Михаил Ленковский, худой, высокий, нескладный, стоял, пошатываясь. Он был сильно избит и на ногах держался с трудом. Но сломлен не был. Его плечи были расправлены, голова гордо поднята, взгляд с вызовом устремлен вперед, на врагов.

Рядом с ним покачивался под порывами ветра на ветке труп председателя сельсовета. Беднягу бандиты вздернули первым, по легкому варианту, даже не особо издеваясь, а просто мимоходом, сделав грязную, но такую нужную для них работу. Основную программу боли, унижений и жестокости главарь надрайонной Безпеки ОУН приберег именно для учителя. Вообще, этот отпетый националист испытывал загадочную слабость к работникам народного образования. Их он всегда приканчивал с особой свирепостью, за эту странную привычку и заслужил кличку Профессор.

В мае Профессор заявился в сельский клуб, на танцы, со своей боевой группой. Расставили всех по стеночкам. После чего на глазах у онемевших от ужаса людей воткнул нож в живот молоденькой учительнице, прибывшей за неделю до этого по комсомольскому направлению из Ленинградской области. А потом, с кряхтеньем и видимым трудом, отрезал ей голову.

В этот 1946 год на Западной Украине под нашими ударами бандеровцы забились в глушь лесов, разбились на мелкие группы и от бессилия изменить ситуацию свирепели все больше, являя миру невероятные примеры жестокого озверения. И Профессор старался вовсю, реализуя лозунг отцов-основателей Организации украинских националистов: «Наша власть должна быть страшна».

В июне он посетил еще две школы. Ему сам процесс уничтожения учителей доставлял какую-то извращенную, гнусную радость — это было торжество средневекового мракобесия и кровожадности над лучиком надежды, который являли собой в этих местах педагоги, призванные учить детей доброму и вечному.

Вот и сейчас в селе Нижние Шатры группа Безпеки под предводительством Профессора захватила в плен председателя райсовета и местного школьного учителя. На месте убивать их не стали, решили растянуть удовольствие. Повели в березовый лес неподалеку от села, где как раз имелась подходящая полянка со стройными березами и уютно журчащим ручейком. Идиллический пасторальный пейзаж, как на картинах Ивана Шишкина. Прекрасное место для казни.

— Покайся, враг Украины. Легко умрешь, — весело и нервно хохотнул Профессор, и по его тону было понятно, что он врет и глумится. — Если хорошо покаешься. Искренне. И громко, на коленях!

Учитель не ответил ничего. У него не было шансов. Не было надежды. Осталась одна гордость, не дававшая ему согнуться. Он был уже мертв и отлично знал это. Единственное, что мог, так это уйти с честью. Чтобы в памяти людей Михаил Ленковский остался не сломленным.

Мы почти успели. Но не совсем. Председателя уже не спасти — он болтался на дереве. Но учитель был еще жив. С ним вышла заминка. Ведь казнь для него припасли особую, по заветам предков — сгибаются два дерева, привязывается к ним человек, а потом стволы отпускаются, и жертву разрывает на части. Несмотря на сложности осуществления, бандеровцы этот вид казни практиковали достаточно часто. Для тех, кого особенно ненавидели. Единственная трудность — требовалось время на подготовку. И вот именно этого времени не хватило Профессору, чтобы доделать черное дело и уйти.

Появились мы неожиданно и стремительно. Все же почти пять лет я бегал с оружием по этим лесам, наработал соответствующие навыки выживания и охоты, включающие неожиданные появления, стремительные броски и атаки. Да и ребята в моей конспиративно-разведывательной группе подобрались под стать, лесом ученые, в перестрелках опаленные.

Троих лесных нелюдей, поднявшихся из схрона, как нечистая сила, для свершения мерзостных злодеяний, мы положили сразу и наглухо — короткими автоматными очередями. Профессор же остался жив — я ему прострелил ногу и плечо. И теперь он, подвывая, стоял на коленях.

Нередко идейное бандеровское отребье принимало свою участь стойко — они будто принесли клятву служения смерти, так что и свою, и чужую погибель воспринимали как нечто естественное, неизбежное и даже желанное. И боль терпели стойко. А вот кровавый палач и конченый маньяк Профессор был из другого теста — он все пытался целовать нам руки и сапоги, вымаливая жизнь.

Конечно, мне надлежало довести его до ближайшей деревни, оказать там медпомощь, вызвать из райцентра подкрепление и доставить задержанного в каземат. После чего допрашивать, допрашивать и допрашивать, вытягивая явки, связи, схроны, пособников. Но у меня на глаза будто красная пелена опустилась. Эта мерзкая тварь своими «подвигами» сорвала во мне предохранители. Первый и последний раз я пошел на поводу у собственных чувств и поступил вопреки интересам службы. Просто не мог оставить эту мерзость топтать землю.

Отступив на пару шагов, я поднял ствол моего АС-44 — автомата Судаева — и разрядил в бандеровскую сволочь остатки магазина. Переведя дыхание, оглядел свою группу.

Это был серьезный должностной проступок. Доложи кто-нибудь, что оперуполномоченный ОББ НКВД угрохал важный источник информации, — и последствия могут быть если не фатальные, то неприятные.

Мои парни сделали вид, что смотрят в другую сторону. Ведь летний день такой пригожий. Птички в небесах летают. Лиса прошуршала, махнув хвостом. Благолепие. Просто нет времени обращать внимание на то, кто, кого и за что пристрелил.

Так что никто меня не сдал — команда у меня была сплоченная, друг за друга горой. Но урок этот я запомнил и больше себе такого не позволял.

Спасенный учитель Ленковский тогда только и произнес что-то типа:

— Спасибо вам, товарищи.

После чего сгорбился. Присел на корточки, прислонившись спиной к стволу березы. Из него будто вытащили стальной стержень. Он огляделся осторожно окрест, лишь мазнув вскользь своим взором по телам врагов. В его глазах блеснули слезы.

Я прекрасно понимал его состояние. Он уже попрощался с этим миром. И его стойкая гордость последних минут отняла у него все силы. Теперь он возвращался в такую прекрасную жизнь, как будто заново впитывая цвета, чувства, красоту. Он был жив. И это было счастье. И вместе с тем он продолжал терять своих друзей, соратников, что гнуло его к земле.

После этого мы с ним не сталкивались. Я только видел его личное дело, когда знакомился со всеми сколь-нибудь значимыми фигурами Проекта. И вот в апреле 1950 года встретились лицом к лицу в одноместной палате госпиталя Первого главка.

В воздухе витал неповторимый, туманящий душу и отдающийся слабостью в коленях больничный запах. Это был запах беспомощности, отчаянья и надежд. И запах скорого приговора, который тебе объявят, — финал ли настал, или ты еще покоптишь небо, радуя мир своими добрыми и злыми делами.

Ленковский лежал на белых простынях, и сам был белый, с перевязанной головой и уже сходящими синяками на лице, принявшими желтый цвет. Он выпрямился, присел, когда я зашел, и локтем неуклюже задел стоящий на тумбочке рядом с кроватью закрытый пузырек. Тот со стуком упал и покатился по полу.

Я внимательно посмотрел на бывшего учителя. Не так много времени прошло между нашими встречами — всего четыре года. Но будто пропасть пролегла. И страна уже жила по-другому. И город у меня другой — Москва. И дела совсем иные. А вот Ленковский все тот же. Разве что заматерел и стал куда более солидным. Но как и тогда — избитый, гордый и упрямый. Будто схлопнулись две точки на временном отрезке наших судеб, явив мистическим образом повторение обстоятельств и событий. Вот только сейчас я выступал не в роли отважного спасителя, а скорее въедливого следователя, устанавливающего картину происшествия, причины и, что самое главное, возможные последствия.

— Ну что, больной. Помните меня? — с улыбкой осведомился я, присаживаясь на табуретку рядом с койкой.

Он посмотрел на меня внимательно и с внутренней болью. Встряхнув головой, с каким-то вызовом воскликнул:

— Нет!

— Нижние Шатры. Березняковский лес. Профессор. Казнь председателя сельсовета.

— Не помню. Ничего не помню. — Он зажмурил глаза, будто надеялся, что я исчезну.

А вот это было совсем плохо.

— Что вообще помните? — продолжал напирать я. — Свое место работы? Должность?

— Я… Лаборатория… Точно, лаборатория.

— Какая?

— Не помню.

— Имя свое хоть помните?

— Михайло Ленковский.

— Где родились?

— Львовщина?.. Да, кажется, так.

— И это все? — Возникшее у меня беспокойство теперь переходило в сильную досаду.

— Еще что-то урывками всплывает… Деревня у Львова. Голод… Брат… Разлуки. Разлуки…

В миру теперь Михайло Ленковский числился Михаилом Александровым. Он относился к так называемой авангардной сотне Проекта — так именовали мы основных специалистов, на которых и держится все. Многие из них вместе со всеми правами и обязанностями получали и другие имена — для внешнего мира. Зачем вся эта путаница? Потому что иначе нельзя. Потому что это Проект.

— А формулу Эйнштейна эквивалентности массы и энергии тоже не помните? — поинтересовался я.

— Как это можно не помнить! — искренне возмутился Ленковский. — Скоро первоклашки ее будут знать. Е равно эм цэ квадрат.

— Уже хорошо. Про нападение случаем не припомните?

— Нет! — вновь нервно воскликнул Ленковский.

Из коридора как привидение — весь в белом и бесшумно — возник вальяжный и степенный, щедро одаренный седой шикарной шевелюрой заведующий неврологическим отделением. Он укоризненно посмотрел на меня и сделал приглашающий жест — мол, пора и честь знать. Больному нужен покой.

— Выздоравливайте, Михаил Иванович, — пожелал я и покинул палату.

Завотделением пригласил меня в свой плотно заставленный стеллажами и шкафами кабинет. Предложил по русской традиции чаю, но я отказался. Рано чаи гонять.

— Что скажете о состоянии больного? — поинтересовался я.

— Состояние удовлетворительное, — проинформировал завотделением бодро. — Травмы не внушают опасения. Сотрясение мозга ближе к легкому, тоже для жизни не опасно.

— Как думаете по характеру травм — что хотели нападавшие? — Я решил выудить у него все меня интересующее. — Убить? Покалечить?

— Мне кажется, нападавшие просто стремились обездвижить его и вытряхнуть бумажник. Хотели бы убить — убили. Или покалечили бы — переломали ноги, руки.

— Вы говорите, сотрясение мозга легкое. Тогда почему он потерял память?

— Эх, молодой человек, — покачал головой заведующий отделением. — Голова — самое темное место у человека. Мы очень мало знаем о том, как она устроена и что ждать от травматического воздействия на нее. Тем более, насколько я знаю, пациент воевал и получал в свое время серьезные контузии. А отдаленные последствия контузий вообще непредсказуемы. Вот и наложилась старая травма на новую. Обе не смертельные, но память отшибло.

— Как такое возможно, черт возьми?!

— Мы почему-то в душе считаем, что мы и наша личность — нечто идеальное и законченное. На самом деле человек — это просто механизм по обработке информации. Такой мощный арифмометр. А механизмы имеют обыкновение ломаться. Сбоить. Мы слишком мало знаем об этом чудесном и непонятном механизме — и о том, как его ремонтировать и какой гаечный ключ подходит в определенном случае. Не понимаем, почему серьезнейшая травма головы проходит бесследно, а вроде бы небольшой удар отключает целые области памяти. И человек забывает, где он живет, как его зовут.

— Но свои формулы он помнит отлично.

— Профессиональные навыки выпадают из памяти в последнюю очередь. Хороший токарь, забывший и себя, и родных, у станка продолжает мастерски точить детали.

— Вы хотите сказать, что он способен работать? — задал я ключевой вопрос. — Как раньше?

— Ну о том судить его начальству. Но логика, реакция на окружающее, когнитивные способности — все осталось нетронутым.

— Уже хорошо. — Обнадеженный, я чуток воспрял духом.

В нашем деле каждый важен. И потеря такого специалиста, как Ленковский, конечно, далеко не катастрофическая, но достаточно болезненная. Потому что могут сдвинуться сроки испытаний «Астры-1», да и всего Проекта. А у нас каждый день на счету. Ведь именно этого дня в определенный момент может просто не хватить…

Я достаточно бодро барабанил по клавишам.

«Сов. секретно. Экз. ед.

Начальнику 2-го отделения отдела “К” МГБ СССР

Полковнику Белякову С. А.

Рапорт»…

После Украины и кровавой борьбы с бандеровцами работа на Первый главк — это, можно сказать, отдых, курорт, санаторий. Вербовка источников, которые не могут не вербоваться хотя бы по характеру служебных обязанностей. Прикрытие тонких мест в режиме обеспечения секретности. Пригляд за академическим народом и прочими причастными. Конечно, оперативные разработки, не без этого, притом многие весьма любопытны и важны — специфика именно нашего отделения. И бумаги, бумаги, бумаги. В невиданных доселе мной количествах.

Раньше даже не за каждого убитого бандеровца отписываться приходилось — уложили, оставили в лесу, пускай его там волки едят. А здесь на каждый чих — рапорт. На каждый вздох — отчет. Не скажу, что это лишено оснований. Бумага — дело нужное и важное, а порой и решающее. Но все же я постепенно становлюсь канцелярской крысой.

Притом все бумаги, как на подбор, грифованные, от «сов. секретно» до «особой важности». Вот и по нежным клавишам пишущей машинки своими массивными стальными пальцами потомственного кузнеца я теперь стучу вполне профессионально — натренировался. Конечно, разборка автомата у меня получается до сих пор куда лучше, но с такой канцелярщиной и с таким кругом обязанностей рано или поздно я вообще забуду, что это такое — пробираться по лесу, вламываться в бандитские схроны и ловить в прицел фигуру врага. Или не забуду? Вон врач утверждает что профнавыки не забываются. Надеюсь все же если не забыть, то отодвинуть их за ненадобностью как можно дальше. И еще надеюсь, что такая война, как на Западенщине, вот-вот закончится и для меня, и для всего нашего народа, воцарится тишь да гладь, и я буду заниматься всего лишь проверками режима секретности, а также интеллигентными шпионскими играми.

Итак, что надо изложить? Нападение на гражданина Александрова — новой фамилией Ленковского мы пользуемся даже в оперативных документах. В ночное время возвращался домой после работы, двигаясь от трамвайной остановки «Завод». Ему нужно было пройти метров семьсот через дворы, пересечь пару улиц, и он бы вышел к новенькому многоквартирному двухэтажному дому с покатой крышей в отстроенном немецкими военнопленными квартале. Там ему выделили однокомнатную квартиру — невиданная роскошь для одинокого человека, но для Проекта это было в порядке вещей. У нас ценили полезных специалистов.

Ходил он этим маршрутом без каких-либо проблем уже год. И тут вдруг нарвался… Обнаружен сотрудниками трамвайного депо в бессознательном состоянии. Денег, ценных вещей при нем не было. Данных, свидетельствующих о том, что имело место покушение на убийство или причинение тяжких телесных повреждений, не найдено. Вывод — обычный разбой. В тех местах, раскинувшихся вокруг моторного завода, где полно рабочих бараков и питейных точек, это не такая уж и редкость.

Я вздохнул, ощущая, как во мне просыпается рабовладелец. Эх, зачем вообще выпускать ключевых сотрудников Проекта в большой мир? Живут же многие из них в закрытых городах под чутким присмотром МВД и МГБ, не жалуются. А лучшая форма работы с научной интеллигенцией — шарашка. Такое закрытое учреждение тюремного типа, где созданы все условия для нормальной жизни и, главное, работы. Многим там даже нравится. Там они только делом занимаются и никто их не обидит.

Но понятно и ежу, что со всеми спецами такое не получится. Слишком много в Проекте задействовано лабораторий, институтов и предприятий, разбросанных по всей нашей бескрайней советской стране. Вот и работают наши подопечные в обычных городах, ходят по обычным улицам, живут пусть в неплохих, но тоже обычных квартирах. И попадают в обычные неприятности.

Так, ладно, довольно досужих измышлений, вернемся к рапорту. Итак, у потерпевшего похищено: авторучка с золотым пером, портмоне кожаное, портсигар серебряный. Это все ерунда. Безделушки. А вот эта штука посерьезнее — портфель, немецкий, дорогой, с серебряными застежками и выдавленной на коже фигурой орла. Это уже гораздо хуже. Когда похищают портфель у секретоносителя, всегда возникают неудобные вопросы.

Туча отползла в сторону, и мой тесный кабинет озарило яркое апрельское солнце. Весенняя хмарь отступала, призывая лето.

Я нервно повел плечами. С некоторого времени не люблю, когда солнце лупит открытыми лучами. Больше по душе низкие облака и серость. Почему? Есть причины.

Я встряхнул головой. Перечитал рапорт. Аккуратненько тонким пером и лезвием бритвы подправил опечатки. Поставил размашистую подпись рядом с подытоживающим бумагу «старший оперуполномоченный майор И. П. Шипов». Положил плод своих бюрократических усилий в бумажную папочку. Закрепил скрепкой. И отправился к начальству по безлюдным коридорам нашего двухэтажного особняка на Арбате.

Полковник Беляков, он же мой прямой и непосредственный начальник, сильно смахивает на бульдога. Такие же толстые обвисшие щеки, такие же мелкие глазки. И так же время от времени не прочь полаяться и вцепиться в загривок. Но все же больше прославился он едкой иронией, которой гвоздил подчиненных не хуже стилета — тонко, точно и порой достаточно больно.

Застал я его за любимым занятием — чтением газет. Он как раз углубился в статью об американских нравах.

«Сенатор Джозеф Маккарти, в начале года фактически объявивший охоту на ведьм, заявил, что более 200 сотрудников Госдепартамента Соединенных Штатов Америки являются коммунистами и им сочувствуют. Проводится активная политика жесточайших репрессий всех подозреваемых в сочувствии к коммунистическому движению».

Вычитав это, Беляков пребывал в фазе возмущения:

— Неймется им! Все коммунисты покоя не дают! Будь там столько коммунистов, сколько они насчитали, американцы давно бы отчитывались по урожаям в колхозах Алабамы!

— Да, нагнетают, — кивнул я.

— Капиталисты совсем обнаглели!

Это была его любимая фраза. На совещании мог сказать ее раз пять, и, хотя обнаглели капиталисты, но пропесочивал он нас.

— Ты присаживайся. — Он отбросил газету на свой широкий стол и тут же, позабыв о происках капиталистов и охоте на ведьм в США, углубился в изучение моего рапорта.

— Похищены бумажник, авторучка английская за двести рублей с золотым пером. Это он сам сказал?

— Ну как похищены, — смутился я. — Коллеги говорят, что эти предметы всегда были при нем. А когда его нашли — уже не было. Сам он ничего не говорит.

— Не говорит — это понятно. Непонятно, что думает, — изрек наставительно полковник — мастер всяких глубокомысленных изречений. — Как его состояние?

— Долго держать в госпитале не будут. Физически здоров. Если не считать проблем с головой.

— И как, велики проблемы?

— Место работы, адрес и знакомых вспомнить не в состоянии. Но формулы помнит. Может, и вернется к работе.

— Ну это как академик Циглер скажет. Будет ли польза от умственного инвалида? Он уже оборвал телефон. Говорит, что Ленковский ему нужен до зарезу.

— Без него никак?

— Процесс отрабатывают. «Астра» на подходе.

— Это все дело для врачей. А наша работа закончена. Пусть милиция теперь напрягается. Им холку надо мылить, почему граждане вечером по улицам ходить без опаски не могут.

— Милиция, милиция, — задумчиво протянул начальник. — Моя милиция меня бережет…

— Так точно. Пусть и дальше бережет. Надавим на них, чтобы с энтузиазмом рыли землю. Искали разбойничков. Они тут доки. А мы беречь Проект будем. Так? — испытующе посмотрел я на полковника.

— Так да не так. У тебя ведь совсем уж срочных дел нет? — ласково поинтересовался он.

— Как это! У меня командировочное на руках. Организация оперативного прикрытия нового объекта — Загорье, — начал перечислять я. — Агентурное дело «Супостаты».

— Там без тебя справятся. Разработка «Супостаты» вялотекущая, больше профилактическая. Там неожиданных поворотов быть не может.

Я уже понимал, куда он клонит.

— Товарищ полковник. С Ленковским — это обычная мелкая уголовщина. Нам что, заняться нечем?

— Вот как-то легкомысленно рассуждаешь. Это у тебя с Полесья идет, где беги да стреляй. А у нас дело тонкое.

Про тонкое дело — тоже любимое его выражение, которое обычно заканчивалось каким-то поручением, порой бесполезным и дурацким.

— Капиталисты, — ткнул полковник пальцем в газету. — Они же не дурачки. Они же работают. Они же козни ткут, как пауки паутину. Поэтому когда что-то происходит неординарное, чекист что должен видеть?

— Происки западных спецслужб, — устало кивнул я.

Беляков славился своей паранойей. Он везде и всегда высматривал эти самые происки. Самое смешное, не так уж и редко его паранойя оправдывалась. Да, на такой должности нужен именно параноик. Который не упустит ничего. Тут с ним мало кто мог состязаться. Хотя вижу, что сейчас он мается дурью.

— Именно!

— Семен Артемьевич, какие происки? — вздохнул я. — Были бы происки — Ленковского убили бы. Покалечили бы. Похитили.

— Э, происки — они разные бывают… Ты вообще читал, что написал? — Он положил ладонь на рапорт.

— И даже писал.

— Бездумно писал. Вон, список похищенного.

Дальше я знал, что он скажет.

— Портфель. А в портфеле что?

— Ну уж не секретные документы. Наши ученые даже философские идеи об устройстве Вселенной и ее окрестностей в секретные блокноты записывают, которые в сейф кладут, — резонно возразил я. — Приучили их.

— Портфель большой. А физик наш — человек творческий. Мало ли что закинуть туда мог.

— Что именно он мог туда закинуть?

— Вот это ты и выяснишь, — ласково проворковал Беляков и, видя полное отсутствие энтузиазма, добавил: — Ну а если обычная уголовщина, то и это наше дело. Участники Проекта должны наглядно видеть, что за любую агрессию в отношении них виновные будут неминуемо и жестоко наказаны. В общем, сдавай командировочное удостоверение. И приступай…

Из синего фургона ГАЗ-51 с красной полосой и надписью «Милиция» бравые милиционеры выгружали цыган — нескольких женщин с детьми и пару мужчин. Мужчины вели себя чинно и степенно — больше напоминали какое-то проверяющее начальство, чем задержанных. Женщины отчаянно матерились.

— Кар ту́кэ дро муй! Чтоб тебе нильский крокодил твое хозяйство откусил! — орала цыганка на милиционера, толкающего ее к дверям.

— Чтоб у тебя хрен на лбу вырос! — вторила вторая.

И все в том же духе. Милиционеры не реагировали — видимо, привыкли к подобным жизненным коллизиям.

Представив, как выглядели бы стражи порядка, если бы пожелания разухабистых цыганок по поводу этих анатомических новаций воплотились в реальность, я только хмыкнул. Вот за что люблю представителей этого беспокойного национального меньшинства — ругаются они мастерски, заслушаешься. Сейчас всех их оформят за попрошайничество и мошенничество, кого-то арестуют, остальных отпустят. До следующего раза.

Я хлопнул дверцей служебной черной «эмки», которую припарковал во дворе отделения. Двухэтажное, деревянный верх и кирпичный низ, здание оплота местного порядка выглядело обшарпанным. Мне кажется, щербины от осколков времен войны еще остались. Впрочем, окрестности выглядели не лучше. Завод. Бараки, трамвайное депо, совсем чахлый парк с одинокой каруселью. Не лучший район Москвы. И руки до его благоустройства пока не доходили.

Начальник местного уголовного розыска был невысокий, с широченными плечами и мощной шеей борца, почти лысый, если не считать пуха над ушами, со страшным шрамом на лице, напоминал комкора Котовского из фильма. И очень усталый. Он только вскользь посмотрел на мое удостоверение сотрудника московского управления МГБ. Ему уже звонили сверху насчет меня. Так что он ждал моего визита в своем темном, заваленном бумагами и заставленном сейфами кабинете.

— Так вас и звать, Иваном Семеновичем Петровым? — скептически осведомился он.

— Все зовут, и вы зовите, — усмехнулся я.

Начальник розыска со вздохом кивнул. Он уже примерно представлял, из какой я организации, из-за чего весь шум-дым и скандал. И еще знал, что наши сотрудники редко появляются под своими именами.

У меня и правда целая пачка документов прикрытия — на любой вкус. И от областного управления МГБ, и от уголовного розыска, и от всяких гражданских контор типа Моссовета. И все на разные имена и фамилии. Потому как в отделе «К» МГБ СССР все мы сплошь засекреченные. И под своими данными светиться — это нам не надо, это нам лишнее. Это нам во вред.

— Ну пусть будет так, — покорно согласился начальник уголовного розыска. — Значит, товарищ капитан Петров.

— Именно.

— А я старший лейтенант Антипов. Зовут Кимом. В общем, приятно познакомиться.

— Думаю, поработаем вместе на славу, — широко улыбнулся я.

— Слава опера — в отмене ранее наложенного взыскания. — Антипов прищурился, почесал рукой подбородок, и я заметил, что на правой его руке не было мизинца. И еще этот шрам на лице.

— Довелось повоевать? — полюбопытствовал я.

— С сорок первого без единого ранения в артиллерии. А в Польше на засаду польской Армии Крайовы налетели. Уже в июне сорок пятого. После Победы.

— Да, эти твари знатно нагадили. Порой хуже фашиста были, — посмурнел я. — Что они, что бандеровцы одним миром мазаны.

— Тоже воевали в тех краях? — кинул на меня заинтересованный взгляд Антипов.

— Можно сказать и так. Только война у меня немножко другая была. Из тех, которые не кончаются.

— И вечный бой, покой нам только снится, — процитировал Антипов не слишком любимого официозом, но все же не запрещенного Блока.

Свой человек, сразу видно. Я чувствовал нутром тех, на кого можно положиться в окопе и в атаке. Ощутил в нем родную душу. Сработаемся. Да и Александра Блока я тоже люблю.

— Давай уж на ты, — предложил я.

— Как скажешь, капитан Петров.

— Что вообще по этому делу думаешь?

— Сейчас, — начальник угрозыска направился к массивному железному ящику. Матюгнулся, когда ключ заел и не проворачивался. С третьей попытки все же провернул его. Вытащил из недр стального чудища толстую папку и положил передо мной. «Уголовное дело № 333197/1950».

— Держи. На толщину не смотри. Половина документов — это осмотр места происшествия, рапорта и отписки, допросы ничего не знающих, объяснения ничего не видевших, — честно признался он. — Зацепок пока не нашли… Скажи как на духу — пострадавший ведь из ваших, из секретных мыслителей? Иначе чего такой кипеж?

— К делу не относится, — отмахнулся я.

Обсуждать это не могу, а начальник розыска и так все понял. Так давят по рядовому в принципе преступлению, или когда кто-то из власть имущих задет, или когда речь о государственных интересах.

— Хочешь мое мнение? — спросил Антипов.

— Еще как, — произнес я, хотя уже знал, какое оно будет.

— Зря время тратишь. Обычная мелкая уголовщина. У нас вообще места такие стремные. Сам понимаешь, Завод. — Слово завод он произнес с уважением, так сказать, с большой буквы. — Постоянно окрестности вычищаем, патрули пускаем, личным сыском работаем. Берем и шантрапу, и гоп-стопников опытных. Месяц-другой затишье, а потом опять.

— Плохо работаете.

— Ну покажи нам, как работать хорошо. Мало нас. Вон весь розыск — я и еще три человека. А территория приличная.

— Старая песня. Нас мало, бандитов много.

— Вот именно… Это обычная шантрапа отметилась. Надо меньше с этой швалью цацкаться. Как ни задержишь кого — тут же профком, местком, поруки. А сволочь — она на то и сволочь, что прощенная сволочь наглеет и считает, что ей все дозволено.

— И не поспоришь, — кивнул я. Насмотрелся на такое на Украине, когда прощали тех, кого прощать нельзя.

— Для меня что фашист, что уголовник — один черт. Они созданы, чтобы жизнь советскому человеку портить. И по большому счету, разговор с ними тоже должен быть один — или в расход, или в плен. А то привыкли им сопли вытирать.

— Ты уверен, что гоп-стоп обычный?

— На девяносто девять процентов.

— Один процент — это очень много.

— Даже два процента. Обычно на Базарном переулке не шалят, он рядом с немецким кварталом. Там освещение, патрули чаще бывают. И бузить там стремно, все же не родные бараки и овраги у Яузы. А тут забрели, сволочи… Нашу местную шантрапу мы тряхнули. Кое-кто в камере посидел. Попутно несколько висяков подняли — две кражи и пару грабежей. Но никто на твоего не колется.

— Значит?..

— Или залетные. Или кого-то из близлежащих районов занесло. Место такое, считается нейтральным. И никто там постоянно не ошивается — так, набегами бывают все, кому не лень. Значит, район поисков расширялся до неизвестных пока пределов.

— Что предлагаешь?

— Соседи уже сориентированы, и, думаю, стараниями твоих коллег накачали их прилично. Так что работают добросовестно. Ну а у нас… Будем и дальше контингент прессовать. Что-то да проявится. Территорию потопчем ножками.

— Я в деле! — азартно воскликнул я.

— Тебе-то зачем в эту грязь опускаться? — удивился Антипов. — У тебя кабинет. Вон машина служебная. По пивнухам, притонам шариться — это не ваше.

— Мое, мое. Пошли.

Начальник розыска посмотрел на меня искоса. Хоть вроде и приняли друг друга за своих, но ему постоянный соглядатай из нашей конторы явно в тягость. Да еще к оперативным материалам угрозыска у меня полный допуск.

— Да не куксись, — хлопнул я ладонью по столу. — Помогу чем могу. Да и вообще я везучий.

— Вот это хорошо, — на полном серьезе кивнул начальник уголовного розыска.

Любой оперативник знает, что раскрытие — это на треть кропотливая работа, а на две трети — оперская удача.

Антипов посмотрел на циферблат своих наручных часов — массивных, немецких, судя по всему, трофейных, — и выдал ближайший план:

— Пятнадцать двадцать. Сейчас и начнем. Но только запасись терпением, товарищ чекист. Это варьете с вульгарными плясками и боевым бубном не на один день…

В мероприятиях помимо меня с Антиповым были так или иначе заняты практически все оперативники и участковые отделения милиции. Объем работы оказался неожиданно большим.

Возразить местные стражи порядка мне не смели, но радости от сотрудничества не испытывали. Все шептались за моей спиной, что маются чепухой из-за плевого дела. А ведь другую работу с них никто не снимал.

Работы у них действительно было немало. Освобождался контингент из колоний, за ним надо присматривать. Серия квартирных краж зависла. Разбой. Ножевое ранение. Убийство еще с прошлого года — пьяная ссора, но фигурант куда-то отчалил, и дело числилось в висяках. Еще зависло убийство трехлетней давности — перестреляли семью военнослужащего из трех человек в ходе разбоя. Троллейбусные маршруты затерроризировали карманники. Одну их бригаду местные оперативники совместно с сотрудниками МУРа сняли месяц назад — там были матерые «выпускники» факультета карманной тяги института имени Воровского. А сейчас шарят по карманам малолетки с детдома имени Антонова-Овсеенко, которых в народе прозвали «антоновцы». Двоих повязали, но их таких еще немало «работает».

А тут я с этим несчастным гоп-стопом, на который необходимо бросить все силы.

— Давай заглянем на Инвалидку, — предложил Антипов с утра пораньше.

— Ты у нас рулевой, — хмыкнул я.

— Только держись плотно за мной. И присматривай за карманами…

Местный блошиный рынок в народе назывался инвалидным, а пару лет назад его официально поименовали колхозным. Здесь стали чинно торговать продуктами и прочими дарами советской деревни, но мелкие шустрые торговцы никуда не делись. Рядом с дощатыми павильонами и прилавками, с торговыми рядами, меж бочек с соленой капустой и мочеными яблоками, висящими на крюках мясными тушами толкались и суетились люди — неистребимая вечная порода тех, кто хочет что-то продать подороже и купить подешевле.

Когда весной 1945 года я впервые в жизни приехал в Москву, мне показалось, что она сплошь состоит из этих толкучек. Послевоенная разруха и нищета. Продовольствие по карточкам. В коммерческих магазинах было все, но по таким диким ценам, которые работающему человеку недоступны. Вот и спасались москвичи этими толкучками. Нужны тарелки-вилки, тулуп, папиросы, сало и картошка — иди на толкучку. Тогда там было очень много трофеев, привезенных из Германии, которые меняли на еду. Голодно было первые два послевоенных года — и в деревнях, и в городах.

С того времени перемены произошли просто волшебные. Карточки отменили. Кооперативные и государственные магазины наполнились товарами и едой, притом по доступным ценам. Зарплаты растут, цены падают. И толкучки стали уходить в прошлое. Но, конечно, не до конца, цепляясь за город своими когтями, не желая отступать. Во многих местах они все еще манили людей очень уж широким ассортиментом и дешевизной. Заодно являлись центром притяжения разных криминальных элементов — спекулянтов, торговцев краденым, карманных воров.

Бьют по ушам призывные крики:

— Дешево, ложки, мельхиоровые. Дешевле не будет!

— Продам часы. Хорошие. Немецкие. Наручные.

Сколько же барахла — прям глаза разбегаются. Вон бидон для керосина. Тут же и труба самовара. Посуда, старые часы с кукушкой, прищепки, тяжелый утюг, перочинный ножик, меховая шапка и войлочные тапочки. Да, тут можно найти все, что душе угодно.

Меня настолько закрутило, завертело в этом водовороте, что голова кругом пошла. Но Антипов ощущал себя здесь как рыба в реке. Только и успевал плавниками водить, менять направление и высматривать добычу. Вот и сейчас свернул быстро направо и уже тащит за шкирку из закутка между рядами низкорослого шкета-дистрофика лет пятнадцати.

— Пустите, — привычно, определенно не в первый раз ныл шкет.

Под заплатанной матерчатой курткой на груди он аккуратно держал пару голубей.

Москва не исключение — как и в любом городе России, в ней полно голубятен и голубятников, чуть ли не в каждом дворе. Никогда не понимал такую радость, но всегда принимал как данность. Голубятники были какие-то опасно увлеченные люди. Голубей покупали. Перепродавали. Крали. Притом воров за такое дело от избытка чувств запросто могли убить. Все же не кошелек какой-то украл, а голубя!

— У пакгауза натырил? — еще раз встряхнув пацана, осведомился Антипов.

— Дяденька милиционер, — захныкал пацан. — Мое это. Сам, можно сказать, воспитал.

— Что ты врешь, Чапа? Я же тебя знаю. Сам ты только воруешь.

— Мое. Пусть докажут, что их, — заныл Чапа.

— Вот сейчас отдам тебя пацанам с пакгауза, и разбирайтесь сами, — мстительно улыбаясь, произнес Антипов.

— Не надо!

— Ну тогда быстро говори — пока здесь крутишься, такие вещи никто не предлагал? — Начальник розыска описал, что стянули у потерпевшего Ленковского.

Пацан нахмурился. Потом сказал:

— Да ручками с перьями тут каждый второй торгует. Хлопком выбьют у ротозея из кармана, и сюда. А вот портфель — не, не видел такого. Я бы запомнил.

— Кто у Базарного переулка на гоп-стоп мужика взял?

— Не слыхал! Вам лучше знать!

— Поговори мне еще. Кто вообще там толкается?

— Не знаю!

— Залетные, ворье, шпана — видел кого?

— Нет!

— Чапа, не зли меня…

— Ну «пять бараков». В ближнем к железке, на втором этаже, у Петровича его кореша из тюрячки уже неделю не просыхают. Их и спросите.

— Петрович — это Гвоздь?

— Он, буржуй… А больше ничего не знаю.

— Портфель или ручку увидишь — свистни. И не дай бог кто-то мне об этом скажет раньше тебя. Ты понимаешь?

— Да понимаю я. Отпустите уж! Мне голубями торговать надо…

Уже третьи сутки мы с Антиповым обшариваем прилегающие к Заводу территории, а также весь остальной район. Разговоры, разговоры. Такова работа угрозыска — ходить и спрашивать в надежде наткнуться на то, что ищешь.

И вламываться на малины и в притоны. Чем мы и займемся сейчас по информации Чапы.

Антипов взглянул на часы:

— Одиннадцать. Шкет сказал, они там весь день квасят. Пошли?

— Пошли, — кивнул я.

Бывают сумасшедшие дома, где кавардак и дичь. А бывают сумасшедшие дни, когда то же самое, что и в сумасшедших домах, — кавардак и дичь, но только на воле и плотно спрессовано по времени.

Вот сегодня и выдался такой день. Правда, я еще не представлял, насколько он сумасшедший.

— Тогда вперед, к «пяти баракам», — призывно махнул рукой Антипов, сейчас сильно напомнивший вождя мирового пролетариата на броневике — лысый, в кепке и рука указывает путь. Э, что-то меня не туда понесло. Хорошо, что партийные органы мысли пока не читают…

Этот город переполнен самыми разными звуками.

— Берем! Старье берем! Все берем! — требовательно кричит обходящий дворы татарин-старьевщик.

С другой стороны ему как-то уныло, будто из-под палки, нараспев вторит точильщик:

— Точу ножи, ножницы!

Во дворах стук и победные крики — это доминошники радостно колотят костяшками по врытым в землю дощатым столам, забивая козла.

Вечером то с одной, то с другой стороны зазвучат патефоны, а на танцплощадке в парке закрутятся фокстроты и танго.

— Ура! Падай, ты убит!

— У меня граната! Получи!

Это носятся после школы по улицам вездесущие пацаны с деревянными самодельными автоматами, играя в войну, — самые несчастные выступают за фашистов. Мальчишки побольше сражаются в ножички и пристенки.

Звон и стук долгожданного трамвая, отчаянные крики людей, которые с трудом утрамбовываются в него:

— Надави сильнее!

— Дышать не могу!

— А ты выдохни!

Обычная жизнь обычных московских закоулков и окраин. Наши охотничьи угодья.

Господи, вроде всего лишь одно отделение милиции, а на территории его обслуживания такое количество всяких закутков, злачных мест, жилых зданий. Это Москва в миниатюре. Здесь и деревянные единоличные строения. И добротные новые дома с горячей водой. И двухэтажные особняки со сквозными дворами, голубятнями, дровяными сараями и подвалами. И парк, и толкучки. И железнодорожная станция.

Вот и те самые «пять бараков», где живет пролетариат с Завода и примазавшиеся к нему. Дома кирпичные, добротные, бараками считаются потому, что там коридорная система — из конца в конец здания идет один коридор с множеством дверей. Один сортир на этаж, зато в теплом помещении, а не на улице. Плинтусы обиты медью, чтобы крысы не прогрызали дырки.

Мы останавливаемся перед одной из таких дверей. Прислушиваемся. Из-за нее доносится приглушенная и грустная мелодия Глена Миллера. Сменяется музыкой Дюка Эллингтона. Одно время было полно трофейных пластинок с этими музыкантами. Вот и тут крутят трофейные пластинки.

— Стиляги, — хмыкнул Антипов.

— Буржуазная культура, — поддакнул я.

Да, таковая распространена, не поощряется вследствие борьбы с космополитизмом, но и особенно не преследуется. И кто же там так культурно разлагается?

— Начинаем. — Антипов колотит ладонью по двери: — Открывай, Гвоздь!

Не дождавшись должной реакции, молодецким ударом ноги вышибает дверь.

В тесной комнатенке праздник. Стол накрыт богато. Водочка «Столичная», крабы, краковская колбаса, соленья. Пир горой. За столом компания маргиналов в количестве трех синих от татуировок особей мужского пола и двух дам облегченного поведения. Еще почти что трезвые. Как они все сюда набились?

— Ну-ка встали все к стеночке, — велит Антипов, с порога оглядывая не слишком благородное собрание. — Плохо доходит?

Компания обреченно выстраивается вдоль стены. При этом хозяин подавляет даже робкую попытку своих товарищей начать качать права:

— Делай, что говорят. Это Антипов!

Двое из присутствующих со справками об освобождении — только что вернулись из мест не столь отдаленных. По этому поводу и праздник.

Один все же возмущается:

— Ничего же не сделали. Просто к корешу зашли. На огонек залетели, как мотыльки. И вот пожалуйста, нарвались.

— В отделении разберемся, — заверяет Антипов. — Строимся — и на выход.

Послушно, руки за спину, маргиналы тянутся на улицу. Транспорта у нас нет, так и провожаем до отделения — строем. Хорошо еще тут недалеко.

Там быстрый опрос по заготовленному заранее списку. Нужно отметить, что давил Антипов уголовников мастерски. Я тоже умелец не из последних в этом деле, хотя сейчас немножко форму и растерял при общении с научной общественностью. Да и раньше сталкивался все больше с отпетыми бандитами, убийцами, диверсантами и саботажниками, с чудовищным отребьем. Начальник розыска же виртуозно разводил на разговор именно уголовную шушеру, легко перегружая их и так недалекие умы их же правилами, понятиями, законами, запутывая, загоняя в тупик. Ну что, молодец. Человек на своем месте.

Отработали этих доставленных. Нет, к нашему делу они отношения не имеют. Но дали наводку на катран. Там всякий залетный народец в картишки перекидывается.

— Вечерочком туда нагрянем, — говорит Антипов. — Составишь компанию?

— А куда я денусь. Только позволь позвонить домой.

Я набрал номер с трудом — диск на черном эбонитовом аппарате постоянно заедал. Как контрразведчику из Проекта, мне установили в квартире телефон — даже по нынешним временам победной поступи городской телефонизации роскошь несусветная, так что Антипов посмотрел на меня с уважением.

Телефонную трубку взяла Анна, которая уже пришла со своей работы в школе.

— Анюта, сердце мое, тут такое дело. Знаешь…

— Знаю, — сухо произнесла моя благоверная. — Тебя сегодня не ждать. И билеты в кино выбросить в мусорную корзину. Кинофильм, кстати, «В мирные дни» — про твоих любимых шпионов.

— Билеты, билеты, — поморщился я как от зубной боли. — Ну сходи одна.

— Да я все время одна… И ведь, дура, уговорила соседку с Настей посидеть.

— Анют, служебная необходимость. От меня не зависит.

— Я понимаю. Служба… Ну служи, Ванюша. А я в кино пойду. На шпионов. Одна.

Запиликали гудки.

Я вытер пот со лба. В кино она собирается. У нас тут такое кино, что ни один режиссер не снимет. Поэтому я и не особый любитель этого важнейшего из искусств — сама моя жизнь гораздо напряженнее и куда веселее, порой до икоты.

Антипов понимающе произнес:

— У меня то же самое. Женщины требуют, чтобы мы любили их больше, чем работу.

— А мы…

— А у нас это никак не получается…

Пистолет ТТ в моей руке привычно рявкнул. Отдача. Пуля начала свое смертельное движение. Ну что, пошло веселье со стрельбой! Закономерное завершение сумасшедшего дня!

Но обо всем по порядку…

Когда мы шатались по улицам и переулкам, мне пришла в голову мысль, что к Москве я так и не привык. Она давила, стискивала. Здесь порой так трудно дышать. Душа все время рвется на простор. Вместе с тем теперь я сцеплен с этим городом намертво. Кажется, нет такой силы, чтобы разорвать возникшую связь.

Воздух в столице наэлектризован энергией гигантских задач. Я ощущал, что именно здесь находится какой-то сакральный центр, где решаются судьбы всего мира, где строится образ будущего, где сходятся гигантские силы. И именно здесь так нужны те, кто умеет защищать и оборонять все это. Я чувствовал здесь сопричастность с великими делами. С такими, как Проект.

Вместе с тем, конечно, Москва еще и просто огромный город — административный, промышленный, полный добродетелей и низких пороков. В нем живет, страшно представить, уже почти пять миллионов человек. И это город не только помпезных проспектов с великолепной архитектурой, высоток и дворцов, с упорядоченной чистотой и энергичной степенностью. Все же здесь куда больше рабочих окраин, районов бараков, где царят свои законы — порой патриархальные, а местами и уголовные. Все так же, как и в любом другом городе. Только вот масштабы.

Здесь все огромно. Заводы размером с город. Жилые районы размером с иную область.

Я не настолько хорошо знал этот город, его ловушки и опасности. И просто терялся здесь. Это не мои родные западноукраинские леса. А вот Антипов был просто лоцманом в этом бушующем море. Особенно на территории обслуживания, где он знал, кажется, каждый подвал и скамейку, не говоря уж о притонах и местах скопления антиобщественного элемента.

Ему бы экскурсоводом работать. Только и успевает кивать — там брали вора-домушника, он прокусил оперативнику ногу. А вон там в сорок первом году взяли ракетчика — немецкого агента, обозначавшего сигнальными ракетами цели для бомбежки. Там хранили краденные с Завода листы металла. А там барыга жил, его воры прирезали, польстились на тайник.

— А вон дом — там постового милиционера застрелили, — показывает начальник уголовного розыска на подъезд давно не ремонтировавшегося кирпичного трехэтажного дома. — Проверял документы у подозрительного гражданина. Тот бросился бежать и заскочил в подъезд. Наш следом — и тут же схлопотал пулю. Когда в дверь подъезда входишь — ты для того, кто там затаился, мишень. Сколько наших ребят вот так положили. Мы потом инструктировали — следом за бандитом не идти. Перекрывать выходы. Ждать подмогу. Именно так Рыжего два года назад брали. Заблокировали. Пустили собаку. Он ее уложил и сам застрелился. Жалко пса. Но так бы сотрудника убил… Эх, до сих пор стреляем, но куда меньше…

Конечно, грустно смотреть на город с такого неказистого ракурса — со стороны выгребной ямы. А ведь большинство людей живут совершенно нормально и полноценно. Ходят на работу, в театры, кино и клубы. Занимаются детьми. Но именно они нам сейчас неинтересны. Нас ждет заброшенное отдельно стоящее бомбоубежище около станции. Тот самый катран — притон для карточной игры. Там обильно татуированные игроки мусолят карты.

Мы спускаемся в бомбоубежище по мокрым ступеням. Тяжелая дверь распахнута и никогда не закрывается, тусклая лампочка светит под потолком. Идет азартная игра, и никого больше здесь не ждут. А тут мы пришли с приветом, рассказать, что солнце… нет, еще не встало.

Я и рта не успеваю открыть, а в мою сторону уже летит бутылка. Приходится ловко уворачиваться.

Увернулся. Реакция все еще хорошая.

— Замерли! Милиция! — Я выстрелил для острастки из своего старого доброго ТТ в деревянный щит, прислоненный к стене, — так, чтобы пуля не срикошетила и не задела нас самих.

Подействовало. «Клиенты» застыли, как изваяния. Больше никто не рыпается.

— На пол! — заорал я. — Или стреляю на поражение!

Что такое стрельба на поражение, эти субъекты представляют отлично. Безропотно разлеглись. Чтобы они не уснули, мы с Антиповым награждаем их пинками и тумаками от всей широты нашей чекистской души, не обращая внимания на завывания:

— Прости, начальник! Обознался!

Нормальная повседневная милицейская работа. Обычный человек на ней свихнется за пару дней, а для меня вроде и ничего. На Украине и похлеще карусели крутились.

— О, Куркуль! — обрадованно развел руками Антипов, разглядев задержанных в количестве пяти отпетых особей, когда мы их, прилично помятых, поставили на ноги и расставили в ряд вдоль стены. — Только вчера на тебя ориентировка пришла. Ты на лыжи встал и оставил места отбывания заслуженного, заметь, наказания.

Квадратный, почти лысый Куркуль зло посмотрел на него и потупил глаза.

— Вот только не пойму. Чего ты рванул? Тебе два месяца чалиться оставалось.

— Да на ножи суки правильных воров поставить хотели, — пожаловался на несправедливость судьбы беглец. — Там столько народу полегло. Потом вертухаи шмаляли по всем подряд. Я и ушел в суете.

— Ну готовься теперь обратно.

— Не, я в сучью зону не пойду! Лучше руки на себя наложу!

— Да не ко мне вопрос…

Сдали картежников в отделение. Отработали.

Давно стемнело. Неужели на сегодня этот дурдом закончен? Но главное не то, что он закончился, а то, что результата опять нет.

Я еще успевал на трамвай. И двинул домой, к Никитским Воротам.

А там жена, все же сходившая в кино одна, привычно дулась и принялась упрекать меня в бездушии и пренебрежении семьей. Я привычно отбрехивался. Дочка привычно спала. Но все это было для меня каким-то фоном. Все мысли у меня были о недоделанной работе.

— Все-таки черствый ты, чекист, — выдала мне зло Аня.

Я только рассеянно кивнул. Со всем согласен. Я черствый. Я чекист. И утром мне опять на территорию — пахать за уголовный розыск. Отработка криминального элемента продолжается.

Подустал я что-то от мерзости бытия. За эти дни передо мной прошла галерея совершенно гнусных личин. То ли Ломброзо, автор учения о соответствии преступных наклонностей убогой внешности, был прав, то ли весь этот контингент жизнь так потрепала, но один другого краше. Фиксы, небритые рожи, низкие лбы, выступающие нижние челюсти, иногда цепкий, но чаще тупой взгляд. Да, это явно не играющие мышцами красавцы физкультурники с демонстрации на 1 Мая, а будто какой-то другой биологический вид. Только один сахарно-смазливый попался, хорошо одетый и с манерами, да и тот мошенник.

Кроме ворья, мы шерстили и барыг, втихаря скупающих краденое, — с ними было легче всех, они обычно добросовестно барабанили на розыск. И хулиганье — там в основном ученики ремесленных училищ, детдомовцы и дворовые крысята. Они кучковались по району стайками, на полном серьезе считали себя весомой силой, обороняли места своего обитания от таких же, как они, со словами: «Ты откуда? Ты чего по нашей земле ходишь?»

Многие из шпанят выглядели не намного лучше воров — та же печать дегенерации, злобные глазенки людей, жаждущих самоутверждения и насилия, трусливые завывания «отпустите, дяденька», когда их брали за шкирку, как нашкодивших котов. Достаточно мерзкое и опасное порождение неблагополучных районов. И шанс, что именно они напали на нашего ученого, был высок.

…С утра пораньше снова с начальником уголовного розыска на территорию. Опять воришки, хулиганье и прочие паскудники.

— Сейчас мы их поприжали. А вот после войны от них житья не было. — Антипов препроводил увесистым пинком очередного шпаненка, на которого мы наткнулись, когда он присматривался, что бы спереть на железной дороге. — Табунами бродили, на прохожих нападали, сумки рвали с продуктами и карточками. Ну тогда понятно — безотцовщина, голод, неустроенность. А сегодня просто распущенность… Так, пришли…

Вперед… Еще один подвал отработан. И опять без результата.

Постепенно накатывало ощущение бесполезности всей этой работы. Уже не верилось в успех. Хотя по своей практике я знал, что при такой тщательной отработке территории нередко кажется все беспросветно, и вдруг раз — и цепляешь кончик ниточки, а потом и весь клубок разматываешь. Главное, не упустить этот момент и крепко ухватиться.

К часу дня мы вернулись в отделение. Там за чашкой чая прикидывали ближайшие планы, и Антипов, видя, что я постепенно впадаю в меланхолию, предложил:

— Пошли на природу.

— Это в леса?

— Почти что. Посмотрим, что за контингент в парке Лихачева в пивнухе трется. Там иногда можно повстречать очень неординарных личностей.

Ну что же, мы и пошли. И повстречали этих самых неординарных. Да еще каких…

Пивная точка представляла из себя дощатый хлипкий павильон под сенью парковых деревьев. Бойница окошка, куда совали деньги и откуда получали кружки, напоминала амбразуру дота. Вывеска незатейливая, исполненная масляной краской на длинном куске фанеры, — «Пиво». Время ее потрепало и потерло, так что она едва читалась. За вкопанными в землю высокими деревянными столиками посетители пили стоя. Правильно, место не для того, чтобы вальяжно разваливаться на стульях и скамьях. Постоял, выпил и быстренько пошел по своим делам.

Хоть и раннее время для пива, но на точке уже толпились люди, желающие приобщиться к культуре пития. У одного столика цивилизованно проводили время трое работяг. Опасливо озираясь, они доливали в кружки из бутылки водку — дополнительный прицеп, чтобы «коктейль» молотом врезал по мозгам. И вели интеллигентный разговор, что мастер, сука такая, неправильно им наряд закрыл, управы на гада нет. Хуже старорежимного буржуйского приказчика к народу относится. И что с ним делать? Бока намять или в партком идти?

От столика к столику бродил небритый инвалид без руки, в солдатской шинели без петлиц и знаков различия, держал перед собой пустую кружку:

— Плесните, люди добрые.

Обычно добрые люди отливали чуток.

— Выпей за наше здоровье, — сказал работяга, плеснув.

Инвалид с достоинством кивнул:

— За ваше здоровье!

Таких нищих инвалидов, жертв войны, и не только войны, особенно много было в Москве лет пять назад. Некоторые действительно не могли себя найти в мирной жизни, другие с готовностью скатились по социальной лестнице до маргиналов — им так удобнее. Власти время от времени принимали меры: кого-то пристраивали на работу, кого-то в дом инвалидов, а кого и в тюрьму. Постепенно этих людей становилось меньше. И уже не первый год в Москве обещали решить проблему окончательно — очистить столичные улицы от этого позора, загнать тех, кто не понимает русского языка и продолжает бродяжничать и попрошайничать, в соответствующие им места.

Два густо татуированных «питекантропа», улыбаясь во все свои фиксы, мирно беседовали и попивали пиво. Перед каждым из них стояла пара покрытых пеной, как Эльбрус снегом, кружек.

Как уверял начальник угрозыска, пиво здесь хорошее, почти не разбавленное. Бывало, что ведомая жаждой справедливости разгоряченная публика лупцевала не понявших, куда попали, торговцев пивом за недолив и разбавление водой божественного напитка. Правда, пенить и разбавлять не перестали — тут уж у работников прилавка непреодолимый условный рефлекс, но наглеть и волновать народ, озабоченный культурой пития, прекратили.

Инвалида, приблизившегося к их столику, один из «питекантропов» отшил обнадеживающим обещанием:

— Бог подаст.

И татуированные вернулись к разговору. Мы застали самый его конец, логическое завершение. Как я понял, в пылу диспута один другого назвал чем-то непотребным.

— Ты за базар-то хоть отвечаешь? — грустно осведомился татуированный номер один.

— Отвечаю, — легкомысленно проинформировал татуированный номер два.

Тогда первый номер, больше ни слова не говоря, сосредоточенно разбил о столик кружку, остатки пива выплеснулись как на спорщиков, так и на столик. В его руке осталось импровизированное оружие — ручка с острыми стеклянными лезвиями. Им он с ходу полоснул собеседника по лицу.

Тот оказался тоже парнем не промах. Невероятно шустро отпрыгнул назад. Рука его нырнула за пояс. Нож там наверняка.

Нет, не нож. Заточенная отвертка. Добрый инструмент. Продырявить можно так же надежно, как и финкой, но в разряд уголовно наказуемого холодного оружия не попадает.

— Ша, урки! — гаркнул Антипов. — Замерли! Оружие на землю!

Оба татуированных будто налетели на стену. Покосились на начальника уголовного розыска. Видно, наблюдали его не в первый раз, и отнюдь не с доброй стороны. Тут же синхронно отбросили предметы нанесения ран и увечий — мол, не наше это, случайно под руку подвернулось. Сопротивляться никто и не думал. Капитан Антипов держал район железной рукой.

— Коррида, значит, — удовлетворенно кивнул начальник уголовного розыска. — Пошли, тореадоры. Разговор по душам будет…

Вскоре оба задержанных ждали своей участи в отделении. Первым мы допрашивали того самого, с разбитой кружкой, требовавшего ответить за базар. На его лбу выступил пот, он пыхтел, ерзал на стуле, зябко поводил могучими плечами — казалось, в тесном кабинете начальника уголовного розыска ему не хватает и простора, и воздуха.

— Ну что, Лука, — присел напротив него Антипов. — Один раз я тебя простил. Да ты, как погляжу, все не угомонишься!

— Гражданин начальник! — залепетал виновато Лука. — Я же мирный. В завязке. Но ты представляешь, Сутулый меня как назвал!

— И как?

Страшное слово Луке сперва не давалось, но он все же с натугой выдавил:

— Козлом!

— М-да, — сочувственно протянул Антипов. — Такое оскорбление смывается только кровью.

— Ну вот, вы же понимаете!

— Да ни хрена я не понимаю! — взорвался Антипов. — Все эти ваши козлы, петухи и прочий зоопарк! Ей-богу, вы, урки, как дети малые! Все обижаетесь. Дуетесь. А потом как бараны рога топорщите — и в бой! Что, надоела жизнь на воле?

— Не, не надоела, — затряс головой задержанный. — На зонах сейчас совсем плохо. Не все выживают.

— Ну вот и посмотрим, какой ты живучий.

Опасения Луки были вполне понятны. В местах лишения свободы последние годы творились сумятица и чертовщина. Образовывались враждующие фракции уголовников. Ссученные, польские воры, ломом подпоясанные — голову сломаешь. И все друг другу в горло вцепиться норовили. Классические воры, которые по их закону не должны работать, служить в армии, бились с теми, кто отслужил в штрафбатах, загремел снова под суд и теперь признавался «автоматчиком» или ссученым, лишался в воровской среде всех прав и состояний. Уже и название появилось — сучьи войны.

А тут еще массово осужденные бандеровцы организовывали свое подполье — уж они в этом деле мастера. Администрация в эти процессы не сильно и вмешивалась. Почему так? Да просто утомленное войной государство, судя по всему, решило плюнуть на уголовный сброд. Собрать взрывоопасный элемент вместе. И пускай варятся, грызут друг друга, лишь бы производственный план давали. Никто кормить задарма уголовников не собирался в период, когда страна гигантскими усилиями восставала из развалин.

Все чаще это напряжение нарастало до крайности и разряжалось резней и бунтами. Тогда лязгали затворы, автоматчики и пулеметчики на вышках косили всех без разбора и особых раздумий. Были случаи, что в бунтующие зоны вводили танки.

Правда, основной пик пришелся на первые послевоенные годы. Но не успокоилась система исправительно-трудовых учреждений до сих пор. Время от времени случались массовые вспышки насилия.

По моему мнению, эта политика была ошибочна. Ведь эти озверевшие уголовники рано или поздно выходят на свободу. И приносят туда свои волчьи законы, свои правила, свою осатанелость.

— Ким Сергеевич, а нельзя ли… — заныл Лука. — Я ж не порезал никого. Так, побалакали. Ну чего между корешами не станется.

— Это, друг мой ситный, хулиганка, — наставительно произнес Антипов. — Или даже покушение на убийство.

— Гражданин начальник! Какое покушение?! — чуть не подпрыгнул на месте Лука.

— А что? — Антипов задумчиво посмотрел на задержанного, потом придвинулся к нему поближе и доверительно произнес: — Слушай, у нас же доброе взаимопонимание одно время было?

— Было, — насупился Лука.

— Вот и сейчас может быть. Я тебя пойму. Ты же мне шепнешь кое-что. Исключительно между нами.

— Что надо? — угрюмо осведомился задержанный.

— Кто фраера на гоп-стоп у Базарного переулка неделю назад взял? В тот день, когда «Спартак» с «Динамо» рубился. Не слышал?

— Про «Спартак»? Так он вчистую проиграл!

— Про гоп-стоп.

— А… Слышал, конечно, — даже с легким недоумением произнес Лука — мол, как можно такое не слышать? Об этом разве только в газетах не писали, а так все знают.

— И кто? — подался вперед начальник угрозыска, положив задержанному руку на плечо и сжав пальцы так, что уголовник поморщился.

— Микроб. Он недавно от хозяина. На какой-то блат-хате у Силикатного лежка у него. Никчемный, не в сильном авторитете, но очень беспокойный. Окружил себя гопотой и шпаной. Уму-разуму их учит. Хвост перед ними пушит, какой он великий и ужасный. К тюрьме пацанов готовит.

— Дело почетное, — хмыкнул начальник уголовного розыска.

— Ну да. В обществе поощряется… Слышал я — вся эта компания в тот день там ошивалась.

— И где мне их искать? Где они собираются?

— Так каждый день по-разному. К одному месту не привязаны.

— Как их искать будем?

— Узнаю — свистну… Только в вашем каземате я много не узнаю.

— Ладно. Пиши явку с повинной, что имел место бытовой конфликт, хулиганство.

— Это еще зачем?

— Пусть у меня полежит, пока ты погуляешь. Чтобы легкомысленного желания соскочить у тебя не возникло. Сделаешь дело — я о ней забуду.

— Но…

— Пиши, а я продиктую.

Лука обреченно вздохнул, глядя на лист бумаги и автоматическую чернильную ручку, которые положили перед ним. И принялся писать под диктовку.

Писал он, аккуратно выводя каждую буковку и прикусив язык. Кстати, без ошибок.

Закончив процедуру и отправленный на четыре стороны, он аж зажмурился от удовольствия, когда шагнул из отделения навстречу сияющему в его честь солнцу. Свобода и простор! Как же ценишь их после того, как постоишь на пороге камеры!..

В нашем деле что главное? Незаметно подобраться и заметно нагрянуть. Для первого нужна грация кошки, для второго — напористость асфальтоукладчика, раскатывающего все в блин на своем пути.

За строительным мусором, кустами и развалинами дощатых летних построек я, начальник розыска и еще двое местных оперативных сотрудников приближались к месту, где собралась интересующая нас компашка. Подошвы ботинок противно скользили по мусору и прошлогодним прелым листьям. Антипов тихо выругался, вляпавшись в нечистоты. Место на редкость неухоженное, дворники и прочие благоустроители территории о нем забыли еще до исторического материализма и больше не вспоминали.

Двигались мы аккуратно. На стреме гопники никого не выставили. Так что подобрались мы незаметно поближе и смогли не только рассмотреть компанию в свете двух желтых, чудом работающих и не разбитых парковых фонарей, но и услышать, о чем там мирный разговор идет.

Компания собралась на окраине парка Лихачева, у фундамента и покосившейся будки разобранного пару лет назад, да так и не восстановленного чертова колеса. Сюда даже доски завезли, обнесли место заборчиком. Но потом обо всем забыли, доски сгнили, заборчик частично рухнул.

Шестеро пацанов расселись вокруг «наставника» — кто на досках, кто на корточках. На корточках даже круче — так настоящие матерые уголовники сидят, потому как в ногах, как и у прокурора, правды нет. Перед ними дымился углями небольшой костерчик, из которого извлекали печеную картошку. На деревянном ящике стояли стаканы и опустевшая бутылка водки. Да, все по-взрослому. Пацаны были счастливы.

Многие хулиганы льнут к ворам и мечтают ступить на эту стезю. А что, чем не жизнь! Ничего не делать, сладко жрать, много пить, орать уголовные песни, травить байки про Колыму. И чтоб тебя все боялись, потому что за голенищем твоего сапога заткнуто перо, которым ты вскрыл немало животов. Они просто не понимают, в какую преисподнюю затягивает их молодость и дурость. А также такие вот «наставники».

— Вот я и говорю. За такой базар на пику, — вещал худосочный, лет тридцати пяти на вид, мужичонка с короткой стрижкой и низким лбом, весь татуированный. Это и был обещанный Микроб. Впалая грудь, землистый цвет лица — ну чисто туберкулезник с виду. Понятно, откуда взялось такое погоняло.

Пацаны смотрели на него с открытыми ртами. Откровения сидельца сладко будоражили им кровь, как романтические рассказы о дальних островах и о пиратах. А он все распалялся:

— А козырный фраер, это кореш мой лепший, кивает так ласково и пером поигрывает. Ну тут ссученый нам и отвечает…

Договорить мы краснобаю не дали.

— Угрозыск! Оставаться на месте! — гаркнул Антипов.

Один гопник от неожиданности уронил картошку, которую охлаждал, быстро перебрасывая из руки в руку. Другой вздрогнул и расплескал содержимое наполненного водкой граненого стакана в своей руке.

— Атас! — послышался истошный испуганный вопль.

Трое шпанят бодро сорвались с места и бросились врассыпную. Двоих тут же сбили с ног и устроили поудобнее на мокрой земле. За третьим помчался местный оперативник, задорно крича вслед:

— Стервец, а ну стой! Все равно достану!

За спиной Микроба был забор, к которому, как казалось, он был приперт прочно, ведь впереди — мы. Так что попался, голубчик.

Но тут произошло то, чего никто не ждал. Микроб затравленно посмотрел на нас, сделал несколько шагов навстречу — мол, сдаюсь на милость победителя. А потом резко повернулся, устремился вперед и перепрыгнул через дощатый забор. Красиво так сиганул, как в армии на полосе препятствий, с перебросом своего худосочного тела.

Я был ближе всего к нему. И ринулся следом. Повторять я гимнастический трюк не стал. Просто вышиб ногой калитку поблизости. И затопал по земле — тяжело, неумолимо и быстро, как зубр.

Несмотря на щадящие условия существования, окончательно канцелярской крысой я так и не стал. Держал себя в хорошей физической форме. Лыжи, бег, гиря, борьба и рукопашка. Так что у туберкулезника, несмотря на неожиданную резвость и некоторую фору, шансов скрыться было немного.

Нагнал я его у той самой уже знакомой мне пивной. Символично. Здесь мы нащупали ниточку, приведшую к Микробу. Здесь я настиг и его самого. Мои соратники затерялись где-то позади, так что с беглецом мы получили возможность пообщаться наедине.

— Отбегался, — переведя дыхание и смотря на прижавшегося к дощатой стене павильона жулика, произнес я. — Пошли, Микроб.

Нет, он не был напуган. Это слово слишком слабое. Он был в ужасе, переходящем в панику. В глазах — безумие.

— Не подходи, сука легавая! — Он вытащил откуда-то из недр синего бушлата, который на пару размеров больше него, финку. Лезвие сверкнуло в свете болтающейся на павильоне под резкими порывами ветра лампочки.

— Не дури, болезный, — примирительно произнес я. — Перо на пол. И идем со мной.

Мои слова улетели в пустоту. Микроб потерял способность мыслить разумно. Он начал неистово размахивать финкой. Притом, надо отметить, получалось у него достаточно ловко — такие кружева крутил.

Нож — вещь серьезная. Пока достану пистолет из подмышечной кобуры, пока сделаю предупредительный выстрел — без него никак. За это время Микроб или прорвется, или попытается нанизать меня на лезвие. Он хоть и чахоточный с виду, но резкий.

Я шагнул навстречу противнику. Тот замахал ножом еще сильнее. Я подался немного в сторону, повернул голову и крикнул:

— Стреляй в него!

Микроб автоматически вслед за мной повернул голову направо.

Тут я и ринулся вперед. Саданул ногой в его коленную чашечку. Кажется, что-то ему сломал.

Микроб рухнул как подкошенный, выпустив финку и схватившись за ногу. Дико взвыл — как волк, лапа которого угодила в капкан.

Я нагнулся, подобрал финку. И осведомился:

— Идти можешь?

— Ногу сломал, мусор! Я прокурору напишу! — захныкал он.

— О как. Как на опера бросаться — так в своем праве. А как ножку отдавили — так к прокурору. Западло это для урки — прокурору жаловаться!

— А я напишу, — снова хмыкнул Микроб. — Слома-а-ал!!!

— Я вам пишу, чего же боле. Что, Микроб, никак прокурор — твой сердечный друг?

Он посмотрел на меня диковатым взором.

— Эх, ты еще не знаешь, на что напросился, — вздохнул я участливо…

Наконец подоспели местные оперативники. И этого чахоточного придурка пришлось тащить на руках, как римского патриция. Слава богу, не нам, а его подопечным гопникам…

Купив газету «Правда» в киоске «Союзпечати», я развернул ее. Это вошло в привычку — читать на ходу. Время экономится, которого постоянно так не хватает.

Что там у нас. Культурные мероприятия, посвященные двадцатилетию смерти гордости советской поэзии Маяковского… Шахтеры Кузбасса в соревновании против шахтеров Донбасса… Европа в экономической удавке плана Маршалла… Во многих странах развертывается кампания прогрессивной общественности по сбору подписей под воззванием о запрещении атомного оружия и об объявлении военными преступниками правительства, которое первым сбросит ядерную бомбу…

Свернув газету, засунул ее в карман пиджака. Потом дочитаем. Сейчас меня ждет важный разговор. В тюремной больничке — которая уже передо мной.

На входе я предъявил удостоверение. Прошел спецчасть, где уже лежало разрешение следователя на мои встречи с обвиняемым, и отправился на свидание с Микробом.

Церемониться с ним не стали. Прокурорский следователь тут же возбудил дело, предъявил обвинение за нападение на сотрудника МУРа, коим я числился в документах прикрытия. И теперь этот мелкий негодяй в гипсе валялся на больничной койке по соседству с такими же антиобщественными личностями.

Увечных сокамерников Микроба, кого на костылях, кого в гипсе, я выпер из палаты с решетками на окнах. После чего приступил к задушевному разговору.

— Не виноват я! — тут же с вызовом начал хорохориться Микроб, даже не выслушав, что от него хотят. — Все грязный поклеп и гнусная провокация!

— О, как запел, — всплеснул я руками. — И за нож не хватался?

— Не хватался. Когда сотрудник милиции, то есть ты, мне представился, я вытащил нож, чтобы бросить его на землю. В это время сотрудник милиции, то есть ты, превысил власть, беспричинно ударив меня и сломав ногу!

— Ух ты, — даже восхитился я юридически выверенной правильной речи Микроба. — Сам придумал? Или посоветовали добрые люди?

Я выразительно обвел рукой опустевшие койки. Обычно в таких местах находятся ушлые советчики, закончившие свои юридические факультеты в лучших зонах СССР.

Микроб не ответил и, откинувшись на подушке, гордо уставился в потолок, изучая на нем извилистую трещину.

— Ладно, все это лирика, былины и сказки, — махнул я рукой. — Меня интересует, куда ты вещички потерпевшего дел.

— Какого потерпевшего? — буркнул Микроб. Похоже, потерпевших у него было много.

— Ну которого вы срисовали у Базарного переулка. Про остальных жертв пока говорить не будем — там вопрос отдельный. Ну, вспоминай, с портфелем, высокий такой.

— Даже не пойму, о чем вы, гражданин начальник, — равнодушным голосом произнес урка.

— Да ладно тебе ломаться. Твои волчата тебя и вломили. Шел солидный мужчина, никого не трогал. Хотели толпой на него навалиться, выпотрошить, но не стали. Слишком тот серьезно выглядел, в дорогом пальто и шляпе, за такого и пострадать можно. Это не пьянь по переулкам у Завода после зарплаты потрошить.

— Ну тогда какой с меня спрос? — Он приподнялся на кровати и посмотрел на меня с ненавистью. — Никого не трогали — сам же сказал.

— Оно так. Вот только еще говорят, ты в одиночку за ним увязался. Что, хотел показать высший класс мастерства сопливым воспитанникам?

— Не было этого! Пусть в глаза мне скажут!

— Да скажут, за это не беспокойся.

— Никого я на гоп-стоп не брал. Все это провокация. Ножик да, мой, за него отвечу. Но больше года не дадут, да и то… Я же ныне пролетариат, на заводе работаю. Поруки там, поручения.

— Ох, значит, не хочешь по-хорошему… — Я вытащил удостоверение, ткнул ему под нос. — Читай.

Он сперва мазнул небрежно взглядом по корочке. Потом вчитался. Тут с него и стал сползать нездоровый туберкулезный румянец, делая его вообще похожим на труп.

— Капитан госбезопасности, — прошептал он.

— Так что напал ты не на сотрудника милиции, а на чекиста. Да и тот гражданин с портфелем тоже не простой. Прослеживается, знаешь ли, тут связь с бандпольем и зарубежными разведками. Слышал небось, что в начале года смертную казнь за государственные преступления восстановили. Так что намажут тебе лоб зеленкой, Микроб. И никакие тебе дешевые уловки, мол, я не я и лошадь не моя, не помогут. Ну, что думаешь? Как, будешь жить? Или все же умирать?

Он набрал в легкие побольше воздуха. Хотел что-то выдать дерзкое и обидное, но прикусил язык. Задумался. Потом удрученно произнес:

— Что мое, то мое. Возьму. Ну было, гопничал, волчат натаскивал. Можно сказать, ремеслу обучал воровскому.

— Не льсти себе. Грубый гоп-стоп с благородной кражей не мешай.

— А все одно — работа. Вор обязан молодежь воспитывать. Вот я и воспитывал.

На самом деле у уголовников считается такой почетной общественной нагрузкой присматривать из безрассудных, неустроенных, злых пацанов кандидатов на роль новых завсегдатаев тюрем, обучать их воровским профессиям. Блатной мир жив, пока в него есть приток молодого пополнения. Работа с ним на воле даже вменяется в обязанность откинувшимся из зон ворам. Чем Микроб и занимался.

— Молодец, — хмыкнул я. — Медаль тебе от Минпроса. Сколько народу на гоп-стоп взяли?

— Ну человек десять. В основном подгулявших пьяниц. Там и заяв-то нету, наверное.

— Это ты потом угрозыску распишешь. Ты про тот случай вспоминай, с портфелем. В подробностях.

— Да чего там вспоминать. Волчата правду говорят. Побоялись мы его брать. Слишком вальяжно выглядел. Видно, что непростой, с таким греха не оберешься, потом будут легавые всех шерстить. Да и он такой здоровый был, видно, что за себя мог постоять. С выправкой. Может, военный. Тогда там и наган в кармане.

— А ты-то зачем тогда за ним пошел?

— Дурь в голову ударила. Подумал — а чего я, не щенок же! Решил показать — один с пером тоже в поле воин.

— И что? Показал?

— Какой там! Пошел за ним. И тоже не решился. Вот нутром ощутил, что не один он идет!

— А с кем? — заинтересовался я, надеясь на неожиданный и полезный оборот.

— Что следом за ним идут мои неприятности. — Микроб замолчал. И молчал долго, так что терпение мое истощилось.

— Дальше! — прикрикнул я.

— А не было дальше. На этом все.

— Что все? Тебе вторую ногу сломать? При попытке побега. Для прояснения сознания. Давай в подробностях!

— За угол завернул, в сторону немецкого квартала двинул. Там еще котельная и дорога идет. Больше я его не видел.

— И все? — угрожающе прошипел я.

— Но слышал, — поспешно добавил Микроб.

— Что слышал? Не тяни резину!

— Там шум какой-то, шараш-шабаш. Крики.

— Что кричали?

— Да не разобрал я! Очень надо в чужие дела лезть — своих хватает. Сделал ноги в темпе вальса.

— Есть еще что добавить, Микробушка? — с ласковой угрозой спросил я. — А то как-то скупо ты сотрудничаешь с органами госбезопасности. Подозрительно скупо, будто и не вор ты, а чистый враг народа.

— Да машина там была, — затараторил Микроб. — Там такое место, что в это время мало кто ездит. Да вообще никто. А тут целая машина.

— И ты, конечно, ее не видел, — с максимальной язвительностью и недоверием произнес я.

— Не видел, но слышал. Я в движках секу капитально. У меня на них ухо, как локатор, наводится. Это полуторка была. ГАЗ АА. И мотор добрый, не убитый…

Микробу я поверил. Есть такая у меня особенность — будто в груди что-то проворачивается при чужом вранье. И наоборот, спокойствие, когда правду говорят. Ошибаюсь, конечно, не без этого. Но сейчас не тот случай. Мелкий уголовник истину глаголил. Я в этом уверен на все сто процентов и даже больше.

И что получается? Ленковского сбила машина? Нет, травмы не характерные для дорожно-транспортного происшествия. А вот для избиения вполне типичные.

Получается, теперь гоп-стопщики разъезжают на машинах, притом грузовых? Конечно, может быть всякое, но как-то не верится. Гоп-стоп не просто способ преступного заработка и утоление страсти к унижению и насилию. Тут своя атмосфера. Посиделки в подворотнях. Водочка под закусочку. Единогласный неудержимый порыв пойти пощипать припозднившегося прохожего, показать, кто на улице хозяин, прибрать «лопатник» и портсигар.

Ну а что еще могло быть? Да что угодно. Перебежал, например, Ленковский дорогу в неположенном месте, да еще перед носом грузовика. Водителю такое сильно не понравилось. Слово за слово, монтировкой по ребрам. Заодно повелитель баранки портфельчик, портмоне и авторучку прихватил — чего добру пропадать. Шоферы ведь тоже с разной биографией встречаются.

А, это все пустое. Предположений можно строить сколько угодно, притом самых экзотических. Но самое главное — ситуация становится неопределенной. А неопределенная ситуация — это тот самый омут, где могут водиться черти. И булькать зловонной жижей те самые злые происки врагов, о которых параноил мой руководитель.

Надо дожимать эту ситуацию до конца. До полной ясности. Это означает искать машину. Задействовать на это все возможности МВД и МГБ.

Все это я и выдал начальнику угрозыска. Антипова, конечно, мои находки не сильно обрадовали. Он полагал, что это занозистое дело скинуто и МГБ опять уйдет в тень, не будет его донимать всякими задачами государственного значения и мудрыми вводными. Не тут-то было.

— Будем искать грузовик ГАЗ АА, — вздохнул он. — Ты хоть представляешь, сколько их в Москве?

— Боюсь представить, — сказал я.

ГАЗ АА — самый распространенный грузовик в СССР, усовершенствованная копия «Форда АА». Начали его производить до войны и на сегодняшний день наштамповали более семисот тысяч. Наглядная иллюстрация роста советской промышленности и автомобилизации всей страны. И где среди них наш?

— Вот именно. Тьма, — произнес начальник уголовного розыска.

— Нет такой тьмы, которую не развеет факел в твердой руке оперуполномоченного. Будем работать, Ким.

— Будем, будем. По уму и по науке. Начнем с нового обхода местности и поиска свидетелей. Кто-то должен был видеть эту машину.

Как ни странно, отработка местности и жилого сектора быстро дала положительный результат. Один из загулявших пьяниц, возвращавшийся именно в этот день с празднования юбилея своего сослуживца, видел ту самую машину около Базарного переулка и даже слышал какой-то шум. Мелькали люди. Потом машина уехала. Он и пошел своим курсом, хотя в состоянии далеко не легкого опьянения это было тяжело.

Из интересного — свидетель видел, что возилось у машины минимум трое человек. И машина была действительно АА, притом в модификации фургон-бокс.

Эх, вот пока не столкнешься, так и будешь жить в неведении о том, какое огромное количество в Москве и Подмосковье автотранспортных предприятий, автоколонн, ведомственных гаражей, а в них — фургонов. Я полагал, что всего несколько штук — ну мясо развозят, почту, мебель, всякую продукцию. А оказалось, что их несколько сотен.

Путевые листы. Выявление маршрутов, приближенных к месту преступления. Или даже не очень приближенных. Машина — это же не трамвай, не по рельсам ездит, а куда угодно. И зарулить в сторону от маршрута для водителя в порядке вещей.

Ну кто бы мог подумать, что основная масса этих самых фургонов начинает колесить ближе к вечеру и даже ночью, развозя мешки с почтой, товары по магазинам, которые откроются с утра. Так что в итоге все равно оставалось больше сотни. А еще всякий спецтранспорт, вроде «Мосгаза». И войсковые части нельзя сбрасывать со счетов, там автотранспорт вообще на учете в милиции не состоит.

В общем, эпопея оказалась страшно трудозатратной и до ужаса занудной. Занимался я этим дня три. Сам ездил по автобазам с документами прикрытия и лепил цветистую легенду о расследовании ДТП. Так же напористо работал и уголовный розыск.

Водители, которых я опрашивал, отвечали испуганно, но уверенно — ничего не знаем, нигде, кроме маршрута, не были. У многих бегали глазки — но не так, как у злодеев, а мелочно. Или бензин сливали, или подкручивали спидометр, или левые рейсы какие делали, или просто баклуши били. Ведь человек чем отличается от животного — тем, что мелких грешков у него, как у ежика иголок, и при этом он, как существо разумное, прекрасно осознает понятие греха и всячески скрывает свои непотребства.

Наконец моему начальнику надоело выслушивать от меня, что я еду на очередную автобазу.

— Мне одному кажется, что ты ерундой занимаешься, Иван Пантелеевич? — насмешливо посмотрел он на меня своими бульдожьими глазками. — А дело стоит, как троллейбус без проводов.

— Выполняю ваши поручения, — огрызнулся я. Мне самому осточертело эта так и не желающая останавливаться карусель.

— Поручения, поручения. Вот что. Оставляй этот твой самосвал…

— Фургон, — поправил я.

— Этот твой фургон на уголовный розыск. Я им еще пинком ускорения придам, чтобы шевелились шустрее. А сам двигай в Вийск. Там как раз работа над «Астрой» к финишу подходит. Проконтролируешь. Заодно узнаешь, как наш беспамятный потерпевший поживает. Его академик Циглер вроде уже к делу приспособил.

— Будет исполнено.

— И учти, что враг об «Астре» в курсе.

Я только вздохнул.

Двойную игру в рамках разработки «Супостаты» мы вели уже год. Нам удалось вовремя распознать вражеский вербовочный подход к одному из технических сотрудников Проекта и перехватить инициативу. Теперь вот с американцами играем, и пока выигрываем. Тот самый сотрудник исправно получает задания от кураторов из ЦРУ, шлет им с нашей подачи тщательно подобранную дезинформацию. Вся так любимая мной шпионская атрибутика присутствует, аж на сердце тепло становится — тайники, метки, система экстренной связи и предупреждений. Даже деньги от американцев получаем, и неплохие, надо сказать, которые до копеечки приходуем в бухгалтерии.

В ходе игры мы зафиксировали пару сотрудников из американского посольства, кто в эти тайники лазил. Так что действо развивается ко всеобщему удовольствию. Американцы считают, что получили источник информации в Проекте. Мы с радостью водим их за нос. Шпионские игры — они по накалу страстей и азарту куда забористее карточных будут.

Вот в результате этой игры мы узнали, что американцы в курсе технической разработки установки «Астра-1». И это сильно портило нам настроение. Потому что означало — в Проекте, или близко к нему, у них есть еще источники. Значит, мы сильно недоработали.

«Астра-1» была не ключевым этапом, но достаточной важной частью Проекта. Работы по ней шли ударными темпами. Время, как всегда, поджимало. Сейчас заканчивались подготовительные мероприятия к пуску. Ну куда же такое событие, да без присмотра нашего ведомства. Хотя, по большому счету, вряд ли мое присутствие там что-то даст. Так, только обозначу себя. Да еще переговорю с учеными, прозондирую ситуацию с помощью агентуры. И с удовольствием напечатаю рапорт, что все в порядке, враг дремлет.

— Завтра вылетаешь, — уведомил полковник. — Из Внуково. Специальным рейсом. Машина за тобой придет в десять утра, к дому. Жди.

Я только кивнул. Завтра так завтра. Все равно воскресенье — это только для рабочих и служащих, согласно Указу Президиума Верховного Совета 1940 года о семидневке, единственный выходной в неделю. У нас чаще и такого нет. Провожу его в Особняке, погруженный в нескончаемые бумаги, нарываюсь на очередной выговор от жены, которую все в кино тянет.

— А на сегодня свободен. Езжай домой. Собирай чемодан. — Беляков потянулся за своей вечной газетой, демонстрируя, что разговор закончен.

Тут его взгляд упал на статью на третьей полосе «Правды». И он возмутился:

— О, смотри, что гадкие империалисты творят. Генерал-полковник вермахта Гудериан, тот самый, разрабатывает ныне проект структуры военного аппарата США. Всю фашистскую сволочь подбирают! Совсем не стесняются!

— Генерал проигравшей армии, — сказал я. — Может, научит, как вовремя сдаться.

— Для этого нам нужно оружие. И «Астра-1». Понимаешь ответственность?

— Понимаю.

— Ну и хорошо. — Полковник окончательно углубился в газету, а я отправился домой…

Человек я на подъем легкий. Добраться до квартиры. Покидать в чемодан заранее подготовленные на такой случай вещи. Тут проблем нет. Проблемы начинаются дальше — объявить об отъезде жене. И утонуть в очередной волне недовольства от нее.

Так, надо начать заискивать и умасливать. Хотя вряд ли поможет, но хоть попытаюсь.

У Никитских Ворот я зашел в кондитерскую. Хорошая такая кондитерская, от изобилия аж глаза разбегаются. Шоколадные конфеты «Рот-фронт», «Мистер Твистер», «Коломбина». Шоколад «Гимн», «Дирижабль» и «Октябрь». Пирожные — безе, эклеры, муфточки, кольца, трубочки, обсыпные глазированные «картошки». От одного их вида даже у меня, не великого сластены, слюнки потекли. Будет пир на весь мир.

Господи, пирожные, кондитерские. Еще года три назад я бы вылетел в трубу с такой покупкой. В коммерческих магазинах цены были просто запредельные. Сегодня все доступно. В том числе и пирожные — они все еще не дешевы, но и не так дороги. Цены на них упали больше чем в десять раз.

Я купил коробку разных пирожных, самых крошечных, чтобы дите подольше их осваивало. Покупка сделана. Теперь мне в кривые и горбатые московские переулочки.

Вот и мой двор за кованой металлической оградой. Его сторожит бессменный Али — наш дворник-татарин, массивный и колоритный, в фартуке, с бляхой на груди, в кармане свисток. Он вечно со скрежетом метет землю своей метлой и собирает бумажки. Он настоящий домовой, охранитель жилья — от него веет надежностью, порядком и спокойствием.

Завидев меня, он уважительно произнес:

— Доброго вечера, товарищ начальник!

Меня он считает большим начальником. Оно и неудивительно. Только две семьи во всех домах, у которых он метет асфальт, имеют свои отдельные квартиры. Хоть и крохотная, с маленькой кухней и с комнатой, куда с трудом помещается шкаф, кровати и стол, но все же своя. И еще телефон. Определенно, ну очень большой начальник. А дворник начальство уважает, особенно которое по повадкам имеет отношение к органам. Сам каждый вечер вместе с другими дворниками отчитывается и получает задания в ближайшем отделении милиции.

Аня встретила меня в прихожей. Взяв у меня коробку с пирожными, холодно и утвердительно произнесла:

— Уезжаешь.

Ну конечно, она прекрасно знала мои привычки. Пирожные в коробке — это верный признак того, что снова несет меня куда-то на другой край света. Это как бы мое извинение, что я опять уезжаю от семьи и ее проблем.

— Ненадолго, Анечка.

— И снова неожиданно. И опять… — Она по привычке хотела высказать мне все и сразу, но тут нам помещали. Из комнаты материализовалось торнадо, все закрутилось и заходило ходуном. Имя торнадо было Настя.

Она с лету запрыгнула мне на шею с победным криком:

— Папка пришел!

— А кто будет нынче есть пирожные? — спросил я, подбрасывая в воздух мою четырехлетнюю дочку, страшно энергичную и не по возрасту рассудительную.

— Я! — крикнула она радостно и добавила уже грустно: — Ну и ты с мамой.

— Не бойся. Всем хватит.

Чай на гудящем керогазе подогрели. Расселись вокруг круглого стола на тесной кухне.

Дочка умяла одно пирожное. Потом другое, уже с трудом, но нет таких трудностей, которые эта сластена не могла преодолеть.

— Еще эклер хочешь? — спросил я.

— Не хочу. — Настя все же сломалась.

— А что хочешь?

— Пулемет!

У меня чуть чашка из пальцев не выпала.

— Что?

— Пулемет.

— Почему пулемет?

— Мама сказала, что ты свои пулеметы, гранаты и шпионов больше нас любишь. Вот я и хочу пулемет. Хочу, хочу, хочу, — закапризничала дочка.

— Вот вернусь. И поговорим, — пообещал я, прикинув, что, может, дать ей поиграться с пистолетом, из которого извлечь все патроны, но тут вспомнил, что мне высказала жена, когда однажды я сделал это.

Беспокойное дите отправилось играть в комнату. А я хмыкнул:

— Значит, пулемет мне дороже.

— А что! — тут же вскинулась Аня, как пионер — всегда готовая к свершениям, а также к скандалу и выяснению отношений. — Тебе лишь бы подальше от семьи!

Она гневно раскраснелась, а у меня в груди что-то екнуло — она была все такая же красивая, как и раньше, а эмоции, пусть и вредные, придавали ей очарования и энергии.

— Лишь бы ребенка лишний раз в кино не сводить и мороженым не кормить! Лишь бы…

— Аня. Не начинай. Я слышал это не раз.

Как-то у нас с ней в последнее время не ладится. Мы вроде как не семья, а просто две рабочих особи в улье. Побыли вместе несколько часов, поели, поспали и полетели жужжать по своим делам. Каждый живет работой. Я извожу супостатов. Аня обучает в школе подрастающее поколение и числится самой строгой училкой. Все эти строгости практикует и дома. Все должно быть по ней.

И вечные претензии, что я не занимаюсь домом, с дочкой был в парке последний раз год назад. И что она тянет на себе всю семью. И что мне предлагали должность повыше и поспокойнее, а я отказался.

Почему все это? Да черт его знает. У нее спокойная профессия, размеренная жизнь, милые мирные заботы на работе и в быту, которым она принадлежит. И при этом в ней так много жажды движения и сильных чувств, ей нужны от меня вечные проявления внимания, эмоций, поступки, в центре которых будет тоже она. Ей претит сухая обыденность. А я не могу дать всего этого. У меня вечная война, которой я принадлежу весь, без остатка.

Мне кажется, она просто ревнует меня к этой войне. Но и заурядная ревность ей тоже не чужда, что не удивительно, когда муж неделями дома не бывает. Так что разговор, как обычно, вильнул на этот скользкий каток.

— Слушай, Иван, — как-то многообещающе сказала она. — Мне все чаще кажется, что ты не чекист, а матрос.

— Почему? — изумился я. Это было что-то новенькое в ее богатом арсенале семейной войны.

— Потому что у тебя в каждом порту зазноба! Катя, Катюша. А кто следующая? Леночка и Танечка?

Катя, Катюша. Да, Аня припомнила мне действительно имевшую место легкую интрижку. Ну право, с кем не бывает, пусть первый бросит в меня камень. Интрижки страшны лишь тогда, когда выходят на свет. А та самая как раз вышла. И вызвала лавину чувств у моей благоверной — хорошо, до развода не дошло. Но теперь та история вспоминалась по поводу и без повода. Аня будто наслаждалась, произнося эти «Катя, Катюша».

Правда, иногда мне казалось, что ее ревность — это просто способ воскресить увядающие чувства. Так или иначе, порой дома я уставал куда больше, чем на работе, так что вечные переработки меня нисколько не угнетали.

— Знаю я твои командировки, — все не могла успокоиться жена. — Все эти твои…

— Кати, Катюши, — хмыкнул я.

И получил новую бурю эмоций.

Все, надо завязывать этот пустой и нервный разговор. Электрон так же неисчерпаем, как атом, — говаривал Ленин. А причуды женской психологии так же неисчерпаемы, как электрон. Разбираться в женской душе — жизни не хватит. А мне есть на что тратить эту самую жизнь. Например, на обеспечение запуска комплекса «Астра-1»…

Утром у дверей Аня обняла меня, прижалась всем телом. Всхлипнув, произнесла:

— Возвращайся, Ваня! Только возвращайся!

Она все же была женой чекиста. И прекрасно знала, что даже из простеньких командировок возвращаются не все и не всегда. И знала, что такое, когда вместо этого самого возвращения ее приглашали в госпиталь, где лежит муж, при этом заверяя фальшивым голосом, мол, никакой угрозы для жизни, просто легкое ранение. Ну да, легкое, насквозь, кровопотеря от бандеровской пули… Да, всякое бывало.

— Конечно вернусь! — заверил я.

Теперь обнять дочку. И можно идти.

Машина уже ждала внизу. Это была не наша разъездная отдельская «эмка», а представительский ЗИМ — длинный, черный, до ужаса солидный. На таких министры ездят. Ну и мы. Иногда.

Мой начальник считал, что во время всяких служебных официальных визитов нужно держать марку и максимально пускать пыль в глаза, чтобы все знали, насколько у нас серьезная контора. И, надо отметить, это часто срабатывало. Такие вот лакированные просторные машины внушают уважение и делают рабочие контакты гораздо легче и продуктивнее…

ЗИМ проехал на территорию аэропорта Внуково через служебные ворота. В двухэтажном приземистом здании с башенкой и аршинными буквами «Москва» ждали своего отлета пассажиры «Аэрофлота». Но нам туда не надо. Машина подкатила прямо к трапу самолета, принадлежащего Первому главному управлению при Совмине.

Никогда еще этот спецрейс не улетал вовремя. Кто-то непременно запаздывал. Из стоящего грузовика загружали в салон ящики, занявшие львиную долю пространства. Некоторым пассажирам, толкущимся у трапа, я кивал — приходилось когда-то с ними сталкиваться.

Ну вот погрузка и проверка полетного листа завершены. Все отмечены. И я располагаюсь на одном из страшно неудобных алюминиевых откидных сидений в салоне дребезжащего Ли-2. Со мной в компании военные, ученые.

Самолет разогнался и с натугой оторвался от взлетной полосы.

Впереди Вийск-13. Закрытый город. Тот самый, где куется в железе Проект. Где проводятся предварительные испытания. И от таких мест — ничего не могу с собой сделать — меня пробирает дрожь. И одно очень яркое воспоминание. О том самом испытании. Которое перевернуло меня. Закрутило, как в урагане. И поставило на место, но уже немножко другого.

Год назад это было. Тот самый момент Осо-знания…

Амбразура командного пункта была длинная, узкая, из бронированного дымчатого, как бутылочное, стекла. Обзор был неважный. Но мне и его хватило за глаза.

Вышка, что в нескольких километрах от нас, выглядит крошечной и какой-то несерьезной. На ней установлено устройство РДС-1. Что означает «Реактивный двигатель специальный». В Проекте по соображениям секретности ничего не называется своими именами. На самом деле это первый в СССР ядерный боеприпас.

Как только не расшифровывали эту аббревиатуру наши острословы. Мне больше всего нравится «Россия делает сама».

Массивный пузатый головастик внешне сильно походил на американского «Малыша», сброшенного на Хиросиму. И мощность была примерно такая же — эквивалентная двадцати килотоннам, то есть совершенно немыслимым двадцати тысячам тонн тротила.

Мое сердце крепко сжала холодная рука, когда шел стандартный отсчет и опускались один за другим, движимые уверенной и умелой рукой оператора, рубильники пульта на командном пункте.

«Три… Два… Один».

Отсчет закончился подытоживающим годы каторжного труда сотен тысяч людей, энергичным и плотным, как само атомное ядро, словом «Пуск». Опустился основной рубильник.

А потом сердце замерло. Остановилось. И непонятно было, запустится ли оно снова. Впрочем, это выглядело неважным. Мелким. А важным было то, что бьется в узкую смотровую щель.

Это был кристально чистый ужас. Космическая энергия разрушения, перед которой человек даже не то чтобы мал — он был почти незрим, как микроб. И вся твоя жизнь, твоя мечущаяся душа, еще недавно стремившаяся к свершениям и достижениям, теперь расплющена почти в ноль прессом этого вселенского страха.

Специальное стекло не дало глазам ослепнуть. Безумный свет схлынул. Оставил вместо себя жуткий, поднимающийся вверх, озаренный потусторонними мистическими всполохами темный ядерный гриб.

Полигон раскинулся в выжженной солнцем казахской степи. Он был разделен на зоны, где были возведены деревянные и кирпичные строения, стояли самолеты и бронетехника, а также клетки с подопытными животными. И по этой имитации пространства человеческой обыденности прокатились поражающие факторы ядерного взрыва — ударная и световая волна, проникающая радиация.

На контрольных пунктах бешено работали самописцы, регистрируя показания с многочисленных приборов. Все поражающие факторы должны быть зафиксированы, пронумерованы, а потом оценены со всех сторон.

Чуть позже предстали перед моими глазами снесенные дома и испепеленные животные. Перевернутые танки и разлетевшаяся в хлам авиатехника. И по ушам колотили щелчки счетчика Гейгера. В голове не укладывалось, что одно взрывное устройство способно на такое.

Конечно, я знал, что такое ядерный взрыв. Но одно дело знать, и совсем другое — осознать.

Тогда, в тот самый миг откровения, в ставший историческим день 29 августа 1949 года, я много понял. В том числе и то, насколько я был прав, согласившись на участие в Проекте.

Когда я дал это согласие? Стояло жаркое лето сорок седьмого. В то время я дослужился до заместителя начальника отдела Управления по борьбе с бандитизмом МГБ УССР, занимался привычным делом — изничтожением бандеровской мрази. И дела у нас шли достаточно успешно. Но не настолько, чтобы праздновать победу. Тогда меня и вызвали в Москву.

Это была не первая командировка в столицу. И, как всегда, волнительная. Мало ли какие вопросы возникнут у московского начальства и какие они принесут последствия. В принципе, никаких кардинальных перемен в жизни мне тогда не хотелось — ни в лучшую, ни тем более в худшую сторону. Меня все устраивало.

По приезде в Москву выяснилось, что мое непосредственное столичное руководство по линии борьбы с бандитизмом ко мне вопросов не имеет. А хочет со мной пообщаться представитель одного закрытого подразделения. Зачем? Почему? Что за подразделение? На эти вопросы мой куратор ответил: «Узнаешь сам. А нам это знать не обязательно».

Меня препроводили в тесный кабинете на Лубянке. Там я впервые увидел так похожего на доброго бульдога, но при необходимости с недобрым оскалом, полковника Белякова.

Сразу стало понятно, что разговор пойдет не о борьбе с бандитизмом. А о чем? Больше всего льстило предположение, что мне предложат что-то интересное, наверное, переход с повышением на новое место службы.

И оказался прав. Беляков без обиняков объявил, что присматривает боевых и опытных оперативников для работы в очень специфической области. Главная завлекаловка — это место службы. Аппарат министерства, дислокация в Москве. Свой кабинет. То, к чему люди в погонах обычно карабкаются с тщанием, а порой и остервенением. Пусть даже просто чай носить начальству. Но ведь в столице, столичный чай столичному начальству, да и ты сам вполне столичный. Это же просто мечта!

Белякова несколько удивило, что столь блестящие перспективы — должность, квартира, хорошая зарплата — меня не особенно вдохновили.

— Есть у меня служба, — сказал я. — Есть бандеровцы. И я не успокоюсь, пока не добью последнего.

— Личные счеты? — усмехнулся Беляков.

— Да всякие. Их столько, что я уже и забыл, где личные, а где общественные.

— Думаешь, главное сейчас решается там? Нет, главное здесь. В Проекте.

— В Проекте?

— Именно… Семьдесят тысяч погибших японцев в Хиросиме — это результат лишь одного боевого вылета американского самолета. Как думаешь, капитан, что будет, если такая бомба упадет на Харьков? На Ленинград?

Я передернул зябко плечами.

— Знаешь, они не успокоятся, — продолжил Беляков. — Наши бывшие союзники. По прихоти судьбы мы воевали с ними вместе, плечом к плечу. Вот только по духу Гитлер им гораздо ближе. И они сегодня готовы продолжить его дело.

— Борьбу с коммунизмом?

— Уничтожение нас. Как народа.

Он отхлебнул чая из стакана, окованного тяжелым подстаканником с символикой НКВД, и продолжил:

— Это стая хищников, которая жила всегда грабежом и экспансией. И мы их не устроим ни в каком виде. Ни царская Россия, ни коммунистическая. Они просто хотят нас сожрать, и будут хотеть это всегда. И бомба рано или поздно полетит на Россию… Если мы не сделаем бомбу, которая полетит на Нью-Йорк… Проникся?

— Проникся…

Действительно проникся. Точнее, почти проникся. По-настоящему проникся я двумя годами позже, на полигоне в Казахстане, где вместе с коллегами обеспечивал меры безопасности и получил возможность лично глянуть на историческое событие — первый взрыв отечественной ядерной бомбы.

В общем, дал тогда свое согласие. Хотя меня уже особо и не спрашивали. После одного только разговора на ядерную тему я уже становился своим. Носителем высочайшего уровня секретности. Участником Проекта. Тем самым винтиком огромного механизма, что готов жизнь положить ради создания Русской Бомбы.

На тех испытаниях я ощутил всем своим существом, каждой его клеточкой, каждой частицей своего сознания то, какую силу мы выпустили наружу. И ужас от того, что эта сила может быть использована против нас. В тот момент я прекратил быть просто сотрудником и стал фанатиком Проекта. Ибо без него жизни нам на нашей планете не будет…

Наш Ли-2 стукнулся шасси о землю, отвлекая меня от воспоминаний. И покатился по грунтовой взлетной полосе, выложенной металлическими листами с отверстиями после штамповки. Подрулил к дощатому зданию аэродрома — на более капитальное строение пока не хватало средств.

Мы в Вийске-13. Закрытый город. Город, посвященный Бомбе.

Солнце катилось к закату. Долетели мы относительно быстро. И теперь оставалось только ждать архангелов, стерегущих врата.

Здесь было зябко — температура градусов на десять ниже, чем в Москве. Сперва появился офицер внутренних войск в сопровождении двух вооруженных автоматами Калашникова солдат. Он тщательно проверил документы у прибывших и объявил:

— Все в порядке. Добро пожаловать в наш город.

За пассажирами приехал небольшой немецкий автобус с брезентовой крышей. Меня же встречал на зеленом, как танк, газике начальник отдела МГБ подполковник Никифоров, шляпа и длинное пальто с ватными наплечниками придавали крайне номенклатурный солидный вид. Я был для него как бы московским начальством, поэтому он держался предупредительно, но без заискивания. Да и знакомы мы не первый год.

— День добрый, Иван Пантелеевич, — приветствовал он меня.

— И вам не хворать. — Я пожал его крепкую широкую ладонь и пустился с места в карьер с расспросами. — Как там наши дела по «Астре-1»? Проблемы есть?

— Да обычные проблемы. Бьемся, не щадя живота, за режим секретности.

— Получается?

— С трудом. Но держимся.

— Нам бы ночь простоять да день продержаться… Ладно, давай в гостиницу забросим вещи. И к нашим бумагам. Ведь кто мы?

— Крысы мы канцелярские, — поддержал он нашу старую шуточку.

— Вот именно…

Вийск-13 затерян в дебрях уральских лесов, тянувшихся на десятки и сотни километров. Еще недавно в этом старинном и скромном русском городке с древним монастырем проживало чуть больше трех тысяч человек. При советской власти монастырь был закрыт. Взамен появился номерной завод по производству артиллерийских снарядов. Он отработал ударно всю войну под лозунгом «Все для фронта, все для Победы». Работал бы и дальше, но заводские площадки вместе с оборудованием и рабочими отдали под Проект.

Местоположение подходило идеально: далеко от глаз шпионствующих врагов, в глубине российской территории, куда при всем желании не дотянутся американские стратегические бомбардировщики. Ветка железной дороги протянута.

Вот так и стал этот город базовым для сверхсекретного КБ-14 и для будущего массового производства ядерных бомб.

Здесь было затеяно обширное строительство. Сперва возводились жилые времянки из досок для нового персонала и примитивные производственные площадки. Теперь один за другим вырастали серьезные новые научные и производственные корпуса, уютные жилые двух-трехэтажные дома для ученых и технического персонала. С каждым днем город рос и преображался. Теперь в нем уже работали и ресторан, и кинотеатр, и даже театр.

Такие темпы строительства, конечно, создавали большую головную боль для чекистов. Ведь на стройке трудились и заключенные, и множество другого лихого народа. Как тут прикажете обеспечивать режим секретности? Да и правопорядок тоже страдал, порой случались вполне серьезные преступления, особенно среди строителей и спецконтингента.

Здесь имелось несколько рубежей охраны. Заборы с колючкой и заслоны опутывали весь город. Но это так, прелюдия. А вот корпуса КБ-14 напоминали неприступную цитадель: везде военные, все просматривалось и простреливалось. Тщательные проверки пропусков. Туда проникнуть постороннему было совершенно невозможно.

Именно в этих корпусах проводились масштабные конструкторские работы. Нарабатывался драгоценный плутоний. Использовались материалы невиданной доселе чистоты. Создавались тончайшие и эффективные приборы. Все старые нормы и правила выбрасывались на помойку. Творились фантастические по совершенству и точности технологии.

Были в этой работе прорывы. Были неудачи. Исследователи шли по совершенно неизведанным территориям. Но Проект неуклонно двигался вперед. К массовому производству.

И на этом тернистом пути важной вехой являлась экспериментальная установка, открывавшая перспективы относительно дешевой массовой наработки делящихся материалов — наша «Астра-1». Над ней отчаянно, порой без сна и отдыха, корпели специалисты московской «двойки» — лаборатории номер два Академии Наук СССР и подчиненного ей КБ-14.

Газик выехал с территории аэродрома. Проехал сквозь неухоженный поселок из однотипных щитовых домиков, который назывался в народе финским. Аллея из старинных тополей вывела к мосту через небольшую речку. Сразу за ним бросался в глаза потрепанный кумачовый лозунг: «Да здравствует XXXII годовщина Октября!»

Дальше — громадный, некогда роскошный, а ныне облезший, но не сдавшийся пятиглавый собор, превращенный в склад. Трехэтажный «желтый дом», где располагалась администрация КБ-14.

Наша машина со скрипом тормозов застыла на площадке перед двухэтажной гостиницей «Научная». Ее только что сдали в эксплуатацию, и она вполне соответствовала нормальным столичным аналогам. А до нее был просто барак с клетушками и незатейливой самодельной вывеской «Гостиница № 1», который, к счастью, снесли.

Я забросил вещи в любезно предоставленный мне одноместный номер со всеми удобствами. И мы отправились в отдел МГБ. Он располагался в двухэтажном купеческом особняке. Там даже изразцовые печи и металлические фигурные ступеньки остались.

Подполковник Никифоров представил меня сотрудникам, которых собрал в своем кабинете. При этом не удержался и съязвил:

— Рад сообщить, товарищи, что к нам приехал ревизор.

— Борзых щенков не предлагать, — поддержал я его.

— У нас только служебные овчарки, — произнес с усмешкой подполковник. — В общем, запрашиваемые материалы предоставлять проверяющему незамедлительно. Товарища Шипова многие из вас давно знают и, уверен, уважают. Придираться по мелочам не в его принципах, но и спуску он тоже не даст. Работаем.

Мне выделили отдельный кабинет. Там было все необходимое. Графин с водой, стакан для воды. Стулья, чтобы сидеть. Сейф, чтобы хранить. И, главное, просторный стол, который вскоре чуть ли не до потолка был завален агентурными и литерными делами. Из них больше всего меня интересовали касающиеся оперативного прикрытия программы «Астра-1».

Я листал дела, делал пометки. Писал на корочках указания по устранению недостатков.

Местные чекисты дело свое знали хорошо. И мероприятия организовывали грамотно, и отчитаться умели. Было чем похвастаться. Вычислили несколько агентов, выпускников немецких разведшкол, проходивших переучивание в Западной Европе. Те пытались подобраться к объекту через строительство. Провели мероприятия по плану «Завеса» — это дезинформация врага.

Здесь бились за секретность, как верно сказал начальник отдела, не щадя живота. А она была такая, что некоторые ее воспринимали как маниакальную.

Ни в каких документах, даже особой важности, не фигурировали ни плутоний, ни бомбы. Ни с какой почты нельзя было послать письмо в Вийск-13 — не было такого в природе, а был адрес «Москва. Центр. 200». Попав сюда, люди оказывались как на зоне строгого режима — никаких выходов за периметр без особой необходимости. Большинство сотрудников Проекта не могли на карте определить, где же именно они работают. Привезли, увезли, названия все левые, описание городка ничего не дает. Письма все просматривались, телефонные переговоры контролировались. Запрещалось даже намекать, что в городе есть речка, собор и колокольня. Ничего, что может даже отдаленно намекнуть на местоположение закрытого города.

Западные разведки тратили колоссальные ресурсы, чтобы географически определить места, где ковался ядерный щит СССР. Посылали высотные воздушные шары с чувствительными датчиками радиации. Забрасывали агентов, которые шарились по тайге и брали какие-то пробы. И, как правило, без особых успехов.

Но Вийск-13 они все же смогли привязать к карте. Притом совершенно неожиданным способом. Один из немецких военнопленных, который принимал участие в земляных работах рядом с городом, попал хитрыми путями после освобождения в Западную Германию. Очутился в лапах английской разведки, которая всех таких персонажей терзала, пытаясь выведать хоть что-то о нашей оборонной промышленности. Вот и набрели на этого самого землекопа, который, с его слов, копал не пойми что и неизвестно зачем. На нашу беду он оказался немцем бережливым и сохранил шапку, которую ему выдала советская власть, чтоб не мерз. Эту шапку у него забрали. И на ее внешней поверхности содержались микроскопические частицы урана-238, который был совсем немного, но все же обогащен изотопом урана-235. Стало ясно — это то самое место, где ведутся ядерные исследования и, может быть, делается бомба. Но об остальных объектах они почти ничего не знали и упорно пытались их выявить…

У подполковника Никифорова болезненная тяга к порядку, когда все подшито, пронумеровано и на своих местах. В общем, придраться было особенно не к чему. Но так уж полагается — Москва должна непременно присматривать за периферией и обязательно пинать подчиненных на местах. Со времен Древней Руси так повелось. И не нам нарушать традиции. Поэтому я просто обязан был скептически морщиться, надувать щеки, листая дела, и ломать голову над тем, какие бы умные советы вписать в справку, чтобы показать — Москва бдит и держит руку на пульсе. Обычная бюрократическая игра.

На самом деле это все необходимые общие формальности. Куда важнее конкретика. Нам с подполковником Никифоровым предстояло реалистично оценить состояние обеспечения безопасности программы. И, главное, прикинуть, где ждать подвоха. А что он будет — это к бабке не ходи. Звенели уже тревожные звоночки.

— По «Супостатам» опять из-за бугра запрос прошел — нащупать подходы к нашей «Астре», — донес я.

— Не успокаиваются, гады, — побарабанил пальцами по столу Никифоров.

— И не успокоятся, — заверил я.

Никифоров только устало вздохнул.

Он с самого начала был в курсе затеянной нами оперативной игры в рамках агентурного дела «Супостаты» и по мере сил участвовал в ней. И вскрывшийся в процессе нее факт, что противник в курсе существования программы «Астра-1», стоил ему не одной бессонной ночи. А теперь, когда близились главные испытания установки, он вообще потерял всякий покой.

— Надо засечь посторонний интерес к изделию, — наседал я на начальника отдела. — У нас под боком агент, который и слил информацию об «Астре», но общего характера. Иначе бы американцы не подстегивали тех же «супостатов». На этого агента обязательно будут и дальше давить, чтобы он подсветил тематику. И он непременно будет предпринимать какие-то телодвижения. Станет совать нос туда, куда по должности не положено. Вот этот момент нельзя пропустить.

— Легко сказать.

— Матвей Андросович, у тебя весь город набит агентурой, как тыква семечками. Пусть уши наши подсобники развернут. И головы включат. Пускай ловят со стороны окружающих малейшие проявления любопытства, выходящего за служебные рамки. Пусть носом водят на любые странности в поведении людей, на изменения эмоций. Завербованный предатель, особенно понукаемый куратором, нередко шарахается от ужаса, паники и нервного срыва к полному равнодушию. Ну не мне тебя учить — ты сам прекрасно знаешь все поисковые признаки.

— Ну да. «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», — процитировал подполковник Пушкина. — Только одно учти. Странности в поведении, неадекватные поступки. Излишнее любопытство. Ты описываешь среднестатистический портрет нашего контингента. Ты же сам знаешь, каков он, ученый народец.

— Знаю, — вздохнул я. — Ньютоны и Эйнштейны отечественного розлива. Публика неординарная. С сильными перекосами в голове.

— И непуганая. Если их общими мерками мерить, то уже половина должна на выселках пребывать или лес валить. А вторая половина быть под подозрением в саботаже и шпионаже. Вот, еще не добрался?

Никифоров вытащил папку со справкой из кипы дел, которые лежали на моем столе. Это был обзор настроений, царящих среди научных сотрудников.

— Малая антисоветская энциклопедия, — отрекомендовал свое творение подполковник. — Полный набор фрондерских настроений. От монархических — при царе батюшки ученые лучше жили, наверное, зря вседержавца свергли. До троцкистских — вот сделаем бомбу, вдарим по Западу и установим в Америке и Англии диктатуру пролетариата.

— Хитро придумано, — улыбнулся я.

— Еще как! В этих агентурных донесениях и низкопоклонство перед Западом. Мол, страна лапотная, сами ничего не можем, кроме как воровать. Вот и бомбу у американцев сперли. А на нас пленные немцы-ядерщики работают. Тут и капитулянтство. Проект высасывает все соки из страны, которая восстанавливается после войны. А американцы нас бомбить и не думают, они же культурные люди.

— В начале войны у интеллигенции в культурных людях числились немцы.

— Ну да. А если нас бомбить никто не хочет, то чего перенапрягать экономику. Надо не пушки, а масло производить. Притом все это гуляет по курилкам, кухням, даже лабораториям. Поражает какая-тот беззаботная глупость и самонадеянная наивность этих высказываний. Люди вообще не понимают, что несут.

— Тут они недалеко от бабушек у подъезда ушли. Достижения в какой-то специальности вовсе не означают гражданской и интеллектуальной зрелости.

— Ну и что ты хочешь. Как подозрительных искать, если они все на таковых похожи? А язык у многих длинный, как африканский удав. Ничего на нем не держится.

— Других ученых у нас нет.

— Вот именно.

Сперва были попытки и партийных органов, и наших коллег жестко пресекать вольнодумство в ученой среде. Но тут же нарвались на жесткую отповедь от самого высокого руководства Проекта:

— Пусть хоть «Боже, царя храни» поют по утрам, если это приблизит создание бомбы и запуск ее в серийное производство! Ученых не трогать! Пока они ловят мышей. А вот если саботаж — это уж совсем другое дело. Тут пощады нет.

Вот и позволяли этим людям многое. Хотя справедливости ради нужно сказать, что самые злые настроения и суждения были как раз у тех, кто имел мало представления о Проекте в целом, работая по узкой теме и самонадеянно считая себя экспертом во всем. И кто не осознавал, какая это мощь и великое достижение Страны Советов. Те, кто знал чуть больше, понимали, как многого мы достигли и какова истинная реальность.

— А не хочешь посмотреть на наших умников в их естественной природной среде? — оживился Никифоров. — У них сегодня на территории предприятия в актовом зале дискуссионный клуб.

— Это еще что такое? — удивился я.

— Они там наслаждаются заумной трепологией и решают вопросы мироздания. Меня туда академик Циглер приглашал. Он инициатор создания клуба, который стал доброй традицией и визитной карточкой КБ. Обычно академик сам там председательствует. Говорит, эти диспуты помогают не только взращивать творческое начало у молодых и не очень ученых, но и выявить специалистов, способных мыслить неординарно.

— Это типа знаменитых чаепитий академика Циглера?

— Да, но более многолюдные. Они пользуются огромной популярностью. Все стараются не пропускать их.

— А пошли, — махнул я рукой…

Клуб располагался около строений причудливой формы — прямоугольных, цилиндрических, принадлежащих отделу, занимающемуся химической и взрывной тематикой. Например, взрывным обжимом бомбы, где в капсюлях-детонаторах требовалась точность при групповом подрыве с разбросом не более микросекунды, и проблема еще недавно казалась вообще неподъемной. Ничего, подняли.

Вот и кирпичное здание с большими окнами.

В просторном зале собрались пара десятков научных сотрудников и сотрудниц. Основная масса — молодежь, разношерстно одетая — в спецовках, клетчатых рубашках, тщательно выглаженных брюках или, что чаще, в творчески помятых костюмах.

На возвышении стоял стол президиума, за которым вырастала могучая фигура академика Циглера — он весьма походил на бурлака на Волге, такой же огромный, широкоплечий, бородатый. За его спиной поощрительно взирал на ученое собрание большой портрет товарища Сталина. Там же была школьная грифельная доска. Понятное дело, физики собрались. Куда им без формул, без доски и без кусочка мелка, крошащегося в пальцах от избытка эмоций.

Конечно, это были далеко не первые такие посиделки, которые я видел. Обычно на них физики и всякие математики с химиками упражнялись в остроумии и подначках. В споре они нередко доходили до площадной ругани и проклятий в сторону оппонентов, но быстро остывали.

Хоть и выглядели сборища порой как балаган или заседание польского сейма времен феодальной вольницы, но там фонтаном била созидательная энергия интеллектуального поиска и молодости. Большинство выступающих не так давно со студенческой скамьи. Самый продуктивный возраст для точных наук — это где-то лет до тридцати пяти, когда рождаются великие идеи. У более умудренных годами и сединами товарищей они все больше обтачиваются и полируются.

Меня эта беззаботная атмосфера невольно затягивала, так что приходилось одергивать себя, напоминать, кто я такой и на что заточен. И заставлять себя присматриваться к окружающим с вечной чекистской подозрительностью. Потому что у них работа — фонтанировать новыми идеями. А моя — стоять на страже государственных интересов и подозревать, подозревать, подозревать.

Сегодня тема диспута занимательная — может ли Мировой океан стать ядерной бомбой. Еще несколько лет назад Нильсом Бором была выдвинута идея, что мощный атомный взрыв может поджечь океан, вызвав цепную реакцию синтеза находящихся в воде дейтерия и трития. Тогда все воды океана станут начинкой гигантской термоядерной бомбы. Результат — в лучшем случае планета обуглится, с нее сдует атмосферу. Но есть шанс, что она просто развалится на мелкие осколки.

Видимо, тема поднималась не первый раз. И спор разразился яростный. Дерганый доктор наук со стуком мелка о грифель доски выдавал с огромной скоростью формулы, причитая:

— При достижении вот этого уровня энергии взрыва температура и давление будут достаточными для начала цепной реакции! Взрыв неизбежен!

— У вас половина производных произвольные. Вам бы маляром работать. Те тоже любят красить мелом доски и брать с потолка непроверенные данные, — доносилось из зала.

— Это наиболее вероятный диапазон! — бесился доктор наук.

— Для кого вероятный?

Диспут превращался привычно в базар, с криками, обвинениями и даже торговлей — я это допущу, но вы признайте то.

— Товарищи, поспокойнее, — пытался урезонивать спорщиков академик.

Но те вошли в такой раж, что не обращали внимания даже на своего руководителя, который в других условиях был авторитетом глобальным, несомненным, непререкаемым. Это ситуация, схожая с той, что собака может цапнуть даже хозяина, если он отважится забрать у нее кусок мяса.

Энтузиазм ученых — это такое заразительное чувство, схожее со щенячьим восторгом, когда весь мир искрится беззаботностью, радостью, и при этом очень хочется кого-то укусить. Можно только позавидовать умникам. Так их сознание устроено — для них все в мире абстракция, поэтому они спокойно просчитывают последствия. А мне все видятся сожженные детские куклы, уничтоженные города. Да, видел я разбомбленные города и вырезанные деревни. Но там можно было спастись. От ядерного оружия спасения нет…

Под конец все стороны выдохлись. Решили, что выводы делать еще рано. Не хватает ни экспериментальных данных, ни должной теоретической обоснованности. Но все же надлежит учитывать такую страшную возможность.

В уже более спокойной обстановке диспут вильнул в сторону оценки последствий всего этого.

— Потому к нам и не прилетают марсиане и прочие инопланетяне. Просто однажды они овладевают атомной энергией. И после этого планета разлетается на куски, превращаясь в пояс астероидов, — подал голос докладчик.

— А ведь тоже гипотеза, — благосклонно кивнул академик. — Один пояс астероидов у нас в Солнечной системе уже есть.

— Когда-нибудь, лет через двести, слетаем и проверим, была ли раньше планета.

— Может, и за столетие управимся.

— Это вряд ли.

— Но это же неправильно! — вдруг соизволил возмутиться молодой человек, рукава его клетчатой рубашки были закатаны, а в пальцах он нервно играл карандашом. — И до ужаса цинично! Получается, человечество развивалось, вылезало из пещер, создавало науку — и все для того, чтобы в итоге взорвать родную планету. Тогда, может, лучше вообще нам было не слезать с деревьев?

— Ну человечество отличается тем, что обычно преодолевает трудности, — произнес академик. — Мы не только создаем проблемы, но и решаем их. И выживаем всегда.

— Какая-то слишком опасная игра получается. На грани.

Тут и нарисовался еще один участник дискуссии, до этого больше молчавший. Михаил Ленковский. Я его давно приметил. Он сидел где-то в задних рядах, показался мне угрюмым, не в своей тарелке. Диспут кровь ему не будоражил, и в спор он не лез. Но неожиданно поднял руку, прося разрешения высказаться. Притом не стал кричать с места, а направился к грифельной доске на возвышении.

— Если мы расколем нашу планету, значит, нам туда и дорога. Значит, мы не достойны, — объявил он, поднявшись по ступенькам.

— Чего не достойны? — поинтересовался докладчик, только что убеждавший в том, что все непременно взорвется.

— Жить во Вселенной. Но это все досужие рассуждения. Вы не учли одного фактора. — Ленковский стер небрежно тряпкой написанное на доске и вывел формулу. — Тут линейная зависимость. А вот тут падение плотности, притом необратимое. Взрыва океанов не будет.

На миг повисла тишина. Потом градом посыпались вопросы, и диспут шагнул на новую ступеньку. Ленковский отбивался как-то небрежно. А доводы его, как я понял, были серьезные.

В итоге академик подытожил:

— Интересно. Даже очень. Вы прорабатывали эту тему?

— На досуге, — произнес равнодушно Ленковский. — Так что Земля будет вращаться. А ядерное оружие… Ну что же, это еще один способ выбрать достойнейшего. Это такой естественный отбор лидера среди мировых держав. Того, кто останется.

— И кто, по вашему мнению, останется? — сурово прищурился академик Циглер, поглаживая свою солидную седую бороду.

— А вот это мы скоро увидим, — отчеканил Ленковский.

В этот миг его лицо стало каким-то каменным, отстраненным. Затем злой огонек разгорелся в глазах.

Черт, да что с ним такое? Таким я его еще не видел. Ощущение, что человека прорвало и он выдал что-то давно продуманное и выстраданное. Но почему его физиономия такая злая?

С головой у него, понятное дело, не все в порядке после того нападения. Но все же вернули его в Проект. Стоило оно того? Не ошиблись?

Завтра у меня встреча с академиком Циглером. Вот и поинтересуюсь, не стоит ли снова его специалиста в больничку определить…

Академик для встреч со всякими официальными лицами держал просторный кабинет в «желтом доме» — это трехэтажное дореволюционное строение, выкрашенное в желтый цвет, где до революции заседали местные власти и работал отдел полиции.

Замашки у Циглера были мягкие, старорежимные и какие-то уютные. «Не изволите ли кофею, милостивый государь». И все в том же духе.

Он пригласил меня присаживаться. Строгая секретарша, относящаяся к нашему ведомству, принесла нам кофе в крошечных чашечках — академик считал себя знатоком напитка и полагал, что литровые чашки якобы кофе на самом деле кофе не содержат, а уж о культуре пития и говорить нечего. Кофе надо пить в микроскопических фарфоровых чашках. Как это делают итальянцы — работал он в Италии в конце двадцатых.

— Рад вас видеть, наш добрый Иван Пантелеевич, — благодушно произнес он.

— А для меня честь видеть вас, Артем Александрович.

Я был вполне искренен. И бесконечно его уважал. За мощный ум, великие организаторские способности. За преданность и науке, и стране.

Люди, ученые и организаторы, являющиеся движителями Проекта, — это такие скромные титаны. Когда-нибудь о них будут слагаться легенды и песни, их именами назовут пароходы и города. Или не будут, не назовут, а они так и останутся в глубинах толстых сейфов за семью печатями, вместе с другими государственными секретами, придавленные, как мрамором монументов, грифами секретности, и только избранные будут знать об их подвигах.

Проект стоит на гигантском напряжении сил, экономики, отваги и интеллектуального могущества. Никто не верил, что в иссеченной войной стране можно потянуть такое. Но потянули. Взорвали первую бомбу. И сейчас продвигались вперед очень быстро. Благодаря этим вот титанам.

— Как вам наш скромный диспут? — полюбопытствовал академик. — Я заметил вас там.

— Прямо скажем, на грани дозволенного. Особенно выступление Ленковского, — покачал я головой. — С нехорошим подтекстом. Ницшеанством отдает.

— Да бросьте, какое ницшеанство. Чего только не наболтаешь в запале спора, — небрежно отмахнулся Циглер.

— Вы все же вернули его в Проект.

— Да. Ленковский прилетел позавчера. Но еще в Москве полностью включился в работу.

— Неужели к нему вернулась память?

— Вернулась. Но только профессиональная. О себе он почти ничего не помнит. Коллег иногда узнает, но с трудом. Академик Арцимович, светило нейрофизиологии, утверждает, что это не такая редкость.

— А профессионально он как? Соответствует?

— Тут все интересно. Ему некоторое время приходится тратить на понимание того, что же от него хотят. Память о том, что он уже когда-то поднимал эти задачи, отсутствует. Но, войдя в тему, сворачивает горы. Мне кажется, голова его сейчас работает даже лучше, чем до травмы.

— Просто не занята посторонними мыслями.

— Вот-вот. Иногда думаю, что лучше всех моих сотрудников приголубить пыльным мешком. Чтобы у них не было этих самых посторонних мыслей. И они думали бы только о работе. Да и вам легче — люди без памяти и внешних связей не способны на предательство, хотя бы потому, что не знают, кому надлежит предать.

Я только усмехнулся:

— Зато могут забыть, что предавать нельзя.

— Тоже верно.

— Скажу честно, я был против того, чтобы допускать Ленковского к теме, пока он окончательно не придет в себя и пока не прояснится эта непонятная история с нападением.

— Я знаю. И вашего начальника это не очень обрадовало. Он вообще куда более мнительный, чем даже вы.

— Мнительный, — хмыкнул я. Так мягко паранойю полковника Белякова еще никто не называл.

— И я рад, что вняли все же моим доводам, — продолжил академик.

Еще бы им не вняли. Он в Проекте если не бог, то полубог — это точно.

— Слишком много держится в технологической цепочке на Ленковском. И на Базарове. Два главных специалиста на очень тонком технологическом участке. Без них как без рук. Затянется пуск, и нам всем не поздоровится. — Академик нахмурился.

Он повидал в жизни своей много чего. И либеральная атмосфера Проекта его не расслабляла. Он всегда держал в уме, что в случае неудачи или прокола последствия могут быть самыми серьезными и тогда и ему, и его помощникам припомнят все.

— Базаров тоже здесь? — спросил я, припоминая данные из досье на этого физика и чудо-технолога.

— Пока нет. Сейчас он доделывает расчеты в «двойке». Прилетит через три дня. Мы его ждем. С надеждой.

— Здесь не может доделать расчеты? — заворчал я. Мне вообще не нравилось, что вторая лаборатория в Москве, а не здесь. Тут хороший присмотр. И по улицам не надо шататься, которые полны неожиданностей.

— Творческая личность. Просил три дня в Москве. День рождения у пассии.

— У пассии? У Светочки Безуховой, лаборантки? — поинтересовался я, вспоминая, что она фигурировала в досье физика как его связь.

Вообще забавно. Безухова, Базаров. Прям русская классика наяву.

— Все-то вы знаете, — усмехнулся Циглер.

— Не все. Но хочу знать все.

— Отпразднует день рождения наш Базаров. И прилетит ближайшим рейсом. На графике не скажется, а работать будет лучше. Дело молодое, знаете ли, — мечтательно протянул Циглер, и глаза его затуманились.

В свое время он слыл знатным ловеласом. Не оставил это занятие и сегодня, вот только вечно времени не хватало. Но женские сердца он держал в режиме повышенного сердцебиения, несмотря на свои шестьдесят лет.

— Ваша воля, — произнес я. — В общем, скоро грядет воссоединение коллектива. И ударный труд. И экспериментальный пуск.

— Грядет. Еще как грядет…

Вот только воссоединения не вышло.

Через два дня Базаров был мертв. А я летел в Москву, чтобы разобраться с новой напастью…

Во Внуково, прямо у трапа, меня встречала машина. Правда, на этот раз не представительский, черный и лоснящийся, как рояль, ЗИМ, а разъездная и видавшая виды «эмка» нашего отделения.

Оно и правильно. Не нужны нам эти лимузины и ковровые дорожки. Поскольку возвращаюсь я не с победой, а с объемным багажом полной неопределенности. И с грузом уверенности, что вокруг сгущаются тучи.

Меня встречал старший оперуполномоченный капитан Добрынин. Эдакий образец чекиста — высокий, здоровый, румяный, с носом картошкой и проницательным твердым взором. Настолько твердым, что у меня закрадывались мысли — а не тренирует ли он его перед зеркалом. И был он в своем вечном кожаном плаще, несмотря на установившуюся теплую весеннюю погоду.

Сколько раз я ему говорил, чтобы не форсил, одевался во что-то поскромнее, не такое приметное. От его вида тянет ароматом заветов Дзержинского и агентурных разработок. Но куда там. Нет силы, которая сорвет с него этот плащ. Не удивлюсь, если он, не дай бог, падет в бою, и в завещании его будет: «Похороните меня в моем любимом кожаном плаще, прошедшем со мной через все невзгоды и испытания». Тьфу, дурные мысли. Настроение, впрочем, тоже дурное.

— Ну, Добрыня Никитич, что там у нас? — спросил я, усаживаясь на переднее кожаное сиденье машины.

Добрынин повернул ключ в замке зажигания и вздохнул:

— По-моему, враг на нас боевой свиньей попер. Второе нападение на сотрудника Проекта. Притом по одной тематике. Бывают такие совпадения?

— Бывают всякие совпадения. Нам надо разобраться, что это — игра случая или игра противника. Так что излагай подробно.

— Все этот чертов день рождения. И эта шальная девка, черти ее дери.

Избавиться от того, чтобы поминать чертей через слово, Добрынин тоже никак не мог.

Итак, что у нас за картина рисуется. Светочка Безухова, лаборантка лаборатории номер два, писаная красавица и умница, по ней вздыхали и научные, и не слишком научные сотрудники. Но она свой прагматичный и острый взор, достойный львицы-хищницы, устремила на невзрачного, не слишком приспособленного к жизни, но очень перспективного кандидата физико-математических наук Базарова. Наверняка будущего академика.

Отношения их развивались постепенно, медленно, но неумолимо. Пока Базаров однажды не понял — теперь он ее собственность. И кто он такой, чтобы отказать ей в своем присутствии на дне рождения? Раб, в конце концов, он ее или не раб!

В лабораторском буфете на празднике народу набралось много. И походило это мероприятие больше на свадьбу. Только «горько!» не кричали и здоровья молодым не желали. А так было понятно — принцесса представляет своего принца.

По окончании веселого и беззаботного праздника Базаров проводил даму своего сердца домой. Ограничились скромным прощальным поцелуем в щеку. На большее молодые люди пока не отваживались — люди осудят.

Уже почти ночью он ждал последнего троллейбуса. Место достаточно глухое, хоть и близко от центра Москвы. Там на него и налетела неустановленная машина, размазав по кирпичной стене склада металлоизделий.

Потеря для Проекта серьезная. Особенно с учетом того, какую роль играл Базаров в окончательной наладке установки «Астра-1». И во мне вновь возопил крепостник. Ну нет сил обеспечить каждого сотрудника Проекта, даже значимого, физической охраной. Руководство охраняется — это понятно. Но остальные!

В шарашки, в закрытые города, чтобы носу оттуда не казали! Но меня все убеждали, что так не получается. Слишком большое количество ученого люда задействовано. Слишком сложные проблемы решаются. И нет никакой возможности оградить всех ученых частоколом, у них просто не будет подсоса информации извне, научного диспута, движения. Не будет творческого развития. По мне, все это лирика. А не лирика, что Базарова, перспективного ученого, отличного парня, надежды Проекта, теперь нет в живых.

Добрынин устремил машину не в сторону моего дома, а в Особняк, как мы называли нашу отдельскую берлогу. Там, в его кабинете, он вытащил из сейфа пухлую папку.

Это было дело оперативного розыска агента противника, заведенное в связи с нападением на Ленковского, гибелью Базарова и возможной деятельностью неустановленной шпионской сети опять же неустановленного противника.

В деле лежали копии материалов уголовного дела, возбужденного милицией по статье о дорожно-транспортном происшествии, повлекшем смерть. Рапорта оперативных сотрудников. Фотографии. Справки.

— Изучай, — произнес Добрынин с сочувствием. — Утром докладываем Белякову. И предлагаем план действий.

Он заварил в заварнике чай — крепкий, почти чифирь, то, что надо, чтобы повысить сердцебиение и работоспособность, прогнать сонливость. Разлил по стаканам без подстаканников.

— Спасибо, мой заботливый друг и брат, — хмыкнул я.

— Пожалуйста, друг и брат. Вопросы будут — задавай. Можешь даже разбудить, если засну. — Добрынин уселся в кожаное кресло и сложил руки на груди.

— Об этом не беспокойся. Непременно разбужу.

Я погрузился в изучение материалов. Пробегал глазами страницу за страницей. Обтекаемые гладкие формулировки справок и рапортов. Пустышка за пустышкой.

А вот материалы осмотра места происшествия, акт судебно-медицинской экспертизы меня заинтересовали куда больше. Я тщательно изучал их, делая пометки. Потом отодвинул дело и откинулся на спинку стула.

— Что задумался, детина? — спросил Добрынин, солгавший мне, а в действительности вовсе не собиравшийся засыпать.

— Понимаешь, товарищ капитан. Тут картинка с этим наездом не такая простая.

— Что тебе не нравится в этой чертовой картинке? Излагай.

Добрынин хоть и был упрямым, самолюбивым, себе на уме, но продуктивные идеи ловил на лету. В итоге, выслушав меня внимательно, задав вполне толковые вопросы, он со мной согласился:

— Ну, так и доложим начальству. И почему-то мне кажется, что мы его не обрадуем…

Беляков заявился на работу, как всегда, в восемь утра. Многие подразделения МГБ работали в ночном режиме. И такие мероприятия, как обыски, задержания, тоже предпочитали проводить ночью. Но у нас своя специфика. Он позвонил по внутреннему телефону в кабинет Добрынина и вызвал нас к себе.

— Ну что, Шерлок Холмс и доктор Ватсон, — посмотрел Беляков на нас тяжелым взглядом. Он был собран и угрюм. — Что думаете? Вражьи происки или дурацкий случай?

— Эх, Семен Артемьевич, — протянул я. — Как мне хотелось бы, чтобы был случай. Но вот только механизм ДТП — он вам ни о чем не говорит?

— Не говорит. Ты скажешь. Ну не томи. Что надумал?

— Почерк такой. И немцы обучали своих диверсантов, и американцы, думаю, тоже обучают — как лучше давить людей машинами, инсценировав ДТП. Просто наезд — это ненадежно. Но есть такой фокус-покус — комбинация газа, тормоза, вираж. И человека не сбивает бампер. Машина на заносе просто протаскивает его по стене, не оставляя никаких шансов.

— Ну и обычные ДТП такие бывают, — возразил Беляков.

— Бывают конечно. Но бывают и необычные. Целенаправленные. Ликвидация это, похоже, а не наезд.

— Ты хоть осознаешь, что это значит?

— Это значит, что мы многое проспали. И течет у нас еще сильнее, чем мы думали.

— А понимаешь, что с нами будет, если не перекрыть утечку и если Проект начнет буксовать именно на теме «Астры-1»?

— Голову снимут. Может быть, даже в буквальном смысле слова.

— Ладно, чего душу теребить, — устало махнул рукой мой руководитель. — Собираем группу. Вот, Добрынин, добрый молодец, твой заместитель. Кого нужно из наших, берите. Только слишком не разгоняйтесь, другая работа тоже кипит, не всем вашими ДТП заниматься. Подключайте смежников, МВД, да хоть Министерство образования. Но в ближайшее время результат должен быть.

— Сделаем все возможное, — заверил я. — Но только волшебников у нас пока нет.

— Вот ты и станешь волшебником. Первым в нашем ведомстве. Если не считать товарища Бокия…

Бурная деятельность не заставила себя долго ждать. Двое наших сотрудников разбирались с этим клятым празднованием дня рождения. Если ученого подставили, вполне вероятно, злодей пребывал где-то совсем рядом с ним и осведомленность у него была полная. Знал соглядатай и то, что Базаров поедет провожать даму своего сердца. И что девушка не оставит его у себя, поэтому он будет ждать троллейбус. Такси он не признавал в принципе, считая это формой эксплуатации человека человеком. Скорее всего, просто не любил швыряться деньгами, подводя под это оригинальную базу со ссылкой на Маркса и Ленина.

Но там было совершенно непонятно, за что цепляться. Все люди в «двойке» проверены по сто раз и вывернуты наизнанку. Ситуация плотно подсвечена агентурой, которой там как сельдей в бочке.

Конечно, самым подозрительным выглядело поведение Светочки Безуховой. Она затеяла все это мероприятие с днем рождения. И по ее требованию молодой человек провожал ее до дома. И именно она его даже на чай не пригласила, сразу отфутболила.

За нее взялись основательно. Она только плакала и что-то невнятно объясняла, причитала, давила на жалость. Для острастки пришлось ее подержать во внутренней тюрьме на Лубянке — нашли подходящий повод. Там она вообще впала в истерику. Под конец, сквозь слезы, разразилась эмоциональным выступлением — мол, согласна с тем, чтобы ее расстреляли. Свет ее очей погиб из-за того, что она, дура, попросила проводить. Это ее страшная вина и перед ним, и перед человечеством, лишившимся такого великого человека. Но если отжать все эмоции, то в сухом остатке остается ноль. Никакой полезной информации.

Я склонялся к тому, что она ни при чем. Слишком много выглядящих искренне чувств и переживаний. Слишком натуральны и испуг, и отчаянье. И слишком она озабочена своей дальнейшей судьбой, понимая, куда влипла. Так играть трудно. Тем более разведчицей, прошедшей профессиональную подготовку, она быть не могла в принципе — проверена сто раз и просвечена, как рентгеном, вся ее недолгая биография. А завербованные агенты такими актерскими навыками не обладают. Это просто люди, которым что-то известно и которые готовы продать Родину.

В общем, в отработке коллег Базарова из «двойки» мы увязли, как в зыбучем песке. Более реальным представлялся сейчас поиск совершившей наезд автомашины.

Ох как мне осточертели эти поиски машины еще в прошлой раз, по Ленковскому. Все эти автопредприятия, шоферы, путевые листы. Тем более тогда так и не нашли то, что искали. И сейчас эта тягучая беспросветная нудятина начиналась вновь. Но делать нечего.

Активизировали и ГАИ, и уголовный розыск. Даже легенду придумывать не надо — работа по раскрытию ДТП. Опрашивали сотрудников ОРУД. Искали очевидцев. Отрабатывали весь район.

И ничего. То, что машина не возникла нигде, хотя должна была, говорило в пользу версии об убийстве. Большая вероятность, что злодеи детально продумали маршрут, чтобы не отметиться в более-менее многолюдных местах.

Я преподнес Добрынину идею, что, скорее всего, мы ищем фургон ГАЗ АА. Напрашивалась версия, что если мы имеем дело с вражеской активностью, то они использовали на обоих силовых акциях один автомобиль — и с Ленковским, и с Базаровым. Вряд ли у них тут целый автопарк под рукой. Чужая территория, ограниченные возможности, требования конспирации.

Капитан только пожал плечами. Он согласился: если так, то круг поиска легко сужается. Но если не так, то мы имеем шанс пойти по ложному пути и потерять время, которое на вес золота. Нужна еще фактура. Но откуда?

— Чего-то мы все же просмотрели, — сказал я, поздним вечером прихлебывая приготовленный хозяином кабинета его излюбленный то ли чай, то ли чифирь. — Знаешь, давай завтра поутру возьмем сотрудника милиции и осмотрим снова место происшествия.

— Что ты хочешь увидеть на этом чертовом месте происшествия? — поинтересовался Добрынин.

— Должны были остаться следы столкновения. Отделившиеся куски краски, еще лучше — осколки от поворотника или что-то такое. Но в протоколе ничего.

— Сомнительно, — покачал головой Добрынин. — Но почему бы не съездить.

Утром мы, конечно, никуда не поехали. Пока созвонились с милицейским начальством, пока определились с исполнителем. Так что до места добрались только к семнадцати часам.

Городские коммунальщики расторопностью не отличались. Красить стену склада не стали, только замыли следы крови. Царапина от машины, тащившей тело бедняги, виднелась во всей красоте. И это было хорошо. Есть нам на что полюбоваться и над чем подумать.

— Так, — прошел я вдоль тротуара. — Здесь он начал торможение… Здесь наехал на бордюр, вон, след остался.

Мы с моим помощником бродили кругами. Пытались восстановить картину происшествия. Милиционер, уже в возрасте, в синей милицейской форме и с офицерской сумкой на боку, смотрел на нас скучающе и с некоторым недоумением. Он вообще не понимал, чего мы сюда притащились и зачем нам эта излишняя детализация, когда и так все ясно. Наезд был. Виноват водитель. Загвоздка лишь в том, чтобы его найти.

А мы между тем окончательно убедились в правильности моего предположения. Картинка ясно свидетельствовала о том, что мы имеем дело с «абверовским наездом». Притом отлично исполненным. Не оставившим жертве никакой надежды на выживание.

— Погляди-ка, — произнес я, разглядывая стену с помощью лупы из прихваченного нами на всякий случай криминалистического чемоданчика. — Видишь?

На штукатурке стены остались вдавленные мелкие частички дерева и даже одна щепка.

— Скорее всего, от кузова, — заявил Добрынин. — От деревянного кузова. Значит, грузовик был. Не бьется тогда это с твоей версией о твоем чертовом фургоне. Там бы металл и краска были, которых в упор мы не видим.

— Сложно сказать, — рассудительно протянул я. — Может, все же бьется. Пока машину не найдем — не узнаем…

— Вот почему не люблю работать с вами — пальцы сотрешь, пока все подписки о неразглашении подпишешь. — Оперативник МУРа подмахнул строгий документ, который сулил такие кары, что при нарушении лучше сразу самому застрелиться.

— Такие у нас наисекретнейшие секретики, — сказал я. — Иных не держим.

— Да, нет у вас простора и воли. Не то что у нас, в розыске. Хотя наша оперская воля и служит тому, чтобы лишать воли других.

— Мудро, — оценил я изречение, забирая у оперативника бумагу и пряча ее в папку. — Ну теперь слушай диспозицию…

С этого разговора, состоявшегося с глазу на глаз в кабинете начальника отдела МУРа по раскрытию особо тяжких преступлений против личности, началось наше сотрудничество с капитаном Китаевым.

Все же уголовный розыск богат на колоритных личностей. Китаев был артистом. Верткий, острый на язык, обильно перемежающий свою речь блатными словечками, даже татуировка на запястье была. Да и вообще он больше походил на шустрого веселого уголовника, одинаково легко шарящего что по своим, что по чужим карманам. Звали его Степан Степанович, в народе же за глаза прозвали Дядей Степой. Есть такой знаменитый, знакомый каждому ребенку милиционер от поэта Сергея Михалкова. Особенно это веселило по причине того, что книжный дядя Степа был высоченного роста, а наш едва перешагнул отметку в метр шестьдесят.

Для нас он оказался очень ценной находкой. Китаев не только отлично знал Москву — притом как сам город, так и его изнанку, — но и обладал острым умом, имел представление, где что искать и как на кого надавить.

С ним в моем кабинете в Особняке, ставшем штабом нашей группы, мы корпели над самой наиподробнейшей картой Москвы, которую только смогли найти и на которой стоял гриф «секретно». Так уж повелось, что подробные карты у нас секретятся, чтобы враг сам не догадался, куда ему идти, а у бдительных прохожих спросил.

Прочертили несколько маршрутов, по которым могла двигаться машина злоумышленников так, чтобы оказаться в стороне от чужих любопытных взоров и от милицейских постов. А потом — дотошная отработка территории по этим маршрутам.

Ох, насколько же монотонна и тяжела милицейская работа. Одни и те же вопросы. Человек за человеком. Твои собеседники — дворники в фартуках, закутанные в шали бабушки на скамейках, шпана, которая любит толкаться вечерами в тихих уголках. И раз за разом одни и те же ответы: «Нет, не видели. Не знаем». Или хуже того — что-то видели, но оказывается на поверку, что видели не то, в результате распыляются силы, тратится драгоценное время.

Однажды возникает стойкое ощущение, что это будет длиться вечно. И безрезультатно. Но кто усердно долбит стенку, рано или поздно ее пробьет.

Помогла нам замоскворецкая шпана. Компания из пяти учеников ремесленного училища шаталась, задиралась к такой же шпане из соседнего района. Потом парни пили портвейн во дворике. Виновато пояснили, что так справляли Первое мая, хотя на календаре уже было четвертое. Потом снова шатались и горланили песни, то есть культурно проводили время, в связи с чем попали на карандаш к участковому, а потом и к нам.

Их доставили в местное отделение милиции. И Дядя Степа на один щелчок развел их на откровенный разговор. Притом так, что они не просто под давлением что-то вспоминали, а искренне хотели содействовать. «Ну а что, мент попался хороший, с пониманием. Чего не помочь?»

Выяснилось, что в тот момент, когда у компании проснулись певческие таланты, они и увидели машину. Именно в то время, когда, по расчетам, она и должна была проезжать по этому тихому переулку, через дворы. Наша машинка или нет?

— А что за машина была? — выспрашивали мы у парнишки в телогрейке, пузырящихся брюках. Шпанскую кепку-малокозырочку он сжимал в руках.

— Ну а я знаю? — отвечал он бодро. — Машина и машина.

— Грузовик? — нажимал Дядя Степа.

— Не-а. Кузов такой…

— Фургон?

— Ну наверное. В таких мясо, хлеб возят.

— А сама кабина как выглядит, бампер?

— Я что, присматривался?

Дядя Степа начал достаточно мастерски выводить карандашом на листе бумаги различные марки машин.

— Во, эта, — произнес шпаненок.

Как я и надеялся, ткнул он в изображение ГАЗ АА.

А ведь я был прав. Все начинает сходиться!

Эх, мой родной стол в кабинете. С ним я чувствую себя не оперативником, а столоначальником — он просторный, покрытый зеленым сукном, на толстых тумбах с многочисленными ящиками. На нем тяжелый металлический чернильный прибор в виде какого-то зверя — то ли тигра, то ли крокодила. Там же стоят три моих телефона. Один — чтобы получать начальственные указания. Другой — закрытой системы связи, для того чтобы слать указания другим. И третий — городской.

На этот же стол с утра ложатся оперативные документы. Различные справки, поручения. Расписавшись за них у секретарши и вписав секретку в реестр, я приступаю к их изучению.

Что у нас на сегодня? Начнем с самого объемистого документа. Секретный обзор о накале атомного противостояния. О, у американцев новый план. «Дропшот» называется. И не выговоришь. Нет чтобы по-русски называть — планы эти все равно против нас, имейте уважение.

За океаном устрашающими темпами штамповали ядерные бомбы и средства доставки. Вокруг нашей страны разворачивалась сеть аэродромов, на которых ждали своего часа стратегические бомбардировщики — огромные серебристые гиганты Б-29 и новейшие Б-50D. Они готовы были стаей адских гончих ринуться на СССР, сея атомный ужас. В зоне их досягаемости находилось большинство крупных городов СССР и промышленных центров.

У наших бывших союзников просто руки чесались устроить ядерный Армагеддон. Фултонская речь фанатичного антикоммуниста и закоренелого алкоголика Черчилля расставила все на свои места: они нас ненавидят, они хотят нашей крови, они не успокоятся. В США тоже пришли к власти ястребы, которым видели свое предназначение в «священной миссии» уничтожения мирового коммунизма.

Еще в 1945 году Комитетом начальников штабов США был разработан великий план атомной победы над СССР под названием «Пинчерс» («Клещи»). Согласно ему, бомбардировщики сбрасывали полсотни атомных бомб на двадцать крупнейших городов нашей страны: Москву, Ленинград, Горький, Свердловск, Новосибирск. За считаные минуты жертвами атаки должны были стать миллионы советских людей.

С тех пор эти планы постоянно обновлялись. И исправно срисовывались нашей разведкой. С каждым годом целей ядерных бомбардировок становилось все больше, потому что множились и ядерные бомбы, и самолеты. По последнему плану «Дропшот» удары наносились по почти полутора сотням наших городов — фактически все крупные промышленные населенные пункты. Узел на нашей шее затягивался все сильнее.

Настал ракетно-ядерный век, когда одним движением пальца и щелчком бомболюка можно уничтожать сотни тысяч людей. И этот математический рациональный холод был даже хуже остервенения последней войны. Потому что человек из единицы превращался в ноль, сметаемый ядерным взрывом. Никакого душевного накала и усталости от тяжелых долгих боев. Никаких беженцев, тянущихся из перемалываемых артиллерией в щебень городов. Просто математический расчет и бездушная статистика миллионов одномоментных смертей. И мы, в Проекте, осознавали это особенно остро.

Потные ручки буржуев так и тянулись к атомной бомбе. И не было для них никаких сдерживающих факторов. Все понятия о совести, морали, международных отношениях перевешивала патологическая, вскармливаемая, как дикая бешеная зверюга, ненависть к СССР. И команда на применение была бы отдана, если бы эту ненависть не перевешивал не менее жестокий страх ответного удара.

Американцы не раз прокручивали возможные сценарии войны с Советским Союзом, к которой Черчилль подталкивал сразу после Победы, надеясь использовать в этом деле даже пленные немецкие войска. Потом появился сильнейший козырь — ядерное оружие. И атака на Хиросиму и Нагасаки была не столько для японцев, сколько для нас. Это был посыл — бойтесь, мы теперь способны стирать с лица земли целые города одним открытием бомболюка. Покоритесь, и останетесь живы!

Останавливало буржуев лишь одно — в мире не было военной силы, даже приблизительно равной Советской Армии. И даже с учетом ядерных бомбардировщиков расчеты американцев были для них неутешительными. При массированной атаке с прорывом мощной системы ПВО СССР большинство летающих крепостей превращалось в дымящиеся обломки, усеивающие нашу землю. Американцы с горечью признавали, что при таком уровне потерь летчики просто отказались бы идти на боевые вылеты. А это угроза массового неповиновения, что сродни развалу армии.

Но даже в случае успешной бомбежки основные силы Советской Армии остались бы целыми и прокатывались тяжелым безжалостным катком по Европе вплоть до Лиссабона.

Что значили для американцев эти расчеты? Отказ от конфронтации? Политика мира и согласия? Как бы не так! Не может быть мира с «дьявольскими коммунистами». Нужно больше бомб и самолетов. А сегодня они возлагают большие надежды уже на ракеты — творцов ФАУ-2, эсэсовцев-ученых, они успешно отловили и вывезли на свою территорию. Им необходимо до коликов в печени приблизить «благословенный» час заветного удара по самому страшному противнику, которого они знали в своей истории.

Взрыв в 1949 году ядерного устройства в казахской степи стал для западного мира шоком. Там представить себе не могли, что так скоро их полнейшая безнаказанность канет в Лету. У России появилось оружие возмездия.

Вот только если отбросить наши радужные эмоции и победные реляции, то дела обстояли не так хорошо. Ни о каком паритете речи пока не шло. На конец прошлого года у нас было всего лишь две бомбы суммарной мощностью сорок килотонн. А у американцев — сто семьдесят, общей мощью больше четырех мегатонн, притом снаряженные, готовые к доставке и применению. Соотношение было удручающим.

Нужна русская бомба. Простая. Доступная. Смертельная. Массовая. На нее сейчас трудятся, не жалея себя, сотни тысяч людей. Каждый на своем посту. Одни разрабатывают и строят реакторы, центрифуги. Другие разведывают и добывают уран. Третьи обеспечивают безопасность. И ищут тот чертов заколдованный фургон, который никак не дается в руки.

Мне нужна та проклятая машина. И агентура противника, так вольготно раскатывающая на ней. А в том, что мы имеем дело с агентурной сеткой, накинутой на Проект, сомнений у меня теперь не было.

Грузовой транспорт в СССР в собственности запрещен, значит, вражеский агент крутит баранку на каком-то автотранспортном предприятии. Один раз мы уже отрабатывали их по нападению на Ленковского. Тогда у нас набралось больше сотни, которые крутились в это время по столице и могли быть у места происшествия. Теперь оставалось составить список машин и их шоферов, которые могли быть в пути во время покушения на Базарова. И просто сверить номера машин, а также фамилии водителей.

В итоге этих нехитрых действий осталось семьдесят шесть автомобилей и столько же водителей. Много, конечно.

Втихаря оперативники осмотрели большинство фургонов. Никаких следов ДТП, вмятин, сколов не нашли. Или опять не там ищем, или подрихтовали их.

С Дядей Степой, помощь которого была просто неоценима, мы судили-рядили, как быть дальше. Конечно, теоретически хорошо бы задержать всех до выяснения и прессовать до волшебного пробуждения совести и внезапного желания сотрудничать с органами. Но такое даже в тридцать седьмом году не практиковалось. Это, считай, целая войсковая операция, притом в Москве. Нужно совершенно не дружить с головой, чтобы рассчитывать получить согласие на такое.

Под легендой расследования ДТП тупо спрашивать всех — где вы были тем роковым вечером? Естественно, услышим хорошо подготовленную и продуманную ложь. При этом виновник будет держаться гораздо увереннее и бодрее, чем невиновный. А если надавить сильнее, то вообще насторожим фигуранта и он просто подастся в бега. Даже если удастся его расколоть и задержать, то велик шанс, что это станет известно его подельникам и они скроются. Нам нужна вся сеть. А сеть вытаскивать лучше в тишине, чтобы рыбку не спугнуть. И одномоментно.

— В лоб соваться нельзя, — сказал я.

— Семьдесят шесть человек, — кивнул муровец. — Вроде много. Но сколько предприятий получается?

— Больших — семь, — сказал я. — И еще всякая мелочевка.

— Всего семь. Вот и не стоит пороть горячку. Подработаем их агентурным путем.

Чем хороша созданная в нашем государстве охранительная система — практически на каждом более-менее значимом объекте есть источник оперативной информации. Осведомитель, агент, секретный сотрудник, как ни назови — это тот человек, который там свой, но на деле он наш. Присматривает, приглядывается, прислушивается и при необходимости совершает активные действия. В том числе и на тех же автобазах есть источники, состоящие на связи у нас, в уголовном розыске, в ОБХСС. Вот и настала пора им поработать ударно на благо Отечества.

Правда, есть еще одна опасность. А вдруг наш источник одновременно окажется и вражеским агентом, двурушником. А что, завербовался — и уже хоть боком, но имеешь отношение к органам, значит, можешь не только давать, но и получать информацию, которая может оказаться важной. Даже агентурное задание, выдаваемое источнику, может сказать о многом. И на подозрении будешь в последнюю очередь — все же какой-никакой, а свой.

Ладно, это называется перестраховка, переходящая в болезненную подозрительность.

— Решено. Агентурное освещение. Не поможет — будем пропускать всех через сито допросов, — постановил я.

Сказано — сделано. Даны задания и поручения негласным источникам. Пошла агентурная работа.

И через пару дней, в воскресенье, мы получили первый результат…

В парке «Останкино» синеющий среди вековых дубов пруд надежно стерегли гипсовые девушки-спортсменки на постаментах. Уже начала работать лодочная станция, и по воде в тесноте водоема лениво скользили прокатные лодки, слышался плеск весел и радостный смех отдыхающих.

Из громкоговорителя звучала новая лирическо-производственная жалостливая песня про любовные страдания колхозного бригадира:

Добрынин только что закончил длинный рапорт о своих изысканиях по поводу фигуранта и положил мне на стол.

Да, побегать ему пришлось немало — копался в архивах, встречался с людьми. Был он невыспавшийся и утомленный праведными трудами. И считал, что имеет право на пять минут отдыха.

Теперь, искренне полагая себя любителем и знатоком изящных искусств, взял с моего стола купленный мной вчера журнал «Советский экран», расселся в узеньком кресле в углу. И внимательно, с пиететом изучал интервью с режиссером Иваном Пырьевым, недавно отличившимся лубочным, безраздельно оптимистичным и необузданно радостным фильмом о колхозных буднях и праздниках «Кубанские казаки».

— Тут вся интеллигенция негодует втихаря, — подал голос Добрынин. — Мол, фильм — лакировка действительности. А моя родня со Ставрополья, крестьяне, на него по десять раз ходят. Значит…

— Не мешай. — Я внимательно изучал рапорт. — Не до казаков нам сейчас. Тем более кубанских.

Ну что, дело сдвинулось с мертвой точки. Все же мы молодцы. Терпение и труд все перетрут.

Оперативная работа бывает разная. Чаще нудная и методичная. Бродишь, суетишься — и упираешься лбом в стенку, день за днем погружаясь в тоску, потому что результата нет никакого. И начинаешь считать, что эта нудная волынка будет до скончания веков.

Гораздо реже она азартная, когда все на мази, все складывается и берешь еще теплый след. Но обычно все в диалектическом сочетании — тяжелый и тщательный труд заканчивается азартом и стремительным движением к цели. Это как плотина. Вода накапливается, медленно, неторопливо. Потом прорывает шлюзы, и поток несет вперед твою лодчонку, так что успевай только работать веслом и уклоняться от мелей и других лодок. Брызги беснующейся водной стихии на губах. Счастье борьбы. И смерть, которая стоит где-то рядом и только подгоняет тебя.

Вот и сейчас. После встречи со Зверем события понеслись с нарастающей скоростью. Картина стала быстро проясняться. Настало время активных действий. И тут же замигал красный сигнал — опасность!

Борьба с хорошо подготовленной вражеской агентурой — это всегда смертельный риск. Ведь мы сталкиваемся с людьми, которых очень серьезно натаскивали на то, чтобы мимикрировать, носить маски, убивать с оружием или без такового, уходить от преследования. А многих учили и умирать, забрав с собой побольше врагов. Поэтому наши силовые мероприятия крайне опасны, нужно их обставлять тщательно. И скрупулезно изучать объект.

Итак, что мы знаем о фигуранте. Олейников Тимур Карпович, тридцати пяти годков от роду. По документам происходит из глухой деревни в Новгородской области. Очень удобно — деревня сожжена, родни нет, опознать некому. Не женат. Воевал. В Москве с 1946 года.

Передовик производства. Весь из себя правильный и сознательный. Беспартийный, но активный член месткома. Пьет умеренно. Общителен. Со всей автобазой у него шапочные знакомства. Ну что, молодец. Качества хорошего агента присутствуют. Для всех он свой.

Его роль? Ясно, что не внедренец, не источник значимой информации. Можно, конечно, что-то, представляющее развединтерес, случайно и на автобазе узнать, но надеяться на это глупо. Значит, он является одним из обеспечивающих звеньев разветвленной агентурной сети. То есть служит на подхвате — силовые действия, разовые поручения, наружное наблюдение, связь, да что угодно. Заодно, похоже, и ликвидация объекта.

Проживает в частном доме в Марьиной Роще. Жилье съемное, своего нет. Один-одинешенек. Бывают сожительницы, но надолго не задерживаются, хотя расстаются с ним без скандала и претензий. Это тоже своеобразный талант.

Так, что дальше? Особо вредных привычек не имеет. Пьет за компанию. Курит как паровоз ядреный табачок. Страшно ядреный. Кстати, с этим ядреным табаком есть у меня кое-какие мысли. Встречал еще по партизанской работе тех, кто любит его. Он очень хорошо перебивает запахи разложившихся тел и пороха, проясняет сознание, которое готово уплыть и не вернуться при виде рек крови, при стонах толп покалеченных, расстреливаемых людей. Приданные к айнзацкомандам полицаи очень любили такой табачок. Неужели он из этих?

Теперь вечный вопрос — что делать с фигурантом?

Стандартные варианты. Подвод нашего агента, притом такого сладкого, которого сразу хочется завербовать, дабы получать ценную информацию и благодарности от забугорного хозяина. Какого-нибудь лаборанта из Проекта. А когда на него клюнут, то тут возможны разные залихватские комбинации, оперативные игры и прочие радости контрразведывательной работы. Это трудоемко, тяжело, ненадежно, хотя и результат оправдывает все затраты. В одном случае из пяти.

Наружное наблюдение. С его помощью кропотливо выявлять сеть. Устанавливать контакты, тайники, соучастников, связных. При определении новых фигурантов организуется слежка и за ними. В результате через некоторое время вся организация будет как на ладони… Это если повезет. Но наружка — это ведь не волшебники с шапкой-невидимкой. И объект вполне может срисовать наблюдение — его на это натаскивали, и он сосредоточен, внимателен, подозрителен — другие в этой профессии не выживают.

Есть еще один способ. Самый простой и часто самый действенный. Это не продумывать хитрые игровые ходы и не выстраивать затейливые шахматные комбинации, а просто перевернуть доску вместе с фигурами на голову противнику. То есть вломиться ночью в опочивальню фигуранта, дать ему по башке рукояткой нагана. И выбить показания.

— Пора определяться, что нам с Олейниковым делать, — сказал я, кладя рапорт в папку.

— Мое мнение? Ты же знаешь, я всегда за грубые методы. Но не по чину вопрос. — Добрынин отложил журнал. — Пошли к Белякову. Барин нас рассудит.

— Он нас, кстати, через пять минут ждет…

Беляков, предложив присаживаться, перво-наперво поинтересовался нашими планами.

— Брать. Колоть. И по суду к стенке — все дела, — предложил капитан, хоть и усталый, но не растерявший чекистского энтузиазма и врожденной прямолинейности. — Пока рукав жевать будем, агенты эти или все разбегутся, или Вийск взорвут.

Полковник только пожал плечами:

— Спешка важна при ловле блох. Сперва наружка. Приглядимся к этому наймиту империализма. А потом уж можно и колоть. Как вам такой план, гении сыска?

— Годится за отсутствием более разумного, — я снисходительно махнул рукой.

— Только одно учтите. Затягивать сильно мы не можем. Скоро пуск «Астры». И не дай бог враг поучаствует в нем. Все вражьи происки должны быть выявлены до этого события, а не после…

«На Цветном бульваре, у дома 11, Зубр встретился с неизвестным и передал ему бумажный конверт. Установлено, что контактом является…»

Я чертыхнулся и положил сводку в папку. От этих контактов в глазах рябило. За кого уцепиться? Мы опять тонули в море информации, не в состоянии вычленить нужную.

Объект для наружки оказался непростой. И сами мероприятия оттягивали серьезные ресурсы.

Олейников был мобилен. Работа такая — крути баранку да разъезжай днями и ночами по Москве и области. Приходилось все время выделять несколько экипажей для наблюдения. По работе, да и по общительному характеру шофер пересекался с десятками людей. В том числе были и случайные контакты, которые могли оказаться вовсе не случайными.

Длилось это безобразие несколько дней. Агентурное дело распухло от сводок групп наружного наблюдения, по традиции и с учетом секретности подписанных оперативными псевдонимами. Псевдоним был выделен и Олейникову — Зубр.

Но длилось все это недолго. Со мной запросил срочную встречу старший группы разведки как с инициатором мероприятия.

Я остановил машину у Малого театра. Вскоре дверца распахнулась, и в салон «эмки», кряхтя, протиснулся совершенно невзрачный мужчина лет сорока в кургузом пиджачке. Такого увидишь и тут же забудешь, настолько он весь из себя обыкновенный. Эта обыкновенность была следствием не только стандартной внешности, но и отточенных навыков растворяться в городской суете, становиться неважным и никому не нужным прохожим, на ком взгляд не остановишь. Тут одного опыта мало. Тут талант нужен.

Мы поздоровались, и я напрямую задал интересующий меня вопрос:

— Как думаете, это наш клиент?

— Однозначно, — категорически заявил старший группы.

Прям гора с плеч. Все же терзали меня постоянные сомнения — а за того ли мы уцепились. Но мнение этого человека было экспертным. Мало кто так детально знал замашки наших противников и так тонко чувствовал особенности их поведения.

— Тут есть момент. Не нравится мне, как объект себя ведет последние пару дней, — «порадовал» он меня.

— Что там с ним? — напрягся я.

— По-моему, он проверяться начал. Петлять. Сквозить через магазины и проходные дворы. И постоянно этот фокус использует с сувенирами — кому коробку спичек, кому пачку папирос.

— Размывает группу наблюдения.

— Вот именно.

Старый шпионский трюк. Особенно им любят забавляться разведчики под дипломатическим прикрытием. Привяжутся к прохожему — как пройти в Ленинскую библиотеку. Прохожий ответит вежливо — ему за это дадут сувенир, какую-нибудь безделушку типа карандаша или затейливой стирательной резинки. Группа наружки видит, что произошла встреча с неизвестным и прошла какая-то передача. По правилам, часть группы отправляется за контактом и персонализирует его. И вскоре в группе не остается сотрудников. Как раз в такой момент и происходит реальная встреча.

— Думаете, почувствовал вас? — поинтересовался я.

— Почувствовал… Да и вообще. Его действия… Мне кажется, учили его хорошо. В том числе засекать наружку. Он этим теперь и занят.

— Значит, не очень хорошо учили, если вы это поняли.

— Так то я, — усмехнулся разведчик.

Об этом человеке ходили легенды. Таких мастеров еще поискать. Человек-тень. Если прилипнет, то уже не отлипнет. А ты и не заметишь. Коли говорит такое, значит, объект действительно что-то почувствовал.

— Ну что делать будем? — Разведчик выжидательно посмотрел на меня. — Ждать, пока он нас раскусит и выплюнет?

— Вот что, — подумав, выдал я. — Пока поводите его на длинном поводке. При малейшем риске засветки отпускайте. А мы тем временем решим, как дальше дело вести…

Мой начальник свалившимся известием был озабочен, озадачен и даже взволнован. Он тоже отлично знал старшего группы наружки и полностью доверял его мнению.

— Если сам Томин опасается, то тянуть не будем, — заключил он. — Иначе упустим объект.

— Тогда в наручники?

— Давай, гроза ночного города. Сегодня же ночью…

В группу захвата мы решили включить Дядю Степу. Ведь он знал Марьину Рощу как свои пять пальцев. С удовольствием вспоминал, как рос на Сретенке и с марьинскими они время от времени сталкивались в благородных молодецких битвах.

В 1946 году он демобилизовался из армии, где с 1943 года служил в полковой разведке и честно заработал два ордена Славы. Азартная стихия поиска и борьбы отпускать его не собиралась, поэтому он с радостью согласился пойти на работу в милицию. Курсы подготовки. Потом уголовный розыск. Первое назначение именно в Марьину Рощу.

Это такое чудесное местечко — начинается почти в центре Москвы. Город в городе, где величественный Театр Советской Армии соседствует с деревянными бараками, а добротные купеческие дома — с покосившимися трехоконными развалюхами и дровяными сараями. В детском парке, устроенном на месте Лазаревского кладбища, обладавшего в свое время зловещей мистической славой, по вечерам собирается местная молодежь. И на танцплощадке, получившей циничное название «на косточках», звучат танго и фокстроты.

Там полно воровских малин и притонов, которые постоянно вычищают, но они возрождаются вновь, как птица феникс. Любимое место концентрации ворья и преступного элемента. Притом не сегодня это началось. В XVIII веке, по легенде, именно в этих краях разбойничала атаманша Марья, и тогдашние сплошные леса служили приютом для лихих людишек.

«В Марьиной роще народ простой:

Пять минут постой — и карман пустой».

Эдакий заповедник маргинальной старины. И туда направили молодого оперативника, при этом нарезав ему территорию частных строений около кольцевой железной дороги, где так любили кучковаться воры. Старшие коллеги, конечно, обещали оказать всяческое содействие, но все равно бывшего полкового разведчика сунули к черту в пасть.

Приключения ждать себя не заставили. В первые же дни, когда обходил жилой сектор и знакомился с контингентом, его как родного принял в своем доме главный местный воровской авторитет. Обычно для этой публики считается предосудительным заговорить с сотрудником милиции. Но тут у авторитета был свой интерес.

Вор весь сочился доброжелательностью. Мол, проходи, дружище. Рады, что такого молодого и перспективного назначили к нам. Общий язык найдем.

Дядю Степу такой подход немножко удивил. И, естественно, насторожил. К чему такая любезность?

Прояснилось все быстро. «Опер, хочешь грамоты от начальства, звездочки и повышения? От чего зависит? От процента раскрываемости. Так мы тебе его на сто процентов обеспечим. Будем время от времени передавать тех, кому уже на зону пора. Они на себя все висяки возьмут. От тебя одно требуется — уважаемых людей не тревожить. И работать давать. Ну что зверем смотришь? Ты еще молодой. Не знаешь, что так везде принято. Было и будет. Так что не кочевряжься, а соглашайся».

Дядя Степа, понятное дело, возмутился, пообещал в крайне грубой форме устроить такую соцзаконность, какой эта земля еще не видела. И договариваться с ворьем он не собирается.

Слово за слово. Здоровенный и отъевшийся даже в голодное время авторитет схватил его за грудки, обозвав легавой сукой и пообещав прибить, притом тут же, на месте.

Дядя Степа, хотя и выглядел легким, субтильным, да еще происходил из интеллигентской семьи, но чемпионом Москвы по боксу среди юниоров стал не за красивые глаза. Удар у него был резкий, зубодробительный, что не раз выручало его и в разведпоиске на войне. Вот и сейчас боксерской двойкой отправил вора на пол, теперь тот тщетно пытался навести резкость в глазах и подняться.

— Я вашу воровскую породу подлую хорошо знаю! Давил и давить буду! — объявил Дядя Степа.

И обещание выполнял по мере сил. И резать его пытались, и стреляли. Но он упорно упаковывал в спецэшелоны, следующие в дальние заснеженные края, все новых и новых жуликов — своих, залетных. А потом и в МУР взяли за совокупность заслуг при раскрытии преступлений.

В Марьиной Роще, в том месте, где нам предстояло работать, он знал каждый дом и подвал. И сейчас, разложив карту, отметил карандашом нужный участок. Подходы к нему. Выходы. Где что перекрыть.

— Толпой туда валить не стоит, — сказал он. — Срисуют сразу. Там у ворья и шпаны типа системы оповещения. Сидит на корточках у забора шкет, семечки лузгает, а при появлении милиции сигнал подает. Для приглашенных пропуск предусмотрен. Трешка, на две части порванная.

— Что, они так всю территорию Рощи наблюдением перекрывают? — возмутился Добрынин. — Это же позорище какое-то — в центре Москвы чертова воровская республика!

— Не так все плохо, — возразил Дядя Степа. — Обычно это только там, где ворье кучкуется.

— Эх, расслабился у вас преступный элемент.

— Не все сразу. Задавим… Все же в стороне необходимо резерв иметь. На всякий случай. Лучше, конечно, полк внутренних войск. Но за неимением оного и десятка оперативников хватит.

— Обеспечим, — заверил я.

Эх, а полк нам действительно не помещал бы. Глядишь, и результат был бы иной. Но ведь не предугадаешь — судьба просто неисчерпаема в своих гримасах…

Начиналась операция вполне успешно. Свернул наш кортеж у Рижского вокзала. Вскоре мы добрались до точки рассредоточения. Расставили оперативные машины. Группа прикрытия заняла свои места.

— Ну, с богом, — старорежимно напутствовал я.

И наша группа захвата из пяти человек двинулась в сердце той самой Марьиной Рощи. В сторону от трамвайных путей.

Место как место. Ничего особенного. Деревянные покосившиеся дома. Поленницы дров. Водяные колонки. Дальше пустырь — там во время нэпа были огороды, которыми местные зарабатывали на жизнь.

Давно стемнело. Но в некоторых окнах горел свет. Где-то играл патефон, но невнятно, даже мелодию не разберешь толком.

Вот и искомый деревянный домик. Невысокий заборчик, небольшая территория с двумя сараями. Прям деревня патриархальная, а не Москва.

Мы перекрыли подходы-отходы. Калитка не заперта. Осторожно прошли во двор, к крыльцу, и приготовились к броску.

Сколько же на Западной Украине я брал таких домиков — со стрельбой, взрывами. Из окна вполне могла полоснуть пулеметная очередь. На чердаке тебя мог ждать подрывник со взрывным устройством, а в подвале — отсиживаться боевая ячейка Безпеки, вооруженная до зубов и не собирающаяся сдаваться живьем. Здесь же Москва. Вряд ли пулеметом нас встретят.

Двое оперативников контролировали окна. А я, Добрынин и Дядя Степа приготовились войти внутрь.

Ну что. Задержание!

Я аккуратно толкнул хлипкую дверь. Заперта. Надавил плечом со всей силой. Она поддалась с легким треском. И мы влетели в дом.

Был он крошечный, на кухоньку и пару небольших комнат. Коридорчик, там на стене умывальник с носиком и с ведром под ним. Стул тут же, черт его дери — чуть не споткнулся.

Фонарь идущего сзади муровца мазанул по стенам.

Теперь главное действовать максимально быстро.

Аккуратно прибранная комната. Огромный резной буфет. Кровать — хорошая, панцирная, с никелированными шариками. Толстый матрас. На матрасе кто-то спал. Притом непозволительно крепко. Не по-шпионски — те спят чутко. Этот же расслабился, как у себя дома. Нет теперь здесь у тебя домов. Твой дом в Америке, да и то уже не доедешь.

Проснулся хозяин комнаты уже на полу. Я вдавливал ему колено в спину и заводил руки за спину.

Щелк — наручники замкнуты.

— Лежи спокойно. МГБ, — довольный собой и результатом задержания, вполне миролюбиво проинформировал я.

Задержанного, в одних сатиновых трусах по колено, подняли и усадили на стул. Упитанный весь, гладкий, с короткой стрижкой, глаза тупит.

Я довел, что он задержан по подозрению в измене Родине в форме шпионажа и совершении террористического акта. У него будет произведен обыск. Эх, нужно еще о понятых позаботиться.

В общем, если есть предметы, связанные с преступной деятельностью и исключенные из гражданского оборота, оружие, антисоветские материалы, шпионские приспособления, то лучше сдать самому, чтобы не занимать свое и чужое время. Да и на суде зачтется. Так что ждем содействия и сотрудничества.

Естественно, дальше пошли шаблонные отмазки. Мол, я честный гражданин. Ничего не знаю. Баранку кручу усердно, в месткоме заседаю безупречно. А вы вот так простого советского человека! Ошиблись! Бывает! Мы не в обиде, но наручники снимите.

— Не шуми, уши закладывает. — Я склонился над Олейниковым. Первая заповедь, что в животном мире, что в мире допросов и спецслужб, — необходимо находиться выше объекта, тем самым подчеркивая свое старшинство. — Ты хоть понимаешь, что песенка твоя спета? Только чистосердечное признание поможет. А то ведь нетрудно и при побеге тебя завалить.

— Я ничего не знаю! — напористо гнул свою линию Олейников. — Правда!

— Ну сам напросился. — Я отступил на шаг и вытащил ТТ. Направил на него. В его глазах вспыхнул испуг.

— В затылок надо, — деловито посоветовал Добрынин, поддерживая игру. — Чтобы вопросов лишних не возникло. А то на мне еще за прошлого выговор висит.

— Верно… Не слишком ты нам и нужен, гражданин шпион. По медали мы за тебя и так, считай, получили. Так что в расход.

— Э, так не нельзя. Вы так не работаете. Вы чего? — заволновался Олейников, заерзав на табуретке.

Ему было страшно. И он очень трясся за свою жизнь. Это хорошо. Значит, найдем общий язык.

— Кто так не работает? Мы? Ты не представляешь, как мы работали на Украине.

И Олейников поверил в реальность угрозы. Сколько я бандеровцам говорил эти слова, те тоже верили. Некоторые даже кололись.

Я видел, что «пациента» надо пролечивать до упора. Взвел курок.

— У меня на все разрешение. Лишь бы был результат. И он будет, — кивнул я. — А тебя, мразь антисоветская, сейчас не будет!

Олейников вдруг сдулся. Будто последние силы из него ушли. И устало произнес:

— Ладно. Все скажу. Готов к сотрудничеству. Все сделаю, если пообещаете жизнь.

— Думаю, есть почва для торговли, — усмехнулся я.

— Это все абвер! — вдруг встрепенулся задержанный. — Чтобы Канариса на том свете черти на сковороде жарили!

Сердце екнуло. «Пациент» пошел в откровенность. Это ж надо, как подвалило. Первый задержанный — и сразу слабое звено. Некоторые хлюпики упорно молчат при задержании, молчат и потом, и даром с ними месяцами работаешь. А другие, с виду стойкие и отважные, вот сразу так и ломаются, если нажмешь чуть посильнее. Это особенности того сорта стали, из которого они выкованы. Бывает, из года в год человека гнут и давят, и он вроде бы выдерживает все стойко, но достаточно слабого последнего усилия, чтобы он сломался, ибо его стальная основа твердая, но хрупкая. Похоже, это сейчас и случилось.

Хотя не говорим гоп. Нередко изобличенные агенты противника демонстрируют готовность к сотрудничеству, а на деле начинают играть и дурака валять. Но это мы проверим. Есть способы. Пока же посчитаем, что промежуточный успех достигнут.

— А я не хотел с ними связываться! — причитал Олейников. — Я же идейный был.

— Идейный? — удивился я, думая, что он сейчас начнет заливать про верность комсомолу и партии.

— Идейный вор. А воры от политики и от войны всегда подальше держатся. Только вот война сама пришла за мной… Ох, судьба моя злодейка, вся наперекос, — продолжал ныть Олейников.

Это хорошо. Жаловаться начинает на жизнь — это к полной расколке и подробной раскладке…

Тут и появился в нашем разговоре еще один неожиданный, но решающий фактор.

Звон разлетающегося стекла. Осколки, брызнувшие во все стороны. И граната, которая со стуком упала на пол.

Ну все, приехали, товарищи пассажиры! Это каюк!

Я все же попытался успеть. За моей спиной, прям у прохода, стоял Добрынин. С ним я церемониться не стал. Всем телом бросился, сбивая его с ног и пытаясь вывалиться в предбанник.

Пол больно ударил меня.

Грохнуло. Оглушительно и смертельно. Потом тишина.

Я попытался понять, жив или уже на небесах. Лежу на спине. Пошевелил пальцами. Слушаются. Вроде жив.

Приподнялся. Рядом на полу пытался присесть Добрынин, которого я так удачно, хоть и грубо, сбил с ног.

Оба живы.

В соседней комнате тоже зашебуршились. Там были Дядя Степа и еще один наш сотрудник.

— Вот же… — приподнявшийся Добрынин чуть не плача поглаживал рукав своего кожаного плаща. Пробивший дощатую стену осколок пропорол его, притом капитально так. — Испортили, черти!

Ну что тут сказать, повезло нам по-крупному. Угостили нас «лимонкой». А она в помещении живых не оставляет. И сейчас бы не оставила, если бы мы не вывалились в предбанник.

А Олейников? Что с ним?

Я бросился в комнату…

Мог бы и не торопиться. Взорвавшаяся под ногами оборонительная граната не дает никаких шансов. Вражеский агент был мертв…

— Ну и как теперь? — горестно вопрошал Добрынин, опершись о перила на крыльце дома, в котором работала следственная группа. — Где его нормально починишь?

Он поглаживал плечо, где кожаный плащ был рассечен самым некрасивым образом.

Господи, чего он так убивается? Я бы еще понял, кабы он был куркулем и жадиной. Но к деньгам он относился легко, у него можно всегда было занять до получки и при отсутствии совести не отдавать — все равно не вспомнит. Однажды его трехлетняя дочка — что у нее в голове произошло, непонятно, — изорвала на мелкие клочки только что полученную папой зарплату. Так рассказывал Добрынин об этом со смехом и даже некоторой гордостью — да, ребенок пока цены деньгам не знает, но какая же шустрая. И вот весь с лица опал из-за какого-то плаща.

— Да чего ты страдаешь? — не выдержал я. — Новый купишь. В распределителе.

— Э, такой не купишь. Настоящее немецкое качество.

— Где добыл?

— Взял у одного штандартенфюрера СС. И штандартенфюрера тоже взял.

— Тогда это не плащ, а сувенир на память.

— Удобный, зараза. И вот… — Добрынин опять вздохнул.

В общем, один переживал по поводу плаща, на время подзабыв и о том, что операция частично провалена, и что фигурант мертв, и что он сам едва не погиб. Второй, Дядя Степа, как-то радостно улыбался и в итоге заявил:

— А весело тут у вас. Я прям свою молодость в разведроте вспомнил. Там тоже так жили.

— Ну если нравится, так вступай в наши ряды, — буркнул я. — Рекомендацию тебе дам. Будет тебе высокая зарплата, почет и время от времени, в качестве поощрения, боевые действия со стрельбой и взрывами.

— Спасибо конечно, — подумав лишь секунду, уверенно произнес Дядя Степа. — Но у меня мои жулики. Мои агенты. Моя Москва, которую я вычищаю от мусора. Куда они без меня?

Мне, как инициатору операции, убиваться или веселиться было не положено, а следовало подбивать итоги. Слава богу, никто из моих сотрудников серьезно не пострадал, если не считать душевные страдания капитана Добрынина по своему плащу. Только вот в ушах у меня до сих пор звенит от контузии — правда, легкой. Врачу бы показаться, но не до врачей сейчас. Работать надо. Пытаться исправить то, что сам и наворотил.

Головная боль, в переносном смысле, на меня после этого взрыва свалилась такая, что закрадывалась крамольная мысль: взрыв гранаты — это погибель мгновенная и почти безболезненная. А вот последствия, которые приходится разгребать, — это сплошное мучение, так что иногда думаешь — уж лучше бы гранатой.

Ладно, это опять хиханьки-хахоньки. На самом деле все не смешно.

С самого начала мы отодвинули в сторону прокуратуру и милицию, прибывшую на место взрыва. Дело тут же возбудил и принял к производству наш следователь.

Ситуация заскользила по накатанной, как сани по зимнику. Оцепление места происшествия и его тщательный осмотр. Ориентировки в органы внутренних дел — это самое бесполезное, потому что ориентировка в отношении не пойми кого. Опросы, обход окрестностей, поиск свидетелей.

Вот только как найти тех, кого опрашивать. Народ в Марьиной Роще к правоохранительным органам добрых чувств не испытывает — каждый третий сидел или готовится сесть. И тут нам сильно помог Дядя Степа, знавший тут каждый закоулок и каждую уголовную морду.

Перво-наперво ткнул в дощатый выселенный покосившийся двухэтажный барак, который вот-вот рухнет.

— Зуб даю, там у этого гранатометчика лежка была.

Осмотрели дом внимательно. Вход в полуподвал там тщательно замаскирован, но Дядя Степа уверенно откопал его под наваленными ящиками.

— Там Леха Лапсердак краденое хранил. Мало кто об этом местечке знает, — пояснил Дядя Степа.

— А убийца, значит, знал, — задумчиво произнес я.

— Ну а что ты хочешь? Если они тут свою конспиративную квартиру обустраивали, то должны были все вдоль и поперек облазить и секретики свои на всякий случай оборудовать, — вполне резонно заявил Добрынин.

В этом полуподвале как раз была щель, через которую отлично виден дом, где проживал беззаботно вражеский агент. А также виднелись следы недавнего пребывания человека. Похоже, что наблюдательный пункт мы нашли. И отдали его криминалистам — может, те какие следы отыщут. Хотя вряд ли.

Дальше Дядя Степа махнул нам рукой — мол, не скучайте. И ушел в глубокое погружение на территорию. Откуда вынырнул на следующий день и притащил в местное отделение приблатненного парня лет восемнадцати — худющего, долговязого. На нем был легкий темный плащ, на голове — шляпа с узкими полями, на ногах — парусиновые туфли, которые для блеска и цвета мазали мелом. Обязательный атрибут гопника и блатного — белый шарф. Хоть под фуфайкой, хоть под пальто, но быть должен — он как погон для военного. Ну и выпяченная по блатному нижняя губа, фикса. Такой мичуринский гибрид стиляги и гопника.

— Чего сразу в камеру? — обиженно гундосил он. — За что?

— За дело… Или ты говоришь, что за амбала видели. Или я тебе буду статью искать. И найду. Ты же меня знаешь, Спирохет.

Как я понял, Спирохет — это кличка парня.

— Век бы не знать вас, сук легавых, — всхлипнул он, схлопотал подзатыльник и заныл с новой силой.

— Ну, рассказывай! — Дядя Степа снова занес руку.

— Не нукай, не запряг, — дерзко кинул Спирохет и съежился, ожидая следующего подзатыльника. — Ну видели бычару какого-то — у моего деда в деревне Покровка племенной бугай меньше. Холеру черт попутал подкатить к нему: мол, дядя фраер, ты куда и откуда пылишь и вообще чьих будешь? А тот по фене такой заворот в ответ выдал, что даже обидно нам стало от таких слов. Да еще финарь показывает. А рожа… У моего деда в деревне Покровка такое выражение на харе у мясника, когда он кабанчиков забивает. В общем, рванули мы оттуда. А он в направлении кураевской развалины пошел.

Худо-бедно удалось составить фоторобот неизвестного. Не факт, что это тот, кто нам нужен. Но вероятность такая была.

Доложил об этом Белякову, который смотрел теперь на меня с каким-то даже вопросительным недоумением — мол, откуда такой взялся, который элементарную операцию завалил и чуть людей не погубил.

— Все понятно, бракодел, — кивнул он, опустив мощные кулаки на свой стол. — Этот Олейников напел своим соратникам, что почувствовал за собой наблюдение. А те организовали контрнаблюдение. И надо же, этот контрнаблюдатель только примостился и тут же видит кино, как возникает майор Шипов на белом коне, победно и гордо. Мол, смотрите на меня, всех одолел, вражеского агента арестовал. А вражине-то всего ничего надо было — подобраться к домику, который и оцеплен толком не был, да швырнуть гранату. Чтобы отправить на тот свет засвеченного соучастника, ну и пару чекистов в довесок, если повезет. Не так?

— Так, — вздохнул я.

Прав начальник во всем. Надо же так опростоволоситься. И кому! Мне, волкодаву, с легкостью душившему ячейки Безпеки, выковыривавшему из схронов боевиков террористических групп ОУН! Всего-то надо было — выставить вокруг дома людей и присматривать за окружающей обстановкой.

Страшное дело — самоуспокоение. Решил для себя, что Москва — это не леса Полесья. Хотя еще на курсах оперских вдалбливают — при проведении операции страхуйся от всех возможных и невозможных неожиданностей и делай все, что только в силах. Потому что сюрпризы всегда бывают внезапные, и какие именно — предугадать порой просто невозможно, но можно быть к ним готовым.

— Вот за что я тебя ценю, халтурщик ты наш, — продолжил полковник. — За то, что ты везучий. Выжил сам и товарища спас.

— Успел среагировать.

— Теперь итоги. Удручающие итоги. Была у нас ниточка. Мы ее успешно оборвали.

— Ну еще не до конца. Может, вытянем.

— Тянем-потянем, — усмехнулся начальник.

Когда у него такое саркастическое настроение, это означает, что у него перегрев от эмоций, который он глушит язвительной иронией.

— Не верю я в это особо, — задумчиво произнес он. — Какой-то ход нужен нестандартный.

— Какой?

— А вот это я от тебя хочу услышать. О твоем провале пока забудем — оргвыводов не будет. Но, Ваня, эту сеть ты должен вытащить на свет божий в ближайшее время. Как хочешь, хоть к сибирским шаманам за камланиями обращайся или в монастыре службу заказывай. Но эта заноза должна быть выдернута. Притом до испытания «Астры»…

Пришлось нам еще более ударно наброситься на работу. Но это воодушевляюще звучит, когда надо копать котлован. Навалились всем миром, землю перекидали, бетоном залили — и все счастливы, всем премия за героический труд. А в нашем деле от твоих усилий порой ничего не зависит, какими бы отчаянными они ни были. Потому что кидаешь ты лопатой часто не землю, а воздух.

Ума большого не надо, чтобы сообразить — надо тщательно лопатить окружение Олейникова, личные и служебные связи, искать следы его пребывания в вещественном мире. Провели выемки всех документов, связанных с ним. Проанализировали путевые листы. Куда ездил, где бывал. Произвели тщательнейшие обыски дома и на работе, а также в местах, где он бывал и мог что-то оставить.

Открытие нас ждало при осмотре автомашины. Нашли хорошо замаскированный в кабине тайник. В нем — две пары номеров. Понятно, не со своими же номерами на дела ездить.

Как и пророчил мой начальник, больше ничего интересного не нашли. Контактов у Олейникова было очень много, но никаких особо подозрительных. И никаких признаков связи с другими участниками сети.

Во вражеских агентурных сетях связь между бойцами поддерживается по-разному. Бывает, с соблюдением всех правил конспирации, шпионы общаются через шифры, газетные объявления, тайники, моментальные встречи, используют знаки, которые оставляют в самых неожиданных местах, страхуются, озираются, боятся своей тени и в случае провала мало что могут сказать о своих соучастниках. Но бывает и так, что резиденты чуть ли не производственные совещания проводят с агентурой. А иногда и работают все в одном месте, образуя осиное гнездо. Это зависит и от контингента, и от его подготовки, навыков, и от круга выполняемых задач. И даже от истории группы — одно дело, если это годами выстраиваемая агентурная сеть, и совсем другое, если просто собрались враги народной власти, соорганизовались наспех и тут же попали под влияние иностранной разведки. Играет роль и то, работает ли сеть на опытных в тайных делах англичан или на какую-нибудь Турцию. За годы работы я убедился, что возможно все.

Но группа «кликуш», как поименовали мы сеть в деле оперативного розыска, похоже, была законспирирована вполне добросовестно. Иначе мы хоть что-то бы да вытянули. Хотя бы трамвайный билет из кармана Олейникова, по которому можно установить, куда и когда мотался убиенный на встречу. Ну или поздравительную открыточку, типа «Уважаемый агент, поздравляю Вас с нашим профессиональным праздником — Днем ЦРУ. Ваш резидент». И обратный адрес.

Черт, что-то меня, как и Белякова, на нервной почве все время на юмор и веселье пробивает.

Ладно, мы пойдем другим путем. С самого начала ребром встал вопрос — а, собственно, кто такой Олейников. Он сам в последний свой миг косвенно признался, что не тот, за кого себя выдает.

Ушли шифротелеграммы. Фотопортреты по телеграфу. Быстро установили, что такая личность действительно была. Призван в Красную Армию в Новгородской области в начале войны рядовым в артиллерию. Пропал без вести весной 1943 года. А потом, уже в начале 1944 года, восстал из пепла — вышел к нашим частям с группой бежавших из плена красноармейцев. Прошел фильтр особого отдела. Претензий у особистов по поведению в плену к нему не было, но в армию уже не вернулся, был комиссован по контузии.

Копнули немножко глубже. Предъявили фотку тем, кто его знал в начале войны. Подняли детали. И выяснили то, что и ожидали, — Федот оказался не тот.

Что он перед смертью кричал про абвер? Получается, не врал. Такие подменки — это технологии бесславно канувшей в Лету немецкой военной разведки. Находят военнопленного, внешне похожего на агента, и ликвидируют, предварительно выпытав все необходимые данные. А агента под его именем перекидывают через линию фронта — мол, бежал от фашистских гадов, преисполнен решимости бить их до полного истребления. При общей неразберихе воюющей армии, при недостатках связи и сложности документооборота провести полноценную проверку с опознаниями, контрольными вопросами и прочими хитростями практически невозможно. Особенно когда проверяемых многие и многие тысячи. Некоторых таких двойников Смершу выявлять удавалось. Но немало легализовались и ныне бродят по Союзу, нередко работая на нашего нового противника.

Теперь понятно. Лже-Олейников — это выпавший из абверовского гнезда птенец. А вот как именуют его на самом деле, откуда и по чьему заданию он взялся? Тут надо разбираться.

По поводу абверовской агентуры у нас полно архивов, картотек, розыскных дел и списков розыска. Шерстили мы их основательно. Затруднялось все тем, что особых примет у фигуранта не было. Под его внешность можно подвести сотни и тысячи людей. А фотоизображений агентуры нам досталось не так много.

Не забыли мы и слова Олейникова о его принадлежности к воровскому сообществу. Если он и правда бывший вор, его следы можно нащупать в многочисленных милицейских картотеках и ориентировках. Туда тоже полетели запросы.

Есть такая научная дисциплина, совершившая революцию в криминалистике, — дактилоскопия. Она об уникальных узорах пальцев, которые никогда не повторяются у людей. И есть такая штука — дактокарты. С некоторого времени в СССР стали откатывать пальцы задержанных преступников и хранить в различных архивах — областных и центральных. Немало рецидивистов удалось идентифицировать по таким вот дактокартам. Вот и направили на проверку откатанные пальцы лже-Олейникова.

Однажды мне на рабочий стол лег пакет из МВД СССР. Распечатав его и пробежав глазами, я присвистнул и углубился в изучение бумаг.

— Вот ты какой, голубчик, — с ликованием произнес я, прочитав скупую справку и хлопнув по ней ладонью.

Итак, Олейников на самом деле являлся Безбарбашевым Иосифом Онуфриевичем, 1916 года рождения. Судим в России, а потом на Украине за мошенничество. Отпетый уголовный элемент. Почему на руках и теле ни татуировок, ни следов от сведенных наколок? Да все просто. Воровская специализация такая. Как профессиональному жулику входить в доверие, если он татуирован с ног до головы?

Понятна стала и его повышенная контактность, способность располагать к себе. Для мошенника эта необходимые качества, без которых в профессии никуда.

Тут все и заскользило гладко, в нужном направлении. Безбарбашев оказался личностью известной. Его фамилия имелась в розыскном бюллетене, где он под псевдонимом Купидон числился выпускником школы абвера около Сеньска в Белоруссии.

Была вкратце известна и его история. Отбывал наказание на территории Украины, недалеко от границы с Польшей. Колонию не успели эвакуировать, и ее захватили немцы. К преступному элементу они особой симпатии не испытывали, но все же не брезговали использовать уголовников в шпионской и диверсионной работе. Безбарбашеву предложили поступить в школу абвера — чем-то приглянулся немецким разведчикам. Он согласился, потому как другие перспективы — от расстрела до гибели от голода — его не сильно устраивали.

Что нам это дает? Пока не знаю. Но направление понятно — надо копать информацию по школе абвера под Сеньском.

— Будем искать его сослуживцев. Поднимать архивы, — расписывал я план дальнейших действий Белякову.

— Дело хорошее, — кивнул полковник. — Но пока слетай-ка в Загорье.

— А что там для нас интересного? — удивился я.

— Шпионов взяли. Подбирались к объекту. Местные с ними работают. А ты присмотрись. Может, с нашей разработкой пересечения есть.

Сомнительно мне это было. На шпионов я посмотреть не прочь, но затягивать нашу основную разработку было нельзя.

— А с «кликушами» что? Нужно дальше копать по этой разведшколе. Там работы непочатый край.

— Не суетись, гроза украинских националистов, — хмыкнул полковник. — Поглядим, что можно сделать. Есть у меня одна идея.

— Хоть многообещающая?

— До твоего приезда выяснится…

В Загорье тем же рейсом, что и я, летел хорошо знакомый мне уполномоченный от Совета Министров. В народе этих должностных лиц прозвали комиссарами, но по мне он больше напоминал инквизитора — такой же строгий, непримиримый, с тяжелым взглядом. Ничего не попишешь, служба такая. Других на ней не держат.

С учетом важности, дороговизны и грандиозности фронта работ возникал вопрос о необходимости жесткого контроля со стороны руководства страны. И таких вот строгих комиссаров с практически неограниченными полномочиями назначили на каждый серьезный объект и программу Проекта. Они, как правило, были старшими офицерами действующего резерва МГБ и отвечали за неукоснительное соблюдение планов, графиков, решений вышестоящих органов. Люди были соответствующего склада — безмерно фанатичные и в меру гибкие. И задача стояла перед ними сложная. С одной стороны, проявлять предельную жесткость, требуя неукоснительного исполнения директив. С другой — не перегибать палку, излишне не давить на ученых и конструкторов, чтобы не убить творческую инициативу и разумный риск, которые играли огромную роль в успехе всего нашего великого дела.

Полковник-комиссар отвел меня в сторонку у трапа:

— Знаю, зачем вы летите. Не лезу в ваши дела. Но, поскольку отвечаю за объект, прошу особое внимание уделить тому, есть ли у врага информаторы внутри. Потому что…

— Потому что агентурное проникновение на объект — это катастрофа, — кивнул я.

— Верно понимаете.

Закрутились винты Ли-2, и нас пригласили на борт. Потянулись часы привычного полета в тряске и прохладе сквозняков.

Летели с приключениями — при воздушной яме лопнули крепления расположенного в хвосте массивного ящика с какой-то аппаратурой, и им чуть не придавило комиссара. Ох, представляю, как достанется на орехи летчикам.

По прилете, откинувшись на заднем сиденье «эмки», я мог видеть возникающий за зеленью вековых деревьев город. Абсолютно новый, будто по волшебству за кратчайшее время поднявшийся ввысь и занявший свое место там, где еще недавно только медведи бродили да юркие белки по ветвям носились.

У этого волшебства есть вполне реалистическое определение. Это героический трудовой подвиг советского народа, крайнее напряжение всех физических и творческих сил и выделение драгоценных ресурсов практически без ограничений.

В 1945 году руководитель «Манхэттенского проекта» генерал Гровс представил сенату США прогноз о том, что СССР для создания своей ядерной бомбы потребуется два десятка лет. Это звучало как приговор. За такое время, обладая монополией на ядерное оружие, Штаты накопят его достаточно для того, чтобы расправиться с ненавистной Страной Советов.

Никто там не верил, что истощенная войной и сильно разрушенная страна не только через два года после Победы отменит продуктовые карточки, но и начнет невероятными темпами восстанавливаться, отстраиваться. И потянет Проект, который по стоимости ненамного дешевле самой войны.

Они, как всегда, недооценили нас. В том же 1945 году официально была дана отмашка Проекту и предоставлена ему зеленая улица.

Не устаю поражаться масштабам проводимых при реализации Проекта работ. В самых глухих местах вырастали новые города. Лучшие умы в институтах, шарашках и закрытых лабораториях работали над бомбой. В университетах создавались новые факультеты, кафедры, готовили студентов по новым специальностям исключительно для Проекта. По СССР и по странам народной демократии, не зная устали, рыскали геологические экспедиции, находили уран, после чего в тех местах вырастали комбинаты. Даже в Германии работает совместное советско-германское предприятие «Висмут», добывающее по сто тонн урана в год для русской бомбы.

Работы велись невероятными темпами. Первый опытный ядерный реактор Ф-1 запущен 25 декабря 1946 года — его построили за четыре месяца. В 1946 году началось сооружение газодиффузионного завода для обогащения урана, и в 1949 году уже пошла первая продукция. Оружейный плутоний — сперва он исчислялся граммами, а к середине 1949 года его уже наработали больше десяти килограмм, что хватало для производства ядерных бомб.

Я был уверен, что в ближайшие годы паритет с США будет достигнут. И по боеголовкам. И по носителям, притом не только по стратегическим самолетам. На подходе новые средства доставки — ракеты, работы по которым сейчас тоже ведутся стремительными темпами. Это будет совершенно новый мир — мир смертельного атомного противостояния. Каким именно он станет? Не знаю. Но одно ясно — мы не будем в нем смиренной жертвой.

В новеньком двухэтажном здании, где располагались чекисты и милиционеры с прокурором, меня ждал подполковник Никифоров. Местная группа МГБ находилась в его непосредственном подчинении. Он еще хвастался, что территория его обслуживания больше, чем вся Англия. По лесным чащам разбросано несколько объектов и закрытых городков, за которыми присматривал его отдел.

— Не устаешь радовать Москву. — Я пожал руку встретившему меня у входа в здание подполковнику.

— А что я могу поделать. Лезут, сволочи, и лезут. Медом им тут намазано, что ли.

— Плохо, что они крутятся около наших объектов. Значит, какие-то наводки именно на эту местность имеют.

— Но уверенности у них нет. Проверяют все подряд. И, слава богу, их больше к обманкам тянет. «Завеса» работает.

Это был не первый случай, когда в окрестностях закрытых городков задерживали подозрительных личностей. Среди них попадались и настоящие шпионы — вот как сейчас. Американцы их пачками рекрутировали и забрасывали к нам, они обшаривали леса и тайгу, брали пробы грунта в поисках следов ядерных разработок.

Пока мы умудрялись их переигрывать. В рамках оперативных мероприятий «Завеса» строили обманки — поселки в лесах, похожие на ядерные объекты, на которые разными способами выводили шпионов, чтобы те всласть полюбовались ими и пофотографировали. Иногда даже удавалось им нужные нам пробы подсунуть.

А вот эта группа что-то слишком близко подобралась. И это тревожило.

Шпионы под бдительным присмотром томились в разных камерах, которые были оборудованы в подвальном помещении. Двое белорусов-католиков вид имели жалкий. Походили они не на вездесущих и отважных рыцарей плаща и кинжала, а на застигнутых с поличным автобусных карманных воришек.

Я их допрашивал по отдельности. И оба они почти одними словами пытались давить на жалость и сетовали на свою несладкую судьбу.

Воевали в Белоруссии, в частях вспомогательной полиции. Ушли вместе с немцами. Оказались в зоне западной оккупации и тут же попали в поле зрения американской разведки, для которой бывшие немецкие диверсанты и полицаи были отличным кадровым резервом. О своих художествах задержанные не откровенничали — мол, поварами и механиками были. Знаем мы таких механиков.

Чтобы их судьба не стала совсем горькой, сейчас они были готовы сотрудничать с органами госбезопасности, обещали горы свернуть, но загладить свою вину перед трудовым народом.

Стремление к сотрудничеству, конечно, дело похвальное. Но вот только знали они уж слишком мало. Так, расходный материал, который забрасывается в СССР сотнями тушек и из которых получается легализоваться у процентов пяти.

Задание у них было простое. Подобраться поближе то ли к городу, то ли к поселку, затерявшемуся в лесах. Сориентироваться на местности. Присмотреться к объекту. Взять образцы почвы и воды — зарубежным специалистам они много могут сказать о том, какие работы ведутся на объекте. Если очень повезет, присмотреть варианты оперативного проникновения на объект. Но на это надежды мало. После выполнения этой части программы двигать в Москву. Там на главпочтамте до востребования будет ждать письмецо. В нем — зашифрованные дальнейшие инструкции.

Два незадачливых шпиона даже еще и не начали крутиться около объекта, а их уже срисовали. Оно и неудивительно. Каждый второй житель в округе отчеты в МГБ строчит в свободное время.

— Нам говорили, чтобы мы не рассчитывали на быструю эвакуацию. Поступаем в распоряжение резидента в Москве, — объяснил старший группы, шмыгая длинным горбатым носом.

— И чем думали заниматься в Москве? На что вас натаскивали?

— Вербовки. Диверсии. Главная задача — ядерный шпионаж. Подготовка в американской школе шла в этом русле.

— И что вам говорили про нашу ядерную программу? — заинтересовался я.

— Говорили, что русские коммунисты не представляют агентурных возможностей разведслужб великой Америки. И что у СССР ничего не получится с созданием ядерного щита. Америка не допустит.

— Не верят нам.

— На словах они вас уже давно похоронили.

— Смешные люди, — хмыкнул я. — И сильно самоуверенные.

— Гады они, — подобострастно закивал белорус.

— Значит, ты готов искупить? — посмотрел я испытующе на задержанного.

Тот закивал еще сильнее — так, что, я думал, голова отвалится:

— Все, что могу, сделаю!

— Тогда будете, братья кролики, работать под присмотром.

— Можете на нас положиться! — пафосно воскликнул белорус. — Мы не подведем!

Как же, положишься на вас. Вы только за свою шкуру трясетесь. Мечтаете сладко жрать и пить, и плевать вам, под кем ходить. Гнусный народец эти иуды. Но, как говаривал один из столпов зарубежной разведки, подонков у нас нет, у нас есть только ресурсы. А с этими новыми ресурсами можно будет поиграть. В том числе использовать их и в наших разработках. Так что этих двоих беру с собой.

Свои соображения я доложил Белякову по связи ВЧ. Получил добро.

Все, пока что дела в Загорье завершены. Завтра вылет. А сегодня мы совместно с Никифоровым запланировали лекцию для сотрудников КБ о коварных планах зарубежных разведок. Мне это для галочки нужно — встреча с трудовыми коллективами, донесение требований быть бдительными и все время оглядываться. И еще хотелось в очередной раз взглянуть на «ядерный» народ — какие настроения у него, не гложут ли какие сомнения и посторонние идеи…

Климат в Загорье неважный. Жилищные условия хоть и улучшались, но оставляли желать лучшего. Вокруг леса да горы. До ближайших очагов цивилизации далековато, так что даже вполне приличную зарплату на загул не потратишь. Да и не выпустят за пределы городка без весомой причины.

Но собравшиеся здесь люди в массе своей не обращали внимания на невзгоды и неудобства. Коллектив здесь, так же, как и в Вийске-13, и в «двойке» в Москве, дружный и сплоченный. Царила веселая, азартная атмосфера научного поиска. И всех объединяло чувство причастности к грандиозным свершениям. Эти люди ощущали, что они находятся на острие событий. Там, где творится история. Где создается ракетный щит страны.

В актовом зале собрались несколько десятков сотрудников КБ-14. Руководитель филиала, благообразный седой профессор, представил Никифорова, которого и так все хорошо знали, и лектора, то есть меня, — как сотрудника режимного отдела из Москвы.

Как с такой публикой общаться, я знал хорошо. Не стоило грозно хмурить брови, читать по написанному, сыпать угрозами и обещаниями небесных кар за нарушение многочисленных строгих правил. Воздух свободы, с одной стороны, расслабил этих людей, раскрепостил, с другой — отлично подпитывал творчество и трудовой энтузиазм. И достучаться до них лучше было доверительным разговором. И еще стоит подыграть на чувстве избранности и исключительности. Мы же все в Проекте, мы понимаем то, что сокрыто от большинства населения. Мы в авангарде и не только проламываем оборону, стремясь в будущее. Но и по нам нацелен самый сильный удар противника. В том числе и со стороны его коварных спецслужб.

Нащупал я тональность правильно. Аудитория прониклась. И слушали меня внимательно. Не было обычных на подобных мероприятиях снисходительных смешков и тихих комментариев из зала.

А сказать мне было что. Рассказывал я и о выявленной агентуре, о парашютистах и американских разведывательных школах, пригревших самый отпетый фашистский сброд. Расписывал коварные уловки и инструменты врага. Напоминал о бдительности и о том, какие признаки характеризуют постороннее внимание к работе и о чем надлежит докладывать незамедлительно. И, главное, пытался донести, что чекист — это не надзиратель и сатрап, который только и хочет сделать черную отметку в личном деле, а то и сотворить что похуже. Чекист — это друг, а порой и последняя надежда. Это тот, кто даст совет в неоднозначной ситуации. И придет на помощь.

Проснулся во мне дар лектора не сегодня. Попробуйте на Западной Украине поагитировать селян на вступление в колхозы, когда на собраниях царит дух недоверия, уныния, опасения за себя, своих детей, за жизнь и полное неверие в светлое будущее. Перед рабочими я выступал, перед «ястребками» — добровольцами, взявшими в руки оружие, чтобы дать отпор бандеровским бандам. А вот теперь перед учеными. Все люди. Со всеми можно найти общий язык.

— Есть вопросы? — под конец спросил я.

Тут меня и огорошили.

— А говорят, у нас тут на днях шпионов поймали! — поднялась с места симпатичная девчушка, по виду только после школы.

Никифоров аж поморщился, как от зубной боли. М-да, ничего себе, информация течет. С другой стороны — здесь большая деревня, ничего не утаишь. Даже если и словили негодяев не в самом городе, все равно кто-то проболтается, кто-то сделает вывод.

— Не стоит доверять всему, что говорят, — улыбаясь как можно радушнее, произнес я. — Обычная работа по обеспечению режима. Людей доставляем для проверки. Потом отпускаем. Ничего интересного, сплошная рутина.

Девчушка посмотрела на меня с недоверием, хотела еще что-то сказать. Но, к моей радости, поскольку развивать эту тему мне совсем не хотелось, ее перебил тоже совсем молоденький парень — очкастый, с оттопыренными ушами, самоуверенный, из наглых и талантливых, которые вместе с атлантами старой закваски держат на своих плечах Проект:

— Товарищ лектор. А можно вопрос немножко не по теме?

— Если про ядерную физику — то это не ко мне. Я с трудом нейтрон от протона отличу. Даже кота Шредингера ни разу не удалось погладить.

В зале послышались смешки. Шутку про кота оценили.

— Ну почти по вашей специальности. Как так получилось, что тупые американские ковбои так нас обогнали?

— Ну, наверное, потому, что, когда мы истекали кровью под Москвой и в Сталинграде, они оживили свою экономику военными заказами и вяло воевали с японцами. У них были огромные нерастраченные силы и ресурсы. И деньги, благодаря которым они оптом скупали нужных для Манхэттенского проекта ученых. В том числе бежавших от немецкого нацизма.

— Да я не про это, — досадливо махнул рукой парнишка. — А американцы ли нас обогнали? Или все же немцы?

— Что вы имеете в виду?

— Нашей узкой научной общественности, — парень хитро улыбнулся, — все же кажется, что бомб у американцев не было.

— А что тогда сбросили на Японию? — заинтересовался я.

— Это немецкие трофеи. Говорят, янки накрыли склад с подготовленными нацистами бомбами, которые те просто не успели сбросить на нас.

— Что-то сомнительно.

— А нам сомнительно, что американцы сделали все сами. Они всегда собирали по всему миру технологии и умные головы. Сами же они хорошие торговцы и искатели патентов, но плохие ученые и солдаты. Загребать жар чужими руками — тут они мастера. То, что они украли самым вульгарным образом бомбы вместе с оборудованием и специалистами — больше похоже на правду.

В зале послышались крики одобрения.

— Стервятники!

— Буржуи недорезанные!

— Тоже мне, союзники!

— Ну это вопрос не по зарплате, — опять улыбнулся я.

А что я ему мог сказать? Что действительно гуляла такая версия — американцы нашли и просто доделали уже практически изготовленные немцами бомбы? После капитуляции Германии между нами и нашими западными союзниками развернулось нешуточное соревнование по охоте за немецкими секретами и технологиями, а также за компетентными людьми. Доходило до того, что специалистов по атомной и ракетной теме специальные службы выкрадывали друг у друга из-под носа, бесцеремонно влезая в чужую зону оккупации, иногда со стрельбой. А насчет немецкой бомбы — дело это совсем темное.

— Одно знаю точно — бомба вывалилась из бомболюка американского самолета. И совесть сейчас американских летчиков не гложет. И арсеналы США пополняются быстро. — Я сделал театральную паузу, дав возможность вдуматься в слова. — Мы должны щелкнуть их по носу. Чтобы в следующий раз бомба не упала на Новосибирск. Вот и делайте выводы, насколько нужная наша работа и для чего вы в лесах этих проявляете чудеса трудовой и научной доблести.

Повисла звонкая тишина. В суете трудовых будней обычно забывается, зачем все это. А я напомнил. И увидел полное понимание…

В Москву я возвращался все на том же стареньком Ли-2, но уже отдельным рейсом, дабы не смущать научную общественность. Ведь летел с подарком — двоими перевербованными американскими агентами. Подарок был в праздничной обертке в виде наручников, и даже доставщики имелись — трое конвойных в военной форме. Моему начальнику должно понравиться. Любит он такие игрушки — выловленных шпионов. Особенно любит заковыристые игры с ними.

Тут главное так играть, чтобы не заиграться. Бывали случаи, входили в доверие к нам такие вот растерянные и готовые сотрудничать негодяи. А потом или пытались бежать, воспользовавшись благоприятной ситуацией, или находили способ во время связи с кураторами сообщить о своей работе под контролем. Так что дело это тонкое и опасное. Но хорошо знакомое.

— О, явился не запылился. Пока ты там в лесах на всякую шпионскую дичь охотишься в свое удовольствие, мы тут работаем, можно сказать, на износ. Притом, что характерно, по твоим делам, — объявил Беляков, с усмешкой разглядывая меня. Настроение у него было беззлобно-ерническое — это к добру. Наверное, подарок в виде двух шпионов и правда пришелся по душе. Он весь в предвкушении, как их будет потрошить и как потом станет расставлять по клеткам и двигать эти пешки.

— И что наработали? — искренне заинтересовался я, занимая место на мягком скрипучем стуле перед начальственным столом.

— Наработали работу. Вот тебе адресок, — полковник Беляков протянул бумажку с выведенным аккуратным почерком адресом. — Завтра в тринадцать ноль-ноль там. Не опаздывай.

Адрес был какой-то странный — подмосковный дачный поселок, участок номер восемнадцать. Заодно прилагалась схема проезда. И почерк не начальника — ему эту записочку тоже кто-то передал.

— И что там найду, если не секрет?

— Найдешь радость человеческого общения. Расширишь кругозор. Узнаешь много нового. В том числе про абвер и его элитных зверенышей.

— Понятно, — кивнул я, действительно начиная осознавать раскладку.

— Просьба, не донимай человека лишними вопросами. Что надо, он тебе и так скажет. А глубже лезть — это нам не по чину.

— И это понятно.

— Тогда жду с актуальной информацией. И с мудрыми соображениями по ее отработке…

Поселок располагался по Минскому шоссе, немножко в стороне. Вроде и близко от Москвы, но место выглядело глухим. Кое-как сориентировался по схеме и остановился около длинного сплошного забора.

Вышел из «эмки». Хлопнул дверцей. Огляделся.

На самодельной, из бревен, скамеечке напротив забора скучал невысокий мужичок с ноготок в телогрейке, смолящий дымную цигарку. Невзрачный такой и по виду явно не при наших делах. Но я представлял, кто и зачем мирно курит в таких местах. И, скорее всего, он не один такой, с зорким глазом и пистолетом ТТ за пазухой. И само местечко заколдованное. Не приведи боже с дурными помыслами заявиться, то так закрутят лешие — зеленые, да с красными удостоверениями.

Я вдавил кнопку электрического звонка, выведенную прямо на калитку. Мое нажатие отозвалось слабым звоном где-то на участке. Толкнул калитку, которая была не заперта.

Сама дача выглядела вполне мирно. Участок с вековыми соснами соток эдак на тридцать. Небольшой одноэтажный дом с резными наличниками, просторной верандой и островерхой крышей. Возникало обоснованное подозрение, что это место не частное, а казенное. Не было здесь обычных атрибутов дачников — всяких теплиц, яблонь, граблей, грядок, приятных мелочей для красивости. Что-то официальное и упорядоченное во всем.

Я прошел на территорию. Никого. Поднялся по скрипучим ступеням и оказался на террасе. Крикнул:

— Есть кто на корабле? Встречайте гостей!

Послышались шаркающие шаги. Из комнаты появился высокий сухощавый человек средних лет. На нем был просторный спортивный костюм — из зарубежных — и толстые войлочные тапочки.

— Добрым гостям всегда рады, — хозяин дома приветливо протянул мне руку.

Хотя было тепло, но на его руках были тонкие лайковые перчатки.

— Я от Семена Артемьевича. Зовут Иваном, — потянулся я в карман пиджака за удостоверением, но хозяин жестом остановил меня:

— Знаю. Меня можете звать Сергеем Сергеевичем.

Я кивнул. «Можете звать» — это значило, что в детстве его звали совсем по-другому.

Мы расселись в дачных плетеных креслах. На низком и тоже плетеном столике стоял пузатый графин с ярко-красным, как кровь, морсом. Сергей Сергеевич наполнил фаянсовые кружки и предложил:

— Угощайтесь, Иван. Морс домашний.

Я с благодарностью кивнул.

— Думаю, ходить вокруг да около не стоит. Вас интересует школа абвера под Сеньском и ее персонал.

— Очень интересует.

— Волею судьбы мне довелось некоторое время пребывать в этом богонеугодном заведении. И даже иметь доступ к личным делам переменного состава. Ну а заодно и к самому этому составу.

«В качестве кого?!» — хотелось мне спросить. Но вовремя спохватился, вспомнив требование руководства не лезть с лишними расспросами.

— По поводу вашего Олейникова, он же Безбарбашев. Руководство считало его перспективным агентом, артистичным, способным вживаться в роль и входить в доверие. Из массы переменного состава его и еще нескольких человек выделили для особого задания — дальней заброски в центр Союза. С перспективой глубокого залегания.

— То есть германцы работали на перспективу.

— Но они же не знали, что все перспективы мы им порушим, — с хищной улыбкой произнес Сергей Сергеевич.

— А что за направленность этого особого задания?

— Промышленная разведка. По возможности диверсии и саботаж на индустриальных объектах, где разрабатываются новые образцы вооружений.

— Вы знаете, кто еще входил в группу?

— Знаю. Я ее и подбирал, — кивнул Сергей Сергеевич.

Кто бы сомневался.

— И кто?

— Командир Виктор Кутяпа, оперативный псевдоним Волк. Радист — Здыхайло Остап, он же Слесарь. Разведчики и боевики — Кисельников Иван — Сенатор, Капустин Артемий — Рубака.

— Все?

— Классическая разведгруппа.

— И какова ее судьба?

— Заброска прошла успешно. Но потом связь была утеряна.

— С концами?

— Я считал, что да.

— Сейчас считаете по-другому?

— Ну группа же возникла вновь. — Сергей Сергеевич отхлебнул морс и поставил кружку на столик. — Просто поменяла хозяина.

— Как и многие.

— Как и многие. — Сергей Сергеевич на миг задумался и продолжил: — Вообще, до войны американцы практически не вели разведывательную деятельность в отношении СССР. Да и вся их разведка ничего, кроме чувства жалости, не вызывала. Вот англичане всегда были сильными противниками. Сейчас Америка провозгласила себя лидером так называемого свободного мира. Да еще ядерное противостояние. Без мощной разведслужбы им не выжить. Правда, успехи в создании своих разведывательных сетей у них совсем убогие. Чисто американский поход — взять множество миллионов и накупить на них оловянных солдатиков-агентов. Им в ЦРУ, как вербовщикам в английский королевский флот лет триста назад, платят по головам. Разведвозможности такой скороспелой агентуры вообще никакие. Да и при нашей жесткой системе доля такого вербовщика опасна и часто незавидна.

— Да, разгуляться им не даем, — с гордостью произнес я.

— И тут по окончании войны они добрались до многих абверовских архивов. Это вообще для них эльдорадо, невиданное богатство. И всего-то надо — найти на просторах России заброшенную немецкую агентуру и взять на свое содержание. И выпускников абверовских школ, которые оказались на их территории оккупации, они тоже очень активно пристраивают к делу.

— Это да. В сорок пятом — сорок шестом годах мы на Украине просто измотались гоняться за парашютистами и перекрывать границу. Так эти звезднополосатые нелюди еще и бандеровцев снабжали деньгами и оружием, притом порой не менее щедро, чем канувшие во тьму немецкие хозяева.

— Ну вы сами все знаете.

— А где архивы школы в Сеньске? — спросил я.

— Школа при наступлении советских войск была передислоцирована под Кельн и попала в зону оккупации союзников. Вместе с ее архивом, который немцы с готовностью передали своим бывшим врагам.

— Жаль. Нам бы пригодились сведения об этой группе.

— Приметы, связи, происхождение? — внимательно посмотрел на меня Сергей Сергеевич.

— Хотя бы так.

— Записывайте.

И он, прикрыв глаза, откинулся на спинке кресла и начал монотонно диктовать. Подробные описания примет. Года рождения. Биографии. Такое ощущение, что читал по написанному.

Я только и успевал вносить данные в свой толстый блокнот — такой походный сборник государственных секретов.

Сергей Сергеевич говорил отстраненным голосом и сейчас напоминал разумную машину, как в романе Карела Чапека — их там называли роботами.

И вот он закончил. Опустошил кружку морса. Налил еще. Глотнул. Морс был и правда отменный, из лесных ягод.

— Вижу, утомил вас, — виновато произнес я.

— А, пустое. Бывало хуже.

Помолчав, он добавил:

— Бывало просто очень плохо… Вы не представляете, каково это — остаться без связи с большой землей. Видеть, как абверовское зверье, группа за группой, забрасывается на нашу территорию, и не в силах даже доложить об этом. Понятно, никаких записей, никаких отметок — это неминуемый провал. Остается только память. Память, в которой, как в обширном складском помещении, находится место для всего. Порой на очень дальних полочках. Но я всегда умел доставать информацию и оттуда.

— Это какой же памятью надо обладать.

— Феноменальной. У меня с детства феноменальная память. Я могу достать из нее почти все. Но это стоит больших усилий.

— Сергей Сергеевич, посоветуйте, как их искать. Внешность — это ненадежно.

— А их искали уже. Через связи. Через оставшуюся родню. Даже нелюди тянутся к своим семьям.

— И результат?

— Нет никакого результата.

— Много у них родни?

— Есть. Наши коллеги негласно приглядывали, но сами знаете, какой объем работы у органов госбезопасности по тем же военным преступникам. Не хватит никаких сил.

— Это мне знакомо.

— Как искать? Знаете, старший этой группы — Кутяпа. Судя по всему, это тот самый, что чуть не подорвал вас гранатой… Да знаю я о ваших похождениях, рассказали осведомленные люди… Так вот, в рабочем поселке в Тульской области у него были до войны жена и дочь. Насколько можно судить по его разговорам с сослуживцами, у него с благоверной прямо неземная страсть. Командование это беспокоило. При заброске он вполне мог сорваться и двинуть к зазнобе — бывали такие случаи.

— Ну не двинул же.

— Это еще вопрос. Он прямо терял контроль над собой, когда говорил о ней. Там не только тяга какая-то безумная друг к другу, но и ненормальная ревность. Такое ощущение, что они оба психически больные.

— Отелло рассвирепело.

— Ха, сами придумали?

— На язык подвернулось.

— Так и рожаются афоризмы… Так вот, на моих глазах все было. В свободное время курсанты всегда балагурили, что-то обсуждали. Коллектив специфический. Мужчины, оставшиеся без Родины и семьи, смерть ходит следом, да еще на положении рабов. Поэтому и было такое озлобление, постоянное желание кого-то задеть, сыграть на чужих чувствах, особенно касающихся покинутых домов и родных. Цинизм такой нарочитый. И чаще разговоры к одному сводились — кто из жен с кем гуляет, пока они за великую Германию кровь льют. Ну и по Кутяпе прошлись — мол, если у него такая краля, как он нахваливает, то без мужского внимания не останется и голодать не будет. Тут у него глаза красные стали. Кинулся на обидчика. Шею сжал своими клешнями стальными. Орет: «Убью!» Черт здоровый, оттащить его никто не может. Тут я рукояткой пистолета его охолодил. Сшиб на землю. А потом к себе на разбирательство. Проступок серьезный — драка между курсантами. А сами знаете — система наказаний в отношении рабов в вермахте гибкая была, на усмотрение командира. Можно было положенных по довольствию сигарет лишить, а можно и расстрелять перед строем в торжественной обстановке.

Сергей Сергеевич перевел дыхание. Задумался. Продолжил:

— И вот сидит он напротив меня, такой угрюмый. И долдонит, что его жена для него все. Я решил его чуть-чуть раскачать. Говорю: «А если правда загуляет? Ведь ты и не узнаешь, что изменила. Так и помрешь дураком, которому наставили рога». И пистолет при мне, патрон в патроннике, и свидетель рядом. Думаю, если сейчас бросится, тут же и уложу его. За нападение на офицера и так расстрел положен. Одним перспективным диверсантом меньше будет. А он вдруг успокоился и так свысока, снисходительно, как несмышленышу, мне и говорит: «Оставил за ней присматривать кой-кого. Обо всем узнаю. Если что, приду и убью. И она об этом знает».

— Может, и до сих пор есть кому присмотреть? — спросил я. — Хоть и десять лет прошло, но, по большому счету, это не срок.

— Может быть. Подождите минутку.

Сергей Сергеевич поднялся, прошел в комнату и вернулся с альбомом и карандашом. Опять уселся в кресло, сосредоточенно прищурился. И быстро, мастерски, нарисовал лицо.

— Не фотография, конечно. Но, думаю, узнать можно. Вот такой он, Волк… Чуть попозже соберусь с силами и на остальных попытаюсь портреты сделать. Но только так четко не выйдет — Кутяпа мне в память больше всех запал.

После этого нам оставалось только распрощаться. Вид у Сергея Сергеевича был задумчивый.

Протягивая мне руку, он машинально стянул перчатку. И я увидел, что его пальцы изуродованы страшными шрамами, ногти исковерканы.

Ох, а ведь я прекрасно знал, как появляются такие раны.

Да, непрост и тернист был путь этого человека домой. И закончился ли он?..

Дорога была узкая, ветки деревьев нещадно царапали крышу моей «эмки» — как бы красить не пришлось. Но длилось это недолго. Я вырулил на Минское шоссе и пристроился в хвост кавалькаде груженных песком грузовиков, стремящихся довезти свой груз до очередной грандиозной стройки.

Вся страна отстраивалась, так что стройка была везде. В Москве фантастически быстрыми темпами возводились жилые здания, подпирали небо достраивающиеся высотки, возносилось вверх грандиозное здание МГУ, прорубались широкие прекрасные проспекты, росли новые корпуса гигантских заводов. В глубине русских просторов появлялись целые города Проекта. Страна заживляла болезненные раны войны и стремительно развивалась.

Я пристроился вслед колонне. Рулил неторопливо, автоматически, входя в ритмичный темп движения. Руки сами управляли, а мысли были заняты явно не дорогой.

Визит этот многое прояснил и поставил на свои места. Как я и предполагал, таинственный источник информации, к которому направил меня мой начальник, был закордонником-нелегалом. Обычно именно во внешней разведке любят такую доходящую до паранойи конспирацию, даже дома. И за нелегалами по их возращении на Родину присматривают до глубокой старости. А судя по тому, как была обставлена встреча, притом происходила она явно на служебной даче МГБ или на конспиративном помещении — черт их разберет, — человек этот до сих пор в обойме. И вполне может опять отъехать за бугор.

Сам нелегал в чем-то меня даже поразил. Прежде всего его потрясающая память. Конечно, способность запоминать информацию для разведчика необходима, но Сергей Сергеевич в этом был просто феноменом. И еще в нем ощущалась внутренняя душевная целостность и алмазная твердость. От него исходила спокойная и уверенная энергия.

Вообще, внешняя разведка — это отдельный мир со своими странными законами. И нелегалы-забугорники бывают разные. Встречаются среди них и заурядные, порой твердолобые ребята, волею случая попавшие на эту стезю и приносящие службе больше вреда, чем пользы, — эдакие ошибки кадрового отбора, которые, впрочем, долго не живут. Основная масса — вполне крепкие специалисты, хотя и не хватающие звезд с неба, но удачно адаптировавшиеся к чужой среде и исправно поставляющие разведывательную информацию. А попадаются уникумы, эдакое совершенное сочетание ума, воли, доблести, чести и везения. И порой добываемая именно ими информация куда сильнее, чем удар танковой армии. И мне почему-то кажется, что Сергей Сергеевич именно из таких.

Ну что же, нам, простым волкодавам, остается только их безмерно уважать и где-то завидовать. И сочувствовать. Потому что вырванные ногти на руке говорят о дикой боли и ощущении краха, которые довелось испытать этому человеку. Его явно пытали где-нибудь в гестапо. И при всем при том ему удалось выжить, сохранить верность долгу — иначе мы бы с ним не разговаривали.

В других обстоятельствах меня не допустили бы к нему, в лучшем случае переписывались бы служебными запросами и ответами. Но волшебное слово «Проект» — и для усиления «угроза Проекту» — открывали в нашем государстве даже запертые на три ключа двери и самые потаенные кладовые.

Информация, которую я получил, оказалась крайне ценной. Была большая вероятность, что Сергей Сергеевич подсветил нам автономную группу абвера, перешедшую на службу другим господам. Конечно, возможны иные варианты, но интуиция сигнализировала — они это, голуби сизокрылые.

Будем искать…

По прибытии в Особняк я собрал всю свою немногочисленную, но шуструю группу — сейчас в ней кроме меня и Добрынина было еще трое человек. Конечно, по численности даже не мотострелковое отделение, но нам и не надо захватывать высотки и доты. По большей части, нам нужно рассылать запросы, шифротелеграммы, анализировать ответы и копаться в архивах.

Объяснив ситуацию, я быстро нарезал фронт бумажных работ. И началось «стахановское движение» — без выходных и проходных, с бутербродом и чашкой чая за день, а то и без них.

В течение нескольких дней нам удалось поднять все имеющиеся данные на эту абвергруппу. И теперь надо было определиться, как найти ее концы на просторах Союза.

При розыске перебежчиков, прошедших подготовку у противника и заброшенных обратно на Родину, первая заповедь — ищи старые связи. И тут нас ждало разочарование.

У членов группы практически не осталось этих самых старых связей. Двое были вообще из детдомов, без родни, жен и детей. У одного вся родня снялась из небольшого украинского городка перед приходом немцев, да так и не вернулась. Ищем, конечно. Но не думаю, что зарубежному агенту это удалось бы лучше нас.

Единственная реальная связь — жена и дочка лидера группы Виктора Кутяпы. Их мы установили без труда. Они спокойно жили все в том же населенном пункте, что и до войны, — поселке городского типа Суворово под Тулой. Он вырос вокруг льняной фабрики, воздвигнутой еще в начале девятнадцатого века купцом Агутиным.

Все годы, что за семьей Кутяпы аккуратно, хотя и без особого энтузиазма, присматривали тульские чекисты, никаких подозрительных контактов установлено не было. Конечно, эта абверовская сволочь вполне могла забыть о семье. Родину продал, семью забыл — нормальный курс нравственного падения. Вот только Сергей Сергеевич был другого мнения. Он утверждал, что Кутяпа — человек страсти. И этой страсти на горло он наступить не в силах. А также в нем сочетались патологическое упрямство и изворотливость. И гипертрофированное чувство собственничества: «Мое, не отдам никому. Лучше убью».

Итак, что мы имеем по семье Кутяпы. Его жена Евдокия Гарбуз, вернувшая после того, как муж пропал без вести, девичью фамилию, — она та еще штучка. Немножко располневшая, но все равно очень красивая, знающая себе цену, обладала паталогически склочным характером. Работала на льняной фабрике. С учетом взрывного нрава и импульсивности, а также категорического неприятия монотонного ручного труда, с рабочей специальности сбежала, пригрелась в администрации на канцелярской должности, потом заделалась профсоюзной активисткой и теперь давала всем прикурить.

Ее боялись и начальники, и работяги. Когда вожжа попадала ей под хвост, остановить ее было практически невозможно. Вся ее жизнь была в борьбе. Притом боролась она яростно и за защиту каких-то проштрафившихся рабочих, и за собственные интересы, и просто от скуки. От нее шарахались все, как от зачумленной.

В молодости она была весьма падка до мужских знаков внимания, но когда сошлась с Кутяпой, то прилипла к нему как репей — крепко и надежно. После того как он ушел на фронт, уже почти десять лет не подпускала к себе никого. Тем самым вызывала пересуды у женской части населения и какое-то озлобление среди мужской — мол, что за фифа такая, от нормальных мужиков морду воротит. Гордая, понимаешь ли!

Иногда находились безумцы, отваживавшиеся подкатить к этой ведьме, потому как она никак не желала расставаться со своей женской привлекательностью, годы не брали ее. Но тут же отскакивали как ошпаренные — мало того что отшивала она их в грубой и резкой форме, так еще и на редкость остро осмеивала перед честным народом, что в маленьком поселке смерти подобно.

Причина такого поведения? Ну не свойственно одиноким, красивым и энергичным женщинам, привыкшим к чужому вниманию, десять лет чураться мужского общества. Объяснение одно — был у нее некто, который не только устраивал ее, но одна мысль об измене которому пугала даже такую неудержимую фурию. Кто ж такой суровый? Кутяпа, кто же еще. Прав Сергей Сергеевич — наверняка они контактировали.

Притом муж явно не заглядывал в свой дом на огонек тихими вечерами — боялся разоблачения. Значит, пересекались в других местах. Благо по работе Евдокия Гарбуз постоянно выезжала из поселка. Да и в поселке при желании можно найти укромные места для встреч. Не думаю, что они могут долго друг без друга с таким-то характером. Значит, встречаются периодически.

Конечно, вилами на воде все это писано. Психология, догадки, домыслы. Но оперативная работа в основном и стоит на таких версиях и предположениях, которые тщательно и упорно проверяются. А потом подтверждаются или опадают, как листья в осень.

А еще Сергей Сергеевич говорил, что Кутяпа хвастался — мол, есть кому за женой присмотреть, пока его нет.

Отсюда напрашивается следующее. В поселке остался кто-то, кто присматривал долгие годы за Евдокией. Возможно, и сегодня имеет какие-то контакты с Кутяпой, чтобы вовремя ему сообщить об изменах или ненадлежащем поведении его жены. Ну чтобы барин приехал и выпорол бы негодную или порубил бы на куски и скормил собакам.

Аккуратненько, через агентуру, подсветили этот вопрос. Проанализировали динамику движения жителей поселка — кто там жил безвыездно все годы, кто не попал на войну, кто вернулся. Хоть поселок и небольшой, но все равно кандидатов образовалось под сотню человек. И как их проверять? Люди как люди.

С кем из них плотно общался Кутяпа? Так со всеми. Друзей у него не было по причине глубоко сидящей внутри подлости, мизантропии и тщательно скрываемого, но прорывающегося иногда презрения к окружающим. Но при этом накоротке он общался со всем поселком — пил, курил, балагурил, был душой компании. Вообще в эту абвергруппу подбирали людей с повышенной коммуникабельностью, готовых влезть в душу к любому. Но ни одного человека мы не нашли, о котором можно было бы сказать: «Вот это лучший дружок Кутяпы, они готовы друг за друга в огонь и в воду».

Поскольку лучше зацепок у нас не было, пришлось отрабатывать эту. А какими способами? Агентурный сбор информации по принципу — а вдруг срисуют подозрительные движения вокруг Евдокии Гарбуз. И старое доброе наружное наблюдение. Которое в Суворово было весьма проблемным.

Вообще, службе наружного наблюдения запрещено работать в небольших населенных пунктах. Потому как там все свои, и это моментальная засветка. Любой опытный, да даже и не слишком опытный шпион быстро срисует там чужую разведку. Слежка — это для больших городов с нескончаемым железным потоком транспорта, с бурными людскими круговоротами.

Но из правил бывают исключения. Если не будешь таскать объект на поводке, то вполне можно установить стационарный пункт под легендой. А далеко и ходить не надо. Легенда у нас была, притом железная…

— Ну и че ты за фигура такая городская? — выступил вперед дюжий парень в тесноватой для него телогрейке, карикатурно выпячивая грудь, как горилла — того и гляди по ней кулаками заколотит для пущего страха.

— А ты че за фигура деревенская? — хмыкнул в ответ высокий и стройный молодой человек в рабочем комбинезоне электрика.

— Это ты че? Это ты мне, каланча коломенская?! — возмутился заводила.

Его группа сопровождения из четверых добрых молодцев угрюмо насупилась.

Действо происходило недалеко от небольшого продуктового магазина. Место, удобное для откровенных разговоров — вокруг кусты да покосившиеся заборы, редко кто ходит, зато нередко его выбирают для мордобоев.

— Этот хрен моржовый, значит, по нашей земле ходит! Наших девок щупает! Да еще фигурой обзывается! — подогревал себя и друзей заводила.

— Земля вокруг народная, — так же спокойно ответил электрик.

— А я и есть народ!

— А мы кто? — усмехнулся электрик.

— А вы — фигуры городские.

— Ну тогда ты павлин деревенский.

Все, древний ритуал соблюден. Хватит злых слов, пора переходить к доброму мордобою.

Заводила шагнул вперед. Схватил электрика за спецовку. Притянул к себе и попытался провести подлый хулиганский финт — ударить противника лбом в нос.

А дальше все пошло как-то совсем не по задуманному. Электрик извернулся, ухватил противника, потянул на себя, потом подтолкнул назад, сделал подсечку. И заводила, главная боевая сила всего маленького отряда, оказался на земле.

— Бей городских! — с боевым кличем остальные бросились в атаку. Пятеро местных против двоих заезжих.

Высокий электрик стремительно рванулся навстречу бойцу с дрыном. Тот даже не успел размахнуться и получил такой удар в лоб, что рухнул как подкошенный. Так крепко его кулаком никогда не прикладывали.

И пошла потеха. Мат, угрозы, смачные шлепки оплеух. Жалобный скулеж.

Только наметанный глаз мог различить, что электрики не только бьют нападавших не в полную силу, но и всячески стараются скрыть наличие профессиональных навыков рукопашного боя и просто демонстрировать русскую кулачную удаль. Несмотря на явные поддавки, драка долго не продлилась. Электрики оказались ребята на редкость здоровые. И вскоре вся компашка местных разлеглась на земле, пытаясь вернуть фокусировку зрения и подняться.

Высокий электрик протянул руку заводиле, помог подняться.

— Ты как, в порядке? — спросил дружелюбно.

Тот задумался и поведал:

— Башка гудит. Ну ты бьешь, городской.

— Пройдет. Так что мы за мирное сосуществование! Годится?

— Годится, — закивал с готовностью заводила. — Вижу, ребята вы свои. Не то, что другие, которые не свои.

После этого экзотического вида знакомства местных электриков зауважали, объявили, что они теперь кореша и, если севергородские докапываться будут, надо только сказать — всем поселком с дрекольем встанут за новых друзей. Девки стали звать на танцульки. Такое внедрение в провинциальный быт. Вот так пригреется наша группа наружного наблюдения, приживется, расслабится, обратно в Москву не зазовешь.

Нам сильно повезло. В Суворово был контрольно-ремонтный пункт, или, как они там называются, областного управления Министерства электростанций. Обслуживал он магистральную линию электропередач. На нем время от времени возникали контролеры, а также ремонтные бригады из Тулы. Так что появление новой группы электриков было делом обыденным и не привлекло ничьего внимания. Разве только местной шпаны, да и то потому, что новая группа электриков слишком спокойно шаталась по поселку и вела себя чрезмерно свободно, будто и не на чужой земле. Но дружеский мордобой все расставил на свои места.

Было одно обстоятельство, для нас очень важное. Здание пункта электриков располагалось очень удачно, на пригорочке. Оттуда открывался прекрасный вид на дом, в котором проживала Евдокия Гарбуз. Отличный стационарный пункт наблюдения.

Когда я доложил о своих соображениях Белякову, тот воспринял их скептически:

— Столько ресурсов отвлекаем. И так народу не хватает, а ты предлагаешь отдых на природе за государственный счет.

— Больше пока не за что зацепиться.

— Ну так рой носом землю. Тебя чему учили?

— Рыть носом землю. И пункты наблюдения организовывать.

— Вот и рой, а не профсоюзный отдых на лоне природы сотрудникам организовывай.

Помолчав с минуту, полковник досадливо махнул рукой:

— Вот настырный ты какой. Давай раскладку по твоему пункту наблюдения.

В итоге в один прекрасный день конторка энергетиков открылась, и туда заехала бригада из трех человек, с какими-то коробками и баулами. Местным было разъяснено, что будут проводиться обследования на предмет увеличения возможностей линии. Энергопотребление в области росло, и нынешние сети уже не соответствовали запросам предприятий и граждан.

Приезжие с удобствами расположились в небольшом одноэтажном здании пункта, где были комнаты, приспособленные для проживания специалистов, с двухъярусными кроватями, и складские помещения для аппаратуры. Тут же метнулись в магазин за горячительным — ну что за работяги без привычного трудовому человеку досуга? Народ не поймет. Хотя на деле на все время мероприятий там царил строжайший сухой закон, поскольку спокойствие и размеренность могли закончиться в любой момент приказом на захват. Благо в ящиках много чего было интересного, в том числе автомат и снайперская винтовка.

В общем, отправил я эту бригаду наблюдения и на время о ней забыл. Было много другой работы — мы не прекращали поиски по иным направлениям. В том числе рассылали ориентировки на Кутяпу, фотороботы. Конечно, его морда не украшала стенды «Их разыскивает милиция» — не хватало еще насторожить негодяя. Но чекистам и доверенным источникам все было доведено. Пока что эти усилия ни к чему не приводили. Да, внешность у вражеского агента примечательная, крупный, фактурный. Вот только таких вокруг тысячи и тысячи. И как из них выбрать нужного?

Одновременно мы ввели в игру наших новых агентов-двойников, которых я по случаю прихватил в Загорье. Они пока сидели в камере — так надежнее. Но почтовый ящик мы активизировали. Пришлось выпустить старшего шпионской группы на время, под плотным контролем. Он заложил в тайник в лесополосе на окраине Москвы зашифрованное послание и якобы добытые в лесах образцы воды и почвы.

Так тянулись дни. В милой и непрекращающейся суете. И без какого-либо толка.

Меня постепенно начинало бесить, что наш механизм розыска крутится, рычит, гудит. Жрет ресурсы и топливо. Но не сдвигается ни на миллиметр. Нужно было что-то срочно предпринимать.

Решив навести ревизию, я отправился в Тулу — благо ехать недалеко. Там на конспиративной квартире областного управления встретился со старшим нашей засады, которым являлся лично Добрынин.

Капитан меня не порадовал, объявил, что никакого движения, интересующего нас, вокруг персоны не отмечено.

— Значит, прав Беляков, — кивнул я со вздохом. — Вы там на отдыхе!

— Ну вроде как и да. Свежий воздух, диетическое питание. Только оно не в радость. Так ведь можно и до пенсии просидеть. А потом и вспомнить нечего будет, — усмехнулся капитан.

— Правду речешь, собрат мой, — кивнул я.

— Надо как-то ситуацию встряхнуть. Подтолкнуть Кутяпу на контакт со своей семьей.

— Ну да. Оттелеграфировать от имени Евдокии — приходи, любимый, давно не виделись. Вот только нет у нас его адреса. Нет с ним, крысой помойной, связи.

— Точно нет? — усмехнулся Добрынин. — Должен же быть какой-то вариант.

— Какой?

— Вот и давай думать!

А действительно, чего мы ждем? Есть большой арсенал военных хитростей, провокаций, каверз. Каких? Я помолчал, пытаясь поймать за хвост скользнувшую мимо идею. И это удалось. Я хищно улыбнулся:

— Слушай, а ты прав. Пошлем ему весточку. Да еще какую!..

Окрестности утопали в июньском солнце. В этом году оно было особенно колким и жарким.

Уже почти год, как я сильно не люблю избыток солнца. Мне все чудится в его щедрых лучах тот самый взрыв. Хотя раньше мне нравились солнечные дни, сегодня же лезут в голову шальные мысли — все кажется, что наверху кто-нибудь открутит вентиль, как в керогазе, и солнце сожжет всю Землю ядерным пламенем. Вообще, конечно, это психологическая травма, как сейчас принято говорить. Боязнь бесконтрольной атомной энергии.

Подобная болезненная утонченность восприятия выглядела странной для меня, человека, который видел в прошлом такие страшные проявления человеческой жестокости, участвовавшего в таких кровавых делах, от которых любой нормальный человек имел бы спасительную возможность свихнуться, чтобы не мучиться гнетущими ночными кошмарами. Но то привычное человеческое копошение, кровь и насилие. А здесь — испепеляющий все на своем пути ядерный огонь, от которого нет спасения никому и ничему. Кусочек того самого солнца, свалившийся на нашу грешную землю.

Я смотрел на залитый солнечным светом, только начавший раскочегариваться поселок. Прибыл сюда ранним утром, на автомашине с надписью «Ремонтная». Вроде как начальник из области приехал посмотреть, чем его подчиненные занимаются. Тут же, еще не доходя до порога, устроил разнос двоим «электрикам», блаженно, как коты, греющимся на лавочке под солнцем:

— Это что за посиделки, мать вашу! Вам за что деньги платят?! Чтобы вы баклуши били?! Курортники, мать вашу!

Проходящие мимо местные жители посмотрели на меня с почтением. Начальство, которое матерно распекает подчиненных, в народе всегда пользовалось уважением. Потому как так распекать только большой человек право имеет. Хотя ныне времена новые, на тех, кто палку перегибает при общении с трудовым людом, можно и в партком пожаловаться — там за барские замашки песочат со вкусом и расстановкой. Но все равно начальство, что не давит на горло, и не начальство вовсе, а так, вшивая интеллигенция.

Подчиненные резво вскочили на ноги, похлопали испуганно глазами. «Электрик», а по совместительству капитан госбезопасности Добрынин, что-то неуверенно проблеял про то, что пока не выбились из графика. Я ему ответил, что поправлю график, чтобы деньги народные зря не транжирили.

— Показывайте, как обустроились, бездельники! — Я шагнул на порог.

Ну все. Представление на публику закончено. Теперь начинается работа.

— Вон дом. А вон подходы к нему, — показывал мне Добрынин.

Мы устроились в кабинете с расшатанным письменным столом, несколькими венскими стульями, продавленным диванчиком, круглой напольной вешалкой. На стене висели портреты Ленина и Сталина, график роста электрогенерации РСФСР за пятилетку, плакат с улыбчивым рабочим на фоне ЛЭП, с лампочкой в руке и подписью «Электрификация — светоч коммунизма». Из окна открывался отличный вид на часть поселка под пригорком и, что самое важное, на дом Евдокии Гарбуз.

Пейзаж был тихий, провинциальный, спокойный. Деревенские домики, садики и палисадники. В качестве озвучки — мычание коров. Пасторальное счастье. Вдали возвышалась высокая дымящаяся труба, и были раскинуты длинные корпуса из красного кирпича, принадлежащие льняной фабрике — ранее купца Агутина, а ныне имени Взятия Бастилии. Скоро начало рабочего дня, и народ гуськом брел к проходной.

Казалось, жизнь здесь шла своим скучным и размеренным, на века вперед определенным чередом. И здесь ровным счетом не происходило ничего интересного и важного. Но это обманчивое чувство. На самом деле этот поселок, небогатый на события и страсти, если таковыми не считать очередной пьяный мордобой у пивной с составлением милицейского протокола, уже два дня бурлит и пенится. В нем дрожжами бродят невероятные слухи.

Слухи — это такая отдельная реальность, живущая по своим законам, обычно с основной реальностью не совпадающая, но способная вызвать серьезные последствия. Слухи бывают разные. Глобальные — какая-нибудь вопиющая глупость, типа «на нас Польша, объединившись с Америкой, вот-вот войной пойдет, и плевать, что поляки ныне коммунисты, потому как это народец хитрый и умело притворяется». Не вру, в некоторых местах натурально такой бред курсировал из уха в ухо, при этом напитываясь совсем дикими подробностями.

Куда больше слухов помельче. Вон, Машка с Пашкой загуляла, дите будет, а он, оглоед такой, его признавать не собирается, говорит, моряком в Арктику пойду, чтоб ни бабу не видеть, ни дите ее. Кто ж такого в Арктику возьмет! А наш Михаил Сергеевич-то, погляди на него, все куриные потроха, что с области прислали для рабочей столовой, продал налево и теперь готовится бежать в Польшу. Почему в Польшу? Ну так она же с Америкой на нас войной идет. Не идет? Ну а люди другое говорят.

Слухи бывают дико абсурдные и внешне реалистичные. Безобидные и обидные. Важные и плевые. Некоторые сотрясают сами основы мировоззрения туземного народа. Вот как сейчас. Сперва кумушки на скамейках и молодежь с семечками, а сегодня уже в цехах и кабинетах администрации льняной фабрики шептались о том, что случилось невероятное. В поле пересудов попала известная всем, оттоптавшая немало мозолей, облившая высокомерием и презрением почти каждого жителя деревни неприступная злыдня Евдокия. За глаза ее называли Управа, поскольку ее любимым выражением было: «Вы что, думаете, на вас управы нет!» И вот эта холодная, стервозная Евдокия нашла себе хахаля аж из Тулы! Большой начальник, в очках, машина его возит, даже квартира отдельная есть. Кто говорит? Да вон, кумушки видели — ворковали эти голубки, миловались на скамеечке. Говорят, в загс заявление подали. И теперь она с поселка съезжать собирается. Все уже на мази. Может, уже и зарегистрировались.

Это было как землетрясение. Евдокию Гарбуз не переносили все. Но она была достопримечательностью поселка. Почти такой же, как бьющий у заброшенной старообрядческой церкви целебный родник.

С одной стороны, новость вселяла надежду, что поселок избавится от ведьмы. С другой — ну что это за такая бабская судьбинушка! Тут женщины, не чета ей, вдовьей долей до конца жизни будут страдать. А этой заразе все на блюдечке: и мужик в очках, с квартирой, и город, и тысяча удовольствий.

Конечно, никто напрямую спрашивать Евдокию о ее планах на будущее не отваживался. Врагов своему здоровью нет. Правда, соседи и начальство все же кидали легкие и робкие намеки — мол, тяжело без вас придется, Евдокия Самуиловна. Она смотрела в ответ волком. Делала вид, что ничего не понимает. А при продолжении разговора жестко и умело отбривала — тут она мастер. Начальство отбривала аккуратно, но язвительно. Соседей — матерно.

Тогда общество зашло с другой стороны. Одиннадцатилетнюю дочку Наташу в школе попытались развести на разговоры учителя и подружки. При этом, конечно, ничего не узнали, зато по глупости сами проговорились ребенку и про очкарика, и про Тулу. Узнав это, Евдокия взбесилась.

— Сплетники бесстыжие! Ну я вам всем устрою тут Хиросиму! — гаркнула она, когда к ней председатель месткома подкатил с завуалированным вопросом.

Устроить она, конечно, что-то непотребное и склочное могла. Но изменить ситуацию была уже не в силах. Слух пророс корнями в почву поселка Суворово, монументально утвердился. И для того, чтобы выкорчевать его, нужна недюжинная сила — минимум трактор. Или хотя бы время, когда выяснится, что ни в какую Тулу ни к какому хахалю со служебной машиной она не собиралась. Правда, осадочек и уверенность, что что-то было, но не состоялось, будет гулять еще не один месяц, пока этот нездоровый интерес не утонет под напором новых слухов.

Мало кто задумывается над тем, что слухи — это не только пустое сотрясание воздуха, праздное любопытство. Слухи могут быть оружием. Притом оружием острым и эффективным. Вот сейчас и посмотрим, насколько мы им владеем.

— Думаешь, клюнет? — спросил меня Добрынин, прихлебывая приобретенную в местном магазине сладкую газировку «Ситро» в полулитровой бутылке и поглядывая на интересующий нас дом.

— Если наши предположения небезосновательны, то обязательно. Он же бык — тонна необузданности, ярости и злости. Нужно попросту показать ему красную тряпку и выманить из загона.

— Все же коварен ты, товарищ майор.

— А как же! — удовлетворенно крякнул я.

Запустили мы этот слух про хахаля, женитьбу и отъезд в надежде на то, что в поселке остался соглядатай Кутяпы и его уши уловят все. И тогда полетит весточка по неизвестным нам пока каналам связи прямиком к обманутому мужу. По психологическому портрету напрашивался вывод, что тот долго тянуть резину не станет. Бросит все и заявится выяснять отношения. Ради этого я забросил дела и теперь здесь терпеливо жду у моря погоды и у Евдокии мужа. Если Кутяпа появится, то брать и колоть его на месте должен я сам. Жестко и по делу, как брал и колол в свое время бандеровское отребье.

Сработает или нет? Когда сработает? Как уйдет весточка — письмом, телеграммой или телефонным звонком? Да бог его знает! За телеграфом мы присматривали — там осведомитель местного отдела МГБ сидел, проинструктированный соответственно. Пока молчание. Письма тоже просматривали, все, что в поселке бросали. Но бросить конверт в почтовый ящик можно и в каком-нибудь другом месте — если соглядатай имеет свободу передвижения…

Прошел первый день моего пребывания в поселке — ничего. Второй — ничего. Конечно, мне хотелось, чтобы ловушка сработала как можно быстрее. Но опыт подсказывал, что ожидание может затянуться надолго. И что удача часто улыбается терпеливым тогда, когда уже не надеешься ни на что.

Сельская идиллия и добрые продукты с частных огородов мне на пользу не шли. Потому как был я весь на нервах. А ничто не вытягивает нервы хуже ожидания.

В основном я пребывал на точке наблюдения. Иногда выбирался в поселок, к ЛЭП, демонстрируя начальственное участие. Наши парни тоже шатались по поселку, всячески изображая производственную активность, служебное рвение и стараясь не выпускать из виду Евдокию. Они уже примелькались, здесь их считали почти своими, поэтому их передвижения никого не волновали. А Евдокия вообще предпочитала не оглядываться по сторонам на жалких людишек, которых искренне презирала.

Она один раз скаталась на автобусе в Тулу. Разведчики наши ее проводили аккуратно, но плотно. И никаких контактов, кроме как по работе — забросила в областной профсоюз бумаги, — не выявили.

Больше движения не было. Тянулся день за днем. Неужели мы ошиблись?..

В нашем деле главное — настойчивость и не расслабляться ни днем, ни ночью. Вот мы и не расслаблялись. Кстати, ночь была наиболее ответственным временем, потому как если фигурант возникнет, то предпочтет это сделать под покровом темноты.

Чтобы эту темноту развеять, у нас была техническая новинка — электронно-оптический преобразователь, он же прибор ночного видения, пока еще экспериментальный, созданный для армейской разведки. Хорошая машинка, только электричества жрет много, никаких аккумуляторов не напасешься.

Темнота. Узкий серп луны спрятался за тучи. Уличное освещение было только в районе административных зданий и у проходной фабрики.

— Эх, вражья морда. Где же ты ходишь. Ну появись, пока добром прошу, — канючил, как заклинание, Добрынин.

Понятное дело, что такое шаманство и призывание духов работать не должно.

Но ведь сработало же!

Около дома Евдокии возникла фигура. Даже с такого расстояния видно, что она массивная, движется плавно, хищно.

Господи, да это же Кутяпа, он же Волк! И правда по движениям и повадкам похож на серого хищника.

Ну что, дождались! Сейчас будет концерт по заявкам МГБ!

А у меня и «музыкальный инструмент» для этого концерта припасен. Я вытащил из ящика под письменным столом только что поступивший на вооружение автомат Калашникова — десантный вариант, со складным прикладом. Чудо русской оружейной школы. Надежный. Точный. Убойный. Именно тот, которого мне так не хватало, когда я гонялся за бандеровцами.

Ну что, встречайте гостей…

Громила нагнулся над женщиной, которая сидела на корточках, упершись спиной в стену. Стальная рука сжимала ее горло. Лицо ее было разбито до крови. Она не кричала, а только хрипела.

В мужчину вцепилась худенькая и красивая, как мать, девочка лет десяти. Она жалобно хныкала, пыталась оттащить бугая, но тот даже не замечал этого.

— Папа! Ну-у папа!

— Молчи! Тварь приблудная! Неизвестно, от кого твоя мамаша тебя нагуляла! — зарычал в ответ бугай.

— Папа!

Он грубо оттолкнул ребенка и вытащил из кармана пистолет, опустил пальцем предохранитель. Похоже, оружие уже на взводе, оставалось только нажать на спусковой крючок. Другой рукой он все держал женщину за горло.

Бешенство — это такое необузданное состояние, когда все до фонаря, перед глазами только красная тряпка, бьешь копытом и мечтаешь раздавить все вокруг, снести все препятствия. То, что препятствием был собственный ребенок, не значило для этого выродка ничего. Ярость требовала выхода.

Ситуация неуклонно двигалась к кровавой развязке. И тут появляемся мы, внезапные, как кара божья.

Сейчас, казалось, я предусмотрел все. Снаружи за обстановкой приглядывали мои ребята, чтобы как в прошлый раз какой-то ловкий соучастник со стороны не подобрался к дому и не швырнул гранату. А мы с Добрыниным и еще одним оперативником двинули внутрь.

Хотели сперва попытаться через окно брать — вломиться и срубить Кутяпу сильным ударом. Но это не лучший вариант — крепкая фрамуга, осколки стекла, опасные порезы. Нет, лучше уж входить чинно и благородно, через дверь.

Едва я шагнул в комнату, как Кутяпа обернулся и выстрелил навскидку. Я чудом, на шестом чувстве, успел отпрянуть в сени.

— Замер! Оружие на пол! — заорал я. — Или стреляю!

Плохо дело. Рядом с ним двое — женщина и ребенок. Может и им в перестрелке перепасть.

Я присел на колено, вытащил зеркальце на длинной раскладной ручке, которое всегда таскал на подобные захваты — не раз оно выручало меня в подобных ситуациях. И осторожно навел его так, что была видна комната и находящиеся там люди.

Кутяпа был очень крупный, широкоплечий, массивный, с широкими ладонями. В нем ощущалась какая-то первобытная злая мощь. Да, тяжелый противник для рукопашного боя. Хотя и не таких заламывали. Лишь бы подобраться к нему поближе.

Он приблизился к окну, видимо, прикидывая, можно ли выдавить его, протиснуться и скрыться. Прозвучал выстрел. Пуля ударила в дощатый потолок прям над его головой — не чтобы убить, а продемонстрировать, что сопротивление бесполезно.

И тут он сотворил исключительное даже для таких выродков. Притянул к себе собственную дочку, так, что сейчас она прикрывала его от выстрела. И еще при этом покачивался из стороны в сторону, сбивая нам прицел.

Я шагнул в комнату и взял его на мушку автомата.

— Милиция. Положи пушку и поговорим, как разумные люди!

— Ну да, — оскалился Кутяпа, сильнее вжимая ствол в затылок девочки. — Верю тебе!

— Да ладно. Не бузи, — примирительно и как можно спокойнее произнес я. — Крови на тебе пока нет. Обещаю, если успокоишься, пойдешь только за хранение оружия. А там, если где работаешь, так трудовой коллектив, поруки. Слово даю!

— Милиция. — Он хохотнул. — С автоматом! Да я за морскую милю ваш чекистский дух чую!

— Где ты чекистов видишь? Мы милиция. Порядок охраняем и мелких жуликов ловим.

Кутяпа опять нервно хохотнул. Потом объявил условия:

— Вы опускаете стволы. И я прохожу. Девочку отпущу, когда выйду, и передо мной будет простор, без наблюдателей и стрелков. Иначе нажму на крючок.

— Это же твой ребенок! — возмутился я.

— Сомневаюсь уже. А если и мой — так мне все равно. Будет время — еще настрогаю!

А ведь не врет. Ему действительно все равно. Узнаю школу абвера. Ничего человеческого у ее питомцев не остается.

Я продолжал держать его на мушке.

— Брось оружие. Гарантирую жизнь. Даже если выпущу тебя сейчас — далеко не убежишь.

— Ничего, — широко улыбнулся Кутяпа. — Я попробую.

Тупик. Он мне нужен живым. И может сейчас попробовать вскинуть пистолет и выстрелить в меня. И подставится. Потому что откроется на миг, и я, скорее всего, выстрелю быстрее. Была у меня однажды такая ситуация. В итоге буду иметь труп фигуранта вместо так нужного нам источника информации. Но жизнь дороже.

Черт, что же делать? Может, действительно его выпустить и взять позже? Но может уйти с концами. Его учили уходить. И по дороге еще вдруг убьет кого.

Сидящая на полу женщина между тем продышалась. Одичалыми глазами глянула на мужа, держащего за шею дочку и приставившего к ее голове пистолет. Заорала что-то нечленораздельное и из лежачего положения ударила Кутяпу обеими ногами в бедро.

Тот от неожиданности отпрянул. Отвел пистолет от головы ребенка. И на миг открылся.

Это был случай, который в ближайшее время может не представиться. И я, долго не раздумывая, выжал спуск.

АКС был установлен на одиночные выстрелы. И пуля вошла точно в лоб негодяя. Тот даже мяу сказать не успел, рухнул с грохотом на дощатый пол.

Девочка, пискнув, кинулась к матери. И та, взвыв истошно, захлебываясь плачем, начала неистово гладить ее по голове…

Кутяпа готов. Ну что, отлично поработали. Еще одна ниточка оборвана…

Москва. Особняк. Кабинет Белякова. Разнос.

Выслушал я от полковника много язвительного и нелицеприятного. Тут и раскаянье в том, что он меня, такого бестолкового, с дремучей Украины вытащил. И оценка меня как большого профессионала в том, чтобы рубить концы и обрывать нити.

— Это только для подполья хорошее качество! — саркастически вещал начальник. — Когда надо заметать свои следы. А ты, контрразведчик, сейчас заметаешь следы чужие!

— Виноват.

— Еще как виноват.

— Попытаюсь искупить, — дежурно отвечал я, понимая, что спорить и доказывать что-то бесполезно. — Готов ответить.

— Ответить? Да кто тебя спрашивать будет. Спросят с меня.

Беляков загрустил и задумался. Если бы я его не знал так хорошо, то мог предположить, что он раздумывает, как изящнее доложить наверх и сбросить весь провал на бестолковость исполнителя. Но я его знал. Он мог быть ироничен, циничен, мог самодурствовать и быть несносным. Но он всегда был свой, надежный, как сейф, и мудрый, как ворон. И подчиненных никогда не сдавал. Не сдаст и сейчас.

— Ладно, считай, что я громоотвод и отведу молнии, которые с Олимпа посыпятся. Ты же, неудачник, думай, как ошибки исправлять будешь. Ну, есть идеи?

— Самые банальные. Ниточка оборвана не до конца. Все же за кончик ее мы еще держимся. Будем плясать от личности фигуранта. И от места его легализации. Все по науке. Контакты. Разъезды. Интересы. Близкие связи.

— Как всегда — долго, нудно и без гарантий успеха.

— А у нас судьба такая, чекистская. Пока результат добудешь, семь башмаков сотрешь.

— Горазд ты заливать, Шерлок Холмс. Работай!

Как любой правопослушный гражданин, Волк имел на кармане паспорт. Выписан тот был на имя Шепеля Нестора Федотовича. Имелась и справка, что он трудится заведующим снабжением артели «Красный коммунар», что в Подольске. Это такая шарашкина контора, производящая скобяные изделия и отправляющая продукцию по всему Союзу.

Там нас ждало открытие. В этой артели снабженцами были записаны еще двое. По описаниям это были Здыхайло, он же Слесарь, и Кисельников, позывной Сенатор, — бойцы из той самой пропавшей абверовской группы.

Загвоздка заключалась в том, что их уже неделю как не было на работе. Числились в командировке — один отправился в Ригу, другой в Таллин. В Прибалтике вдруг срочно потребовались скобяные изделия артели «Красный коммунар», притом в больших количествах. Видимо, заработались там снабженцы так, что до сих пор ни слуху от них, ни духу.

Как-то синхронно они умотали. Наверняка по очень важным делам. И это определенно не дела артели.

Какие у них дела? Какие планы? Те, кто мог нам об этом поведать, мертвы. Сами артельщики где-то ошиваются. Скорее всего, на работу они не вернутся. Узнают по своим каналам, что командир исчез, и попытаются уйти на дно. У них наверняка на такой случай подготовлены тревожные чемоданчики с деньгами и новыми документами. Или все же вернутся? Всякое бывает, но надо рассчитывать на самое неблагоприятное развитие.

Что-то происходит, и эта компашка готовит какую-то грандиозную пакость. Я просто физически ощущал растущее электрическое напряжение в воздухе.

Вообще, вся ситуация вокруг наших разработок и, что совсем плохо, вокруг установки «Астра-1» развивалась тревожно и неопределенно. Притом по всем направлениям.

Интересное сообщение пришло от зарубежных кураторов по игре в рамках разработки «Супостаты». Если раньше их агентура отдельным пунктом и в крайне категоричной форме нацеливалась на «Астру-1», то теперь пришло четкое указание — активных мероприятий по получению этой информации не проводить. Однако при ее возникновении сообщать незамедлительно.

Плохой признак. Он, скорее всего, означал, что у наших противников появились иные, более квалифицированные источники сведений по «Астре-1». И это на финишной прямой, перед испытаниями!

Да и вся картина у нас была какая-то кривая и неполная, как произведения всяких кубистов-авангардистов — что-то наляпано, но не поймешь что. Покушение на Ленковского. Убийство Базарова. Все эти пляски с разведывательной группой. Я не мог понять суть вражеской игры.

Началось все с Ленковского. И как он сейчас? Да нормально. Готовит установку к пуску. Работает ударно и продуктивно. И вызывает у меня все больше вопросов.

Зачем было на него покушаться, притом не доводить покушение до конца? И его память, так странно им утерянная. Которую он так и не вернул. Детство еще помнит. Потом все более смутно. Врачи, впрочем, говорят, что это не такая редкость.

Странно, что исчезла память о том прошлом, когда произошли самые важные для него события. Может, что-то кроется в этом самом прошлом? И он что-то недоговаривает? Скорее всего. Вся моя отточенная годами интуиция матерого опера буквально вопила об этом.

А что это означает? Одно — надо немножко сместить направление поиска. Ребята по отработке намеченного плана розыскных мероприятий и без меня справятся. А мне предстоит дальняя, но так хорошо знакомая дорога.

Я вздохнул. И отправился к Белякову с рапортом на выезд во Львов.

— На родину потянуло? — хмыкнул полковник, к которому вернулся былой оптимизм.

Видимо, ему удалось сгладить наш провал. Так что он опять читал с видимым удовольствием свежие газеты, выискивая там подлые происки буржуев.

— Моя родина — Полесье, — произнес я наставительно. — А Львов до сих пор бандеровский заказник.

— Чего ты там делать собираешься?

— Чуть подсветить личность Ленковского.

— Ага, подозреваешь? — заинтересовался полковник, который сам любил подозревать всех.

— Пока нет. Но эти заморочки с его памятью и прошлым. И вся эта суета вокруг него. Что-то непростое и потаенное в этой истории. А если и он не так прост?

— Сам академик Циглер нарадоваться на него не может. Польза большая нашему атомному проекту.

— В том и дело… Нужно попытаться понять, что он из себя представляет.

Полковник внимательно посмотрел на меня. Все же, несмотря на то что он мог высмеивать мои оперативные способности, особенно после позорных последних провалов, но к мнению и предчувствиям моим относился серьезно. Оперская удача мне обычно сопутствовала даже тогда, когда я предлагал неожиданные и казавшиеся вздорными комбинации.

— Ладно. Прокатись. — Он поставил подпись под моим рапортом.

— Хотелось бы Добрынина с собой взять. У него взгляд острый. Все замечает.

— У него своя командировка.

— По полицаям? — спросил я.

— По ним.

Строительство объектов Проекта преподносит нам больше всего забот и неприятных сюрпризов. Только по линии Главпромстроя МВД СССР у нас трудятся больше сотни тысяч заключенных. И не меньше гражданских специалистов. Вот время от времени там и случаются всякие коллизии и находки.

Недавно наши ребята, вместе с отделом МГБ по розыску нацистских преступников, на стройке обнаружили двух прекрасно чувствовавших себя полицаев, отличившихся в свое время в созданной немцами на оккупированной территории России Локотской Республике массовыми расстрелами мирных граждан. Им столько лет удавалось путать следы, а в итоге пригрелись в Проекте! Один даже дослужился до прораба и получил почетную грамоту от Первого главка.

Теперь Добрынину предстояло выяснить — они просто прятались или все же у них теперь новые господа и имела место разведывательная деятельность.

Добрынин справится. Не в первый раз разбирается с подобными делами, у него напор бульдозера и хитрость лиса. Но то, что не едет со мной, плохо. Я действительно рассчитывал на его наблюдательность и умение сводить разные факты в систему. Ладно, сами разберемся.

С этими мыслями отправился оформлять командировку и созваниваться со львовскими коллегами, от которых мне потребуется помощь.

Обычно одно упоминание нашего сильно засекреченного подразделения дисциплинирует. И я был уверен, что мне будет оказала любая помощь в нужном объеме.

Опять чемодан. Опять укоризненные взгляды жены, объявившей, что уж Львов точно полон моих зазноб, то-то меня туда так тянет.

— Папка, приезжай быстрее. И привези пулемет, ты же обещал! — напоследок проинструктировала меня Настюша.

Господи, дался ей этот пулемет.

Привычный стук колес. Мягкий вагон. Чай в подстаканнике с эмблемой Министерства путей сообщения…

За окном моего купе проносились поля, леса и мосты, станции и полустанки, чинно проплывали всей своей массой большие города. Осталась позади Россия. Вот и Украинская ССР.

А я все же зациклился. Видел проплывающие мимо не просто города, а цели ядерной бомбардировки, отмеченные в американских планах. Брянск. Киев. Невольно представлял, как ударная волна сметает все эти прекрасные строения, заводы. И погребет под развалинами тела людей — если будет что погребать, а то лишь останутся закопченные тени на непонятно как уцелевших стенах.

Да, живое воображение до психиатра доведет…

Львов встретил меня отличной погодой, привычной суетой, специфическими, легко узнаваемыми западными очертаниями улиц и костелов. Этот красивый город с его величественными храмами, помпезным театром, суетливой площадью Рынок до боли знаком мне. Притом до боли физической.

Вон, прямо на улице, не доходя квартала до великолепного исторического здания старой львовской ратуши, где теперь располагается Горсовет, мне прострелил плечо убегающий бандеровец. А через две улицы квартала руководитель провода ОУН подорвал себя гранатой, и меня легонько поцарапало осколком. Боль воспоминаний — это еще и мои шрамы, на коже и в душе.

Мало городов на Земле, которые столь обильно политы кровью. Здесь все время кого-то массово уничтожали, резали. При Австро-Венгерской империи озверевшие «сечевые стрельцы» из галичан вместе с их австрийскими хозяевами тысячами убивали без суда и следствия русинов, а оставшиеся в живых загонялись в концлагеря. В сорок первом немцы вместе с оуновцами устроили страшную резню, уничтожив всю профессуру местного университета, затем расстреляли тысячи и тысячи евреев. И в первые послевоенные годы это был центр политического и уголовного бандитизма, когда советского офицера могли в парикмахерской полоснуть бритвой по горлу во время бритья. В прошлом году на Гвардейской улице, почти в центре, бандеровцы зверски убили писателя-антифашиста, идейного борца с ОУН Ярослава Галана. Страшный и вместе с тем притягательный город.

Во Львове мне придали в помощь сотрудника областного управления МГБ. Когда нужно было куда-то добраться, я вызывал разъездную машину. Но она была не сильно нужна, поскольку работа в основном протекала с архивами. Еще я встречался с людьми, знавшими в прошлом Ленковского и работавшими вместе с ними. Поднимал документы по его биографии.

И ничего для себя нового не обнаружил. В местном Управлении МГБ его тщательно проверяли перед тем, как дать заключение о допуске в Проект. Никаких признаков двурушничества, порочащих связей, недостойных поступков не выявлено. Образ создавался какой-то идеальный — комсомолец, активист, солдат. Но безупречность в человеке часто подозрительна.

Наконец, перерывая в памяти полезные контакты, я решил обратиться к Сергею Торбе. Он сейчас работал во Львовском обкоме партии, а до этого многие годы отдал комсомольской работе. Притом нужно учитывать, что комсомольская работа на Западной Украине несколько отличалась от работы в других регионах страны. Она требовала не только умения контактировать с людьми, вытаскивая их из пучины неверия, озлобленности, показывая путь в светлое будущее. Но она же и вынуждала засыпать с пистолетом под подушкой в ожидании того, что в любую ночь к тебе могут прийти убийцы из леса.

Сергей Торба был из настоящих молодежных лидеров и отлично разбирался в людях. Я с ним в свое время часто сталкивался по вопросам борьбы с бандподпольем и организации отрядов «ястребков» — это добровольные вооруженные формирования по защите своих поселков и деревень от нападений бандеровского зверья.

Сергей воевал с Ленковским в одном взводе еще в начале войны. И потом они сталкивались не раз. Должен знать его хорошо.

Созвонился я с ним по телефону. Он меня помнил отлично. Ну как забудешь человека, с которым вместе попал в бандеровскую засаду и отстреливался, не надеясь выбраться из этой передряги и думая лишь о том, как не попасть живым в плен и унести с собой на тот свет больше врагов.

Он обрадовался моему звонку, притом вполне искренне. Это неудивительно. Прошлые подвиги и совместные большие дела, когда есть о чем вспомнить — это объединяет. Так и тянет посидеть за графинчиком водочки, поностальгировать о былом.

— Не могу сейчас встретиться. — Голос у Торбы был извиняющимся. — В рейд по колхозам еду. Партийное задание. Буду только через три дня.

— Долго, — разочарованно произнес я. — Время поджимает.

— Если хочешь, прокатимся вместе, — предложил Сергей.

— Лады.

— Тогда подъезжай прямо сейчас к обкому. Буду ждать тебя справа от главного подъезда.

— Через десять минут буду.

Через десять минут я был у прямоугольного, с закрытым двором помпезного здания на Советской улице. Образец монументальной австро-венгерской архитектуры. Во время войны здесь немцы разместили администрацию губернатора дистрикта Галиция. Ее сменил обком партии.

Перед главным входом выстроились служебные автомобили — ЗИС-101 первого секретаря, ЗИМ, пара «Побед». А справа приткнулся старенький, немного мятый газик со специфической пулевой дыркой в лобовом стекле — видно, что машина — работяга, для разъезда по самым отдаленным селеньям, порой под пулями.

Сергея я узнал сразу. Он стоял, нетерпеливо похлопывая ладонью по капоту газика и оглядываясь. Увидев меня, приветливо замахал рукой и расплылся в улыбке.

Мы обнялись, похлопали друг друга по плечам, будто выбивая пыль времен и возвращая былую теплоту человеческого общения.

Торба почти не изменился. Все та же открытая искренняя улыбка на круглом курносом лице. Все та же нервная энергичность, все тот же жизненный оптимизм и задор. Вот только исхудал немножко, и морщины вокруг глаз появились.

— Поехали, — он кивнул на газик, сам устроился на месте водителя.

И машина запылила по дорогам Львовской области. А также по шоссе, ухабам и объездам нашей памяти.

— Вон, помнишь, тут нас и прижали, — улыбнулся Сергей, когда мы проезжали через лесной массив, в свое время приютивший немало бандеровцев и обильно политый кровью.

— Я же тебе говорил тогда — не надо сюда соваться! — заворчал я, былые чувства снова вскипели, будто вчера это было, и прошлая досада вспыхнула вновь — мол, не послушались меня и едва не лишились голов.

Сергей покосился на меня, понимающе хмыкнул и сказал:

— Да выхода не было. Ты же помнишь, как тогда все закрутилось. Народ бы нас не понял.

— Да помню я все.

Тогда это место нам казалось каким-то заколдованным, полным ужаса и угроз. А сейчас место как место. Обычный лес. Обычные деревья. Обычная объездная дорога.

Мы выехали на главную трассу. Газик достаточно бодро мерял своими колесами километры дорожного полотна. Обгонял грузовики и крестьянские подводы. Конечно, небо и земля — то оживление, которое царило здесь теперь, и страшные пустые времена после войны, когда бандеровцы ходили от села к селу, уничтожали активистов, сжигали урожай, захватывали промышленные объекты. Раньше без охраны, или хотя бы без автомата, по этим дорогам не наездишься — быстро тормознут. Сейчас здесь текла размеренная и достаточно сытая жизнь, которую западноукраинские крестьяне представить себе не могли при польских панах и австрийских хозяевах.

— Да, на дорогах уже не стреляют, — сказал Сергей. — Подвывели мы бандеровцев. Сейчас добиваем остатки. Думаю, и сам Бандера за границей долго не протянет. Настигнет его советское правосудие.

— Я обеими руками за.

— Вот только, скажу тебе, перемололи мы тех, кто с оружием. Но злоба и ненависть никуда не делись. Мне кажется, это какой-то зверь, который здесь живет в людях и не дает им успокоиться, талдычит: «Убей чужих, разори дома и колхозы». Настроения такие встречаются, притом массово… У нас жена военного работает. Пришла в магазин за мясом. И представь, ей продавщица чуть не в лицо это мясо бросает со словами: «Уезжайте вы все отсюда, кацапы! А то скоро крыши вашей кровушкой в красный цвет будем красить!»

— И что с этой мразью сделали?

— Да ничего. Тут многие такие. Когда русскому специалисту не кто иной, как милиционер, говорит: «Ехал бы ты, москаль, отсюда. Без вас воздух чище». Представь, какие настроения среди простого народа. И ведь умом понимают, что жить стали лучше, что открылись прекрасные перспективы получить работу по душе, образование, вырваться из своих сел в большой мир. Так нет же, все злобятся, на портрет своего Бандеры по ночам молятся. Приучили мы их сидеть спокойно и тихо. К обрезу рука их уже не тянется — и ладно… Сколько поколений должно пройти, пока тут будет только наш, советский, человек?

— Он здесь давно есть.

— Есть, конечно. Поддержка преобразований в народе растет. Да и вбитый поляками и австрияками рабский пиетет перед властью помогает. Но все же… Кровью они крыши красить будут.

— А Ленковский, — перевел я разговор на значимую тему. — Он наш, советский?

— Еще какой! — воскликнул Сергей. — Он был предан делу коммунизма, как бы это лучше сказать, фанатично. Как только началась война, тут же добровольцем ушел на фронт. Знаешь, а ведь он бросился на дот грудью, когда наш взвод прижали. Ни секунды не думая. Как Матросов. На его счастье, пулемет заклинило, и появилась возможность кинуть в амбразуру гранату.

— Ничего себе. — Я был очень сильно удивлен — такого я от физика не ожидал.

— После второй контузии, в 1944 году, его списали на гражданку. И он по комсомольскому призыву добровольно вызвался быть сельским учителем. Сам знаешь, это был тогда самоубийственный шаг. Тебе же известно, что творили бандеровцы с учителями. Но он вызвался. И еще хорошо так поучаствовал в формировании и деятельности отряда «ястребков». На редкость отважный и преданный человек.

Я вздохнул. Опять накатили воспоминания. Лес. Раскачивающееся под порывами ветра тело повешенного председателя сельсовета. Готовый к страшной казни, не сломленный сельский учитель. Потом он доучивался на физическом факультете МГУ. Там на него обратили внимание люди из Проекта.

— А что с его родителями? — спросил я. — Какая-то мутная история.

— Да все просто. Ленковский происходит из маленького западенского городишки, находившегося на территории Польши. Родители-селяне погибли от голода тридцать первого года. Ну а дальше что ждет беспризорника? Приют.

— У него ведь брат был.

— Был, да сплыл. Святозар… Там история такая интересная и драматичная. В приюте выяснилось, что оба брата обладают незаурядными математическими способностями. И они попали под благотворительную акцию Казимира Замойского. Был такой польский магнат и меценат, вдохновившийся утопическими учениями и собиравший одаренных детей, с которыми, как он полагал, будет построено общество разумных граждан, а неразумные сами сдохнут. Только разумные приведут буржуазную Польшу к высотам науки, благостности и процветания. В результате братья оказались в школе для одаренных детей. А по окончании разъехались — Михайло в Львовский университет, а Святозар — в Варшавский.

— И что, дальше не общались?

— Даже не переписывались. Кошка черная пробежала между ними именно по идейным соображениям. Святозару задурили голову сказками про великую Польшу от моря до моря. А Михаил в университете был в подпольной комсомольской организации. А в 1939 году стал активистом, когда советские войска пришли. Помогал создавать комсомольские ячейки. Агитировал за колхозы. И на фронт ушел, ни секунды не думая, — воевать за социалистическую Родину.

Мы добрались до ближайшего районного центра. Я уже узнал от Сергея все, что мне было нужно. Тепло распрощался с ним. Отправился в местный отдел МГБ.

Там меня встретили благожелательно. Дали служебную машину. И я вскоре был во Львове. Принялся паковать чемоданы. Запланированные мероприятия выполнил. Пора возвращаться в Москву.

Ничего особенно ценного я не выведал. Но все же польза от поездки была. Мнение свое я составил: Михаил Ленковский не из тех людей, которые способны предать. Или я ошибаюсь, и все-таки из тех? Предатели бывают ведь разные. Хотя очень не похоже. Тогда какова его роль в этой запутанной истории?

Полковник Беляков выслушал доклад, глядя на меня с насмешливым прищуром.

— Лирика, высокие чувства и никакой конкретики, — сделал он напрашивающееся заключение. — Хорошо хоть прокатился? Молодость вспомнил?

— Вспомнил.

— Ну балабол. Неделю потратил, а воз и ныне там… Ох, Ваня, будишь ты во мне зверя.

— Может, и не зря прокатился.

— Хорош языком чесать. Иди работай. Заодно глянешь, что твои коллеги за неделю накопали, пока ты пребывал в объятиях ностальгии.

Вот умеет Беляков загнуть словеса, когда злится.

За неделю, что меня не было, наработали немало. И когда читал протоколы допросов, сердце вдруг екнуло. Что-то начинало складываться. Но подозрения были достаточно абсурдными, на грани фантастики. Хотя нет такого абсурда, который бы не стал былью…

Я застал Добрынина в кабинете, внимательно изучающего газету и что-то в ней усердно подчеркивающего красным и синим карандашами.

— Так, в Малом театре «Горе от ума» — не нравится мне это, — нахмурился он.

— Чего так? — спросил я.

— Стихотворная рифма, занудство и нравоучения. А по Чацкому контрразведка плачет. Все время за границей ошивается. Ведет антигосударственную пропаганду. Возможно, связан с зарубежными разведывательными службами.

— Ух ты, — с уважением произнес я, устраиваясь поудобнее на стуле. С такой точки зрения на творение Грибоедова я не смотрел.

— Филиал малого. «Бесприданница». Чертовы занудные рыдания по женской доле во времена царизма и реакции… Театр драмы и комедии — «Дворянское гнездо»… Театр Красной Армии — «Учитель танцев».

Карандаши только и порхали по газете. Красным отмечалось то, куда идти не надо. Синий — надо подумать. Двойная синяя линия — идти обязательно.

Добрынин у нас театрал. Впрочем, у каждого свои слабости и недостатки — нужно бояться тех, у кого их нет. Его любимое занятие в свободные минуты — в жадном предвкушении выбирать театр и спектакль, поход на который опять непременно сорвется, потому что будет какое-то новое важное и срочное дело.

— Вот в Вахтангова… — продолжил он.

— А в Театре кукол «Кошкин дом», — хмыкнул я.

— Нет, это я уже перерос. Но в…

— Слушай, Немирович с Данченко ты наш, заканчивай. Лучше скажи, что тебе еще Евдокия поведала. И как ты с ней общий язык нашел?

Добрынин неохотно отодвинул от себя газету и пожал плечами:

— Да нормальная женщина оказалась на поверку. Вполне общительная и откровенная.

Я только хмыкнул, так как знал причину этой откровенности.

Так уж получилось, что Добрынин быстро обернулся с командировкой, вернувшись на два дня раньше меня. Пришел к выводу, что к разведывательной деятельности задержанные в Вийске-13 отношения не имеют и будут отвечать за военные преступления. По возвращении сразу вклинился в работу. Ему достался самый склочный участок — общение с женой Кутяпы.

Та пребывала в изоляторе в Лефортово как соучастница в антисоветской деятельности. Столько лет поддерживать связь с мужем, находящимся на нелегальном положении, — это не просто ошибка или проступок. Это преступление.

Ее вначале наскоро допросили и оставили в покое. А Добрынин взялся за нее со своим фирменным неудержимым напором и с предельной дотошностью.

Евдокия сначала пыталась по привычке давить голосом и угрозами. Потом впала в истерику. Чуть ли не билась о стену.

Добрынин, хоть и почитатель изящных искусств, но в остальном парень простой и не видевший между подозреваемыми особой разницы по половой принадлежности, спокойно поглядев на эти фокусы, просто залепил допрашиваемой страшенную оплеуху. Когда визга стало еще больше, залепил следующую, еще тяжелее, так что женщина едва не лишилась чувств.

И произошло сказочное превращение жабы в принцессу.

Когда Евдокия приобрела способность к конструктивному диалогу, Добрынин ей доходчиво объяснил, что такое недонесение и соучастие в измене Родине. И какая она, 58-я статья.

— Там ныне вплоть до расстрела. На твою подлую антисоветскую морду, конечно, плевать, а вот ребенка жалко — в детдом пойдет и матери больше не увидит.

Прикинув перспективы, Евдокия стала петь. При этом, естественно, не забывая жаловаться на свою пропащую жизнь.

— Думаете, товарищ чекист, мне в радость было десять лет это ярмо тянуть! Этот якобы муж! Ждать, когда он придет. И когда не знаешь, зачем он придет — придушить тебя или приласкать. Он же не человек был. Он черт настоящий. Из тех, кто если завладел тобой, то никогда не отпустит. Так и будет держать за горло, едва давая дышать.

— Но вы ведь тоже не промах, — усмехнулся Добрынин, перешедший опять на вы. — Отчаянья и смелости вам не занимать.

— Да какой там! У меня колени дрожали, едва я только его увижу. Даже не помышляла что-то поперек сказать.

— То есть любви не было?

— Была, была. — Глаза ее на миг затуманились, но тут же она встрепенулась, вспомнив, где находится и по какому поводу. — Ну какая может быть любовь к врагу советской власти! Только страх!

Она активно начала сотрудничать. Притом выдавала все, о чем даже не просили, всем своим видом выражая желание помочь органам.

Плохо только, что знала она о делах мужа слишком мало. Виделись они периодически, где-то раз в месяц, выбирая тайные места встреч. Наверное, все эти таинства, неопределенность, нервный накал, терпкий привкус риска являлись причиной того, что за многие годы их страсть так и не угасла. Пребывание на грани сильно обостряет все чувства. Их все так же тянуло друг к другу, как много лет назад.

О том, чем занимается, Кутяпа не распространялся. Только иногда проговаривался:

— Коммуняк гноблю. Они обо мне еще услышат.

А однажды находился в каком-то смурном состоянии, как пьяный, хотя вообще не употреблял спиртное. Бормотал что-то невнятное. Потом совсем забылся и выдал:

— Не знаю, когда снова встретимся, женушка моя. Что будет, как сложится. Ох, Евдокия, работа горячая подкатила. И в груди у меня все так и крутится, так и вертится. Чую нехорошее. Но работу ведь делать надо.

— Да что у тебя все работа какая-то! — возмутилась Евдокия. — Когда ты с ней разберешься?

— Работа эта, скажу тебе, не для средних умов. Ты попробуй лабусам манекен отправить через всю страну. — В его голосе появился оттенок самодовольства. — Да еще упаковать, чтобы никто не придрался.

— Какой манекен? Каким лабусам?! — удивилась Евдокия. — Ты что, в магазин женского платья устроился?

— Скорее в агентство международных перевозок, — усмехнулся Кутяпа. — С хорошим таким окошком.

— Какое окошко?!

— Которое дядя Кястас держит на Сером Берегу.

— Какую-то несусветность ты городишь.

— Сказки Венского леса это все, — встряхнул головой и скривил губы в натужной улыбке Кутяпа, которого нелегальная жизнь сильно культурно обтесала. — Забудь. Это не для твоих ушей. Это моя тяжкая забота. Которую мне и тянуть.

Все, что касается этого разговора, Добрынин подчеркнул аж двумя красными черточками в протоколе допроса. Он прекрасно понимал, насколько это серьезно. Окно — так называется дырка в госгранице для контрабандистов и шпионов. Когда нужно перетащить что-то на эту или на ту сторону.

Манекен, Серый Берег, дядя Кястас. И окно. Мы с Добрыниным битый час сидели, пытаясь разгадать этот кроссворд. И у нас в итоге что-то получилось. Только картина нарисовалась, мягко сказать, необычная.

— Представляю, что тебе полковник скажет, — хмыкнул Добрынин в предвкушении.

— Что скажет? Вместе пойдем. Вместе и послушаем. Для одного меня это слишком тяжелые переживания. А тебе и в Театр сатиры ходить не надо. Полковник нам представление устроит лучше театрального.

— Скорее тогда театр драмы и комедии, — кивнул капитан. — Пошли…

Не откладывая дела в долгий ящик, мы отправились к Белякову с докладом. Там я заслужил, естественно, дружеский заботливый совет:

— Показался бы ты врачу, Ваня. А то все горишь на работе, не жалеешь себя. Вот и перегрелся.

— Ну все же…

— Дерзайте, массовики-затейники, — отмахнулся от нас Беляков. — Посмеемся вместе, если вы правы окажетесь.

— Мне еще встреча с Сергеем Сергеевичем нужна, — попросил я.

Беляков задумался. Нахмурился. Потом поморщился:

— Экий ты прилипчивый. Ладно, попробую… Если он еще на месте, а не там…

Решил я, как и начальник, утро начинать с газеты и политически развиваться. Развернул свежую «Правду».

Что там у нас? Движение за запрет атомной бомбы ширится во всем мире — готов поклясться, что наши всячески подогревают его. Китай воюет — безуспешные налеты гоминдановской авиации на Шанхай. Индию лихорадит. Притом не только в политике. Свадебная резня в Найнитале. Пьяный солдат-гуркх зарубил отточенным мачете двадцать два гостя. Взбесило его то, что ростовщик из низшей касты женился на девушке из касты брахманов — куда более высокого социального положения. Да, древние мракобесные нравы, кастовость по рождению, дичь и беспросветность. Спасет их только социалистическая революция и диктатура пролетариата.

Хорошо, что у нас не пишут об аналогичных кровавых преступлениях на нашей территории. Вон недавняя сводка. В селе Гыска Бендерского района Молдавии военрук на почве ревности подорвал самодельным взрывным устройством себя, свою зазнобу-учительницу, а заодно и школьников. Индусов он переплюнул — двадцать четыре убитых.

Ох, что-то опять меня в кошмары наяву потянуло. Есть же и хорошие новости.

«В Москве произошел исторический перенос памятника А. С. Пушкину с Тверского бульвара на Страстную площадь, которая переименована в Пушкинскую». Да, там он будет смотреться выигрышнее.

На столе зазвонил внутренний телефон без диска — меня вызвал Беляков.

Оказалось, что начальник слово свое сдержал. И организовал встречу с Сергеем Сергеевичем, теперь же назвал место и время.

— Будешь должен, — усмехнулся он.

— Жалованья хватит? — спросил я.

— Я деньгами не беру. Ты мне уже давно задолжал агентурную сеть вокруг Вийска.

Задолжал, это да. Должен эту сеть полковнику. Должен Проекту. Должен Родине. И себе…

Сергей Сергеевич встретил меня уже как старого знакомого, гораздо более тепло. Протянул руку в перчатке. Мой взгляд невольно задержался на ней.

Он все понял и устало произнес:

— Да, Гестапо. И да, было очень больно. Но знаете, есть другая боль, куда более серьезная. Это страх подвести под монастырь своих соратников… Нравится мне кодекс самураев. Самурай, вышедший на битву, считает себя уже мертвым. Ну и что ему может при таком раскладе сделать враг?

— Боль.

— Боль, боль. С ней нужно просто сжиться, принять ее как часть себя. Как свидетельство того, что ты еще жив… И они все же не добили меня. Чудом не добили… Все это уже прошлое, Иван…

— Которое вторгается в настоящее.

— И грозит будущему… Проходите…

Все та же терраса. Те же плетеные кресла. Тот же графин на низком столике, и морс в нем такой же холодный и вкусный.

— Я думал над вашим запросом. — Сергей Сергеевич налил себе и мне морса. — И, как мне кажется, нашел ответ.

Я заинтересованно посмотрел на него.

— Прибалтов в школе было много. И большинство из них не на словах, а всей душой были преданы Германии, рейху. У многих из них со времен тевтонского владычества, когда рыцари их за людей не считали, наработан синдром верного раба. Россия, которая относилась к ним всегда по-человечески, развивая их и строя города, заводы, для них враг, потому что демонстрирует свою слабость, за которую ошибочно принимается доброта. Настоящий хозяин должен быть жесток и просто обязан по своей прихоти казнить и миловать. Вот такому хозяину хороший раб будет служить верой и правдой, отдавать всего себя, в том числе и свою жизнь. Служили такие рабы рыцарям, служили рейху. Сейчас так же служат американцам.

— А Кястас?

— Был человек с таким именем. Кястас Акелайтис. Отличился в казнях евреев в составе 12-го литовского карательного батальона «Шумы». Потом, с учетом открывшихся талантов к мимикрии, был направлен в разведшколу в Сеньске. В 1944 году заброшен на территорию СССР. Куда — не скажу. Куда-то в центральную Россию.

— Тоже был ориентирован на промышленные объекты? Как и группа Волка?

— Точно. Дальнейшая судьба его неизвестна. Если это тот, о ком говорим, скорее всего, он в обойме. Теперь уже у американцев.

— То есть мог работать в связке с Кутяпой?

— Вполне.

— А Серый Берег вам ничего не говорит?

— Прибрежная полоса в Литве, — тут же выдал собеседник, продемонстрировав в очередной раз феноменальную память.

— Точно. Там были позиции у абвера?

— Должны были быть. Место удобное для того, чтобы там мутить воду. Море. Возможность перемещения. Сегодня еще и граница.

— Вот именно.

Сергей Сергеевич взял со столика папку, открыл ее и протянул мне рисунок. Все же насколько он мастерски рисовал. Думаю, Союз художников много потерял из-за того, что этот человек двинулся по тернистому и покрытому мраком неизвестности пути разведчика, а не по усыпанной розами и освещенной лучами славы широкой дороге большого советского художника.

У меня в руках был портрет Кястаса Акелайтиса, агента абвера, псевдоним Комар. Точно ведь его назвали. Комар — это не только мелкое насекомое. Это еще и кровосос.

Худое изможденное лицо. Широко посаженные глаза. И выразительный взгляд профессионального палача из расстрельной команды. Отлично передано. Аж мороз по коже…

Литва, как много в этом звуке для сердца опера слилось. Помню, как мне продырявили там бушлат. Если бы не дернулся за миг до выстрела в сторону — будто подтолкнул кто-то, — то на тех скалах и истек бы кровью.

Это был 1947 год, как раз перед моим переводом в Москву. Тогда и украинские националисты, и прибалтийские лесные братья уже полностью перешли на содержание новых хозяев — англичан и американцев. И это ощущалось — все они во многих вопросах начали действовать синхронно, чего даже при немцах не было.

Тогда мы отловили серьезного функционера из Безпеки. Взяли его аккуратно, незаметно для подельников. Сняли с поезда, на котором он по поддельным документам следовал в Литву.

Бандеровец оказался сговорчивым. Он, конечно, знал, что только что смертную казнь в СССР упразднили. Но также знал, что инициативы на местах никто не отменял. Кто будет разбираться с очередным убитым при попытке к бегству бандитом? А жить ему очень хотелось. Вот он и выдал занятную историю.

В Литву он собирался по заданию закордонных кураторов. У бандеровцев волею случая оказался портфель с занятными документами СС. Для американцев и англичан, собиравших рассеянную по всему Союзу немецкую агентуру под свое крыло, они представляли интерес. Вот и тащил бандеровец с собой, несмотря на нешуточный риск, набитый бумагами фибровый чемодан.

Ему было предписано встретиться с соратником по оружию из «Армии свободы Литвы», в народе их называли «зеленые». Дальше — двигать вместе на точку контакта. Ждать «товарного экспресса». Там передать бумаги. Получить взамен советские деньги для ведения разведывательной и диверсионной деятельности. Да еще принять в свои объятия представителя кураторов — он должен затеять какую-то игру на Украине, в чем ему надлежит оказывать всяческое содействие.

Как только закончилась война, бывшие союзники, взявшие патронаж над всеми фашистскими недобитками, изощрялись всячески в способах переправки им оружия, денег, а также в заброске новой агентуры в СССР. В арсенале были и переход границы через контрольно-следовую полосу, и сбрасывание парашютистов и грузов с низколетящих самолетов. Даже воздушные шары использовались. А в Прибалтике целый грузопоток шел по морю.

Противник использовал скоростные катера — немецкие трофейные шнельботы. Они выходили в Балтику с английской базы на датском острове Бронхольм и со свистом рассекали волны, тогда как наши медлительные пограничные корабли просто не могли их догнать. Только пограничники сигнал получат, а сброс посылочки уже прошел, и враг в нейтральных водах.

В большинстве случаев проходили эти вылазки безнаказанно. Пограничники просто замаялись ловить этих шустряков и ждали с нетерпением поступления новых судов, которые позволят состязаться в скорости с иностранцами. Иногда удавалось организовывать засады — это было самое эффективное средство борьбы. Только для засады нужно знать, когда и где ждать гостей. А вот с этим совсем туго.

Вот я и привел литовским товарищам информацию, как и где можно обустроить засаду. И как сделать так, чтобы она была по-настоящему полезной.

Литовские чекисты приняли меня с радостью, переходящей в ликование. Ведь я обрисовал им четко место и время прибытия морем гостей из-за рубежа. И, что самое, самое главное, арестованный бандеровец выдал нам код.

Обычно катера причаливали после того, как с берега им подавали хитрый условный код с помощью мощного фонаря. Без него контакта не будет. И теперь этот код у нас был.

И капкан был сделан по всей военной и чекистской науке.

Ох, это было эйфорическое ощущение, когда во тьме приглушенно урчащее судно неторопливо подплыло к самому берегу. По очертаниям угадывался немецкий трофейный торпедный катер. С борта негромко крикнули:

— Барселона!

— Египет! — ответили с берега.

Пароль, отзыв — все верно. «Варяги» могут сходить на берег и передавать-забирать груз.

В воду спрыгнул и выбрался на песок здоровенный детина в прорезиненном плаще. Умудрился проделать он это упражнение, даже не вынув рук из карманов. Приблизившись ко мне, протянул мне коробку спичек. Вопросительно посмотрел на меня. А я понял, что мы влипли. Потому что не знал, что ему дать в ответ.

И он, черт заморский, все понял, когда я замешкался с ответным жестом. А я тоже все понял и уловил его движение вовремя. Этот гад стрелял в меня прямо из кармана, совершенно нерачительно пробивая свой новенький плащ.

Я отпрянул в сторону, падая на землю и зашибая бок. И слыша грохот выстрела.

Пуля прошила мой бушлат, не добравшись до тела. Второй выстрел должен был меня настигнуть с гарантией, потому что я был у этого быстрого на расправу стрелка как на ладони.

Бабах! Грянуло громко.

Я зажмурился… И ощутил, что жив.

Это умелый выстрел ждущего в засаде чекиста настиг моего противника. Тот согнулся, рухнул на песок.

Взревел мотор — катер начал разворачиваться. И с него загремел пулемет, поливая свинцом негостеприимный темный берег.

Слава богу, я успел заползти за валун. По нему звякнули пули.

Заработали несколько наших стволов. Но безрезультатно. Уходивший на всех парах торпедный катер довольно быстро двигался прочь, во тьму. Он спокойно мог развивать скорость до семидесяти километров в час.

Впрочем, на этом успехи противника кончились. Наперерез беглецам двинулся малый пограничный корабль — не такой скоростной, полсотни километров в час максимум, но сейчас это компенсировалось выгодной позицией и хорошим вооружением. И уйти от него уже не удавалось.

Метался по черному морю яркий конус прожектора. Грохотали пулеметы. Послышалось уханье корабельной пушки.

Отстреливались «пираты» до последнего. Пока удачное попадание снаряда не пустило их скоростную лоханку на дно вместе со всем экипажем и пассажирами.

В общем, одни трупы. Ни одного языка.

Прокололись мы на болезненной мнительности и страсти американцев к перестраховке. Световой код для причаливания. Звуковой пароль-отзыв. Это все наш бандеровец знал. Но был еще один уровень опознавания, который известен лишь литовским бандитам. Очень простой. Тебе протягивают коробку спичек. Ты в ответ — пачку папирос определенной марки. Элементарно все и просто. И легко, когда знаешь. А когда не знаешь, включается сигнал тревоги. И звучат выстрелы.

Но в целом операцию можно было считать успешной. Щелкнули мы американцев по носу, притом болезненно. Потопили катер. И пришибли агента, наверняка расстроив какие-то гнусные планы.

И вот опять Литва. Опять окошко в государственной границе.

Беляков у трапа самолета, отправляя нас с Добрыниным в командировку и передавая под мое управление усиленную особую группу, где были настоящие волкодавы, с грустной и безнадежной отеческой заботой обещал:

— Если все это лишь твои фантазии, я тебе своим приказом, Ваня, присвою почетное звание «Клоун сезона».

— Почему не десятилетия? — даже обиделся я.

— А ведь это мысль!

После этого похлопал нас по плечам. Пожелал удачи. Но тут уж как получится — или на щите вернемся, или со щитом.

Дрожащий на взлетной полосе смешанной авиационной дивизии в Монине военный самолет. Отрыв от земли. Волшебное ощущение полета и свободы, когда в иллюминаторе внизу облака, а над тобой манящее голубое небо.

Было неразумно лезть с таким грузом в поезд или гражданский самолет. Оружие, некоторые спецсредства. Ожидался захват, который вполне может перейти в небольшую войнушку. К такому надо готовиться с запасом.

Меня потянуло в сон. А Добрынин от скуки все донимал досужими разговорами. Он, как признанный наш эстет, хотя и глубоко деревенского происхождения, принялся восторженно описывать потрясшую его новую книгу некоего ученого палеонтолога Ивана Ефремова с повестью «Звездные корабли». Там что-то о раскопках, гостях с других планет и древних рептилиях.

— Какие, говоришь, марсиане там. — Я зевнул.

Ответа уже не услышал и уплыл в объятия Морфея.

Проснулся от жесткой посадки на посадочную полосу военного аэродрома рядом с Вильнюсом. Военные всегда так садятся — это у них признак суровости профессии, не то что гражданские, которые вынуждены заботиться о нежных пассажирах.

— Не, ну не картошку же везете! — прокричал Добрынин. И в ответ со стороны кабины кто-то только ехидно рассмеялся.

Нас встречали товарищи из республиканского МГБ, сосредоточенные и обстоятельные. Притом один старый знакомый — мы с ним под пулями ползали на том самом берегу, провожая очередями торпедный катер.

Мы загрузились в машину и автобус.

— Как вы тут? — спросил я старого знакомого, когда «Победа» тронулась с места.

— Да никак война не кончится, — невесело произнес он.

— Все стреляете?

— Все стреляем!..

Группа обустроилась в погранотряде в зоне прямой доступности. И ждала указаний.

А мы с Добрыниным занялись тем, чему нас учили, — розыском…

Литовские земли, вечное яблоко раздора, войн и оккупации. Край порой ласковый, а порой суровый, с промозглым климатом, изрезанным балтийским побережьем. Холодной и влажной зимой здесь хочется выть от тоски. Но лето отогревает землю и души. Возвращает людям стремление к движению и радость существования.

Низкое серое небо, скалы, утесы, бесконечные дюны, в которых завывает обреченный на вечные скитания по этим местам ветер. И обветренные, продубленные морем люди. Все это наличествовало на куске побережья, именуемого в народе Серым Берегом. На нем нашлось место небольшому городку, паре рыбацких деревень, сведенных в рыболовецкий колхоз «Слава Октября». Здесь и предстояло искать нашего фигуранта.

Что у нас на него было? По прикидкам, прибыл он сюда или в войну, или по ее окончании. Скорее всего, по документам литовец. Существует большая вероятность, что связан с морем. А кто тут с ним не связан? Ну и словесное описание внешности тоже имелось. А также весьма выразительный портрет руки разведчика-нелегала — хоть сейчас в Третьяковку.

В республиканском МГБ к нашим проблемам отнеслись с пониманием. Действовала магия Проекта. Поэтому обеспечили всем. Выделили машину — новенький газик. Проработали систему экстренного оповещения. Назначили связников. И проинструктировали начальника райотдела, чтобы хоть в лепешку разбился, но все поручения москвичей выполнил точно и максимально быстро.

Начальник районного отдела МГБ был русский, звали его Александр Федосеевич Федотов. Попал в Литву еще в 1940 году, после ее присоединения к СССР. И уже тогда немало потрудился, наводя здесь социалистический порядок. Был он плечист, полноват, усат, мощен и спокоен, как танк.

— Найдем вашего паскудника, — заверил он, разглядывая лежащий перед ним портрет и что-то пытаясь вспомнить. — Но для быстроты процесса лучше бы привлечь Альгиса.

— Это кто? — с подозрением поинтересовался Добрынин.

— Участковый, как раз обслуживает значительную часть интересующей нас территории. Там он знает всех и все.

— Лишний посвященный, — кинул я недовольно.

— Это наш человек, — твердо произнес начальник райотдела. — Не раз в деле проверен. За него могу поручиться. Его «зеленые» столько раз приговаривали к смерти.

— И что? — спросил я.

— Он жив, а они — нет.

— Диалектика, — хмыкнул Добрынин.

— Это именно он в прошлом году выявил связника, а потом и ячейку «Свободного правительства Литвы». Слышали о таком?

— Наслышаны, — кивнул я.

Перед отъездом я поднял материалы и ознакомился с оперативной обстановкой в Литовской Республике. «Армия свободы Литвы» тут так и не угомонилась. Правда, такого накала страстей, как сразу после войны, не было и в помине. Сыграло роль, что почти тридцать тысяч человек депортированы за связь с бандподпольем. Но листовками все города до сих пор засыпаны. И нападения на военных, специалистов из России, партийных работников не такая редкость. Заодно бандиты занимались экспроприациями — грабили кассы и сберкассы. Убивали сочувствующих советской власти.

Недавно бригада приезжала под руководством замминистра госбезопасности СССР. И как-то умело за две недели она это подпольное «свободное правительство» отыскала. Целая войсковая операция была — из схронов «зеленых» выкуривали. Заодно там и председателя правительства грохнули — он перед смертью свои шикарные хромовые сапоги ножом резал, чтобы они советским солдатам не достались. После этого стало поспокойнее, но обстановка все равно тяжелая. И боевики не спят. И заброска агентуры из-за бугра продолжается.

— В общем, Альгис у нас герой, — заключил Федотов. — И он из этих краев. Честно говоря, стоит столько, сколько половина моего отдела.

— Чего же ты его к себе не возьмешь? — спросил Добрынин.

— Не идет. Говорит, участковым милиционером ему лучше. Участковый с людьми работает, а опер — все больше с агентами.

Я только усмехнулся. Да, старая отговорка. Хотя агент — тоже человек. В какой-то мере.

Вскоре в отделе появился сам разрекламированный Альгис. Выглядел он простовато, похож на работягу с рыбокомбината, но опытных вояк и сотрудников органов отличает взгляд. Его не замаскировать простецкой улыбкой. Вот и у участкового взгляд был жесткий и все примечающий. В общем, брат он наш по крови. Тоже волкодав.

— Помочь бы товарищам из Москвы. Очень нужно, — с нажимом произнес начальник отдела.

— Нужно — так поможем, — спокойно произнес Альгис.

Как обычно, мы взяли с него кучу подписок. Участковый их безропотно подписывал, при этом только пожимал плечами — мол, жалко, что ли, хотя без подписок понятно, что ничего от него не уйдет, но если хотите в игрушки играть.

После этого я ему довел, кого мы ищем. А он, прищурившись и простецки почесав затылок, спросил:

— Что на него еще есть?

— Портрет, — я положил на стол рисунок.

Альгис внимательно рассмотрел его:

— Красиво нарисовано.

— Ну так. Умеем, когда захотим.

— Похож. Очень похож. На Каткуса… Ионас Каткус. Только наш помордастее будет, с длинными жесткими волосами и бородой.

— Это как раз понятно. — Сердце мое радостно екнуло. — Разъелся. А борода — чтобы как-то внешность изменить. Все же в этих краях он и до войны бывал. Всегда есть шанс натолкнуться на старого знакомого, и что тогда делать? Менять внешность. Чтобы всегда можно было объявить — мол, спутал, друг, иди своей дорогой и не отрывай от важного и нужного.

Такие случаи бывают, хотя и не слишком часто. Бросается одноклассник на улице, распахнув объятия и с криком: «Здорово, Сидоров!» И слышит в ответ: «Я не Сидоров, а Павлов». У человека возникают сомнения. Человек ими делится с окружающими. Информация доходит до органов. И вот очередной агент глубокого залегания выявлен.

Ну что, звание клоуна сезона больше мне не грозило. Максимум, что теперь мне могут навесить, — это ярлык «фантазер сезона». За неуемные фантазии и сомнительные версии. Но все же приличный успех был. Абверовский агент вычислен, находится совсем рядом, и остается его только взять.

Часть дела сделана. За фигуранта мы уцепились. Но этого было недостаточно.

Мы ввели участкового частично в курс дела. Показали портреты артельщиков — может, и они здесь крутились. Довели также наши предположения о том, что именно вражеские агенты хотят здесь сотворить и какой груз приготовили для переправки за рубеж.

— Для такого груза или подвал, или отдаленное хранилище должно быть, — отметил Добрынин.

— Даже не знаю, — покачал головой участковый. — В домике у Каткуса такого не схоронить. Да и живет он со вдовой Вильте, открыто, не стесняясь. А та бы разболтала все, что можно и нельзя.

— И как тогда? — спросил я.

— Пещер вокруг полно, гротов, но там тоже несподручно. Мало ли кого занесет по случаю. Нет, тут другое надо искать.

— Сообщника? — поинтересовался я.

— Ну что вы тут прям осиное гнездо разведки рисуете, — возмутился участковый и задумался. — Хотя кое-какой резон в этом есть.

— С кем у этого Каткуса дружеские отношения?

— Да со всеми общался и ни с кем. Чужой он все же. И куркуль.

— Часто этот чертов куркуль в поле вашего зрения попадал? — полюбопытствовал Добрынин.

— Одно время все жалобами меня доставал. То у него сеть порвут. То с местными неурядицы. А вообще известный склочник. Когда прописался в сорок шестом году, вообще от него житья не было. Но потом все же прижился. Притерся. Теперь в деревне как бы и свой. Хотя как бы и чужой…

Ну понятно. Один из способов маскировки — быть у всех на виду, совершать нелепые поступки и делать все, чтобы тебя не воспринимали всерьез.

— Я похожу, с людьми поговорю, — обнадежил участковый. — Глядишь, что интересное и проявится…

Что у нас получается. Абверовский агент здесь уже несколько лет. Вполне возможно, что он все это время не бил баклуши, а потихоньку создавал свою сеточку. Зачем? Вроде ни оборонных предприятий, ни воинских частей в округе не видать. Уловы колхозные считать? Да все по той же причине — здесь можно прорубить маленькое, но полезное для темных дел окошко в Европу.

И как искать его сообщников? Понадеяться на участкового? Сложить лапки и трепетно ждать, пока принесут информацию в клювике? А если не принесут? Нет, так не пойдет.

Чтобы что-то предпринять, надо сначала понять, что именно творится вокруг. А тут два способа. Один — переговорить со сведущими людьми. Каковым, несомненно, являлся начальник местного отдела. Второй — рыться в оперативных материалах. По опыту знаю, что там накапливается масса всякой информации, которая на первый взгляд кажется второстепенной и никому не нужной, но все же заносится на бумагу — на всякий случай. И вот, если взглянуть на нее под определенным углом, она может заиграть совершенно другими красками.

Мы с Добрыниным с головой погрузились в оперативку. А это пыльные, толстые, или не очень, тома, где масса документов — напечатанных на машинке, написанных от руки, порой корявым почерком.

Агентурные сообщения. Литерные и агентурные дела. Рабочие дела подсобного аппарата. В них история, трагедии, тревоги, пульс этого региона.

Да, много пришлось тут пережить людям. Все мне до боли знакомо. Что «лесные братья», что «зеленые», что бандеровцы — одним миром мазаны и отличаются какой-то запредельной, свирепой жестокостью.

Так уж повелось, что самые безжалостные и кровавые бандиты — это хуторские крестьяне с искореженным оголтелым национализмом сознанием. Нет такой низости и бессердечности, на которую они не способны. Им все равно, кого пытать и казнить — женщин, детей. Они тупо устремлены на недостижимую цель, типа создания своего нацистского государства, где они, коренные, с чистой кровью, будут наконец господами, а остальные — их рабами. При этом сами не понимают до конца, зачем это им нужно. Тупая и прямолинейная идея тяжелее всего выбивается из тупой и прямолинейной башки.

Я листал материалы по ликвидации отпетых банд, которые в последнее время прячутся очень тщательно и по составу небольшие. Время многочисленных отрядов безвозвратно прошло.

«Зеленые». Появились ночью из леса, казнили комсомольца-агротехника, председателя колхоза вместе с семьей. Заодно повесили далекого от политики лесника за то, что во время войны евреев от казней прятал. На безжизненные тела клейма поставили «Оккупант». Разбросали листовки: «Так будет с каждым коммунистом и сторонником богопротивной советской власти. Слава свободной Литве». И растворились во тьме.

Рапорта, отчеты… «При задержании застрелился активный участник бандъячейки, совершивший в 1946 году нападение на войсковую часть…» «Задержана пособница бандитов, соблазнявшая офицеров-пограничников и назначавшая им свидания в отдаленных местах, где их убивали…»

Информация по выявлению связей местных жителей с бандподольем. У кого-то родня в «зеленых». Кто-то сам в леса уйти собирался. Эти люди берутся на карандаш. Информация проверяется. А потом прикладываются в дело отчеты по выселению целых семей в глубь СССР. Мера действенная, после нее бандитские вылазки резко идут на спад.

А вот папка с обзорами по лояльности населения. Проблема для здешних мест крайне острая, с учетом засилья националистических настроений и противодействия социалистическому строительству. Кто там с ностальгией немцев вспоминал и русских костерил вместе с коммунизмом, Москвой и всем правительством? Пожалуйте на профилактику или выселение. Или просто под плотный присмотр.

Отметки на справках и агентурных сообщениях. «Возбуждено уголовное дело…» «Принято решение о выселении фигуранта из прибрежной зоны…» «Ликвидирован при задержании…» «Обнаружен склад со стрелковым оружием…» «Задержан при попытке распространения антисоветских листовок…» Тягостная, тяжелая и монотонная работа низового аппарата госбезопасности. И крайне эффективная. Бандитские проявления почти что сошли на нет.

Я перевернул очередную страницу. Там был список лиц, которых необходимо проверить на причастность к распространению антисоветских листовок. Длинный — человек на пятьдесят. Я уже хотел пролистнуть, но наткнулся на знакомую фамилию.

— Ну-ка посмотри. — Я подозвал зарывшегося за соседним столом в бумаги Добрынина.

Тот встал, тряхнул головой, потянулся с хрустом суставов. Бумажная работа его утомляла даже больше, чем меня. Зевнул. И склонился над моими бумагами.

— Ничего тебе не напоминает? — Я ткнул в строчку.

Добрынин прочитал фамилию и даже губами зашевелил. Призадумался и произнес беззаботно:

— Да, может, совпадение. И этих чертей здесь, как в России Сидоровых.

— Может, так. А может, и не так.

Зазвонил черный эбонитовый внутренний телефон. И начальник отдела сообщил, что явился Альгис с новостями.

— Ладно. — Я поднялся с места. — Пошли к Федотову, там участковый заждался. Заодно и проконсультируемся.

Участковый ждал нас в кабинете начальника отдела — как всегда собранный и немножко сонный.

— А скажите, у литовцев одинаковые фамилии часто встречаются у посторонних людей? Или все же это говорит о каком-то родстве? — с места в карьер кинулся я.

— Да по-разному, — пожал плечами Альгис. — Есть редкие фамилии, с ними почти все хоть отдаленная, но родня. Или в одном месте жили. Есть распространенные.

— А фамилия Акелайтис?

— Не то чтобы редкая. — Участковый как-то напрягся. — Но, думаю, можно проследить какие-то дальние родственные связи.

— Дело в том, что Кястас Акелайтис — такова настоящая фамилия вашего Кактуса… тьфу, то есть Каткуса. И еще есть Эдгарас Акелайтис, приехал сюда в 1947 году. Через год после того, как появился поддельный Каткус.

— Хотите сказать, что наш лиходей подтянул дальнего родственника? — схватил на лету начальник отдела. — Чтобы по-родственному вместе темные делишки обтяпывать?

— Есть и такой вариант. Что думаете, Альгис?

Участковый хитро посмотрел на меня:

— Он у меня в списке предполагаемых фигурантов.

— За что туда попал?

— Именно он может держать схрон.

— Где?

— Он смотритель створного маяка. Тот стоит на отшибе. Живет Эдгарас один. У маяка несколько пристроек — жилая, генераторная, хозяйственная. Там может быть и ваш груз.

— Сколько вам нужно времени, чтобы разведать, было ли какое движение вокруг этого маяка?

— Завтра, думаю, буду знать, если там что-то необычное случалось.

И участковый не подвел. На следующий день преподнес на блюдечке то, что мы так искали. Где-то неделю назад к береговому маяку подъезжал грузовик с крытым кузовом. Издали местные школьницы, прыгающие отважно с утеса, высмотрели из природного любопытства, как из грузовика выносят увесистые предметы. Какие? Ну вроде свернутого ковра, еще пара ящиков. Занимались этим двое приехавших на грузовике людей. При этом никому не известно, чтобы смотритель ждал из города какие-то грузы, необходимые ему для функционирования маяка или просто для жизни.

Потом грузовик уехал.

— С этими двумя уехал? — встрепенулся я.

— Этого девочки не видели, — произнес Альгис.

— То есть эти приезжие вполне сейчас могут быть там?

— Могут.

— И ждут окна…

Есть уверенность, что оперативная информация значима и актуальна, — тогда срочно планируй и начинай операцию. Притом как можно быстрее, и не тяни резину. Ибо время уходит. И враг может сделать свой ход в любой момент.

Настала пора реализовываться. Кажется — все просто. Заявись ночью к фигуранту с обыском. Возьми за шкирку, не дай сбежать или застрелиться. И пошла раскрутка. Но мешает, что информации пока все же недостаточно. Где хранится груз, подготовленный к переброске? На маяке? А может, и нет. И эти двое, что прибыли на грузовике, — вполне возможно, что это те самые потерявшиеся артельщики, подельники Кутяпы. Или нет? И где они сейчас? Вполне возможно, что держат оборону на маяке и ждут часа, когда откроется окно. А может, они и не там, а где-то рядом? А если и там, то им наверняка есть чем встретить нас. Тогда штурм и риск потерь.

Нет, тут с кондачка нельзя. Надо хорошо подготовиться.

Мы и начали готовиться. Продумали каверзу. И дали отмашку — работаем…

Ближе к вечеру Эдгараса Акелайтиса вызывали в правление колхоза. Явился он туда недовольный — мол, чего дергаете рабочего человека. Ему торжественно объявили, что пришла информация из управления морского бассейна, которому подчинялся береговой маяк. За трудовые успехи Эдгарас поощрен профсоюзной путевкой в Крым. На эту осень. Пусть готовится. На время отпуска замену ему пришлют.

— Не рад? — удивился председатель правления, глядя на кислое лицо смотрителя.

— Да чего мне этот Крым, — недовольно пробурчал смотритель маяка. — И там вода, и тут.

— Не ворчи, Эдгарас. Прокатишься. На народ посмотришь. Здоровья наберешься. Там знаешь какой климат и воздух.

— Да чего мне ваш воздух…

Выйдя из правления, Эдгарас Акелайтис оседлал велосипед, хоть старенький, но хорошо смазанный и с легким ходом. И устремился в направлении своего маяка, который служил ему и домом. Свой маяк он любил. Там не толкались люди, которых он в массе и по отдельности совсем не переносил.

И надо же, такая незадача. Повстречал по дороге участкового — принес его черт сюда. Да не одного, а с каким-то типом, явно не местным. Смотритель зло посмотрел на этих двоих. Проигнорировать власть он не мог, да и приличия не позволяли. Ничего не поделаешь, придется общаться.

…Как мы и ожидали, фигурант двигался на велосипеде, шустро нажимая на педали. Мы его уже ждали на дороге.

— О, Эдгарас, приветствую! — помахал ему рукой Альгис.

Смотритель маяка притормозил. Слез с седла и слегка поклонился, сняв кепку:

— Здрассьте, товарищ милиционер.

Похоже, он относился к тем, кто для удобства и чтобы память не перегружать именами и отчествами, предпочитает именовать всех по профессии — товарищ милиционер, товарищ председатель.

— Вот, большой начальник из районного отдела здравоохранения прибыл. Будет у нас больничный пункт разворачивать, — представил Альгис меня.

— Больнички. Все это баловство и бесполезный перевод денег. У кого здоровья нет — тем и жить незачем, — выдал вдруг Акелайтис, поводя могучими плечами.

Видно было, что беседа его раздражает, что ему хотелось сплюнуть и послать всех встречных и поперечных, но ссориться с властями глупо. Секунда удовольствия — и месяцы раскаянья.

Я улыбнулся радушно и протянул ему руку со словами:

— Все же однажды и мы поможем вам, думаю.

Смотритель сделал шаг мне навстречу. Пожал руку. Ладонь его была жесткая, сильная, рабочая.

Я немножко притянул его к себе и засадил кулаком в солнечное сплетение. Даром, что он громила — только крякнул и стал оседать на землю.

Тут мы с Альгисом насели — еще пара расслабляющих ударов, руки за спину. Я схватил смотрителя за волосы и приподнял его голову. Знаем мы эти старые абверовские шуточки — у их агентов обычно была ампула с ядом, вшитая в воротник. При задержании просто раскусывалась, и агент легко избегал ареста. Правда, самым фатальным образом, но тут уж выбирать не приходилось.

Наручники щелкнули. Все, задержание прошло. Теперь допрос в полевых условиях. Пока «клиент» еще тепленький и не имеет времени продумать линию поведения.

Место задержания мы подобрали заранее. С учетом того, что рядом небольшой грот. Посторонних ушей и глаз здесь нет. Так что можно поработать на полную катушку.

В гроте было мрачновато и мало света. Стояли сгнившие бочки и лежали истлевшие доски. Когда-то давно это место использовалось — возможно даже, для хранения контрабанды или краденого имущества. Но теперь все заброшено и позабыто.

Акелайтиса уронили на усеянный мелкими и гладкими камнями песок в сухом углу. Рядом плескались забегающие в грот волны и тут же откатывали назад, чтобы открыть дорогу идущим следом.

— Ну что, Эдгарас. — Я посмотрел на наручные часы. — Твоего родственничка Кястаса уже повязали.

Тут я не лукавил. В это же примерно время наши сотрудники спеленали Каткуса-Акелайтиса, которого вызывали в район в паспортный стол — якобы исправить что-то в документах. Думаю, ему сейчас так же закручивают руки, если уже не закрутили.

— Не знаю никакого Кястаса! — еще пытался хорохориться смотритель, глядя на нас с откровенной, теперь уже не скрываемой ненавистью.

Притом ненависть была не просто к оперативникам, заломившим его. А к представителям ненавидимой им системы. Я видел такие выражения лиц у самых отпетых бандеровцев.

— Будем говорить и каяться? — лениво осведомился я.

— Нечего сказать! Я трудовой советский гражданин! Не в чем каяться!

— Не юродствуй. Мы и так все знаем. Но хотим кое-что уточнить. И ты это сделаешь. Или сдохнешь сейчас же. Здесь тебя и закопаем. С отрезанными ушами и пальцами!

В общем, поорал я на него. Поугрожал. Слегка приголубил кулаком.

Смотритель держался стойко. Я огляделся вокруг, прикидывая, как сейчас буду окунать его мордой в воду. Когда дыхания не хватает, прошлая жизнь пролетает перед глазами, и больше всего хочется одного — глотка воздуха, тогда вдруг появляется непреодолимое желание быть искренним и откровенным с тем, кто задает тебе вопросы по существу и не терпит отказа.

— Все равно мы сейчас твой схрон на маяке вскроем, — предпринял я последнюю попытку договориться без крайностей. — Но ты еще можешь немного помочь. Тебе же на суде зачтется. Глядишь, живым останешься.

И вдруг он успокоился. Неожиданно, будто решив все для себя.

— Уговорил, оккупант проклятый! — зло воскликнул он. — Помогу!

— Там сколько артельщиков?

— Артельщиков? — Эдгарас внимательно посмотрел на меня и обреченно кивнул, удрученный моей широкой осведомленностью. — Двое.

— Манекен где?

— В подвале.

— Больше там никого?

— Никого. Только крысы под полом.

— Артельщики вооружены?

— Вооружены. Будут стрелять при малейшем шорохе. Если я не крикну своим голосом пароль.

— Какой?

— Альтист вернулся!

— О как. Культурненько! Поможешь выманить их?

— Помогу.

— Что-то схитришь, убивать сразу не стану. Сам будешь просить тебя пристрелить.

— Да хватит уж пугать. Я понятливый!

Все же не отпускало чувство, что Эдгарас что-то задумал. Точнее, я был в этом абсолютно уверен. Слишком быстро он успокоился и пошел на сотрудничество.

Когда мы вышли из грота, наверху на дороге уже стоял автобус с шофером и тремя бойцами из моей спецгруппы.

— Ну что, пора на захват, товарищи! — полным энтузиазма голосом воскликнул я.

Участковый предварительно нарисовал нам схему маяка и пристройки. А Эдгарас послушно отметил на ней, где находятся боевики и груз.

Мы тщательно проговорили предстоящие действия и определились, кто прикрывает, кто проникает в здание, кто контролирует местность.

Группа была хорошо экипирована для такой работы. Имелось даже несколько еще экспериментальных хитрых приспособлений, которые могли сильно пригодиться. Так что к штурму мы готовы.

Почти готовы, поскольку всех неожиданностей не предусмотреть. Да и непонятно, как может взбрыкнуть смотритель. Что-то он крутит с этим паролем-отзывом. А как все наоборот: его пароль — лишь сигнал «стреляйте во всех». Ладно, выбора все равно нет. Будем пока рассчитывать на лучшее, но готовиться к худшему. И при обострении придавим это худшее на корню.

Мне протянули ставший уже привычным автомат Калашникова со складным прикладом.

Часть пути проехали на автобусе. Потом спешились, чтобы не насторожить противников звуком двигателя. И двинули осторожно к маяку.

Маяк выглядел колоритно и романтично — высокая серая башня будто материализовалась из морских легенд. Наверху стеклянный набалдашник с мощным маячным излучателем, с наступлением темноты превращающимся в яркую звезду, мигающую на многие и многие мили. О камни утеса, на котором стоял маяк, били серые балтийские волны. В небе под облаками реяли птицы — как-то тревожно и низко.

Никаких шевелений вокруг маяка не заметно. Видимо, и правда артельщики засели в подвале, где днем и ночью стерегут груз.

Подобрались аккуратно к двухэтажной пристройке у маяка. На первом этаже были складские и технические помещения, а наверху — каморка смотрителя.

Встали по обе стороны двери. Уф, все еще тишина вокруг. Надеюсь, не заметили нас и сейчас.

Я кивнул смотрителю:

— Пошел.

Он провернул ключ в замке. Толкнул дверь, ведущую в тесный коридорчик перед лестницей, ступени которой поднимались вверх, на второй этаж, и вели вниз, в подвал. Сделал три шага вперед.

Я осторожно шагнул следом, сжимая в руках автомат и готовый стрелять на малейший шорох.

— Альтист вернулся! — крикнул победно Эдгарас Акелайтис и рванул какой-то рычаг на стене.

Я был готов к любой подлости. И, ни секунды не медля, спиной вывалился за дверь. Упал на землю. И тем самым спасся.

В помещении грохнуло. Притом качественно, так, что здание вздрогнуло. По звуку — противопехотная мина.

Ну что, теперь только вперед!

Устремился в проем двери. Чуть не споткнулся об иссеченное осколками тело Эдгараса. Понятно, почему он был так спокоен. Он прощался с жизнью. Хотел унести с собой хоть кого-нибудь из ненавистных врагов. Но просчитался.

Я сделал только шаг, когда в проеме лестницы, ведущей в подвал, мелькнула тень. Загрохотал автомат — по звуку немецкий МП-40.

Пришлось опять отпрянуть за дверь. И сейчас меня не задело. Дуракам и операм везет.

— Сдавайтесь! — крикнул я. — Вы окружены! Выхода нет! Вам будет сохранена жизнь!

Ответом послужило напряженное молчание.

Я взял лежащий у входа камень и швырнул внутрь помещения. Тут же рубанула новая очередь. Стреляли на звук. Сдаваться не собирались.

— У меня есть чем угостить их, — прошептал боец из группы захвата.

Вытащил из бездонного кармана куртки кругляш гранаты. Отлично! Это была уже знакомая мне новинка.

Боец вопросительно посмотрел на меня, и я кивнул:

— Давай. И потом сразу вперед!

Боец швырнул гранату. Оглушительно грохнуло. Вспыхнула молния. И мы устремились вперед.

Я прыгал через ступени, понимая, что времени у нас не так много. Стукнулся коленом о кирпичный выступ — вроде ничего не сломал. Тьма подвала слегка рассеивалась круглым окошком под потолком. Сзади светил луч — за мной шел боец с пистолетом и фонарем наперевес.

Подвал был просторный и наполненный всякой рухлядью. Прямо у дверей на полу сидел ошарашенный мужчина и тряс головой. Рядом с ним лежал автомат МП-40, в народе его ошибочно зовут шмайсером, — значит, я еще не забыл, как определять стрелковое оружие по звуку.

Светошумовая граната в закрытом помещении — вещь крайне эффективная. Убить не убьет, но гарантированно на несколько секунд выведет из строя, лишив ориентации в пространстве.

Я врезал сидящему на полу боевику по питекантроповому черепу автоматом. Жалко, нет увесистого приклада, но и такого удара хватило.

Еще один боевик устоял на ногах. И сейчас он вскидывал пистолет, направлял в сторону человека, лежащего в углу. Тот был закован в настоящие массивные кандалы, прикрепленные к скобе в стене.

Я без раздумий потянул спусковой крючок.

Грянул выстрел.

Я опередил негодяя буквально на один вздох. Боевик рухнул на пол.

Переведя дыхание, я огляделся. Все, больше врагов нет. Кончились.

Уф, по грани пошли.

— Ну привет, — подошел я к человеку, которого сейчас чуть не угрохал враг.

Вот он, тот самый «манекен».

— Долго же я вас ждал, — прохрипел человек и нервно рассмеялся.

Я тоже улыбнулся. Нет, ребята, я не клоун. Я мыслитель. И мыслил абсолютно правильно. Моя совершенно невероятная версия оказалась верной…

Когда наш борт заходил на посадку, в Москве начался проливной ливень с грозой. Молния, как мне показалось, рубанула по самолету, мигнуло тусклое освещение. Один двигатель закашлялся, но вскоре выровнялся и заработал с новой силой.

Будет смешно, если после всего, что пережито и сделано, участники этой игры всем скопом навернутся в авиакатастрофе. Хотя чего жалеть? Основное сделано. Но пожить все же хочется. Люблю я это дело.

Артельщик, он же радист по кличке Слесарь, сидел на откидном алюминиевом стуле в неудобной позе, с наручниками на заведенных назад руках и с перевязанной головой. Но сейчас все неудобства волновали его меньше всего. Вражеского агента била мелкая дрожь, и он жалобно всхлипывал:

— Боюсь летать… Боюсь навернуться в этой жестянке!

— Тебя что, в абвере прыгать с парашютом не заставляли? — посмотрел я на него.

— Вот после этого и боюсь!

— Чего боишься? Разбиться? Не худшая смерть, — я усмехнулся.

— Всякая смерть худшая!

Но все же сели успешно, в брызгах луж. Подъехала машина из обслуживания аэродрома. Военный, явно из аэродромного начальства, отчаянно матерился, а летчик в ответ тоже отвечал — грубо и эмоционально. Похоже, мы действительно едва не погибли, притом по чьему-то головотяпству — или летчиков, или руководителей полетов, давших разрешение на перелет в таких условиях, или метеорологи лопухнулись. Теперь это уже неважно. Приземлились целыми — и ладно. Для меня куда важнее, что к трапу подкатили черный автозак и зеленая «Победа» полковника Белякова.

Радист, согбенный, понукаемый сопровождающим его оперативником, спустился на летное поле. За ним последовал второй пленный — Каткус-Акелайтис, он же агент абвера, а теперь уже и американской разведки по кличке Комар. Наша законная добыча, завоеванная в кровавом бою. Эту парочку ждала внутренняя тюрьма на Лубянке. И допросы, допросы, допросы — днем и ночью.

Освобожденного заложника мы доставили в госпиталь погранвойск — состояние у него в целом терпимое, но подлечиться следовало.

Задержанные не упрямились. Начали петь кенаром еще до вылета. Правда, это были трели простых исполнителей. Они выполняли добросовестно задания, которые им давали, а в суть их не лезли. Смысла мероприятий не знали. Но зато могли рассказать в подробностях, как проходили сами акции. И на сей момент это было самое важное.

Теперь многое зависит от того, как быстро противник узнает о провале и какие меры предпримет для его локализации.

Да, это еще не развязка. Развязка ждет впереди. Но мы уже готовы. Готовы к любому развитию событий.

Работы еще оставался непочатый край. Притом ювелирной и рисковой. Ведь пришлось вовлечь в наши дела определенное количество людей, в числе которых гражданские — а это опасность утечки. Как ни накачивай, все равно сболтнуть лишнее или сделать глупость гражданский всегда готов. А спрос с него, как с дитя неразумного. Наивными глазами похлопает, виновато ручками разведет — мол, ошибся, нас не этому учили.

Когда мы привлекли этих самых гражданских, они быстро нашли то, на что мы им намекали. И в их шевелюрах не один седой волос прибавился, когда они представили, чем все могло закончиться. Да, от этого кому угодно дурно станет.

Но время идет. Точнее, летит стремительно, как метеорит. И вот подготовительная стадия долгожданного финального концерта завершена.

Перед моим отлетом в Вийск-13 мы разговорились с Беляковым. Настроение у него было приподнятое. Глаза горели предвкушением последнего броска и азартом борьбы. Я еле убедил его самому не лететь на реализацию. Лишнее столпотворение и присутствие начальства из нашего ведомства наверняка насторожат противника. И что тот сделает — только черту с рогами известно.

— Ну, скажу тебе не тая. Хорошо потрудился, Ваня. Уверен, закончим дело тоже успешно. К радости нашего руководства и всего Проекта, — отметил начальник.

— Куда ж мы денемся с подводной лодки.

— Все же прав я был, когда тебя из твоих глухих западенских лесов в наш оплот советской государственности и культуры на реке Москве зазывал. Ты и правда везучий.

— Все везение и везение. А мастерство где — как говаривал Суворов.

— Признаю. Есть толика мастерства и совершенно развязного воображения без границ. Что для сотрудника госбезопасности не свойственно. Но порой, редко, правда, полезно.

Полковник вытащил из шкафчика еще непочатую бутылку грузинского коньяка. Разлил по своим любимым серебряным рюмкам:

— Ну, за Проект.

— За Проект!

— И за тех, кто его хранит.

— За нас! Ядерных чекистов!

Коньяк был хороший — тут начальник толк знал. И заветную бутылочку, которая как волшебная была в сейфе всегда и никогда не кончалась, доставал по значительным поводам. Сейчас повод был именно такой.

Дело близилось к закономерному итогу. Последний бросок. Это не так сложно. Куда легче, чем первый, когда еще не знаешь, куда прыгать и допрыгнешь ли вообще…

Мы с Никифоровым в его начальственном кабинете тщательно обговорили детали предстоящей операции. А он меня порадовал своими успехами на поприще борьбы с уголовной преступностью.

— На, почитай. — Подполковник вытащил из сейфа агентурную записку и положил передо мной.

Я прочитал, и у меня глаза полезли на лоб:

— Ну и страсти-мордасти у тебя тут. Как же вы дошли до такого?

— Главное не как дошли, а что вовремя предотвратили.

От агента Ломовика поступила информация: местные уголовники решили, что в квартирах ведущих ученых Проекта, расположенных в двухэтажных коттеджах жилого поселка научно-технических работников, таятся несметные богатства. И по доброй старой привычке решили эти квартиры подломить. Жертвами должны были стать сам академик Циглер и его ближайший помощник.

— И что предприняли? — спросил я.

— Как что. На Колыму!

Всех проштрафившихся уголовников толпами отправляли в дальлаг — добывать в критических погодных условиях золото для страны. Главное, дотуда никакие иностранцы не доберутся, поэтому уркам некому будет проболтаться, что за секретные объекты они в лесах строили.

Вынужденная необходимость — использование труда заключенных. Без них объемы строительства в Проекте не потянешь. Оборотная сторона — криминогенная ситуация в том же Вийске-13 была порой как в Марьиной Роще. За этот год два групповых изнасилования. На пляже татуированные урки не дают людям нормально отдыхать. Вечером ходить страшно — могут налететь, отметелить, забрать кошелек.

— И долго вы это терпеть будете? — спросил я.

— Недолго. Академик Циглер написал письмо наверх. Принято решение — от зеков потихоньку избавляться. Готовим первые этапы.

— На Колыму?

— А куда же еще. На нее, родимую.

— Кем замените?

— Обычными гражданскими. Потом военными строителями. Таких объемов строительства, как раньше, уже не будет. Все главное возведено. Эти арестанты нам больше без надобности.

— Эх, давно пора… Ладно, давай еще раз прогоним наши действия.

И мы углубились в десятый раз в обсуждение деталей операции. Вроде и все просто, как умножить дважды два. Но в нашем деле если расслабишься, так быстро вместо четырех пять получится.

Этим же вечером мы с Никифоровым присутствовали на предстартовом совещании у академика Циглера, где собрались участники испытаний.

Оно проходило в небольшом зале, где обычно проводились собрания научного коллектива, поздравления с праздниками, концерты художественной самодеятельности. Иногда показывали спецфильмы с грифом секретности.

Обстановка была торжественно-напряженная и какая-то звенящая. Как перед любым большим делом.

— Итак, в одиннадцать ноль-ноль всем быть побритыми, выглаженными, со свежей головой и добрыми мыслями. Завтра подводим итог трудной, но крайне интересной двухлетней работы. Желаю и вам, и особенно себе, с учетом заслуг и древнего возраста, большой удачи. Дело мы делаем для страны большое. «Астра-1» завтра вступит в строй. Я уверен, что накладок не будет. — Академик постучал по дереву стола.

Вот такую иронично-патриотичную и обнадеживающую речь задвинул он в конце совещания.

Настроение у людей было приподнятое и немножко нервозное. Все же первый вывод «Астры-1» на рабочий режим. Учитывая, что это не просто установка, а установка Проекта, где корежатся, концентрируются гигантские энергии и отрабатываются самые передовые, не знающие аналогов технологии, была опасность, что что-то пойдет не так. Но, со слов академика, она сведена к минимуму.

Эх, эти сведенные к минимуму риски в работе с атомом… Здесь никогда ничего не бывает просто. Недаром в специальное отделения госпиталя Проекта постоянно доставляют сотрудников с лучевой болезнью. Где-то понадеялись на авось, где-то рискнули, где-то просто в исследовательском азарте плюнули на меры безопасности. Или случилось что-то непредвиденное, еще неизвестное, выходящее за расчеты. А потом — страшные мучения и иногда даже смерть. Энергия атома не прощает легкомысленного отношения, и правила здесь, как и уставы в армии, написаны кровью. И Проект, как и война, оплачивался не только деньгами, но и жизнями, притом жизнями лучших представителей советского народа.

После серьезного совещания по традиции, сложившейся в группе разработчиков, собрание переместилось в кают-компанию — так прозвали комнату отдыха, где ученые расслаблялись. Там даже бильярдный стол стоял и пользовался спросом. И я мог полюбоваться, как сам Циглер мастерски загоняет в лузу шары. Именно в кают-компании, в узком ученом кругу, порой звучали старые романсы под пианино, разыгрывались смешные сцены из капустников — физики умеют и любят шутить.

Но главное, там проходили чаепития с самоваром, пряниками, вкусной пастилой из специального распределителя. И с обязательной дискуссией — это вообще любимое развлечение академика Циглера, жарко поддерживаемое его сотрудниками.

Раньше, когда лихая командировочная судьба забрасывала меня на эти чаепития, мое присутствие напрягало людей. Все знали, из какой я организации, поэтому прикусывали язык, вели себя скованно. Но постепенно ко мне привыкли. Воспринимали как хищника — вроде и с клыками-когтями, но дрессированного, не кусающего кого попало.

Разговоры, разговоры. По тематике и за ее пределами. Творческие люди. Первопроходцы, конкистадоры, вырывающие у природы золото знаний. Их хлебом не корми, а дай потрепаться и обменяться мнениями. Для этого и симпозиумы проводятся. Но этих людей на них не пускают. Они все больше по шарашкам и закрытым городам.

Часто, правда, без меня возникали споры, становившиеся достаточно крамольными. Вот и сейчас разговор был на грани дозволенного.

Профессор Синичкин, в свое время знаменитый физик-экспериментатор, пропавший с мировых радаров еще в 1942 году и оказавшийся в Проекте, отхлебывая чай с баранкой, угрюмо произнес, будто подслушав мои потаенные мысли:

— Все же наша щенячья радость успехам Проекта хоть и понятна, но неуместна.

— Почему? — непонимающе посмотрел на него Циглер, сам по сути своей человек жизнерадостный и не понимавший, как радость может быть неуместна.

— Мы, ученые, открыли ящик Пандоры. Создали чудовищные средства уничтожения, которые ставят под вопрос саму жизнь на Земле. Изобрели оружие, которое не разбирает никого и в доли секунды способно уничтожать сотни тысяч людей — женщин, детей. Памятники культуры.

— А вы не пробовали взглянуть с другой стороны? — спросил академик. — Вспомните практику и идеологию любой более-менее значительной мировой бойни. Главное, одержать победу на поле боя, уничтожить вражескую армию, а потом захватывай территории, грабь, уничтожай население или угоняй в рабство. Дальше раздолье и безнаказанность. А достаточное количество ядерных бомб — это взаимное уничтожение. Война становится гарантированным самоубийством. А самоубийц среди правителей, президентов и королей мало. Это шанс жить в дальнейшем без мировых войн.

— Или с одной войной, которая уничтожит все, — добавил профессор.

— Победа останется за тем, у кого бомба будет больше. И большее число бомб, — вставил свое слово наш забывчивый потерпевший Ленковский. — И нужно быть реалистами. Ящик Пандоры открыт, теперь его уже не закрыть. Его можно только наполнять ядерным арсеналом. И готовиться.

— Вы зря беспокоитесь. Ядерное оружие не уничтожит мир, — с улыбкой человека, смотрящего на спор детей в песочнице, произнес член-корреспондент Академии наук Аккерман.

— Какие препятствия? — спросил Ленковский.

— Бог не для того создавал наш подлунный мир, чтобы он стал жертвой дикой смеси алчной и агрессивной глупости с научной мудростью. Ядерное оружие — это огонь. Огонь, в котором выплавляется разум и ответственность человека перед Вечностью и Богом…

— Ох, Амбросий Николаевич, опять вы со своими поповскими бреднями, — поморщился профессор.

— Вы когда-нибудь поймете. Всего-то дел — взглянуть под другим углом зрения на мир. И мир откроется во всей полноте, а не через узкую щелочку.

Аккерман, уникальный математик, был истово верующим и нисколько не стеснялся этого. Приводил тем самым в бешенство партийных и иных надзирателей, но поделать с ним ничего не могли. Он был из категории тех, кому дозволено очень много, хотя и спрашивается еще больше.

Чаепитие наконец завершилось. И оставалось окончательно подготовиться к завтрашнему испытанию «Астры-1». И ученым, и мне.

Приняв по разным каналам отчеты, что все в порядке, я, по идее, должен был успокоиться и терпеливо ждать завтрашнего дня. Но в груди будто стоял холодный кол. Беспокойство только нарастало. Оно было из разряда «а вдруг». А вдруг что-то пойдет не так. Вдруг кто-то ошибется. Вдруг процесс все же ринется вразнос и ядерная энергия вырвется на свободу. Хотя вроде все продумано сто раз, но это «вдруг» так и маячит прямо перед носом и корчит глумливые гримасы.

Эх, что-то у меня с нервами и правда не в порядке. В крошечном номере гостиницы «Научная» я смог заснуть лишь часа на два. Нервы шалили, выкликая из вязкого тумана ночи бессонницу. Еще год назад такого не было, но в последнее время случалось все чаще.

Не шел из головы разговор на чаепитии. Мы выпустили ядерного джинна из бутылки. Теперь его не загнать обратно. И теперь нужно учиться не злить его…

С утра глянул критически на себя в зеркало — да, выгляжу неважно. Бледный. Мешки под глазами.

Умылся ледяной водой. С трудом улыбнулся и расправил плечи.

Как напутствовал академик — нужно быть чисто выбритым, с чистыми мыслями. Ну что ж, будем соответствовать…

Установка «Астра-1» была смонтирована на третьей площадке, в трех километрах от Вийска-13. Цилиндрическое бетонное сооружение, похожее на нефтяные резервуары в Баку. От него расходились приземистые пристройки, где были пульт управления и контрольная аппаратура. Там даже имелась прикрытая толстым освинцованным рентгенозащитным стеклом бойница, в которую можно рассмотреть саму установку — пяти метров в высоту металлический цилиндр, опутанный проводами, шлангами, закованный в цепи металлических ферм и конструкций. Мечта алхимика. Такой философский камень, преобразующий вещество.

Я стоял рядом с профессором, тем самым ненавистником ядерных бомб. Там же крутилась пара лаборантов. Перед профессором был широкий пульт контроля с тумблерами, переключателями, циферблатами, индикаторами, сигнальными лампами — сюда сбрасывались показания с датчиков, и я не представлял, как можно в этом ориентироваться. Три самописца выводили на ползущих бумажных лентах скачущие чернильные линии, которые потом будут проанализированы, тщательно изучены.

Протоны, нейтроны, критические массы — господи, сколько же нужно знать людям, чтобы создать еще более совершенное оружие по уничтожению таких же людей. Голова кругом.

— Как вы оцениваете риск? — спросил я.

— Ну чисто теоретически реакция может пойти вразнос, — назидательно произнес профессор. — Все же процесс тонкий. И недостаточно изученный.

— И что тогда?

— Тогда на месте нашего комплекса будет вмятина. И волна дойдет до Вийска. Хотя и не повредит его сильно.

— Но нам уже будет все равно.

— Не будьте таким пессимистом. Включены все виды защиты от дурака и от неожиданностей. Мы тоже хотим жить. И творить дальше.

— Профессор, вы меня успокоили. Ваши слова как бальзам на старые раны солдата.

— Рад быть полезным, — усмехнулся он. — Так. Тишина. Отсчет пошел.

На специальном таймере, висящем под потолком, цифры переворачиваются, как в механическом календаре.

«Тридцать… Двадцать девять…»

Сегодня генеральное тестирование. Если все пройдет нормально, то по плану через месяц установку примет государственная комиссия. Дальше — производство. И ядерный паритет станет чуть ближе.

«Пять… Четыре… Три… Два… Один».

У меня екнуло и заморозилось сердце.

Вот прозвучит «ноль», и установка активизируется.

Я аж прижмурился.

И тут зазвучал ударивший по нервам вой сирены. Под потолком замигала красная тревожная лампа.

— Процесс прерван! — зазвучал в динамиках внутреннего оповещения голос Циглера.

Стрелки приборов заметались, но постепенно успокоились. Самописцы замерли.

— Сбой. Расходимся до выяснения причин, — снова донесся из динамика спокойный голос академика.

— Сработала ваша защита от дурака? — спросил я.

— Она самая, — кивнул профессор.

— Срыв испытания, — нахмурился я.

— Было бы хуже, если бы таких срывов не было. Это текущая работа. Все время что-то приходится подгонять, подкручивать. А если все идет гладко, то, по народным и научным приметам, жди знатную пакость.

— Получается, нам надо радоваться?

— Уверяю, никакого интереса тут для вашей организации нет, — произнес с ноткой неуверенности профессор. — Обычная работа. Обычный сбой.

— Ну что ж, поверим на слово, — хищно улыбнулся я, и профессор как-то стушевался.

Ученые разбредались по своим местам, предусмотренным в расписании на подобные случаи. Их ждет своя работа — проверка оборудования и расчетов. Подготовка к новым испытаниям. У меня своя работа. Свое расписание. Свое место.

Я зашел в узкий и длинный кабинет штаба испытаний. Здесь проводятся летучки, раздаются указания. Это обитель академика Циглера и его заместителей. Длинный стол с четырьмя телефонами, штук десять стульев, шкаф с папками, три сейфа и написанная маслом картина на стене «Бурлаки на Волге». Академик отлично знал, что внешне похож на бородатого персонажа этой картины, и для забавы повесил ее здесь.

Я осмотрел свою гвардию, собравшуюся в кабинете. Добрынин и еще один опер. Вместе со мной прям три богатыря.

Из громкоговорителя послышался женский голос:

— Главному технику срочно зайти в штаб.

Через минуту аккуратно постучали. Вежливый посетитель приоткрыл дверь и сделал шаг в кабинет.

Ну а дальше все как учили. Расслабляющий удар по голени. С двух сторон мои помощники налетают на «клиента» и заламывают руки. Я же приподнимаю вверх его подбородок — чтобы зубами не раскусил вшитую в воротник ампулу с цианидом, если она имеется.

Держали «клиента» крепко. Я пробежал ладонями по его карманам. Ощупал воротник. Ампулы нет. И опасных, стреляющих, колюще-режущих предметов тоже. Впрочем, их и не должно быть. Но проверить следует — порядок есть порядок.

Наручники защелкнулись. Все, теперь можно отпустить задержанного. И дать ему возможность выпрямиться, прислонившись к стене. Главное, чтобы головой о стенку биться не стал. Но он вроде не из таких.

Стоим друг напротив друга. Любуемся.

— Что вы делаете? — просипел севшим голосом наш «клиент». — Вы хоть понимаете, что…

— Оставьте. Все мы понимаем, Михаил… Или все же Святозар?

Ленковский на миг ошалело уставился на меня.

— Красивое у вас имя… Кстати, ваш брат жив, — продолжил я, радушно улыбаясь. — И передает вам горячий братский привет. И благодарность за все.

Тут Ленковский потерял над собой контроль. Бросился на меня.

Что он хотел достичь со сцепленными за спиной руками? Снести меня, размазать о стену, закусать до смерти? Да черт его поймет. На миг он просто обезумел.

А я отошел на шаг и с удовольствием пробил ему хук в челюсть, отправив на пол. Чуть придержал силу, чтобы не перестараться. Мне с ним еще разговор разговаривать.

Нет, ничего, шевелится. Жив и почти здоров. Вскоре придет в себя.

Присел я рядом с ним на колено и вкрадчиво проговорил:

— Беседы у нас предстоят теперь долгие. И откровенные, Святозар…

Михаил Ленковский отлежал несколько дней в погрангоспитале в Подмосковье. Горячо заверял врачей, что здоров, годен к работе. И его прям сегодня необходимо выписать и отправить в Москву, потому что дел там вагон и маленькая тележка.

В Москве, конечно, ему делать было нечего до окончания операции в Вийске-13. За ним в госпитале присматривали наши сотрудники — притом очень плотно, чтобы он сдуру, наглотавшись воздуха свободы, не попытался самовольно сорваться с места.

После того как мы разобрались с его братом, Михаила Ленковского доставили в столицу. И теперь он сидел передо мной, а я его отпаивал чаем с тарталетками.

Он держался на удивление хорошо. После стольких переживаний он с первых минут освобождения не страдал, не углублялся в себя — угрюмо и трагически. Не впадал в истерики и никого не обвинял в своих бедах.

Впрочем, оно и неудивительно. С его-то биографией. Лечь грудью на дот — не каждому такое под силу. И презрительно смотреть на бандеровцев, готовящих страшную казнь, не согнуться, не умолять о пощаде, а гордо принимать судьбу. Человек-кремень. Он заслуживал самого большого уважения.

— Когда не раз умирал, еще один раз — это уже не так страшно, — усмехнулся он, беря пирожное с блюдца.

В окно кабинета на Лубянке прожектором светило солнце, как всегда, немножко нервируя меня. А Михаил Ленковский, наоборот, радовался ему, подставляя лицо под ласковые лучи. Солнце для него было жизнью, до которой он все-таки дорвался, чудом выбравшись из ада сырого подвала рядом с береговым маяком.

— Самое страшное для меня было то, что остались недоделанные дела, — сказал Михаил. — И что буржуи, если им удастся затормозить нашу программу, получат преимущество. Уйдут в отрыв, который нам уже не преодолеть.

— Вы столько времени пробыли в плену. Ваши тюремщики о подмене не говорили?

— Один раз здоровяк сказал: «Не бойся за работу, она не встанет. Найдем, кем тебя заменить». Но я даже представить не мог, что такое возможно… Святозар! Чтоб его черти разодрали! Своими руками придушил бы!

— Не жалко? Родная кровь все же. Брат.

— Брат? Нет у меня брата. Есть матерый и подлый враг.

Произнес он эти страшные слова твердо и совершенно спокойно. Эх, жизнь, как любишь ты разводить близких людей по разные стороны баррикад.

Интересно, что нечто подобное сказал и Святозар сразу после задержания. В том самом штабном кабинете, сидя на стуле под картиной «Бурлаки на Волге». Хрипел как-то задушенно:

— Брата у меня нет. Тот коммуняцкий активист, что им числится, — это человеческий мусор. Его надлежит убрать.

— Не задалось у вас с уборкой. Сплошь все провалы, гражданин Ленковский.

— Ничего. — Он захихикал — как-то тонко и неубедительно. — Другие придут. Потому что имя нам — легион.

— Как и у всех бесов, — кивнул я — имел по старой памяти обучения в польской школе некоторое представление о Евангелии.

— Жалко, что эта тварина Миша еще жив, — угрюмо произнес Святозар. — Но ничего. Фатум не обманешь. Если мне суждено сдохнуть, братишка тоже не задержится.

— Помогут ваши хозяева? — заинтересовался я. — Вряд ли.

— А они тоже только орудия фатума. И фатум не обманешь. Он возьмет свое.

— Это вас в «Аненербе» просветили? — хмыкнул я.

— Ну посмейтесь. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

— Ну уж это точно будете не вы, Святозар…

Да, для Святозара Ленковского погружение в глубины нацистского интеллектуального и духовного болота даром не прошло. Для подобных умников нацистские учения притягательны именно их темной, оккультной стороной. У них создается ложное, но пьянящее ощущение приобщения к тайнам мироздания и прямого пути к настоящей силе. Отсюда и все эти тупые рассуждения о фатуме, расплате. И явная сумасшедшинка в глазах.

Судьба плетет поразительные кружева. Некоторые люди запутываются в них и малодушно бродят до самой смерти по изнанке жизни. Другие с честью выходят из этих переплетений и находят свою правильную сторону. Так получилось и с Ленковскими. Братья-близнецы, оба целеустремленные до фанатизма, оказались по разные стороны — в двух непримиримых мирах. Эх, судьба-злодейка. Как же ты любишь играть в подобные игры.

Все началось в тридцатые годы в Польше. Когда свирепствовал страшный голод, унесший жизни огромного количества людей. Родители близнецов, справные крестьяне, померли. Потом у братьев был приют с его непростой и голодной жизнью. Стремление вырваться оттуда к свету, наверх, как будто из давящей тьмы океанских глубин. Школа одаренных.

Когда же близнецы ступили на развилку и один шагнул на прямую дорогу доблести, а второй вильнул в злую тьму, обитель неудовлетворенных амбиций и кровавой сырости? В крестьянской семье, где они по-разному восприняли, что такое хорошо и что такое плохо? В приюте или школе? Или уже в университете? Вообще, когда люди окончательно определяются, кем им быть в этой жизни? Это, наверное, никому не известно.

Но реально оформился этот водораздел, когда Святозар уехал в Варшаву, через год оккупированную немцами. А Михаил остался во Львове, вскоре ставшем частью СССР.

Святозар закрутился в кругу оголтелых националистов, а потом и фашистов. Как губка, с внутренней готовностью и радостью он впитывал самые бесчеловечные идеи, поднимаясь в собственных глазах и ощущая себя сверхчеловеком. Потом доучивался в Берлине на физика. Тогда на него обратили внимание, и он в 1942 году попал в немецкий проект. А в 1945-м достался американцам как трофей.

Оказавшись в ядерной программе США, Святозар не только не избавился от ржи, разъедавшей его сознание, от ощущения врожденного превосходства, иллюзии сверхчеловека, но и укрепился в этом безудержном и циничном самомнении. Да и близость самого разрушительного оружия явно неблаготворно сказалась на его психике.

А Михаил активно участвовал в подпольной комсомольской организации. Принял СССР как награду небес. Воевал. Учился. Попал в Проект.

Разведки предпринимали гигантские усилия, чтобы пошарить в ядерных секретах противника, а то и диверсиями задержать развитие. Иногда что-то удавалось, что-то нет.

У нас тут имелись несомненные успехи. Как ни дистанцировались наши дипломаты принародно от этого, но я-то знаю, что англичане и американцы задержали и осудили нескольких видных ученых по обвинению в сотрудничестве с СССР вовсе не напрасно. Наша разведка начала работать по атому еще в начале сороковых годов. И к 1944 году получила на Западе несколько тысяч листов с наисекретнейшими расчетами и результатами исследований. Хотя, конечно, решающую роль эти сведения не сыграли — нельзя просто нарисовать, как сделать технологический процесс. Его нужно сделать в железе, что не всем дано. Главное, что мы уяснили из этих документов, — какие пути тупиковые. И сильно сократили сроки разработки.

У американской разведки тоже были некоторые достижения, но по сравнению с нашими очень скромные. Проникновение в Проект давалось им тяжело. Не одного агента сгубили они на этом тернистом пути, но добывали в основном какие-то второстепенные сведения, с периферии Проекта, которые ни на что не влияли.

В общем, отчитаться американцам особо было нечем — тоска и грусть. И вот однажды ушлые ребята из только что созданного ЦРУ узнают через агентуру, что брат-близнец в поте лица трудящегося на них Святозара Ленковского тоже физик и находится в сердцевине русского Проекта. А они еще и похожи внешне друг на друга так, что не отличишь. И особых примет нет, вроде шрамов, родинок. Вот и возникла безумная идея, как это использовать, притом самым наглым, невероятным способом.

Как Святозар дал согласие на все это? Как бросился в авантюру, в которой сам должен был сгореть с вероятностью сто процентов? Поработали над ним хорошо — и поляки, и немцы, и, наконец, американцы. Человек превратился в разрушительное оружие, не жалеющее ни себя, ни других для эфемерных и откровенно человеконенавистнических целей. Мало того, что он согласился. Он загорелся этой целью, объявив, что таково его жертвенное служение и, возможно, жертвенный конец — все во имя великой идеи правильного в его понимании прогресса человечества.

Дальше дело техники. Переправка Святозара в Союз. Активизация бывшей абвергруппы, доставшейся по наследству американцам. Нужно отметить, что таких команд у противника, даже с учетом немецкого наследия, считаные единицы, так что, вводя ее в смертельную игру, они жертвовали многим.

Группа Кутяпы достаточно виртуозно организовала и провела нападение на Михаила Ленковского. Его умело отключили, запихали в фургон. А Святозара, якобы страшно избитого, на деле лишь с небольшими показушными травмами, положили на асфальт, ждать, когда его там найдут граждане, а потом подберут милиция со скорой. После чего он начал — достаточно убедительно — играть в потерю памяти.

Изначально Святозару была поставлена задача попытаться заменить своего брата, войти в Проект. Там получить как можно больше информации об «Астре-1» и, по возможности, саботировать ввод ее в строй. Но потом возникла идея получше. Пустить устройство в разнос. Небольшой ядерный взрыв — и несколько ученых мужей, на которых во многом держался Проект, отправятся к праотцам, а работы по самой установке затормозятся надолго.

Дело в том, что Ленковский и Базаров были главными специалистами по обсчетам и технологическим работам именно в вопросах безопасности установки и недопущения перехода ее в критический режим. То есть если кто и мог пустить «Астру-1» в разнос, так это они.

Базарова убрали, чтобы не мешался. И вражеский агент стал заведовать подготовкой контура безопасности установки.

Надо отдать должное — в Манхэттенском проекте Святозар работал по схожей тематике и в тему вошел моментально. Начал профессионально, практически незаметно, допускать искажения в расчетах. А перед испытаниями внес кое-какие изменения в конструкцию, что-то отвинтил, что-то привинтил. Переставил плюс на минус в контрольном датчике. И все. Мелочи, которые сразу не заметишь. Однако теперь установка должна была рвануть так, что камня на камне в окрестностях не останется.

Он прекрасно понимал, что ему не выжить. Мог, конечно, попытаться сказаться больным и уклониться от испытаний. Опять симулировать какие-нибудь приступы. Но такое поведение грозило вызвать подозрения. Ушлые чекисты вполне могли затребовать провести процесс подготовки заново. Так принято. И тогда все вскроется. Оставался один выход — пожертвовать жизнью. И он пошел на это легко. Всходил на эшафот с сознанием выполненного долга. Самое интересное, что он и предложил этот вариант. У кураторов сначала не было намерения жертвовать им ради взрыва установки, и они отвергли план. Но он настоял.

В общем, жизнь ему спасли мы. Предупредили взрыв. Как именно? Тут уж дело техники.

Когда после штурма маяка и освобождения Михаила подтвердилась моя версия о подмене, мы привлекли пару особо доверенных и подготовленных специалистов, чтобы они проверили установку перед пуском заново. Они и нашли намеренно внесенные дефекты. При этом сетовали, что если бы не наше предупреждение, то прошли бы мимо, поскольку сделано все было очень умело и скрытно.

Было принято решение тормознуть запуск. Но перед этим разыграть представление с подготовкой пуска и внезапной отменой. Для чего? Да много резонов было. Например, хотелось взять диверсанта сразу на горячем, когда все его надежды рухнули в один миг, когда был прерван отсчет. Так они колются лучше.

Он и раскололся. Только сотрудничать наотрез отказался. Ничего, поработаем над ним. Может, и с химией, типа излюбленного немцами пентотала натрия, называемого еще сывороткой правды. Расскажет он нам все, в том числе и по работе в американской ядерной сфере.

Интересно, о чем думали американцы, засылая нам в логово своего секретоносителя? Были настолько уверены, что мы его не вычислим? Как всегда, их подвело запредельное самомнение и недооценка противника.

А что с Михаилом? Его держали в Подмосковье, на одном из пустующих складов артели «Красный коммунар». В Лэнгли решили переправить ценного пленника в «свободный мир». Вот только как? Через посольство, в дипломатическом грузе? Нет, не выйдет такой фокус. Американское посольство под колпаком, а дипломатические грузы тоже не резиновые, к тому же вовсе не так хорошо защищены. Остановились на переправке морем. Через Прибалтику.

Разведгруппе было дано указание: вывезти физика в Литву, на Серый Берег. А оттуда — в Данию скоростным катером, который уже определен для этого. Там им займутся американцы. Попытаются привлечь к сотрудничеству и заменить выбывшего из обоймы брата. Не получится — так хоть вытянут всеми способами информацию о Проекте, которая им пока еще неизвестна.

Когда я понял, что с Ленковским что-то не в порядке? Ну, собственно, такие предположения были с самого начала просто по долгу службы. Прав мой начальник — мы должны подозревать всех и всегда, и это вовсе не паранойя, а служебная бдительность. Но всерьез, конечно, я его не подозревал. Так, проверял для порядка.

А потом в дискуссионном клубе в Вийске увидел его, уже пришедшего в себя после нападения. На диспуте по поводу взрыва океанов.

Дело в том, что Святозар не профессиональный шпион. Не артист. Не гений перевоплощения. Он человек, снедаемый самыми темными, безумными страстями. И он просто не в состоянии сдерживать себя всегда. Давление его перегретого эго и фанатизм, которые довели его до жизни убийцы и диверсанта, просто обязаны были хоть изредка стравливаться паром, чтобы не разорвать его изнутри. И эти снедающие его страсти и идеи иногда прорывались. Как на той дискуссии, когда он с перекосившейся физиономией вещал, что победит в гонке вооружений сильнейший, он и будет пиком эволюции. И если задуматься, то становилось понятно — под сильнейшими он подразумевал совсем не нас.

В общем, никто и внимания особого не обратил на его выступление. Кроме меня с моей болезненной бдительностью и обостренной интуицией. Тогда и начала закрадываться мысль, что со Святозаром все непросто. Но я никак не мог понять — если он связан с врагом, то на чем его подловили, такого всего преданного советской власти, принципиального, совершенно не меркантильного?

В его личном деле была информация о родственниках, в том числе о пропавшем брате. Вроде и момент настораживающий, все же родня за границей, но только эту самую родню давно волной исторических перемен смыло.

Однако сомнения по поводу его семьи у меня все же имелись. Ведь именно семья за границей, фактически в заложниках, может использоваться противником в качестве вербовочной позиции, средства шантажа. Чтобы как-то определиться, я и отправился во Львов. Там услышал от Сергея Торбы более подробный рассказ и о Михаиле Ленковском, и о его брате-близнеце, тоже физике. Тут меня озарило: а что, если это подмена!

Конечно, я читал беллетристику и бульварные детективы двадцатых годов, там двойники были излюбленным приемом сюжета. Но даже представить не мог, что столкнусь с этим в реальности. Однако столкнулся.

И у них ведь почти получилось с этой подменой. Но все же не получилось. И не получится. Потому что у Проекта есть мы, ушлые и прошедшие через ад ядерные чекисты, — бдительные, не верящие до конца никому и ничему, если не считать веры в наше общее справедливое дело и в светлое будущее добра и правды…

В кабинет на Лубянке строгие конвоиры в военной форме завели Святозара Ленковского. Руки за спиной, на щеках легкая щетина. Он присел на массивный деревянный стул с мягким сиденьем, вальяжно откинувшись на спинку, и вопросительно посмотрел на нас.

Он вовсе не выглядел подавленным или хмурым. Наоборот, был насмешливым и снисходительным. То ли играл роль, то ли действительно ощущал себя таким образом. Даже не знаю, что в голове у человека, еще недавно пытавшегося стать камикадзе и героически погибнуть назло врагам.

И еще ему хотелось зрителей и слушателей. Его жгло желание донести хоть до кого-то свое кредо. Действительно, с его головой что-то далеко не в порядке.

Закинув ногу на ногу и отхлебнув кофе, которым мы его угостили для создания доверительной атмосферы, он усмехнулся:

— А вы знаете, господа из Совдепии. Вы смешны.

— С чего такой неоднозначный вывод? — осведомился не со злостью, а даже с какой-то познавательной заинтересованностью полковник.

— Вы что-то пыжитесь, спешите за паровозом, пытаясь догнать Америку в ядерной программе. И все не хотите понять очевидного — вы уже мертвы.

— Это еще почему?

— Потому что так предрешено свыше. Потому что вы опухоль на теле человеческой цивилизации. Потому что вас надо вырезать и заспиртовать на память потомкам, чтобы такое не повторилось.

— Эка ты за западных буржуев печешься, — хмыкнул Беляков.

— При чем здесь буржуи? Запудрил вам Маркс мозги. Все ему буржуи и классовая борьба везде мерещилась. Даже вернись к вам во власть монархисты или капиталисты — это будут русские монархисты и капиталисты. Русский — это клеймо кровавого и беспощадного варварства. Вас просто не должно быть. Ну можно немножко оставить и держать в зоопарках.

— А кто должен жить и доминировать?

— Немцы. Поляки. Англичане. Консолидированный западный мир. Германцы в целом были правы в идеях, но перегнули палку со своим арийским превосходством. Они не поняли, что являются всего лишь частью этого самого западного мира. А он единственный оплот цивилизации на этой все еще пытающейся рухнуть в невежество и варварство планете.

— Во как, — с уважением протянул полковник Беляков. — Мы аж заслушались. Какой пафос!

— Ну так слушайте лучше. Может, и услышите свист, когда вам на голову посыплются американские ядерные бомбы. Вы обречены. Обречены! Обречены!!! — вдруг завизжал он, стукнув себя по колену ладонью.

Если кто-то и был обречен из присутствующих, так это он. Его глаза были совершенно шальные.

Даже возражать ему было как-то совестно, объяснять, насколько он не прав. Это их консолидированный западный мир, основанный на эксплуатации и грабеже, обречен. А ядерные бомбы… Ничего, своих наштампуем. И настанет на земле мир и покой. На основе гарантированного взаимного уничтожения. Мы постараемся. И мы сделаем. Потому что мы русские, а не тот самый загнивающий буржуйский мирок, о котором так печется Святозар.

Когда конвоиры его увели, полковник задумался. У меня же остался неприятный осадок и сильное недоумение.

— Все же не могу понять, как он дошел до такого градуса ненависти к нам, что готов был взорваться вместе со всеми, — покачал я головой. — Притом расчетливо и добровольно.

— Ну он и так был идеологически достаточно обработан. Взращен в этой ненависти, — задумчиво произнес полковник. — Хотя, думаю, этим не ограничилось. Сейчас американцы активно проводят опыты по контролю над человеческим сознанием. Они полагают, что поведение можно контролировать и незаметными воздействиями толкать якобы свободную личность на дикие поступки, в том числе самоубийственные. Человек становится машиной.

— Химия?

— Химия. Гипноз. Вербальные интервенции. Как понимаешь, мы тоже что-то делаем в этой сфере.

Я кивнул. Знаю, что есть такие специалисты. Сейчас они, например, работают со Святозаром, который нам пока что сильно нужен — слишком много вопросов осталось к нему.

Может быть, и поработали с ним американские психологи и гипнотизеры. Но дело не только в этом.

Конечно, как и положено преданному чекисту и члену ВКП(б), я весь из себя атеист, мистику считаю мракобесием и средневековьем. И все же иногда пробирается окольными путями такая странная мыслишка: а ведь что-то есть в идее о том, что добро и зло — это две противоположные и всеобъемлющие ипостаси нашего мира. Бог и Дьявол. Свет и Тьма. Жизнь и Пагуба.

Близнецы Михаил и Святозар. Они однажды встали на эти противоположные стороны Бытия. Конечно, сомневающиеся скажут, что зло относительно. Мол, для той же Западной Европы СССР есть воплощенное зло. А какое зло мы были для Гитлера! Только все это чепуха. Свет и счастливое будущее человечества — это мы! А они все пытаются зацепиться за тьму, утащить всех в преисподнюю, готовые убивать людей миллионами. И, как стилет, оттачивают свои ядерные арсеналы, чтобы однажды ударить по нам и продлить свою агонию.

Я встряхнул головой, будто пытаясь прогнать шальные идейки. Уже доработался до мистики. Вкалывать надо, а не предаваться философским рассуждениям.

Прежде всего надо установить, кто подсвечивал американцам работу «двойки», кто докладывал об «Астре-1», о Ленковском и его окружении. Кое-какие зацепки после всех допросов у нас образовались. Искать надо было по степени осведомленности этого инкогнито.

…Ну мы и принялись дорабатывать, тянуть концы и раскручивать клубок. Путем элементарных расчетов сужали и сужали круг, пока в нем не остался один человек.

Младший научный сотрудник. Амбициозный, завистливый, жадный и честолюбивый, как и все предатели. На чем его завербовали? Нет, никакого компромата, «медовых ловушек» или многоходовых хитрых комбинаций не было. Просто деньги. Очень хорошие деньги.

Когда мы его взяли, он не стал строить из себя железного рыцаря и сразу принялся сотрудничать. Арестовывать его не стали, а затеяли еще одну игру. Сколько же у нас теперь этих партий. Как в приличном шахматном клубе.

Установка «Астра-1» заработала на славу. Равно как и другие элементы Проекта. Ядерная программа СССР успешно развивалась.

И мы входили в новую эпоху вооруженными. Тем самым получили свой шанс на выживание. И я уверен, что мы его используем…