сад, но по-прежнему не забывает нас и, когда его выпускают, всегда заходит в гости. А короткими зимними днями Мухтар, как и раньше, встречает своих друзей и провожает их до дома нашим темным переулком.

Мне стало жаль птицу. Я любила этих первых гонцов весны. Бывало, еще снег кругом, а увидишь грача — значит, следом весна спешит. А теперь этот вестник теплых дней обречен на гибель. Надо чем-то ему помочь. Но чем? Сначала я хотела грача поймать и продержать зиму в доме. Однако стоило мне чуть приблизиться, как он поспешно спрыгнул со ствола и исчез где-то в мокрых зарослях кустарника. Искать его было бесполезно. Тогда я решила на стволе дерева устроить ему кормушку. Сходить домой и принести еду было делом нескольких минут. Я разложила по стволу куски хлеба, кашу, кусочки вареного мяса и ушла. Пусть выбирает, что понравится.

На другой день, опять набрав разной еды, я поспешила к оврагу. К моему удивлению, оставленное накануне угощение лежало нетронутым, а грача нигде не было видно. Я спустилась в овраг, прошла кустами, но не нашла его и там. Очевидно, птица погибла или, напуганная мною, покинула эти места.

Прошло недели две. За это время выпал снег, и зима вступила в свои календарные права. Наша семья уже перебралась в город, и лишь мне по-прежнему приходилось ездить на дачу. У нас поселилась кем-то брошенная собака, и ее нужно было кормить.

Приезжая и глядя на побелевшее от снега поле, я как-то невольно вспомнила подбитого грача. Думалось, что бедняга погиб.

Но вот однажды, садясь в автобус, я вдруг увидела грача. Сначала думала, что ошиблась, но нет, на заснеженном поле четко выделялась его тощая черная фигурка.

Я хотела выйти, но автобус уже тронулся, и все же на повороте мне удалось заметить, как грач поскакал к придорожной канаве. Значит, он каким-то образом перебрался ближе к шоссе и, бродя вдоль дороги, добывал случайное пропитание.

Поле, где обитал теперь грач, находилось почти рядом с нашей дачей. Я была очень рада, что он выбрал именно это место, и подумала, что, пожалуй, будет совсем не трудно его здесь подкармливать. Однако на деле все оказалось сложнее. Нелегко было предугадать, в каком месте станет искать пищу раненая птица. Бывало, положишь корм в канаву — он прыгает по обочине; положишь на обочину — он ищет в поле, а то просто еду снегом занесет. Потом заметила, что грач ищет всегда еду в том месте, где лежит кучка мусора или кем-то оброненная бумага. Тут я и догадалась, чем можно приманить птицу: выгребла из печки золу, высыпала на снег, сверху положила куски хлеба и отошла в сторону. Грач сразу это место приметил. Мигом прискакал и с такой жадностью начал клевать мягкие куски хлеба, что я поняла, как он за это время изголодался.

Первое время он меня опасался, но скоро признал и перестал бояться. А потом так привык к моим приношениям, что стоило мне показаться с миской в руках, как он тут же являлся, торопливо клевал то, что я приносила, и, наевшись досыта, уходил в кусты.

Среди кустов рос большой, старый тополь. Его сучья начинались почти от самой земли, и вот по ним-то, словно по лестнице, забирался грач на дерево. На нем он проводил день, на нем он и ночевал.

Хотя дерево служило грачу и надежным убежищем, мне все же хотелось переманить птицу к нам на дачу. За забором жить ему было бы безопасней, и сделать это казалось совсем несложным, ведь он уже настолько хорошо меня знал, что даже встречал.

Он взбирался на самую верхушку тополя и со своего наблюдательного пункта внимательно следил за всеми, кто выходил из автобуса на этой остановке. Даже удивительно, как он ухитрялся узнавать меня на таком большом расстоянии. Узнавал, когда я еще только переходила шоссе, и громким криком «Кра! Кра!» приветствовал мое появление, потом торопливо спускался с дерева и скакал навстречу. Подбежав, он, забавно наклонив голову, заглядывал в сумку и, если я не успевала вынуть принесенное угощение, выхватывал его сам.

Сначала я смеялась над такими проделками грача — уж очень у него это смешно получалось, — но когда он однажды вытащил из сумки вместо еды мой паспорт, здесь уже было не до смеха. Я и опомниться не успела, как воришка удрал с похищенным документом в кусты. И пока я, увязая выше колена в снегу, до него добиралась, так распотрошил паспорт, на такие кусочки порвал, что пришлось его менять.

После этого случая я стала осторожней и больше не разрешала грачу заглядывать в сумку. Потом, решив заманить его на территорию дачи, не стала отдавать ему еду всю сразу, а сделаю несколько шагов по направлению к даче и дам кусочек, еще несколько шагов — и еще кусочек.

Через несколько дней грач скакал за мной до самой калитки, а вот зайти в нее никак не желал. Долго мучилась я с упрямцем, и каким только лакомством не приманивала! Бросала ему мясо, рыбу, а он упорно не шел. Пришлось оторвать от забора доску, — может, этот лаз ему больше понравится. Расчет мой оказался правильным. Повертелся грач около отверстия, повертелся, потом увидел, что опасности нет, зашел на участок, схватил мясо и опять к своему тополю ускакал.

Так и повелось: ждал меня грач, сидя на тополе, потом я в калитку иду, а он через свою «калитку» меня встречает. С собакой нашей тоже познакомился. Сперва я боялась, как бы она его не обидела, но мои опасения оказались напрасны. Грач хорошо умел за себя постоять. Бывало, нальешь собаке суп, а он уже тут как тут, кругом прыгает, в миску заглядывает. Впрочем, суп его совсем не прельщал, зато если собака вытащит кость, тут уж в оба смотри. Чуть заглядится пес — кость у грача. А уж если он завладел добычей, лучше не подходи — сразу ударит клювом.

Теперь не приходилось опасаться, что раненая птица замерзнет или погибнет от голода. Грач заметно поправился и даже как-то округлился. Начало заживать у него и подбитое крыло. Сперва он стал им взмахивать, потом делать небольшие перелеты, а к концу зимы летал уже совсем хорошо, и только белые перышки, которые выросли на больном месте, напоминали о зажившей ране. Я все думала, что теперь грач улетит, но он по-прежнему меня встречал, требовал еды и, видимо, никуда не собирался улетать. Очевидно, его больше устраивало кормиться возле людей.

Но вот пригрело весеннее солнце. Запестрели проталины. Прилетели грачи. Они бродили по проталинам и разыскивали в оттаявшей земле еду. Куда-то стал отлучаться и наш грач. С каждым теплым днем он все реже и реже появлялся возле нашей дачи. Потом он нашел себе подругу, несколько раз прилетал с ней, а затем исчез. Наверно, построил где-то гнездо и был занят своими грачиными заботами.

Прошло лето. Как-то незаметно подкралась осень. Готовясь к отлету на юг, птицы собирались в стаи. Готовились улететь и грачи. Я смотрела, как они разгуливают по полю, и было приятно думать, что где-то среди них находится и мой грач. Вот теперь он сможет улететь вместе со всеми, и только было немножко жаль, что больше не придется свидеться.

Но я ошиблась, и свидеться нам пришлось. Видно, не забыл грач, где ему помогли в эту тяжелую для него зиму. Однажды, выйдя из дома, я вдруг услышала с высокого тополя знакомое «Кра! Кра!». Не может быть! Я подняла голову и увидела грача. Я его узнала по белому пятнышку на правом крыле. Он сделал движение, чтобы спуститься ниже, но в это время с поля поднялась большая стая грачей и с громкими криками полетела в сторону леса. Полетел за ней и мой грач.

Вот он догоняет стаю… догнал… смешался с другими птицами, а я все стояла и смотрела вслед.

До свидания! Счастливого пути, грач! И пусть тебе в дороге не встретится злой человек!

Но не так-то просто было увести Андрюшу. Он совсем не собирался расставаться с ежом. Хорошо, что выручила бабушка, позвав их к столу. А с бабушкой шутки плохи, и Андрюше пришлось идти завтракать.

Наспех проглотив чай с бутербродом, Андрюша хотел опять посмотреть ежика, но бабушка сказала, что его надо немедленно выпустить.

— Нечего животное мучить! — твердо заявила она. — Может, у него дети голодные, а вы его в клетке держите.

Бабушка Анна Васильевна была в доме самая главная, и все ее слушались. Послушались и теперь. Федор Васильевич взял толстые, брезентовые рукавицы и вместе с Андрюшей отправился выпускать ежа. Раздумывать, куда его выпустить, долго не пришлось. Рядом с их домом, сразу за забором, находился старый, запущенный сад соседей. Он весь зарос густой высокой травой, одичавшей малиной, тут и там лежали разбросанные кучи хвороста — словом, место для ежа было отличное. К тому же хозяева на дачу наведывались редко, и ежик мог здесь жить сколько угодно и в полнейшей безопасности.

Федор Васильевич опустил колючий клубок возле куста, затем вместе с Андрюшей они отошли в сторону и стали наблюдать. Сначала ежик лежал неподвижно, потом чуть-чуть высунул самый кончик носа, пошевелил им в одну сторону, в другую и, убедившись, что опасности нет, развернулся и потопал в самую гущу высокой травы.

Впрочем, на этом история с ежом не закончилась. На другую же ночь Анну Васильевну и Федора Васильевича опять разбудил настойчивый лай Альмы.

— Ишь расшумелась! Небось кошка чужая зашла, — сказала Анна Васильевна. — Как бы мальчонку не разбудила!

— Придется прогнать! — недовольно пробурчал Федор Васильевич, взял фонарь и вышел во двор.

К его удивлению, около собачьей миски опять оказался вчерашний пришелец. Однако на этот раз он уже не лежал, свернувшись клубком, а спокойно доедал остатки Альминой еды. Громко чавкая, он даже не обращал внимания на протестующий лай собаки, которая вертелась вокруг, явно опасаясь подойти слишком близко к колючему нахалу. Пришлось Федору Васильевичу вновь выдворять со двора ежика, сетуя на его навязчивость.

А еж и правда оказался на редкость навязчивым. Видно, лакомиться Альминым супом ему показалось куда приятней и проще, чем добывать еду самому, и он стал приходить к знакомой миске каждую ночь.

Не знаю, сколько бы времени продолжалось это выдворение ежика и его возвращение, но, к счастью, Альма в конце концов смирилась с пребыванием колючего нахлебника. Она тявкала все реже, беззлобнее, просто по долгу своей собачьей службы, а потом и вовсе перестала обращать внимание на непрошеного гостя.

Опять наступили ночи, полные тишины и покоя. Про ежика все забыли.

Правда, стали замечать, что с некоторых пор Альма почему-то перестала спать в конуре и вообще переселилась ближе к дровам. Впрочем, лето было на редкость жаркое, и в тени, около дров, Альме, очевидно, нравилось больше. Зато Федору Васильевичу такое поведение собаки совсем не нравилось. Он был человек аккуратный и во всем любил порядок: раз конура для собаки, значит, и спать ей положено в конуре. Федор Васильевич не раз пробовал запихнуть туда Альму силой, но из этого ничего не получалось. Она исступленно визжала, вырывалась, убегала и потом долго не подходила и не давалась в руки хозяину.

— Что-то Альма в конуру не идет! — пожаловался он как-то жене.

— Небось грязно там, вот и не идет. Подстилку смени! — посоветовала Анна Васильевна.

— Да, придется! — согласился Федор Васильевич и в первый же свободный день отправился наводить в собачьем домике чистоту.

Конура была сделана добротно, с двойным, теплым полом и с открывающейся крышкой, чтобы удобней было поддерживать порядок и менять подстилку. Федор Васильевич поднял крышку и уже хотел собрать старую подстилку, когда его внимание привлекло что-то живое, копошившееся в самом дальнем углу собачьего домика. Федор Васильевич поглядел и изумленно охнул… Там в небольшом уютном углублении, словно в гнездышке, копошились потревоженные ворвавшимся светом маленькие розовые тельца, покрытые еле заметными, редкими иголочками. Никак, ежата!..

— Анюта! Поди скорей! Посмотри, что здесь! — крикнул он жену.

— Ну что? Что у тебя приключилось? — недовольно откликнулась с террасы Анна Васильевна.

— Смотри, ежата у Альмы! Ей-ей, ежата!

— Да ты что, в уме ли?! У собаки — и вдруг ежата!

— Не у Альмы, а в Альминой конуре, — поправился Федор Васильевич. — Ты только посмотри, ишь какие розовые! Видно, родились недавно…

Анна Васильевна поспешила к мужу, нагнулась к ежатам, но рассматривать их долго не стала.

— Знаешь, Федя, лучше закрой крышку и не лазь больше, а то ежиха бросит детей, что тогда с ними делать будешь?

— Не бросит, — уверенно возразил Федор Васильевич. — Здесь ей и дом, здесь и еда — плохо ли!

Но крышку все же закрыл.

И никто из них, ни Федор Васильевич, ни Анна Васильевна, даже не предполагал, что это ежиное семейство доставит им столько непредвиденных хлопот. Во-первых, появление ежат надо было тщательно держать в тайне от Андрюши, иначе он непременно их вытащит. Во-вторых, следить за Альмой, и хотя она даже близко не подходила к своему законному дому, Федор Васильевич на всякий случай посадил ее на цепь. Кроме того, теперь приходилось не только кормить ежиху, но и разнообразить ей корм. Ведь все-таки она была матерью, и ей требовалось особое внимание. Впрочем, эту заботу целиком взяла на себя Анна Васильевна. Она тщательным образом следила за питанием ежихи. Теперь в ее мисочке лежали то разбитое яйцо, то кусочки мяса, то налито теплое молоко. И надо сказать, что аппетит у ежиной мамаши оказался отменным. Поставленная ей еда была всегда съедена, а миска так чисто вылизана, будто вымыта.

А вот скрыть от Андрюши появление в Альмином домике ежат не удалось. Мальчуган мигом разгадал дедову тайну при помощи своих обычных «а почему?». А почему бабушка ставит сюда кушанье? Для кого оно? А почему Альма живет не в домике, а около дров? А зачем ее привязали? Федор Васильевич совсем запутался в ответах, и пришлось рассказать Андрюше и про ежиху, и про ежат, которых еще нельзя тревожить.

— Вот подрастут немного, и покажу! — обещал он внуку.

Впрочем, деду самому не терпелось посмотреть на ежиное семейство. И вот однажды, взяв с Андрюши торжественное обещание не трогать малышей, Федор Васильевич подошел с ним к конуре, тихонько приоткрыл крышку и молча показал в левый угол, где лежали уже подросшие ежата. Увидев ежат, Андрюша тут же обрушил на Федора Васильевича такой поток вопросов, что на них и знатоку было бы трудно ответить. Тщетно пытался дед остановить разбушевавшуюся любознательность внука. Наконец Андрюша, сам устав от своих же вопросов, заявил:

— Ничего-то ты, дед, не знаешь!

И Федор Васильевич понял, что отныне его непоколебимый авторитет бесславно рухнул.

На следующий день, вместо того чтобы поливать сад, Федор Васильевич приоделся и прямо с утра отправился в читальню. Придя туда, он долго стоял в нерешительности, а потом робко попросил:

— Мне бы книгу, где про ежей написано.

— Про ежей? — удивленно переспросила пожилая библиотекарша. — А кто автор?

— Да я и сам не знаю, — признался Федор Васильевич и рассказал про Андрюшины вопросы и свои затруднения.

— Н-да, интересный у вас внучек, — посочувствовала библиотекарша. — Мой тоже, трех лет нет, а он все марки автомобилей знает, пришлось и мне их изучать. — И, задумчиво добавив: — Кто ежей… кто автомобили, — отправилась за книгой.

Подходящая книга нашлась.

Чуть не до обеда пробыл Федор Васильевич в библиотеке, старательно все вычитывая про жизнь ежей. Вернувшись домой, он усадил рядом Андрюшу и стал ему рассказывать все, что узнал сам: что ежик зверек полезный, охотится ночью, что ест разных жуков, личинок, мышей, а если попадется ядовитая змея, и ее съест, а яд змеиный ему совсем не страшен. И про ежиных врагов рассказал; хоть еж колючий, а врагов у него много — и лиса, и серый волк, и филин, и собака… А защита у него одна — свернется в тугой клубок и иголки во все стороны растопырит. Только не всегда это помогает.

Но самое интересное для Андрюши было узнать, что ежата рождаются маленькие-маленькие, почти как бабушкин наперсток. Они совсем беспомощные, слепые, и даже иголочки у них первое время мягкие и реденькие. А мать-то ежиха как за ними ухаживает! Так и лижет, так и лижет то одного детеныша, то другого — всех перемоет. А если они проголодаются, ежиха рядом уляжется и лежит, пока ежата молока насосутся. Слушает Андрюша дедушку и удивляется. Подумать только, откуда дед про все это знает! Все знает! А прошлый раз притворялся, отвечать не хотел…

Ежата росли быстро. Через месяц их черные носишки все чаще и чаще высовывались из конуры. А однажды, когда Федор Васильевич с Андрюшей заглянули в домик, ежат там не оказалось. Они переселились в соседний, заброшенный сад. Но каждый вечер, едва смеркалось, все ежиное семейство являлось к своей миске, где им всегда была приготовлена вкусная еда.

Уезжая от дедушки к родителям, Андрюша очень волновался: как же тут останутся его ежики. Но дедушка его успокоил. Он сказал, что будет пока их кормить, а зимой их кормить не надо, потому что, когда наступят холода, ежи спят. А дедушка про ежей все знает.

Я не люблю держать в клетке птиц и никогда не держала, мне всегда жаль этих маленьких пернатых певцов, лишенных свободы. Ведь куда приятней слушать их веселые песни в лесу, в поле, следить за их свободным полетом. Вот поэтому я твердо сказала Марине:

— Нет, не куплю!

И ни за что бы не купила. Но тут в углу клетки я заметила небольшой серый комочек. Это был жаворонок. Взъерошенный, какой-то жалкий, он совсем не был похож на того жаворонка, чья звонкая трель так радует нас.

— Хорошо, Марина, — согласилась я. — Раз тебе так хочется, давай купим вон ту, которая сидит в уголке. Она больная. Мы ее вылечим, отвезем на дачу и выпустим.

Однако покупать больную, невзрачную птицу совсем не входило в планы Марины.

— Нет, бабушка! — возразила она. — Та некрасивая, лучше купим эту. — И она показала на большого красногрудого снегиря.

Не знаю, чем бы кончился наш разговор, но тут вмешался продавец. Очевидно, ему самому хотелось скорей избавиться от больной птицы. Он заговорщицки мне подмигнул и сказал Марине, что все птицы уже проданы и осталась лишь та, которую хочет купить бабушка. К моему удивлению, Марина тут же согласилась взять жаворонка. Продавец откуда-то вытащил небольшую коробочку и, ловко посадив туда птицу, передал Марине.

Крепко прижав к себе драгоценную ношу, Марина заторопилась домой.

— Не спеши, — остановила я внучку. — Надо еще найти, где жаворонку корм купить.

— А чего искать, вон у того деда возьмите, — посоветовал продавец. — Он по этой части большой специалист, у него всякий корм имеется.

Подошли к деду. Тот спросил, для какой птицы нужен корм. Затем поколдовал среди своих многочисленных мешочков и протянул пакет со смесью каких-то семян и еще маленький кулечек с муравьиными яйцами, а я-то и не знала, что они жаворонку тоже нужны.

Мы поблагодарили деда, быстро прошли мимо голубей, собак, кошек, мимо кроликов и, больше нигде не задерживаясь, вышли за ворота рынка.

По дороге заехали в магазин и купили клетку. Взяли ту, которая была побольше. Пусть жаворонку будет свободней — может, скорее поправится.

Дома мы выбрали самое светлое место на окне, поставили клетку и выпустили в нее жаворонка. Он сразу стал биться грудкой о решетку, но, видя, что из клетки не выбраться, сел в уголок и нахохлился.

Вы видели когда-нибудь, как жаворонок высоко-высоко взвивается в небо? И вот льется оттуда его песня и звенит, звенит, словно ручеек. Слушаешь ее и не наслушаешься. Любуешься небом голубым, полем зеленым, и кажется, что не будет оно таким прекрасным без песни, льющейся сверху.

Я люблю песню жаворонка, и, быть может, потому мне было так жаль нашего пернатого невольника. Мы делали все, что в наших силах, лишь бы он скорее поправился. Всю клетку заставили зеленью, давали по нескольку раз в день дедову смесь, муравьиные яйца, а он почти не ел. Весь день то рвался на свободу, то сидел, забившись в самый угол клетки. Сидел скучный, взъерошенный. Марина ставила жаворонку еду и уговаривала:

— Ну поешь, маленький, поешь! Ты поправишься, и мы тебя сразу выпустим…

Однако жаворонок никак не поправлялся. С каждым днем все больше и больше взъерошивались его перышки, все хуже и хуже клевал он зерна. Тогда мы с Мариной решили его выпустить. Выпустить сегодня… сейчас… пусть не живет больше в неволе.

Через полтора часа мы были уже за городом. День выдался хороший, безоблачный, заметно припекало ласковое июньское солнышко. Мы вышли из автобуса и, не задерживаясь, пошли к полю.

Мне очень хотелось выпустить жаворонка самой, но потом передумала. Пусть это сделает Марина, ведь ей еще никогда не приходилось выпускать на свободу птиц.

Я поставила клетку посередине поляны, заросшей яркими ромашками, привязала к дверце крепкую капроновую леску; затем мы с Мариной отошли в сторону и спрятались за бугорок. Оттуда хорошо была видна и клетка и птица. Было видно, как бьется жаворонок, как хочется ему на волю. Марина тихонько потянула за леску, и дверца открылась.

Не сразу увидел открытую дверцу наш пленник. Но вот заметил… наклонил головку… Теперь он уже не бился о решетку, вся его маленькая фигурка с вытянутой шейкой выражала недоверие. Так же недоверчиво и настороженно вышел он из клетки. Вот и свобода. Свободный!.. Жаворонок встряхнулся, прилегли взъерошенные перышки, и он сразу будто поправился. На какой-то миг прижался грудкой к теплой земле и взвился вверх.

Он поднимался все выше… выше… к самому голубому небу. Но вот, трепеща крылышками, жаворонок будто остановился, и вдруг полилась его песенка. Она журчала, переливалась, звенела прямо над нами.

— Бабушка! Это он нам поет! Это он говорит «спасибо»! — зашептала Марина. — Правда?

Кто знает! Может, правда говорил нам «спасибо», а может, радовался свободе, ведь люди еще не научились разгадывать то, что говорят в своих песнях птицы.

Первые недели две Малыш, как назвали лосенка, жил в доме за печкой. Потом, когда он окреп, да и на дворе потеплело, его поместили в сарай. Ухаживала за лосенком Сашенька. Она не ленилась через каждые три часа поить его теплым молоком, выпускала гулять, следила, чтобы он не ушел.

Впрочем, лосенок уходить совсем не собирался. Он всюду по пятам ходил за своей воспитательницей, словно боясь потеряться. А если Сашенька хоть на минутку забегала в дом, рвался за ней в двери и тонко, протяжно кричал.

— Ишь, словно за мамкой ходит! — смеялся, глядя на него, Иван Федорович. И, обращаясь к Сашеньке, добавлял: — Чем во дворе да в сарае лосенка держать, лучше бери своего Малыша и все вместе в лес сходим. Ему от леса только польза будет, побегает, порезвится, глядишь, крепче станет.

Иван Федорович очень любил в свободное время бродить по лесу. Ему были знакомы все тропинки, все грибные места. Он знал, где вырыла свою нору лисица, в каком дупле поселилась белка, где можно встретить со своим выводком тетерку. Раньше в такие прогулки его всегда сопровождала Сашенька, а теперь она никуда не ходила. Оставлять лосенка одного в запертом сарае ей было жалко, а взять с собой в лес страшно — вдруг уйдет и потеряется.

Но однажды Иван Федорович все же уговорил Сашеньку пойти с ним в лес. День был такой хороший, солнечный. Она закрыла своего любимца в палисаднике и пошла с отцом.

Несколько раз Сашенька оборачивалась, чтобы посмотреть на Малыша. Он стоял в палисаднике и, казалось, спокойно глядел ей вслед. Но это только казалось, а на самом деле было совсем не так: лосенок стоял не шевелясь и насторожившись лишь до тех пор, пока видел свою хозяйку. Но не успела она скрыться за первыми кустами, как он начал метаться по палисаднику и кричать.

Чтобы угомонить непоседу, Агафья Васильевна принесла ему молока, однако лосенок к нему даже не притронулся, а все метался и смотрел в ту сторону, куда ушла Сашенька. Ведь до сих пор он ни разу не расставался с девочкой.

— Тьфу, неугомонный! — рассердилась Агафья Васильевна и, в сердцах забыв прихлопнуть калитку, пошла в дом.

Увидев открытую калитку палисадника, лосенок вышел. Только он не пошел за Агафьей Васильевной к дому, а бегом бросился в лес, куда ушла Сашенька.

Возвратилась Сашенька уже к обеду.

Она шла рядом с отцом, который нес большой пучок молодых веток ивы. Иван Федорович их нарезал специально для лосенка. Ведь он за это время подрос, и настала пора прикармливать его ветками.

Они подходили к дому, когда Иван Федорович вдруг остановился и сказал:

— Вот что, дочка, бери ветки, беги домой и скажи матери, чтобы обед ставила, а я тем временем здесь немного путями пройдусь, погляжу.

Девочка взяла у отца ветки и поспешила домой. Ей не терпелось поскорей угостить своего любимца, посмотреть, как он будет их есть. Саша подбежала к палисаднику и только тут заметила, что калитка открыта, а лосенка нет. Решив, что он в сарае, она побежала туда, но в сарае лосенка тоже не оказалось. Не было его и около дома. Куда делся лосенок, не знала и Агафья Васильевна.

— Да ведь недавно был! — удивилась она. — Все кричал и в ту сторону, куда вы пошли, смотрел. — И добавила: — Некуда ему здесь пропасть. Вот придет отец, и найдете своего лосенка.

Но Сашенька не стала ждать отца: вдруг ее Малыш заблудится, вдруг пропадет. Бросив ветки и плача, побежала она в лес. Но не успела Сашенька пробежать по лесу и несколько десятков шагов, как прямо перед собой увидела лосенка. Это был Малыш, ее Малыш! Он стоял около дерева, насторожив свои большие уши и оглядываясь по сторонам.

— Малыш! Малышенька! — вскрикнула Сашенька, бросаясь к своему питомцу.

Лосенок вздрогнул, обернулся и, тонко, протяжно закричав, так и ринулся навстречу хозяйке.

Счастливая возвращалась Сашенька домой, а рядом с ней бежал Малыш. На опушке леса Сашенька немного задержалась, чтобы проверить, как поведет себя лосенок. Пока она стояла, Малыш гулял тут же рядом, а когда Сашенька побежала к дому, он во всю прыть припустился за ней.

После этого случая Сашенька перестала бояться, что Малыш от нее убежит, и стала брать его с собой на прогулки. Правда, первое время она захватывала с собой на всякий случай веревку, чтобы привязать лосенка, если он захочет уйти, но веревка ни разу не понадобилась. Малыш всегда держался около Сашеньки, а если и отходил в сторону, то лишь затем, чтобы сорвать веточку или листочек. Да и то, стоило Сашеньке его окликнуть или сделать вид, что уходит, как он тут же спешил за ней.

Гуляла Сашенька со своим воспитанником чаще всего около речки. Там по самому берегу росли большие, раскидистые ивы. Их тонкие, длинные ветки свисали над самой рекой; чтобы их достать, лосенку приходилось залезать в воду. Это Малышу не всегда нравилось, но он все-таки залезал, потому что ивовые ветки были его самой любимой пищей.

Потом Сашенька заметила, что он так же охотно ест ветки осины. И чтобы Малыш мог ими лакомиться, она их специально рвала и приносила домой. В палисаднике Иван Федорович устроил все так, чтобы лосенку было удобно, поставил кормушку и врыл столб. К этому столбу Сашенька привязывала для своего питомца ветки осины, ивы… и следила, чтобы они никогда не переводились.

Лосенок рос очень быстро.

К осени из маленького беспомощного теленочка Малыш превратился в красивого, стройного лося. Он уже был ростом гораздо выше той загородки палисадника, из-за которой еще так недавно его совсем не было видно. Это было сильное, красивое животное, еще подросток, но под его гладкой, блестящей шерстью уже выделялись мускулы. Особенно он был хорош, когда, высоко запрокинув свою еще безрогую голову, бежал рысью, далеко выкидывая свои длинные, стройные ноги.

Веток требовалось Малышу с каждым днем все больше и больше. Он их съедал по нескольку охапок в день. Особенно трудно стало Сашеньке, когда она начала ходить в школу. У нее уже не оставалось времени, чтобы, как раньше, погулять с Малышом. На обратном пути из школы она едва успевала нарвать веток и спешила домой. Но Малышу их не хватало, а срывать сам он не мог, потому что, уходя в школу, Сашенька его запирала в палисаднике.

Лось очень скучал без прогулок. Он привык бродить со своей хозяйкой по лесу, а теперь, целыми днями запертый в палисаднике, метался из стороны в сторону, кричал и даже стал хуже есть. Видя, как Малыш худеет, Иван Федорович хотел его выпустить в лес, но Сашенька расплакалась. И Иван Федорович махнул рукой.

— Делай как знаешь, — сердито сказал он. — Только имей в виду, что без веток лось жить не может, а как ты зимой набирать их будешь, я не знаю.

Сашенька и сама знала, что подросшему лосю в палисаднике плохо, что там ему тесно, да и веток зимой не нарежешь, но расставаться со своим любимцем все же не решалась. Ей все казалось, что он в лесу заблудится или его разорвут волки, которых, кстати говоря, давно не было во всей округе.

Но вот однажды Сашенька задержалась в школе. Вернулась домой она поздно. С охапкой веток, которые все же успела нарвать по дороге, Сашенька торопливо направилась к палисаднику. Малыш был очень голоден. Увидев свою хозяйку, да еще с ветками, он нетерпеливо приподнялся на дыбы и вдруг, легко перемахнув через изгородь, очутился около девочки.

Саша никак не ожидала такой выходки от своего питомца. Она загнала его обратно в палисадник, положила туда ветки и, решив, что такой случайный прыжок больше не повторится, спокойно пошла домой. Однако на деле получилось совсем не так. На другой день утром, проснувшись и выглянув в окно, она увидела, что Малыша в палисаднике нет.

Заметив испуганное лицо девочки, Агафья Васильевна поспешила ее успокоить:

— Не бойся, доченька, твой Малыш еще со свету как перепрыгнул изгородь, так на окраине и пасется.

Действительно, на опушке леса, около осинок, бродил лось. Было хорошо видно, как он тянулся к тем веткам, которые росли выше, и, чтобы их достать, иногда становился на дыбы.

— Малыш, Малыш! — прямо из окна окликнула его Саша.

Малыш обернулся, размашистой рысью побежал к палисаднику и, без разбега перемахнув изгородь, подошел к окну. Запирать после этого Малыша в палисаднике было бесполезно. Саша открыла калитку, потом насыпала Малышу в кормушку еду и направилась в школу. Но не успела она дойти до опушки леса, как ее нагнал Малыш. Очевидно решив, что Саша идет прогуляться, он тотчас увязался за ней. Пришлось возвратиться домой и пуститься на хитрость: Саша вошла в дом, а пока Малыш дожидался ее около дверей, вылезла в окно и убежала.

Этим окном Сашеньке пришлось пользоваться еще много раз. Ведь не могла же она прийти в школу с лосем! Впрочем, однажды так все же получилось. Саша шла по лесу и громко напевала песенку, и когда уже подходила к школе, неожиданно появился Малыш. Он пришел на голос хозяйки и никак не желал уходить. Возвращаться же из-за лося домой и пропускать занятия Сашеньке не хотелось, так и пришлось идти в школу в сопровождении Малыша.

Школа стояла около самого леса, так близко, что деревья подходили почти к самому крыльцу. Не зная, как освободиться от своего назойливого спутника, Саша нерешительно остановилась. Потом решила дождаться звонка, войти последней и, чтобы лось не вошел следом, закрыть дверь.

Так она и сделала. Она слышала, как лось тяжело топтался на широком крыльце школы, но, решив, что он потопчется и уйдет, спокойно вошла в класс.

Наверное, лось и ушел бы, но тут учительница вызвала Сашеньку к доске. Малыш сразу узнал голос своей воспитательницы. Он подошел к окну и привычным движением толкнул раму мордой. Окно с шумом распахнулось, и в класс просунулась голова лося. Саша так и застыла с мелом в руке. Дети повскакали с мест и бросились к окну, а учительница, изумленная столь необычным появлением, даже не пыталась их остановить.

Тут на шум явился сторож школы — дед Федор. Увидев такого странного нарушителя порядка, он взял метлу и хотел его прогнать. Однако четвероногий посетитель совсем не собирался уходить, а когда дед Федор замахнулся метлой, шерсть у лося по всему загривку встала дыбом, он прижал уши и, высоко поднимая передние ноги, решительно направился к сторожу.

Дед Федор никогда не имел дело с лосями, но это совсем не помешало ему сразу определить настроение своего противника. К тому же дед был не из храбрых. Быстро сообразив, какой опасности он подвергается, дед Федор, бросив под ноги разгневанного лося метлу, поспешил скрыться за дверь.

Пришлось Саше покинуть класс и вести своего упрямого питомца домой. После этого случая она уже никогда не пела своих веселых песенок, когда шла в школу, потому что боялась, что лось услышит ее голос и увяжется за ней опять.

Наступила зима. Малыш вырос еще больше и стал ростом выше лошади. Шерсть у него посерела и стала такая густая, что любой мороз и метель были ему не страшны.

Ночевал Малыш теперь уже не в палисаднике и не в сарае, а в лесу. В лесу он проводил почти все время. То его встречали на дальнем болоте, то он бродил с другими лосями по осиннику, обгладывая кору молодых деревьев.

Поведение Малыша изменилось тоже. В лесу он держался совсем как дикий: услышав голос или шаги человека, убегал. Зато к своим, особенно к Сашеньке, был привязан по-прежнему: если слышал ее голос, сразу прибегал, и каждый день ровно в четыре часа, когда Сашенька возвращалась из школы, он обязательно приходил к сторожке.

Здесь его всегда ожидало угощение. Сашенька хорошо знала вкус своего воспитанника — как только он приходил, она тут же выносила ему свежую морковку или белые сухари, которые Малыш особенно охотно брал из рук девочки.

— Смотри, дочка, как бы не зашиб тебя твой Малыш! — каждый раз волновалась Агафья Васильевна.

И действительно, страшно было смотреть, как этот полудикий лось, который одним ударом передней ноги мог убить волка, осторожно топтался около девочки, стараясь взять из ее рук лакомство.

Наевшись, Малыш опять уходил в лес, а Саша принималась за свои дела. Дел было много. За последние два месяца в их маленькой сторожке произошло много изменений. Иван Федорович ушел на пенсию и теперь вместе с семьей собирался переезжать в город к своей сестре.

Уже приехал новый путевой обходчик, и, пока Агафья Васильевна с Сашенькой укладывали вещи, Иван Федорович знакомил молодого обходчика с участком.

— Смотри, парень, работай по чести, чтоб все в порядке было, — говорил он.

— И Малыша моего берегите, — просила Сашенька. Она очень волновалась: как-то здесь без нее останется ее любимец.

Но вот наступил и день отъезда.

Около сторожки в этот день собралось много народу. Всем хотелось проводить семью старого путевого обходчика, пожелать ему счастливого пути. Пришли провожать и Сашеньку ее школьные друзья.

Тут же около провожающих вертелся Бобик. Его и кота Ваську было решено взять с собой, а Буренку оставить новому обходчику. Не хватало одного Малыша. Грустно было Сашеньке не увидеть перед отъездом своего питомца, но делать было нечего. Уже подошел и остановился товарный состав, уже погрузили в вагон вещи, когда неожиданно из леса вышел Малыш. В суматохе его никто не заметил. Лось остановился чуть в стороне от поезда и с недоумением смотрел на незнакомых ему людей.

Поезд запыхтел и тронулся.

— До свиданья, пишите! — звонко крикнула Саша, махнув рукой. Но вдруг, увидев лося, закричала: — Малыш! Малыш! — и заплакала.

И тут все увидели, как с громким, протяжным криком бросился за поездом лось. Сначала он бежал рядом с вагоном, потом стал отставать, потом, тяжело дыша, остановился. Поезд уже скрылся за поворотом, а лось все стоял и смотрел ему вслед. Затем повернулся и медленно пошел в лесную чащу. Больше его никто и никогда не видел.

Вообще тюлень был очень боязливый. Как только ребята подходили к заливчику, он тут же нырял и не показывался на поверхности до тех пор, пока они не уходили.

Ребята даже удивлялись, как это тюлень может столько времени не дышать, потом проследили и увидели, что на самом деле тюлень дышит. Через каждые пять-шесть минут он делал несколько еле заметных движений ластами и, не показываясь на поверхности, высовывал одни ноздри. Набирал воздух и снова погружался под воду. Ноздри у тюленя были очень подвижные. Если он выдыхал или набирал воздух, то они широко открывались, а когда уходил под воду, то плотно сжимались, и получалось так, что вода ему в нос не могла попасть.

Наблюдать все это было очень интересно, и ребята с удовольствием проводили свободное время около своего ластоногого питомца.

Одно огорчало их: Тюлешка по-прежнему отказывался от пищи. Ведь прошло почти две недели, а он еще ни разу ничего не ел. Ребята волновались, как бы он не погиб с голоду.

Они даже пробовали собирать для него моллюсков, потому что Степан Иванович сказал, что на воле молодые тюлени их едят. Собирать такой корм было очень трудно. Ребята провозились почти целый день, а Тюлешка опять не стал есть.

Тогда решили дать ему рыбу очищенную и нарезанную кусочками.

В этот день ребята едва дождались, когда вернулись с рыбной ловли рыбаки. Помогли им подтаскивать лодки, выгружать рыбу и так старались, что рыбаки сразу заметили их усердие.

— Ну, как, помощники, трудодень, что ли, вам записать? — шутя, спросил мальчиков Степан Иванович, когда вся рыба была уже выгружена на берег.

— Да нет, Степан Иванович, нам бы рыбину одну для Тюлешки, — попросил Коля и рассказал, что они хотят попробовать кормить тюленя нарезанной рыбой.

— Что ж, попробовать не мешает, — согласился Степан Иванович и тут же, выбрав из кучи, подал Коле большую рыбину. — Получай, — сказал он, — только потом изволь доложить, как твой Тюлешка ее есть будет.

Коля схватил рыбу и помчался домой. Дома мать очистила ее, потом отрезала кусок и, вытащив косточки, нарезала на маленькие, тонкие ломтики. Оставшуюся часть рыбы она убрала до следующего раза, а нарезанные кусочки положила в миску и отдала Коле.

Коля взял миску и отправился кормить своего ластоногого питомца. Был отлив. Вода из бухточки почти вся ушла, и тюлень лежал на камнях. Заметив подходившего мальчика, он заволновался, сполз в воду. Но воды в бухточке оставалось так мало, что тюлень даже не мог плавать. Он только шлепал по воде ластами и все старался уйти. Когда же Коля по торчащим камням подошел к нему, тюлень перевернулся чуть ли не на спину, открыл рот и закричал. Тут уж Коля не растерялся, он осторожно протянул руку и положил ему кусочек рыбы прямо в открытую пасть.

Тюлень тряхнул головой, но рыбу проглотил.

На другой день повторилось то же самое. Однако на этот раз тюлень съел уже не один кусочек, а четыре. Теперь Коля был уверен, что его пленник будет жить.

Начав брать пищу, тюлень с каждым днем становился все смелей и смелей. Бывало, прежде увидит ребят и скорее спешит нырнуть, а теперь только приподнимал голову и с любопытством на них смотрел. Если же среди детей замечал Колю или слышал его голос, подплывал к берегу и смотрел в его сторону.

В том, что тюлень его узнаёт и отличает от других, Коля убедился позже. Как-то раз он заболел и несколько дней не ходил к своему любимцу. Это время его кормили остальные ребята.

В первый день тюлень не обратил внимания на отсутствие Коли. Зато к концу второго заметно волновался. Увидев детей, он подплывал к берегу, высовывался из воды и все смотрел — нет ли среди них Коли. А убедившись, что нет, тут же отплывал в сторону.

Зато как он обрадовался, когда впервые после болезни Коля пришел к нему. Услышав его голос, тюлень сразу вынырнул из воды. В одну минуту очутился он около берега, выбрался на камни и, тяжело переваливаясь на ластах, подполз к самым ногам мальчика.

С этого дня Тюлешка совсем перестал бояться Колю. Он даже не пробовал уклониться, если Коля его гладил, а вскоре сам начал ласкаться и, как собака, подсовывал ему под руку свою усатую морду.

Кормил теперь Коля своего питомца не только нарезанной рыбой. Ребята часто ловили и бросали ему в воду живых рыбешек. И нужно сказать, что, хотя на суше Тюлешка был очень неповоротливый и еле двигался, в воде ни одна брошенная ему рыбешка не могла от него уйти. Он ловил ее прямо на лету. А если дети нарочно бросали рыбу в воду, моментально ее нагонял и съедал. Даже удивительно, до чего он быстро мог плавать!

Глотал тюлень рыбу всегда с головы и, если даже она попадалась ему иначе, тут же перехватывал.

Большую часть дня Тюлешка проводил в воде. А наевшись и вдоволь наигравшись, он выползал отдохнуть на большой плоский камень посередине бухточки. Это было его самое любимое место. Он мог на нем лежать часами совсем неподвижно и только изредка поднимал голову, чтобы осмотреться или повернуться на другой бок.

Почти до осени прожил у ребят тюлень. Но вот однажды ночью разразился сильный шторм. Он бушевал почти всю ночь, а утром, когда Коля пошел кормить тюленя, он увидел, что там, где вчера еще стояла перегородка, торчали из воды лишь несколько кольев.

У Коли перехватило дыхание, и, не веря своим глазам, он подбежал к тому месту, у которого всегда кормил тюленя, и, все еще на что-то надеясь, закричал:

— Тюлешка! Тюлешка!

Но Тюлешки нигде не было.

Сиротливо и одиноко торчал из воды камень, на котором он обычно лежал, и только вырванный штормом кол, словно живой, все еще бился около него.

Коля сел тут же на прибрежные камни. Поставил около себя миску с рыбой и долго-долго смотрел то на торчащие из воды колья, то на опустевший камень. Потом встал, взял миску, выбросил из нее рыбу и медленно побрел домой.

— Ты что это нос повесил? — встретил его по дороге Степан Иванович.

— Да так, тюлень ушел, — нехотя ответил Коля.

— Тюлень! Ну, это еще не беда. Поймаем другого, вот и опять тюлень будет.

Но другой тюлень Коле был не нужен. Ему было жаль именно этого, который к нему так привык, уже хорошо ел рыбу, да еще прямо из рук.

Узнав о пропаже тюленя, жалели о нем и ребята.

Прошло несколько дней.

И вот как-то рано утром, когда Коля собирался вставать, распахнулась дверь, и ворвался сын Степана Ивановича — Сашка.

— Тюлень! Тюлешка нашелся! — завопил он еще с порога. — Собирайся скорей, идем!

На ходу одеваясь и даже не расспрашивая товарища, Коля схватил шапку и следом за Сашкой выскочил из избы.

По дороге он узнал, что вчера рыбаки на дальней луде видели несколько тюленей, что все они лежали на камнях, но, как только лодка подъехала ближе, три тюленя нырнули, а один остался. Он даже не испугался, когда кто-то из сидящих в лодке громко свистнул. Степан Иванович подумал, что это Тюлешка, и послал за Колей. Рыбаки сегодня опять едут в ту сторону, и Коля может ехать с ними.

Когда Коля с Сашей подбежали к пристани, Степан Иванович был уже там.

— Ну, живо садитесь! — скомандовал он, и ребята полезли в одну из лодок.

Они сели около самого носа на свернутые сети. Здесь было выше и лучше видно.

Наконец все было готово, рыбаки уселись по местам, и лодка отошла от причала. И тут Коля увидел, что все моторки, как только вышли из залива, свернули вправо, а их моторка пошла чуть-чуть прямее. Ребята сразу догадались, что Степан Иванович хочет сначала заехать на ту луду, где видели тюленей.

Коля выпрямился и стал смотреть вперед.

Вдали виднелись острова. Разрезая холодную гладь воды, моторка быстро шла к ним. Вот она обогнула один остров, за ним — другой. На этих дальних островах ребятам никогда не приходилось бывать, и они с интересом их разглядывали.

Вот на одном острове белеет новая бревенчатая изба, а около нее аккуратно сложенная поленница дров. Но Коля и Саша знают, что в этой избе никто не живет. Она здесь построена для всех. Любой проезжий рыбак или охотник может найти в ней приют: переждать шторм, погреться, переночевать, а потом ехать дальше.

За островом с избой ребята увидели узкую полоску суши, которая чуть-чуть возвышалась над водой. На ней совсем не росли деревья, и ребята догадались, что это и есть та самая луда, где были тюлени.

Коля привстал и впился глазами в эту узкую полоску суши, но, кроме камней, ничего не увидел.

— Да ты левей, левей смотри, — показал ему Степан Иванович. — Вон там все четыре лежат.

Коля пригляделся и действительно увидел на камнях тюленей. Они лежали совсем неподвижно, и, если бы не Степан Иванович, мальчики ни за что не отличили бы их от торчащих камней. Теперь же ребята видели тюленей совсем ясно. Звери приподняли головы и настороженно приглядывались к приближавшейся лодке.

Коля опасался, как бы они не испугались и не уплыли, но тут Степан Иванович повернул моторку, и она пошла дальше вдоль луды, минуя лежащих зверей.

— Степан Иванович, а как же Тюлешка-то? — переполошился Коля.

— Ничего, не волнуйся, все будет в порядке. Вот высажу вас сейчас в сторонке, чтобы тюленей не вспугнуть, а на обратной дороге заеду.

По скользким, покрытым густыми зелеными водорослями камням ребята добрались до берега. Берег тоже был каменистый, поросший серым жестким мхом. Дальше он переходил в узкую и низкую полосу камней. Эта полоса торчавших из воды камней и называлась лудой.

Почти в самом ее конце лежали тюлени. Осторожно ступая, чтобы не напугать отдыхающих зверей, ребята направились к ним. Они подошли так близко, что свободно могли разглядеть тюленей.

Один из них лежал немного в стороне и был меньше других. Коля хотел рассмотреть его получше, но в это время у Саши из-под ног посыпались камушки, и все тюлени, мгновенно соскользнув с камней, скрылись под водой.

Через некоторое время они вынырнули и с любопытством стали глядеть на ребят.

— А что, если позвать? — в нерешительности проговорил Коля.

— Да разве он придет? — возразил Саша. — Ишь как нырнул, совсем как дикий. А может, это и есть дикий, вроде на нашего не похож…

Коле тоже казалось, что этот тюлень на его Тюлешку не очень похож, но он все же решил попробовать его кликнуть.

— Тюлешка! Тюлешка! — закричал он и взмахнул рукой, будто бросая рыбу.

Три тюленя тут же скрылись под водой, а один остался и даже… или, быть может, Коле почудилось, что он чуть приподнялся из воды и стал приближаться.

— Наш, наш! — закричал не своим голосом Сашка.

— Молчи, напугаешь, — ткнул его в бок Коля.

Если бы это было не в такую минуту, то Сашка обязательно дал бы сдачи. Но сейчас, стерпев обиду, он замолчал, чтобы действительно не напугать тюленя.

Тюлень подплыл к самому берегу, но вылезать на камни не стал. И сколько его ребята ни звали, сколько ни манили, продолжал оставаться в воде.

— Ладно, пускай плавает, — решил наконец Саша. — Приедет отец, попросим, он сетями Тюлешку словит. А то хуже как бы не сделать.

Дети сели на берег и стали ждать Степана Ивановича.

Время тянулось томительно долго, и Коля боялся, как бы тюлень не уплыл. Но тот по-прежнему держался неподалеку от берега и, по-видимому, никуда не собирался уплывать.

Наконец издали послышался долгожданный стук моторки. Саша вскочил и, перепрыгивая с камня на камень, побежал к тому месту, где их высадили, а Коля остался караулить тюленя.

Не прошло и получаса, как показался бегущий обратно Сашка.

— Отец говорит, ничего не выйдет, — еле переводя дух, сказал он, подбегая к товарищу. — Только сеть на камнях порвем, а тюленя все равно не поймать.

Этого Коля совсем не ожидал. Но, посмотрев на торчавшие из воды острые камни, понял, что Степан Иванович прав, и молча побрел за Сашей.

Увидев печальные лица мальчиков, Степан Иванович засмеялся:

— Ну вот, опять носы повесили! Завтра приедем и придумаем, как вашего тюленя поймать, а пока марш в лодку.

Ребята послушно сели в лодку, и моторка быстро пошла вперед.

Когда они проезжали мимо того места, где оставили тюленя, то увидели, что он еще там.

— Тюлешка! Тюлешка! — громко, во весь голос крикнул Коля.

Тюлешка быстро повернул к нему голову, но, видно, испугался моторки и нырнул. У Коли даже навернулись на глаза слезы, так ему было жаль оставлять здесь Тюлешку.

Он отвернулся и стал смотреть в другую сторону.

— Коля, Коля, Тюлешка-то за нами плывет… — вдруг услышал он над самым ухом порывистый шепот товарища.

Коля быстро повернулся. И действительно, в каких-нибудь ста шагах от лодки плыл за ними тюлень. Он беспрестанно высовывался из воды и будто старался заглянуть в лодку.

— Да ты встань, встань, ишь как тебя выглядывает! — крикнул Степан Иванович сидевшему Коле.

Коля вскочил и стал звать тюленя. Тюлень перестал высовываться из воды и уже уверенно поплыл за лодкой. Ребята беспокоились, как бы он не отстал, но Степан Иванович, едва только замечал, что тюлень плывет тише, тут же замедлял ход моторки, и тюлень опять догонял их.

Так они доплыли до самого залива. Лодка вошла в залив и уже приближалась к пристани, когда тюлень вдруг начал волноваться. Он то отставал, то догонял лодку, потом вдруг стал отплывать в сторону.

Напрасно кричал и звал его Коля, тюлень все дальше и дальше удалялся от них. Степан Иванович уже хотел догонять его на лодке, но тут тюлень повернул, и все увидели, что он плывет к берегу.

— Степан Иванович! Степан Иванович! Это он в бухточку, к дому плывет, посмотрите! — взволнованно закричал Коля, показывая на тюленя.

И верно, теперь было ясно видно, что он плывет именно к тому месту, где жил.

Степан Иванович направил лодку к пристани. Не успела она стукнуться о причал, как Саша и Коля выскочили на берег и бросились к бухточке.

Они еще издали увидели Тюлешку. Он уже лежал на своем любимом камне и отдыхал.

Такой прием, по-видимому, смутил и самого Дагона. Стоявшая дыбом шерсть легла, и уже без всякой злобы он старался обнюхать через сетку скулившего малыша. Потом завилял хвостом и лизнул зверька…

С этого дня между собакой и лисенком завязалась дружба.

Как только спускали Дагона с цепи, он прежде всего бежал к своему новому другу. И вот — один за решеткой, а другой на свободе — затевали они игру. Лисенок хватал в зубы какую-нибудь косточку или соломинку, бегал по ящику и всем своим видом приглашал собаку поиграть. А Дагон, словно щенок, прыгал около ящика и лаял. Но лай у него был теперь не сердитый, и лисенок его не боялся.

Нам с Петей очень нравилась такая дружба. Мы даже не огорчались, что зверек по-прежнему нас дичился и никак не привыкал.

Впрочем, мы и сами больше не пытались его приручать, так как решили, когда наш пленник подрастет, выпустить его на свободу.

К концу лета лисенок не только вырос, но и изменился. Мордочка у него заострилась, хвост вытянулся, шерсть стала рыжая, совсем как у взрослой лисы. Он по-прежнему дружил с Дагоном, но прыгать и играть в ящике уже не мог.

Лисенок стал такой большой, что в старом помещении ему было тесно.

— А что, если его выпустить в лес теперь? — предложила я как-то Пете. — Он уже вырос и, пожалуй, сумеет раздобыть себе еду.

Петя сразу согласился, и тут же, не откладывая дела, мы пустили к нему последний раз Дагона. Потом посадили собаку на цепь, а ящик вместе с лисенком отнесли к лесу. Поставили, открыли дверцу и отошли в сторону.

Увидев открытую дверцу, лисенок подошел к самому ее краю, высунул голову и начал оглядываться. Затем осторожно ступил на траву и вдруг как-то скачками бросился в лес. Раза два мы видели, как он мелькнул среди деревьев и скрылся в кустах.

Нам даже стало жалко, что лисенок ушел. Мы долго смотрели в ту сторону, где он исчез, а потом Петя грустно вздохнул и, проходя мимо Дагона, сказал:

— Ну, вот и ушел твой дружок.

Не знаю, скучал ли Дагон без своего друга или нам это казалось, только и в этот и в следующий день он все лежал и плохо ел.

Нам тоже было скучно без лисенка. Мы с Петей даже специально ходили в лес и всё смотрели: не покажется ли он где случайно. Но сколько ни ходили, сколько ни смотрели, лисенка так и не видели.

Прошла осень, наступила зима. За это время Иван Петрович много раз бывал с Дагоном на охоте. И не было случая, чтобы он возвращался домой без добычи: то у пояса висел убитый заяц, то свисала с плеча красавица лисица.

Увидев убитую лису, Петя первым делом бросался к ней, чтобы посмотреть лапу. Он все боялся, как бы не убили лисенка.

— Папа, — каждый раз спрашивал он отца, — а если Дагон на воле встретит нашу лису, тронет он ее или нет? Ведь они дружили.

— Мало что дружили, — отвечал лесник. — Разве у собаки со зверем может дружба быть? Пока в доме жила, вроде как своя, а ушла в лес, тут уж не попадайся.

— А ты, папа, все-таки на след поглядывай, — не унимался Петя. — Если увидишь — на правой лапе пальца нет, значит, наша, не стреляй.

Петя был твердо уверен, что Дагон своего лисенка не тронет. Он беспокоился только о том, как бы его не подстрелил отец.

Однако лиса с приметной лапой не попадалась. Очевидно, она ушла в другой лес, и Петя успокоился.

Но вот однажды, уже к концу зимы, когда Иван Петрович шел с Дагоном на охоту, тот вдруг поднял лису. Иван Петрович сразу догадался, что это не заяц. Если Дагон гнал зайца, он лаял часто, заливисто, а если лису, то редко и злобно.

Лиса, видно, попалась не очень опытная. Она шла почти по ровному кругу, и Иван Петрович, примерно определив, где должен пройти зверь, поспешил ему наперерез.

Но что это? Почему Дагон внезапно смолк? Лесник забеспокоился. Быть может, собаку перехватил волк, это тоже случается. И он почти бегом направился в ту сторону, откуда последний раз слышался голос собаки. Он не прошел и двухсот шагов, как наткнулся на следы собаки и лисы. Следы шли через овражек и уходили дальше в мелкий кустарник, откуда доносился чей-то визг.

«Лиса визжит», — сразу догадался Иван Петрович, перепрыгнул овражек, раздвинул кусты и остолбенел… На небольшой лесной полянке стоял Дагон, а перед ним, визжа и виляя хвостом, ползала лиса и все старалась лизнуть в морду собаку.

Иван Петрович медленно стал поднимать ружье. Лиса насторожилась. Очевидно, она почуяла человека. Перестала ласкаться и медленно, как-то нерешительно направилась к лесу.

Дагон завилял хвостом и побежал рядом с ней.

Побоявшись подстрелить собаку, Иван Петрович крикнул Дагона.

Дагон остановился, а лиса, услышав голос человека, бросилась прыжками через поляну.

Иван Петрович уже готов был спустить курок, но тут, вдруг что-то вспомнив, он опустил ружье, подошел к тому месту, где только что стояла лисица, и стал разглядывать оставленные ею следы. След от правой передней лапы был не такой, как все. На ней не хватало одного пальца, и это хорошо было видно на свежем, чистом снегу. Иван Петрович выпрямился и подозвал Дагона. Виновато виляя хвостом и опустив голову, подошел к своему хозяину Дагон. Он подошел и остановился, ожидая заслуженного наказания. Но Иван Петрович не наказал Дагона. Он ласково погладил его по голове, свистнул и пошел домой.

Это был первый случай, когда Иван Петрович вернулся домой без добычи.

Увидев отца с пустой сумкой, Петя удивился. Но когда Иван Петрович рассказал ему, как Дагон встретил знакомую лису, как погнал ее, а потом узнал и не тронул, Петя сказал:

— Вот видишь, папа, ты был не прав: значит, собака со зверем тоже дружить может.

И Иван Петрович должен был согласиться, что он действительно был не прав.

Ребята обыскали все кругом, но хорька не нашли. Тогда они побежали в деревню, разыскали охотника Степана и сообщили ему про зверька. Степан медлить не стал. Он быстро сбегал за ружьем, взял собаку и в сопровождении ватаги добровольных помощников поспешил к сараю. Они не дошли и до места, когда собака неожиданно бросилась в сторону. И тут все увидели хорька: он бежал к лесу и что-то держал в зубах. Лес был совсем рядом, и ему было легко убежать, но, видимо, мешала та ноша, которую он нес.

Неловкими скачками хорек пытался уйти, но собака мигом его настигла. Тогда маленький хищник, бросив ношу, с резким криком кинулся на собаку. Это было так неожиданно, что та отскочила. Однако хорек, вместо того чтобы воспользоваться замешательством своего преследователя и скрыться, снова бросился на собаку и вцепился ей в морду. Но собака ловко перехватила хорька, и, когда подбежали ребята, он лежал уже мертвый.

Ребята стояли молча около убитого зверька, изумленные его отчаянной смелостью.

— Ну вот и конец разбойнику! — первым нарушил молчание Степан. — Немало курятиной полакомился. Хватит.

— Дядя Степа, а что он в зубах нес? — поинтересовались ребята.

— Сейчас посмотрим. — Дядя Степа нагнулся и стал шарить в траве. Вдруг он выпрямился и подозвал ребят, в руке он держал что-то маленькое, живое, похожее на крысенка.

— Это хорчонок, — пояснил Степан. — Видно, матка решила хорчат перепрятать. Одной бы ей убежать, да детеныша не хотела бросать, вот и попалась.

— А что теперь с ним делать? — поинтересовались ребята.

— Как что? Известное дело — утопить, да и все тут.

— Дядя Степа, не нужно топить, лучше мы его в школу возьмем и выкормим, — попросил один из мальчиков.

Но дядя Степа был против такого предложения.

— Разве можно в деревне хоря держать? — сказал он. — Вырастет и кур на ферме подушит.

Однако ребята не отставали. Им было жаль малыша. Ведь он такой маленький, беспомощный, как же можно его вдруг взять и утопить? Но тут кто-то придумал подарить хорчонка Славе. Слава живет в городе, вот и возьмет его с собой, когда уедет.

— Ну, что ж, если так, то можно, — согласился Степан.

Ребята схватили осиротевшего малыша и всей гурьбой побежали к Славе.

Славе давно хотелось завести какого-нибудь зверька, и нужно ли говорить, с какой охотой он согласился взять хорчонка.

— Ну куда тебе такой маленький! — попробовала возразить бабушка. — Разве он выживет?

— Бабушка, милая, выживет, я его молоком буду кормить! — стал просить Слава.

Впрочем, бабушка и сама была не против хорька, а сказала так просто, для порядка. Увидев в бабушкиных глазах согласие, Слава побежал за коробкой, постелил в нее тряпочку и положил хорчонка, тот сразу закопался в подстилку и, пригревшись, уснул.

Спал хорек недолго. Часа через два он проснулся и громким писком напомнил о своем существовании.

— Надо его накормить, — сразу догадалась бабушка и послала внука поискать соску.

Соска нашлась у соседей, но она была слишком велика и не годилась, а голодный хорчонок кричал все громче и громче. Ни Слава, ни бабушка не знали, чем помочь малышу. Они пробовали дать ему молоко с блюдечка, с ладони, но зверек был еще слишком мал и лакать не мог. Выручила хозяйская кошка. Она недавно окотилась и теперь, услышав писк, волновалась и все пыталась заглянуть в коробку.

— А что, если подложить его к кошке? — первой догадалась бабушка.

Так и сделали. Кошку вынесли из дома, хорчонка положили среди котят и пустили к ним кошку. На всякий случай Слава приготовился защищать хорчонка, но это не потребовалось. Кошка хоть и почувствовала чужого, но отнеслась к его присутствию спокойно. Обнюхала и тут же улеглась. Котята мигом подползли к матери и стали сосать. Не растерялся и подкидыш. Словно винтик, завертелся он среди котят и, хотя был гораздо меньше их, все же ухитрился пристроиться к соску.

— Ну и винт, право, что винт! — засмеялась, глядя на него, бабушка, и эта кличка так и осталась за хорчонком.

Кошка оказалась матерью заботливой и относилась к своему приемышу не хуже, чем к котятам. Так же тщательно его вылизывала, грела, а если он иногда выпадал из корзины, брала в зубы и клала на место.

Рос малыш хорошо. К концу лета, когда настало время Славе с бабушкой уезжать домой, это был почти взрослый зверек, покрытый красивой пушистой шерсткой, ласковый и совсем ручной. До станции их провожали ребята со всей деревни, а когда поезд тронулся, они еще долго махали им вслед.

В вагоне Слава сразу залез на верхнюю полку и поставил рядом с собой ящичек, в котором находился Винтик. Всю дорогу он крепко спал, и никто из пассажиров не подозревал, что в их купе ехал четвероногий безбилетник.

В Москве Славу с бабушкой встретила мама.

— А мы хорька привезли! — сразу сообщил Слава и поспешно добавил: — Он, мама, ручной. А потом я его в школу, в живой уголок отдам.

Но мама и не думала возражать. Она даже предложила сыну сперва подержать зверька дома: ведь до начала занятий оставалось почти две недели.

За это время Винтик совсем обжился в квартире. Он никого не боялся, охотно шел на руки, а иногда затевал такую игру, что, глядя на его потешные прыжки, нельзя было удержаться от смеха.

Хорек был веселый, чистоплотный. Его пушистая шкурка всегда блестела, а если его трогали грязными руками, то после этого он тщательно себя вылизывал. Пачкал Винтик тоже не где попало. Бабушка поставила ему около двери кастрюлю с песком. Песок менял Слава, и, чтобы в комнате не было запаха, приходилось это делать часто.

Спал Винтик почти всегда в большом мягком кресле. Особенно нравилось ему, когда там сидела бабушка. Он тут же удобно устраивался между ней и высокой спинкой кресла и бывал очень недоволен, если бабушка вдруг вставала и уходила.

Винтика любили все, но держать его в комнате было все же хлопотно, и, когда в школе начались занятия, Слава в первый же день понес туда своего питомца. Нужно ли говорить, в какой восторг пришли ребята. Еще бы! Не каждая школа могла похвастаться таким зверьком.

Руководила школьным живым уголком учительница по биологии. Слава быстро ее нашел и спросил, куда ему поместить хорька.

— А где он? — поинтересовалась Анна Ивановна и очень удивилась, когда Слава вытащил зверька из-за пазухи и пустил на пол.

— Смотри, как бы не убежал! — испугалась она, поспешно закрывая дверь учительской.

Хотя Винтик удирать не собирался, взять на руки его все же пришлось. Ведь в живом уголке было много животных: разные птицы, белка, два ежика, черепаха и много белых крыс, которых разводили девочки. Потом еще жила змея. Находилась она здесь временно, в застекленном ящике, который запирался на замок, и, наверное, этот замок придавал ей славу очень ядовитой и опасной змеи.

Посадили хорька в большую клетку с деревянным домиком. Потом поставили ему две миски, в одну Слава разбил яйцо и накрошил хлеба, а в другую налил воды. Однако Винтик ни есть, ни пить не стал. Клетка ему явно не понравилась, и он все искал, как бы из нее выбраться.

Никто не знает, как вел себя хорек ночью. Но утром, когда пришла уборщица, то обнаружила, что сетка порвана, а самого хорька в клетке нет. Решив, что хорек убежал через открытую форточку, тетя Настя принялась за уборку. Она уже вытерла пыль, полила цветы, потом хотела переставить застекленный ящик со змеей. Но тут вдруг случилась беда. Неожиданно ящик выскользнул из рук уборщицы и с грохотом разбился.

Очутившись на свободе, змея быстро поползла к шкафу с приборами. Тетя Настя ахнула. Вдруг уползет, что будет! Ведь школа… дети… Тетя Настя схватила веник, напрасно пытаясь им задержать уже готовую скрыться змею. Но тут из-под шкафа неожиданно появился Винтик. Очевидно, он там отдыхал, а теперь, возбужденный шумом, вылез из своего убежища и смело ринулся на змею. Все смешалось в клубке. Несколько раз змея с силой отбрасывала хорька в сторону, но тот так же смело бросался и кусал ее снова и снова, пока та перестала шевелиться.

Перепуганная уборщица, увидев, что змея лежит недвижимая, побежала в учительскую. Еле переводя дух, поведала она Анне Ивановне о том, что произошло в живом уголке, и уже вместе с ней поспешила обратно. Они застали хорька, с аппетитом уплетавшего убитую им змею. Анна Ивановна взяла ее за хвост и бросила в клетку, из которой удрал Винтик.

Следом за своей добычей зашел туда и хорек. Видно, змеиное мясо пришлось ему по вкусу, и, пока Анна Ивановна затягивала проволокой отверстие, он с удовольствием продолжал прерванное пиршество.

О геройском поступке Винтика в этот же день узнала вся школа. В живой уголок не было возможности протолкаться, пришлось дать несколько звонков, пока взволнованные происшествием ребята разошлись по классам. В этот день только и было разговору о том, как убил хорек змею и этим спас если не всю школу, то, во всяком случае, тетю Настю.

Ребята были взволнованы еще и тем, как перенесет укусы сам герой. Ведь тетя Настя говорила, что змея много раз его кусала. А вдруг он умрет! Пришлось Анне Ивановне провести внеочередной урок по биологии и объяснить ребятам, что в застекленном ящике находился редкий вид степного удава. Сидел он под замком, чтобы его случайно не выпустили, а укусы змеи для хорька не опасны.

И действительно, Винтик чувствовал себя превосходно, был здоровый, веселый и отсутствием аппетита не страдал. Ребята смотрели на него с нескрываемым восхищением и, приходя в школу, старались ему принести что-либо съедобное.

Однако недолго пробыл в «героях» Винтик. Вскоре он опять выбрался из клетки, но на этот раз отличился тем, что передушил всех белых крыс и перенес к себе в домик, где они и были обнаружены.

Узнав об этом «подвиге», мальчики неопределенно пожимали плечами, а девочки, которые ухаживали за крысами, забыв о былых заслугах Винтика, ревели и требовали, чтобы хорька из живого уголка забрали.

— Он у нас всех животных поест, — жаловались они учительнице.

Пришлось Славе тащить «героя» домой, и Винтик снова водворился на старом месте. Опять поставили кастрюлю с песком, а к обязанности Славы еще прибавилась покупка для хорька мяса.

Делал он это на обратном пути из школы. Заходил всегда в один и тот же магазин и брал сто граммов мяса.

— Вы что, для кошечки берете? — как-то поинтересовался, приметив постоянного покупателя, продавец.

— Да нет, для хорька, — охотно ответил Слава.

— Для хорька?! — удивленно переспросил продавец.

Узнав же, что хорек ручной и Славик держит его в комнате, продавец все же посоветовал отдать зверька в зоопарк или в живой уголок.

— В зоопарк жалко, — возразил Слава, — а в школу я его отдавал, так он там всех белых крыс погрыз, пришлось обратно забирать.

— Значит, вместо кошечки справился, молодец! — похвалил продавец, взвешивая лучший кусочек мяса и подавая его Славе.

На другой день, когда Слава пришел в магазин, продавец его встретил как старого знакомого.

— У нас, молодой человек, к вам от магазина предложение, — сказал он. — Не желаете ли вы определить своего зверя на работу?

— Как на работу? — удивился Слава.

— Прошлый раз, когда я рассказал заведующему про вашего хоря, так он им очень заинтересовался. Просил к нему зайти поговорить.

Слава хотел узнать, зачем его хорек понадобился заведующему, но тут стоявшие в очереди женщины стали кричать, чтобы он не отвлекал продавца от работы.

На шум вышел заведующий. Узнав, что пришел мальчик, у которого живет хорек, он пригласил Славу в кабинет. Там и объяснил, что в магазине завелись крысы, в капкан не идут, а когда кто-то закрыл в кладовой кота, то они его чуть не загрызли.

— Вот и хотел попросить у тебя хорька, — в заключение сказал заведующий. — Ему с крысами справиться недолго, а нам сохранит продукты.

— Но он же ручной, — с сожалением возразил Славик. — Потом, он может убежать.

— Что он ручной, это даже лучше. Вечером ты будешь его приносить и пускать в кладовую, а утром брать. Без тебя никто туда не зайдет, значит, и хорька не выпустят.

На том и порешили. В этот же вечер Слава понес своего любимца в магазин. Не успел он пройти в кабинет заведующего, как туда стали по очереди являться все продавцы. Они с интересом разглядывали зверька, гладили его, ласкали. Винтик понравился всем, только кладовщик с сомнением покачивал головой. Он не одобрял эту затею: ведь кот, которого чуть не загрызли крысы, был гораздо больше хорька.

Слава пустил Винтика в кладовую и пошел домой. За своего питомца он не боялся. В книге о животных говорилось, что хорек прекрасно справляется с крысами.

И все-таки следующий день Слава ждал с нетерпением. Он встал даже раньше мамы и, едва дождавшись семи часов, начал собираться.

— Да куда ты в такую рань? — удивилась бабушка. — Магазин еще закрыт. Выпей чайку и пойдешь.

Бабушка оказалась права. На двери магазина висела табличка «Закрыто». Слава уже хотел идти домой, но в это время с той стороны витрины кто-то забарабанил в стекло. Оказывается, заведующий и кладовщик были уже там и знаками показывали, что нужно пройти через двор.

Как только Слава вошел в магазин, кладовщик сразу взял ключи и поспешил в кладовую. Ему тоже хотелось узнать результаты пребывания там хорька. Но вот дверь открыта, зажгли свет, и все удивленно остановились — на полу кладовой лежало больше десятка крыс. Результаты ночного побоища были налицо. А из-за мешков показался и сам хорек.

— Винтик, Винтик! — позвал его Слава.

Хорек тотчас подбежал к Славе и ловко взобрался к нему на руки. И здесь, на руках своего воспитателя, Винтик принял все полагающиеся ему почести. К этому времени подошли и другие сотрудники магазина. Все наперебой хвалили хорька и восторгались его работой. Но больше всех был доволен заведующий.

— Придется его в магазин на должность крысолова зачислить, — смеялся он. — Испытание на отлично выполнил, не придерешься, как, Палыч, согласен? — обратился он к кладовщику.

— Возражать не приходится. Ишь сколько крыс подушил, скажи кому — не поверят! — с уважением глядя на зверька, ответил кладовщик.

— Ну, а ты, Слава, не против к нам своего хорька приносить? Вроде как на работу.

Слава не возражал. Ему было даже приятно, что его хорек будет чем-то полезен. Пообещав его приносить каждый вечер, Слава заторопился домой, чтобы успеть взять учебники и не опоздать в школу. Но не успел он выйти из магазина, как его догнал знакомый продавец.

— Для вашего хорька паечек, — сказал он, протягивая Славе небольшой сверточек. — Мясо здесь, потом печенки кусочек, яйцо.

— Что вы, не надо! — смутился Слава, но продавец все же сунул ему в карман сверток и быстро ушел.

Домой Слава не шел, а словно летел на крыльях. Правда, маму он уже не застал, зато бабушка была дома. Она с нетерпением ждала прихода внука. Ей тоже было интересно узнать, чем закончилась ночная охота.

Она заставила Славика рассказать все подробно-подробно, а когда он дошел до того места, как его догнал продавец и передал для хорька угощение, одобрительно закивала головой.

— И правильно, что о еде позаботились, — сказала она. — Небось не задаром дали, а за работу.

С этими словами она достала из кармана Славиного пальто сверток, развернула его и положила хорьку на блюдечко кусочек печенки и туда же разбила яйцо.

Хорек тут же с аппетитом позавтракал и отправился отдыхать на свое любимое место в бабушкином кресле, там он забрался под лежавший платок, свернулся клубочком и крепко уснул: ведь этой ночью ему опять предстояла работа.

Не знаю, кто бы вышел победителем; почему-то мне хотелось, чтобы им был именно Пик, но тут вмешался сосед. Он подставил к дереву лестницу, влез на нее и выгнал из скворечника воробья. Нужно было видеть, как кричал и волновался Пик, пока сосед выбрасывал его гнездо, и как пытался вновь отбить уже занятый скворцами домик.

Наконец, весь избитый, с торчащими во все стороны перьями, маленький храбрец должен был отступить. Тяжело дыша, уселся он на заборе рядом с подлетевшей к нему воробьихой. Куда девалась его серая шапочка! Вместо нее виднелась белая лысинка, по которой теперь Пика было легко отличить от других воробьев.

Нам стало жаль бедного воробьишку, и хотя всем хотелось, чтобы в домике жили скворцы, тут же решили передать его воробьям.

Отверстие открыли. Пик сразу туда влетел, потом вылетел, что-то прочирикал воробьихе и с прежним усердием принялся за постройку нового гнезда.

Через несколько дней жилище было готово, а вскоре из него послышался писк воробьят. Они пищали целые дни, и родители едва успевали носить им корм.

Свою работу воробьи начинали с самого рассвета. Они без устали собирали разных гусениц, червячков и запихивали их в открытые рты птенцов. Воробьи приносили им пищу через каждые две-три минуты, я даже проверяла по часам. Иногда, устав, кто-либо из родителей садился на скворечник. Посидит, почистит перышки и опять летит за кормом. Они трудились весь день, а сами питались лишь урывками.

Впрочем, Пик оказался воробьем сообразительным. Вскоре, догадавшись, где можно поживиться, он стал залетать на нашу открытую террасу и клевал оставленные на столе крошки. Он понял и то, что его никто из нашей семьи не собирается обижать, и вообще перестал бояться. Не успевала живущая с нами тетя Паша накрыть на стол, как он тут же появлялся. Прыгал среди посуды, заглядывал в тарелки, чашки или усаживался на краю хлебницы, чтобы полакомиться мягкой булкой.

Пик даже знал часы, когда полагалось накрывать на стол. Заранее садился на ближайшее дерево и был очень недоволен, если обед запаздывал.

Все это было смешно и интересно, пока Пик хозяйничал на столе один.

Потом мы увидели его с воробьихой, а затем, когда птенцы достаточно подросли, он привел за собой всех семерых воробьят.

Правда, посадил он их за стол не сразу. Первое время они чинно рассаживались на заборе, а Пик носил им туда еду.

Затем Пику, очевидно, надоело летать от стола к забору, и он решил устроиться иначе.

Однажды тетя Паша, накрыв на стол, пошла разогревать суп, когда же вернулась, к своему ужасу, увидела — прямо на хлебе сидел Пик, вокруг него устроились все семеро птенцов, а добрый папаша выклевывал из хлеба мякиш и совал его в открытые рты своих прожорливых детишек.

Нужно ли говорить о том, как рассердилась тетя Паша! Мало того что негодник исклевал весь хлеб, но после такого нашествия пришлось мыть не только стол, а и всю посуду.

Однако, несмотря на гнев тети Паши, семейство Пика упорно продолжало обедать вместе с нами. Тогда, чтобы от него отделаться, было решено сделать для воробьев специальный столик. Столик сколотили круглый, с бортиком, чтобы не скатывался корм, и высокий, чтобы на него не могла взобраться кошка. Поставили его напротив кухни и каждый день клали на него моченый хлеб, разные остатки еды, крупу…

Скоро о существовании нашего столика узнали воробьи и других участков.

Они слетались к нам поодиночке и с семьями, чтобы полакомиться даровым угощением. Однако первым прилетал всегда Пик. Это он оповещал всех воробьев громким криком, что обед уже подан, потом усаживался за столик, клевал корм, а следом за ним слетались и клевали другие воробьи.

— Зачем вы приваживаете в сад воробьев, ведь они вредные! — не раз говорили нам соседи.

Но у нас были свои убеждения. Недаром мы все лето наблюдали за пернатыми жильцами. Своих птенцов воробей кормит личинками, гусеницами. А сколько их нужно набрать, чтобы прокормить такое прожорливое потомство! Посчитайте и узнаете, как полезен воробей, особенно в садах возле города.

— Да, но клубника! — возражали соседи. — Утром встанешь, сколько ягод поклевано.

— Правильно, мы и сами на воробьев думали. Даже чучело на гряды ставили, чтобы их отпугивать, а оказалось, это слизняки по ночам ягоды объедали.

Тетя Паша тоже выходила из кухни и включалась в спор.

— Сама, своими глазами видела, — твердо заявляла она, — как воробей из яблока вредителя тащил. Нарочно смотрела!

И действительно, мы не раз наблюдали, как Пик собирал с яблонь гусениц плодожорок и относил их птенцам. Вообще Пик держался в нашем саду так, словно он был здесь хозяином.

Он даже ухитрился поделить с нашей собакой Джальмой свои родительские обязанности по охране птенцов.

Началось с того, что к нам забрела кошка. Увидев воробьят, она стала к ним подкрадываться. Пик сразу догадался, какая опасность грозит его птенцам. Он отважно бросился навстречу кошке и поднял такой крик и шум, что Джальма выскочила посмотреть, в чем дело. Увидев кошку, она с яростным лаем бросилась на нее, а та, едва успев увернуться, помчалась по дорожке сада, преследуемая собакой. Кошка уже давно скрылась, а Пик еще долго шумел и что-то возбужденно кричал на своем воробьином языке.

После этого случая стоило какой-нибудь кошке появиться на участке, как он поднимал крик, даже если птенцам не грозила опасность.

Джальме тоже нравилось гоняться за кошками.

Она скоро научилась понимать Пика, и стоило ему зашуметь, как собака бросалась искать виновника.

Словом, выходило так, что Пик охранял не только птенцов, но и сад. И нужно сказать, что свою обязанность сторожа он нес превосходно, и ни одна кошка не могла к нам проникнуть незамеченной. Особенно это оценила тетя Паша. Благодаря Пику днем не приходилось закрывать от случайных кошек дверь кухни и сидеть в духоте, как это делали соседи. А после того как Пик обнаружил кошку, которая из продуктовой сумки пыталась вытащить мясо, он окончательно покорил сердце тети Паши. Теперь она Пика, в отличие от других воробьев, называла только по имени, не сердилась, когда пернатый проказник залезал в тарелку, и следила, чтобы на птичьем столике всегда лежала еда. Если же воробьи иногда садились на вишню и клевали ягоды, то уверяла, что Пика среди них нет, хотя светлая лысинка на голове всегда его выдавала.

Впрочем, мы тоже на Пика за вишни не сердились. Ничего, если он немного ими полакомится. Зато мы сами видели, сколько червячков и гусениц переловил он со своей воробьихой для птенцов.

Наш сад навещало и много других птиц.

Они распевали песни, ловили мошек, собирали насекомых, но ни одна из них не доставила нам за лето столько приятных и веселых минут, сколько доставило это воробьиное семейство.

И если на будущий год Пик со своей подругой поселится снова в нашей скворечне, мы все будем очень рады.