Sophie Lark

Heavy Crown

Copyright © 2021 by Sophie Lark

© Комаревич-Коношенкова А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

1. Blood // Water – grandson

2. Bubblegum Bitch – MARINA

3. Deep End – Fousheé

4. Naval – Yann Tiersen

5. Once Upon a December – Emile Pandolfi

6. City Of Stars – Gavin James

7. Hate The Way – G-Eazy

8. Where Is My Mind? – Pixies

9. Riptide – Vance Joy

10. Prisoner – Miley Cyrus, Dua Lipa

11. But I Like It – Lauren Sanderson

12. I See Red – Everybody Loves an Outlaw

13. Fetish – Selena Gomez

14. Sucker for Pain – Lil Wayne

15. Play with Fire – Sam Tinnesz

16. River – Bishop Briggs

17. Saints – Echos

18. O Death – Kate Mann

19. Bulletproof – La Roux

20. Willow – Taylor Swift

Я сижу за угловым столиком в ресторане «Ла-Мер» с двумя моими братьями и младшей сестрой Аидой. Ресторан уже час как закрылся, так что официанты давно убрали со столов скатерти и стеклянную посуду, а повара как раз заканчивают очищать плиты и холодильники.

Бармен все еще проводит свою ежевечернюю инвентаризацию – дольше обычного, вероятно, на случай, если кто-то из нас захочет выпить напоследок. Удобно быть владельцем ресторана – никто и не подумает тебя выгнать.

«Ла-Мер» славится своими высококлассными морепродуктами: палтус, лосось, а также ножки камчатского краба, что длиннее вашей руки, каждое утро доставляют самолетом с восточного побережья. Ранее мы отужинали сочным лобстером, и последние несколько часов просто потягиваем напитки и разговариваем. Возможно, это наш последний вечер вместе на долгое время.

Завтра утром Данте улетает в Париж. Мой брат везет свою жену, сына и недавно родившуюся дочурку за океан в расширенное свадебное путешествие, как он его называет. Но почему-то мне кажется, что возвращаться они не планируют.

Данте никогда не хотел становиться capocrimine. Последние несколько лет он был, по факту, главой нашей семьи, но лишь потому, что он старший, а не из-за своих амбиций.

Разумеется, настоящий дон до сих пор мой отец, но его здоровье ухудшается с каждым годом. Он все больше и больше делегирует нам управление делами семьи. Раньше papa лично решал все вопросы других итальянских семей, какими бы незначительными они ни были, теперь же он надевает свой костюм и выходит из дома только ради самых безотлагательных дел.

Papa стал затворником в нашем доме на Норт-Уиленд-стрит. Если бы с отцом не жила наша экономка Грета, составляя ему компанию за обедом и выслушивая его жалобы на то, что Стейнбек должен стоять выше Хемингуэя в писательском пантеоне, я мог бы всерьез начать за него беспокоиться.

Пожалуй, я испытываю чувство вины, ведь я тоже мог бы жить с ними. Все остальные отпрыски семейства Галло уже съехали из дома: Данте женился, Аида вышла замуж, а Неро живет со своей девушкой Камиллой в квартире над ее новой мастерской автотюнинга.

Закончив универ, я мог бы вернуться домой, но не стал, а вместо этого снимаю квартиру на пару со своим товарищем Джейсом в Гайд-парке.

Я объяснял это себе тем, что мне нужно больше личного пространства, чтобы приводить девчонок или засиживаться допоздна. Но правда в том, что я чувствую, словно мои отношения с семьей дали трещину. Я будто плыву по течению – на виду у остальных, но в другой лодке.

Все так быстро изменились, да и я тоже. Но, похоже, изменились мы по-разному.

Со времен нашей последней стычки с Гриффинами прошло три года.

Та ночь изменила мою жизнь.

Все началось с ужина, похожего на этот – не считая того, что мы сидели на крыше нашего дома, в котором мы все тогда еще жили. Мы увидели салют над озером и поняли, что Гриффины устраивают праздник в честь младшей дочери.

Насколько иной была бы наша жизнь, если бы не этот салют и если бы не Аида, которая восприняла его как вызов или попытку взять нас на слабо.

Я помню, как разноцветные вспышки отражались в глазах сестры, когда она повернулась ко мне и прошептала: «Мы должны испортить им праздник».

Мы проникли в дом Гриффинов, и Аида украла часы их прадеда и случайно подожгла библиотеку, отчего Кэллам Гриффин отправился на поиски. Он нашел нас на пирсе, и тогда его телохранитель сломал мне колено.

Это был поворотный момент, после которого моя жизнь потекла в совсем ином русле.

До этого я мог думать только о баскетболе. Я каждый день подолгу играл. Теперь же мне сложно припомнить, насколько сильно я был поглощен игрой. Куда бы я ни шел, со мной всегда был мяч, и при любой возможности я тренировал дриблинг и кроссоверы, а перед сном пересматривал старые матчи. Я вычитал, что Коби Брайант не переставал тренироваться, пока ему не удавалось забить минимум четыреста мячей за день, и решил увеличить это количество до пятисот. Я оставался после тренировок до тех пор, пока уборщики не выключали в зале свет.

Ритм и ощущение мяча в руках запечатлелись в моем мозгу. Его шероховатая текстура была мне знакома как ничто, а самым узнаваемым звуком стал скрип кроссовок по твердой древесине.

Это была единственная истинная любовь моей жизни. Мое отношение к игре было серьезнее, чем к любой девушке, базовым потребностям, развлечениям или чему-либо другому.

Когда ботинок телохранителя опустился на мое колено и я почувствовал эту ослепляющую тошнотворную вспышку боли, я понял, что с моими мечтами покончено. Профи возвращаются в большой спорт после травм, но травмированные игроки не становятся профи.

Почти год я проживал стадию отрицания. Я проходил реабилитацию каждый божий день. Я перенес операцию, прикладывание грелок, пакетов льда, ультразвуковое воздействие на рубцовую ткань, электростимуляцию окружающих мышц и бесчисленные часы утомительной физиотерапии.

Каждый день я ходил в спортзал, чтобы поддерживать тело в наилучшей форме. Наращивал тридцать фунтов[1] мышц в долговязое когда-то тело.

Но все было напрасно. Я избавился от хромоты, но скорость ко мне так и не вернулась. К тому времени, как я должен был стать еще быстрее и искуснее, я еще даже не наверстал упущенное. Я плыл против течения, и меня медленно сносило назад.

И теперь я живу в этой странной альтернативной реальности, где Гриффины наши ближайшие союзники, а моя сестра Аида замужем за мужчиной, который приказал размозжить мне колено.

А самое странное, что я и сам не ненавижу Кэллама. Он добр к моей сестре. Они безумно влюблены друг в друга и растят сына – наследника обеих семей, Майлза Гриффина. Гриффины выполнили свою часть брачного договора. Они нам верны.

Но я все равно чертовски зол.

Ярость бурлит и кипит во мне каждый божий день.

Я всегда знал, чем занимается моя семья. Это такая же часть Галло, как наша плоть и кровь. Мы мафиози.

Я никогда в этом не сомневался.

Но я думал, что у меня есть выбор.

Я думал, что смогу обходить стороной семейный бизнес, оставаясь при этом свободным и способным добиться всего, чего захочу в жизни.

Я не понимал, насколько сильно меня уже поглотила эта жизнь. У меня никогда не было выбора. Мне было суждено так или иначе стать ее частью.

И действительно, как только я сломал колено и потерял место в команде, мои братья стали все чаще звать меня на задания.

Когда поляки похитили Нессу Гриффин, мы присоединились к войне Гриффинов против польской мафии. В ту ночь я впервые застрелил человека.

Я не знаю, как описать этот момент. У меня в руке был пистолет, но я не собирался его использовать. Я считал, что я там для прикрытия – в лучшем случае, постоять на шухере. Но затем я увидел, как один из польских наемников наставил пистолет на голову моего брата, и инстинкты взяли верх. Моя рука взлетела, прицелившись поляку прямо между глаз. Я без промедления спустил курок.

Шатаясь, он сделал пару шагов назад. Я ожидал ощутить хоть что-то: шок, ужас, вину.

Но вместо этого я… не почувствовал вообще ничего. Это казалось неизбежным. Словно мне всегда было суждено кого-нибудь убить. Словно такова моя природа.

И тогда я понял, что я вовсе не хороший человек.

Я всегда считал иначе. Наверное, все так про себя думают.

Я думал, что я добросердечнее моего брата Данте. Не такой психопат, как Неро. Ответственнее Аиды. Я считал себя добрым, трудолюбивым, хорошим человеком.

В тот момент я понял, что жестокость всегда была во мне, как и эгоизм. Я не собирался жертвовать своим братом ради кого-то другого. И уж тем более я не собирался жертвовать собой. Я был готов причинять боль и убивать. Или чего похуже.

Странно узнавать о себе такое.

Я оглядываю своих братьев и сестру за столом. У всех нас так или иначе руки в крови, но, глядя на нас, этого не скажешь. Ну, разве что, скажешь, глядя на Данте – его ладони похожи на покрытые шрамами бейсбольные перчатки. Они были созданы, чтобы разрывать людей на части. Будь мой брат гладиатором, римляне бы выставляли его против льва, чтобы бой был честным.

Но все они выглядят счастливее, чем когда-либо. Глаза Аиды сияют от радости, она раскраснелась от вина. Сестра не пила, пока кормила грудью, и теперь она взбудоражена возможностью снова почувствовать себя немного подшофе.

Данте блаженствует, словно уже сидит на уличной террасе парижского ресторана. Словно его «долго и счастливо» уже началось.

Даже Неро изменился. А уж про моего брата никто бы не подумал, что ему суждено обрести счастье.

Он всегда был жестоким и наполненным яростью. Я искренне считал брата социопатом, когда мы были подростками: казалось, его вообще никто не волнует, даже его собственная семья. Во всяком случае, по-настоящему.

А затем Неро встретил Камиллу и ни с того ни с сего стал совершенно другим человеком. Я бы не назвал его славным малым – брат все еще чертовски груб и безжалостен, но тот присущий ему нигилизм исчез. Теперь он более сосредоточен, более осмотрителен, чем когда-либо. Теперь Неро есть что терять.

Аида спрашивает Данте:

– Ты собираешься учить французский?

– Да, – утробным голосом отвечает тот.

– Не могу себе этого представить, – замечает Неро.

– Я могу выучить французский, – защищается Данте. – Я же не тупой.

– Дело не в твоих умственных способностях, – поясняет Аида. – А в произношении.

– Что ты имеешь в виду?

Аида и Неро обмениваются смешливыми взглядами.

– Даже твое итальянское произношение… оставляет желать лучшего, – говорит сестра.

– О чем это вы? – требовательно спрашивает Данте.

– Скажи что-нибудь по-итальянски, – подначивает его Аида.

– Ладно, – с упрямством говорит Данте. – Voi due siete degli stronzi. – «Вы двое – придурки».

Это предложение абсолютно правильное. Проблема в том, что Данте произнес его все с тем же ровным чикагским акцентом, так что получилось что-то вроде: «Voy doo-way see-etay deg-lee strawn-zee», словно фермер со Среднего Запада пытается заказать блюдо в дорогом итальянском ресторане.

Аида и Неро прыскают от смеха, и я тоже не могу удержаться от того, чтобы не фыркнуть. Данте угрюмо глядит на нас – он так ничего и не заметил.

– Что? – требует он ответа. – Что здесь, черт побери, смешного?

– Лучше пусть говорить будет Симона, – сквозь смех замечает Аида.

– Ну, я не то чтобы жил в Италии! – рычит Данте. – Я, между прочим, говорю еще и на арабском, и это уже больше, чем знаете вы, двое оболтусов.

Когда они не перестают смеяться, он добавляет:

– Идите в жопу! Я культурный.

– Такой же культурный, как йогурт[2], – отвечает Неро, чем вызывает новый взрыв хохота.

Думаю, в прежние времена Данте бы стукнул их головами друг о друга, но теперь, став отцом и мужем, он выше этих глупостей. Он просто качает головой и дает знак бармену налить еще.

Аида с материнством ничуть не стала выше чего-либо. Понимая, что Данте не собирается больше реагировать на ее шутки, она обращает взгляд своих серых глаз через стол и останавливает его на мне.

– Вот у Себа талант к языкам, – говорит она. – Помнишь, как мы возвращались с Сардинии, и ты думал, что должен говорить с пограничниками на итальянском? Они все задавали тебе вопросы, чтобы убедиться, что ты гражданин США, а ты не отвечал ничего, кроме: «Il mio nome è Sebastian».

Это правда. Мне было семь лет, и я растерялся оттого, что все эти взрослые глазели и рявкали на меня. Я так сильно загорел после лета, проведенного в Италии, что это, должно быть, выглядело так, будто мой отец похитил какого-то маленького островитянина с Коста-Рей и пытается перевезти его через Атлантику.

Пограничники пытались добиться от меня ответа, вопрошая: «Это твоя семья? Ты американец?», а я по какой-то причине решил, что должен отвечать им на их родном языке, хотя они обращались ко мне на английском. В тот момент я был способен лишь снова и снова повторять: «Меня зовут Себастиан».

Черт бы побрал Аиду за то, что она это вспомнила – ей самой-то было всего пять. Но моя сестра никогда не забудет какую-нибудь неловкую ситуацию, если потом ее можно припомнить в самый неподходящий момент.

– Хотел остаться на каникулах чуть подольше, – холодно говорю я ей.

– Неплохая стратегия, – отвечает она. – Чуть не остался навсегда.

Я буду скучать по Данте. Чем глубже мои братья и сестра погружаются в собственные заботы, тем больше я скучаю.

Они могут вести себя раздражающе и неуместно, но они любят меня. Они принимают меня таким, какой я есть, со всеми моими ошибками и недочетами, и я знаю, что в критический момент могу на них положиться. Я тоже явлюсь по первому их зову, неважно, когда и куда. Это мощная связь между нами.

– Мы приедем в гости, – говорю я Данте.

Он слегка улыбается.

– Только не все одновременно, пожалуйста, – говорит брат. – Я не хочу спугнуть Симону, когда мы только, наконец, поженились.

– Симона меня обожает, – говорит Аида. – И я уже проложила себе путь к сердцу твоих детей. Самый верный способ стать любимой тетушкой – дарить им опасные подарки, которые ни за что не разрешили бы их родители.

– Видимо, поэтому ты и любила дядю Франческо, – замечаю я. – Он подарил тебе лук и стрелы.

– Именно, – отвечает Аида. – Я его обожала.

Я тоже. Но мы потеряли дядю Франческо спустя два года после этого подарка. «Братва» отрезала ему пальцы и подожгла живьем. Результатом этого стали две кровавые бойни между нами и русскими. Мой отец был в такой ярости, каким я его еще не видел. Он вытеснил русскую мафию с ее территории в западной части города и убил в отместку восьмерых их людей. Я не знаю, что papa сделал с тем bratok, который бросил спичку в дядю Франческо, но я помню, как в тот вечер он вернулся домой в рубашке, пропитанной кровью настолько, что на ней больше не было видно ни единого дюйма белого хлопка.

Я сохранил свой любимый подарок от дяди Франческо – небольшой золотой медальон с изображением святого Евстафия. Я ношу его каждый день.

Дядя Франческо был хорошим человеком – очаровательным и забавным, страстным во всем. Он любил готовить и играть в теннис. Он брал нас с Неро с собой на корт, чтобы сыграть двое на одного, и всякий раз разносил нас в пух и прах. Дядя был невысоким, но плотным и жилистым, и мог запустить мяч в самый дальний угол площадки – так, чтобы он при этом касался линий, оставаясь внутри площадки. Отбить такой удар было невозможно. Мы с Неро обливались по́том, тяжело дышали и клялись, что однажды наконец-то победим его.

Порой мне хочется вернуть дядю хоть на денек, чтобы он увидел, какими мы стали. Чтобы поговорить с ним на равных.

Мне хочется того же и с мамой.

Интересно, была бы она рада?

Mama никогда не любила преступную жизнь. Она игнорировала ее, делая вид, что не в курсе, чем занимается ее муж. Она была пианисткой и давала концерты, во время одного их них ее увидал papa и с тех пор преследовал неустанно. Он был гораздо старше нее, но, я уверен, обаял своей начитанностью, манерой речи и знанием трех языков. А еще тем, что его аура власти тоже произвела на нее впечатление – к тому времени отец уже был главным доном Чикаго, одним из могущественнейших людей города. Mama любила отца за то, кем он был, но не за то, что он делал.

Что бы она подумала о нас? О том, какие поступки мы совершали?

Мы только что завершили масштабное строительство в Саут-Шоре. Смотрела бы она на это в благоговении или думала бы, что каждое из этих зданий построено на кровавые деньги? Стала бы она восхищаться сооружениями, которые мы создали, или представляла бы себе скелеты, погребенные под их фундаментом?

Бармен приносит Данте напиток.

– Еще кому-нибудь повторить? – спрашивает он.

– Да! – тут же отвечает Аида.

– Давайте, – соглашается Неро.

– Мне не нужно, – говорю я. – Я буду собираться.

– К чему такая спешка? – спрашивает Неро.

– Ни к чему, – пожимаю плечами я.

Я не знаю, как выразить то нетерпение и беспокойство, которое я испытываю. Наверное, мне просто завидно, что Данте улетает в Париж со своей женой. Возможно, я завидую Неро и Аиде тоже. Кажется, они не сомневаются в выбранном пути и счастливо живут свои жизни.

Но не я. Я вообще не знаю, какого хрена я творю.

Данте встает, чтобы выпустить меня из-за стола. Он обнимает меня на прощание, и его огромные руки сдавливают мои ребра почти до треска.

– Спасибо, что выбрался, – говорит брат.

– Разумеется. Пришли открытку.

– В жопу открытки. Пришли мне шоколад! – подает голос Аида.

Я киваю на прощание ей и Неро.

– Она давненько уже не пила, – говорю я ему. – Надеюсь, ты подвезешь ее до дома.

– Подвезу, – отвечает Неро. – Но, если ты наблюешь в моей машине, Аида, я порежу тебя к чертям.

– Да ни в жизнь, – уверяет она.

– У тебя уже был опыт, – ворчит брат.

Я оставляю их за столом и ныряю в теплый чикагский вечер. Сейчас лето, и даже в десять часов вечера жара еще только начинает спадать.

Мы недалеко от реки. Я мог бы пройтись до дома по Рандольф-стрит, но вместо этого предпочитаю прогуляться вдоль набережной мимо ресторанов, свет которых отражается от темной поверхности воды. Я пересекаю реку и оказываюсь в районе Ривер-Норт, где улицы тише и не так ярко освещены. Я неспешно шагаю, сунув руки в карманы. Это приличный район, а я ростом 6 футов 7 дюймов[3]. Мне нечего опасаться грабителей.

И все же, услышав крик, я напрягаюсь и оглядываюсь в поисках источника звука.

В пятидесяти ярдах[4] от себя я вижу блондинку, отбивающуюся от мужчины в темной одежде, здоровяка с татуировкой в виде стрелы на бритой голове. Кажется, он пытается впихнуть девушку в открытый багажник своего автомобиля.

Блондинка выглядит так, словно собралась на вечеринку: на ней короткое платье и туфли на высоких каблуках, которые ничуть не помогают ей удержать равновесие, когда мужчина сбивает девушку с ног и пытается зашвырнуть спиной в багажник. Она высвобождает руку и дает ему пощечину – с такой силой, что я слышу звук удара, который разносится по всей улице. В ответ он бьет ее еще сильнее.

Это по-настоящему выводит меня из себя. Не успев сообразить, что я делаю, я уже несусь по тротуару прямо на громилу.

Ровно в тот момент, когда ему удается запихнуть девушку в багажник, но до того, как над ней закрывается крышка, я налетаю на мужчину сбоку. Я сильно бью его плечом, отчего здоровяк отлетает к кованой ограде.

Он врезается в нее, но через мгновение снова встает на ноги и бросается на меня, размахивая кулаками.

У меня не особо большой опыт в драках, я дрался раза три или четыре, в то время как Неро побывал, наверное, в сотне заварушек. Но я огромный, блин, чувак с большим замахом. А когда у тебя двое старших братьев, кое-что ты все-таки умеешь.

Мужик молниеносно атакует меня, размахивая кулаками. Я тоже поднимаю руки, блокируя большинство его ударов в лицо. Он пару раз бьет меня по корпусу, и это не очень-то приятно. Я жду, когда он откроется. Здоровяк делает еще один кросс справа мне в лицо, и в этот момент я отступаю в сторону и бью его в глаз левой, отчего его голова запрокидывается назад. Мужчина продолжает надвигаться на меня, но уже не так уверенно.

У него широкое уродливое лицо, потемневшие зубы и кожа цвета сырого теста. Обливаясь по́том и тяжело дыша, здоровяк в ярости рычит на меня, продолжая пытаться наносить удары, которые не долетают до моего лица.

Я не даю волю гневу. Наоборот, теперь я ощущаю себя хладнокровнее и продуманнее. Я анализирую соперника, словно персонажа в компьютерной игре, в поисках лучшего и наиболее быстрого способа его обезвредить.

Я снова и снова наношу ему удары по лицу и животу, ощущая мощь и удовлетворение, словно бью тяжелую грушу. Каждый стон боли, издаваемый этим ублюдком, доставляет мне огромное удовольствие.

Он попадает мне по губам, и я чувствую вкус крови во рту, что лишь злит меня еще больше. Я хватаю его за голову, будто подбрасываю баскетбольный мяч, и бью ее об ограждение. Я проделываю это три или четыре раза, пока свет не гаснет у него в глазах и он не оседает на тротуар. Я даже не пытаюсь смягчить его падение.

К этому времени блондинка уже вылезла из багажника. Видя своего обидчика поверженным на тротуаре, она подбегает и пинает его в живот.

– Chtob u tebya hren vo lbu vyros! – кричит она, отводя ногу и пиная его снова.

Честно говоря, я и забыл про девушку на минуту, пока выбивал дерьмо из этого мужика. Теперь я оборачиваюсь и впервые смотрю на нее по-настоящему.

Она высокая, даже учитывая мой собственный рост. На своих каблуках блондинка тянет футов на шесть[5]. Ее лицо, раскрасневшееся от гнева, напоминает мне о мстительных валькириях. Светлые волосы девушки собраны в высокий хвост на макушке, а черты ее лица острые и необычные – высокие скулы, миндалевидные глаза, полные губы, белые зубы, оскалившиеся в гневе. А это тело…

Мне немного не по себе от этих мыслей, учитывая, что какой-то хрен только что пытался ее похитить. Но совершенно невозможно игнорировать эту фигуру амазонки, упакованную в тесное платье. Полные груди, тонкая талия, бесконечные ноги… мне непросто смотреть ей в глаза при разговоре.

– Ты в порядке? – спрашиваю я девушку.

Ее левая щека покраснела и припухла там, где ее стукнул мужчина. Я вижу отпечатки его пальцев на ее лице.

– Все нормально! – сердито отвечает блондинка. В ее речи слышится небольшой акцент, и я почти уверен, что минуту назад она кричала что-то на русском.

– Что ты сказала мужику? – спрашиваю я.

– Что?

– Когда ты его пинала, что ты говорила?

– Ой, – девушка нетерпеливо мотает головой. – Это значит… что-то вроде «Пусть у тебя на лбу вырастет член».

Я фыркаю.

– Правда?

– Да, – нахмурившись, отвечает она. – Это довольно распространенное оскорбление в русском. Очень грубое, уж поверь. Ему бы не понравилось, если бы он услышал.

– Что ж, сейчас он не слышит ни черта, – замечаю я. – Но он это заслужил.

– Он заслужил кастрацию! – восклицает девушка и сплевывает на тротуар рядом с поверженным обидчиком. Забавно – сплевывать совсем не в духе девушек, но мне это даже нравится. Веет чем-то диким и чужеземным, словно она – королева воинов.

Кстати говоря…

– Ты знаешь, кто он? – спрашиваю я. – Почему он тебя схватил?

Девушка резко и презрительно фыркает.

– Тебе не понять, – отвечает она.

Теперь мне любопытно.

– А я попробую, – говорю я.

Блондинка оглядывает меня с ног до головы, словно пытается оценить. Наконец она пожимает плечами – возможно, думает, что должна передо мной объясниться.

– Мой отец – влиятельный человек, – говорит девушка. – У него много врагов. Видимо, этот решил, что напасть на меня будет проще.

– Кто твой отец? – спрашиваю я.

– Алексей Енин, – отвечает она, не ожидая, что имя будет мне знакомо.

Но я его знаю. Это глава чикагской «Братвы». Вернее, следует сказать, новый глава, ведь прошлого убили Гриффины.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Елена Енина, – отвечает девушка, гордо вздергивая подбородок.

– Себастиан Галло, – представляюсь я, но не вижу вспышки узнавания в ее глазах. Похоже, она о моей семье не наслышана.

Вместо этого Елена снова оглядывает меня с ног до головы с недоверчивым выражением лица.

– Почему ты такой огромный? – требовательно спрашивает она, словно обладать моим ростом подозрительно.

– Генетика, – мягко замечаю я.

– Нет, – качает головой блондинка. – Ты умеешь драться. Чем ты занимаешься?

– В плане работы?

– Разумеется, в плане работы, – огрызается она.

Меня забавляет, что девушка не кажется слишком благодарной за свое спасение. Наоборот, она ведет себя надменно и высокомерно.

Впрочем, я не знаю, как ответить на ее вопрос.

В последнее время я занимался разным, и все в интересах семьи. Руководил нашей подпольной игорной сетью, решал различные проблемы, возникающие в наших ресторанах и клубах. Также делал кое-что по нашему проекту в Саут-Шоре, хотя в основном им занимается Неро.

– У моей семьи несколько бизнесов, – расплывчато отвечаю я. – Рестораны и всякое такое.

– Угу, – говорит девушка, все еще глядя на меня с подозрением.

– Куда ты идешь? – спрашиваю я. – Тебя проводить?

– Почему бы и нет, – отвечает она, словно делая мне одолжение. – Здесь недалеко.

– Секунду, – говорю я.

Я хватаю ее похитителя за рубашку и поднимаю его. Голова мужчины безвольно болтается. Я бросаю его в багажник его же машины и захлопываю крышку.

– Посмотрим, как ему понравится выбираться оттуда, когда очнется, – говорю я.

Девушка издает короткий смешок.

– Ну и ну, – произносит она. – А я уж подумала, что ты хороший мальчик – с таким-то лицом.

– Каким? – ухмыляюсь я.

– Гладкие щечки. Большие глаза. Мягкие кудряшки. Как у малыша, – говорит она.

Я понимаю, что девушка дразнит меня, но мне плевать.

– А ты напоминаешь мне викингов, – говорю ей я.

Елена не собирается улыбаться, но я вижу, что ей приятно.

Я замечаю, что ее глаза необычного цвета – скорее фиолетовые, чем синие. Они ярко выделяются на фоне ее волос и бледной кожи. Я никогда не встречал подобной женщины. Она не похожа ни на кого вокруг.

– Итак, куда мы идем?

– Что еще за мы? – спрашивает девушка.

– Это вечеринка? – не унимаюсь я. – Я люблю вечеринки.

– Тебя не приглашали, – говорит она, и на ее полных губах играет подобие улыбки.

– Думаю, ты могла бы меня провести.

– Могла бы, – отвечает Елена. – Если бы ты был моей парой.

Я смотрю на девушку, и теперь она улыбается вовсю.

– Вот как? – говорю я. – И что же мне сделать, чтобы стать твоей парой?

Себастиан проводит меня три квартала до вечеринки. Должна признать, что он действительно очень красив, хотя меня воспитывали так, чтобы не обращать внимания на смазливых мальчиков. В России красота – удел женщин. Удел мужчин – сила.

Что по-настоящему впечатляет меня, так это его рост. Я еще никогда не видела мужчину, на фоне которого чувствовала бы себя крошкой. Хоть я и на каблуках, Себастиан возвышается надо мной. Мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо.

Свой рост я всегда любила и ненавидела в то же время. Мне нравится чувствовать силу. Но меня бесит, как все норовят его прокомментировать, словно никто и никогда раньше до них не замечал этого. Их шутки всегда банальны, но хуже всего взгляды, которыми они скользят по моему телу – словно я коллекционная карточка, которая дополнит их набор, и потому меня необходимо прибрать к рукам.

Но, разумеется, меня так просто не возьмешь.

Я дочь Алексея Енина, пахана чикагской «Братвы». Мой отец сам найдет мне подходящую пару в нужное время.

Не то чтобы я была в восторге от этого. Судя по тому, что я видела, брак трудно назвать счастливой затеей. Слишком много мужей избивают своих жен, контролируют их каждую секунду и заводят любовниц, когда им вздумается.

В России избить жену не преступление – если только она не попадет в больницу. Тогда виновнику придется заплатить небольшой штраф, но не женщине, а государству.

Даже мой отец несколько раз бил мою мать у меня на глазах. А ведь она была хорошей женой.

Я сомневаюсь, что буду такой.

Из меня и дочь-то не очень. Во всяком случае, по словам отца.

Лучше уж быть умной, чем хорошей.

Мы подходим к дому на Мэдисон-стрит, где Гриша устраивает свою вечеринку. Это мой троюродный брат. Он любит красивых девушек, быстрые тачки и дорогие наркотики[6]. Я бы не сказала, что мы близки, но мне можно ходить к нему в гости, потому что Гриша часть семьи.

Сегодня мы отмечаем его двадцать первый день рождения. Мне на той неделе исполнилось двадцать пять, но никакой вечеринки мне не полагалось – отец лишь смерил меня холодным взглядом и отметил, что я старею. Он часто повторял моей матери: «Мужчины стареют как вино, а женщины – как молоко».

Что ж, теперь она стареет как кость, потому что лежит в гробу.

Как тебе повезло, отец. Твой взор не оскорбят морщины на ее лице.

Вот о чем я думаю, поднимаясь по ступенькам Гришиного дома. Это не самые радостные мысли, так что его друг Андрей вздрагивает, открывая дверь.

– Ты выглядишь так, словно хочешь кого-то убить, – говорит он мне.

– Все может быть, – отвечаю я, проталкиваясь в дом.

Себастиан идет следом. Похоже, парня не смущает, что он никого здесь не знает. Наверное, такого здоровяка вообще мало что смущает.

Внутри темно, комнаты освещены лишь синими трековыми светильниками, отчего вид у всех слегка инопланетный. Дом сотрясается от музыки. Воздух влажный от тепла человеческих тел.

Я нахожу Гришу, который уже несколько пьян. Его обычно зачесанные назад волосы спадают на глаза, а рубашка наполовину расстегнута, демонстрируя обнаженную грудь и коллекцию золотых цепочек.

Он закидывает руку мне на плечо и крепко целует в щеку.

– А вот и она, – говорит по-русски Гриша. – Моя маленькая Эльза.

– Не называй меня так, – огрызаюсь я по-английски.

– Ты ведь сказала, что тебя зовут Елена, – отмечает Себастиан.

– Он имеет в виду Эльзу из «Холодного сердца», – отвечаю я, закатывая глаза.

– Ты меня заморозишь? – весело спрашивает Себастиан.

– Она может, – говорит Гриша. – Елене не нравятся мужчины, прямо как Эльзе.

– Ты мне нравишься, – мило говорю я Грише. – Правда, мужчиной тебя назвать трудно.

Гриша смеется и делает еще один глоток. Он пьет водку прямо из бутылки.

– Хочешь? – предлагает он мне.

– Еще бы, – дерзко отвечаю я. Тут полно людей, готовых донести моему отцу, что я пила, но прямо сейчас мне абсолютно насрать. Я делаю большой глоток, наслаждаясь ярким цитрусовым вкусом дорогой водки. Я могла бы искупаться в ней.

Гриша бросает взгляд на Себастиана.

– Твое лицо кажется знакомым, – говорит он.

Себастиан кивает, словно привык слышать подобное.

– Я был разыгрывающим в баскетбольной команде Чикагского университета, – отвечает парень.

Гриша мотает головой.

– Не-не, – говорит он, а затем щелкает пальцами. – Точно! Я знаю твоего брата, Неро. Мы вместе участвовали в гонках.

Себастиан ухмыляется.

– Ты победил?

Гриша хмурится.

– Нет! Он ловкий ублюдок. Увел у меня двадцать тысяч.

– Типичный Неро, – соглашается Себастиан.

Устав от братца, я увожу парня прочь от Гриши. Дай ему волю, так он до утра будет разглагольствовать о драг-рейсинге. А я уже более чем наслушалась.

Лучше я послушаю кое о чем другом, что упоминал Себастиан.

– Ты спортсмен? – спрашиваю я.

Он качает головой:

– Больше нет.

Впервые за вечер улыбка гаснет на лице парня.

– Ты играл в баскетбол?

– Ага, – отвечает он.

– Хорошо?

– Да, – отвечает он без тени заносчивости. – Довольно хорошо.

– Почему бросил?

Себастиан колеблется лишь долю секунды.

– Надоело.

Хм-м. Похоже, хороший мальчик Себастиан только что соврал мне.

Тот глоток водки начинает давать о себе знать, и я чувствую, как по телу растекается приятное тепло. Мое настроение чуть-чуть улучшается.

– Хочешь тоже выпить? – почти дружелюбно предлагаю я Себастиану.

Мы направляемся к кухне, где у Гриши в изобилии хранится алкоголь: крепкие напитки и то, чем их можно разбавить; пиво всех сортов; а также ужасающего вида пунш, который я не стала бы пить даже под дулом пистолета.

– Что предпочитаешь? – спрашиваю я.

– Ты когда-нибудь пила текилу? – задает вопрос Себастиан.

Я морщу нос.

– Мы что, в Тихуане?

Себастиан хмыкает.

– Она не так уж плоха, – говорит он. – Если правильно пить.

Парень берет меня за руку, и его большие теплые пальцы смыкаются вокруг моих. Я позволяю ему это нахальство, потому что мне интересно, что будет дальше. Себастиан подводит меня к стойке, где я вижу несколько бутылок текилы «Патрон».

Он наливает нам по стопке. Я тянусь за своей, но парень останавливает:

– Погоди. – Себастиан берет мою руку и переворачивает ее ладонью вверх, обнажая мое запястье, а затем подносит губы к нежной коже, там, где сквозь нее просвечивают голубые вены. Себастиан целует меня туда. Это мимолетный поцелуй, но я ощущаю тепло его полных губ, и по всему телу пробегают мурашки. Парень смотрит на меня своими глубокими темными глазами из-под густых бровей.

– Теперь соль, – произносит он.

Себастиан берет солонку и посыпает мое запястье солью, и она пристает там, где меня коснулись его губы.

– Вот так, – говорит он.

Себастиан слизывает соль с моего запястья. Его язык шершавый и теплый. Одним глотком парень выпивает текилу, затем закусывает кусочком лимона на шпажке и эффектно ставит стопку на место.

– Попробуй, – велит он.

Мы стоим очень близко на жаркой кухне. Этот его способ просто нелепый, однако я не могу отрицать, что мое сердцебиение участилось, и я ощущаю странный порыв сделать именно так, как он сказал. В движениях парня была элегантность, и мне интересно, смогу ли я ее повторить.

Я беру его за руку, которая почти вдвое толще моей. У Себастиана бессовестно длинные пальцы. Держу пари, он смог бы сыграть две октавы на пианино.

Я поворачиваю его руку и вижу гладкое запястье, худое и загорелое, с сухожилиями на предплечье. Я подношу запястье к губам и прижимаюсь ими к его коже, а затем посыпаю солью влажный след. Затем, не сводя с Себастиана взгляда, я скольжу языком по его руке, чувствуя, как покрывается мурашками его кожа, и замечая, как дергается желвак у него на лице. Я ощущаю привкус соли.

Я выпиваю текилу и закусываю ее лимоном. Это по-прежнему отвратительно, но все же чуть лучше, чем обычно.

Интересно, почувствовала бы я вкус текилы на губах Себастиана, если бы поцеловала его?

Разумеется, я не собираюсь его целовать.

Но я не могу отвести взгляд от губ парня, полных и идеально очерченных. Я никогда не видела мужчин с подобным лицом. Со своими крупными кудрями, обрамляющими его лицо, Себастиан напоминает мне святого с картины маслом.

Он так отличается от наемников, которых мне обычно приходится видеть. Сначала это вызвало у меня презрение. Но теперь я… заинтригована.

– Хочешь потанцевать? – спрашивает Себастиан.

В гостиной полно людей, которые трутся друг о друга. В доме Гриши пять этажей. Дом в ужасном состоянии, потому что брат постоянно устраивает вечеринки и выводит из себя домработниц, так что они увольняются, и ему приходится нанимать новых.

Я знаю всех Гришиных друзей и не хочу танцевать с Себастианом под прицелом их глаз.

Наверху куча людей занимается сексом в каждой свободной комнате или играет в блек-джек этажом выше. На крыше Гриша установил баню-бочку, вмещающую восемь человек, и большую гидромассажную ванну рядом с ней. Он пускает девушек в джакузи, только если те снимают верх от купальника.

Все это звучит не слишком заманчиво, так что я говорю: «Пойдем» – и веду Себастиана в сторону подвала.

Ремонт там еще не закончен, так что туда мало кто спускается. С потолка свисают голые лампочки. Пол цементный. Здесь намного прохладнее, чем наверху. Пахнет сыростью, а потолок нависает так угрожающе, что кажется, будто он вот-вот рухнет под тяжестью этажей.

Себастиану приходится пригнуться, чтобы спуститься по лестнице.

Я нахожу выключатель, который просто вделан в металл без какой-либо коробки, и щелкаю. Лампочки загораются, отбрасывая колеблющиеся круги света.

– Играешь в бильярд? – будничным тоном спрашиваю я Себастиана.

– Иногда, – отвечает он.

Я снимаю со стены два кия и протягиваю парню более длинный, оставляя себе свой любимый.

– Как насчет дружеской ставки? – предлагаю я.

– Без проблем, – соглашается Себастиан. – Насколько дружеской?

– Предлагаю для начала сотню.

Он тихонько присвистывает.

– Дай-ка я посмотрю, что у меня есть.

Себастиан вынимает бумажник, который кажется довольно толстым. Он достает оттуда сотку, не показывая другие купюры. Будь на его месте Гриша, он бы не преминул продемонстрировать мне все содержимое своего кошелька.

Себастиан кладет банкноту на полированный деревянный бортик бильярдного стола.

– Ну а ты что? – поддразнивающее спрашивает он. – Откуда мне знать, годишься ли ты в соперники?

– Ты не увидишь моих денег, – сообщаю я. – Ни сейчас, ни после.

Себастиан смеется.

– Мне нравится твоя уверенность, – говорит он.

Он складывает шары в треугольник, а я готовлюсь разбивать. Аккуратным ударом я посылаю шары рикошетом во все стороны по гладкому зеленому покрытию. Забив девятку, я перехожу к полосатым шарам и примеряюсь к одиннадцатому, ощущая на себе взгляд Себастиана, когда наклоняюсь над столом. Мне приходится сильно наклоняться из-за каблуков, и я чувствую, как задирается моя юбка.

Я с силой отправляю биток в одиннадцатый шар чуть левее центра. Тот отлетает вправо и, вращаясь, попадает прямо в боковую лунку, приземляясь с приятным звуком. Не останавливаясь, я забиваю также тринадцатый и четырнадцатый.

– Ой-ой, – негромко говорит Себастиан. – Похоже, у меня неприятности.

Следующим ударом я промахиваюсь буквально на дюйм. Парень берет свой кий и осматривает стол. Быстро и плавно Себастиан забивает двойку и четверку. Он твердо упирается своими длинными пальцами в войлок, удерживая кий, и ему достаточно бросить взгляд на шар, чтобы рассчитать угол, с которого он его ударит.

Парень невероятно точен и невероятно уверен в себе. Он забивает также первый и пятый шар, прежде чем промахнуться с третьим.

Я даже не заметила, что все это время стояла не дыша. Я понимаю, что если снова промахнусь, то шансов у меня, скорее всего, не останется.

Нахмурившись, я подхожу к столу, словно это поле битвы. Я представляю себе, где окажется биток после каждого удара, чтобы убедиться, что не помешаю сама себе. Определившись со стратегией, я быстро забиваю десятый, двенадцатый и пятнадцатый шары подряд.

Теперь у меня остается только восьмерка. Она прижалась к тройке Себастиана. Оба шара находятся довольно близко к левой угловой лузе. Я боюсь забить их вместе, если не буду осторожна.

Я прицеливаюсь, и мне удается разделить шары, загнав восьмой в лузу, а третий оттолкнув в сторону. Биток откатывается слишком далеко и дрожит на краю стола. Если он тоже упадет в лузу, я проиграю. Но он остается на месте.

Я беру стодолларовую купюру Себастиана и засовываю ее в лифчик.

– Я выиграла, – говорю я.

– Кажется, я отвлекся, – замечает он.

– Что ж, ты не первый, – уверяю я.

Мужчины вечно переоценивают свои способности. И недооценивают мои.

– Сыграем еще раз? – предлагает Себастиан.

– Удваиваем ставку?

– Не уверен, что у тебя есть деньги, – говорит парень с нахальной улыбкой. – Кроме тех, что ты забрала у меня. Как насчет того, чтобы… за каждый забитый мною шар ты снимала один элемент одежды? Я буду делать так же.

Я усмехаюсь, качая головой. Это явная уловка.

С другой стороны… я не могу устоять перед искушением унизить его еще сильнее. Я с удовольствием выиграю игру, глядя, как он стоит там в своих боксерских трусах.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Но я разбиваю.

– Ты разбивала в прошлый раз, – замечает Себастиан.

– Так или никак.

– Ну что ж, значит, так, – низким голосом решительно говорит он.

Себастиан снова выставляет шары, а я занимаю свое место по другую сторону стола. Я разбиваю, хоть и не так аккуратно, как в прошлый раз. Лишь один шар попадает в боковую лузу – третий – да и тот едва-едва. Я бросаю взгляд на Себастиана.

– Это один, – говорю я.

– Разбивка тоже считается? – спрашивает он.

– Разумеется.

– Как скажешь, – пожимает плечами парень.

Скрестив руки перед собой, он хватается за края черной футболки и стаскивает ее через голову, и я не могу отвести взгляд от его длинного худого торса, загорелого и мускулистого. Он даже более подтянут, чем я себе представляла. У Себастиана широкие плечи и грудь, рельефные мышцы живота. Полоска темных волос тянется от пупка к поясу джинсов. Я провожаю ее взглядом до самого низа.

Когда я снова поднимаю глаза, парень ухмыляется, глядя на меня.

– Нравится? – спрашивает он.

Я презрительно перекидываю хвост через плечо и снова поворачиваюсь к бильярдному столу.

Не знаю, то ли от вида полуобнаженного Себастиана, то ли из-за того, что я торопилась продолжить игру, но следующим ударом я промахиваюсь. Хуже того, биток оказывается в лузе, так что мой соперник может поставить его куда угодно.

– Chyort! – раздраженно вскрикиваю я.

Еще больше меня бесит самодовольное выражение лица Себастиана, когда тот встает у стола. Даже не целясь, он забивает десятку.

– Твоя очередь, – говорит парень.

Он имеет в виду, что моя очередь раздеваться, а не бить. Я сердито снимаю левую туфлю. Это «Маноло Бланик», и я не в восторге от мысли, что мне придется надевать ее после того, как испачкаю стопу о пыльный цементный пол.

Себастиан забивает и двенадцатый шар.

– Не будешь же ты стоять на одной ноге, – ухмыляется он.

Я снимаю правую туфлю, и теперь мое сердце бьется чаще. Я собиралась побеждать, а не подставлять себя под удар. Поверить не могу, что промахнулась.

Себастиан забивает пятнадцатый шар в угловую лузу.

Я угрюмо снимаю резинку с хвоста, и мои волосы свободно рассыпаются по плечам.

– Не уверен, что это считается за одежду, – говорит Себастиан.

– Нет, считается, – раздраженно шиплю я.

– Как скажешь.

Он с легкостью забивает четырнадцатый.

Черт.

Мне стоило приодеться, прежде чем соглашаться на эту игру.

Медленно я тянусь за спину, чтобы расстегнуть свое мини-платье цвета электрик. Оно и так скрывало не многое, но вскоре будет видно еще больше.

Я спускаю лямки, и платье падает прямо в грязь. Теперь очередь Себастиана потерять свою челюсть.

Что ж, по крайней мере его реакция вызывает у меня удовлетворение. Парень выглядит слегка ошеломленным, словно его только что ударили по голове. Он даже не пытается сделать вид, что не скользит взглядом по моему телу в черном шелковом лифчике и трусиках.

Надеюсь, что моя фигура окажет на него тот же эффект, и Себастиан промажет.

Однако все случается ровно наоборот, и парень поворачивается к столу с новой решимостью в глазах. Если раньше он лишь забавлялся, то теперь он настроен серьезно. Себастиан намерен победить.

Следующий удар будет непростым. Мои шары пересекают его траекторию и мешают нанести точный удар. Парню приходится отбивать девятку от стенки, чтобы отправить ее в боковую лузу.

Себастиан бьет по мячу немного не по центру, и на секунду мне кажется, что он промахнется. Но шар ударяется о край лузы и падает внутрь.

Парень молча поворачивается ко мне лицом.

Не знаю, почему я так волнуюсь.

Я не думала, что игра зайдет так далеко.

Внезапно я осознаю, какой он на самом деле высокий, особенно теперь, когда я без каблуков, и понимаю, что мы здесь внизу одни в полумраке, а наверху громко играет музыка, и никто нас не услышит. Темные глаза Себастиана почти не видны в тени надбровных дуг.

Ставка есть ставка.

Трясущимися руками я тянусь за спину, чтобы расстегнуть лифчик.

– Погоди, – говорит Себастиан.

В два шага он преодолевает пространство между нами и смотрит вниз мне в глаза. Парень пока не касается меня, но я ощущаю жар, исходящий от его обнаженной груди. Я прижата к бильярдному столу, отступать некуда.

– Ты не обязана раздеваться, – говорит он.

Я облизываю пересохшие губы.

– Но мы заключили пари.

– Мне плевать, – отвечает он. – Мне нужно кое-что другое…

Я смотрю в его карие глаза, вижу в них золотые искорки, замечаю, какие густые и темные у него ресницы.

– Что? – шепотом спрашиваю я.

Парень наклоняется и касается своими губами моих.

Он целует меня, и я ощущаю тепло и легкий привкус соли и лимона. Его губы еще нежнее, чем казались на моей коже, но сам поцелуй совсем не нежный. Себастиан целует меня крепко, голодно.

Его правая рука находит мое бедро, а левая скользит в мои волосы и обхватывает затылок, чтобы прижать меня еще ближе.

Кажется, что весь мир растворился в этом поцелуе. Я не чувствую холодный бетон под ногами и не слышу громкую музыку над головой. Я слышу лишь, как кровь стучит у меня в ушах, пока я парю в невесомости.

Затем мы отрываемся друг от друга, и я снова стою в подвале.

– Будем заканчивать игру? – спрашивает Себастиан.

– Нет, – качаю я головой. – Мне пора домой.

Он кажется разочарованным, но не сердится. Парень помогает мне собрать вещи, чтобы я могла привести себя в приличный вид.

– Не забудь свою футболку, – напоминаю я.

– Ой, – смеется он. – Точно.

Одевшись, Себастиан следует за мной вверх по ступенькам, а затем ждет, пока я вызову такси, и даже предлагает доехать со мной до дома.

– Просто за компанию, – говорит он.

Я качаю головой.

– Моему отцу это не понравится.

– Но номер свой ты мне дашь? – спрашивает Себастиан.

Я немного колеблюсь. Я знаю, что должна сделать, но внезапно мне совсем этого не хочется.

– Да, – отвечаю я. – Дам.

Себастиан, довольный, записывает мой номер.

– Созвонимся, – говорит он.

Я еду домой, чувствуя, как скручивается желудок.

Мой отец купил этот впечатляющий каменный особняк два года назад, когда приехал, чтобы сменить Колю Кристоффа на посту главы «Братвы». Он никогда не спрашивал ни моего брата, ни меня, хотим ли мы переехать из Москвы в Чикаго. Наши желания нисколько его не волнуют.

На всем первом этаже горит свет.

Отец ждет меня.

Ворота открываются автоматически, и я велю водителю подъехать ко входу. Он с некоторым трепетом смотрит на дом.

– Вы здесь живете? – спрашивает таксист.

– Да, – отвечаю я. – К сожалению.

Я выбираюсь из машины. Иов открывает дверь раньше, чем я успеваю взяться за ручку. Лицо мужчины в синяках, и он слегка горбится, как будто у него сломано ребро.

– Не нужно было меня пинать, – угрюмо говорит он.

– Ты слишком сильно меня ударил, – отвечаю я.

Я протискиваюсь мимо него – мне не терпится попасть в дом. Я очень устала и хочу спать.

Но сначала мне нужно поговорить с отцом.

Он бесшумно входит в прихожую, одетый в бархатные тапочки, шелковую пижаму и длинный халат с поясом. Его седая борода аккуратно расчесана, как и густые седые волосы, доходящие до плеч. Отец похож на средневекового короля. Из тех, кто без колебаний вторгнется в чужую страну.

– Как все прошло? – спрашивает он.

– Именно так, как ты и предполагал, – отвечаю я.

Кончики его губ подергиваются в легкой улыбке.

– Тебе удалось его заинтересовать?

– Разумеется, – говорю я.

Теперь отец по-настоящему улыбается, демонстрируя ровные белые зубы.

– Хорошо, – произносит он. – Молодец, дочка.

Я не могу перестать думать о Елене.

Я никогда не видел девушки столь же яростной, надменной и совершенно сногсшибательной.

У меня нет проблем заполучить девчонку. Когда я был звездой баскетбольной команды, они сами падали к моим ногам после каждой игры. На одной из афтерпати я попросил чирлидершу сделать сальто назад у меня на коленях. Она была немного пьяна и ударила меня каблуком, но я все равно позволил ей сделать мне минет, чтобы загладить свою вину.

Даже теперь мне не составляет труда снять девчонку в клубе или на вечеринке.

Но это просто случайный перепихон. Пара свиданий, много секса, и я уже готов к следующему знакомству.

У меня ни разу не было настоящих отношений, да я их и не хотел. Поначалу я был слишком сосредоточен на спорте, а затем меня поглотила фрустрация, и мне казалось, что я ненавижу всех и вся.

Но это… это что-то другое.

Я хочу эту девушку.

Хочу невероятно.

Стоило позволить ей снять лифчик. Уж поверьте, мне хотелось увидеть эти груди обнаженными и вблизи. Я остановил ее лишь потому, что чувствовал легкий укол вины за свои успехи. К тому же, зная теперь, кто ее отец, мне стоит быть осторожнее.

Сейчас мы не в лучших отношениях с русскими.

Последние десять лет чикагская «Братва» переживает непростой период, и многие их проблемы прямо или косвенно связаны с моей семьей.

Наши территории пересекаются. Порой нам удавалось договариваться и сохранять мир. Порой случались перестрелки, в результате которых погибал кто-то из их людей и кто-то из наших. Склады взрывались, товары похищались, наемники отправлялись в тюрьму.

Все это можно простить.

Но теперь они лишились двух своих главарей, и вряд ли это прошло не замеченным для Москвы.

Мы не несем ответственности за первого. Айо Арсеньев загремел в тюрьму по собственной дурости, проявляя небрежность при поставке оружия. А вот его преемник, Коля Кристофф, – это уже совсем другая история.

Когда моя семья заключила союз с ирландской мафией, «Братва» и поляки тоже решили объединиться и попытались атаковать нас. Но их пакт долго не продлился. Миколай Вильк, глава польской мафии, влюбился в Нессу Гриффин, младшую дочь наших ирландских союзников, и поссорился с «Братвой». Коля Кристофф попытался застрелить девушку в театре «Харрис», но сам пал от пуль Фергуса Гриффина.

Оставшись без лидера, «Братва» на какое-то время обезумела. Нам пришлось дать им отпор, загнав их в подполье, разгромив их бизнес и конфисковав их активы.

Алексея Енина прислали из Москвы, чтобы со всем разобраться, и теперь он новый pakhan. Мы пришли к шаткому подобию перемирия. Не заключая официального соглашения, казалось, обе стороны решили, что наша стычка окончена и каждый остается в пределах своих новых границ.

Впрочем, моя семья не стала придерживаться негласных договоренностей.

И в том вина Неро.

Он столкнулся с искушением, которому не смог противиться.

Мой брат узнал, что Коля Кристофф держит «Зимний алмаз» в хранилище банка на Ла-Салль-стрит. После смерти Кристоффа никто не забрал камень… так что Неро решил, что о нем никто не знает.

И привлек к этому делу меня.

Мы с Неро вломились в хранилище. Украли алмаз. Продали его. И вложили вырученные средства в наш проект в Саут-Шоре.

Это было больше года назад, и с тех пор мы ничего об этом не слышали, так что, похоже, ограбление сошло нам с рук. В конце концов, наш Неро – злобный гений… он редко совершает ошибки.

Но никогда не знаешь, в какой момент судьба решит вмешаться и разрушить даже самый продуманный план.

Так что с учетом всего этого я опасаюсь лишний раз ворошить осиное гнездо. А «Братва» – чертовски мерзкие осы, и вряд ли они оценят, если я буду крутить шашни с их королевой.

Судя по тому, что я слышал, Енин – гангстер старой школы. Могу только представить, как он оберегает свою единственную дочь.

Разумным решением будет отступить прямо сейчас. Я спас ее от потенциального похитителя и, возможно, заслужил благосклонность русских, если Елена расскажет об этом отцу. Я могу засчитать это за победу и забыть обо всем остальном.

Лицо королевы воинов… тело амазонки… норов дикого волка… Разумеется, я смогу найти еще одну такую, и ее отец не будет разбивать черепа и ломать кости забавы ради.

Так я говорю себе, но другая часть моего мозга смеется над мыслью, что по земле может ходить еще одна такая валькирия.

Всю неделю я занимаю себя разными делами, пытаясь отвлечься. Я каждый день хожу в спортзал со своим соседом Джейсом и качаюсь усерднее, чем когда-либо. Под конец я рычу как животное, и пот градом стекает по моему телу.

– Ты чего? – смеется Джейс. – Тренируешься для конкурса «Мистер Олимпия»[7]?

– Ага, – ухмыляюсь я. – Заставлю Арнольда[8] выглядеть хиляком.

Джейс не самый крупный из моих друзей, но самый преданный. Мы дружим еще с детства, и я готов доверить ему свою жизнь. Этот рыжий даже не итальянец, в нем намешано много европейских корней, а его родители школьные учителя. Но Джейс хочет быть авторитетом.

Он помогает мне подхватить дела, оставленные Данте. С парой моих избранных бойцов, включая Джейса, я забираю партию оружия у Майки Циммера, обмениваю его на то, что мы в бизнесе называем «гребаной тонной» дури из Флориды, а затем делю его между семьями Марино и Бианчи, нашими дистрибьюторами. Я руковожу подпольным покерным клубом, в том числе ежемесячной игрой хайроллеров в отеле «Дрейк», и улаживаю мелкие разборки между семьями Кармине и Риччи.

Я руковожу этим всем настолько безупречно, что даже отец удивлен тем, что никто не беспокоил его целую неделю.

Мы встречаемся в пятницу за ужином. Неро тоже должен был прийти, но он застрял в Саут-Шоре, заключая сделку по строительству развлекательного комплекса на одном из последних свободных участков земли.

Я хотел сходить с отцом в «Якорь», который был раньше его любимым рестораном, но в последнюю минуту он передумал и решил поесть дома.

Меня беспокоит то, как мало papa выходит из дома в последнее время.

Я приезжаю к нему, приодевшись в знак уважения в рубашку и брюки-слаксы. Отец же встречает меня в одном из своих сделанных под заказ итальянских костюмов прямиком с фабрики «Дзенья»[9] в Альпах, пошитых на Сэвиль-Роу[10].

Моя mama лично участвовала в создании его костюмов. Она выбирала шелковую подкладку, нитки для вышивки, покрой пиджака, расположение карманов, даже цвет и материал пуговиц. С тех пор как она умерла, отец не купил ни одного костюма, лишь перешивает созданные ею, чтобы подогнать по ссохшейся фигуре.

Сегодня на нем темно-синий пиджак с роговыми пуговицами и лацканами с тупым углом. Темные с заметными седыми прядями волосы сильно отросли, и теперь видно, что они не совсем прямые – скорее волнистые, как у меня. Густые брови нависают низко, словно у старого бассет-хаунда, наполовину закрывая черные блестящие глаза, которые сияют по-прежнему ярко и свирепо, каким бы усталым papa ни выглядел.

Я чувствую запах его лосьона после бритья, того самого «Аква ди Парма», которым отец пользуется сколько себя помню. Аромат кипариса и шалфея с солнечных склонов Тосканы заставляет меня снова почувствовать себя ребенком, благоговеющим перед своим отцом и боящимся споткнуться о собственные ноги, если он посмотрит на меня.

Все мальчики в какой-то степени боятся своих отцов. Мой казался мне подобием бога. Каждый мужчина, которого я видел, выказывал papa свое почтение. По тому, как они кланялись ему, едва осмеливаясь встречаться с ним взглядом, было ясно, что отца боялись и уважали.

Он был большой и суровый мужчина. Он подбирал слова медленно и тщательно. Единственным человеком, к мнению которого он прислушивался, была наша мать, но даже тогда мы понимали, что он главный.

Так странно смотреть на него сверху вниз, ведь я теперь выше. Странно видеть, как дрожит его рука, когда отец поднимает бокал вина.

Грета ест с нами. В последнее время она часто составляет отцу компанию за едой. Эта женщина была нашей экономкой столько, сколько я себя помню. Я не скажу, что Грета мне как мать, ведь маму никто не заменит, но я люблю ее как родную, и она определенно помогала меня растить.

Грета из тех людей, над кем время не властно. В тридцать лет она казалась зрелой, а в шестьдесят выглядит молодо, ничуть не изменившись с тех пор. Разве что ее волосы теперь скорее седые, чем рыжие, но румянец щек и яркость голубых глаз никуда не ушли.

Раньше наша экономка устраивала настоящие пиршества из блюд традиционной итальянской кухни, которые любит мой отец, но под натиском бесконечного нытья доктора Блума она попыталась сократить количество жира и соли в его пище, чтобы papa не скончался скоропостижно от сердечного приступа.

Сегодня Грета приготовила салат из лосося с малиновым соусом. Она налила каждому из нас по маленькому бокалу вина и теперь следит за бутылкой, готовая дать отпор, если papa попытается подлить еще.

– Ты неплохо уладил все между Кармине и Риччи, – говорит отец своим низким, хрипловатым голосом.

Я пожимаю плечами, пробуя лосось.

– Я просто поступил так, как ты всегда говорил.

– Это как?

– Ты говорил, что дон должен рассуждать как царь Соломон – если кто-то выходит из спора счастливым, значит, решение не было справедливым.

Papa посмеивается.

– Значит, я так говорил?

– Да.

– Я рад, что ты слушал, mio figlio. Я думал, что поучаю Данте. Мне всегда казалось, что он займет мое место.

– Так и будет, – говорю я, неуютно ерзая на стуле.

– Возможно, – говорит papa. – Думаю, он предпочел любовь семье и бизнесу. И эта любовь тянет его в другом направлении.

– Он вернется, – говорю я. – Он же вернулся из армии.

Papa издает глубокий вздох. Он не притронулся к еде.

– Когда Данте заключил контракт, я понял, что ему не быть доном, – говорит отец.

– Значит, твое место займет Неро.

– Неро великолепен. И безжалостен, – соглашается papa. – Но он одиночка, и всегда таким был.

Раньше я бы с этим согласился – что Неро суждено быть одиноким волком. Но затем он удивил меня тем, что влюбился.

– Похоже, он серьезно увлечен Камиллой, – замечаю я.

– Камилла – его вторая половина, – говорит papa. – Anime gemelle. – Родственные души.

Я отвлекаюсь на салат, чтобы не смотреть на отца.

Я страшусь того, что он хочет сказать.

Мы сидим на крыше под ароматными тяжелыми гроздьями винограда сорта «Изабелла». Даже в разгар лета густые листья укрывают стол в прохладной тени.

Мы едим из тяжелых оловянных тарелок, которые моя прабабушка привезла с родины. Для наших бесконечных трапез на крыше бедной Грете приходится таскать их по лестнице вверх и вниз. Но она никогда не жаловалась, а когда мы пытались помочь, лишь закатывала глаза. Она говорит, что лень – единственный грех, а работа сохраняет молодость.

Возможно, поэтому мой отец так постарел.

– Я построил эту империю, – тихо произносит papa. – Так же, как мой отец, и его отец. Каждое поколение преумножает ее, увеличивая наше благосостояние и власть. Теперь мы владеем этим городом вместе с Гриффинами. Майлз связывает наши семьи воедино. Он гарант того, что наше будущее тесно переплетено.

Отец замолкает, чтобы перевести дыхание. Он задыхается от долгих речей.

– Но не думай, что мы в безопасности, Себастиан. Все династии кажутся неуязвимыми, пока не падут. Всегда есть что-то, что подкапывает фундамент. Опасность, цепляющаяся за стены. Никогда не знаешь, как сильно разрушена твоя крепость, пока она не начнет рассыпаться вокруг тебя.

– Мы преодолели уже сотню опасностей, – говорю я.

Мой отец тянется через стол, чтобы накрыть мою ладонь своей. Его пальцы все такие же крупные и крепкие, но рука холодная, от нее не исходит тепло.

– Пути назад нет, – говорит он, пристально глядя мне в глаза своими блестящими глазами. – У нас не бывает ни сокращения, ни пенсии. Мы должны удерживать власть, или наши враги нас уничтожат. Если крепость рушится… ничто не сможет нас защитить. Шакалы прибегут, чтобы перестрелять нас по одному. Все старые враги. Все старые обиды. Они нас настигнут.

– А вы, я смотрю, сегодня в духе! – говорит Грета, пытаясь разрядить обстановку. – Никто за нами не придет.

– Мы же все время движемся в сторону легализации, – говорю я papa. – Уже вскоре мы станем как Кеннеди или Рокфеллеры – все наше криминальное прошлое будет скрыто под нашим законно нажитым богатством.

Мои слова ничуть не успокаивают papa. Его пальцы крепко сжимаются вокруг моей ладони. Сильнее, чем я ожидал.

– Возможно, мы и легализуемся, но никогда не размякнем, – произносит отец. – Пообещай мне, Себастиан.

– Обещаю, – говорю я, сам толком не понимая, на что именно соглашаюсь.

– Что мы делаем, когда на нас нападают? – требует он ответа.

– Каждый удар воздается троекратно, – чеканю я, словно выученный урок. – Наша ярость превосходит их жадность.

– Верно, – кивает papa.

Грета поджимает губы. Ей не по душе подобные разговоры, особенно за столом.

– А десерт будет? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– Внизу ждет сорбет, – отвечает Грета.

Экономка начинает собирать посуду, и я помогаю, хоть и знаю, что это ее раздражает. Грета цыкает на меня и говорит: «Оставайся здесь!», но я все равно помогаю отнести тарелки вниз, отмечая, что отец так и не притронулся к еде.

– Он всю неделю такой? – спрашиваю я Грету, как только мы оказываемся вне зоны его слышимости.

– Мрачный? – уточняет она. – Мнительный? Да.

– В чем причина?

Грета качает головой, не желая обсуждать моего отца за его спиной. Она непоколебимо предана ему всю мою жизнь.

– Энзо непросто оттого, что вы все разъехались, – говорит она. Затем, мгновение спустя, Грета добавляет: – Он начинает забывать разное.

Моему отцу всего семьдесят один. Он не так уж стар. Время утекает от papa все быстрее и быстрее, но он мог бы прожить еще лет двадцать. А может, и больше. У него всегда был острый ум. Даже если отец стал более забывчивым по сравнению со своим прежним «я», уверен, что он все еще сообразительнее большинства людей.

– Ему нужно снова посетить доктора Блума? – спрашиваю я Грету.

– Я даю ему все лекарства, которые выписал доктор, и придерживаюсь назначенной диеты. Пытаюсь заставить его ходить по беговой дорожке в подвале, но Энзо отвечает, что он не хомяк в колесе.

– Вы могли бы вместе выходить на прогулку, – предлагаю я.

– Что ж… – вздыхает Грета. – Это все его паранойя. Твой отец уверен, что все пытаются его убить. Вспоминает старых… старых врагов, которых уже нет в живых. Бруно Сальваторе. Виктора Адамского. Колю Кристоффа.

Я бросаю на экономку быстрый взгляд. Мы никогда не посвящали Грету в свои дела – во всяком случае, мне так казалось. То, что она знает эти имена, означает, что отец ей что-то рассказывал. Возможно, многое.

Я внимательно рассматриваю ее лицо, гадая, действительно ли она знает. Разумеется, Грета всегда была в курсе, кто мой отец и чем он занимается. Но это не то же самое, что слышать подробности. Если papa теряет свою бдительность, он может выдать самые разные секреты.

Заметив мою озабоченность, Грета произносит:

– Себ, все в порядке. Ты знаешь, что бы ни сказал твой отец, я унесу это с собой в могилу.

– Разумеется, – отвечаю я. – Просто не хочу, чтобы ты… расстраивалась.

Грета фыркает, ставя тарелки в раковину и поливая их горячей мыльной водой.

– Не говори глупости, – отвечает она. – Я не наивная дурочка. Я гораздо старше тебя, мальчонка! Я повидала такое, от чего у тебя бы волосы встали дыбом. – Грета тянется, чтобы коснуться моей щеки, и чуть улыбается. – Даже сильнее, чем сейчас.

Я немного расслабляюсь. Грета член семьи. Она будет заботиться о papa, что бы ни случилось. Что бы он ни сказал.

Грета раскладывает лимонный сорбет по трем мисочкам, и я помогаю ей отнести их обратно на крышу. Пока нас не было, papa достал шахматы. За доской я ему не ровня – только Неро может обыграть отца. И все же я сажусь напротив, чтобы сыграть черными.

Papa учил играть в шахматы нас всех – от Данте до Аиды. Данте – умелый игрок. Неро почти непобедим. У Аиды бывают вспышки гениальности, которые сводит на нет ее нетерпение. Она либо выигрывает, либо эффектно проигрывает.

Я всегда был слишком беспокойным, чтобы играть долго. Я бы лучше поупражнялся физически, чем сидеть и думать. Но, как и мои братья и сестра, я знаком с правилами и основными стратегиями.

Papa начинает с королевского гамбита, одного из его любимых дебютов. Это рискованное начало для белых, но оно было в моде в романтическую эпоху шахмат, которую мой отец считает лучшей – эпоху, полную драматичных и агрессивных выпадов, до появления компьютерного анализа, предпочитающего более оборонительную технику.

Я принимаю гамбит, и papa выводит своего слона на активную клетку.

Я ставлю ему шах, вынуждая передвинуть короля, чтобы позже он не смог сделать рокировку.

Papa кивает, радуясь тому, что я не разучился играть.

– Шахматы делают человека мудрее и дальновиднее, – говорит он. – Знаешь, кто это сказал?

Я качаю головой.

– Какой-нибудь гроссмейстер? – предполагаю я.

– Нет, – фыркает papa. – Владимир Путин.

Papa передвигает своего короля, угрожая в свою очередь моему. Я пытаюсь отогнать его слона, чтобы тот не мог атаковать меня по диагонали.

В ходе схватки каждый из нас берет по несколько пешек друг друга, но пока без тяжелых фигур.

Papa проводит хитроумную атаку, в ходе которой он одновременно заманивает в ловушку моего ферзя и пытается атаковать моего коня. Я обороняюсь, перемещая коня обратно на клетку, защищающую ферзя, но теряю при этом позицию на доске, и papa выходит вперед.

Мне удается взять одну из его ладей, а затем и слона. На мгновение мне кажется, что papa просто пожертвовал своими фигурами – должно быть, я пропустил угрозу с другой стороны. Но потом я замечаю, что отец разволновался, и понимаю, что он допустил ошибку.

Мне редко удается протянуть так долго в игре против papa. Меня поражает неприятная мысль, что я вдруг могу его победить. Я не хочу, чтобы это случилось. Эта победа будет неловкой для нас обоих и будет означать кое-что, что я не хочу признавать.

С другой стороны, он поймет, если я поддамся, и это будет еще более оскорбительно.

Papa приходится побороться, чтобы восстановить статус-кво. Он жестко атакует, забирая коня и слона в ответ. В конце концов отец побеждает, но только ценой своего ферзя. На этот раз он был ближе к проигрышу, чем когда-либо.

– Я снова попался, – говорю я.

Думаю, мы оба испытали облегчение.

Это прекрасный вечер. На бледно-фиолетовом небе появляются первые звезды. Воздух теплый, но здесь, на крыше, нас слегка обдувает легким бризом и окутывает сладким и насыщенным запахом «Изабеллы».

Я должен быть счастлив, но мой желудок скручивается в узел при мысли, что однажды, в какую-то из таких же ночей, я сыграю с отцом в шахматы в последний раз. И тогда еще я не буду знать, что эта игра – последняя.

– Хотел бы я играть как Рудольф Шпильман, – говорит papa. – Он всегда говорил: «Играй дебют как по нотам, миттельшпиль как по волшебству и эндшпиль как автомат».

Я прокручиваю эту фразу в своей голове, думая о том, что она означает.

– Это относится к любой стратегии, – продолжает отец и ловит мой взгляд. – Помни об этом, Себ. Поначалу следуй правилам. Затем возьми своего противника врасплох. А в конце прикончи его без колебаний, без жалости и без раздумий.

– Конечно, papa, – говорю я.

Лицо отца осунулось, тени прорезали глубокие морщины на его коже. Papa всегда был таким, он поучал и воспитывал нас при любой возможности. Но сегодня он особенно настойчив. В сумерках его блестящие глаза кажутся жутковатыми.

Какова бы ни была причина этого поведения, я вижу в нем еще одно напоминание, что мне не стоит звонить Елене. Какой бы роскошной ни была эта девушка, она буквально воплощает собой запретный плод. Я не смог бы найти более опасной цели, даже обыщи я весь город. Я должен оставить все ровно как есть – я оказал русским услугу и не более того.

Мысль о том, что я никогда больше не увижу ее, навевает на меня тоску и уныние.

Но именно так и будет. Мне придется найти что-то другое, что заполнит эту черную дыру в центре моей груди.

Себастиан не звонит.

Мой отец теряет терпение.

– Кажется, ты говорила, что привлекла его внимание, – глумливо произносит он.

– Так и есть, – отвечаю я, раздраженно поджав губы.

– Тогда почему он не звонит?

– Не знаю, – говорю я. – Возможно, он умнее, чем кажется.

Тишина со стороны парня едва ли мне льстит, хотя крошечная часть меня испытывает облегчение. Мне никогда не нравился этот план, и я никогда не хотела быть его частью.

– А может, он гей, – говорит мой брат.

Он отдыхает у нашего бассейна, одетый в до нелепого микроскопические плавки. Адриан любит красоваться и демонстрировать фигуру. У него тело гимнаста – поджарое, мощное, широкое в плечах и узкое в бедрах. Брат проводит много времени на солнце, но загар едва тронул его кожу, он светлый, как и я: пепельно-русые волосы и кожа, которая зимой становится бледнее молока, а летом лишь слегка золотится.

Мне всегда интересно наблюдать за Адрианом, потому что мой брат – живое воплощение того, как сложилась бы моя жизнь, будь я мужчиной. Но это он родился на две минуты раньше, первенец и наследник, а следом я – неожиданный близнец и нежеланная дочь.

– Он не гей, – говорю я Адриану. – Я бы это поняла.

– Не может не быть, – настаивает брат. – Как иначе он смог устоять перед красотой моей сестренки?

Он хватает меня за запястье и тянет к себе на колени, щекоча под ребрами в самом чувствительном месте. Я вскрикиваю и хлопаю его по рукам, пытаясь встать.

Я люблю Адриана и люблю с ним дурачиться. Брат мой лучший друг с самого рождения. Но мне не хотелось бы делать это на глазах у отца. Я чувствую на себе пристальный взгляд, скользящий по моему телу.

Я и близко не так раздета, как мой брат – на мне скромный слитный купальник, пляжная накидка и сандалии, и все же я вижу, как кривятся губы отца при виде моих обнаженных бедер, когда легкий халатик задирается.

Моя ненависть к нему словно газовая лампа, постоянно горит где-то внутри меня. Она никогда не затухает и лишь ждет подходящего топлива, чтобы вспыхнуть еще сильнее.

Папа хочет, чтобы я ходила по дому, одетая как монашка, чтобы его люди не глазели. Но когда он хочет использовать меня – как, например, тем вечером – то с радостью готов разодеть, словно уличную шлюху.

Натягивая накидку на ноги, я спрашиваю отца, пытаясь скрыть негодование в голосе:

– И что ты хочешь, чтобы я сделала?

Он задумывается на секунду, по-прежнему кривя губу, словно это моя вина, что Себастиан не звонит. Словно мне нельзя доверить даже простейшее задание.

Хотя он прекрасно понимает, что я не должна себя выдать. Галло умны. Если приманка будет слишком очевидной, они поймут. К тому же мужчинам не нравится, если что-то само плывет им в руки. Они хищники. Им нужна охота.

– Мы найдем способ столкнуть вас снова, – недовольно нахмурившись, говорит папа.

Он возвращается в дом, оставляя нас с Адрианом на террасе вдвоем.

С его уходом я испытываю невероятное облегчение.

Только наедине с Адрианом я могу почувствовать себя в доме уютно. Но даже тогда я знаю, что кто-то может наблюдать за нами. Один из братков, одна из многочисленных камер, развешанных по дому, или сам папа, стоя у окна.

Или его авторитет, Родион Абдулов. По моей коже пробегают мурашки, когда я оглядываю двор, чтобы убедиться, что его нет поблизости. Это главный товарищ моего отца, которого я ненавижу почти так же сильно, как папу. Родион представляется мне отцовским цепным псом – жестоким, безжалостным и слегка безумным.

Он вечно шныряет повсюду, приглядывая за мной даже тщательнее, чем отец, и жаждя сообщить ему обо всем, что увидит. Я всегда чувствую, как его поросячьи глазки скользят по моей коже.

Но, к счастью, не сейчас.

Адриану не приходится беспокоиться ни о чем из этого. Он может отдыхать на своем стуле, нежась в солнечных лучах, одетый во что пожелает.

За братом не наблюдают так пристально, как за мной, и у него гораздо больше свободы. Ему достаточно следовать правилам и делать в свободное время что заблагорассудится.

У меня нет ни минуты для себя. Все, что я делаю, все, что я говорю, разбирается позже по крупицам.

– Что случилось? – спрашивает Адриан.

– Ничего, – раздраженно говорю я.

Я скидываю халатик и сандалии и ныряю в воду.

Это бассейн олимпийского размера, расположенный в великолепном оазисе цветущих деревьев и скрытый за живой изгородью. Наш двор мог бы располагаться прямо за Версальским дворцом. Наш дом – это храм из мрамора и стекла, полный предметов роскоши, которых я никогда не видела в Москве: полы с подогревом и вешалки для полотенец, холодильник размером с гардеробную, шкафы размером с целую квартиру.

Но я все это презираю. В чем смысл жить в Америке, если я так же несвободна, как была дома?

Здесь для меня ничего не изменилось, а может, даже стало хуже. Потому что папа считает, что американский индивидуализм и гедонизм могут нас развратить. И он еще крепче взял меня в ежовые рукавицы.

Я надеялась, что мне позволят посещать уроки музыки в одном из многочисленных учебных заведений города, но отец строго запретил. Мне остается лишь заниматься самостоятельно, как и раньше, но я не знаю, когда и где смогу это делать – папа пока отказался покупать пианино для нашего нового дома. Он постоянно кормит меня «завтраками», делая вид, будто это будет наградой за какое-то особенное поведение. Но я думаю, отцу просто нравится отказывать мне в чем-то, в чем я нуждаюсь, в одной из немногих вещей, которые делают меня счастливой.

Адриан тоже прыгает в воду, хотя я знаю, что он предпочитает загорать, а не купаться. Он проплывает всю длину бассейна вместе со мной взад и вперед. Когда я отталкиваюсь от стенки и плыву кролем, он делает то же самое. Когда я переворачиваюсь на спину, он повторяет за мной. Брат плавает быстрее меня, хотя практически не тренируется. Адриан держится в одном темпе со мной, пытаясь увлечь меня в плаванье наперегонки.

Спустя несколько кругов я действительно ускоряюсь, но брат и не думает отставать. Прекрасно понимая, чем это закончится, я, тем не менее, прибавляю скорость, а затем изо всех сил отталкиваюсь от стенки, проплывая полбассейна под водой, и потом стремительно работаю руками, пытаясь доплыть до противоположной стенки быстрее него.

Пальцы Адриана касаются плитки на мгновение раньше моих, и он всплывает, ухмыляясь.

– Ох, – говорит он, – в этот раз ты меня почти уделала.

– Ага, как же, – фыркаю я. – Ты даже не напрягался.

– Немного все же напрягался.

Мы оба держимся за кромку бассейна и тяжело дышим.

Смотреть на лицо брата все равно что смотреть на саму себя в комнате кривых зеркал. Адриан не выглядит как другой человек. Он выглядит как я, только чуточку иначе.

Не будь у меня Адриана, я бы уже давно покончила с собой. С тех пор, как умерла наша мать, брат единственный человек, кто меня любит. Единственный человек, кто приносит мне счастье.

– Мне здесь невыносимо, – признаюсь я.

– Почему? – спрашивает брат. – Погода лучше. Еда лучше. И покупки! Ты можешь найти что угодно и знать наверняка, что это не подделка. Поэтому-то оно столько и стоит, – смеется он.

– Просто я думала… – вздыхаю я.

– Ты думала, что все будет иначе, – говорит Адриан. Он все понимает.

– Да.

– Будет, Лен, вот увидишь, просто подожди.

– Мне не нравится этот план с Галло. Я чувствую себя ягненком, привязанным к столбу и оставленным в снегу волкам на растерзание. Даже если вы пристрелите волка, это не значит, что он не успеет сомкнуть пасть вокруг ягненка.

– Я защищу тебя, – обещает Адриан. – К тому же… Ты не ягненок, Лена.

С широкой улыбкой брат обхватывает меня руками и утягивает под воду. Мы опускаемся на самое дно, крепко обнимаясь. Именно так мы провели первые девять месяцев нашей жизни – плавая в объятиях друг друга.

И теперь это наш единственный способ показать привязанность без посторонних глаз.

Два дня спустя папа бросает мне на кровать чехол с одеждой.

– Одевайся, – говорит он. – Время заняться благотворительностью.

Понятия не имею, что это значит, но мне хватает ума не задавать лишних вопросов. Я надеваю плотно облегающее ярко-красное платье на бретельках и с разрезом почти до бедра.

К нему я подбираю пару золотых босоножек, браслет и золотые сережки, а затем собираю волосы в гладкий высокий хвост, потому что мне нравится та резкость и свирепость, которую придает эта прическа чертам моего лица – к тому же хвост добавляет мне роста.

Губы и ногти я крашу тем же багряным цветом. Куда бы мы сейчас ни собирались, отец ждет, что я буду выглядеть безупречно.

Бронированная машина уже ожидает нас. За рулем сидит Тимур, который знает, что на меня лучше не смотреть. Но когда он выскакивает, чтобы открыть заднюю дверь, я замечаю непроизвольный блеск в его глазах, и понимаю, что хорошо подготовилась.

Мы с Тимуром дальняя родня по маминой линии. Он отчаянно предан моему отцу, потому что тот помог ему избежать сорокасемилетнего срока в тюрьме. Папа всегда начинает деловые отношения с услуги, чтобы партнеры чувствовали себя в долгу перед ним.

Я удивлена, когда рядом со мной садится Адриан в черном смокинге. Его светлые волосы зачесаны назад.

– Ты тоже едешь? – спрашиваю я.

– Разумеется, – ухмыляется он. – Не хочу пропустить представление.

– Какое представление? – резко спрашиваю я.

Брат бросает на меня загадочный взгляд, который просто сводит с ума.

– Скоро увидишь, – говорит он.

Я хмуро смотрю на Адриана, размышляя, стоит ли пытаться вытянуть из него информацию, или брат начнет дразнить меня еще сильнее. Я люблю его, но Адриан избалован и не всегда учитывает разницу между нашими положениями. То, что его забавляет, часто доводит меня до белого каления. Мы живем параллельные жизни, и у нас совершенно разные ставки. Брат всегда знает, что в итоге выйдет сухим из воды. У меня же таких гарантий нет.

Нам приходится ждать почти час, пока отец выйдет из дома. Возможно, он занимался делами, запершись в своем кабинете. А может, просто тянул время, чтобы нам досадить.

Папа тоже одет официально, в дымчато-серый смокинг, а его свежевымытые борода и волосы благоухают марокканским маслом. От отца пахнет сигарным дымом и водкой, так что, возможно, он проводил встречу с кем-то из своих подчиненных.

– Трогай, Тимур, – говорит он, едва сев в машину.

Мы с Адрианом двигаемся в угол, чтобы дать папе больше места. Оглядев нас, он удовлетворенно хмыкает, одобряя наш внешний вид.

– Никакой выпивки, – говорит папа Адриану.

– Будет странно, если я не выпью хотя бы бокал шампанского, – замечает брат.

– Только шампанское, – рычит папа. – Если я увижу, что ты пьешь что-нибудь крепче, я велю Родиону связать тебя и залить в тебя бутылку водки.

– Звучит не так уж плохо, – шепчет мне на ухо Адриан. Он говорит это так тихо, что слышу только я. Брат не такой дурак, чтобы огрызаться отцу.

Машина останавливается перед «Парк-Уэст», длинным плоским зданием почти без окон и с выкрашенными в темный цвет стенами. Должно быть, это какой-то выставочный комплекс – я вижу поток людей из высшего общества, направляющихся внутрь, так что ясно, что мы здесь на каком-то торжестве или ужине.

Я оглядываюсь по сторонам и замечаю темно-синий с золотом баннер с надписью «Чикагский благотворительный аукцион „Грин-Спейс“. Озеленим город вместе!».

Потрясающе. Возможно, папа поборется на аукционе за яхту.

Отец выходит из машины, мы с Адрианом следом. Брат подает мне руку, чтобы помочь подняться по ступеням на этих каблуках. Стоит нам выйти, как нас ослепляют вспышки камер. Вряд ли кто-то из чикагской прессы знает, кто мы такие, но мы с братом всегда составляем потрясающую пару. Каждый из нас красив сам по себе, ну а вместе мы просто неотразимы. Даже самые разодетые гости оборачиваются, чтобы поглазеть, и я слышу шепот тех, кто недоумевает, откуда мы взялись.

Папа идет впереди и выглядит довольным. Он считает нас своими активами, а потому наша красота имеет цену. Самого отца трудно назвать красивым, хоть он и привлекает внимание. Поэтому, чтобы обеспечить себе красивых детей, он женился на самой красивой женщине в Москве. Наша мать не была ни богатой, ни образованной. Ее отец был дворником, а мать заведовала небольшим детским садом в их доме.

Мамина лучшая подруга убедила ее принять участие в национальном конкурсе моделей «Свежие лица». Конкурс транслировался по телевидению, и зрители могли голосовать за понравившихся участниц. Из двадцати пяти тысяч девушек, принявших участие в конкурсе, моя мама получила подавляющее большинство голосов и более чем вдвое обошла обладательницу второго места.

Ее называли «Сокровищем Москвы» и «Принцессой севера». Отец смотрел конкурс и делал ставки на нее с самого начала. Когда мама выиграла, он получил три миллиона рублей – больше, чем весь призовой фонд. Мама же выиграла сумму, равную пяти тысячам долларов, шубу и пачку купонов на покупку косметики «Натура Сиберика», которая была спонсором мероприятия.

Папа зациклился на этой девушке и, используя свои связи, выяснил ее имя, адрес и место работы (обувной магазин).

На следующей неделе он пришел к маме на работу. И он был не первым – пожилому механику и обезумевшему от любви студенту уже пришла в голову та же мысль. Но им моя мать дала от ворот поворот. А вот избавиться от моего отца было невозможно. Он велел ей поужинать с ним и ждал у входа в магазин, пока мама не согласилась.

Две недели спустя они поженились. В том же году родились мы с братом.

Беременность сказалась на теле мамы, и она значительно подурнела в глазах отца. Он часто насмехался над дряблой кожей у нее на животе и растяжками на боках. И это уже годы спустя, когда в глазах большинства людей мама вернулась к своей прежней фигуре. Для меня она точно была красавицей.

У мамы были такие же фиолетовые глаза, как у нас с братом, только большие и круглые, как у куклы. У нее было лицо в форме сердечка с заостренным подбородком, тонкие и нежные черты лица и губы бантиком. Волосы матери, тонкие и светлые, облаком окутывали ее голову, мягкие, словно кроличья шерстка.

Она была тихой. Мама почти не разговаривала, если только мы с ней и Адрианом не оставались втроем. В остальных случаях она общалась с нами при помощи небольших знаков и жестов. Поначалу отец не понимал этого, но, когда позже узнал о них, пришел в ярость и обвинил нас в том, что мы плетем интриги за его спиной. На самом же деле мама просто пыталась избежать его внимания. Она делала все, чтобы оставаться маленькой и незаметной.

Когда мы оставались наедине, мама читала нам – всегда сказки или фантастические истории. Истории, которые уносят в другой мир, совершенно непохожий на тот, в котором мы живем.

Четыре года назад мама погибла в автомобильной аварии. Во всяком случае, так мне сказал отец.

Но он гребаный лжец. Мысль о том, что могло случиться что-то другое, что мама могла умереть от его рук, всегда будет снедать меня.

– Мы сидим за восьмым столом, – говорит папа нам с Адрианом.

Брат уже взял второй бокал шампанского с подноса официанта – папа не видел, как он выпил первый. Я до сих пор не уверена, стоит ли мне пить. Мне бы хотелось расслабить узел в моем животе. Но мне не хочется быть навеселе, если придется выполнять какое-то задание для отца.

Папа подходит к столам, на которых выставлены различные товары для участия в тихом аукционе, всякая банальная херня: путевки в отпуск, игры в гольф, спа-дни, памятные вещи с автографами, билеты на концерты, встречи со знаменитостями, изысканные блюда, ювелирные украшения, картины и так далее.

Все это один сплошной коллективный онанизм: богатые люди покупают предметы роскоши с огромной скидкой, компании, сделавшие пожертвования, списывают их на благотворительные расходы и наслаждаются бесплатной рекламой, а сама благотворительная организация присваивает средства, распределяя их между руководителями и исполнительными директорами, чьи зарплаты исчисляются шестизначными суммами. Если что-то остается, возможно, эти деньги направляют на благое дело.

Этим вечером я не в духе. Меня раздражает, что подобные мероприятия в Америке ничем не отличаются от московских. Сплошная коррупция. Доброта нынче в дефиците.

Пожалуй, шампанское мне все же не помешает. Я хватаю с ближайшего подноса пузырящийся бокал и выпиваю его залпом.

Адриан выманил у какой-то незадачливой официантки целый поднос шашлыков из мраморной говядины и с жадностью поглощает их.

– Хочешь? – предлагает он с набитым ртом.

Но не успеваю я попробовать, как папа хватает меня за руку и снова поднимает со стула.

– Пойдем, – говорит он. – Пора приниматься за работу.

– Что я должна…

– Вот, – говорит отец, вручая меня в руки довольно взволнованной рыжеволосой женщины в наушниках и с планшетом.

– О, здравствуйте, – говорит женщина. – Вы, должно быть, Елена! Большое спасибо, что вызвались. Мы хотели, чтобы девушек было ровно двенадцать, но трое отменились в последнюю минуту. Думаю, они перенервничали, что вполне объяснимо, но я все же оказалась в несколько затруднительном положении.

Женщина тараторит как пулемет, и хоть мой английский безупречен, мне трудно, когда люди говорят слишком быстро. Неправильно трактовав замешательство на моем лице, она добавляет:

– Кстати, я Маргарет!

– Приятно познакомиться, – говорю я, впрочем, неискренне.

– Нам туда! Все вот-вот начнется. Я покажу вам, где сидят другие девочки, а затем быстро расскажу, как все будет происходить.

Я не успеваю даже оглянуться на отца, как она увлекает меня за большую пустую сцену, на которой нет ни музыкантов, ни каких-либо других исполнителей.

Маргарет вталкивает меня в небольшую гримерку, в которой, похоже, толпятся еще одиннадцать девушек. Всем им от двадцати до тридцати – красивые, нарядно одетые и слегка взволнованные.

– Ждите здесь, пока не услышите свое имя, – говорит Маргарет. – Затем выходите на середину сцены – вы увидите на полу крестик. Ведущего зовут Майкл Кросс, и он преподаст настоящий мастер-класс, – она хихикает. – Майкл зачитает информацию о вас, и аукцион начнется!

– Аукцион? – глупо переспрашиваю я.

– Да! Но не волнуйтесь – сумма не важна. Главное – это все ради благотворительности! Свидания – каждый год самый популярный наш лот! И еще ни разу не было такого, чтобы за девушку не поборолись. Особенно за такую красивую, как вы.

Маргарет уносится прочь, оставляя меня стоять с открытым ртом.

Меня вот-вот продадут на аукционе свиданий.

Надо полагать – хотя с закрученными махинациями моего отца я уже ни в чем не уверена – сегодня здесь будет Себастиан Галло. Должно быть, папа увидел его имя в списке гостей и решил, что лучший способ напомнить ему о моем существовании – это буквально предложить меня ему на аукционе.

Этот план кажется безумным по ряду причин. Во-первых, я не видела Себастиана, когда пришла. Во-вторых, у парня уже и так есть мой номер. Если бы он хотел мне позвонить, мог бы сделать это бесплатно в любой день.

Пожалуй, мой отец действительно не в себе. Его ненависть к Галло толкает его на самые нелепые поступки.

– Не верь ей, – говорит мне угрюмая брюнетка.

– Что? – переспрашиваю я, выныривая из раздумий.

– Не верь Маргарет, – повторяет девушка. – За всех девушек борются, но не за всех платят равные суммы. Поверь, эти чопорные маленькие сучки будут напоминать тебе об этом до скончания веков, если их «продадут» хоть на пятьсот долларов дороже, чем тебя.

Она бросает негодующий взгляд на других девушек.

– Что ты вообще здесь забыла, Джемма? – насмешливо спрашивает ее блондинка с высокомерным выражением лица.

– Мой отец в попечительском совете благотворительного фонда, – отвечает Джемма, словно объясняя прописные истины малышу. – Когда пользователи социальных сетей начали называть аукцион свиданий «сексистским» и «морально устаревшим» и сравнивать его с торговлей людьми, он решил, что лучший способ заглушить эти обвинения – «продать» собственную дочь тому, кто больше заплатит.

– Я согласилась принять участие, потому что слышала, что сегодня вечером здесь будет Йан Хапп, – беззаботно произносит блондинка. – Если он захочет купить свидание, то пусть оно будет со мной.

– А тебя кто вынудил участвовать? – спрашивает Джемма, повернувшись ко мне.

– Э-э… мой отец, – отвечаю я.

– Тогда ты понимаешь, о чем я, – фыркает Джемма. – Это действительно сексизм, и это действительно Средневековье.

– Ну ты же не обязана выходить за него замуж, – закатывает глаза блондинка. – Даже трахаться не обязана. Если тебя покупает кто-то стремный, ты просто идешь с ним на ужин, выпиваешь галлон вина и больше никогда не отвечаешь на его звонки.

Слово берет стройная азиатка:

– В прошлом году мой кавалер отвел меня в «Тиффани» и купил мне ожерелье, очень красивое. Оно до сих пор у меня.

– А ты виделась с ним после? – спрашивает Джемма.

– Ой, нет, – качает головой девушка. – Ему было лет девяносто. Он уже вполне мог умереть, я не в курсе.

– Ну вот, – обращается ко мне Джемма с легкой улыбкой. – Ты можешь пойти на свидание со звездой бейсбола, а можешь получить подарок от старца. Возможности бесконечны.

– Кстати, я Елена, – представляюсь я.

– Джемма. Но ты это уже слышала.

– Слышала.

Мы улыбаемся друг другу. Теперь нам чуточку легче, зная, что по крайней мере нам есть кому поныть. Но стоит Маргарет снова влететь в гримерку, как это чувство испаряется. Женщина хлопает в ладоши, чтобы привлечь наше внимание, и кричит:

– Итак, дамы, мы готовы начать! Убедитесь, что ваш номер приколот на платье, чтобы вы знали очередность выхода. Ой, Елена, у вас его еще нет – вот, держите.

Она прикалывает к моему платью номер 12 – прямо над левой грудью, отчего я только сильнее ощущаю себя частью стада, запускаемого по одному на убой.

Я не в восторге от идеи идти последней. Это означает, что мне придется сидеть здесь и смотреть, как все по очереди выходят на сцену, пока мое напряжение лишь растет.

– О, а вот и мистер Кросс! – восклицает Маргарет.

– Привет, дамы! Уже предвкушаете? – говорит Майкл Кросс.

Это невысокий подтянутый мужчина с ослепительным белоснежным оскалом. Его волосы почти того же бронзового оттенка, что и чрезмерно загорелая кожа, отчего он слегка напоминает мне Лизу Симпсон.

В ответ раздается нестройное вялое бормотание от нескольких девушек и жизнерадостное «О, да!» от одной, которая, вероятно, вызвалась участвовать добровольно. Джемма лишь бросает на Майкла угрюмый взгляд.

– Похоже, ты первая, Обри, – обращается Кросс к блондинке, которая надеялась на свидание с, по-видимому, известным спортсменом. – Дождись, пока я назову твое имя, и затем выходи на центр сцены. Можешь стоять и позировать, пока я зачитываю информацию о тебе, затем начнется аукцион. Не стесняйся улыбаться и махать толпе, можешь даже послать воздушный поцелуй!

При мысли о воздушном поцелуе меня тошнит, но Обри кивает, словно делает в голове пометки.

– Что ж, дамы! Удачи… и счастливой охоты! – подмигивает нам Кросс.

Джемма смотрит на меня и так сильно закатывает глаза, что кажется, будто они уже не вернутся. Я бросаю ей ответный взгляд, в котором читается: «Еще не поздно заключить взаимный пакт о самоубийстве».

Кросс направляется на сцену, и я слышу, как его голос разносится из динамиков:

– Ну что ж, господа, и, разумеется, дамы – никакой дискриминации, участвовать в аукционе может любой желающий! Я знаю, что все вы ждете самую популярную часть нашего вечера. У аукциона свиданий «Грин-Спейс» длинная и славная история, и я горд сообщить вам, что за более чем двадцать два года проведения нашего мероприятия результатом этого филантропического сводничества стало целых СЕМЬ настоящих браков!

Джемма наклоняется ко мне, чтобы пробормотать:

– Сколько из них не развалились – это другой вопрос.

– Более того, – продолжает Кросс. – Мы собрали сотни тысяч долларов на озеленение Чикаго, и я нахожу эту цель очень благородной, ведь и сам вырос в районе, где не было ни деревьев, ни парка поблизости.

Он замолкает, чтобы дать возможность аудитории проникнуться его трагедией.

– Не говоря уже о том, что каждый год ему платят солидные деньги за проведение благотворительного вечера, – вставляет Джемма. На этот раз она говорит чуть громче, и Маргарет бросает на девушку предостерегающий взгляд.

– Лучший способ помочь украсить Чикаго – это сразиться на аукционе за прекрасные товары, которые мы для вас подготовили. Особенно за сливки нашего женского общества, сияющие звезды чикагского высшего света! Позвольте представить вам нашу первую холостячку – Обри Лейн!

Обри горделиво шагает по сцене под аплодисменты толпы. Выглядывая из гримерки, я вижу, что она не считает зазорным вертеться и позировать, словно модель из телепередачи, предлагая в качестве товара саму себя. Когда девушка останавливается на середине сцены, Кросс сообщает:

– Обри – магистр искусствоведческих наук, закончила Корнеллский университет и теперь покупает произведения искусства для нью-йоркской галереи. Она любит кататься верхом, плавать с аквалангом, дегустировать вина и путешествовать по миру. Ее любимый фильм – «Реальная любовь».

Чтение информации об Обри прерывается одобрительными возгласами и гиканьем. Девушка подмигивает своим поклонникам и, как и было велено, посылает им воздушные поцелуи.

– Как видите, – говорит Кросс, – Обри – восхитительная девушка, свидание с которой многие сочли бы за честь. Предлагаю начать аукцион с двух тысяч.

С этими словами Кросс переходит к торгам. Сумма быстро поднимается с двух тысяч долларов до пяти.

– И за сколько нас обычно «продают»? – сухо спрашиваю я Джемму.

– Все, что выше пяти – уже неплохо, – говорит она. – Выше десяти уже впечатляет.

Отлично. Теперь мне нужно надеяться не только на то, что Себастиан меня «купит», но и на то, что цена будет достаточной, чтобы польстить моему отцу.

Он никогда не простит мне, если я «продамся» за жалкие две тысячи.

О своей внешности я не волнуюсь – я знаю, что красива. Но я для них чужачка. У остальных девушек в зале наверняка сидят друзья, родные, молодые люди. Они хорошо известны чикагскому высшему обществу. Я же для этих людей никто. Или, хуже того, они могут знать, что мой отец – русский гангстер, и вряд ли сочтут это заманчивым.

Торги замедляются. Наконец Обри «продают» за восемь тысяч семьсот долларов. Не «впечатляюще», если верить Джемме, но близко к тому. Девушка выглядит довольной, когда спускается со сцены, хоть ее и не купил знаменитый Йан Хапп.

Из гримерки мне не видно зрителей, но я слышу, что они, похоже, шумят все громче с каждой минутой. Следующей на сцену выходит рыжеволосая девушка с кудряшками, и Кросс объявляет, что ее хобби – ездить на мотоцикле и читать. Похоже, для похотливых холостяков это звучит менее заманчиво, и девушка «уходит» всего за четыре тысячи четыреста.

Куда больше их внимание привлекает азиатка, которая, судя по всему, любит «прыжки с парашютом, автомобильные гонки и бейсбольную команду „Чикаго Кабс“». Свидание с ней покупают за двенадцать тысяч после ожесточенных торгов между братьями Калебом и Уолкером Литтенхаусами.

– Прости, Калеб, – говорит Кросс своим елейным голосом. – Похоже, девушка достается старшенькому. Но не беспокойся – у нас еще много прелестных дам ждут своего часа. Давайте пригласим нашу следующую холостячку! Должно быть, вы знаете ее отца, Рэнсома Ротуэлла, главу нашего попечительского совета. В знак преданности нашему делу он предлагает одному из вас пригласить на свидание его прекрасную дочь! Так что не подведите и тепло поприветствуйте пылкую красотку Джемму!

Джемма идет на сцену, ничем не напоминая о своей «пылкости» и едва удостаивая зрителей натянутой улыбкой. Никаких кружений и поцелуев – девушка смотрит на собравшихся, скрестив руки на груди.

Торги начинаются, а вместе с ними растет и напряжение Джеммы. Она не сводит взгляд с конкретного человека в толпе и даже качает головой, когда он продолжает повышать ставку.

– В чем дело? – спрашиваю я стоящую рядом брюнетку.

– Бывший Джеммы торгуется за нее, и ее это бесит.

– Кто ее бывший парень?

– Карсон Вудвард. Красавчик, конечно, но, боже, он такой ублюдок. Моя сестра раньше с ним встречалась. Она говорила, что он не может кончить, если не трахается напротив зеркала.

Я прыскаю, представив себе эту картину.

Я скрещиваю пальцы, чтобы Карсон не выиграл торги, но еще до того, как Кросс объявляет результат, по выражению ярости на лице Джеммы я понимаю, что именно это и случается. С пылающим лицом девушка гневно уходит со сцены.

Настал черед брюнетки.

– Удачи, – говорю я.

– О, за меня не беспокойся, – смеется она. – Мой парень заплатит, сколько бы это ни стоило. Он сидит в первом ряду.

Без тени сомнения девушка выходит на сцену. Мой желудок тем временем сжимается, потому что половина девушек уже прошла, и моя очередь приближается.

Я даже не уверена, что Себастиан вообще здесь. А даже если он и пришел на мероприятие, парень не кажется мне тем, кому приходится платить за свидания.

Когда Маргарет отворачивается, я подкрадываюсь к краю сцены, чтобы выглянуть из-за кулисы.

Трудно разглядеть толпу, когда прожекторы направлены на сцену, а верхний свет в остальной части зала приглушен. Я замечаю Себастиана лишь потому, что даже когда парень сидит, его кудрявая голова возвышается над всеми.

При виде него у меня екает в груди. Уж не знаю, от облегчения, что я могу, во всяком случае, попытаться выполнить то, чего ждет от меня отец, или оттого, что Себастиан выглядит еще красивее, чем я запомнила.

Парень выделяется даже в толпе богатых и привлекательных людей, и дело не только в росте – у него очень выразительные черты лица. Тусклый свет отбрасывает тени, подчеркивающие высокие скулы, а его губы кажутся одновременно строгими и чувственными.

Со скучающим видом Себастиан залипает в телефон. Он сидит рядом с красивой темноволосой кудрявой девушкой и ухоженным мужчиной в дорогом костюме. Они тоже не следят за аукционом: приобняв девушку за плечо, мужчина что-то шепчет ей на ухо. Ее плечи трясутся, будто она пытается сдержать смех.

Я отпускаю кулису.

Себастиан здесь.

Остается лишь надеяться, что он вступит в торги за меня.

Мне бы хотелось остаться и посмотреть, участвует ли он в торгах, но Маргарет замечает меня и жестом велит вернуться в гримерку.

– Не волнуйтесь, – говорит она. – Нет причин для беспокойства! Еще не было такого, чтобы за девушку не торговались.

– Я не волнуюсь, – отвечаю я, хоть это и не совсем так. Еще две девушки вышли на сцену, и мой выход все ближе.

– Вот, – говорит Маргарет. – Выпейте шампанского. Мне это помогает успокоиться.

Судя по всему, она уже прибегла к этому средству. Щеки женщины раскраснелись, а рыжие волосы начали выбиваться из прически.

Маргарет хватает бокал для меня и тянется за вторым для себя.

– Пока все неплохо! – говорит она и подносит свой бокал к моему в виде своеобразного тоста.

Я чокаюсь с женщиной и отхлебываю пузырящееся шампанское. Это немного помогает, хотя, возможно, дело в эффекте плацебо.

Следующей на сцену поднимается умопомрачительная брюнетка с волосами до пояса. Кросс объявляет, что у девушки собственный фитнес-центр, о чем свидетельствуют трицепсы, отчетливо выделяющиеся на тыльной стороне ее рук, и попа, словно выточенная из мрамора. Мужчины, похоже, тоже оценили их по достоинству, и красотка «уходит» по наивысшей за сегодня цене – семнадцать тысяч.

– Поверить не могу, что люди готовы столько платить за свидание, – говорю я Маргарет.

– Ну, это на благие цели, – отмечает она. А затем с неожиданной искренностью добавляет: – К тому же речь идет об эго. Они демонстрируют, сколько готовы потратить. Тот, кто заберет самую красивую девушку, негласно повышает свой престиж.

Понимая, что сболтнула лишнего, Маргарет исправляется:

– То есть вы все великолепны, конечно же! Но вы знаете этих мужчин.

– Лучше многих, – говорю я.

Я начинаю терять терпение. Я больше не волнуюсь, просто хочу, чтобы все закончилось.

Подошла очередь следующих двух.

Маргарет взяла еще шампанского, видимо, чувствуя, что ее работа подходит к концу и она может начинать праздновать. Шепотом женщина сообщает мне, что благодаря аукциону свиданий и тихому аукциону они собрали рекордную сумму пожертвований.

– И слава богу! – добавляет Маргарет. – После всей этой неразберихи с политкорректностью… – она громко икает, прерывая саму себя. – Мы переживали… чертовски трудно найти работу в сфере некоммерческой деятельности. Но я уверена, что совет будет доволен!

Вот и последние торги передо мной. Эта девушка не такая яркая, как другие, – на ней скромное длинное платье в цветочек и очки. Она кажется неловкой и стеснительной, и я боюсь, что много за нее не предложат. А она, кажется, из тех, кто может принять это близко к сердцу.

Однако стоит ей ступить на сцену, как ставки начинают сыпаться со всех сторон. В итоге девушку «покупают» за пятнадцать пятьсот – одну из самых высоких сумм за сегодня.

– Что это было? – спрашиваю я Маргарет.

– Это Сесилия Коул, – отвечает она так, словно это имя должно мне о чем-то говорить. – Ее отец – владелец «Вестерн Энерджи». Думается мне, знакомство с ним стоит пятнадцати тысяч, не говоря уже о перспективе доступа к трастовому фонду, если вдруг она поладит с тем, кто купил свидание.

Нетрезвая Маргарет приваливается ко мне в приступе дружелюбия.

– Я слышала, твой отец тоже влиятельный человек, – говорит она. – Но он немного пугает, правда? Возможно, дело в акценте…

– Дело не в акценте, – говорю я. – Дело в его характере и моральных принципах.

Маргарет смотрит на меня широко раскрытыми глазами, не понимая, шучу я или говорю правду.

Сесилия покидает сцену, и я понимаю, что, наконец, настала моя очередь.

– Похоже, лучшее мы приберегли напоследок, – проникновенно говорит Кросс в микрофон. – Наша последняя на сегодня холостячка – новое лицо в чикагском сообществе. Недавно она переехала к нам из Москвы! Так что будьте уверены, что в городе найдется немало мест, где наша новенькая еще не бывала и куда вы сможете отвести ее на свидание. Прошу вас поприветствовать Елену Енину!

На негнущихся ногах я выхожу на сцену, словно мои колени позабыли свою функцию. С этого ракурса свет кажется еще более ослепительным, и я едва сдерживаюсь, чтобы не прикрыть глаза рукой. Маленький крестик, который мы должны были увидеть, полностью растворился в блеске деревянного пола. Мне приходится по наитию искать место, где остановиться.

Я встаю лицом к толпе. Не то чтобы у меня была боязнь сцены, но я не люблю, когда на меня пялятся незнакомцы. Мне кажется, что зрители встречают меня тише, чем остальных девушек – раздается лишь пара выкриков. Возможно, дело в том, что у меня нет друзей, а может, и в том, что под светом софитов я выгляжу яростной и сердитой.

Первым я нахожу взором своего отца. Он сидит рядом с Адрианом, пристально глядя мне в глаза. Папа осматривает меня, словно архитектор, проверяющий строящееся здание, – в его взгляде лишь расчет и оценка, и никакой любви.

Затем я медленно поворачиваюсь, чтобы встретиться взглядом со Себастианом. Он больше не смотрит в телефон. Он смотрит на меня, приоткрыв рот, и выглядит удивленным. И – я надеюсь – заинтригованным. Интересно, его сердце бьется так же часто, как мое?

– Елена говорит на трех языках: английском, русском и французском. Она искусно играет на пианино и прекрасно катается на лыжах, – зачитывает Кросс. – И да, ваши глаза вас не обманывают, мне сказали, что ее рост составляет 5 футов 11 дюймов[11]. – Мужчина смеется.

Не знаю, действительно ли это так. Я давным-давно не измеряла свой рост, так что вполне могу быть выше шести футов. Но это не очень женственно, так что мой отец назвал наиболее приемлемую цифру, раздираемый, как всегда, желанием соблюсти условности и желанием похвастаться.

– Начнем торги со стандартных двух тысяч? – произносит Кросс.

Мне почти страшно смотреть в зал, чтобы узнать, поднял ли кто-то номерную карточку, но к моему огромному облегчению, в воздух немедленно взмывает пять или шесть карточек. Однако карточки Себастиана среди них нет.

– Три тысячи? – повышает ставку Кросс. – Четыре?

Количество желающих не уменьшается. Более того, столь явное рвение некоторых мужчин, похоже, побуждает к действию и других. Теперь в торгах участвуют семь или восемь человек, а Кросс говорит:

– А как насчет пяти тысяч? Шести?

Я не обращаю внимания на других мужчин, мой взгляд прикован только к Себастиану, я смотрю, не поднимет ли он номерную карточку. Но она упрямо продолжает лежать на столе перед ним. Похоже, парень ни разу не прикасался к ней за весь вечер.

Темноволосая девушка рядом с Себастианом наклоняется к нему и что-то шепчет. Он коротко мотает головой. Я не уверена, что речь шла обо мне, но сердце, тем не менее, начинает биться чаще.

– Семь тысяч? Восемь? Как насчет девяти? – продолжает повышать Кросс.

Торги ничуть не замедляются. Когда сумма переваливает за десятку, пара мужчин выходит из игры, но оставшиеся поднимают карточки все быстрее и быстрее, чтобы принять ставку.

– Двенадцать, – говорит Кросс. – Как насчет тринадцати? Это для вас, мистер Энглвуд. Теперь четырнадцать? И пятнадцать.

Основная борьба развернулась между неким Энглвудом – мужчиной лет сорока с густыми темными волосами и бородой – и молодым красавчиком, по виду похожим на финансиста, в броском дорогом костюме, сидящим в окружении таких же мужчин, которые его подначивают. Третий участник торгов значительно старше и похож на перса или араба.

– Шестнадцать? – произносит Кросс. – Семнадцать?

Внезапно, импульсивно, номерную карточку поднимает Себастиан. Он озвучивает свою ставку:

– Двадцать тысяч!

Даже пара за его столом выглядит пораженной. По губам девушки я могу прочесть: «Какого хрена?», а затем она с широкой ухмылкой переводит взгляд на меня.

На мгновение наши с Себастианом взгляды встречаются. Мне приходится вновь опустить глаза, потому что мое лицо пылает.

Мне не нужно смотреть на отца, я и так чувствую исходящие от него волны триумфа.

Перс выходит из торгов, но остальные двое продолжают.

– Двадцать одна! – предлагает Энглвуд, поднимая карточку.

– Как насчет двадцати двух? – спрашивает Кросс.

После секундного замешательства, заручившись одобрением своих приятелей, парень-финансист принимает ставку.

Я смотрю на Себастиана, на моем лице ни тени улыбки. И уж точно ни намека на воздушный поцелуй. Только взгляд, направленный на него, умоляющий… о чем именно? Я должна молить его бороться за меня. Но действительно ли я хочу этого?

Мне нравится Себастиан, и теперь я могу себе в этом признаться. Я была разочарована, когда он не позвонил мне. Крохотная частичка меня хотела увидеться с ним снова.

Но тем более парню не нужно вступать в торги за меня. Я могла бы нахмуриться или покачать головой, могла бы предостеречь его. Может, мой отец заметит, а может, и нет.

Вот что мне следует сделать. Мне следует дать ему понять, что нужно держаться от меня подальше.

Вместо этого я продолжаю просто смотреть. Я боюсь, что мой взгляд выдает волнение и стремления внутри меня.

– Двадцать пять тысяч, – повышает ставку Себастиан.

В зале повисает тишина. Это самая высокая ставка сегодняшнего вечера.

– У нас развернулась нешуточная борьба за новенькую, нашу белокурую русскую красавицу, – говорит Кросс, едва сдерживая ликование в голосе. – Как вам такое, господа? Кто-то возьмется перебить ставку младшего Галло? Есть желающие предложить двадцать шесть?

Он бросает взгляд за стол финансистов. Юнец в броском костюме, кажется, хочет поднять карточку, но вместо этого с раздражением бросает ее на стол. Похоже, на этом его финансовые ресурсы себя исчерпали.

Но Энглвуд не сдается. Он снова поднимает карточку.

– Тридцать, – холодно произносит он.

Мужчина бросает на Себастиана испепеляющий взгляд своих темных глаз из-под густых бровей. Понятия не имею, знают ли эти двое друг друга или мы все свидетели тому, как двое влиятельных мужчин делят территорию, но так или иначе напряжение в воздухе можно резать ножом.

Себастиан не обращает внимания на Энглвуда и не сводит глаз с меня. Я стою в свете раскаленных сияющих огней сцены, и мое красное платье пылает вокруг меня.

Пристально глядя на меня, Себастиан произносит:

– Пятьдесят тысяч.

Кросс пытается унять гул, поднявшийся от каждого столика.

– Ставка в пятьдесят тысяч! – говорит он. – Это новый рекорд, дамы и господа, и помните, что все ради благой цели! Мистер Энглвуд… ответите ли вы?

Губы Энглвуда превратились в узкую полосу под его темными усами. Он резко качает головой, и Кросс говорит:

– Продано! Мисс Енина отправляется на свидание с Себастианом Галло.

Я ощущаю волну то ли страха, то ли облегчения, нахлынувшую на меня. Меня вдруг бросает в холод прямо под светом жарких софитов. Кроссу приходится взять меня под руку и указать на ступеньки, ведущие вниз со сцены.

Как в тумане я бреду к столику отца. Он кладет мне на плечо тяжелую руку и тихонько произносит на ухо:

– Молодец. Теперь он вложил в тебя деньги.

Да, Себастиан вложился. На сумму в пятьдесят тысяч долларов.

Думаю, Аида затащила меня на этот благотворительный аукцион потому, что ей кажется, что я в депрессии. С каждой неделей ее попытки вовлечь меня в общественные и семейные мероприятия становятся все активнее. Сестра даже попыталась завлечь меня на несколько несогласованных свиданий вслепую, но я отказался встречаться с этими девушками и сказал Аиде, что наслаждаюсь своим статусом холостяка.

Я пришел сюда только потому, что нам с Кэлом и Аидой надо обсудить кое-какие дела. В частности, грядущую предвыборную кампанию моего зятя, который баллотируется в мэры города. Гриффины намерены полностью выйти из подполья, а значит, окончательно избавиться от оставшихся незаконных предприятий и проследить, чтобы ни один скелет не вылез наружу. И это не фигура речи – из последнего они закопали родного дядю Кэла, Орана Гриффина, который нынче покоится под фундаментом одного из офисных небоскребов Саут-Шора.

Хоть Галло и переключают свое внимание на крупные проекты в сфере недвижимости, я сомневаюсь, что мы готовы совсем отказаться от нелегальной прибыли. Когда Гриффины выйдут из игры, сфера их влияния в криминальном мире окажется пустой, и кто-то должен будет ее занять. Вопрос в том, кто.

Думаю, Миколай Вильк и польская мафия заявят о себе. Мы достаточно неплохо ладим с Миколаем, но я не назову нас лучшими друзьями. Между нами есть определенное напряжение, которое возникает, когда кто-то похищает младшую дочь твоего союзника, а затем подставляет твоего брата в деле об убийстве.

В итоге Миколай женился на плененной Нессе Гриффин, а Риона Гриффин отмазала Данте от тюрьмы. Но, в общем и целом, мы с Мико не обмениваемся рождественскими открытками.

Это непростая ситуация, учитывая, что и русские не смирились со своим поражением. Всякий раз, когда столпы власти пошатываются, есть вероятность того, что все может рухнуть.

Возможно, именно поэтому papa такой мнительный в последнее время. Он чувствует повисшую в воздухе неопределенность.

Держа все это в уме, я согласился прийти на благотворительное мероприятие, хоть и ненавижу подобные штуки. Я ненавижу лицемерие и фальшь, и меня беспокоит, насколько хорошо Аида выучила правила игры. Раньше ни одно мероприятие не обходилось без того, чтобы сестра что-нибудь не стянула или кого-то не оскорбила, причем этих «кого-то» было несколько. Теперь она разодета в пух и прах, помнит всех по именам и очаровывает самых чопорных представителей общества.

Кэллам такой же, и даже хуже. Он олдермен 43-го округа, самого богатого и влиятельного в городе, включающего в себя Линкольн-парк, Олд-Таун и Голд-Кост. Мой зять знает почти всех в помещении, и здесь вряд ли найдется человек, который не хотел бы обсудить с ним какие-то личные вопросы.

Я же умираю от скуки. Стянув пару канапе с подносов проходящих мимо официантов, я просматриваю длинный список предметов, выставленных на тихий аукцион, в том числе футбольный мяч, подписанный всеми игроками линии нападения «Чикаго Бэрс»[12].

Тут представлены довольно неплохие вещички. Но, честно говоря… не похоже, чтобы что-то меня по-настоящему заинтересовало. Мне просто все равно. Последние два года моя жизнь – это просто мрачное и безрадостное существование, отмеченное лишь несколькими краткими вспышками удовольствия. Меня уже чертовски давно ничто по-настоящему не привлекало…

Разве что на прошлой неделе.

Елена привлекла меня.

Между нами ощущалась какая-то энергия, которая действительно заставила меня что-то почувствовать, хотя бы ненадолго.

Спустя все это время, когда я нашел то, за что действительно стоило бы ухватиться… Я вынужден ее игнорировать. Я вынужден отпустить ее. Из-за моей семьи.

Моей чертовой семьи.

Почему-то им всегда удается отнять то немногое, чем я дорожу.

Я перевожу взгляд на Аиду, которая разговаривает с каким-то невысоким лысеющим мужчиной в чудовищном фиолетовом галстуке-бабочке. Он смеется над чем-то, что она сказала, запрокинув голову и обнажив кривые, скученные зубы. Судя по хорошо знакомому мне взгляду, у сестры на уме что-то еще более возмутительное, и она едва сдерживается, чтобы не выпалить это вслух. Раньше Аида всякий раз проигрывала эту битву, но теперь научилась следить за языком.

Моя сестра прелестна. Темные кудрявые волосы, яркие серые глаза, напоминающие монеты, поблескивающие в мутной воде, и вечно проказливое выражение лица, которое всякий раз вызывает любопытство и тревогу при взгляде на него.

Как можно так сильно любить кого-то и при этом питать к нему злобу?

Именно так я и чувствую себя по отношению к семье в последнее время.

Я чертовски люблю их, до глубины души.

Но мне не нравится, где я из-за них оказался.

Я знаю, что частично это моя вина. Я бесцельно плыву по жизни. Но как бы они ни подталкивали меня в другом направлении, мне никогда не нравится итог.

Как, например, этот гребаный аукцион.

Я со вздохом возвращаюсь к нашему столику у края сцены. Даже не знаю, что за выступление запланировано на сегодняшний вечер. Возможно, какая-нибудь нудятина, вроде классического квартета или, что еще хуже, кавер-группы. Если это будет отстой, я уйду. Вообще-то, я, наверное, уйду в любом случае.

Пока я сижу, ко мне подходит светловолосая официантка с подносом шампанского.

– Напиток? – предлагает девушка.

– А настоящий алкоголь у вас есть? – спрашиваю я.

– К сожалению, нет, – надув губки, отвечает она. – Только просекко и шампанское.

– Тогда мне два просекко.

Девушка протягивает мне фужеры и спрашивает словно невзначай:

– Второй для вашей дамы?

– Нет, – коротко отвечаю я. Я планирую прикончить их оба, чтобы немного развеять свою скуку.

– Холостяк? – уточняет официантка. – Тогда вам, возможно, понадобится это, – она передает мне кремового цвета лопатку с номером.

– Для чего этого?

– Для аукциона свиданий, конечно же!

Боже правый. У меня чуть глаза на лоб не полезли.

– Сомневаюсь, что мне это понадобится.

– Почему? – спрашивает девушка с жеманной улыбкой. – Увидели что-то поинтереснее?

При других обстоятельствах я бы оценил ее толстые намеки по достоинству. Но, к сожалению, ее высокий рост и светлые волосы лишь напоминают мне о Елене, у которой похожая внешность, но в десять раз выразительнее. Эта девушка – маргаритка в поле, а Елена – орхидея-призрак. Экзотическая, редкая, недоступная.

– Нет, – отвечаю я. – Ничего особенного.

Девушка уходит, и ее место тут же занимают Аида и Кэллам.

– Это что, аукцион свиданий? – спрашиваю я сестру.

– Да! – отвечает она. – Мой подарок тебе на день рождения. Я собираюсь купить тебе жену.

– Я думал, лучшие жены бесплатны, – замечаю я. – И навязываются тебе против воли.

– Спорить не буду, – говорит Кэл, обнимая Аиду за плечи. Поначалу их брак был, что называется, «договорным», но, похоже, обернулся для них удачей. Мы лишь надеялись, что эти двое смогут продержаться вместе год и не поубивать друг друга.

– Раньше ты был таким романтичным, Себ, – говорит Аида.

– Вот как? Это когда?

– Помнишь, когда ты хранил фото Марго Робби в своем школьном шкафчике?

Я краснею. Откуда Аида вообще, блин, знает об этом? И как ей, черт возьми, удается вечно вспомнить то, что ты пытаешься вычеркнуть из своей памяти?

– Кажется, ты меня с кем-то путаешь, – бормочу я.

– Ты не помнишь, как раз восемьсот смотрел «Волка с Уолл-стрит», проматывая до того момента, как она стоит обнаженная в дверях, чтобы передер…

– Если ты закончишь это предложение, я тебя придушу, – шиплю я.

– Кэл, ты же не позволишь ему придушить меня, правда? – обращается к супругу Аида.

– Только не до смерти, – отвечает он.

– Спасибо, любовь моя, – говорит она, целуя мужа в щеку. – Я знала, что могу на тебя положиться.

Прежде чем Аида успевает продолжить свои дружеские оскорбления, на сцену выходит подкопченный лицитатор и начинает вечерний аукцион живого товара. Происходящее не интересует меня ни в малейшей степени, особенно когда он начинает перечислять достижения женщин, будто они гейши со Среднего Запада.

То, что половина мужчин в зале улюлюкают и вопят или наклоняются вперед, облокачиваясь на столы, чтобы поглазеть на девушек, только ухудшает ситуацию. Все это отвратительно. Мне неловко здесь находиться.

Идея платить за свидание просто нелепа, особенно такие астрономические суммы. Выложить пять тысяч за то, чтобы пригласить куда-нибудь привилегированную девицу? Нет уж, спасибо. И это не считая денег, которые ты потратишь на шикарный ужин, которым тебе придется ее кормить.

Я схожу с ума от скуки.

– И скольких еще нам терпеть? – шепотом спрашиваю я Аиду.

– Не знаю, – пожимает она плечами. – Сколько красивых девушек может быть в этом городе? Можем уйти сразу после аукциона.

Я бы ушел прямо сейчас, но мы приехали втроем на одной машине, а свет в зале приглушен настолько, что я, вероятно, не смог бы пробираться между столиков, не споткнувшись и не оказавшись у кого-то на коленях.

К тому же слегка забавно наблюдать, как эти похотливые кобели практически готовы сцепиться из-за некоторых девушек. Пара братьев торгуется за одну и ту же девушку, а когда старший побеждает, младший, похоже, готов поднять камень и воспроизвести четвертую главу Книги Бытия[13] прямо здесь и сейчас.

К тому времени, как на сцене появляется десятая или одиннадцатая девушка, я уже вовсю зеваю – прошлой ночью я лег спать поздно. Точнее, я ложился спать поздно всю эту неделю. Шампанское дает о себе знать.

Но сонливость снимает как рукой, когда я слышу: «Елена Енина».

Я резко поднимаю голову и вижу перед собой на сцене мою валькирию.

Черт побери. Я почти забыл, как она прекрасна. На ней красное платье, подчеркивающее каждый изгиб тела. С моего ракурса ее ноги кажутся десятимильными. Девушка настолько великолепна, что в зале при виде нее воцаряется тишина. Все девушки были хорошенькими, но Елена не просто хорошенькая. Она гребаная чаровница.

Поверить не могу, что Елена здесь. Это наша вторая встреча за две недели. Если бы я верил в знаки, то счел бы это несомненным чудом.

Я глазею на нее, разинув рот, когда девушка поворачивается и смотрит прямо на меня. Елена замирает, и между нами пробегает электрический разряд.

Разумеется, моя сестра это замечает. Ничто не ускользнет от ее внимания.

Аида наклоняется ко мне и шепотом спрашивает:

– Ты ее знаешь?

Я коротко мотаю головой.

– Нет, – лгу я.

– А выглядит так, будто знаешь, – бормочет она.

Торги уже начались.

Каждый присутствующий мужчина хочет Елену. Цена повышается с каждой секундой. Я оглядываюсь на торгующихся мужчин, желая оторвать голову каждому из них. Как смеют эти гребаные ничтожества пытаться купить свидание, словно у них есть хоть какие-то шансы на ночь с этой богиней?

Я не смотрю ни на кого из них. Я их просто, черт возьми, ненавижу. Особенно Карла Энглвуда. Он высокомерный говнюк, с которым мои братья бодались несколько лет назад, когда он пытался заблокировать наши разрешения на строительство башни на Оук-стрит. Он застройщик и такой же головорез, как и любой мафиози. А еще Энглвуд коллекционирует машины, часы и женщин, словно игральные карты. Держу пари, он был бы не прочь прибрать к рукам Елену.

Как она вообще здесь оказалась? Я оглядываю столики в поисках ее отца.

Я знаю, как выглядит Алексей Енин. Мы не встречались с ним лично, но Неро показывал мне зернистое фото, когда Алексей только заменил Кристоффа на посту главы чикагской «Братвы». Это было старое фото времен его службы в КГБ, когда Енин был молодым и стройным, с аккуратно подстриженными усами.

Я замечаю его в противоположном углу зала. Он не сильно изменился с той фотографии, разве что теперь вместо военной формы на нем смокинг, а сам мужчина чуть раздался в груди и плечах и отпустил бороду. Алексей ухмыляется Елене, довольный тем, что она вызывает такой интерес.

Его я тоже ненавижу. Не знаю, какую он преследует цель, выставляя свою дочь на торги, но мне это не нравится.

Я наблюдаю за тем, как разгорается настоящая война между мужчиной, который слишком стар, чтобы даже подумать о том, чтобы прикоснуться своими морщинистыми руками к Елене, нахальным мажором, который практически пускает слюни на стол, и этим алчным ублюдком Энглвудом.

Я не хочу, чтобы она досталась кому-то из них.

Если кто-то и поведет Елену на свидание, это буду я.

Не успев подумать, не успев даже решить, что именно скажу, я поднимаю номерную карточку и выкрикиваю:

– Двадцать тысяч!

Кэллам смотрит на меня так, словно у меня только что выросла вторая голова. Аида кажется не менее шокированной, а затем удивление на ее лице сменяется ликованием.

– Какого хрена ты творишь? – хихикая, радостно спрашивает она.

Мажору не потягаться с такой суммой, и он выбывает из игры. Но Энглвуд переводит на меня упрямый взгляд. Нам уже доводилось вступать в перебранку, и теперь он в восторге от возможности нагадить мне прилюдно, не опасаясь получить после этого по зубам.

Мы торгуемся, поднимая ставку от двадцати до двадцати шести.

Энглвуд в бешенстве – частично потому, что уже был уверен, что заберет Елену с собой, а еще и потому, что я пробудил в нем соревновательный дух. На кону его гордость, и мужчина не собирается отступать.

Впрочем, про меня можно сказать то же. Но мне насрать на мнение других людей. Я торгуюсь с одной-единственной целью – потому что хочу встретиться с Еленой снова. Если уж ее отец согласился выставить девушку на сцену на этот аукцион свиданий, он определенно не против, чтобы кто-то выиграл вечер с ней. Так почему бы не я?

Это может быть моим единственным шансом пригласить Елену на свидание с его благословения. Мой шанс увидеться с ней и не разжечь войну между нашими семьями.

– Тридцать тысяч, – предлагает Энглвуд и бросает на меня взгляд, преисполненный триумфа, словно мне не потягаться с этой ставкой.

Просто нелепо выкладывать такие суммы за свидание.

Но мне плевать. На что еще мне тратить свои деньги?

Я смотрю на Елену, пытаясь понять выражение ее лица. Хочет ли она, чтобы я продолжал? Хочет ли увидеть меня снова?

Сложно понять, о чем думает девушка. Я и не ожидаю от нее чего-то столь банального, как улыбка. Елена – русская, а они не привыкли к показному дружелюбию.

Но я смотрю в эти большие сверкающие фиалковые глаза, сияющие, словно две звезды, и почти уверен, что она тоже хочет этого.

– Пятьдесят тысяч, – говорю я.

Вот и все, Энглвуд. С разочарованной усмешкой он отбрасывает свою номерную карточку.

Елена моя. Пусть даже на один вечер.

Я испытываю такой прилив восторга, какого не испытывал ни разу за последние месяцы. Долгожданная победа.

– Ты с ума сошел, – хихикает Кэллам.

– Что ж, если ты хотел спустить все деньги на девчонку, по крайней мере, ты выбрал самую горячую, – ухмыляется Аида. – Боже, подумать только, какими высокими будут ваши дети… вы можете родить целую команду НБА[14]!

Она морщится, когда Кэллам наступает под столом ей на ногу.

– Ай! Почему ты… ой, прости, Себ. Я не хотела упоминать… ну, ты понимаешь.

– Вы можете говорить о баскетболе. Это не Волан-де-Морт.

– Я знаю, – говорит Аида. – Просто пытаюсь проявить чуткость.

– Не нужно, – отвечаю я. – Это смотрится странно и выходит у тебя чудовищно.

Я жесток с сестрой, но мне плевать. В кои-то веки напоминание о моей бывшей мечте почти не ранит. Я слишком занят мыслями о том, что мы будем делать с Еленой на самом дорогом в мире свидании. Раз уж я уже выложил пятьдесят тысяч, то могу потратить все до копейки.

– Ты заплатил пятьдесят тысяч долларов. Можешь заставить ее делать все, что захочешь… – с благоговением произносит Аида. – Можешь заставить ее играть с тобой в «Колл оф дьюти». Или слушать Джона Майера. Или пойти в ту вонючую закусочную на Бродвее, которую ты так любишь…

– Не слушай предложения Аиды, – говорит мне Кэл. – Ее идеальное свидание – обнести магазин мерча в Райливилле.

– Э-э, так и есть, – убежденно говорит моя сестра. – Я купила нам парные пижамы. И пушистые тапочки! Ты обожаешь эти тапки, так что не строй из себя крутого перед Себом.

– Они мягкие, – признает Кэл.

Я качаю головой, глядя на этих двоих, и ощущаю удивительную легкость в груди.

Похоже, удача мне, наконец, улыбнулась.

Мне не удалось пообщаться с Еленой лично после аукциона – она вернулась за столик отца в другом конце зала, и они почти сразу покинули мероприятие.

Я надеюсь, это не означало, что Алексей был в гневе оттого, что я купил свидание с его дочерью. В конце концов, он позволил ей участвовать, понимая, что исход торгов непредсказуем.

Щедрое пожертвование почти полностью опустошило мой текущий счет, но это и неважно – у меня повсюду припрятана наличка, и ее куда больше, чем пятьдесят тысяч. Каждый из отпрысков Галло получает ежегодное пособие из семейного фонда, и, если надо, мы всегда можем получить еще. Я жил экономно, снимая квартиру на пару с Джейсом. Пятьдесят тысяч, конечно, не мелочь на карманные расходы, но я с радостью заплачу их.

В ответ организаторы мероприятия предоставляют мне контактные данные Елены, чтобы я мог договориться о свидании. Они, разумеется, и так у меня уже были – недоставало лишь разрешения на связь. Я тут же пишу девушке:

Минуту спустя она отвечает:

Мой ответ:

И ее:

Представляю себе презрение на ее лице. Уж не знаю, раздражает ли девушку то, что с ней обращаются как с собственностью, или Елена в принципе предпочитает плохих мальчиков тем, кто следует правилам. Но, разумеется, ее отец не просто какой-то там гиперопекающий родитель. На кону здесь стоит гораздо большее.

На секунду она пропадает, а затем отвечает:

Я улыбаюсь.

Мы назначаем свидание на следующую субботу. Всю неделю я чувствую себя на седьмом небе. Я давно не предвкушал чего-то так сильно.

Хорошо, что Данте в Париже. Будь он здесь, то, как пить дать, попытался бы меня остановить. Я даже слышу его низкий голос и вижу перед собой его взгляд бывалого солдата: «Думаешь, это хорошая затея, Себ? Приглашать на свидание единственную дочь главы „Братвы“? Ты же знаешь, что они скормят тебя гребаным псам, если ты хоть пальцем ее тронешь».

Данте попытался бы заставить меня все отменить. Но его здесь нет, а со стороны Неро было бы величайшим лицемерием пытаться читать мне лекции о неуместных романтических связях. До встречи с Камиллой главное, что привлекало его в женщинах, – это их недоступность и вероятность навлечь на себя кучу проблем.

Аида тоже не вправе читать мне морали – сколько раз я сам выручал ее из передряг. Впрочем, она, похоже, и не собирается меня отговаривать. Сестра своими глазами видела Елену, чтобы понимать, что это бесполезно. Все, что говорит мне на прощание Кэл, когда я высаживаю парочку у их дома, это: «Удачи».

Время до субботы тянется бесконечно. Я пытаюсь отвлечься на работу, тренировки и планирование свидания, которое Елена не скоро забудет.

Я забираю девушку из особняка ее отца на Астор-стрит. Он стоит в самом конце тенистой, обсаженной деревьями аллеи, на обширной территории, окруженной высокими каменными стенами.

Ворота открыты, словно меня ожидают. На своем пикапе я еду по подъездной дорожке, которая ведет прямо к неприступному каменному фасаду.

Дом слегка напоминает замок своими многоуровневыми стенами, башнями и высокими узкими окнами, увенчанными готическими арками. Но его трудно назвать красивым – он грузный и массивный, а в каждой точке обзора установлено по камере наблюдения. Подстриженные живые изгороди тоже выглядят угнетающе – они слишком аккуратные и однообразные и нисколько не скрывают тебя от любопытных глаз.

Я почти уверен, что увижу Алексея Енина. Паркуясь и подходя ко входной двери, я мысленно готовлюсь встретиться с ним лицом к лицу. Однако дверь открывает один из его служащих – брутального вида мужик с бровями как у кроманьонца, прищуренными глазами и коротко подстриженной бородой. Настоящий крепыш. Не такой, конечно, крупный, как Данте, но довольно близко к нему – Dobryy den', – вежливо говорю я по-русски. Это одна из тех четырех фраз, что я знаю.

Охранник молча осматривает меня с головы до ног. Я почти уверен, что он обыщет меня на предмет оружия, однако мужчина открывает дверь чуть шире и отходит, чтобы я мог зайти в дом.

Теперь Алексей шагает мне навстречу, одетый в кашемировый свитер и брюки-слаксы, на ногах у него бархатные тапочки.

– Себастиан Галло, – произносит он своим зычным голосом.

Мужчина протягивает ладонь для рукопожатия. Она большая и твердая, а пальцы распухли так, что золотое кольцо на правой руке врезалось в кожу.

Я испытываю какое-то атавистическое нежелание прикасаться к нему, но, конечно, когда имеешь дело с гангстерами, приходится подавлять эти порывы. Приходится жать им руки, хлопать по плечу и разделять с ними трапезу, даже если все инстинкты твоего тела кричат о том, что от такого опасного человека нужно держаться подальше.

Черты лица Алексея крупные и грубые, ничуть не напоминающие ошеломляющую красоту его дочери. Но кое в чем они похожи: его гладкие седые волосы, рассыпанные по плечам, тоже отдают чем-то варварским – диким и чужеземным.

К нам подходит еще один мужчина, гораздо моложе. На вид ему лет двадцать пять – мой ровесник. Парень в точности похож на Елену. Так сильно, что это даже пугает. Он светлый блондин с теми же фиолетовыми глазами и теми же резкими экзотическими чертами лица. На нем строгий темный костюм с высоким воротником, как у священнослужителя. Но выражение лица парня ничуть не соответствует его чопорному внешнему виду – он широко улыбается и протягивает ладонь для рукопожатия.

– Адриан, – представляется он. – Брат Елены.

– Priyatnoh poznahkohmeetzah, – выдаю я еще двадцать пять процентов своего русскоязычного репертуара.

– Хо! Весьма неплохо, – говорит Адриан, одобрительно кивая головой. – А ты отлично подготовился, друг мой.

Как и у Елены, у Адриана слышится русский акцент, но сам английский безупречен.

Я чувствую, что Алексей наблюдает за нашим взаимодействием. Выражение его лица прочесть куда сложнее, чем его сына. Недовольным он не кажется, но и дружелюбным мужчину назвать трудно.

– Позвольте прояснить ситуацию, – говорю я. – Между моей семьей и «Братвой» были свои конфликты. Я надеюсь, что мы сможем оставить их позади. Теперь, когда вы встали во главе чикагского филиала, я надеюсь, что мы сможем сосуществовать мирно и, возможно, даже взаимовыгодно.

– Ты говоришь от лица своей семьи? – прищурившись, спрашивает Алексей, глядя на меня бледно-голубыми глазами.

Я колеблюсь. Это животрепещущий вопрос в последнее время. Но если не я, то кто? Мой отец не собирается встречаться с «Братвой» в ближайшее время, Данте тем более.

– Я говорю от лица Галло, – отвечаю я. – Не Гриффинов. Но, уверен, они бы сказали то же. Мир на пользу нам всем.

– Я вот думаю, всем ли он принесет равную пользу? – низким голосом спрашивает Алексей.

– Да ладно тебе, отец, – говорит Адриан. – Себастиан пришел сюда не дела обсуждать. Он хочет получить то, за что заплатил.

Адриан говорит об этом с легкостью, но мне все же хочется прояснить и этот вопрос.

– Я торговался за свидание с Еленой, – говорю я. – Только за свидание. Я намерен относиться к ней с уважением.

– Разумеется, – произносит Алексей. – Я знаком с итальянским понятием чести.

Трудно сказать, сарказм это или нет.

Я чувствую напряжение и неловкость, будто мне приходится следить за каждым движением Алексея. Это напоминает мне о защите противника на баскетбольной площадке: ты должен стать его тенью, двигаться и перемещаться вместе с ним, выжидая момент, когда он попытается обмануть тебя, заставив сделать неверный шаг, или когда он решит пойти в мощный прорыв, чтобы проскочить мимо тебя.

Не знаю, что именно задумал Алексей, но я чувствую в нем противника.

– Родион! – резко зовет Алексей служащего, который открыл мне дверь. – Приведи Елену.

Елена спускается по ступенькам так быстро, словно все это время ждала наверху. Она одета в шорты с высокой талией и симпатичный топ с цветочным принтом, который завязывается спереди. Мне хочется сделать девушке комплимент, но я чувствую неловкость оттого, что ее отец и брат стоят тут.

– Пойдем, – говорит она, не глядя на меня.

– Приятно познакомиться, – повторяю я, обращаясь к Адриану и Алексею – на этот раз по-английски.

Елена идет за мной к машине и кажется удивленной, увидев, что я вожу разбитый «Форд Ф-150».

– Что это? – спрашивает она.

– Пикап, – отвечаю я, открывая перед девушкой дверь. Кузов слегка приподнят, поэтому я подаю ей руку, чтобы помочь сесть, хоть для Елены это и не так необходимо, как для куда более миниатюрных девушек.

– Я думала, мафиози разъезжают на «БМВ» и «Кадиллаках», – замечает она.

– Я не очень-то помещаюсь в седан, – говорю я, обходя автомобиль, чтобы забраться на водительское сиденье. – Да и ты, честно говоря, тоже.

Уголок ее полных губ слегка приподнимается.

– Этот пикап выглядит старым, – говорит девушка.

– Он и есть старый.

– Любишь привлекать к себе внимание?

– Зависит от того, с какой целью.

Елена поднимает бровь, ожидая продолжения.

Я завожу двигатель со словами:

– Например… Я был бы не против, если бы все мужчины глазели на девушку в моих объятиях.

Ее улыбка становится чуть шире, демонстрируя ямочку на правой щеке.

– Ты бы не ревновал? Большинство мужчин терпеть не могут, когда кто-то смотрит на их женщин.

– Если девушка так же прекрасна, как ты, их трудно в этом винить.

Елена разглядывает меня, поджав губы.

– А ты не скупишься на комплименты.

– Как можно скупиться на то, что бесплатно.

– Русский мужчина указал бы мне на мои недостатки, чтобы я не забывала о смирении.

– Не представляю, как бы он смог это сделать.

– Ты про мое смирение?

– Нет, – говорю я. – Про твои несуществующие недостатки.

На этот раз Елена фыркает и качает головой:

– Я не доверяю твоей лести.

Я пожимаю плечами:

– Просто говорю как есть. Именно это понравилось мне в тебе с самого момента нашей встречи. Ты говоришь что думаешь, безо всякой херни.

Ее глаза темнеют, из фиолетовых становясь темно-синими.

– Хотелось бы, – говорит Елена.

Видимо, речь идет об ее отце, который исчезает в окне заднего вида, когда мы отъезжаем – но недостаточно быстро.

– Похоже, тебе не всегда удается говорить что думаешь в этом доме, – замечаю я.

– Если только я не хочу остаться без ногтей, – говорит Елена.

Я бросаю на девушку взгляд, чтобы убедиться, что она шутит. Отец не стал бы причинять ей боль, правда? Елена его единственная дочь…

– А что твой брат? – спрашиваю я.

Стоит нам сменить тему, как напряжение уходит с лица девушки. Впервые я вижу, как Елена улыбается, показывая красивые белые зубы.

– Адриан – мой лучший друг, – просто говорит она. – Мы близнецы.

Я не знаком с другими близнецами, и у меня в голове роится с десяток вопросов. Большинство из них дурацкие, и Елене наверняка задавали их уже сотню раз.

Я выбираю этот:

– Это отличается от отношений обычных братьев и сестер? Знаю, что все так думают, но вы же не читаете в самом деле мысли друг друга…

Елена тихо смеется.

– Ну, я точно не знаю, у меня ведь нет других братьев или сестер. Но, мне кажется, отличается. Мы понимаем друг друга. Я действительно знаю, что Адриан думает или чувствует. Но не потому, что могу читать его мысли, а потому, что он очень похож на меня.

Это я могу понять. Я чертовски хорошо знаю Данте, Неро и Аиду. Но наша связь поделена на четыре. Елена же сосредоточена только на одном человеке.

– А что твоя мать? – спрашиваю я.

– Она умерла, – говорит Елена таким тоном, что становится ясно, что дальше расспрашивать не стоит.

– Моя тоже.

– Вот как? – девушка оборачивается ко мне, и ее голос смягчается.

– Да. Она умерла, когда мне было восемь. Mama была концертирующей пианисткой. Ты тоже играешь на пианино, да?

Я вспоминаю, что говорили про Елену на аукционе.

– Да, – тихо отвечает девушка, нервно сплетая руки на коленях. У нее длинные, тонкие, изящные пальцы. Неудивительно, что она музыкант. – Но я уверена, что мне далеко до твоей мамы. Я никогда не играла профессионально.

– А хотела?

Елена сжимает губы, не сводя глаз со своих рук.

– Возможно, – отвечает она.

– Мне бы хотелось услышать твою игру.

Девушка сжимает руки в кулаки и качает головой.

– Я давно не практиковалась, – говорит она.

Я везу нас на Гранд-авеню, где в самом разгаре уличная ярмарка. Это летний фестиваль кулинарии, который проводится каждый год в первую неделю июня. Еще не успев подъехать, мы уже чувствуем дразнящие ароматы жарящегося мяса и свежеиспеченных булочек и слышим какофонию из музыки, смеха и выступления уличных артистов.

Елена оживляется при виде ярких красок и суеты.

– Сегодня какой-то праздник? – спрашивает она.

– Нет, – отвечаю я. – Летом в городе полно уличных ярмарок. Эта моя любимая.

Мне приходится припарковать машину в нескольких кварталах, потому что улицы перекрыты. Елена, похоже, не против пройтись, и она устремляется вперед, желая скорее слиться с толпой.

По обеим сторонам дороги выступают уличные артисты, демонстрируя фокусы, акробатические номера, шпагоглотание и фарсовые сценки. Елена, кажется, особенно заинтригована двумя девушками, которые изгибаются и балансируют в сложных позах, лежа друг на друге.

– Они сильные, – одобрительно говорит она.

– Думаешь, смогла бы так же? – спрашиваю я.

Елена размышляет.

– Ну, мне надо будет много тренироваться.

– Хочешь есть? – предлагаю я.

– Да, – кивает девушка.

Даже если она и не хотела до этого, невозможно устоять перед манящими запахами, разносящимися от фургончиков с едой, протянувшихся почти на милю вдоль Гранд-авеню. Я пытаюсь объяснить девушке разнообразные блюда, которые она раньше не видела: фанел-кейк, тако индейцев навахо, лобстер-ролл, мексиканская уличная кукуруза, сэндвичи с тушеной свининой, коктейли с замороженным вином и пирожные вупи-пай.

В итоге я покупаю нам всего по чуть-чуть на пробу, даже несмотря на то, что при взгляде на некоторые блюда Елена морщит нос.

– Да ладно тебе, – дразню ее я. – Я знаю, что в России вы едите куда более странные вещи.

– О чем это ты? – резко спрашивает девушка. – У нас абсолютно нормальная еда. Не то что это зажаренное и насаженное на палочку нечто!

– Если ты можешь есть рыбьи яйца и селедку, то жареный чизкейк тебе точно понравится куда больше, – сообщаю ей я.

– Я не люблю селедку, – признается Елена.

Она пробует всего понемногу – хотя бы кусочек – и даже фаршированные сыром перцы халапеньо, завернутые в бекон, на которые смотрела особенно подозрительно.

Ей приходится по вкусу уличная кукуруза, а вот брискет с начо девушка нарекает «неаккуратным» и «жирным». Десерты, они и в Африке десерты, так что Елена по достоинству оценивает банановый кекс и круассан с «Нутеллой», которые съедает в три приема.

– А вот это вкусно, – говорит она. – Такое можно продавать в Москве.

– Думаю, Екатерина Вторая назначила бы меня наследником престола, если бы я приготовил для нее это, – говорю я.

Елена фыркает, слизывая с большого пальца шоколад.

– По крайней мере, пожаловала бы тебе дачу в Завидово.

– Не знаю, что это, но звучит неплохо.

Пока мы изучаем маленькие киоски с ювелирными изделиями и сушеными травами, мылом ручной работы и свежим медом, Елена рассказывает мне о системе русских летних домов, первоначально подаренных царем своей знати, затем захваченных во время русской революции, а теперь возрожденных в виде современных особняков, стоящих за городом и принадлежащих состоятельным олигархам.

– У нас тоже есть такие, – говорю я. – Мы зовем их cabin – «шалашами», хоть они и внушительных размеров и не имеют ничего общего с походами.

– Я не понимаю походы, – сообщает Елена. – Спать среди насекомых и грязи.

– Под звездами, – добавляю я. – На свежем воздухе.

– С медведями.

– Понятия не имею, почему я их защищаю, – смеюсь я. – В жизни не ходил в поход.

Мы с Еленой улыбаемся друг другу, оживленные окружающими нас людьми, хаосом образов и звуков. Даже на фоне всего этого мне хочется смотреть только на ее лицо. Чем больше людей нас окружает, тем больше эта девушка кажется мне самым прекрасным созданием, которое я когда-либо видел. Все головы поворачиваются, чтобы посмотреть на нее, и моя в первую очередь.

Мне нравится спорить с Еленой о походах. Мне нравится говорить с ней о чем угодно. Я спрашиваю девушку про ее любимые книги, фильмы и музыку. Она рассказывает мне, как выучила английский, смотря с мамой американские фильмы.

– Она любила фильмы, любые. Была одержима Юлом Бриннером. Он ведь тоже русский. Родился во Владивостоке. Мама говорила, что они были почти соседями, – Елена замолкает, видя, что я не понимаю шутки. – Владивосток – это портовый город возле Японии. Он на противоположном конце России от Москвы, – поясняет она. – Их разделяет девять тысяч километров.

Интересно, получится ли мне скрыть тот факт, что я и Москву-то не найду на карте – если только она уже не отмечена.

К счастью, Елена не собирается проверять мою эрудицию. Она продолжает:

– Мы смотрели все фильмы с Бриннером. Я могла бы процитировать «Король и я» наизусть. Мама часто рассказывала мне, как Юл приехал в Нью-Йорк и за деньги позировал обнаженным, а затем начал сниматься в кино…

У Елены подрагивает мускул на лице, когда она добавляет:

– Моя мать тоже была моделью…

– Можно догадаться, – говорю я. – Вряд ли ты похожа на своего отца.

Елены издает короткий смешок, но ее лицо остается печальным.

– Возможно, она мечтала о том же, – говорит девушка. – Мама никогда не говорила об этом, но то, как она рассказывала о Бриннере… может, она тоже хотела сбежать и приехать сюда…

Она замолкает.

– Ты приехала сюда, – говорю я Елене. – Пусть и не в Нью-Йорк, но Чикаго довольно близко.

Елена медленно кивает.

– Да, – говорит она. – Маме бы это понравилось.

Полдня пролетело в прогулке по ярмарке. Но вот мы дошли до конца, и теперь нам предстоит неблизкий путь до пикапа.

– Хочешь, доедем до машины на такси? – предлагаю я Елене.

– Нет… – отвечает она, глядя на берег озера перед нами. – А что вон там?

Девушка указывает на Колесо столетия в самом конце Военно-морского пирса.

– Хочешь прокатиться? – спрашиваю я.

Елена выглядит слегка обеспокоенно, но отвечает:

– Да.

– Ноги еще не отваливаются? – уточняю я, глядя на ее сандалии.

– Нет, – отвечает девушка, качая головой.

Мы идем вдоль Военно-морского пирса, минуя парк и магазины, останавливаясь, только чтобы купить билеты. Чем ближе мы подходим, тем более встревоженной кажется Елена, а огромное колесо вырастает над нами. Но только когда мы садимся в кабинку, девушка признается:

– Я слегка боюсь высоты.

– Тогда почему захотела покататься? – спрашиваю я.

– Потому что это очень красиво! – яростно поясняет она.

Когда кабинка начинает подниматься, лицо девушки становится бледнее, чем когда-либо. Но она смотрит в окно, любуясь видом на озеро, окруженное с западной стороны высотными зданиями.

Кабинка слегка покачивается, когда колесо останавливается и вновь трогается с места, чтобы другие люди сели вслед за нами. Елена подпрыгивает, хватая меня за бедро. Ее ногти впиваются мне в кожу даже сквозь джинсы, но я не против. Я кладу свою руку поверх ее и нежно массирую, пока девушка не расслабляется.

Чтобы отвлечь ее, я говорю:

– А ты знала, что самое первое колесо обозрения установили здесь, в Чикаго?

– Правда? – переспрашивает девушка.

– Ага, для Всемирной выставки в году… эдак… тысяча восемьсот девяносто третьем? Хотели затмить Эйфелеву башню.

Елена поднимает бровь.

– Трудно затмить Эйфелеву башню.

– Ага, – ухмыляюсь я. – Но она не движется.

Мы почти добрались до вершины. Движение снова прекращается, и мы смотрим на воду. Солнце садится, и небо окрасилось в оранжевый цвет. Серые облака напоминают дым, а солнце – раскаленную головешку. Берег ласкают волны цвета насыщенного индиго с белыми барашками на гребне. Мы молча созерцаем эту неземную красоту, глядя на нее сквозь стекло.

– Смотри, – говорит Елена. – Звезда.

Бледная звезда едва начала проявляться на темной полосе неба.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на девушку. Закатный свет горит на ее коже, окрашивая в золотой цвет. Ее глаза кажутся светлее, чем обычно – они бледные, как лаванда, и сияют из-под темных ресниц. Губы слегка приоткрыты.

Я наклоняюсь и целую ее. Как только наши губы встречаются, колесо вновь приходит в движение, и мы ныряем по движению колеса вниз. Это происходит не быстро, но мое сердце подпрыгивает, и я обхватываю лицо девушки ладонями, чтобы удержать наши губы прижатыми друг к другу.

Елена делает то же, и ее длинные тонкие пальцы погружаются в мои волосы. Она глубоко целует меня, на ее губах вкус сахарной пудры и, слегка, шоколада.

Поцелуй длится и длится. Я тяну девушку к себе на колени, и теперь она сидит на мне верхом. От этого движения наша кабинка покачивается туда-сюда, но Елена, похоже, не против. Мои руки крепко обвивают ее, и она обнимает меня в ответ, и, кажется, ничто не способно причинить нам вред, даже если мы рухнем с высоты в сто футов.

Я еще никогда не был так поглощен поцелуем. Мир вокруг нас словно растворился. Нет ничего, кроме этой кабинки, залитой закатным солнцем, и наших переплетенных тел.

Затем кабинка резко останавливается, и оператор открывает дверцу.

Изумленные, мы с Еленой прерываем объятие. Поездка закончилась. Мы все пропустили, забывшись в поцелуе.

Когда мы покидаем колесо обозрения, я говорю:

– Прости, я не хотел отвлечь тебя.

Не знай я девушку, мне бы показалось, что Елена покраснела.

– Ничего, – говорит она. – Вообще-то… это было идеально.

Возможно, мне стоило бы спросить об этом позже, в сообщении, чтобы не ставить девушку в неловкое положение. Но я не могу удержаться и говорю:

– Ты встретишься со мной снова? На этот раз бесплатно?

Я произношу это с легкостью, словно в шутку. Но мое сердце бешено бьется в груди.

Елена молчит, и я вижу, что она обдумывает что-то. Надеюсь, размышляет о том, как отреагирует ее отец, а не пытается решить, нравлюсь ли я ей.

Наконец она произносит, тихо и серьезно:

– Не уверена, что это хорошая идея, Себастиан.

– Я знаю, что это плохая идея. Но ты этого хочешь? – спрашиваю я.

Девушка смотрит на меня, и ее прекрасные глаза все еще сияют в меркнущем свете.

– Да, – произносит она так же яростно, как сказала мне, что хочет прокатиться на колесе обозрения. – Я хочу этого.

– Тогда не беспокойся из-за своего отца, – говорю я. – Я большой мальчик. Я могу о себе позаботиться.

Когда Себастиан высаживает меня у дома, на улице уже стемнело. Родион Абдулов открывает мне дверь, беззвучно, как и всегда. Предыдущий глава мафии вырезал ему язык – по неизвестной причине. Мой брат говорит, что раньше Абдулов был весельчаком и любил саркастические шутки – пока не дошутился. Его босс наказал Родиона, чтобы тот никогда больше не смог говорить. Но я бы не стала верить брату на слово – он из тех, кто не позволит правде встать на пути хорошей истории.

Представить не могу, чтобы Родион когда-нибудь шутил. Я даже ни разу не видела, чтобы мужчина улыбался, а приказы моего отца он выполняет не просто послушно, но ревностно. Похоже, ему просто нравится жестокость.

Этим вечером молчание Родиона кажется особенно осуждающим. Когда я прихожу домой, мне всегда кажется, что у меня неприятности, вне зависимости от того, чем я занималась.

Мой отец работает в своем кабинете с бокалом виски в правой руке и дымит одной из этих толстых кремовых сигар, что пахнут ванилью и кофе. Это достаточно приятный запах, но он нервирует меня так же, как и каждый знакомый до боли предмет в этом кабинете: тяжелые кожаные кресла, темный эбонитовый стол и портрет генералиссимуса Суворова на стене. Александр Суворов – герой моего отца. За всю свою военную карьеру полководец не проиграл ни одного крупного сражения. Даже Наполеон восхищался им.

Бледные глаза отца смотрят на меня сквозь завесу голубого дыма.

– Как прошло свидание? – спрашивает он.

– Хорошо, – коротко отвечаю я.

– Было что-нибудь интересное?

– Нет, – качаю я головой. – Мы просто ходили на уличную ярмарку.

Просто уличная ярмарка. Просто самый радостный день в моей жизни.

Я чувствовала себя такой свободной и счастливой, бродя среди этих красок и суеты, глядя на все эти странные и необычные штуки, которых никогда не видела раньше.

Я привыкла, что меня сопровождают крупные мужчины в качестве охраны, но с Себастианом все было иначе. Он не сопровождал меня – он шел со мной, показывая что-то красивое и необычное, что я могла не заметить, и объясняя то, что могла не знать. Развлекая меня шутками и беседой.

Я недооценила Себастиана, думая, что он окажется избалованным американским мафиози, надменным и нахальным, но в конечном счете хлюпиком. Но чем больше времени я проводила с парнем, тем больше убеждалась, что он ничуть не надменный и не нахальный, а на самом деле проницательный и довольно обходительный.

И на хлюпика он тоже не тянет. Иов дрался с ним не вполсилы, и все же Себастиан неплохо его отметелил. А то, как парень торговался за меня на аукционе… он не рисовался. Он знал, чего хочет, и шел к этому.

Разумеется, я не собираюсь говорить ничего из этого своему отцу.

Я чувствую, как он изучает меня, как его взгляд впился в мое лицо, словно желая проникнуть под кожу и прочесть мысли, которые крутятся у меня в голове.

– Ты продолжишь видеться с ним, – велит отец.

Я и так хотела этого. Но не потому, что приказал мой отец. Не под его надзором, не по его плану.

Я даже не знаю, в чем именно состоит этот план. Отец не делился со мной деталями. Я бы даже сказала, ему доставляет удовольствие скрывать их. Мне запрещено находиться в комнате, пока папа проводит стратегические совещания со своими старшими товарищами и моим братом.

Впрочем, я знаю о его делах больше, чем он думает. Я умна и наблюдательна. Я не шатаюсь по дому, выслеживая всех и вся, как Родион, но я все равно слышу многое.

Адриан тоже рассказывает мне всякое. По крайней мере, рассказывал раньше. Чем сильнее отец затягивает его в свои дела, тем больше брат отдаляется от меня. Порой кажется, что между нами все по-прежнему. Но порой нет.

Что бы папа ни задумал, ничем хорошим для Галло это не кончится.

Я видела, с каким выражением лица он говорит об итальянской и ирландской мафии. Он в ярости от того оскорбления, которое они нанесли «Братве». От того, как прибрали к рукам наши территории и уничтожили наш бизнес. Как убивали наших людей.

Фергус Гриффин застрелил Колю Кристоффа в театре «Харрис», а затем использовал свои политические связи, чтобы выйти сухим из воды. Это можно было бы простить – в конце концов, Коля был заносчивым говнюком, который думал, что сможет справиться с двумя могущественнейшими семьями города, не упрочив как следует свой союз с польской мафией.

Но затем Галло похитили «Зимний алмаз».

Такое оскорбление не забывается.

Этот камень имел для «Братвы» почти мистическое значение. Он был овеян самыми разными мифами и легендами, и считалось, что алмаз принесет удачу всякому, кто им владеет. Однако, лишившись его, с удачей тоже можно попрощаться.

Я не верю в проклятия. Но действительно, как только камень был украден у Николая Второго, вся его семья была казнена революционерами.

С тех пор алмаз переходил из рук в руки – от вора к коллекционеру, от коллекционера к олигарху. Наконец он вернулся в музей «Эрмитаж» в Санкт-Петербурге.

Это почти безупречный голубой алмаз в пятьдесят карат, практически бесценный – впрочем, если люди захотят что-то продать, они всегда сойдутся в цене.

«Братва» знала, что камень у Коли – он украл его из музея. Кристофф, конечно, делал вид, что это не так, но утаить такой секрет невозможно. Вместе с ним в ограблении участвовал один из его приспешников, не зная, что именно они похищают. Когда кража вскрылась, все стало очевидно, и тот начал внимательно следить за Кристоффом, чтобы выяснить, где тот спрятал камень. Однажды приспешник заметил алмаз в личном сейфе Коли, когда тот доставал немного наличных. Должно быть, Кристофф понял, что его видели, потому что после его смерти, последовавшей вскоре после этого, приспешники, подчищавшие сейф, не смогли найти алмаз.

Ушло несколько месяцев на то, чтобы найти, куда он его перепрятал. Как последний дурак, Коля доверился посторонним – Рэймонду Пейджу, владельцу «Альянс-банка» в Чикаго. Он положил его в свое хранилище, которое казалось неприступным. Но у каждого хранилища есть свои бреши. В «Альянс-банке» этой брешью стал Неро Галло.

Именно мой отец узнал правду. Он пригласил Пейджа на вечерний круиз по озеру Мичиган. Сделал вид, что, вступив в новую должность, хочет кратко обсудить деловые отношения «Братвы» с «Альянс-банком».

Я была с ними в тот вечер, и мой брат тоже – возможно, чтобы притупить бдительность Пейджа. Чтобы все выглядело как светское мероприятие.

Но бдительность Пейджа ничуть не притупилась. Он привел с собой двух телохранителей, отобранных за внушительные размеры и угрожающий внешний вид и вооруженных до зубов.

Наслаждаясь ужином из палтуса-пашот и попивая прекрасный сухой рислинг, Рэймонд Пейдж начал понемногу расслабляться, но, что еще важнее, расслабляться начали его охранники.

Родион предложил им сигареты с опиумом. Наркотик быстро возымел эффект. Его было недостаточно, чтобы убить их, но достаточно, чтобы замедлить реакцию. Родиону и Иову не доставило труда всадить пули им в лоб, прежде чем охранники успели достать собственные стволы.

Их тела рухнули на палубу, а вилка Пейджа – в соус бешамель на его тарелке, обрызгав мне руку. Я сидела рядом с Рэймондом, что весьма меня раздражало, потому что он весь вечер пользовался возможностью пялиться в мое декольте.

Теперь взгляд мужчины был прикован только к моему отцу, и его лицо застыло от ужаса.

Бессвязно лопоча, Рэймонд начал молить о пощаде, пытаясь объясниться.

– Это была не моя вина! Я не говорил никому ни слова, хранилище взломали! Камень украли! Я здесь ни при чем, я не…

Отец оставался абсолютно спокоен и продолжал размеренно есть свой палтус.

– Кто его украл? – спросил он.

– Это был Неро Галло! – воскликнул Пейдж. – Я в этом уверен. Неделей ранее он наведывался в хранилище. Изучал планировку, расположение камер…

– Где камень теперь?

– Я не знаю! – со стоном произнес Пейдж. – Я присматривался и прислушивался, тратил кучу денег. Я готов был заплатить каждому, кто расскажет мне, где он теперь…

Отец пропустил это все мимо ушей, поскольку было очевидно, что усилия Пейджа ни к чему не привели.

– Как Неро Галло узнал про алмаз? – потребовал он ответа.

И вот Рэймонд Пейдж запнулся. Эту информацию он выдавать не хотел. Возможно, именно тогда мой отец и решил его пытать. А может, это изначально входило в его планы.

К этому времени мы отплыли уже далеко. Берег и другие лодки давно остались позади. Если бы Пейдж был внимателен, он бы заметил, что мы отошли от привычного круизного маршрута.

Вдали от берега вода была неспокойной. Лодку сильно качнуло, и вино выплеснулось через край моего бокала. Я не притронулась ни к вину, ни к еде. Это Пейдж тоже мог бы заметить, если бы не был так поглощен моей грудью.

Родион привязал Пейджа к стулу и снял с него ботинки и носки. Он достал набор болторезов с устрашающими изогнутыми лезвиями и взял в них большой палец на ноге Рэймонда.

– Неееет! – взвыл Пейдж. – Прошу! Я все расскажу!

– Да. Расскажешь, – согласился мой отец, отправляя в рот очередной кусочек рыбы.

Он кивнул Родиону, и тот со зловещим звуком сжал рукоятки болторезов. Палец Пейджа покатился по деревянной палубе.

В конце концов Рэймонд признался во всем: он рассказал своей дочери об алмазе, потому что та увлекалась драгоценными камнями. Он даже позволил ей разок подержать его в руках, после того как девушка поклялась хранить все в секрете. Но Неро Галло соблазнил эту самую дочь и убедил провести его в хранилище. Она-то, по-видимому, и рассказала парню о спрятанном внутри бриллианте.

– Прошу, не трогайте ее, – бормотал он побледневшими от боли и кровопотери губами. К этому моменту он уже лишился всех пальцев на ногах и парочки на руках. – Она не виновата… Она ничего не знала…

Я была вынуждена наблюдать за происходящим, и Адриан тоже. Он сидел рядом со мной и держал меня за руку под столом, накрытым льняной скатертью.

Мне хотелось кричать. Мне хотелось плакать. Но я не могла сделать ничего из этого рядом с отцом. Я не сводила глаз с тарелки, мечтая закрыть уши, чтобы не слышать, как Пейдж воет от боли.

Убедившись, что он узнал у мужчины все, что можно, отец кивнул Родиону, и тот всадил пулю в затылок банкира, затем избавился от оставшихся пальцев, а также от зубов, чтобы затруднить идентификацию тела, если его когда-либо найдут. Он снял с Пейджа и его охранников одежду, а потом поднял тела и сбросил их через перила в озеро.

Матросы принялись вытирать кровь с палубы. Мой отец купил яхту и лично нанял персонал. Вот еще кое-что, на что Пейдж мог бы обратить внимание – у каждого из персонала под белоснежными рубашками поло на руках или шее были татуировки «Братвы».

Но большинство людей не отличаются наблюдательностью. Даже в нашем мире, где малейшая оплошность может привести к гибели.

Когда лодка развернулась, чтобы направиться обратно к берегу, мой желудок скрутило. Мне пришлось встать и подойти к перилам. Я наклонилась, и меня вырвало в воду.

– Что случилось, малышка? – спросил отец.

– Ничего, – ответила я. – Приступ морской болезни.

– Выпей вина, – сказал он. – Это поможет.

Я села и схватила дрожащими пальцами тонкую ножку бокала. Поднеся бокал ко рту, я увидела на скатерти крохотную каплю крови, темную, как гранат, на фоне янтарного рислинга. Отец наблюдал за мной, так что мне пришлось выпить все до дна.

Эти воспоминания накрывают меня под ледяным взглядом отца. Его глаза так похожи на портрет Суворова, висящий на стене.

Папа служил в КГБ, в оперативном управлении – подразделении, занимавшемся борьбой с организованной преступностью. После того как один конкурент не позволил ему продвинуться по службе, мой отец уволился из комитета и использовал полученные знания, чтобы подняться по служебной лестнице в «Братве». Через три года он стал одним из крупнейших боссов в Москве. Отец приказал убить своего бывшего соперника со всей его семьей.

У отца военное мышление. Он стратег. Он составляет планы и приводит их в исполнение, безжалостно и безупречно. Не какой-то показной гангстер, коим был самовлюбленный Кристофф, обвести которого вокруг пальца не составляло труда.

– Ты продолжишь видеться с Себастианом Галло, – повторяет отец. – Но не отдавайся ему. Ты должна держать его на сухом пайке. Пусть оголодает и возжелает тебя.

– Да, отец, – киваю я.

Моя девственность – еще один инструмент в арсенале моего отца. Что-то, что он отдаст избранному, тому, кого сам предпочтет.

Мое мнение никого не волнует.

Я встречаюсь с Еленой все чаще и чаще.

Она сама назначает места для встречи – возможно, не хочет, чтобы ее отец всякий раз допрашивал меня с пристрастием. Елена говорит, что он знает о наших отношениях, и это настоящее облегчение, ведь если бы мы встречались за его спиной, ничем хорошим для меня это бы не кончилось.

Моя семья пребывает в куда большем неведении.

Я знаю, Неро решил бы, что я спятил, раз начал встречаться с дочерью нового главы «Братвы», особенно учитывая, что наши конфликты все еще не улажены до конца. Но он слишком занят развитием Саут-Шора, чтобы заметить что-либо.

Пока я управляюсь со своей частью семейного бизнеса, сменив выбывшего из строя Данте, и решаю вопросы, которые не интересуют моего отца, никому нет дела до того, чем я занимаюсь в свободное время.

И это свободное время я все чаще посвящаю Елене.

Чем больше времени мы проводим вместе, тем больше мне хочется еще.

Я вожу ее по всему Чикаго, знакомя с городом.

Мы побывали в Чикагском институте искусств и видели скульптуру Клауд-Гейт в Миллениум-парке. Мы ходили по магазинам Магнифисент-Майл и посетили зоопарк в Линкольн-парке. Я предложил девушке подняться на смотровую площадку «360», понимая, что из-за своей боязни высоты она, скорее всего, откажется. Но, воодушевленная нашим катанием на колесе обозрения, Елена согласилась и на это.

Мы поднимаемся на лифте на 103-й этаж и, выйдя из него, видим перед собой стеклянную стену, за которой перед нами раскинулся весь город. Мы так высоко, что может показаться, будто мы летим в самолете, а не находимся в здании. Я показываю те части города, которые мне знакомы: пристани для яхт, реку, район Линкольн-парка, в котором мы были два дня назад.

Елена смотрит на город с широко раскрытыми глазами.

– Все такое… величественное, – произносит она. – И очень масштабное.

– И от этого ты чувствуешь себя крошечной? – спрашиваю я.

– И да… и нет. Я чувствую себя незначительной… но вместе с тем так, словно я могу вписаться здесь куда угодно. Словно нет никаких ограничений.

– Чем бы ты занялась? – спрашиваю я. – Если бы могла делать что угодно?

– Не знаю… – отвечает девушка, глядя на раскинувшуюся внизу сеть улиц и высотных зданий. – Думаю… Я бы хотела пойти в музыкальную школу. Не для того, чтобы выступать, а чтобы сочинять музыку. У меня в голове постоянно крутятся мелодии… Мне бы хотелось лучше уметь упорядочивать их и переносить на бумагу.

– Я хочу послушать, как ты играешь, – говорю я. Мне давно уже любопытно.

Елена краснеет.

– Я же говорила, что давно не занималась. В нашем доме нет пианино.

– В моем есть, – замечаю я.

Оно принадлежало моей матери и до сих пор стоит наверху, в ее музыкальной комнате. Никто больше не играет на нем, кроме Аиды, которая изредка садится за инструмент. Но я знаю, что отец ни за что от него не избавится.

Как ни странно, papa нет сегодня дома. Аида заманила его на какой-то ужин с Фергусом и Имоджен Гриффин и еще какой-то кучкой людей из «Чикагского литературного сообщества». Наверное, ей показалось, что он оценит, учитывая, что отец – один из самых начитанных людей, что я знаю. А может, сестре просто отчаянно хотелось вытащить его из дома, и она посчитала это удачным поводом.

Как бы там ни было, это означает, что я могу показать Елене мамину музыкальную комнату и избежать неловкого знакомства.

– Хочешь показать мне свой дом? – спрашивает девушка.

– Да.

– Хорошо. Но сначала я хочу постоять в той стеклянной штуке, – говорит она.

«Стеклянная штука» – это отдельно выступающий в стене здания блок, возвышающийся на 1300 футов[15] над землей. Пол и стены там абсолютно прозрачные.

– Ты хочешь туда зайти? – удивленно спрашиваю я.

– Да, – решительно говорит Елена.

Пока мы подходим, я вижу, как по ее телу пробегает дрожь. Лицо девушки бледное, а губы побелели от страха.

Но я не собираюсь отговаривать ее, так что просто беру под руку, чтобы помочь идти увереннее.

Вцепившись в мой бицепс, Елена едва переставляет ноги, словно боится оторвать их от земли. Шаг за шагом мы понемногу входим в стеклянный блок, пока целиком не выходим из Уиллис-тауэр и парим в воздухе, стоя на каких-то нескольких дюймах оргстекла, отделяющих нас от бесконечного падения.

Елена выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок. На ее лице смешались ужас и восхищение.

– Не знаю, почему это так меня пугает, – признается она. – Умом я понимаю, что это безопасно – сотни людей стоят здесь каждый день и не падают. И все же все мое тело кричит.

Ее мышцы сведены от напряжения. Девушка заставляет себя смотреть вниз, даже когда прямо у нас под ногами проносится темный как сажа стриж.

Я не могу не восхищаться ее силой воли и желанием раздвинуть границы собственных возможностей.

Обычно я делаю лишь то, что дается мне естественно, и никогда не вынуждаю себя против воли.

Наконец Елена протяжно вздыхает и говорит:

– Ладно, пойдем.

По пути к лифтам она кажется спокойной и расслабленной.

– Может, ты просто мазохистка, – шучу я.

– Вполне возможно, – тихо говорит девушка. – Порой, когда тебе отказывают в простых удовольствиях… приходится искать другие способы развлечений.

Елена намекает, что дома ей живется не сладко, хоть и не часто вдается в подробности. Ей больше нравится говорить о своем брате, которого она обожает, чем об отце.

Мне хочется узнать о девушке все, но она не так проста. Елена напоминает мне шкатулку с секретом, в которой нужно идеально собрать все компоненты, чтобы она раскрылась. Часто, стоит мне подумать, что мы начали сближаться, она отталкивает меня.

Похоже, пройдет немало времени, прежде чем девушка сможет полностью мне доверять.

Я везу Елену в свой дом на Норт-Уиленд-стрит. Это внушительный старый особняк в викторианском стиле, скрытый в густых деревьях, которые так разрослись, что снаружи видно лишь отдельные части дома, и они не слишком-то впечатляют – фронтоны провисли от времени, деревянная отделка нуждается в покраске, а решетчатые окна выглядят таинственно и мрачно даже при свете дня.

Но для меня это самый прекрасный старый дом, который только можно представить. Каждая его часть дышит уютом. Мне нравятся скрипы и скрежеты, запах пыльных штор и пропитанных маслом деревянных полов.

Я паркуюсь на улице, чтобы провести Елену в дом через парадный вход, а не через гараж. Мы идем по палисаднику, где растут благоухающие кусты сирени, черемухи и самшитовые клены. В каменной купальне для птиц, как в зеркале, отражается круг неба.

Осевшие под многочисленными шагами деревянные ступеньки покрыты распустившимися цветами сирени. Когда мы наступаем на них, поднимается этот теплый и летний, сладковатый аромат.

– Ты всегда жил здесь? – спрашивает меня девушка.

– Всю жизнь. Пока не переехал в общежитие.

– Какая она, университетская жизнь? – интересуется Елена. – Такая же, как показывают в фильмах?

Я раздумываю. Месяц назад я бы сказал, что это было самое счастливое время моей жизни – окруженный друзьями, я нежился в лучах славы и занимался любимым спортом, едва ли уделяя внимание занятиям. Еженедельные вечеринки и игры, на которые я шел как на войну.

Но теперь… все это кажется слегка глупым. Я был пацаном, играющим в игру. Упивающимся вниманием.

Я думаю обо всех пятернях, которые я раздал, и о дружеских похлопываниях по плечу, и они больше не кажутся мне значимыми.

Теперь я думаю, что предпочел бы одобрение одного-единственного человека… лишь бы это был правильный человек.

– Да, прямо как в фильмах, – говорю я. – Только еда в столовой была еще хуже, чем ты думаешь.

Елена улыбается. Она уже знает, как сильно я люблю поесть.

– Должно быть, непросто тебе было, – говорит она.

– Точно. Я чуть не зачах.

Я открываю парадную дверь, ведь у меня до сих пор есть ключ. У всех отпрысков Галло есть свой комплект. Это всегда будет наш дом, куда бы мы ни отправились.

– У вас нет охраны? – удивленно спрашивает Елена.

– У нас есть охранная сигнализация и камеры видеонаблюдения, – говорю я. – Но живых охранников нет.

Она хмурится.

– И твой отец живет здесь один?

– С нашей экономкой.

Я зову Грету, но та не отвечает. Должно быть, ушла за покупками, воспользовавшись возможностью пошататься по любимым магазинам, пока papa нет дома.

– Жаль, – говорю я. – Мне хотелось вас познакомить.

Похоже, Елене все еще не по себе из-за отсутствия у нас охранников – вероятно, это связано с тем, что дом ее отца круглосуточно находится под неусыпной охраной. Возможно, она права. Когда здесь жили Данте и Неро, вопроса даже не стояло. Но у нас действительно много старых врагов, которые могли затаить обиду.

Я провожу девушку через главные части дома, древнюю гостиную с портретами наших давно почивших предков, библиотеку отца, забитую под завязку всеми книгами, которые он когда-либо читал.

Затем показываю свою старую комнату, обклеенную плакатами с подписями Коби Брайанта и Джона Стоктона.

– А что насчет Майкла Джордана? – спрашивает Елена, лукаво приподняв бровь. – Разве он не отсюда?

– Постера нет, но есть карточка.

Я показываю ей свою коллекционную баскетбольную карточку 1987 года выпуска в люцитовом чехле.

– Такие теперь, наверное, стоят целое состояние? – спрашивает девушка.

– Какие-то да, но не эта. Но когда я был ребенком, она казалась мне офигенной.

Бо́льшая часть моей прежней мебели на месте, именно так, как стояла и раньше, включая односпальную кровать, с которой вечно свисали мои ноги. Мне кажется, мы с Еленой оба смотрим на аккуратно заправленные покрывала, туго натянутые на матрас. Между нами возникает странное напряжение.

Я думаю о том, что более юная версия меня умерла бы при виде столь сногсшибательной девушки в моей спальне.

Не знаю точно, о чем думает Елена.

Мы целуемся на каждом свидании, но никто из нас пока не делал следующий шаг. Я пытаюсь с уважением относиться к непростой ситуации, сложившейся у девушки дома, но, несмотря на мою выдержку, мне хочется облапать ее всю, стоит мне оказаться рядом.

Чтобы отвлечься, я говорю:

– Давай я покажу тебе музыкальную комнату.

Она находится на верхнем этаже. Это одна из самых красивых и залитых солнцем комнат, с большими окнами из цветного стекла с трех сторон.

Мамино пианино – великолепный «Стейнвей» из красного дерева, на котором вырезаны завитки, цветы и виноградные лозы. В комнате все еще витает легкий аромат ее духов и нотной бумаги.

Елена с благоговейным видом подходит к роялю.

– Этот инструмент прекрасен, – говорит она.

– Мы настраиваем его каждый год, – сообщаю я. – Так что звучать должно неплохо.

Елена нерешительно подходит к роскошной банкетке, обитой кожей, и я говорю:

– Давай, садись.

При виде того, как девушка занимает место, по мне бегут мурашки.

То, как за пианино садится Елена, совершенно отличается от того, как это делает Аида. Елена сидит с той же идеальной прямой осанкой, которая всегда была у моей матери, и ее прекрасные тонкие руки точно так же лежат на клавишах.

Они совсем не похожи – у моей матери были темные волосы, а Елена блондинка. Но я сразу вижу, что эта девушка – опытный музыкант, хотя она это и преуменьшает.

Ее пальцы мягко нажимают на клавиши, пробуя звучание. Ноты звучат чисто и звонко, эхом раздаваясь в этом угловом помещении со сводчатыми потолками.

Елена начинает играть по памяти.

Руки девушки безупречно порхают по клавишам, без заминок и сомнений. В ее игре чувствуется плавность, эмоции. Глаза Елены закрыты, и я почти вижу, как музыка течет прямо из ее головы по рукам и просачивается сквозь пальцы.

Я никогда раньше не слышал этой мелодии. Она напоминает мне о прохладной дождливой ночи или о человеке, ищущем то, что он потерял. Пока девушка играет, в моей голове вспыхивают и гаснут образы: свет, отражающийся от стекла. Пустынные городские улицы. Руки моей матери, так же мягко скользящие по клавишам или убирающие за ухо локон.

Я вздрагиваю, когда мелодия смолкает – композиция закончилась.

– Как она называется? – спрашиваю я.

– Это Naval Яна Тирсена, – отвечает Елена.

– Что еще ты хочешь услышать? – спрашивает она.

– Сыграй мне что-нибудь русское, – прошу я.

Елена начинает играть что-то легкое и быстрое, и само собой возникает ощущение, словно кружат снежинки или балерина из музыкальной шкатулки медленно крутится на своей подставке. В мелодии слышится томление и грусть.

– Что это? – спрашиваю я.

Елена тихонько смеется.

– Это не совсем русское, – говорит она. – Это из старого мультика, «Анастасия». Он об одной из дочерей Романовых. В мультике она пережила революцию, но ударилась головой и потеряла память. Позже она понимает, что является исчезнувшей принцессой, и воссоединяется с оставшимися членами семьи.

Очень легко она наигрывает припев.

– Я любила этот мультик… – говорит девушка. – Я думала о том, как, должно быть, невероятно узнать, что ты принцесса, и начать новую жизнь…

В каком-то смысле Елена и есть принцесса. Принцесса мафии. Но я понимаю, о чем она.

– Это реальная история? – спрашиваю я.

– Нет. Ее расстреляли вместе со всей семьей, а тело выбросили в старую шахту. Не так давно это подтвердили ДНК-тесты. Вот почему реальная жизнь не мультик.

Елена перестала играть и уронила руки на колени.

– Еще что-нибудь, – прошу я. – Сыграй мне что-то, что сама написала.

Девушка краснеет, и я думаю, что она откажется, но минуту спустя она поднимает руки снова и нежно кладет их на клавиши.

Мелодия Елены самая красивая из трех. Я ничего не смыслю в музыке и не могу описать, как и почему она оказывает на меня такой эффект. Композиция начинается медленно, легко. Затем усиливается, словно подводное течение, увлекая меня на дно. Музыка разносится по комнате, заполняя все пространство от пола до потолка. Она неистовая и навязчивая, меланхоличная, но настойчивая. Что-то в ней взывает к чему-то внутри меня, требуя, чтобы я выслушал. Требуя, чтобы я понял.

Когда Елена останавливается, я не могу понять, как долго играла эта мелодия – минуту или час.

– Это невероятно, – говорю я.

Мои слова не сравнятся с тем, что она сделала. Девушка выразила нечто настолько мощное, что ни один комплимент не способен описать это.

Все, что я могу сказать, это:

– Я поражен, правда. Ты сама это написала?

– Да, – говорит Елена с не присущей ей скромностью. – Тебе правда понравилось?

– Разумеется.

– Мой отец говорит, что все, что я играю, вгоняет в тоску.

– Ну… Я не собирался ничего говорить, но мне начинает казаться, что твой отец ублюдок.

Елена прыскает, прикрыв рот своими тонкими, в высшей степени талантливыми пальцами.

Она пристально смотрит на меня прекрасными глазами цвета предночного неба.

– Он опасен, – серьезно произносит девушка. – Очень опасен, Себастиан. У него много обид. И амбиций.

– Я знаю, каков он, – сообщаю я. – Поэтому я и не звонил тебе ту первую неделю. Я хотел, поверь мне. Но я понимаю, что это не вполне безопасно для нас обоих.

Елена опускает взгляд и кусает губы.

– Если он не против, что мы встречаемся, вряд ли он настолько уж в ярости, – говорю я. – Возможно, мы могли бы похоронить былые обиды. Двигаться дальше, прийти к своего рода соглашению. В конце концов, моя семья смогла заключить мир с Гриффинами… – я морщусь, вспоминая звук, с которым треснуло мое колено. – Если уж мы смогли сделать это, значит, кто угодно может поладить.

Она не отвечает мне сразу. Елена ломает пальцы, положив руки на колени, и кажется расстроенной. Возможно, она думает, что я слишком оптимистичен, и рано или поздно ее отец обязательно сорвется.

– Эй, – говорю я, взяв ее за подбородок и поднимая лицо вверх, чтобы девушка взглянула мне в глаза. – Не волнуйся за меня. Говорил же, я могу за себя постоять. Я смогу справиться с твоим отцом, если придется. Я бывал в переделках и похуже.

Елена качает головой.

– Нет никого хуже него, – говорит она.

Чтобы избавить девушку от волнений, я опускаюсь и целую ее. Ее губы такие же сладкие, как и всегда, хотя в этот раз мы и не ели фанел-кейк. Я еще никогда не касался таких полных губ, как у нее, отчего поцелуй кажется особенно приятным. Я мог бы продолжать его часами.

Но, боже, я хочу гораздо большего.

Во время поцелуя я не могу удержаться, чтобы не исследовать руками ее тело.

На Елене бледно-голубой хлопковый сарафан с пуговицами спереди. Я провожу кончиками пальцев по ее длинной, стройной шее вниз, к ключице, а затем немного ниже, туда, где начинается грудь. Я чувствую, как девушка втягивает воздух, когда я касаюсь ложбинки между ее грудями, которая идеально подходит под ширину моего среднего пальца.

Без пианинной музыки в комнате кажется особенно тихо. Я слышу лишь дыхание Елены и собственное сердцебиение. Я нежно обвожу контур ее груди, опуская пальцы под вырез платья.

На девушке нет лифчика, и мой большой палец касается ее соска. Тот напрягся и выделяется под тонкой тканью. Елена издает тихий стон.

Я не могу остановиться.

Я опускаюсь перед ней на колени, и вот она сидит на банкетке у рояля, а я стою коленями на твердом деревянном полу. Я расстегиваю три верхние пуговицы ее платья, обнажая прекрасную грудь.

У Елены кремово-белая каплевидная грудь с коричневыми сосками. Я беру груди в руки, и Елена стонет, еще сильнее прижимаясь к моим ладоням. Похоже, она невероятно чувствительна.

Я беру грудь в рот и начинаю сосать. Елена снова издает стон, хватает мою голову и прижимает к груди еще сильнее.

– О боже, – стонет она. – Не останавливайся.

Я чередую груди, посасывая один сосок и лаская второй рукой, затем меняюсь, пока соски не становятся набухшими и пульсирующими, а грудь не окрашивается в розовый цвет.

Елена запрокидывает голову, выгибается, подставляя мне грудь, и стонет от удовольствия.

Должно быть, она уже насквозь мокрая. Стоя на коленях у девушки между ног, я чую сладкий мускусный аромат ее киски, от которого у меня текут слюнки.

Я не планировал заходить дальше – во всяком случае, пока. Но я больше не могу сдерживаться. Я развожу ее бедра и задираю юбку. На девушке белые хлопковые трусы. Я отвожу в сторону полоску ткани, открывая своему взору ее розовую киску, блестящую от влаги.

Я не могу устоять. Я прижимаюсь лицом к ее промежности, вдыхая этот опьяняющий аромат, который превращает меня в животное. Я должен погрузиться в эту сладкую влагу, вылизать ее, попробовать на вкус, касаться ее, заставляя девушку кричать.

– О! О! – выдыхает Елена и запускает руки мне в волосы. Ей и не нужно торопить меня – я и так вылизываю ее киску, словно оголодавший зверь. Я проникаю в нее языком, а затем нежно посасываю клитор.

Не отрываясь, я тянусь руками, чтобы снова ласкать эти груди.

Эти одновременные ласки почти невыносимы для Елены. Она пытается сдерживать крики, но это невозможно. Девушка извивается и трется о мое лицо, а я держу ее грудь, массируя ее, сжимая и теребя соски, а затем проводя пальцами до самого кончика.

Ее бедра лежат у меня на плечах, и Елена сжимает мою голову, ее клитор ходит взад и вперед под моим языком. Она дышит все быстрее, вскрикивая: «Pozhaluysta!»

Елена в последний раз судорожно сжимает бедра, выгибая спину, и все ее тело напрягается и дрожит. Я еще сильнее сжимаю ее соски, чтобы продлить удовольствие, насколько только смогу.

Затем, наконец, девушка расслабляется, ее лицо пылает, и кожа излучает жар.

– Оххх, что ты делаешь со мной, – стонет она.

– Ты нужна мне, – говорю я. – Ты нужна мне вся. Я не могу больше ждать.

О боже, я в жизни не испытывала подобного.

Меня никогда не касались так, как это делал Себастиан.

Он зажег пожар в каждом нервном окончании моего тела. В его руках я задыхалась, едва переводя дыхание, и томилась жаждой большего.

Это был не оргазм. Это был отблеск Нирваны.

Покидая дом Галло, я едва могу идти прямо. Себастиан не перестает улыбаться, чертовски довольный собой. И не зря.

Становится поздно, и мне уже действительно пора домой. Мой отец знает, что я вижусь с Себастианом – по его приказу, – но не знает, как часто. Я выскальзываю на свидание с ним по нескольку раз на неделе, потому что мне все мало, но не хочу, чтобы отец знал, насколько мы близки. Это не входит в его план.

Я не знаю, в чем именно состоит этот план, кроме того, что должны полететь головы наших врагов.

И все же, похоже, я не могу остановиться.

Я так запуталась. Часть меня считает, что наши отношения с Себастианом нужно прекратить, потому что понимает – добром это не кончится. Если парень мне действительно дорог, мне стоит расстаться с ним и сказать отцу, что Себастиан больше не хочет меня видеть. Это положит конец любым планам, которые он вынашивает.

Но мысль о том, чтобы закончить отношения… невыносима.

Впервые в жизни я чувствую себя счастливой. Когда я с Себастианом, я забываю об отце, его приспешниках и о том, что наш дом – это позолоченная клетка. Я забываю о постоянном давлении и порицании. О невысказанных угрозах. О полном отсутствии личного пространства и о своей роли красивого аксессуара, который мой отец может использовать по своему разумению.

Себастиан дарит мне смех и ощущение безопасности. Он водит меня по красивым местам, чтобы мы вместе видели, обоняли и пробовали что-то новое.

Рядом с ним я чувствую себя собой. Не дочерью, сестрой или принцессой «Братвы», а просто Еленой.

Я хочу сказать парню правду. По крайней мере, я должна признаться, что той ночью наша встреча не была случайной. Что никто меня не похищал. Мне стыдно за этот обман. Я следовала приказам своего отца, и ему казалось важным, чтобы Себастиан решил, будто нас свела судьба. А еще папа считал, что лучший способ заинтересовать Себастиана – это заставить его думать, что он меня «спас».

Теперь я понимаю, что все сработало только потому, что Себастиан – хороший человек. Он вмешался, чтобы помочь незнакомке. Он защитил меня, еще ничего обо мне не зная.

Парень понятия не имел, что я была лишь блестящей наживкой, скрывающей крючок.

Я должна сказать ему.

Но я боюсь.

Мы знакомы всего несколько недель. Если я расскажу Себастиану, что лгала ему с момента нашей встречи… с чего бы ему доверять мне снова?

Я в ловушке и не знаю, как выбраться. С каждым днем я вязну все сильнее. С каждым несказанным словом я лгу ему снова и снова.

Себастиан разозлится, я знаю это. Он больше не захочет меня видеть.

Я не могу вернуться к своей прежней жизни – постылой и одинокой. Без какого-либо проблеска надежды.

К тому же, если Себастиан расстанется со мной, если отец узнает, что я разрушила его планы… не знаю, что он тогда со мной сделает. Его гнев страшен. Когда папа впадает в ярость, ничто и никто не в безопасности.

Я в ужасном положении.

– Чем займемся? – спрашивает меня Себастиан.

– Думаю, мне следует вернуться домой, – говорю я.

– Не уходи пока, – молит парень. – Побудь со мной еще немного.

– И чем ты хочешь заняться?

– Давай поедем на дюны и посидим немного на песке. У меня есть пара пледов с собой в пикапе.

Посидеть на берегу озера с Себастианом кажется в тысячу крат привлекательнее, чем ехать домой, и, хоть я и понимаю, что это плохая идея, я не могу устоять.

Я забираюсь в пикап Себастиана, который кажется все более родным и знакомым. Мне нравится, что там пахнет хозяином – боярышником и мускатным орехом, свежим бельем и резиной. Сиденья протерты, а лобовое стекло покрыто трещинами, но мне нравится, что Себастиану нет до этого дела. Несмотря на свою привлекательную внешность, юноша не тщеславен. Он не носит одежду известных брендов и дорогие часы.

Вообще, единственное украшение, которое он носит, – это золотой медальон на цепочке вокруг шеи.

– Что это? – спрашиваю я.

– Это святой Евстафий, небесный покровитель охотников, зверобоев, пожарных и… э-э… людей, оказавшихся в непростой ситуации.

– Не знала, что ты католик.

– Я и не католик. А вот мой дядя был верующим. Он носил этот медальон не снимая, говорил, что тот приносит удачу. Затем дядя отдал медальон мне… и погиб месяц спустя. Так что, возможно, он был прав.

Я сглатываю, вспомнив про «Зимний алмаз». Кристофф положил его в хранилище и вскоре умер от пули. Если мой отец прав, камня у Галло больше нет. Они продали его, чтобы спонсировать свой строительный бизнес.

– Как погиб твой дядя? – спрашиваю я Себастиана.

Неловко поерзав на сиденье, он поворачивает руль по направлению из города, в сторону парка.

– Ну… его убила «Братва», – говорит парень. – Но мне не хотелось бы, чтобы ты чувствовала вину. Это случилось пятнадцать лет назад, когда чикагским филиалом управлял глава, предшествующий предыдущему главе. Так что… сомневаюсь, что ты его знала.

Мой желудок сжимается, а лицо горит. Мне следует сказать Себастиану правду. Мне следует сказать.

Но я не могу. Столько крови между нашими семьями. Столько недоверия. Я нравлюсь ему только потому, что парень думает, будто я отличаюсь от своего отца и его людей. Если Себастиан узнает, что я с самого начала была частью плана… он не простит меня. Он не сможет переступить через это, и его семья тоже. Это будет для них доказательством, что я такая же, как и вся «Братва» – лгунья и интриганка, полная недобрых намерений и жажды соперничества.

– Вы были близки? – спрашиваю я Себастиана.

– Да, – говорит он. – Дядя был младшим братом моего отца, немногим старше Данте, так что он тоже был для меня своего рода старшим братом. Он любил соперничество. Любил выводить людей из себя. Но он не был жестоким. Знаешь, многие их тех, кто любит шутки и розыгрыши, часто переходят черту, им нет дела до того, смешно ли тебе тоже. Но Франческо был не таким. Он никогда не целился в больные места. Но дядя был слишком самоуверен и не мог допустить мысли, что в чем-нибудь потерпит поражение. Даже когда он проигрывал Неро десять шахматных фигур, он всегда думал, что вот-вот возьмет свое…

Себастиан вздыхает, заезжает на парковку рядом с пляжем и выключает двигатель.

– Возможно, это его и убило. Когда ты бесконечно веришь в лучшее… однажды ты все-таки окажешься не прав.

Себастиан выбирается из пикапа и хватает пару тяжелых уличных пледов из кузова.

Мы снимаем обувь и носки, оставляем их в пикапе, чтобы идти по песку босиком.

На дюнах не так много народу, как на пляжах поближе к городу, особенно вечером буднего дня. Мы с Себастианом долго идем вдоль берега, подальше от чужих глаз. Здесь пляж чуть более каменистый, но я не против – в конце концов, у нас с собой пледы.

Солнце уже почти зашло, и от песка исходит жар. Еще большим жаром пышет тело Себастиана, когда я кладу голову ему на грудь, ощущая мерный ритм наполняющихся и сдувающихся легких. Почти в том же ритме о берег бьются мелкие волны.

Парень пробегает руками по моим волосам.

Его прикосновения – это что-то. Руки Себастиана такие большие, а пальцы такие длинные, что ожидаешь от него неуклюжести, но в действительности все совсем наоборот. Он настоящий спортсмен, и все его движения скоординированы. Парень касается меня, идеально балансируя между силой и нежностью – не слишком крепко и не слишком мягко. Поддразнивая мои самые чувствительные и эрогенные точки.

Даже при его росте движения парня мягкие и точные, а рефлексы отточены. Наверное, смахни я со стола целую стопку тарелок, он поймал бы каждую, прежде чем хоть одна упала на пол.

А его лицо.

Я переворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть на парня.

Его кожа такая загорелая, что Себастиана можно было бы принять за латиноамериканца. У парня длинное худое лицо с небольшой щетиной, которая не скрывает мальчишеских черт. Но особенно выделяются его глаза. Они карие, но таких я никогда раньше не видела. Радужная оболочка, окаймленная темными дымчатыми кольцами и обрамленная густыми черными ресницами, переливается всеми оттенками карамели и золота. У Себастиана прямые брови, две темных резких линии, а густые кудри спадают почти на глаза.

А эти губы… почти такие же полные, как мои. Красиво очерченные и все же мужественные.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать парня.

Каждый раз, целуя Себастиана, я думаю, что привыкну к этому. Что вскоре это превратится в обыденность. Но этого не случается. Всякий раз я снова и снова теряю голову.

Мир вокруг нас перестает существовать: последние лучи солнца, тепло, жесткий песок, звуки прибоя. Все растворяется, и я чувствую лишь его губы и язык, и его сильные руки, сжимающие мои плечи.

Себастиан перекатывается и оказывается сверху. Я лишь теперь, почувствовав на себе вес парня, по-настоящему понимаю, какой он сильный. Я скрыта под ним полностью. Я точно в ловушке.

Но я не чувствую страха, скорее наоборот – это кажется самым безопасным местом на земле.

Мне хочется пребывать в его объятиях вечно.

Себастиан крепко целует меня, и его тело трется о мое. Я чувствую, как твердеет его член, прижимаясь к моему оголенному бедру, и лишь ткань джинсов разделяет нас.

Мое тело отвечает на его желание. Час назад парень довел меня до оргазма, которого я еще в жизни не испытывала, а мне уже хочется большего. Я уже умираю от желания вновь испытать эти ощущения, разливающиеся по моему телу, смывающие стресс и страх.

Член становится все тверже и уже почти болезненно упирается в мою ногу. Его вожделение возбуждает меня. Мне хочется касаться Себастиана везде, где он касается меня.

Я опускаю руку и расстегиваю пуговицу на его ширинке, затем молнию, и тянусь под боксеры.

Член парня такой твердый, что упирается в штанину джинсов. Я едва могу просунуть руку, чтобы коснуться его.

Я обхватываю ствол рукой, поражаясь его толщине. Член Себастиана больше банана – он почти такой же толстый, как мое запястье. И намного теплее. Я чувствую, как он пульсирует под моей ладонью. Себастиан стонет от отчаянного желания.

Я осторожно приподнимаю член, и теперь, когда кровь может течь свободно, он становится еще тверже, выпирая из расстегнутой ширинки джинсов – коричневый, в прожилках, с тяжелой головкой, набухшей от крови.

Я глажу его член рукой, поражаясь тому, как свободно и открыто делаю что-то столь запретное. Мне не разрешается прикасаться к мужчине подобным образом. Мне не разрешается делать ничего сексуального без позволения моего отца.

Поверить не могу, насколько мягкий и одновременно твердый у Себастиана член. Его кожа как шелк, а плоть под ней – как железо. Когда мои пальцы нащупывают рубчик под головкой, Себастиан издает стон прямо мне в рот.

Из члена вытекает жидкость и смазывает мне руку. Я провожу ладонью вверх и вниз по головке, нежно поглаживая и сжимая ее. Себастиан совершает поступательные движения, скользя в моей руке, и от этих мощных толчков я вся теку, представляя, каково было бы почувствовать его член в другой части моего тела.

Себастиан запускает руку мне под юбку и просовывает пальцы в трусики, чтобы тоже касаться меня. Моя вульва до сих пор набухшая и чувствительная после оргазма. Он нежно водит пальцами по моему клитору, а затем спускается чуть ниже, чтобы скользнуть пальцем внутрь.

О боже, один только этот палец дарит мне восхитительные ощущения. Я чувствую тепло и испытываю удовольствие, словно от почесывания зуда.

Я хочу большего. Я хочу намного большего.

И Себастиан хочет того же.

Не говоря ни слова, я снимаю трусики и раздвигаю ноги чуть шире. Себастиан направляет член к моему влагалищу, глядя мне в глаза.

– Ты уверена? – спрашивает он.

Я не уверена. На самом деле, если я в чем и уверена, так в том, что это ужасная идея. Я не должна даже заниматься петтингом с Себастианом, не говоря уже о том, чтобы лишаться девственности.

Мой отец согласен с американской пословицей «Зачем покупать корову, если молоко можно получить бесплатно», а эту конкретную корову он планирует продать по солидной цене. Папа будет в ярости, если узнает, что я уничтожила свою ценность в его глазах.

Но вот в чем дело: я хочу трахнуться с Себастианом. Я хочу этого так отчаянно, как ничего и никогда раньше.

Если когда-то в будущем отец намерен продать меня… то я хочу лишиться девственности здесь и сейчас, с тем, кого выбрала сама. Никто не сможет похитить то, чего у меня больше не будет.

– Я хочу тебя, – говорю я Себастиану.

Это абсолютная правда. Никакой лжи, никаких скрытых мотивов.

Себастиан вставляет в меня свой член, поначалу медленно. И хоть я и вижу, как бережно он старается это делать, все равно чувствую боль. Его пенис чертовски большой, тампон и палец рядом не стояли. Они не сравнятся даже с десятой долей его члена.

Заметив, как я морщусь, Себастиан останавливается и спрашивает:

– Хочешь, чтобы я перестал?

– Нет, – качаю я головой. – Продолжай.

Парень целует меня снова, свободной рукой откидывая волосы мне с лица, и это приятно. Мое тело немного расслабляется, и его член скользит чуть глубже, но он еще вошел не до конца. Мы дошли до некой точки, дальше которой дело не идет.

Но Себастиан не проявляет нетерпения. Он целует и обнимает меня, и я ощущаю его мягкий и теплый язык у себя во рту, его сладкое и чувственное дыхание. Парень касается моего лица и ласкает груди.

И, наконец, с еще одним толчком он проходит эту последнюю преграду. Я ощущаю острую боль, словно что-то рвется, и чувствую, как выделяется что-то теплое. Теперь член парня лучше смазан. Он скользит во мне до упора, заполняя меня собой.

Себастиан полностью вошел, и я смотрю в его глаза, думая, что еще никогда не была ни с кем так близка. Что бы ни случилось после, он останется моим первым любовником, теперь и навсегда.

Мое влагалище пылает от боли и напряжения. В уголках моих глаз выступают слезинки и стекают к ушам.

– Ты в порядке? – спрашивает меня Себастиан.

Я киваю, говоря:

– Все хорошо. Это просто… чересчур.

– Ты невероятная, – говорит он. – Елена, ты такая красивая… Я знаю, что ты и так это знаешь, но все равно должен сказать тебе.

Парень начинает входить и выходить из меня, медленно и осторожно. Теперь, наконец, я чувствую нечто, больше похожее на удовольствие, чем на боль – тепло глубоко внутри меня, которое постепенно распространяется наружу, до тех пор, пока моя киска снова не начинает ощущать это приятное томление, а все мое тело не расслабляется и не вибрирует от ощущений.

Я снова слышу шум волн. Если представить, что океан – это наслаждение, а мое тело – песок, то каждый толчок Себастиана – это волна, разбивающаяся о берег и погружающая меня в блаженство.

И, подобно приливу, волны набегают все сильнее и быстрее. Мне кажется, я вот-вот уйду под воду.

– Продолжай, – молю я. – Не останавливайся.

Себастиан обхватывает меня руками, крепко прижимая наши тела друг к другу. Он целует меня, его язык проникает в мой рот, а член входит глубоко внутрь меня. Мои бедра обхватывают его бедра, и мой клитор трется о его тело. Каждый дюйм моей кожи соприкасается с его. Чем больше мы осязаем друг друга, тем сильнее ощущения.

Дыхание парня учащается в такт толчкам. Я чувствую, как напрягаются его ягодицы, прижимаясь к моим икрам, пока Себастиан входит в меня все сильнее и сильнее. Мне уже совсем не больно – все, что я чувствую, это теплое удовольствие, растекающееся по моим венам, как мед.

Сегодня я уже испытала лучший оргазм в своей жизни.

То, что назревает во мне теперь, это не оргазм – это гребаное цунами.

Я яростно целую Себастиана. Кусаю его губы, царапаю его спину. Мне нужно больше, больше, больше.

Себастиан сжимает меня так сильно, что я не могу дышать. Он с силой входит в меня в последний раз и издает долгий, сдавленный стон. Я чувствую, как дергается и пульсирует его член, полностью погруженный в мое влагалище. Это подергивание доводит меня до предела. С каждым толчком спермы моя киска сжимается. Я обхватываю парня, все мое тело дрожит, глаза закатились. Я ничего не вижу, не чувствую и не слышу, кроме ярких вспышек цвета в моей голове. Я кончаю так сильно, что мне кажется, моя душа покинула тело.

Когда я прихожу в себя, на пляже темно. Песок остыл, а темное небо над головой усыпано холодными белыми звездами. Я еще никогда не видела столько звезд с тех пор, как переехала в этот город.

Себастиан теплый. Его тяжелое тело окутывает меня, словно одеяло, его член до сих пор во мне. Обнимая меня одной рукой, вторую он положил мне под голову и уткнулся лицом мне в шею.

– Смотри, – шепчу я.

Парень поднимает голову и смотрит на небо, где нашему взору представлено зрелище, которое никогда не увидишь в городе, потому что там оно теряется в свете огней.

– Ты любишь звезды? – спрашивает он. – Ты всегда обращаешь на них внимание.

– Моя мама подарила мне телескоп. Когда мы ездили в деревню, мы залезали на крышу и смотрели в него.

– Порой мысли о космосе пугают меня, – признается Себастиан.

– А меня успокаивают. Все, что там, гораздо больше того, что происходит здесь. Ничто из наших поступков не заставит ни одну звезду сдвинуться хотя бы на дюйм.

– Ты и сама будто упала с небес, – говорит парень и нежно целует меня в висок.

Его руки крепко обнимают меня.

Я не хочу, чтобы он когда-нибудь меня отпускал.

Но я понимаю, как сейчас поздно. Дюны почти в часе езды от Чикаго, нам пора возвращаться.

Я начинаю приподниматься, и Себастиан осторожно выходит из меня. Когда его член высвобождается, я вижу кровь на его стволе и на своих бедрах.

– Ты в порядке? – нахмурившись, обеспокоенно спрашивает парень.

– Все хорошо, – говорю я. Но меня обеспокоил вид крови, и я волнуюсь, не попала ли она на сарафан, учитывая, что я так его и не сняла, а лишь задрала до талии. Понятия не имею, куда делись мои трусы.

– На, – говорит Себастиан. – Можешь вытереться пледом, если нужно. Он уже и так довольно старый, так что ничего страшного.

Плед помогает избавиться от основной проблемы, но я все еще не могу найти свое белье – либо я закинула его куда-нибудь, либо оно закопалось в песок.

– Ничего страшного, – говорю я Себастиану. – Давай лучше пойдем. Я не должна была так задержаться.

– Как скажешь, – соглашается он, собирая пледы. – Пойдем.

Парень берет меня за руку и помогает идти по песку. Кажется, я иду довольно неуклюже, ощущая боль и жжение.

Когда мы снова садимся в пикап, Себастиан оборачивается ко мне и говорит:

– Это было невероятно, Елена. Просто… невероятно.

Внезапно я чувствую робость, но все же хочу сказать ему о том, что я чувствовала в тот момент.

Закусив губу, я признаюсь:

– Мне хотелось, чтобы ты был моим первым.

Себастиан заводит мотор.

– Для меня это тоже впервые, – говорит он, бросая на меня быстрый взгляд. – Я впервые… впервые в кого-то влюбился.

Меня так поражают его слова, что мне кажется, будто я ослышалась.

– В меня? – переспрашиваю я. – Ты влюбился в меня?

Себастиан смеется.

– Ага, – говорит он. – Надеюсь, ты не против.

Еще никогда в жизни я не испытывала одновременно две столь противоречивые эмоции. Абсолютное счастье оттого, что Себастиан действительно мог меня полюбить, и ужас при мысли, что я потеряю его, когда парень узнает, что я сделала.

Неправильно истолковав мое выражение лица, Себастиан произносит:

– Ничего страшного, ты не должна ничего говорить в ответ. Я понимаю, что еще слишком рано. Я просто хочу, чтобы ты знала, что дело не в сексе. В смысле, естественно, я хотел переспать с тобой. Умирал от желания сделать это. Но все гораздо серьезнее. С нашей первой встречи, Елена, я был сражен. Ты боевая. Ты яростная, и гордая, и великолепная, и я люблю тебя за это. Ты смелая.

Я чувствую на глазах слезы.

Он ошибается.

Я ничуть не смелая.

Будь я смелой, я бы сказала парню правду. Я бы послала своего отца, наплевав на последствия.

Но я боюсь его до ужаса. Мой отец – монстр, преследующий меня в кошмарах с тех пор, как я была совсем крошкой. Никто не знает, каково это – расти в тени мстительного бога и знать, что стоит тебе вызвать его неудовольствие, как он уничтожит все и всякого, кто тебе дорог. Знать, что ему доставляет удовольствие причинять тебе боль, усмирять твой мятежный дух.

Хуже всего то, что мой отец не всегда злобен. Было бы проще ненавидеть его все время. Папа куда коварнее, чем кажется на первый взгляд. Он покупает мне подарки и позволяет маленькие радости. Говорит мне комплименты и даже время от времени дает дельные советы. Он проявляет доброжелательность и человечность, когда это ему выгодно.

Все это отец делает, чтобы найти брешь в моей броне и заставить меня сомневаться в собственных суждениях. Он дает мне толику надежды, чтобы порой я думала: «Возможно, он позволит мне поступить в университет. Возможно, он позволит мне выйти замуж по любви однажды. Возможно, он стал добрее. Возможно, он полюбит меня».

Отец использует метод кнута и пряника и запоминает полученную информацию, чтобы потом использовать ее против меня в самый неподходящий момент. Я никогда не знаю, что ему известно. Я никогда не знаю, в безопасности ли я. Его манипуляции настолько укоренились, что иногда мне кажется, будто он может читать мысли в моей голове.

Когда-то жестокое обращение отца в основном приходилось терпеть моей матери. Но после ее смерти он почти полностью сосредоточился на мне.

Теперь я чувствую себя так, словно закована в цепи в самой мрачной из темниц. Себастиан протягивает мне ключ, способ выбраться оттуда. Но я так чертовски напугана, что не знаю, хватит ли у меня сил даже открыть замки. Потому что мой отец всегда начеку.

Поэтому мне остается лишь молча покачать головой, желая рассказать все Себастиану, но не имея решимости сделать это.

– Ты действительно смелая, – с улыбкой повторяет парень. – Ты стояла в стеклянном блоке. Если ты решилась на это, то способна на что угодно.

Себастиан высаживает меня у дома. Предполагалось, что я отправилась за покупками, но нет никакого смысла продолжать гнуть эту линию, потому что все торговые центры уже несколько часов как закрыты, и у меня с собой нет пакетов с одеждой.

Свет в кабинете отца погашен, как и почти везде на первом этаже. Маленькое зернышко надежды прорастает в моей груди при мысли, что его, должно быть, нет дома и я смогу проскользнуть незамеченной.

Но открыв дверь, я лицом к лицу сталкиваюсь с угрюмым и молчаливым Родионом Абдуловым.

Родион работает на моего отца двенадцать лет, с тех самых пор, как прошлый босс отрезал ему язык.

Может быть, именно поэтому он так непоколебимо верен – чтобы реабилитировать себя в глазах «Братвы». Чтобы не возникало и мысли, будто он может таить обиду из-за потери речи. А может, просто такова его натура. Какой бы ни была причина, он очень тщательно выполняет приказы моего отца, какими бы отвратительными они ни были.

И, похоже, Родион решил, что самое важное его задание – это не спускать с меня глаз.

У Адриана другая теория. Он думает, что Абдулов помешан на мне и верит, что, если будет верно служить нашему отцу, тот отдаст меня ему в качестве награды.

Родион и правда постоянно следит за мной, преследуя по всему дому. Но взгляд, который он не сводит с меня, не имеет ничего общего с любовью. Он скорее наполнен подозрениями и ненавистью. Возможно, мужчина знает о моих чувствах к отцу и считает меня опасной.

Я пытаюсь пройти мимо, но Родион делает шаг в сторону, перекрывая мне дорогу.

Это огромный звероподобный мужчина с короткими темными волосами и бородой примерно такой же длины. Его маленькая круглая голова посажена прямо на тело, размерами и формой напоминающее холодильник, без каких-либо признаков шеи. Его глаза – две маленькие прорези на одутловатом лице, а нос, судя по всему, был сломан, и не раз. Не знаю, как выглядят его зубы, ведь Родион не говорит и никогда не улыбается.

Больше всего меня смущают его руки. У мужчины толстые короткие пальцы, которые я столько раз видела испачканными в крови. Даже после мытья кровавые следы остаются под ногтями и въедаются в кожу.

Этими руками Родион и общается, делая ими собственные резкие и неприятные знаки, не имеющие ничего общего с настоящим языком жестов. Это жесты, которые изобрел он сам и которые понимают его товарищи. Я тоже их понимаю, хоть и не подаю вида.

– Уйди с дороги, пожалуйста, – холодно говорю я. – Я хочу подняться в свою комнату.

Медленно, не двигаясь с места, Родион указывает на дверь.

Он спрашивает, где я была.

– Не твое дело, – отвечаю я. Я пытаюсь говорить высокомерно, чтобы не выдать волнения. Но Родион не отступает. Его поросячьи глазки скользят по моему телу.

Я чувствую, как его взгляд ползет по мне, словно насекомые. Я ненавижу это всякий раз, но сейчас мне особенно невыносимо, ведь я и так уже переживаю из-за сделанного.

Глаза Родиона замирают, глядя на мой сарафан. Подол запылился от соприкосновения с песком, но не это привлекло его внимание. Он обратил взор на единственное пятно темно-красной крови на юбке.

Абдулов переворачивает руку ладонью вверх – это его знак «Что?». Он спрашивает меня, что случилось.

– Ничего, – нетерпеливо отвечаю я. – Просто вино пролилось за обедом.

Родиона так просто не обмануть – он лучше других знает, как выглядит кровь.

Схватив меня за воротник платья, мужчина прижимает меня к стене. Я бы закричала, но какой в этом прок? Любой, кто прибежит на крик, будет ему подчиняться.

Я знаю, что у Родиона всегда при себе оружие – нож в кармане и еще один, пристегнутый к голени. Иногда два пистолета в кобурах под курткой. И всегда заткнутая сзади за пояс брюк «беретта».

Но ему и не нужно никакого оружия, чтобы сдерживать меня – достаточно его собственной силы и габаритов.

Родион прижимает меня к стене мясистым предплечьем, его блестящие темные глаза устремлены на меня. Я чувствую запах его одеколона – не теплый и приятный, как у Себастиана, а резкий и кислый, словно алкоголь – и еще мускусный животный запах его пота.

– Отпусти меня, – шиплю я, пытаясь скрыть свой ужас.

Однако Родион силой раздвигает мне ноги своим ботинком. Он тянется рукой мне под юбку, продолжая другой удерживать меня прижатой к стене. Теперь я пытаюсь вырваться, но это бесполезно. Родион касается моей вульвы своими толстыми пальцами, ощущая, какая она чувствительная и набухшая.

Когда он высовывает руку, я вижу отблеск крови и собственной влаги на кончиках его пальцев. Возможно, и спермы Себастиана тоже.

Мое сердце замирает в груди.

Если Родион расскажет об этом отцу, папа поймет, что я натворила.

В этот момент в прихожую входит мой брат. Сначала он кажется шокированным, но через мгновение его лицо темнеет от ярости.

– УБЕРИ ОТ НЕЕ СВОИ ГРЕБАНЫЕ ЛАПЫ! – кричит Адриан.

Родион отступает, убирая свою тяжелую руку с моей груди. Я снова могу дышать, но едва ли, потому что ребра свело от страха.

– Что ты себе возомнил? – резко вопрошает мой брат. – Как ты СМЕЕШЬ касаться ее?

Родион переводит взгляд с меня на Адриана с молчаливым презрением. Он уважает моего брата чуть больше, чем меня, но в конечном счете отвечает только перед нашим отцом.

Не удостаивая нас жестом, он разворачивается и уходит прочь по темному коридору.

Когда мужчина скрывается в недрах дома, я сползаю по стене вниз, дрожа от с трудом сдерживаемых слез.

Адриан садится рядом, встревоженный и смущенный.

– В чем дело, фасолька? – спрашивает он. Брат с детства прозвал меня «фасолькой», потому что мы были неразлучны, как две горошинки в стручке.

Я хочу рассказать ему обо всем, но даже здесь я не могу быть уверена, что нас не подслушивают.

Так что я просто утыкаюсь лицом ему в плечо, чтобы тихо дать волю слезам.

Елена настояла, чтобы наша следующая встреча состоялась в кинотеатре на Бристоль-стрит.

Когда я прихожу, она уже внутри, сидит на последнем ряду, а на экране демонстрируют «Великого мастера». Сейчас середина дня, и в зале еще только три или четыре человека, и все далеко от нас.

В мерцающем свете с экрана Елена кажется бледнее обычного. Она выглядит напряженной и испуганной, глаза смотрятся большими и темными на осунувшемся лице. Меня накрывает острым чувством вины. В ночь нашей встречи девушка напоминала могущественную валькирию, но стресс от наших отношений взял свое.

Я сажусь рядом, приобнимаю ее за плечи и целую.

– Как ты? – спрашиваю я.

Без обиняков Елена говорит:

– Я боюсь, мой отец вот-вот узнает, что мы натворили.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда я вернулась домой вчера ночью, меня поджидал Родион. Он… я думаю, он что-то заметил.

Звучит как какая-то ерунда. Что мог заметить Родион, кроме разве что слегка спутанных волос?

– Ты уверена? – уточняю я. – Без обид, но звучит слегка параноидально.

Елена крепко сжимает бледные губы, опустив глаза и ломая пальцы.

– Поверь мне, – тихо говорит она. – Он знает. А если он знает, то это лишь вопрос времени, когда он расскажет отцу.

Девушка явно расстроена. Неважно, правда или нет, но я не могу видеть ее такой.

Я прижимаю ее крепче и говорю:

– Елена, тебе не нужно ни о чем волноваться. Мы будем вместе, ты меня поняла? Что бы ни сказал твой отец, что бы ни сказала моя семья, мне насрать. Мне нужна ты и только ты.

Девушка смотрит на меня большими умоляющими глазами.

– Ты обещаешь, Себастиан? Что мы будем вместе, несмотря ни на что?

– Разумеется, – говорю я. – Я обещаю.

Я вижу, как блестят слезы в уголках ее глаз, но, как обычно, Елена слишком горда, чтобы позволить им скатиться.

Вместо этого она целует меня.

Затем девушка кладет голову мне на колени и начинает расстегивать мои джинсы. Я собираюсь остановить ее, потому что не хочу, чтобы Елена чувствовала, будто обязана что-то для меня сделать, когда она явно расстроена. Но она уже вытащила мой член и сомкнула свои великолепные полные губы вокруг головки. С одним этим движением все осознанные мысли покидают мое тело.

Какими бы нежными ни были губы Елены, прижимаясь к моим, они кажутся бесконечно нежнее, когда девушка лижет и посасывает самую уязвимую часть моего тела. Она проводит языком по головке члена – прямо под чувствительным бугорком плоти, разделяющим головку и ствол – посасывает ее, а затем расслабляет челюсть, чтобы мой член все глубже скользил ей в рот, вплоть до самого горла.

Звуки, с которыми девушка делает минет, заглушаются динамиками кинотеатра, но мне сдерживаться куда труднее. Я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза, изо всех сил стараясь не застонать.

Елена ласкает меня ладонью и ртом, двигая ими одновременно вверх и вниз по стволу члена. Ее рука сжимает его сильнее, чем это может сделать рот, а ее губы дарят то восхитительное, теплое и скользящее ощущение, уступающее лишь ее влагалищу.

Я нежно провожу пальцами по волосам девушки, чувствуя, что плыву по волнам блаженства. На экране женщина и мужчина встречаются на снегу рядом с движущимся поездом. Мерцающий свет, падающий снег и неземная музыка – все это сочетается с ощущением губ Елены, и мне кажется, что киноэкран стал прозрачным, а я провалился сквозь него. Я вне себя от переполняющих меня чувств.

Самое приятное в минете то, что тебе не нужно стремиться к оргазму. Не нужно сдерживаться или пытаться рассчитать время. Ты просто лежишь и наслаждаешься происходящим.

Когда я чувствую, что приближаюсь к концу, я сжимаю плечи Елены, чтобы дать ей знать и чтобы она могла закончить руками, если захочет.

Вместо этого она удваивает темп, двигая головой вверх-вниз, позволяя мне полностью проникнуть в ее горло, так что мне кажется, будто я вхожу до упора.

Это чертовски приятное ощущение, и мне приходится крепко сжать зубы, чтобы не застонать.

Я ерзаю на крошечном сиденье, чувствуя, что это тесное пространство не в состоянии вместить тот объем удовольствия, который я испытываю.

Мои яйца кипят. Сокращение, взрыв, и вот я уже чувствую, как сперма устремляется вверх по члену и выплескивается в рот Елены. Она продолжает сосать, и оргазм лишь усиливает это ощущение. Девушка проглатывает сперму, облизывает головку моего члена, и я, черт побери, умираю от наслаждения, испытывая такое глубокое, бесконечное удовлетворение, которое смывает все прочие заботы.

Закончив, Елена садится прямо и вытирает рот тыльной стороной ладони. Мне не нужно вытираться, потому что она вылизала меня подчистую.

Мне так хорошо, что хочется ответить девушке тем же. Я хочу рассеять ее страхи и переживания и показать, что сделаю ради нее что угодно.

Но когда я тянусь поцеловать ее и пытаюсь прикоснуться так, как она касалась меня, Елена останавливает меня, положив свою руку мне на грудь.

– Я не могу, – говорит она. – У меня нет времени. Мне пора возвращаться.

– Когда мы увидимся снова? – спрашиваю я.

– Я не знаю, – отвечает девушка с несчастным выражением лица.

– Я не хочу больше таиться, – говорю я. – Я хочу заключить официальное соглашение между нашими семьями. Чтобы твой отец знал, что я настроен серьезно.

– Правда? – спрашивает Елена с явным облегчением. – И твоя семья согласится?

Я думаю о Данте, который улетел в Париж за любовью своей жизни, и о Неро, с головой погруженном в планы по установлению беспрецедентного финансового господства, и об Аиде, чей муж собирается баллотироваться в мэры Чикаго.

Они слишком заняты собственными заботами, чтобы волноваться о том, чем я занимаюсь. Остается лишь мой отец, но я не думаю, что он будет против – не в этом вопросе. В конце концов, он выдал Аиду за самого ненавистного нашего врага, так что papa готов идти на сделки. Да и его брак с нашей матерью не был стратегически выверенным, так что он знает, что значит влюбиться.

Я снова целую Елену.

– Они хотят, чтобы я был счастлив, – говорю я.

Напоследок девушка утыкается лицом мне в грудь, а затем спешно покидает кинотеатр, чтобы вернуться в дом своего отца.

Мне не нравится оставлять ее одну. Мне не нравится отпускать ее туда.

Сколько бы я ни пытался ее подбодрить, я и сам боюсь того, на что способен Алексей Енин по отношению к собственной дочери. Именно поэтому я должен вызволить Елену оттуда как можно скорее.

Отец приглашает нас с Адрианом на ужин в большую столовую. Мы не часто там едим, так что мои нервы немедленно взвинчиваются до предела.

Я переоделась, так что теперь на мне скромное платье с воротником под горло и туфли на плоской подошве, а волосы я причесала и подколола заколками. Именно этого отец и ожидает от нас – чтобы мы всегда одевались и вели себя с максимальным уважением к нему.

Это напоминает мне кое о чем, что я прочитала много лет назад, о разных видах уважения. Можно уважать власть, а можно – человека. Отец считает, что если мы не уважаем его власть, то он может не уважать нас как людей.

Я ненавижу столовую. Я ненавижу всю эту вычурную мебель в этом доме. Я чувствую, как задыхаюсь от нее.

Отцу нравится представлять себя властителем своего царства. Он любит роскошь и историю нашей культуры. Каждая комната украшена шикарными восточными коврами и шкафчиками, расписанными под хохлому, диваны и кресла – роскошными бархатными салфетками, а ванные комнаты выложены мозаичной плиткой.

Можно подумать, что все эти родные приметы помогут мне справиться с культурным шоком от переезда в Чикаго, но они лишь усиливают чувство, что мне не сбежать от «Братвы». Ее щупальца протянулись сквозь все крупные европейские города и достали даже до Америки.

Мой отец намерен захватить Чикаго так же, как захватывал каждое место, где когда-либо обитал. Он считает ирландскую и итальянскую мафии изнеженными и ослабленными, думает, они забыли, как править.

Когда я сажусь за стол, отец уже восседает во главе, одетый в светло-серый костюм безупречного покроя. Он перенял американский стиль в нарядах, но до сих пор не подстриг волосы, которые ниспадают ему до плеч. Вряд ли папа когда-нибудь подстрижется. Так он похож на воинственного короля, на старого седого льва. Как и Самсон, он верит, что волосы – средоточие его могущества.

Члены «Братвы» могут быть необычайно суеверны. Возможно, это характерно для всех мафиозных семей – в конце концов, Себастиан тоже, похоже, верит в счастливые свойства своего медальона. Или по крайней мере в то, что удача изменила его дяде, когда тот отдал медальон племяннику.

Вот почему кража «Зимнего алмаза» так задела моего отца. Камень воплощал собой удачу и гордость «Братвы».

Возможно, отцу стоит признать, что у нас больше ничего этого нет. Удача оставила нас.

Когда мы с Адрианом садимся за стол, отец поднимает на нас взгляд своих голубых глаз, холодных как сибирские морозы.

– Добрый вечер, – произносит он.

– Добрый вечер, отец, – отвечает Адриан.

– Добрый вечер, – вторю я.

– Поглядите на моих детей, – говорит папа, оглядывая нас, сидящих по правую руку от него. Адриан всегда сидит ближе к отцу. Я сажусь рядом с братом, предпочитая, чтобы между мной и папой был барьер. – Найдется ли еще на свете мужчина с таким выдающимся потомством?

Адриан сияет от гордости. Его отношения с отцом всегда были отличными от моих. Брат знает о его жестокости и суровости, особенно по отношению к нашей матери. Но с Адрианом обращались иначе – как с сыном и наследником, и это затмило ему глаза на истинные глубины эгоизма нашего отца. Мой брат искренне верит, что папа любит нас и никогда не причинит нам вред.

Я думаю, он ошибается.

Адриан всегда встает на его защиту. Он говорит: «Мы и представить себе не можем, каково было расти бедняком в Советской России. Ему приходилось делать все возможное, чтобы выжить. И посмотри, как высоко он поднялся. Некому было научить его милосердию. Ему приходилось быть суровым и жестоким, чтобы выжить».

Но есть разница между тем, чтобы делать то, что до́лжно, и наслаждаться этим.

Я видела лицо отца, когда Родион пытал того банкира.

И он определенно наслаждался зрелищем.

Так же, как наслаждается происходящим сейчас… отчего мне становится неуютно сидеть, глядя на то, как он изображает добродушие.

Родион уже рассказал ему о моем поступке, я в этом уверена.

– Чем вы двое занимались, пока меня не было? – спрашивает папа.

– Я общался с одним из наших армянских поставщиков, – говорит Адриан. – У них теперь новый способ доставки товара – они упаковывают его как бомбочки для ванны. Ароматизированные, раскрашенные и завернутые в целлофан. Распознать содержимое практически невозможно, даже для собаки-ищейки.

– Какова цена? – спрашивает отец.

– Та же. Они экономят деньги, потому что быстрее проходят границу.

Папа медленно кивает.

– Очень хорошо, – говорит он. – Удвой наш заказ. Мы будем расширять дистрибуцию в западной части города. Я хочу, чтобы мы полностью заняли нашу прежнюю территорию.

Раньше у «Братвы» были исключительные права на ту часть города, пока Галло не подожгли наши склады и не изгнали нас.

Если подумать, это случилось двенадцать лет назад. Примерно тогда же, когда русские убили дядю Себастиана. Интересно, какое событие случилось раньше?

Это неважно, потому что кровопролитие и насилие – это бесконечный круговорот. Уроборос мести.

Отец поворачивается и устремляет на меня взор.

– Ну а ты что, дочь моя? – тихо спрашивает он.

Я отпиваю вина, чтобы потянуть время. На ужин у нас ребрышки с картофельным пюре и спаржей. Ребрышки выглядят сырыми. При взгляде на них у меня сводит желудок.

Я размышляю о том, чтобы соврать или хотя бы попытаться.

Это бесполезно. Отец уже знает. Он просто проверяет, как я себя поведу.

– Я виделась с Себастианом, – говорю я.

На лице отца ни тени удивления. Он определенно все знает.

– И что же ты делала с Себастианом? – шипит он.

– Я ходила с ним на свидание, – холодно отвечаю я. – Как ты мне и велел.

– Не как я тебе велел… – говорит папа.

Адриан смущенно переводит взгляд с него на меня и обратно. Я не говорила брату, что переспала с Себастианом, так что он не понимает застывшего в воздухе напряжения.

Улыбка сползает с лица отца. Он опускает подбородок и становится похожим на быка, готовящегося напасть. Я должна немедленно остановить его.

– Он хочет жениться на мне! – выпаливаю я. – Он хочет заключить официальное соглашение между нашими семьями. Это может быть хорошо для нас, отец. Вместо того, чтобы воевать с Галло, мы можем заключить с ними союз, как это сделали Гриффины и польская мафия. Им не обязательно быть нашими врагами. Гораздо выгоднее было бы…

– Думаешь, можешь учить меня, как поступать «Братве» в этом городе? – прерывает меня отец. Он не повышает голос, но его яростный тон прорезает мои слова, как коса сухую траву.

– Нет, конечно, нет. Я…

– Тихо! – рявкает отец.

Я замолкаю, и Адриан под столом кладет ладонь на мое колено, чтобы ободряюще сжать его.

– Вот почему тебе нельзя доверить даже простейшее задание, – говорит отец, пристально глядя мне в глаза своими голубыми глазами. – Ты слаба, как и все женщины. Я отправил тебя на охоту, а ты едва-едва смогла заполучить добычу, так теперь еще и начала испытывать к ней чувства.

Я сжимаю губы, понимая, что должна отрицать сказанное, но не могу даже притвориться, что это не так. Я испытываю к Себастиану нечто гораздо большее, чем просто чувства.

– И хуже того, – шипит мой отец. – Ты уничтожила единственную свою ценность в моих глазах.

Адриан сжимает меня крепче. Я не сомневаюсь, что он понимает, о чем говорит отец. Брат вздрагивает не от отвращения, а от страха за меня.

– О да, – шипит отец, и его взгляд пронзает меня насквозь. – Тебе не утаить от меня секретов, Елена. Я знаю все, о чем ты думаешь и что ты делаешь. Ты будешь наказана в свое время.

Это что-то новенькое. Обычно наказания не заставляют себя ждать и случаются в самой болезненной и жесткой форме. То, что он откладывает свою кару… это худшая из пыток.

– Я пытался вас учить… – говорит отец, распространяя свой гнев и на Адриана. – Я пытался подготовить вас к миру, в котором мы живем. Я пытался сделать вас жестче. Я мог казаться вам требовательным и жестоким, но этот мир гораздо более жестокий, чем я мог бы когда-либо стать. Если ты не сможешь превратить свою кожу в сталь, а душу – в железо, тебя разорвут в клочья.

Он делает долгий глоток вина, оглядывая нас с головы до ног. На этот раз в его глазах не читается гордость, лишь отвращение и разочарование.

– Преступность не может стоять на месте, – говорит он. – Благосостояние либо растет, либо падает – среднего не дано. Галло верят, что могут превратиться из мафиози в благонравных граждан. ГЛУПЦЫ!

Он восклицает последнее слово так громко, что мы с Адрианом подпрыгиваем на месте, чуть не перевернув бокалы с вином.

– Они думают, что с развитием Саут-Шора поднялись на ступеньку выше по социальной лестнице… но все, что они сделали – это объявили миру о своей слабости. Данте Галло, наследник семьи и их защитник, удалился от дел. Неро Галло, этот грязный вор, обосновался в мире так называемого легального бизнеса. Он считает себя выше НАШИХ правил, выше НАШИХ законов. Но он заплатит за то, что сделал, украв наше достояние. А младший брат – калека, – усмехается отец. – Его никогда не готовили к тому, чтобы занять их место. Он ничего не знает о том, что значит быть доном.

Я замечаю, что он не упоминает Аиду Галло. Она всего лишь девчонка, а потому не представляет для отца интереса.

– В воде разлилась кровь, – холодно говорит папа. – Это значит, что акулы скоро приплывут – не важно, мы это будем или другие.

Я не понимаю, о чем он. Трудно сказать, гиперболизирует отец или у него действительно есть план. Он хотел, чтобы я встречалась с Себастианом, но если папа ждал, что я разузнаю и выложу «Братве» все секреты Галло, то я этого не сделала. Я не встречалась с семьей парня. Мы не обсуждали их бизнес. А даже если бы обсуждали… я бы не сказала отцу.

Впрочем, я знаю кое-что, чем могла бы его порадовать.

Я могла бы сказать отцу, что Энзо Галло живет в том огромном доме совсем один, без охраны, не считая их экономки. Папе бы ничего не стоило подослать туда Родиона, чтобы придушить их обоих во сне.

Но я бы НИКОГДА так не поступила. А папа все же не умеет читать мои мысли, так что этот секрет в безопасности.

Возможно, он видит выражение вызова на моем лице.

Сидя во главе стола, отец не сводит с меня взгляда. В его кулаке зажат нож для стейков, а на губах блестит сок от мяса с кровью. Я вижу, что он кипит от злости – на меня, на Галло, а может, и на Адриана тоже. Папа никогда не был счастливым человеком. Чем больше он старается выжать из этого мира, тем менее довольным он кажется.

Похоже, отец вот-вот взорвется от гнева.

Я отчаянно пытаюсь придумать, как убедить его, что нам не обязательно воевать с Галло.

– Удивить – значит победить, – выпаливаю я. – Галло знают, что мы затаили на них обиду. Они знают о нашей ярости и жестокости. Своим великодушием мы могли бы их удивить. Сейчас они уязвимы, и пойти на соглашение было бы нашим преимуществом.

Отец прищуривается.

«Удивить – значит победить» – это цитата генералиссимуса Суворова, кумира моего отца. Он прислушается если не ко мне, то к его словам.

К моему шоку и облегчению, папа медленно кивает.

– Может, ты и права.

Даже Адриан кажется удивленным, услышав это.

Отец кладет нож и промокает губы салфеткой.

– Этого ты хочешь, Елена? Породниться с этими итальянскими псами?

Я не понимаю, какого ответа он ждет от меня.

Я могу сказать лишь правду.

– Да, – шепотом говорю я. – Я хочу выйти замуж за Себастиана.

Отец в отвращении мотает головой.

– Он может забирать тебя, – произносит папа. – Мне ты больше не нужна.

С этими словами он отодвигает от себя тарелку и встает из-за стола, оставляя нас с Адрианом в столовой вдвоем.

Разумеется, я нисколько ему не верю. Ни на секунду.

Я поворачиваюсь к Адриану и говорю шепотом, боясь, что отец или кто-то из его людей до сих пор поблизости:

– Что он задумал? Скажи мне, Адриан. В чем состоит план?

Но брат лишь качает головой, глядя на меня. Он больше не касается моего колена и смотрит на меня с выражением, которого я раньше никогда не видела.

– Ты действительно переспала с итальяшкой? – спрашивает Адриан.

– Он не итальяшка, – раздраженно говорю я. – Он родился здесь, в Чикаго.

Брат смотрит на меня так, словно я несу полную ахинею.

– Лена, он наш враг.

– Почему? Потому что так сказал отец?

Адриан хмурится. То, что я говорю – это настоящая измена. Слово нашего отца – закон. Верность семье превыше всего.

– Он говорит правду, – замечает Адриан. – Мы рождены членами «Братвы». У нас бессчетное множество врагов повсюду. Кто, по-твоему, защитит тебя? Итальяшки? Они тебя едва знают. В отличие от нас, им нет до тебя дела, Лен. Они верны лишь друг другу. Думаешь, Себастиан предпочел бы тебя своей сестре или братьям? Предпочел бы собственному отцу?

Я сглатываю. Я поверила Себастиану, когда тот сказал, что влюбился в меня. Но могу ли я в действительности ожидать, что парень поставит меня выше семьи, которую любил всю жизнь?

– А ты бы предпочла его нам? – требует ответа мой брат. – Предпочла бы мне?

Я смотрю на Адриана, чье лицо так похоже на мое собственное. Он мне гораздо больше, чем брат. Он всегда был моим лучшим другом и защитником. Половиной меня.

Но он половина той, кем я была.

Себастиан же половина той, кем я хочу быть. Той Елены, которой бы я могла стать, будь я свободна.

Я не могу выбрать между ними. Я не хочу выбирать.

Перед этим выбором меня пытается поставить отец.

Я хочу объяснить это Адриану, но он слышит лишь тишину в ответ. Мое нежелание убеждать его в том, что он значит для меня больше, чем Себастиан.

Его лицо темнеет, и Адриан встает из-за стола так же резко, как до этого отец.

– Ты совершаешь ошибку, Лена, – говорит он мне. – И ты об этом пожалеешь.

Если мы собираемся заключить с русскими официальное соглашение, я не могу делать это в одиночку. Мой отец все еще capocrimine. Как бы далеко papa ни отошел от дел, главный все равно он.

А это значит, что я должен все ему рассказать.

Я сажусь завтракать с papa за маленький стол на нашей кухне. Грета приготовила ему яйцо пашот на тосте со свежими фруктами. Она предлагает и мне, но я слишком взвинчен, чтобы есть.

Этим утром papa выглядит отдохнувшим. Он только принял душ и уже переодел домашнюю одежду, хотя я приехал рано.

– В чем дело, сынок? – спрашивает отец. – Ты выглядишь возбужденным.

– Я встретил кое-кого, – говорю я. – Девушку.

Я вижу, как Грета оживляется, стоя у плиты, где она кипятит воду для чая. Я знаю, что Грета всегда питала ко мне слабость. Любила повторять, что я из тех, кто может сделать женщину счастливой.

Думаю, при этих словах она представляла какую-нибудь нежную и милую девушку. Кого-то похожего на мою мать. Даже не знаю, что она подумает об Елене.

Теперь, когда Грета и отец готовы меня слушать, я рассказываю, как познакомился с Еленой и что с тех пор мы встречаемся.

– Алексей Енин знает, – говорю я papa. – Вряд ли он в восторге от этого, но согласен заключить мир.

Грета ставит перед нами по дымящейся кружке чая. Papa подносит свою к губам и делает долгий глоток.

В его блестящих черных глазах читается обеспокоенность.

– Я изучил Енина, когда он занял пост здесь, в Чикаго, – говорит papa. – Он жестокий. Кровожадный. Совершенно беспощадный. Этого человека боятся даже в Москве. Он не тот, с кем мне хотелось бы выстраивать отношения.

– Я знаю, papa, – говорю я. – Мне тоже это не по душе. Но Елена не такая. Когда вы познакомитесь, ты сам увидишь. И ее брат тоже не плохой человек.

Papa молчит. Его лицо неподвижно.

Я знаю, что его мозг напряженно работает, рассматривая такое развитие событий со всех сторон.

– У нас с русскими остались нерешенные вопросы, – говорит отец. – «Братва» так просто не прощает.

– Наша история с Гриффинами была такой же грязной. Но погляди, как хорошо все обернулось – теперь они наши самые верные союзники. Еще пять лет назад ты и представить себе такого не мог.

Papa крепко сжимает губы, размышляя.

– Фергус Гриффин был моим врагом, но я знал его и уважал. Я доверился ему, будучи убежденным в верности Гриффинов нашему соглашению. Я доверил ему Аиду.

– Но Енин доверяет нам Елену, – замечаю я. – Она тоже его единственная дочь.

Я вижу, что отец совсем не в восторге от этой идеи. И все же он рассматривает ее. Ради меня – потому что желает мне счастья.

Я пробую надавить на него:

– У нас преимущество, papa. У нас есть власть, деньги, положение. Елена будет жить со мной. Мы ничего им не предоставляем и ничем не рискуем.

Papa пристально смотрит на меня.

– Не будь слишком наивным, Себастиан. Енин не глупый человек и ничего не делает без причины. Если он на это согласился, значит, видит для себя какие-то преимущества.

– Его преимущество – это партнерство с нами, – настаиваю я. – Мы позволим им расширить территорию, ведь для нас это не имеет особого значения – наибольшую прибыль теперь приносит Саут-Шор. Мы можем позволить ему занять те ниши, от которых все равно собирались отказаться.

– Ты ошибаешься, если думаешь, что Енин согласится работать на нас, – говорит papa. – Если ты всерьез считаешь, что сможешь перепоручить ему что-то, что Алексей будет довольствоваться нашими объедками… ты недооцениваешь его.

– Я все это знаю! – отвечаю я отцу, не в силах скрыть раздражение. – Я осознаю риски. Но это то, чего я хочу, papa. Я хочу Елену.

Снова долгое молчание. На этот раз я не нарушаю тишину. Я выжидаю. Я хочу услышать, что убедил его.

– Ладно, – наконец произносит отец. – Назначай встречу.

Алексей Енин согласился приехать в ресторан «Якорь», который общепризнанно считается нейтральной территорией чикагских гангстеров.

Почти три года назад мой отец сидел напротив Фергуса Гриффина за тем же столом за закрытыми дверями и обсуждал условия брака Аиды и Кэллама.

На той встрече меня не было. Теперь же я сижу подле отца в компании Неро и Джейса. Мой сосед хоть и не итальянец, но ему можно доверять в таких деликатных вопросах, как этот.

Неро эта идея понравилась еще меньше, чем отцу. Он сидит хмурый и напряженный, не сводя с Алексея Енина прищуренных глаз.

Алексей тоже привел своих людей: сына Адриана, молчаливого мордоворота Родиона Абдулова, которого, как я знаю, Елена презирает, и третьего, представленного нам как Тимур Чернышевский.

Мы все согласились прийти безоружными, но я знаю, что у Неро по меньшей мере с собой нож, а у меня под курткой спрятан пистолет. Я уверен, что русские поступили так же. Если бы мы намеревались соблюсти это правило, то встретились бы в бане.

Елены с нами нет, хотя я надеялся, что Алексей возьмет ее с собой. Представляю, как она сидит сейчас дома, взвинченная до предела, и молится, чтобы все прошло гладко.

Между двумя сторонами повисает тишина, пока Енин и мой отец оценивающе изучают друг друга.

Первым слово берет papa.

– Спасибо, что согласились встретиться с нами сегодня, – вежливо произносит он. – Как, я уверен, вы знаете, наши дети жаждут заключить союз. У итальянцев и «Братвы» непростая общая история в Чикаго. Но каждое новое поколение – это шанс начать все с чистого листа.

– Кто может встать на пути юной любви, – произносит Алексей с веселым огоньком в бледно-голубых глазах. – Дай срок, и вода камень сточит. Моя дочь – вода, которая мало-помалу меня подточила.

Мой желудок сжимается. Мне не нравится, как Енин говорит о Елене, словно она избалованная принцесса мафии. Словно он суровый мужчина, чья единственная слабость – это его дочурка. Я не верю в это ни на секунду. Елена ни разу не папина дочка, а Алексей – не потакающий отец.

– Мы все желаем своим детям счастья, – говорит papa. – И желаем безопасности их детям. Я верю, что мы сможем согласовать территории и права и придем к решению, которое устроит обе стороны.

– Мне бы тоже этого хотелось, – соглашается Енин.

Пока он говорит, я осматриваю его людей и самого Енина. Наблюдаю, не выдадут ли выражения их лиц что-нибудь, что заставит усомниться в словах Алексея.

Хотя Адриан сердечно приветствовал меня при нашей первой встрече, сегодня он выглядит раздраженным. Парень избегает моего взгляда, хмуро опустив глаза в стол. Возможно, он опечален «потерей» сестры. Я знаю, насколько они близки.

Выражение лица Родиона прочитать невозможно. Его челюсть крепко сжата, возможно, потому что он, в сущности, немой, а потому не часто открывает рот в принципе. Елена рассказывала мне, что его бывший босс вырезал мужчине язык. Быть может, Абдулову ненавистна сама мысль, что кто-то может увидеть его унизительное увечье.

Тимур кажется дерганым, словно он весь на нервах. Это самый молодой член русской делегации, у парня гладкое лицо и стройная мальчишеская фигура. Он все бросает через стол взгляды на Неро, а затем вновь опускает глаза, испуганный яростным взором моего брата.

У отца и Алексея уходит больше часа на то, чтобы прийти к конкретным условиям соглашения. Они спорят о некоторых деталях, но в целом, на удивление, Енин довольно сговорчив.

Однако есть один пункт, по которому он непреклонен. Алексей настаивает, чтобы свадьба состоялась немедленно.

Пристально глядя на меня с другого конца стола, Енин произносит без тени улыбки:

– Можете считать нас старомодными, но целомудрие наших дочерей имеет большую ценность для «Братвы». Если бы кто-то лишил мою дочь невинности… и оставил обесчещенной, без мужа… я счел бы это смертельным оскорблением.

Он смотрит на меня с холодным гневом, и теперь я убежден, что Енину известно, что я лишил его дочь девственности. Судя по всему, он готов простить мое нетерпение, если я немедленно исправлю этот проступок.

Papa смотрит на меня, подняв бровь. Мы с Еленой встречаемся всего два месяца.

Мне плевать. Я знаю ее и знаю, чего хочу.

Я киваю.

– Назначайте дату, – говорю я.

Неро подписывает два экземпляра официального контракта. Его почерк быстрый и неровный, но на удивление разборчивый. Внизу брат оставляет место для подписи Енина и моего отца.

Каждый из них пишет свое имя дважды – на папиной копии и на копии Енина. Затем Неро протягивает отцу свой нож, и papa делает надрез на подушечке большого пальца лезвием, острым, как бритва. Он оставляет отпечаток своего большого пальца внизу на обеих страницах.

Енин делает то же, разрезая плоть, даже не моргнув. Он ставит свой отпечаток рядом с папиным.

Это клятва на крови – традиция более древняя, чем итальянская мафия и «Братва». Это самое торжественное обещание. Отныне наши семьи союзники, и мы с Еленой заключим брак – назад пути нет.

Я не чувствую страха, ставя собственный отпечаток рядом с подписью.

Более того, я преисполнен триумфа.

Елена моя.

Как только папа выходит из бронированной машины, я замечаю в его руке контракт, свернутый в трубочку и перехваченный его кольцом. Мое сердце бешено колотится. Он заключил сделку с Галло.

Поверить не могу.

Я знала, что отец собирался с ними встретиться, но не верила, что он действительно согласится на этот союз. Я была уверена – что-то непременно случится, и все пойдет прахом.

Но вот оно, свидетельство, четкое и нерушимое. Эта была не какая-то там сделка на словах – они поклялись на крови.

Я сижу в своей комнате, глядя из окна вниз и размышляя, сбежать ли мне к нему со словами благодарности или затаиться на время. Отец может быть не в духе, если сделка прошла не по плану.

Но даже при наилучшем исходе вряд ли папа в восторге. Предложи ему Галло хоть самые щедрые условия, отец все равно чувствовал бы себя подчиненным, вынужденным служить трону. Он хотел мести, а не капитуляции.

Адриан тоже кажется раздраженным, когда, сунув руки в карманы брюк, направляется к дому. Я жду, что брат зайдет ко мне в комнату поговорить, но вместо этого он исчезает в кабинете отца, где проводит несколько часов с ним и Родионом. Должно быть, они обсуждают, как теперь вести дела в свете нового контракта.

Я беру телефон, чтобы позвонить Себастиану, и вижу, что получила от него сообщение.

«Сработало, – пишет он. – Давай увидимся вечером».

Дрожа от возбуждения, я тыкаю в экран с такой силой, что могу его разбить.

«Я хочу… – отвечаю я. – Но отец, возможно, не в лучшем настроении сейчас…»

«Это больше не имеет значения, – пишет Себастиан. – Он пообещал мне тебя. Теперь ты в безопасности».

Облегчение, которое я испытываю от этих слов, невозможно описать. Себастиан прав – я больше не принадлежу своему отцу. Теперь, если что-то со мной случится, это нарушит его договор с Галло.

Невероятно взволнованная, я начинаю переодеваться. Я надеваю летний короткий комбинезон, пару золотых браслетов и сандалии. Сверху я накидываю халатик-кимоно на случай, если отец заметит меня по пути к выходу.

Разумеется, мы сталкиваемся с ним в прихожей. У отца кошачий слух – если он дома, выбраться незамеченной практически невозможно. Адриан стоит за папиной спиной, бледный и мрачный.

– Полагаю, Себастиан сообщил тебе, что мы достигли соглашения, – говорит папа.

– Да, – отвечаю я, стараясь не выдать свои эмоции. Я хочу быть благодарной, но не хочу раздражать отца чем-то столь неприятным, как мое полное и безграничное счастье.

– Я надеюсь, что ты не забудешь, кому верна, Елена. Даже после того, как ты произнесешь у алтаря свои клятвы… ты останешься Ениной. И всегда ею будешь.

– Да, отец, – отвечаю я.

Интересно, может ли он прочесть ложь на моем лице. Я ничуть не верна «Братве». Я буду всегда любить своего брата, но, выйдя замуж, я намереваюсь оборвать связи с отцом, насколько это возможно.

Адриан всегда знает, когда я лгу. Я смотрю на брата, чтобы понять выражение его лица, но как только я пытаюсь посмотреть ему в глаза, Адриан отводит взгляд в пол.

– Ничего… если я схожу на встречу с Себастианом? – нерешительно спрашиваю я отца.

– Почему нет? – неожиданно покладисто соглашается тот. – Наслаждайтесь совместным временем.

Я не слишком доверяю его хорошему расположению духа. Но в любом случае я могу воспользоваться теми преимуществами, что оно дает.

– Благодарю, отец, – говорю я.

Я иду пешком, спеша миновать открытые ворота, а затем устремляюсь по улице. Я прохожу несколько кварталов до кафе, где мы с Себастианом договорились встретиться.

Парень уже ждет меня снаружи. Когда я подхожу, он подхватывает меня на руки и крепко целует.

– Как все прошло? – спрашиваю я, когда вновь оказываюсь на земле.

– Жаль, что тебя не было с нами, – говорит Себастиан. – Я чувствовал себя полным ублюдком, подписывая контракт, словно речь шла о покупке машины.

– Это не важно, – говорю я, качая головой. – Это то, чего я хочу.

– Ты уверена? – спрашивает Себастиан.

Я вижу беспокойство в его глазах. Парень боится, что я делаю это, только чтобы вырваться из-под опеки отца.

– Абсолютно уверена, – говорю я.

– Хорошо, – кивает Себастиан. – Тогда пойдем.

– Разве мы не зайдем в кафе?

– Нет, – отвечает он.

Я иду следом за парнем к его пикапу.

Обычно я ненавижу неопределенность. Мой отец любит удивлять меня самыми худшими способами из возможных. Но я уже знаю, что могу доверять Себастиану – если он что-то и задумал, это всегда что-то хорошее.

Парень отвозит нас к побережью, к зданию, которое выглядит как смесь флорентийского собора Санта-Мария-дель-Фьоре и космического корабля. Только когда мы оказываемся внутри, я понимаю, что это планетарий.

Я ощущаю такой прилив тепла, что это пугает. Поверить не могу, что Себастиан запомнил все эти мелочи, о которых я ему рассказывала. Я никогда не думала, что кто-то узнает меня настолько хорошо и будет учитывать мои интересы и предпочтения. Единственным человеком, который обращался со мной подобным образом, был мой брат, но и он бывает со своими тараканами.

Я чувствую себя маленьким ребенком, бегая вокруг и разглядывая все стенды, прикасаясь к настоящему куску метеорита, которому, по всей видимости, четыре миллиарда лет. Я кладу руку на гладкий, плотный металл, пытаясь представить себе, сколько времени этот предмет летал в открытом космосе, прежде чем упал именно в этой точке галактики.

Для Себастиана я, похоже, интереснее всех стендов. Парень с улыбкой наблюдает за моим воодушевлением, но не смеется надо мной, а наслаждается моей радостью от выставки, посвященной современным космическим путешествиям, и от масштабной модели кабины пилота ракеты «Аполлон-13».

Я испытываю разочарование, когда ассистенты начинают выводить всех из зала, сообщая, что планетарий вот-вот закроется.

– Мы должны вернуться сюда! – говорю я Себастиану.

– Обязательно, – обещает он. – Но прежде, чем уйти, давай заглянем еще кое-куда.

Парень хватает меня за руку и тянет к ряду дверей, похожих на театральные.

– Разве мы не должны уходить? – спрашиваю я.

– Все в порядке, – уверяет меня он. – Доверься мне.

Заинтригованная, я прохожу за ним сквозь качающиеся двери.

За ними оказывается абсолютно темная комната, однако у меня возникает ощущение огромного открытого пространства над головой. Когда мы разговариваем, наши голоса эхом разносятся вокруг.

– Где это мы? – спрашиваю я Себастиана.

– В открытом космосе, – отвечает он, и я слышу в его голосе улыбку, хоть и не вижу ее.

В этот момент раздается лязгающий звук и жужжание. Внезапно вся комната озаряется тысячью вспышек света. Я понимаю, что мы стоим в центре огромного купола, и этот купол представляет собой модель нашей галактики.

Нас окружают звезды, планеты, туманности и бескрайний космос. Все это мягко плывет вокруг нас, и мне кажется, что мы тоже плывем. Кажется, что пол уходит у меня из-под ног. Единственное, что неподвижно и близко – это сам Себастиан.

Я смотрю на его лицо, освещенное бледно-голубым светом, а он отвечает мне ясным и сияющим взглядом, и когда парень улыбается, его зубы сверкают белизной на фоне загорелой кожи. Мне кажется, будто мы с ним единственные люди во Вселенной, и мне бы хотелось, чтобы это действительно было так.

Себастиан встает на одно колено, и мои руки взлетают ко рту, потому что я не ожидала ничего подобного.

– Я знаю, что этим утром мы предприняли все необходимые меры, чтобы ублажить наших родных, – начинает он. – Но я хочу, чтобы ты знала, Елена, что я женюсь на тебе не из-за твоего отца, не из-за «Братвы» или чего-либо еще. Я хочу жениться на тебе, потому что хочу быть с тобой, всегда. Ты похитила мое сердце в тот самый момент, когда я тебя впервые увидел. Я восхищен тобой, впечатлен тобой, совершенно увлечен тобой. Я люблю тебя, Елена. Я сделаю для тебя все.

Он протягивает мне коробочку и открывает крышку.

Я не ожидала кольца. Себастиан подписал контракт – это было и предложение, и согласие, и мое присутствие даже не требовалось.

Но теперь парень предлагает выбор мне – не моему отцу, а только мне.

Я смотрю на кольцо.

Это камень каплевидной формы на изящном, украшенном филигранью ободке из бледно-желтого золота. Филигрань похожа на тончайшее кружево, как иней на оконном стекле. Она такая красивая, что я почти боюсь к ней прикоснуться. Себастиан достает кольцо и надевает мне на палец.

Бриллиант сверкает на руке так, словно парень надел на меня одну из этих звезд.

– Ты выйдешь за меня? – спрашивает он.

– Да, – выдыхаю я, все еще силясь поверить в происходящее.

Себастиан подхватывает меня на руки и кружит, так что звезды вращаются вокруг нас еще быстрее. Он целует меня, крепко обнимая.

Я в жизни не была так счастлива и не понимаю, как совладать с этим чувством. Оно настолько всеобъемлющее, что мое тело просто неспособно его вместить.

В голове бьется лишь одна мысль: «Это не взаправду. Это не взаправду».

А затем холодный и злобный голос шепчет мне: «Ты права. Это всего лишь фантазия. Ложь, созданная тобой. Себастиан не знает, что ты была приманкой. Что ты специально заманила его в капкан. Что ты привела его в лапы к своему отцу, что бы тот ни задумал».

Я мотаю головой, пытаясь избавиться от этих мыслей, прежде чем они разрушат этот момент.

Не важно, что я лгала раньше. Не важно, что замышлял мой отец… все закончилось. Он согласился на этот союз. Он дал обет и расписался собственной кровью.

Как только мы с Себастианом поженимся, я все ему расскажу. И он простит меня, я знаю. Он поймет, что отец заставил меня. Тогда я не знала парня и не представляла, что мы полюбим друг друга.

Я не могу рисковать и рассказывать ему правду до свадьбы.

В конце концов, это будет уже не важно. Вместе, вдвоем, мы будем в безопасности. Я стану частью семьи Галло, и они смогут защитить меня. Я расскажу им все, что знаю об отце, его делах и его обидах. Они поймут. Должны.

Вот что я повторяю себе, чтобы заставить себя промолчать и не разрушать этот прекрасный, идеальный момент.

Я твержу себе, что все будет в порядке, пока мы с Себастианом вместе.

На планирование свадьбы у нас всего месяц.

Это не имеет никакого значения, мне плевать на церемонию. Похоже, для Алексея Енина она имеет куда большее значение, ведь он настаивает, чтобы была «настоящая русская свадьба» с уважением к традициям.

С этой целью Енин оплачивает услуги свадебного организатора, который следит за тем, чтобы его требования были выполнены. Мы с Еленой согласны на все, потому что нам, по большому счету, без разницы, поженимся ли мы в православной церкви, в саду или на углу ближайшей улицы.

Обе семьи согласились на закрытое мероприятие, чтобы избежать возможных стычек между итальянцами и «Братвой». Если мы пригласим кого-то из другой итальянской семьи, нам придется пригласить их всех, и они точно не станут держать себя в руках, учитывая непростую и кровопролитную историю русских в Чикаго.

Енин не хочет даже присутствия Гриффинов. По его словам, приспешники, работавшие под началом Коли Кристоффа, не смогут находиться в одном помещении с Фергусом Гриффином, не пытаясь ему отомстить.

Papa обсуждает с Фергусом эту проблему, и тот соглашается, что лучше не испытывать их хрупкое терпение.

– Все в порядке, я понимаю, – говорит он papa. – Я могу поздравить на расстоянии.

Мне же Фергус желает: «Go maire sibh bhur saol nua» – «Наслаждайся своей новой жизнью».

Сложнее дело обстоит с тем, что Аида теперь технически тоже Гриффин. Ее муж Кэллам – уж точно, как и их маленький сын Майлз.

Я готов оспаривать с Ениным этот конкретный пункт – я не хочу играть свадьбу без своей единственной сестры. Но она сама звонит мне, прослышав про условие Алексея.

– Это не важно, Себ, – говорит она. – Я не возражаю.

– Не глупи. Я хочу видеть тебя на свадьбе.

– Я знаю, – отвечает она. – И это для меня самое главное. Но сама церемония… поверь мне, это не так важно. Помнишь мою свадьбу? Это была настоящая катастрофа.

Я ухмыляюсь, потому что она права. Аида и Кэллам ненавидели друг друга в день свадьбы. Аида была одета в какое-то жуткое пышное платье, а Кэллам – в отвратительный коричневый атласный костюм. Они сверлили друг друга злобными взглядами, пока моя сестра шла к алтарю, а когда Кэллам схватил свою новоиспеченную жену для самого нестрастного поцелуя, который кто-либо из нас когда-либо видел, он начал задыхаться и упал перед алтарем, потому что Аида намазала губы клубникой, на которую у Кэллама сильная аллергия.

Свадьба закончилась поездкой на карете «Скорой помощи».

И вот три года спустя эти двое невозможно счастливы вместе.

– Важен сам брак, а не свадьба, – говорит мне Аида. – После мы будем видеться каждый день. То есть, – смеется она, – не каждый день, но достаточно часто, чтобы видеть, как вы с Еленой все сильнее и сильнее влюбляетесь друг в друга.

На протяжении всей этой беседы я чувствую, как сжимается мое горло.

Моя дикая взбалмошная сестра действительно изменилась.

– Где ты успела набраться мудрости? – спрашиваю я.

Аида фыркает.

– Не знаю начет мудрости, – говорит она, – но ребенок выматывает достаточно, чтобы сил на глупости уже не оставалось.

Самое раздражающее в предсвадебной подготовке – это то, что Енин, похоже, намерен держать нас с Еленой порознь, насколько возможно. Вероятно, мужчина считает, что так я не «пресыщусь» невестой перед свадьбой, но в таком случае Алексей ошибается. Чем больше времени я провожу с Еленой, тем больше мне хочется еще. Я лишь сильнее восхищаюсь ею.

Девушка прекрасно начитанна – почти так же, как мой отец. Более того, в один из тех редких дней, когда ей позволяют присоединиться к нам с papa за бранчем, эти двое проводят почти все время за обсуждением итальянских романов.

– Вряд ли что-то сравнится с «Именем розы», – говорит papa. – Литературоведение, семиотика, медиевистика и загадка… чего еще можно желать?

– Ничего не имею против Умберто Эко, – с улыбкой отвечает Елена. – Хотя «Маятник Фуко» мне не слишком по душе.

– Это почему же? – спрашивает отец.

– Ненавижу конспирологические теории.

– Но он так точно описывает погружение в ложную веру…

– Вот именно! Поэтому-то она мне не нравится. Очень тоскливо наблюдать за тем, насколько иррациональными могут быть люди…

Мне нравится следить за их дискуссией. Она напоминает мне, как Аида или мама спорили с papa. Мне всегда нравились женщины, которые не боятся высказывать свое мнение. Которые знают, что думают и во что верят.

В моей семье я считался самым милым и податливым. Но мне не чужды страсти, и я могу быть безумно сконцентрированным, когда дело доходит до того, что мне действительно важно. Я бы не смог быть с кем-то, кому недостает той же искры, того же внутреннего огня.

Я надеялся узнать брата Елены поближе, понимая, как он важен для девушки. Однако Адриан отказался от приглашения на бранч.

– Он был занят этим утром? – мимоходом спрашиваю я.

Елена сегодня особенно прекрасна. Ее серебристые волосы рассыпались по плечам, а лицо разрумянилось от сидения на веранде, лишь едва затемненной от солнца.

Услышав вопрос, она хмурится.

– Нет, – признает девушка. – Он не был занят. Думаю, брат дуется из-за свадьбы. Он всю неделю меня избегает.

– Адриан считает, что я недостаточно хорош для тебя? – спрашиваю я, быстро целуя свою невесту. – Возможно, он прав.

Елена улыбается, но кажется обеспокоенной.

– Дело не в этом, – говорит она. – Возможно, он обижен, что мне удалось сбежать, а ему нет. Но его ситуация отличается от моей. Адриан наследник, а я… разменная монета.

– Не для меня, – уверяю ее я. – И не для моей семьи.

Papa отошел в уборную, так что он не присутствует при этой части беседы. Елена смотрит на его пустой стул, а затем хватает меня за руку и крепко сжимает.

И спрашивает:

– Они действительно примут меня?

– Да, – уверяю я. – Теперь все любят Кэллама, даже я. А у меня причин недолюбливать его больше, чем у других.

Елена тихонько вздыхает – похоже, я убедил ее не до конца.

– Вот бы мы поженились прямо сейчас, – говорит она.

– Согласен, – отвечаю я, снова ее целуя. – Осталось совсем немного.

Если радость Елены омрачает Адриан, то вскоре и у меня появляются причины для беспокойства.

В полночь по нашему времени и в семь утра по его мне из Парижа звонит Данте.

– Привет! – говорю я. – Когда ты прилетаешь на свадьбу?

– Я не прилетаю, – угрюмо говорит он.

– В смысле?

Я чувствую, как его неодобрение сочится через телефон.

– Это плохая идея, Себ.

Я ожидал этого, и все же к лицу приливает жар. Мне приходится сдерживаться, чтобы говорить ровным и безэмоциональным голосом.

– Почему? – спрашиваю я. – Потому что она русская?

– Потому что ее отец гребаный психопат. Он обладает определенной репутацией даже среди «Братвы». Можешь себе представить, насколько сильно должна течь кукуха, чтобы даже русские считали тебя страшным человеком?

– Он подписал клятву на крови.

– Да? И что, это сотрет ему память?

– Енин ничего не сможет сделать. Он вынужден считаться с соглашением, как и мы.

Я слышу медленное, тяжелое дыхание Данте по ту сторону трубки.

– Не стоило нам красть тот алмаз, – произносит он. – Мы оскорбили их честь.

– Они не знают, что это мы его украли.

– Ты не знаешь, что им известно! – рычит Данте.

– И ты тоже! – вскрикиваю я. – Потому что тебя здесь нет. У тебя теперь жена, дети и новая жизнь. И я рад за тебя, Данте, правда. Но мы все еще тут, делаем что можем. Я люблю Елену и собираюсь на ней жениться. И я хочу, чтобы ты был здесь.

Повисает долгое молчание, и я не уверен, что Данте вообще мне ответит.

Наконец он произносит:

– Прости, братишка. Я желаю тебе все счастье мира, но я обещал Симоне, что завязал с насилием. Я хочу двигаться дальше. И я не могу избавиться от предчувствия, что ты вот-вот вляпаешься в новое дерьмо.

Я так зол, что, кажется, стой брат передо мной, я бы хорошенько ему врезал.

– Ладно, – шиплю я. – Это твой выбор.

– Да, – отвечает Данте. – Так и есть. Мы все делаем выбор и живем с его последствиями.

Я кладу трубку, хотя куда больше мне хочется швырнуть ее через всю комнату.

Черт бы побрал этого сурового здоровяка с его чрезмерной осторожностью. Гребаный лицемер. Отец Симоны тоже ненавидел его, но это не помешало брату добиваться женщины, которую он хотел. Данте знает, каково это – быть влюбленным! Он никогда не смог бы уйти от Симоны, а я не откажусь от Елены.

Если брат хочет пропустить свадьбу, это его проблемы.

Я буду стоять у алтаря, там, где мне самое место.

Настроения в доме отца странные и напряженные.

Адриан едва на меня смотрит, не говоря уже о том, чтобы общаться.

Родион преследует меня еще активнее, чем обычно. Он всегда шныряет поблизости, когда я выхожу из комнаты, чтобы поесть или поплавать в бассейне, и наблюдает за мной своими маленькими поросячьими глазками, словно взбешен тем, что я собираюсь ускользнуть от него навсегда.

От изнуряющего зноя тоже не легче. В доме так жарко, что даже кондиционер не справляется, и каждую ночь я просыпаюсь в поту.

За несколько дней до свадьбы мне становится настолько жарко в моей комнате на верхнем этаже, что ничего не остается, как натянуть купальник и спуститься к бассейну.

Я выхожу через двери внутреннего дворика, стараясь не шуметь. Если я разбужу отца, он будет в ярости.

Я ныряю в воду, которая едва ли кажется прохладной по сравнению с жарким и влажным ночным воздухом, но всяко лучше, чем моя душная комната. Я плаваю туда-сюда, думая о квартире в Гуз-Айленде, куда мы с Себом переедем после свадьбы.

Это великолепный лофт в индустриальном стиле, откуда с обеих сторон открывается вид на воду, с кухней профессионального уровня, что нас с Себастианом немало повеселило, потому что ни один из нас ни черта не умеет готовить.

– Видимо, будем учиться вместе, – сказал Себ.

Поверить не могу, что буду жить там уже через несколько дней. Он и я, только вдвоем, без соглядатаев.

Энзо Галло уже сделал нам свадебный подарок – новенький рояль, который уже стоит в гостиной нашего лофта. Яркий, сверкающий и идеально настроенный – мне уже не терпится сесть за него.

Я не жду подарков от своего отца, да и не хочу их.

Все, что я хочу – это покинуть его дом.

Я переворачиваюсь на спину и гребу, глядя на небо. Из-за огней большого города здесь не увидишь много звезд, но я все еще могу различить Большую Медведицу и слабое мерцание у горизонта, которое может быть Венерой.

Созерцание звезд наполняет меня счастьем, напоминая, как Себастиан сделал мне предложение. Оно казалось особенным и осознанным, совсем не таким, как если бы его вынудил мой отец.

Я не понимаю, как мне так повезло встретить этого парня.

Мне никогда не улыбалась удача. Скорее, наоборот.

Невероятно, как что-то, что мой отец организовал из худших побуждений, обернулось в мою пользу.

Себастиан сказал, что мне стоит подать документы в музыкальное училище после свадьбы. Я подумываю о Школе музыки в Северо-Западном университете или об университете Де Поля.

Себастиан намерен помогать в управлении империей Галло. Мир между нашими семьями – это скорее формальное прекращение огня, чем партнерство, но кто знает. В итоге Адриан займет место моего отца, и тогда, возможно, они с Себом сработаются. Может, мой брат тоже женится, и наши дети будут вместе играть, а потом вместе управлять этим городом…

Пока я лежу на спине, глядя на небо, возможности кажутся бесконечными… Наше будущее разворачивается у меня перед глазами, яркое и сияющее, как луна над головой.

Пока на мое лицо не падает тень, и я понимаю, что Родион стоит на краю бассейна, глядя на меня сверху вниз.

Нависая надо мной, он кажется огромным, как гора. И разгневанным, словно какое-нибудь вулканическое божество, требующее жертвоприношения.

Его молчание действует мне на нервы. Родион кажется черствым и бездушным, хотя я знаю, что какие-то чувства он все же испытывает.

Похоть, например.

Я вижу, как он смотрит на меня.

Многие мужчины смотрят на меня – да почти все, на самом деле. Но лишь Родион смотрит с таким негодованием, как будто я принадлежу ему и меня несправедливо отняли.

Моим самым большим страхом до помолвки с Себастианом было то, что однажды отец действительно отдаст меня Абдулову в награду за верную службу.

А больше всего меня беспокоит, насколько хорошо я его понимаю. Я привыкла считывать значение простых знаков и жестов благодаря своей матери. Она общалась беззвучно, чтобы не привлекать внимания членов мафии или самого отца.

Я ненавижу Родиона за то, в какой странной и извращенной манере он мне ее напоминает. Этот мужчина словно чудовищная, причудливая версия моей матери. Крупный и массивный, в то время как она была хрупкой и миниатюрной. Злобный, в то время как она была воплощением доброты. Угрожающий, хотя мама сделала бы все, чтобы защитить меня.

Меня бесит, что я так хорошо понимаю его, неосознанно, сама того не желая. Я знаю значение всех его знаков, хотя никогда их не учила.

Возможно, поэтому Родион так на мне зациклен. Потому что чувствует, что я действительно его понимаю, и думает, что между нами есть какая-то связь.

Наверное, мне стоило бы пожалеть его. В конце концов, потерять речь – это ужасно, особенно столь унизительным способом. Честь значит для «Братвы» все. Родиона лишили его чести и авторитета. В течение многих лет он неустанно трудился, чтобы вернуть себе руководящее положение при моем отце.

Но я не могу его жалеть, потому что он сам никого не жалеет. Я никогда не забуду часы пыток, которым он подверг Рэймонда Пейджа, в то время как я была вынуждена сидеть и наблюдать. Я видела удовольствие на лицах Родиона и моего отца.

И за это я всегда буду их презирать.

Я могу понять вынужденную жестокость. Но наслаждаться ею… этого я понять не могу. И уважать тоже.

Я перестаю плавать и болтаюсь в воде, как буек, глядя на Родиона со всем презрением, на какое только способна. Я не могу позволить ему увидеть, как сильно он пугает меня. Я знаю, что он питается страхом.

Вместо этого я обращаюсь к нему со всей возможной суровостью:

– Чего тебе нужно? Ты мне мешаешь.

Родион продолжает смотреть на меня, скрестив руки на широкой груди и не отвечая мне ни знаком.

Мое сердце бешено бьется, но я вздергиваю подбородок, словно это я смотрю на него сверху вниз, а не он на меня, пока я плаваю в бассейне, полуобнаженная и уязвимая.

– Пошел прочь, – говорю я ему, словно отдаю команду собаке.

Родион лишь слегка наклоняет голову набок, прищурив глаза и скривив губы.

– Если после свадьбы ты приблизишься ко мне, мой муж убьет тебя, – шиплю я мужчине.

Затем, не дожидаясь ответа, я заставляю себя снова начать плавать. Я чувствую себя невероятно беззащитной, зная, что мы совсем одни на заднем дворе. Родион мог бы прыгнуть в бассейн и утащить меня вниз своим огромным телом, бесшумно утопив в хлорированной воде.

Но я продолжаю плавать, несмотря ни на что, не останавливаясь, не глядя на него. И когда я, наконец, снова поднимаю взгляд, спустя кругов двадцать или около того, мужчины больше нет.

Сегодня день моей свадьбы.

От предвкушения меня распирает почти до боли. Грудь сдавило, я чувствую напряжение и жар.

Я в жизни не был так счастлив.

Прошлой ночью я отметил мальчишник в компании Неро, Джейса, Джованни и Броуди. Броуди был моим соседом по комнате в общежитии и атакующим защитником в команде. После выпускного он год поиграл в китайской лиге, но теперь вернулся в Чикаго, преисполненный историями о том, как много китайских девчонок мечтают замутить с чуваком ростом 6,8 фута[16], пусть даже он и рожей не вышел.

Джованни – один из моих товарищей, отвечающий за покерные игры с высокими ставками. И, разумеется, Джейс – мой приятель и сосед до этой недели. С сегодняшнего дня он будет жить один в квартире в Гайд-парке, а я съедусь с Еленой.

Мысль о том, что я буду просыпаться рядом с ней каждое утро, видеть ее всякий раз, приходя домой, наполняет меня невыразимым счастьем. Живи мы хоть в коробке от холодильника, мне было бы насрать, пока она рядом со мной.

Но я хотел для своей будущей жены самую красивую квартиру, какую только можно представить. Пространство, наполненное светом, а главное, принадлежащее ей.

Я хочу, чтобы Елена выбрала цвет стен и мебель, хочу, чтобы она ощущала квартиру своей, в кои-то веки не навязанной ей сверху.

К сожалению, пока, в предсвадебной суете, у нас не было возможности выбрать хоть что-то. Но после у нас будет куча времени. Все время мира.

Я сказал своим шаферам, что мне не интересны стриптизерши, так что мы отправились выпивать в бар «Бларни-Стоун». Женись я годом раньше, Неро бы мне спуску не дал, но теперь он на удивление верен своей Камилле и, похоже, был вполне доволен перспективой пропустить пару шотов. После он предложил Джованни сыграть в бильярд, даже не потрудившись обратить внимание на горячих студенток в очереди у бара, которые то и дело бросали в его сторону полные надежды взгляды.

Облокотившись на стол, Джейс мрачно потягивал пиво.

– Поверить не могу, что вы двое нашли себе пары раньше меня, – сказал он, бросая на нас с Неро недоверчивый взгляд.

– Я еще холост! – подал голос Броуди из-за бильярдного стола.

– Ты-то конечно! – крикнул ему в ответ Джейс. – Погляди на себя!

Броуди пожал плечами и ухмыльнулся. Его голова формой и размерами напоминает картошку-переростка, а такую клочковатую и пеструю бороду я еще ни у кого не видел, так что парень привык к насмешкам над его внешностью.

– А ты… – Джейс мотает головой, словно не верит собственным словам. – Ты просто шел себе по улице и случайно наткнулся на русскую богиню. Некоторым везет по жизни.

– Возможно, у Елены найдется двоюродная сестра, – говорю я, пытаясь подбодрить его.

– Правда? – спрашивает Джейс, слегка воодушевившись. – И она приедет завтра на свадьбу? Потому что я буду выглядеть чертовски элегантно в своем новом костюме.

– Не знаю, – смеюсь я. – Это будет небольшая церемония и простой праздничный обед, никаких приемов.

Узнав о том, что ему не удастся потанцевать с выдуманной великолепной русской кузиной на несуществующем приеме, Джейс надулся.

– А что насчет медового месяца? – спросил он. – Вы собираетесь навестить ее родину? Ты мог бы взять меня с собой… носить чемоданы…

– Мы отправляемся в Швейцарию, – говорю я. – Но не в ближайшие пару месяцев. Мы хотим отправиться в поход в Альпы, так что нам нужно время подготовиться.

Несмотря на разочарование от наших планов на свадьбу и свадебное путешествие, Джейс повеселел спустя пару кружек пива и даже выудил номер телефона у одной из студенток у стойки, после того как та поняла, что, сколько ни поправляй волосы и ни закусывай губы, внимание Неро ей не привлечь.

Броуди тоже наслаждался вечером, хоть и проиграл Неро четыре партии подряд. Ему удалось одолеть меня в дартсе, и этой победы парню хватило сполна, пусть даже я раньше никогда не играл в эту игру и имел весьма условное представление о правилах.

Неро был тих, хотя и не в своей обычной угрюмой, сердитой манере. Он просто казался погруженным в свои мысли.

Когда брат вышел покурить, я решил составить ему компанию, любопытствуя, что у него на уме.

Неро закурил, и огонек зажигалки на мгновение осветил резкие черты его лица. Волосы падали ему на глаза, отбрасывая на них тень.

Брат глубоко затянулся, затем выдохнул, и дым окутал его лицо.

Не дожидаясь моего вопроса, он сказал:

– Жаль, что с нами нет Данте.

– Мне тоже, – ответил я. – Без него все не так.

– Ты говорил с ним? – спросил Неро.

– Ага. Он сказал мне ровно то, что я и ожидал. Что это все – плохая идея.

Я думал, что Неро нетерпеливо фыркнет в ответ и поддержит меня. Его всегда больше других раздражало, когда Данте пытался распространить свой занудный консерватизм старшего брата на всех нас.

Но, к моему удивлению, Неро сделал еще одну глубокую затяжку и произнес:

– С тех пор, как он уехал, я начал лучше его понимать.

– Что ты имеешь в виду?

– Груз ответственности. За все. Он неумолимо и тяжело нависает над тобой.

Я медленно кивнул.

Я тоже это чувствую – огромную ответственность, которую Данте нес на своих плечах все это время. Сейчас она упала на нас с Неро. Брат управляет Саут-Шором, а я – остальными территориями. Papa отходит от дел все дальше и дальше.

– Твои ошибки теперь отражаются не только на тебе, – продолжил Неро. – Они касаются всех. И это пугает.

Я не понял, имел ли он в виду то, что я спутался с русскими, или же он говорил о себе и о риске, на который пошел, украв тот алмаз. Однако в любом случае я был потрясен, услышав признание Неро в том, что его что-то пугает.

– Все будет в порядке, – сказал ему я. – Мы с тобой все уладим, с Данте или без него.

– Да, – ответил Неро. – Но теперь я ценю его чуточку больше.

– Кто ж знал, что он действительно делал до хрена работы, а не только жаловался, – сказал я.

Мы рассмеялись.

Разумеется, мы и так знали это. В теории. Но реальность оказалась куда труднее.

– Как дела в мастерской?

Неро и Камилла открыли тюнинг-ателье на Хау-стрит, где модифицируют машины под заказ. Они живут на втором этаже в крохотной квартирке, где вечно слегка пахнет свежей краской и бензиновыми парами, что, похоже, им даже нравится.

– Процветает, – ответил брат. – Камилла – гений. Что она вытворяет с двигателями… Как бы мне это ни претило, но должен признать, что она, может быть, даже лучше меня.

Он сказал это так, словно ему было стыдно, но я услышал в его голосе неприкрытую гордость.

– Значит, скоро проследуешь за мной к алтарю? – спросил я.

– Стопроцентно, – без тени сомнения произнес брат. – И очень скоро. Ее отец болел…

Я киваю, вспомнив, что у отца Камиллы рак легких.

– Мы ждем, когда он полностью восстановится. Ну или восстановится настолько, насколько это возможно в таких случаях.

– Я счастлив за тебя, брат, – сказал я ему.

– Взаимно, – с полуулыбкой ответил Неро.

Сейчас, должно быть, мои шаферы одеваются, как и я, в серые костюмы с оловянным отливом. Я вообще не хотел брать свидетелей, учитывая, что у Елены не будет подружек невесты, но она сказала, что ей все равно: «Со мной будет Адриан».

Для церемонии они не обязательны. Православное венчание отличается от католического. У алтаря будем стоять лишь мы с Еленой, священник и Адриан, исполняющий роль некоего druzhki.

Вместо того, чтобы переночевать в квартире с Джейсом, я провел последнюю ночь в родительском доме. Не знаю, доведется ли мне еще спать на этой узкой односпальной кровати, под этой остроконечной крышей в окружении плакатов и знакомого запаха кедра.

Я неторопливо привожу себя в порядок – все должно быть идеально вплоть до последнего волоска на моей голове. К сожалению, мои волосы редко бывают податливыми, и сегодня они, похоже, взбудоражены не меньше моего. Жаль, я не подстригся заранее, чтобы теперь суметь их уложить.

Застегивая накрахмаленную белую рубашку, я ловлю отблеск крохотного золотого медальона на моей груди. Зажав его большим и указательным пальцами, я думаю, что бы сказал дядя Франческо, если бы увидел, что я женюсь на дочери «Братвы». Посчитал бы он это предательством? Или понял бы мои чувства?

Как знать. Вот в чем проблема, когда теряешь любимых людей – тебе больше не дано узнать их мнения. Твой выбор больше не порадует и не огорчит их.

Моей матери тоже нет с нами. Она не увидела свадьбу ни одного из своих детей.

Но в ее мнении я даже не сомневаюсь. Mama была бы рада, что я женюсь на ком-то, кто любит музыку так же, как она. Это она выбрала бы пианино в качестве свадебного подарка.

Побрившись, причесавшись и одевшись с иголочки, я спускаюсь в кухню, где встречаю papa и Грету. На отце его лучший костюм – темно-коричневый, двубортный, в почти незаметную полоску, который mama заказала ему на пятнадцатилетнюю годовщину. Грета тоже выглядит очень славно. На ней темно-синий блейзер и юбка, а к рыжеватым волосам приколота маленькая шляпка в тон.

– Выглядишь так, словно собралась на королевскую свадьбу, – шутливо говорю я ей.

– Ну хоть кто-то! – отвечает Грета. За словом в карман она не полезет. – С каких пор мужчины перестали надевать на свадьбы приличные смокинги?

– Теперь многие женятся в костюмах, – пожимаю плечами я.

– Многие женятся в Вегасе, – фыркает Грета. – Но хорошей манерой это не становится.

– Ты весьма хорош собой, – уверяет меня papa. Он кладет руку мне на плечо, и теперь ему приходится для этого тянуться. – Я горжусь тобой, сын мой.

– Спасибо, papa, – отвечаю я.

Он знает, что я благодарю его за все это, а не только за комплимент.

Неро подъезжает к дому на одном из своих самых красивых автомобилей – «Тальбо-Лаго-Гран-Спорт» насыщенного красного цвета, свежевымытом и натертом воском, сверкающем в ярком утреннем свете. У него такой большой кузов, что papa, Грета и я умещаемся на заднем сиденье, а Камилла едет впереди с Неро.

– Поздравляю, Себ, – говорит она, поворачиваясь на сиденье, чтобы сжать мое плечо.

Темные кудрявые волосы девушки собраны в пучок, а нарядный сарафан почти совпадает по цвету с автомобилем.

– Наконец-то ты его закончил! – говорит papa, восхищаясь мягкими кожаными сиденьями и винтажной приборной панелью с круглыми циферблатами и кнопками.

– Мы закончили, – поправляет его Неро, кладя руку на плечо своей девушки. – Камилла помогла мне заменить генератор. Кстати, это ее машина, она просто одолжила нам ее на сегодня.

– Это очень смело с твоей стороны, – обращаюсь я к девушке. – Ты вообще видела, как он водит?

Камилла ухмыляется.

– Если он врежется во что-нибудь, я знаю, как все починить.

Мы мчимся к церкви, быстрые и плавные, как птица в полете. Несмотря на то что я люблю подшучивать над Неро, он отличный водитель. Я бы доверил ему отвезти меня куда угодно, даже в этой древней машине без единого современного элемента безопасности.

Чем ближе мы подъезжаем, тем меньше я вслушиваюсь в беседу. Все, о чем я могу думать – это о том, как будет выглядеть Елена в своем свадебном платье.

Мы женимся в православной церкви в Украинской деревне[17]. Формально наша семья католики, но это была одна из многих уступок, на которые мы были готовы пойти, чтобы все прошло гладко.

Неро останавливается перед церковью, которая представляет собой белое оштукатуренное здание с большим восьмигранным куполом и колокольней. Она выглядит одновременно величественно и провинциально, с ее расписными деревянными вставками и деревенской простотой, – ничего общего с католическими соборами.

Внутри все выглядит еще более экзотично. За аналоем возвышается массивный иконостас, расписанный красным, бирюзовым и золотым цветами. Мозаичные ангелы на стенах выглядят очень по-византийски. Внутренняя часть купола также выкрашена в бирюзовый цвет и усеяна звездами. Я улыбаюсь, думая, что Елене это понравится.

Грета оглядывает красную ковровую дорожку и позолоченную древесину.

– Очень… по-русски, – шепотом говорит мне она.

Я сдавленно фыркаю.

– Думаю, в этом и смысл.

Енин расхаживает вдоль алтарной перегородки в компании православного священника и своего сына Адриана.

– Доброе утро, – вежливо приветствует он нас. – Какой чудесный день для свадьбы.

– Лучше и быть не может, – соглашается papa, протягивая ладонь для рукопожатия.

Енин с легким любопытством поглядывает на Грету, и отец говорит:

– Позволь представить тебе нашу… Грету.

Он не любит называть ее экономкой, потому что Грета значит для нашей семьи гораздо больше.

Грета тоже пожимает руку Енину, но с куда меньшим энтузиазмом, чем ей присущ. Уверена, papa рассказал ей про Алексея все. Ну или ей просто не нравится его внешний вид и широкая улыбка, которая так не сочетается со взглядом.

– Мой сын, Адриан, – говорит Енин. Молодой человек тоже обменивается со всеми рукопожатиями, примерно с тем же энтузиазмом, что и Грета.

Когда он подходит ко мне, я в нетерпении спрашиваю:

– Елена здесь?

– Да, она готовится, – отвечает Адриан.

В своем темном костюме он кажется бледным и серьезным. Адриан всегда автоматически вызывал у меня симпатию, потому что он так похож на Елену. Но я не думаю, что это чувство взаимно. Сегодня он смотрит мне в глаза, но без особой теплоты. Парень выглядит несчастным и слегка больным.

– У меня вопрос, – обращается Грета к священнику. – Где скамейки?

– Православные не сидят во время службы, – объясняет тот ей. – Но, если хотите, можете принести поближе стулья, которые стоят вдоль стены.

Он указывает на богато украшенные кресла с высокими спинками, выстроившиеся вдоль стен. На вид они довольно тяжелые, чтобы их передвигать, поэтому, заметив Джейса, Джованни и Броуди, входящих в церковь, я говорю:

– Вы как раз вовремя – у меня есть для вас работа.

– Уже? – ухмыляется Броуди.

Грета указывает, где, по ее мнению, должны стоять стулья, и мы с Джейсом, Джованни и Броуди ставим их туда.

Неро сидит на одном из стульев у стены, наблюдая за нами.

– Ты должен этим заниматься, а не брат, – упрекает его Грета. – Это его свадьба.

– Да, но у Себа не такое сильное похмелье, – отвечает Неро.

На самом деле, брат столько не пил, чтобы просыпаться с похмельем. Думаю, он просто хочет следить за людьми Енина, которые заходят в церковь. Я вижу большого молчуна, Родиона, который, похоже, пребывает в особенно плохом настроении, а за ним идут еще трое. Один из них – парень с детским лицом, который сидел за столом переговоров. Кажется, он водитель Енина и дальний родственник Елены по имени Тимур Как-то-там. Двух других я не узнаю. Они тоже могут быть родственниками или просто членами мафии. Складывается ощущение, что приспешников у Енина больше, чем членов семьи.

Напряжение в воздухе можно резать ножом, хоть в церкви и просторно. Енин со своими людьми занимает места, устроенные нами в левой части зала, а моя семья садится справа. Все взгляды устремлены на иконостас, украшенный массивным расписным триптихом высотой почти в два этажа. Но мы искоса поглядываем друг на друга, чувствуя себя неуютно.

Хоть свадьба им и не по душе, русские оделись так же нарядно, как и мы. На Енине ярко-синий костюм с одной белой лилией в петлице, а на Адриане – черный костюм с такой же бутоньеркой.

Ни у меня, ни у моих шаферов цветов в петлицах нет. Надеюсь, я не оплошал, и Елена не огорчится.

Я все поглядываю на часы, отсчитывая минуты до начала церемонии. Без пяти двенадцать священник встает, чтобы закрыть двери в церковь. Прямо перед тем, как он успевает захлопнуть их, в щель просовывается здоровенная рука.

Священник вздрагивает и пятится назад в своем длинном одеянии.

– Простите, – произносит глубокий рокочущий голос.

Я вскакиваю, приятно пораженный.

– Данте!

Мой старший брат проталкивается внутрь, одетый в нарядный темный костюм с галстуком, его волосы зачесаны назад.

Енин хмурится при виде Данте.

– Думал, тебя не будет, – раздраженно говорит он.

Кажется, мой будущий тесть недоволен, что поначалу Данте отказался присутствовать, и тем более оскорблен, что тот явился в последнюю минуту.

Данте не обращает на него внимания. Он позволяет мне себя обнять и похлопать по плечу.

– Рад, что ты прилетел, – говорю я.

– Я решил, что пожалею, если не приеду, – отвечает он. – Я счастлив за тебя, Себ.

– Я знаю, – говорю я.

Теперь с моей стороны сидят оба моих брата, papa и Грета, Джованни, Броуди и Джейс. Напротив нас – Енин, Адриан, Родион, Тимур и еще двое.

Не хватает только моей невесты.

Священник закрывает двери и встает перед аналоем.

Он жестом велит подойти мне и Адриану, который будет нашим druzhka. По словам Елены, druzhka является неотъемлемой частью церемонии, своего рода крестным отцом для пары на всю оставшуюся жизнь.

Адриан, похоже, не слишком воодушевлен своей ролью, но быстрый взгляд на отца, по-видимому, напоминает ему о долге. Он выпрямляется и расправляет плечи, готовясь к предстоящей задаче.

И вот, наконец, я слышу, как двери за триптихом со скрипом открываются, и появляется Елена. В отличие от католической церемонии, она выходит из-за алтаря, а не идет по проходу.

Это и не важно – ей не нужен помпезный выход, чтобы взорвать мне мозг. В этот момент не звучит музыка, а под ногами у моей невесты не расстилается дорожка из лепестков роз, и все же она так невероятно хороша собой, что при виде этой неземной красоты сердце у меня в груди замирает.

Платье Елены такое легкое и прозрачное, что кажется, будто оно парит вокруг ее тела. Я могу лишь едва различить очертания ее длинных, стройных рук и ног, когда девушка двигается – платье окутывает ее, как туман. Ее волосы подсобраны тонким серебряным ободком, длинные светлые локоны волнами спадают по спине. Серебряная диадема перекликается с крошечными серебряными блестками на платье, мерцающими, как звезды, на полупрозрачном материале.

Кожа девушки светится изнутри, напоминая лунный свет, а глаза сияют ярче, чем когда-либо, ясным, неземным светом. На секунду я даже засомневался, человек ли она, потому что никогда не видел женщин, подобных Елене.

Мы все молча замираем, пораженные зрелищем, – даже священник.

Когда Елена становится подле меня у аналоя, мне остается лишь взять ее прохладную тонкую ладонь и прошептать: «Ты невероятная».

Священник начинает длинную и замысловатую церемонию, в которой я мало что понимаю, поскольку никогда раньше не видел православного венчания. Он произносит благословения и отрывки из Библии, затем берет наши кольца и трижды прижимает их к нашим лбам. Похоже, все делается трижды, – надо полагать, символизируя Святую Троицу. Адриан трижды меняет кольца на наших руках, переодевая их с одной на другую, а затем, наконец, надевает их нам на пальцы.

Затем наступает церемония зажжения свечей, которые мы с Еленой держим в руках, после чего мы отпиваем вино из общей чаши и трижды обходим вокруг аналоя. Наконец священник читает финальную молитву и желает нам «Mnogaya leta!», то есть долгих лет супружеской жизни.

С этими словами мы с Еленой становимся мужем и женой. Она смотрит на меня, и в глазах девушки сверкают слезы. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать свою новобрачную, и ее губы такие же сладкие, как и в наш первый поцелуй.

Взявшись за руки, мы оборачиваемся к нашим родным, сияя улыбками.

То, что случается дальше, происходит словно в замедленной съемке, как в кошмаре. И так же, как в кошмаре, я не могу пошевелиться, оцепенев на месте.

Одним быстрым движением, словно волна, Алексей Енин и его люди встают со своих мест. Из-за пазухи пиджаков они достают пистолеты и направляют их через проход на мою семью.

Прежде чем я успеваю шевельнуться, вскрикнуть или хотя бы сделать вдох, они открывают огонь.

Первым ранят моего отца, потому что его реакция самая замедленная и потому что он – одна из главных целей. Пули попадают ему в грудь, в шею и в челюсть, выбивая кусочек плоти прямо в помертвевшее от ужаса лицо Греты. Тело papa содрогается от удара, выдавая его истинную хрупкость. Судя по тому, как падает тело отца, умер он еще до того, как коснулся земли.

В тот же миг боковым зрением я замечаю неясное движение, когда Адриан Енин поднимает пистолет и прижимает его к моему виску. Он замешкался всего на мгновение, не успев выхватить оружие так быстро, как остальные.

Но это промедление – единственная причина, по которой я до сих пор жив. Подними он оружие, пока я смотрел на отца, я бы не узнал, что в меня целятся. Пуля прошла бы мне сквозь череп, пока я наблюдал, как умирает papa.

Но заметив, как поднимается его рука, я реагирую мгновенно. Может, мое колено и покалечено, но рефлексы спортсмена все еще при мне. Моя правая рука взлетает вверх, ударяя его по локтю и сбивая прицел. Пистолет взрывается в дюйме над моей головой, оглушая меня. Левым кулаком я бью Адриана в челюсть.

На фоне происходящего собор оглашается долгим, непрерывным воплем, громким, как сирена, – Елена кричит, впиваясь ногтями в щеки.

Еще двое вооруженных русских выходят из-за триптиха. Одного из них я никогда раньше не видел, но его лицо кажется странно знакомым. У мужчины сплющенный нос, а на бритой голове татуировка в виде стрелы. С тошнотворным ужасом я понимаю, что это тот самый мужчина, который пытался затолкать Елену в багажник своей машины в ту ночь, когда мы с ней впервые встретились.

Происходящее далее я вижу словно серию мгновенных снимков. Все случается одновременно, но мой мозг фиксирует это как неподвижные изображения, запечатленные между хаотичными вспышками света.

Я вижу, как Неро бросается на Камиллу, прикрывая ее своим телом, и получает три, четыре, пять пуль в спину. Я вижу, как Броуди поднимает один из тяжелых стульев и швыряет его в Енина, прежде чем получить дюжину пуль в свое долговязое тело. Джованни подстреливают, когда он бросается на русских. Ему удается врезаться в двоих из них и сбить их с ног даже после того, как он получил несколько пуль.

Священник пытается бежать и получает пулю в спину – то ли случайно, то ли как нежеланный свидетель. Я вырываю пистолет из рук Адриана, направляю его на только что вошедших мужчин и выстреливаю в мнимого похитителя в ту секунду, как тот наводит ствол на Грету.

Второй мужчина рычит, наставляет на меня пистолет и взводит курок прежде, чем я успеваю защититься.

Я слышу крик Елены одновременно с выстрелом. Она обрушивается на меня, опрокидывая на спину. Мое больное колено подгибается, и мы оба падаем. Пытаясь оттолкнуть ее от себя, я чувствую, каким безвольным стало тело девушки, и понимаю, что она ранена.

Родиона подстрелили в плечо, еще один человек Енина падает – водитель с детским лицом по имени Тимур. Я понимаю, что это отстреливаются Джейс и Данте. Они были не настолько глупы, чтобы явиться без оружия, как я.

Но Данте и сам ранен. Брат ковыляет к триптиху, кровь сочится у него из ноги и ладони.

С рычанием Енин пытается выстрелить Данте в спину, но слишком поздно – брат наваливается на массивный деревянный триптих и изо всех сил толкает его. Со сдавленным ревом он опрокидывает двухэтажный иконостас, и тот с тошнотворной силой обрушивается на стулья. Перегородка, должно быть, весит тысячи две фунтов, прямо как фасад падающего дома – любой, кто окажется под ней, будет раздавлен.

Все разбегаются, и стрельба прекращается.

Я хватаю обмякшее тело своей супруги и перекидываю его через плечо. Камилла тащит Неро, ее зубы оскалены, на шее вздулись жилы. Данте схватил Грету, которая единственная, кажется, не пострадала.

Иконостас обрушивается с оглушительным грохотом, напоминающим взрыв бомбы, деревянные осколки разлетаются во все стороны. Я не знаю, задело ли русских, потому что времени оглядываться нет. Мы бежим через восточную часть храма. Данте прихрамывает на раненую ногу, но все же помогает Камилле поддерживать истекающее кровью тело Неро, а я пытаюсь не споткнуться о длинный шлейф платья Елены, свисающий с моего плеча.

В темной апсиде я слышу топот ног, преследующих нас.

Я резко оборачиваюсь, сжав в руке пистолет Адриана. Я едва могу что-то разглядеть, и мой палец конвульсивно дергается на спусковом крючке. Но прежде, чем я успеваю выстрелить, я понимаю, что это всего лишь Джейс.

– О, не нужно меня ждать! – восклицает он вне себя от ярости, тяжело дыша.

Мне нечего ему ответить.

Я лишь разворачиваюсь и бегу прочь из церкви, оставляя за спиной тело своего отца.

Я прихожу в себя, замерзшая и одеревеневшая, в темном помещении.

Здесь пахнет сыростью и, слегка, выхлопными газами.

Когда я пытаюсь пошевелиться, то слышу металлический звон и шуршание ткани. У меня ноет все тело, оно кажется отяжелевшим, а пульсирующая боль распространяется от левого плеча до пальцев ног.

В тяжелой голове нет ни одной мысли. Я ни черта не понимаю.

И тут я начинаю вспоминать.

Себастиан, стоящий пред аналоем, красивый, как никогда, в идеально сидящем костюме.

Его семья, которая сидит на стульях с высокими спинками, глядя на нас с радостью и ожиданием.

А еще мой отец и его люди. Папа привел с собой Родиона, Тимура, Валентина и Кадыра. Все братки, кроме Родиона, связаны со мной родством. Валентин – муж моей тети, а Тимур и Кадыр – троюродные братья. Странно было ощущать на себе холодные взгляды со стороны семьи, без какого-либо намека на радость. Лишь с каким-то напряженным ожиданием.

И Адриан, который выглядел наиболее странно. Пока он, как дружка, исполнял все необходимые церемонии, я все думала о том, как он бледен, и мечтала, чтобы брат взглянул мне в глаза и улыбнулся одной из этих своих дерзких ухмылочек, чтобы дать мне понять, что не воспринимает это все всерьез. Я никогда не видела, чтобы он стоял в церкви, не закатывая глаза и не подмигивая мне, пока священник гундосит свои молитвы.

По крайней мере, я думала, что Адриан обнимет меня этим утром и скажет, что любит. Что будет скучать, но надеется, что я буду счастлива с Себастианом.

Ничего из этого брат не сделал, а когда я вошла с утра в его комнату, чтобы поговорить, постель была пуста. Обычно Адриана и пушкой не разбудишь.

Мне было не по себе, но я решила, что это не имеет значения. Я старалась смотреть только на Себастиана, на красивое лицо своего жениха и выражение предвкушения на нем. На его стать и широкую грудь. Весь вид парня выражал абсолютную уверенность, и я говорила себе: «Себ защитит меня. Его семья защитит меня. Как только мы поженимся, ничто не сможет нам навредить…»

Затем церемония, наконец, подошла к концу, мы стали мужем и женой, с кольцами на пальцах, и он поцеловал меня… Самый теплый и счастливый поцелуй в моей жизни…

А потом…

Все превратились в кровь, ужас и страдание.

Прекрасный момент разлетелся, как стекло, на тысячу осколков, пронзив каждую клеточку моего тела.

Мой отец предал Галло. Предал меня.

А мой брат пытался убить мужчину, которого я люблю.

Он направил пистолет в голову Себастиана. Он пытался нажать спусковой крючок.

И остальные…

Я не знаю, сколько людей погибло.

И тут я подношу руки ко рту, понимая, что не знаю даже, жив ли Себастиан. Последнее, что я помню – это как дядя Валя направляет пистолет на моего супруга, а я выпрыгиваю между ними…

Дотрагиваясь до окаменевшего плеча, скованного и ноющего от боли, я снова слышу этот звякающий звук, который сопровождает каждое мое движение.

Я ощущаю плотную повязку, протянувшуюся от груди через плечо к спине. А еще – изодранные в клочья и грязные остатки моего свадебного платья. Затем… наручники на моих запястьях и лодыжках. Железные браслеты, прикрепленные к цепям.

Я снова поднимаю запястье и дергаю рукой.

Похоже, моя ограниченная подвижность объясняется тем, что эти цепи привинчены к стене.

Я издаю тихий стон, который звучит очень жалко в этом темном и мрачном пространстве.

Понятия не имею, кто поместил меня в это подземелье и приковал к стене. Я не знаю, где я и в Чикаго ли еще. Я едва могу разглядеть комнату, в которой очутилась, и скорее ощущаю, как стены смыкаются вокруг меня, чем вижу это на самом деле.

Наверняка я знаю лишь одно – я сижу на голом матрасе, с одним-единственным тонким одеялом, наброшенным поверх моих ног.

На мне все еще свадебное платье, но диадема, которая была в моих волосах и принадлежала когда-то моей матери, пропала. Как и мои туфли.

Я лихорадочно ощупываю свою левую руку правой.

По крайней мере, мое кольцо все еще на месте. Я касаюсь этого маленького обруча с прекрасным бриллиантом, покручивая его на пальце.

Не знаю, что бы я делала, если бы лишилась и его тоже.

Мне хочется расплакаться, но я не могу себе этого позволить.

Я не знаю, кто может наблюдать или подслушивать.

Так что вместо этого я сворачиваюсь клубком, ощущая непрерывную боль в плече, и изо всех сил надеюсь, что Себастиан еще жив.

Я не знаю, сколько часов или дней провела в этой темноте.

Я знаю, что засыпала несколько раз и теперь сильно хочу пить.

Наконец, спустя, кажется, вечность, дверь со скрипом открывается и включается свет.

Я сажусь на матрасе, ослепленно моргая.

Силуэт, стоящий в дверях, я узнаю немедленно – мой высокий, сильный, невероятно красивый муж.

Я пытаюсь вскочить, чтобы броситься к нему, но цепи опутывают меня, и ноги подкашиваются. Я чувствую острую боль в плече и сильную волну тошноты, которая заставляет меня резко опуститься на матрас.

И хорошо, что я не могу броситься к Себастиану в объятия, потому что он уже успел отшатнуться от меня с выражением отвращения на лице.

– Не смей прикасаться ко мне, – произносит мой муж белыми как мел губами.

Выражение его лица не похоже ни на что, что я видела раньше, – я читаю на нем ярость и презрение. Как будто Себастиан чертовски меня ненавидит.

Это так не похоже на те взгляды, которые он обычно бросал на меня, что я могу лишь смущенно смотреть на него снизу вверх, не понимая, как этот мужчина, который был готов отправиться со мной на край света, может теперь обращаться со мной как с дерьмом на его подошве.

Затем, вглядевшись, я вижу темные синяки у него под глазами, изможденное лицо и скрытое под яростью страдание во взгляде. И понимаю, что кто-то умер. Возможно, много людей.

– Себастиан, – треснувшим голосом произношу я. Горло пересохло, и губы тоже. Мне тяжело говорить.

Он морщится, словно даже слышать свое имя из моих уст для него невыносимо.

– Не смей, – повторяет Себ.

Я не знаю, что именно он запрещает мне делать на этот раз. Говорить? Смотреть на него? Возможно, просто существовать…

– Что произошло? – спрашиваю я.

Себастиан так зол, что сотрясается от гнева всем своим внушительным телом.

– Ты знаешь, что произошло, – шипит он.

– Мой отец предал тебя, – говорю я. – Но Себастиан, я не знала! Я…

– НЕ ЛГИ МНЕ! – ревет он.

С перекошенным от ярости лицом мой муж сжимает кулаки. Он нервно делает шаг в мою сторону, прежде чем остановиться, словно хочет разорвать меня на части этими руками.

Я отшатываюсь от парня, и, возможно, именно это его и останавливает, потому что Себ резко выпрямляется, и я замечаю едва заметную вспышку в его глазах, как будто эта ярость удивила даже его самого.

Себастиан смотрит на меня сверху вниз. Должно быть, я выгляжу грязной, жалкой, обессилевшей от боли. Но, какая бы симпатия ко мне ни жила в его сердце раньше, какие бы остатки былой любви ни пылали в нем, парень безжалостно подавляет их. Моргнув, он вновь превращается в незнакомца. Даже хуже – я смотрю в лицо врага.

– Ты меня подставила, – произносит он. – С самого момента нашей встречи ты лгала мне. Не было никакого похитителя. Это был один из людей твоего отца. А когда я не перезвонил…

Себастиан следит за моим лицом, которое подтверждает каждое сказанное им слово.

– Тогда ты снова встала на моем пути, на аукционе свиданий. Это не было совпадением. Ты знала, что я там буду.

Я никогда не плачу. Прошли годы с тех пор, как я позволяла слезам литься. Но теперь я чувствую, как они катятся по моим щекам, тихие и обжигающие.

– Прости, – говорю я. – Я хотела рассказать тебе…

– Ты ГРЕБАНАЯ ЛГУНЬЯ! – прерывает меня Себастиан. – Я не верю ни единому твоему слову.

Я не могу этого отрицать.

Мне стоило рассказать парню правду, как только я поняла, что влюбляюсь в него.

Мне стоило рассказать ему, когда Себ показал мне пианино своей матери.

Мне стоило рассказать ему в ту ночь на пляже, когда Себ лишил меня девственности.

Мне стоило рассказать ему в планетарии, когда Себ сделал мне предложение.

У меня было столько возможностей, и я ни разу ими не воспользовалась. Потому что была трусихой. И эгоисткой. Я боялась, что отец накажет меня. И еще больше я боялась, что Себастиан меня бросит.

Я говорила себе, что после свадьбы это не будет иметь значения.

Но это всегда имеет значение и всегда будет.

– Ты прав, – шепчу я. – Я обманывала тебя. Я знала, что поступаю неправильно, но продолжала лгать. Мне так жаль, Себастиан. Я не знала, что случится подобное. Мой отец…

– Я НЕ ХОЧУ СЛЫШАТЬ НИ СЛОВА О ТВОЕМ ГРЕБАНОМ ОТЦЕ! – ревет Себастиан. – МОЙ ОТЕЦ МЕРТВ.

Это как удар ножом в грудь. Я замолкаю, осознавая чудовищность своего поступка.

Наверное, я поняла бы это, если бы попыталась вспомнить. Я видела, как мой отец и его люди открыли огонь по семье Себастиана. Я видела Энзо Галло, этого приятного и обходительного человека, который выказывал мне больше уважения, чем собственный отец когда-либо. Я видела, как ему выстрелили в лицо и в грудь.

Никто не смог бы пережить такое. Особенно в его возрасте.

Мое лицо съеживается, словно бумажный пакет, и слезы начинают литься еще сильнее.

Это лишь больше распаляет Себастиана.

– Не смей оплакивать его, – шипит он. – Гибель papa – твоя вина.

– А остальные? – не могу удержаться от вопроса. Я должна знать, что братья Себастиана в порядке, как и Камилла, и Грета.

Мой муж холодно смотрит на меня, не желая отвечать. Но наконец произносит:

– В Неро выстрелили шесть раз. Но он пока не умер. Камилла, Грета и Джейс живы. Джованни и Броуди мертвы, – он сглатывает и продолжает: – Броуди даже не был гребаным мафиозо. Он был просто другом.

Я не знаю, что сказать.

Говорить нечего. Нет слов, чтобы исправить то, что я натворила. Нет слов, чтобы вернуть к жизни отца Себастиана или его друзей.

Я смотрю на него, чувствуя, как разрывается мое сердце.

– Прости, – говорю я. – Я бы сделала что угодно, чтобы все исправить.

– Что ж, это невозможно, – произносит Себастиан.

И с этими словами он оборачивается, чтобы уйти.

Но прежде парень бросает мне бутылку воды. Один-единственный акт милосердия с его стороны.

Затем он разворачивается и с грохотом закрывает дверь, запирая ее за собой.

Глубоко в подвале нашего дома я закрываю дверь камеры и стою, сотрясаясь от боли и гнева.

Я чувствую себя преданным. Я чувствую себя дураком.

А главное, я чувствую это чудовищное, тошнотворное чувство вины.

Я сказал Елене, что гибель моего отца – ее вина, как и то, что мой брат сейчас лежит в реанимации, опутанный трубками, входящими в него и исходящими из его тела.

Но правда в том, что это моя вина.

Я знал, что Алексей Енин нас ненавидит. Я знал, что он хочет отомстить нашей семье. Я знал, что он оказывает невероятное давление на своих детей и контролирует каждый их шаг.

И все же я говорил себе, что все будет в порядке. Потому что я хотел верить, что все будет именно так. Я хотел верить, что смогу влюбиться и быть счастливым, и все ошибки прошлого можно просто замять.

РАЗУМЕЕТСЯ, наша с Еленой встреча была не случайной. Теперь мне кажется абсурдным, что я так легко повелся на это.

Та связь, что мы ощутили, столь быстро вспыхнувшие между нами чувства – казалось, мы суждены друг другу, и оттого мне так легко было поверить в судьбу. Я никогда не задумывался о том, почему наши пути пересеклись дважды. Я верил, что нас свела сама вселенная.

Все это бредни сумасшедшего. Кого-то, кто верит в карму и в то, что в конце концов все образуется само собой. Как я мог поверить в это, когда сам тысячи раз видел, что это неправда?

Гребаная «Братва» заживо сожгла моего дядю. Моя мать умерла от случайной и непредсказуемой инфекции, которую можно было спокойно предотвратить. А теперь из-за моей ошибки погиб papa. И в этом нет ни капли справедливости.

Мне не стоило заходить в эту камеру.

Я не могу избавиться от образа Елены в моей голове – ее прекрасное свадебное платье теперь грязное, порванное и заляпанное кровью, на лице застыло выражение ужаса и мольбы. На руках и ногах цепи. И эта повязка на плече, которое доктор Блум подлатал, прежде чем зашить рану.

Пулю, которая предназначалась мне.

Когда Елена сказала, что она ничего не знала, что понятия не имела о планах ее отца, я не поверил ни на секунду. Девушка с самого начала знала, что Алексей что-то замышляет. Она знала, что это была ловушка.

Но в чем я уверен, так это в том, что она выскочила перед тем пистолетом…

И никто не заставлял ее поступать так.

Это было сделано инстинктивно, без раздумий.

Елена хотела спасти меня.

А это значит – что бы она ни натворила, девушке не плевать на меня. Хотя бы это не было ложью.

Но это не вернет papa из мертвых.

Я только что вернулся из морга. Полиция забрала тело моего отца из православного храма. Его нашли под иконостасом вместе с телами трех bratoks. Отпечатки его пальцев прогнали по системе и нашли старое досье, относящееся к его юности, когда papa был арестован по обвинению в рэкете и отмывании денег. Они вызвали меня для опознания тела.

Мой отец казался куда меньше, чем обычно, лежа на том столе под простыней. С него сняли костюм и парадную рубашку, и обнаженная кожа была цвета сыра, вся в царапинах от тяжелой деревянной перегородки, упавшей на него сверху. А его лицо… оно было почти полностью уничтожено. Не от иконостаса – от пуль «Братвы». Все, что осталось, – это угольно-черный блестящий глаз, открытый и пристальный.

Полиция уже знала, кто он. Они привели меня, чтобы шокировать, надеясь, что по завершении процедуры отведут меня в соседнюю комнату, где я раскрою все детали произошедшего в соборе. Должно быть, они идентифицировали другие тела как членов «Братвы» и, возможно, решили, что я расскажу все, преисполненный мести.

Но я отказался отвечать на все вопросы. Сказал, что не знаю, что случилось и почему мой отец был в церкви в тот день. Хуже всего то, что я не мог сказать им, что тела, лежащие рядом с моим отцом – одно высокое и долговязое, другое широкое и коренастое, – принадлежали Броуди и Джованни.

У Джованни не было семьи, только брат, сидящий в тюрьме. Но я думал о звонке, который наверняка сегодня или завтра раздастся как гром среди ясного неба, пока родители Броуди спокойно сидят в своем маленьком домике в Уилметте, читают газету или смотрят телевизор, даже не подозревая, что с их единственным ребенком что-то случилось. От стыда и гнева мне хотелось бить себя по лицу снова и снова.

Я прислоняюсь к стене подвала – голый бетон, сырой и холодный, потому что это небольшое подземелье находится на самом нижнем уровне нашего дома, даже ниже старого гаража Неро. Я бы хотел исчезнуть с лица земли. Потому что не могу смириться со всем тем, что случилось по моей вине.

Но так поступают только трусы.

Я не собираюсь убивать себя.

Я собираюсь отомстить.

Так что я поднимаюсь по лестнице обратно в кухню. Грета сидит за маленьким столом, одетая в чистое, ее волосы гладко причесаны и крепко стянуты на затылке, как обычно, но лицо женщины распухло от слез.

Непривычно видеть ее сидящей. Грета всегда суетится, всегда чем-то занята. Ей не знакома праздность. Она ненавидит сидеть, даже ради просмотра фильма.

Увидев меня, женщина подскакивает и протягивает ко мне руки. Мне больно принимать ее объятия – я не заслуживаю утешения.

– Как Неро? – спрашивает она.

Перед моргом я заехал в больницу, и это было странное зрелище. Неро – Ид[18] нашей семьи, первобытный, яростный, невероятно живой. Видеть его лежащим там, бледного и обездвиженного, дышащего лишь благодаря поддерживающим аппаратам… было невыносимо.

Камилла сидела рядом с ним, почти такая же бледная, как и сам Неро. Она не переодела свое красивое красное платье, в котором была на свадьбе. Она не покидала моего брата ни на секунду, кроме того времени, что тот провел на операционном столе, и даже тогда девушка сидела в комнате ожидания, плача до тех пор, пока в ее теле не осталось ни слезинки.

Платье выглядело поникшим и печальным, оно было все в пятнах крови моего брата, лишь немного темнее, чем сам материал. Я вспомнил, как Неро бросился прикрывать Камиллу, даже не пытаясь защититься или дать русским отпор.

Я бы и представить себе не мог, чтобы мой брат так себя повел. Сомневаюсь, что он пожертвовал бы собой ради papa, Аиды или кого-то из нас. Только ради Камиллы.

– Пока ничего не известно, – говорю я Грете. – Но он пережил операцию.

– Он справится, – уверяет меня Грета, выпуская из объятий, чтобы высморкаться в один из множества платков, которые распиханы у нее по карманам. – Неро слишком упрям, чтобы умереть.

– Я велел Джейсу охранять вход в больницу и не покидать пост ни под каким предлогом.

Я пытаюсь оправдаться перед Гретой, хотя мы оба понимаем, как жалки мои попытки обезопасить Неро теперь, когда из-за меня он чуть не лишился жизни.

Грета слишком добра, чтобы обвинять меня. Она и так знает, как сильно я корю себя.

Мне нужно обсудить с ней еще кое-что, но я не знаю, как сказать это.

Так что я беру женщину за руку и спрашиваю:

– Присядешь со мной на минутку?

– Сделать чай? – спрашивает она.

– Мне не надо, – отвечаю я. – Но если ты хочешь…

– Нет, – качает она головой. – Я только и делаю, что пью чай, меня уже трясет. Он меня больше не успокаивает.

Грета садится напротив меня за крошечный, слегка шатающийся столик, который стоял на этой кухне еще до моего рождения. Так много вещей в этом доме было здесь до меня и, вероятно, будет здесь еще долго после того, как меня не станет. Впрочем, этот промежуток времени может оказаться не таким уж долгим, учитывая планы, которые я намерен осуществить в течение следующих нескольких недель.

Именно об этом я и хочу поговорить с Гретой.

Когда мы садимся, я смотрю ей в глаза. Мне трудно осуществить задуманное, потому что доброе лицо Греты наполнено симпатией и любовью ко мне. Я всегда был ее любимчиком и знаю это. И я никогда не чувствовал себя настолько недостойным этой любви, как сегодня.

– Грета, – говорю я. – Мы с русскими не закончили.

Эмоции выдает дрожь в губах, и Грета сжимает их в тонкую линию, чтобы не разрыдаться. Думаю, она вспоминает свой ужас в тот момент, когда «Братва» вскочила со своих мест и направила на нее пистолеты.

– Ты знаешь, что я должен сделать, – говорю я ей.

Грета медленно качает головой, не сводя с меня своих голубых глаз.

– Ты не должен, Себ, – тихо говорит она.

– Нет, должен.

– Почему? – спрашивает Грета. – Потому что думаешь, что твой отец захотел бы отомстить? В этом дело?

– Нет… – начинаю я, но женщина продолжает, перебивая меня:

– Я бы не была так в этом уверена, Себ! Мы с Энзо о многом говорили в последние годы. Он рассказывал мне о том, что сделал. И о чем жалеет. О чем надеется и мечтает для своих детей. И особенно для тебя, Себастиан. Твой отец говорил, что ты хороший. Что ты не такой, как он, и больше похож на свою мать.

– Он ошибался, – коротко бросаю я, прерывая ее. – Я такой же, как Данте, или Неро, или даже отец. Возможно, я даже хуже.

– Ты это не всерьез…

– НЕТ, ВСЕРЬЕЗ! – рявкаю я, и от неожиданности женщина замолкает. – Грета, я НЕНАВИЖУ Енина. Я собираюсь найти его и содрать его гребаное лицо с черепа, прям как он поступил с papa. Я собираюсь убить его, и его сына, и каждого из его людей. Я собираюсь стереть их всех с лица земли, чтобы любой, кто когда-либо захочет причинить вред моей семье, помнил, что случилось с русскими, и дрожал в страхе.

Грета смотрит на меня во все глаза. Она никогда не слышала, чтобы я так говорил.

– Ты слышала papa, – напоминаю я. – Каждый удар воздастся троекратно. Наша ярость превосходит их жадность.

– Он был не в себе тем вечером! – вскрикивает Грета. – Энзо никогда не хотел, чтобы ты пошел по этому пути.

Я замолкаю, вспоминая мысль, которая пришла мне в голову, когда мы доиграли в шахматы.

Я подумал: «Однажды, в какую-то из таких же ночей, я сыграю с отцом в шахматы в последний раз. И тогда еще я не буду знать, что эта игра – последняя».

Это была та самая ночь. Наша последняя игра. И, как я и предполагал, ничто не сулило скорый конец.

– Не важно, кого он видел на этом пути, меня или моих братьев. Время пришло, и я единственный, кто готов ступить на него, – говорю я Грете. – Я пойду по нему и не жду, что ты последуешь за мной. Не жду, что поддержишь. Ты знаешь, что в своем завещании papa оставил тебе миллион…

– Мне не нужны эти деньги! – вскрикивает Грета.

– Ты возьмешь их, – говорю я. – Они твои. Ты любила нас, ты растила нас, ты заботилась о нас. Ты всегда была частью нашей семьи. Ты делала отца счастливым, когда уже ничего не приносило ему радости. Теперь пора позаботиться о себе. Путешествуй, смотри мир, делай все, что откладывала, пока ставила нас на первое место.

Теперь Грета хмурится. Похоже, она злится, а когда Грета злится, тебе несдобровать. Она как бомба замедленного действия с толстым запалом, начиненная динамитом.

– Мне плевать на путешествия, – говорит она мне. – Это мой дом. Вы моя семья. Не время от времени, а ВСЕГДА.

– Я не смогу защитить тебя, – отвечаю я. – Я не смог защитить papa или кого-либо. Это война, Грета. Больше никакого мира. Теперь мы искореним русских, иначе они перестреляют нас по одному. Одни из нас уничтожат других. Все или ничего.

Грета смотрит на меня. Ее лицо покрылось пятнами, а глаза полны слез. Руки женщины спокойно сложены на столе перед ней.

– Я никогда не была замужем, – говорит она. – У меня никогда не было детей. Я так и не обзавелась собственной семьей. Я связала свою судьбу с Галло, хорошо это или плохо. Я помогла вырастить тебя, твоих братьев и сестру. И я помогу вырастить твоих детей тоже.

– У меня не будет детей, – говорю я.

Я думал, что хочу их, когда мечтал о том, какая совместная жизнь ждет нас с Еленой. Но теперь моя жена заперта в камере в подвале, а мечты разорвались в клочья и пропитались кровью. У нас обоих нет никакого будущего. Никаких детей, чтобы продолжить род – во всяком случае, с моей стороны.

– Тебе не дано знать, что будет, – резко отвечает Грета. – Ты уже не мальчик, но еще и не мужчина, раз думаешь, что можешь предсказывать будущее.

– Тебе следует уехать, хотя бы пока все не уляжется…

– НЕТ! – вскрикивает она, и на ее щеках выступают яркие пятна. – Я остаюсь здесь! И буду работать по мере сил. Вот что приносит мне счастье, Себастиан, пока оно возможно. Мне плевать на путешествия и плевать на безопасность. Будь иначе, я бы с самого начала не пошла на эту должность. Ты знаешь, что твой отец рассказал мне все о своих занятиях в тот самый день, когда меня нанял? Он никогда не лгал мне, Себастиан. Не думай, что я была слепой дурочкой, которую защищали от правды! Я делала немного, но я одна из вас, и всегда была.

Мне никогда не удавалось переспорить Грету. Если эта женщина уверена в своей правоте, она не отступит.

И что я вообще пытаюсь тут доказать? Что ей было бы лучше одной в Италии или солнечной Испании?

– Итак, – твердо произносит Грета, решив, что достаточно обозначила свою позицию. – Кого ты запер в подземелье под гаражом?

Я пораженно смотрю на нее. Я и подумать не мог, что она вообще знает об этом подвале.

Грета закатывает глаза.

– Мальчик мой, я знаю каждый уголок этого дома, – говорит она. – Не забывай, что я убиралась здесь еще до того, как ты родился.

– Там Елена, – признаюсь я.

– СЕБАСТИАН! – восклицает она.

– Не спорь со мной насчет этого, – гневно говорю я. – Она лгала мне и предала нас всех. Мы понятия не имеем, что именно она рассказала отцу или что расскажет еще, если мы ее отпустим.

– Ты не можешь держать свою жену запертой в подземелье! – кричит Грета.

– Могу и буду, черт побери, и если уж ты так намерена оставаться здесь, то поможешь мне, – говорю я.

– Как помогу? – хмурится женщина.

– Ей нужна еда и антибиотики, – поясняю я. – И, возможно, тебе понадобится сменить повязку.

– Повязку! Ты…

– Я и пальцем ее не трогал. Елену подстрелили на свадьбе. Доктор Блум приходил осмотреть ее, с ней все будет в порядке.

Грета продолжает хмуро на меня смотреть, не испытывая восторгов по поводу этой ситуации.

– Не выпускай ее, – предупреждаю я женщину. – Я серьезно. Я не единственный, кто чертовски на нее зол. Возможно, русские тоже, раз она помешала им меня убить. Сейчас она в максимальной безопасности.

Грета плотно сжимает губы, но не спорит. Это значит, что она все сделает, хоть ей это и не по душе.

Закончив с этим вопросом, я встаю из-за стола.

Меня ждет еще одна беседа. Мне придется пережить ее, и будет еще труднее, чем с Гретой.

Мне нужно поговорить с Данте.

Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как ко мне заходил Себастиан, прежде чем дверь снова открылась. Трудно судить о времени, когда ты сидишь в помещении без окон почти в полной темноте.

Я сажусь, услышав, как проворачивается ключ, и думаю обо всем, что хотела сказать Себастиану, о словах, которые мучили меня все то время, что я была здесь взаперти. Но дверь открывает не Себ, а Грета.

Я всматриваюсь в ее лицо, чтобы увидеть на нем гримасу ненависти, которую все, должно быть, ко мне испытывают.

Но женщина не выглядит сердитой – лишь печальной.

Она с болью смотрит на мое испорченное свадебное платье – то ли оттого, что темные пятна крови напоминают ей о том, что ее друга и работодателя больше нет в живых, то ли оттого, что она встречала этот день с тем же оптимизмом и радостью, что и я, но все пошло прахом у нее на глазах.

– Пожалуйста, не набрасывайся на меня, – говорит она. – У меня нет ключей от этих оков, так что это будет бессмысленно.

– Я и не собиралась, – отвечаю я, и это правда. Даже знай я, что Себастиан уже спускается с пистолетом в руке, я бы все равно не причинила вред Грете. Я и так уже сделала достаточно, чтобы разрушить эту семью.

Разумеется, у Греты нет причин верить мне, но она спустилась ко мне без страха. С собой у женщины огромный поднос, который, должно быть, весит не меньше ее самой. На нем я вижу тазик с горячей водой, мочалку, мыло, зубную щетку, пасту, свежие бинты, ножницы, мазь, пузырек с таблетками и сложенную чистую пижаму. А еще бутерброд и стакан молока.

И мне все это очень нужно.

Меня накрывает волной благодарности, это приятно, но и больно одновременно. Я не заслуживаю этой доброты. Из-за меня погиб Энзо, и эта женщина, наверное, была близка с ним как никто.

И я не могу даже извиниться за это, чтобы не вызвать гнев Себастиана.

Так что я говорю только:

– Я не знала, что это произойдет.

Грета кивает.

– Я знаю, – говорит она. – Ты спасла Себастиану жизнь. Ты могла умереть сама.

– И мне почти жаль, что этого не случилось, – глухо говорю я.

Я не пытаюсь драматизировать. В моей жизни был короткий сияющий период счастья с Себастианом. И теперь он уничтожен. Я не могу вернуться к прежней жизни. Он больше никогда не сможет полюбить меня снова.

– Не говори так, – произносит Грета. – Пока ты жива, ты не знаешь, что может случиться.

Я не хочу с ней спорить, так что я просто опускаю взгляд на линялый матрас.

– Мне нужно осмотреть твою рану, – говорит женщина. – Я постараюсь быть аккуратной.

Она снимает старые бинты, потемневшие от крови там, где они прилегали к телу. Я с болезненным любопытством смотрю на место, куда меня ранили.

Рана на удивление небольшая – по крайней мере, спереди, где я могу ее увидеть. Она чуть ниже ключицы и зашита примерно на дюжину швов. Кожа вокруг ранения опухла и покраснела, но инфицированной не выглядит.

Грета аккуратно наносит мазь с антибиотиком спереди и сзади, затем снова обматывает мое плечо чистыми бинтами. Она велит мне принять две таблетки, которые высыпает мне на ладонь из пузырька.

Я запиваю их молоком и затем откусываю огромный кусок бутерброда. Я и не понимала, как голодна.

– Не стесняйся, – говорит Грета. – Ешь.

Я расправляюсь с бутербродом менее чем за минуту. Это поджаренный клаб-сэндвич, разрезанный пополам и соединенный зубочисткой. Он очень вкусный, что не удивительно – Грета явно из тех, кто все делает по высшему разряду.

Когда с молоком тоже покончено, я обращаю внимание на горячую воду. Я вся грязная и отчаянно нуждаюсь в мытье.

– Помочь тебе снять остатки платья? – предлагает Грета. – Не уверена, что его можно спасти…

Мое свадебное платье уже разрезали вокруг раны. Не говоря уже о том, что оно и так было порвано и испачкано кровью. И все же мне больно смотреть, как Грета разрезает оставшуюся ткань своими большими острыми ножницами. Когда она заканчивает, на мне остается только лифчик без бретелек и трусики.

Похоже, женщину это не смущает, и меня тоже. Я пытаюсь извлечь максимум из мыла и мочалки, а затем чищу зубы и сплевываю в раковину. У меня даже неплохо получается – полагаю, именно так люди и поступали в старину. Да и я здесь сижу в темнице, прямо как средневековый крестьянин, разгневавший короля.

Когда я заканчиваю с мытьем, Грета подает мне чистую пижаму, но мы обе понимаем, что я не могу надеть ее, пока мои руки и ноги закованы в цепи, приделанные к стене.

– Это не важно, – уверяю я ее.

Грета хмурится, явно недовольная этой ситуацией.

– Я принесу тебе еще одно одеяло, – говорит она.

Пошарив вокруг, я обнаружила в углу небольшой туалет, так что мне, по крайней мере, не придется обременять Грету кое-чем похуже. Рядом с ним нашлась и раковина, но вода в ней ржавая на вкус и холодная.

Но еще одна просьба у меня осталась.

– Не могла бы ты оставить включенным свет? – говорю я.

– Конечно, – отвечает она, хмурясь еще сильнее. – И я принесу тебе книжек почитать.

Это почти невыносимо. Мне приходится вновь опустить взгляд, крепко сжав руки на коленях.

– Спасибо, – шепчу я.

Я нахожу Данте в его номере в отеле «Дрейк».

Он предпочел остановиться там вместо того, чтобы вернуться в родной дом. Еще один признак того, что брат на самом деле вовсе не хочет быть здесь.

Я слышу, как здоровяк двигается внутри номера, но после моего стука долгое время никто не открывает. Возможно, из-за того, что он ковыляет на своей негнущейся ноге.

Данте был ранен в бедро одним из людей Енина – кто знает которым. Пуля прошла всего в дюйме от бедренной артерии. Направь bratok свой пистолет на миллиметр левее, Данте истек бы кровью за считаные секунды.

А вот рука пострадала серьезнее. Брата подстрелили в правую ладонь. Доктор сказал, что мизинец и безымянный палец могут не восстановить свои функции.

Все это можно добавить в список бед, которые я принес.

Данте не брился со свадьбы. Щетина выглядит густой и синеватой, угольно-черные волосы растрепаны, а не зачесаны назад, как обычно. Глубокие морщины на лице смотрятся так, будто он постарел лет на десять.

Я не смею докучать брату праздными вопросами, вроде «Как ты?». Я знаю, как он – так же, как и я. Чертовски паршиво.

Когда я вхожу в гостиничный номер, вижу застеленную с армейской аккуратностью постель, а поверх покрывала лежит собранный и застегнутый на молнию чемодан. Сам Данте сменил одежду и переобулся.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Уезжаю, – говорит Данте.

– Что значит «уезжаю»?

– То и значит.

Брат стоит рядом с чемоданом, скрестив руки на широкой груди. Его челюсть крепко сжата.

– А как же похороны?

– Вам не стоит их устраивать, – грубо говорит Данте. – Это станет приглашением для русских закончить начатое.

– А как же мы? – резко спрашиваю я. – Разве мы это не закончим?

– Нет, – отвечает Данте. – Не я.

– Как ты можешь так говорить? Тебе плевать, что они сделали с papa?

В глазах Данте вспыхивает мрачный огонь. Впервые за долгое время он теряет самообладание. Одним движением брат хватает меня за горло и прижимает к стене. Он не такой высокий, как я, но все равно довольно крупный, и самый сильный мужчина, которого я когда-либо встречал. Меня словно атаковал бык. От удара из меня вышибает весь воздух, а мозг болтается в черепе, когда я стукаюсь затылком о стену.

– Не говори со мной о нашем отце, – шипит он прямо мне в лицо. – Тебе не пронять меня этим, учитывая, что я с самого начала говорил тебе, что это плохая идея.

Возможно, он замечает, как я морщусь от чувства вины, потому что почти сразу отпускает меня и делает шаг назад.

– Я знаю, что это моя вина! – говорю я. – Но ты должен помочь мне, Данте. Мы не можем дать Енину выйти сухим из воды. Он поклялся на крови. Он должен заплатить за нарушение договора.

– Он заплатит, когда никто больше не захочет иметь с ним дела, – говорит Данте. – Ни итальянцы, ни ирландцы, ни поляки, ни азиаты, ни байкеры – никто, мать его. Себ, вот что значит нарушить клятву на крови. Тебя изгоняют, ты лишаешься чести. «Братва» в России не защитит его, никто не защитит. Он может попытаться выстроить свой бизнес, но тот зачахнет и умрет без поддержки, без того, с кем можно было бы торговать. И в конце концов, без защиты, кто-нибудь да убьет Енина. Он принял свое решение в гневе, и он заплатит за это.

– Этого мало!

– А чего будет достаточно? – резко спрашивает Данте. – ТЫ хочешь убить его и его людей? Скольких еще мы потеряем, прежде чем это случится?

– Я не знаю. Но ты не в себе, если думаешь, что они просто оставят нас в покое. Русские собирались убить нас всех до единого. Мы выжили лишь потому, что ты был с нами, а они этого не ожидали.

Данте качает головой.

– Мне не стоило приезжать, – говорит он. – Я обещал Симоне, что завязал с этим. Я обещал, что больше никогда не вернусь домой, покрытый кровью. А теперь посмотри на меня, – брат поднимает перевязанную руку с двумя бесполезными пальцами. – Я не пойду на новый круг насилия.

– Он уже начался!

– Мне плевать, – его голос звучит четко и уверенно. – У меня двое детей, Себ. И, я надеюсь, появятся еще. Я упустил девять лет жизни с Симоной, и каждую оставшуюся секунду я хочу прожить рядом с ней. Если бы что-то пошло на свадьбе иначе… то вместо мужа Симона дождалась бы звонка. Я не позволю ничему подобному произойти ни с ней, ни с Генри, ни с Сереной. Моя дочь еще даже не знает меня, Себ. Я не позволю ей расти с фотографией вместо отца.

– А как же мы? – спрашиваю я.

Данте смотрит на меня, и его черные глаза так похожи на отцовские.

– Я люблю тебя, Себастиан, – говорит он. – Всегда буду любить. Но моя семья теперь – Симона и наши дети. Я должен ставить их на первое место.

Не могу поверить, что брат действительно уезжает. Только не сейчас, когда он нам так нужен.

Но он уже хватает чемодан, поднимая его так легко, будто тот пустой.

– Будь осторожен, Себ, – говорит он. – Это тебе не ограбление банка, и даже не свадьба. Меня не будет рядом, чтобы всех спасти. На этот раз я не передумаю.

Я в неверии гляжу на него.

Данте направляется к двери. Я смотрю, как его широкая спина удаляется от меня.

Затем, когда брат хватается за ручку, я окликаю его:

– Постой!

Данте замирает и оглядывается через плечо, не отпуская дверь.

– Я тоже люблю тебя, брат, – говорю я.

Грета возвращается ко мне в камеру еще несколько раз, чтобы принести теплые одеяла, еду, напитки и несколько книг из коллекции Энзо Галло.

Одна из них – это «Имя розы», мистический роман, который мы с Энзо подробно обсуждали за совместным бранчем. Судя по заломам на корешке и мягким, слегка потрепанным страницам, он, должно быть, перечитывал ее много раз.

Держать в руках книгу Энзо и пролистывать ее кажется неправильным, ведь сам хозяин уже не сможет ею насладиться.

И чтение удивительным образом утешает меня, хоть я того не заслуживаю. Наша беседа ярко встает перед моими глазами. Как Энзо общался со мной на равных и слушал мои ответы с искренним интересом. Как он клал свою теплую сухую ладонь поверх моей и говорил: «Нет ничего увлекательнее чтения, не правда ли? Порой это единственное, что помогает мне расслабиться и отвлечься».

Теперь я понимаю, насколько он был прав. Чтение этой книги успокаивает как ничто другое. Я растворяюсь в мире итальянских монахов XIV века и, наконец, расслабляюсь достаточно, чтобы уснуть.

Когда я просыпаюсь, мне трудно судить, день сейчас или ночь. В камере нет окон и естественного освещения. И, разумеется, никаких звезд.

Сидя под искусственным светом, я вспоминаю, как меня всегда успокаивала астрономия. Я смотрела на небо, и оно было таким широким и бесконечным, что в сравнении с ним даже мой отец казался мелким и незначительным. Звезды были настолько красивы и настолько неподвластны чему-то земному, представляя собой нечто большее… безграничные возможности.

А затем, той ночью, когда парень поцеловал меня на колесе обозрения, они стали символизировать самого Себа. Он был той надеждой, той любовью, что я искала. Он появился в моей жизни как та первая мерцающая звезда, которую я заметила над нашей кабинкой. Я потеряла с ним девственность на пляже, под небом, усыпанным звездами. Он сделал мне предложение под куполом планетария, когда вокруг нас вертелась вся Вселенная.

Вот почему я выбрала то платье – оно напоминало мне маленькую частичку космоса и должно было символизировать силу нашей любви, неподвластной моему отцу или чему-либо еще.

Но я ошиблась.

Мой отец вмиг все уничтожил.

И теперь я сижу в этой камере без солнца, луны и звезд. Потому что их погасили. Потому что Себастиан меня больше не любит.

Я слышу скрип задвижки и сажусь, думая, что Грета вернулась с чаем или супом.

Но дверь открывает Себастиан.

Хоть я и знаю, что он теперь меня ненавидит, но чувство, которое зарождается в моей груди, – это не ответная ненависть. Это страстное желание. Я все еще люблю его лицо. Я все еще люблю его фигуру. Я все еще люблю эти темные и пытливые глаза, даже если в них не осталось никакой привязанности ко мне.

– Где твоя одежда? – спрашивает мой муж.

Он смотрит на мое полуобнаженное тело и быстро отводит взгляд снова.

– Я не могу надеть пижаму, – говорю я. – Из-за этого.

Я поднимаю руки, чтобы показать наручники на запястьях и цепи, которые тянутся к стене.

– А-а, – говорит Себастиан.

Он несколько мгновений раздумывает, а затем подходит ко мне в два шага. Себ вынимает из кармана ключ и открывает наручники, один за другим.

Чтобы сделать это, ему пришлось подойти близко. Достаточно близко, чтобы я почувствовала до боли знакомый аромат его кожи. Мое сердце бешено колотится о грудную клетку, словно кулак, бьющийся о прутья решетки.

Когда мои запястья освобождаются от наручников, Себастиан замечает, что кожа в тех местах, где они натирали, покраснела и кровоточит. Я вижу, как на его лице мелькает гримаса вины, прежде чем он подавляет ее.

– Грета тебя кормила? – спрашивает он.

– Да. Она заботилась обо мне.

Я вижу, как взгляд парня скользит по повязке на моем плече. На этот раз он не может скрыть беспокойства на своем лице. Меня подстрелили, когда я попыталась спасти его, и Себ это знает. Это не исправит того, что я сделала. Но это все равно что-то значит.

– Почему ты держишь меня здесь? – спрашиваю я Себастиана.

– А что? – ощеривается он. – Хочешь вернуться домой, к отцу и брату?

– Нет, – говорю я.

– Почему нет?

– Потому что ты мой супруг, – тихо отвечаю я. – Нравится тебе это или нет. Я принадлежу тебе… или никому. Я никогда не вернусь в тот дом.

Кольцо Себастиана все еще на моем пальце. Парень не снял его с меня. Оно сияет… словно одна крохотная звезда, которую еще не погасили.

На лице Себастиана вихрь эмоций – я даже не могу все прочитать. Я определенно вижу злость. И, возможно… возможно, печаль тоже.

Он переводит дух, прежде чем тихо и холодно произнести:

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что знаешь о делах отца. Имя каждого из его мафии. Каждого его подчиненного. Я хочу знать, где он работает, как он работает, где хранит свои наркотики, оружие, деньги. Я хочу знать его друзей и врагов. Все секреты, которые он выдавал. И не говори мне, что ты не имеешь понятия, Елена, я знаю, как ты умна. Говорил ли он тебе лично или нет, но я знаю, что ты многое замечала. Если ты соврешь мне хоть в чем-то…

Невысказанная угроза повисает в воздухе, еще более зловещая оттого, что Себастиан не стал облачать ее в форму. Ему и не нужно это делать. Мы оба знаем, что, если я предам его снова, Себастиан убьет меня.

Это не важно. Не важно, верит он мне или нет, но я никогда больше не совру мужу.

Больше часа я рассказываю Себу обо всем, что знаю об отцовском бизнесе. Он прерывает меня, только чтобы уточнить определенные моменты. Когда я заканчиваю, парень медленно кивает, но не благодарит меня.

Возможно, мне стоит сидеть тихо, но я не могу не спросить:

– Что ты собираешься делать?

Себастиан смотрит мне прямо в глаза, его лицо – безжалостная маска.

– Я собираюсь убить каждого гребаного русского, – говорит он.

Я ожидала этого, но все равно его слова как пощечина.

Один из этих русских – Адриан.

Несмотря на то что он пришел на свадьбу, чтобы убить моего супруга… я все равно люблю брата.

Я не смею молить о пощаде для него. Я знаю, что Себастиан не станет меня слушать.

Я могу лишь смотреть, как он покидает камеру, пока мое нутро скручивается от горя.

Я не могу представить вариант, в котором мой брат и мужчина, которого я люблю, оба выходят живыми из этой ситуации.

Если я не могу рассчитывать на Данте и Неро, мне нужен другой союзник.

Очевидным выбором стали бы Гриффины. Несмотря на смерть моего отца, наш союз остается в силе – тем более с появлением на свет сына Кэллама и Аиды, Майлза Гриффина, наследника обеих империй.

Проблема в том, что Гриффины сейчас пытаются полностью легализоваться. Кэллам баллотируется в мэры этого чертового города. Последнее, что ему нужно – это впутываться в кровавую бойню с русскими.

Но есть кое-кто еще, к кому я могу обратиться. Кто-то, кто точит зуб на «Братву». Кто-то, кто чует, что станет следующим, на кого Алексей Енин обратит свой гнев, покончив со мной…

На своем потрепанном пикапе я направляюсь на окраину города, а затем по длинной извилистой дороге подъезжаю к уединенному особняку Миколая Вилька.

Это место выглядит жутковато даже средь бела дня. Дом стоит в окружении разросшихся деревьев, чьи стволы настолько толстые, что солнечный свет едва проникает на подъездную дорожку. Темная готическая усадьба раскинулась по всей территории. Вдоль стен тянутся бесконечные башни, фронтоны и дымоходы, а в конце дома находится большая стеклянная оранжерея.

Я паркуюсь возле пустого, заваленного листьями фонтана и медленно иду к входной двери, чтобы люди Миколая успели хорошенько рассмотреть меня в камеры наблюдения. Польская мафия свирепа и не слишком жаждет общения, да и самого Миколая трудно назвать душой компании. Они с Нессой предпочитают оставаться в своем особняке и редко приглашают гостей.

Я стучу в дверь, ожидая, что мне откроет кто-то из «Братерства».

Но меня встречает сама Несса Гриффин.

Она рывком открывает дверь. Щеки девушки порозовели, а светло-каштановые волосы собраны в неряшливый пучок на макушке. На ней балетное трико, колготки и видавшие виды пуанты. Девушка слегка вспотела, и вряд ли оттого, что сбежала вниз по лестнице.

– Себастиан! – вскрикивает она, и удивленное лицо Нессы озаряется радостью. Затем улыбка меркнет. – Мне так жаль твоего отца… – говорит она.

– Спасибо, – отвечаю я.

Девушка колеблется, словно хочет что-то сделать, но не уверена, что именно. Затем она импульсивно вскидывает руки и обнимает меня.

Это приятное объятие – теплое и искреннее. Мне всегда нравилась Несса. Я никогда не встречал кого-то столь же искреннего и доброго.

Единственное, отчего мне не по себе в ее руках – это от мысли, что муж девушки одновременно опасен и чертовски одержим своей женой. Мне бы не хотелось начинать наше общение с того, что Миколай увидит, как я ставлю его возлюбленную в неловкое положение.

Так что я похлопываю ее по спине, чтобы дать понять, что оценил этот жест, и Несса отпускает меня. Глядя на меня, она проницательно уточняет:

– Ты здесь, чтобы увидеть Мико?

– Да, – киваю я.

– Я позову его. Проходи!

Она открывает дверь шире, приглашая меня зайти, а затем ведет в темную и мрачную гостиную с парой диванов, столом и камином, похожим на пещеру.

– Располагайся, – приветливо говорит Несса. – Принести тебе выпить?

– Нет, – отвечаю я. – Нет, спасибо.

– Я сейчас вернусь.

Она выбегает из комнаты в своих потертых и рваных балетных туфлях. Несса хореограф, поэтому, я полагаю, ей часто приходится менять обувь при работе над постановками. Должно быть, где-то здесь у нее студия.

И действительно, спустя пару минут я слышу музыку, раздающуюся с верхнего этажа, отдаленную и трескучую, словно играет старый фонограф. К ней присоединяется легкий топот.

Мгновение спустя в гостиную входит Миколай. Он двигается почти бесшумно. Это высокий и худой парень со светлыми волосами и острыми чертами лица, почти все тело которого покрыто татуировками – замысловатые узоры спускаются по его рукам до тыльной стороны ладоней и даже по пальцам. Они поднимаются по шее до самого подбородка, словно высокий воротник, оставляя нетронутым лишь лицо.

Улыбающимся я видел Мико лишь глядящим на Нессу. Но я знаю, что он умен и совершенно безжалостен. Парень одновременно преследовал мою семью и Гриффинов и доставил нам чертовски много хлопот, пока не покорился доброму сердцу младшей из ирландских принцесс.

– Доброе утро, – вежливо произносит Миколай с легким акцентом. Он вырос в трущобах Варшавы, и это до сих пор можно услышать в его голосе. Данте говорил, что со своими людьми Мико общается исключительно по-польски, и даже с Нессой, которая выучила язык, пока жила пленницей в этом доме.

– Доброе утро, – отвечаю я.

Миколай подходит к бару под пыльным освинцованным стеклом, чтобы налить себе виски. Не спрашивая, он наливает и мне.

Я принимаю напиток.

Миколай поднимает бокал и говорит:

– За Энзо.

Я поднимаю свой бокал в ответ, не имея возможности говорить – слишком сжало горло.

Мы выпиваем.

Миколай садится на диван напротив меня и ставит бокал на стол.

– Мои соболезнования, – произносит он.

– Благодарю.

В этот момент я осознаю, что из всех людей, кого я знаю, именно Миколай лучше всего понимает боль, которую я испытываю. В конце концов, он тоже потерял своего приемного отца, человека, которого любил и уважал.

Правда, я не уверен, что это замотивирует парня помочь мне, учитывая, что именно Данте застрелил Тымона Зайца.

– Чем я могу помочь тебе, Себастиан? – спрашивает он.

Я размышлял над тем, как мне лучше оформить свою просьбу. Прокручивал в голове варианты снова и снова по пути сюда.

В конце концов я решил говорить без обиняков и быть абсолютно честным, понимая, что Миколай раскусит любые уловки.

– Я хочу убить Алексея Енина, – говорю я. – И его сына Адриана. Его приспешника Родиона. И так много остальных, как смогу. Я хочу отомстить за то, что они сделали с моим отцом, с Неро и моими друзьями Джованни и Броуди. Я хочу воздать им за нарушение клятвы на крови.

Миколай слушает меня без движения и без выражения. Он не отвечает, ожидая, что я продолжу.

– Енин – наш общий враг. Он злопамятный клятвопреступник. Вероятно, он винит тебя в смерти Коли Кристоффа так же, как и мою семью. Гриффинов, должно быть, он винит еще сильнее. Я уверен, что он попытается напасть на вас, как только разделается с моей семьей.

Размышляя, Миколай делает еще глоток. Он мягко вращает бокал в руке, и янтарная жидкость болтается по кругу.

– Это я нарушил свое соглашение с русскими, – говорит он. – Когда влюбился в Нессу.

– Именно об этом я и говорю, – напоминаю я. – Алексей Енин не прощает.

– Я тоже, – холодно произносит Миколай. – «Братва» за моей спиной сговорилась с моими людьми, убедив нескольких из них предать меня.

Он снова рассматривает свой напиток, хотя я знаю, что на самом деле он обдумывает мое предложение. С резким стуком Миколай ставит стакан на край стола.

– Я встречался с Алексеем Ениным однажды, – говорит он. – В Москве. Я был с Тымоном Зайцем. Енин едва взглянул на меня, а с Тымоном говорил грубо и надменно. Я не удивлен, что он нарушил кровную клятву – этот человек не уважает традиции. У него нет чести. Ты знал, что он работал в КГБ и охотился на «Братву»? Только чтобы самому стать pakhanom. Им следовало отрубить ему руки и выколоть глаза, прежде чем вытатуировать эти звезды у него на плечах.

Парень говорит ледяным голосом, без намека на эмоции. Он поднимается с дивана, и я делаю то же самое. Миколай протягивает мне свою тонкую, покрытую татуировками руку.

– Я помогу тебе отомстить. Я хочу, чтобы территории Енина достались мне. Такова моя цена.

Я немедленно жму его руку, не собираясь торговаться. Это более чем щедрое предложение.

– Думаю, мы отлично сработаемся, – говорю я.

Миколай отвечает мне тонкой улыбкой.

– Если нет, вероятно, мы оба умрем, – замечает он.

Я не собиралась сбегать из камеры. Я была готова доверить свою судьбу Себастиану, что бы это ни значило.

Но теперь я не могу избавиться от снедающего меня изнутри страха.

Себастиан вот-вот устроит кровавую баню, желая отомстить за гибель близких. И я не могу его винить – мой муж имеет право на возмездие.

Но я не могу просто сидеть и ждать новостей о том, кто выживет и кто умрет.

По крайней мере я могла бы найти своего брата и умолять Адриана оставить нашего отца. Возможно, если Себастиан убьет папу, Родиона и остальных братков, он будет доволен. В конце концов, Адриан не стрелял ни в кого из любимых людей Себа.

Я знаю, что брат сожалеет о содеянном. Я видела сомнение в его глазах, когда он приставил пистолет к голове Себастиана. Вот почему Адриан избегал меня в те недели перед свадьбой – ему не нравился план, и он не хотел быть его частью, я в этом уверена.

Я думаю, он согласится уйти, если узнает, что наш отец обречен.

Во всяком случае, я надеюсь на это.

Я даже представить себе не могу, чтобы Себастиан пал от руки моего отца.

Так что как только он вновь покидает камеру, я начинаю думать над способами побега.

Вариантов у меня не так много.

Я больше не прикована к стене, но здесь нет окон, из которых можно было бы выбраться, и нет возможности проделать туннель в стенах или полу. Я глубоко под домом Галло, в камере, сделанной из прочного цемента.

Похоже, через дверь – мой единственный способ. Она сделана из металла, и при открытии я слышу глухой стук и лязг тяжелого замка.

Себастиан осторожен при входе и выходе. Грета куда меньше.

Я не собираюсь нападать на нее – она слишком добра ко мне, не говоря уже о том, что это разозлит Себастиана. Но, возможно, я могла бы использовать ее беспечность в своих целях.

Когда в следующий раз женщина приносит мне еду, я нарочито долго ем курицу с ризотто, которые она столь искусно приготовила.

– Тебе не нравится? – спрашивает Грета.

– Нравится, – отвечаю я. – Просто я наелась. Ты не против, если я оставлю, чтобы доесть чуть позже, пока буду читать?

– Разумеется, – отвечает она, вставая и стряхивая с рук пыль. Мой матрас брошен прямо на пол, где, похоже, постоянно лежит слой бетонной пыли, несмотря на то что, я уверена, Грета прилежно его подметает.

Она оставляет меня наедине с книгой.

Но я не собираюсь за нее браться. Как только женщина уходит, я убираю блюда с подноса и переворачиваю его.

Как я и ожидала, там приклеена большая прямоугольная наклейка с названием бренда и местом производства. Очень, очень осторожно я начинаю ее отклеивать. Это непросто, потому что клей крепкий, а я не хочу порвать наклейку. Но миллиметр за миллиметром мне удается оторвать ее от подноса.

Заполучив наклейку, я прячу ее под подушку.

Я не уверена точно, как именно собираюсь ее использовать и сработает ли это вообще.

Но теперь у меня есть вариант.

Посещение Миколая и Нессы произвело на меня странный эффект.

Когда я уходил, Несса спустилась, чтобы попрощаться. Она стояла в парадном холле, тяжело дыша от напряжения, выбившаяся из пучка прядь влажных волос свисала на один глаз.

Миколай протянул свою тонкую татуированную руку и нежно убрал прядь за ухо. Эта рука, возможно, убила сотню людей, но Несса не отшатнулась ни на мгновение. Она посмотрела на Миколая, и в ее глазах сияло доверие и обожание.

Кто бы мог подумать, что такого монстра, как Миколай, сможет полюбить такой ангел, как Несса?

И тем не менее, глядя на них, становится ясно, что между этими двумя особая связь, которую никому и ничем не разорвать.

Я думал, что между нами с Еленой она тоже была.

Теперь, на обратном пути к дому отца, я понимаю, что между нами действительно что-то есть.

Потому что глубоко внутри я ощущаю притяжение, сильнее, чем магнетизм, сильнее, чем гравитация. И чем ближе я подъезжаю к дому, тем сильнее оно становится. Оно вынуждает меня спуститься обратно по длинной винтовой лестнице в камеру.

Я хочу увидеть Елену.

Мне это необходимо.

Я говорил себе, что прошлые визиты были для того, чтобы выпустить злость и получить информацию.

Но если быть честным с самим собой, мне нужно было снова увидеть ее лицо. Ее сумеречные глаза и губы, мягче которых я не касался. Ее тело, которое преследует меня в мечтах, когда я весь в поту лежу на постели не в силах уснуть.

Она нужна мне, и я хочу ее сильнее, чем когда-либо.

Когда я стремительно вхожу на кухню, то чуть не врезаюсь в Грету, которая несет корзину с бельем в прачечную комнату.

Грета ставит ее на кухонный стол и настороженно смотрит на меня.

– Куда ты идешь? – спрашивает она.

– Вниз.

– Как долго ты собираешься держать ее запертой в подвале? – резко вопрошает Грета. – Это неправильно, Себастиан.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее, пытаясь сдерживать свою ярость, которая бурлит уже на поверхности.

– И как, ты считаешь, мне следует поступить, Грета?

– Простить и отпустить ее! – вскрикивает женщина.

– Я не могу отпустить ее, – говорю я. – И я НИКОГДА ее не прощу.

Я говорю это с абсолютной искренностью, но, когда слова слетают с моих губ, звучат они фальшиво.

Я задаюсь вопросом, как я мог бы простить девушку.

Елена уже рискнула своей жизнью, чтобы спасти мою. Чего еще я могу ждать?

Я хочу, чтобы она молила? Пресмыкалась? Доказывала, что искренне сожалеет?

Пока я раздумываю, Грета с досадой вскидывает руки:

– Себастиан, это не ты! Что ты делаешь? Ты позволяешь Енину превратить себя в какого-то монстра.

Я вижу по ее несчастному выражению лица, что женщине совсем не хочется говорить мне этого.

Я смотрю на Грету без злости, но со всей серьезностью.

– Во мне всегда жил монстр, – говорю я. – Енин лишь выпустил его наружу.

Грета качает головой, и ее светло-голубые глаза смотрят на меня осуждающе.

– Не смей причинять ей боль, – говорит женщина.

Я проскальзываю мимо, не давая никаких обещаний.

Ненадолго задержавшись у прачечной, я вижу тяжелую стиральную машинку и сушилку промышленных размеров, а также аккуратный ряд баночек Греты с моющими средствами, кондиционером для белья и прищепками.

Поддавшись импульсу, я открываю последнюю и хватаю пригоршню прищепок и сую их в карман рядом с перочинным ножом.

Затем я спускаюсь по ступенькам, минуя гараж, до самого низа, где находится особо секретный уровень нашего дома. Ниже оружейного склада, ниже сейфа, глубоко-глубоко под землей.

Там меня ждет моя жена.

Я рывком открываю дверь, заставая девушку врасплох – книга падает у нее из рук. Она из коллекции моего отца – я узнаю обложку с изображением розы и черепа в стиле лицевой рукописи.

Как и всегда, Елена внимательно всматривается в мое лицо, пытаясь считать мои намерения прежде, чем я выскажу их вслух.

Сегодня ей это не удастся.

Я быстро подхожу к ней, и Елена встает мне навстречу, инстинктивно поднимая руки в защитном жесте. Я отвожу их и обхватываю ее затылок. Схватив девушку, я грубо ее целую.

Елена замирает от шока.

Я просовываю язык между этих нежных мягких губ, целуя ее с такой силой, что чувствую во рту привкус крови.

Когда я отпускаю супругу, она смотрит на меня, взволнованная и смущенная.

– Ты все еще любишь меня? – требую я ответа.

– Да, – выдыхает Елена.

– И что ты готова для меня сделать?

Она отвечает без раздумий:

– Что угодно.

– Ты уверена? – спрашиваю я.

– Да.

– Не говори так, если не уверена до конца.

Елена смотрит на меня с таким ясным и серьезным выражением лица, какого я никогда у нее раньше не видел.

– Я совершила ошибку, Себастиан. Я была эгоистичной и глупой. Но я люблю тебя. И я сделаю что угодно, чтобы доказать это.

Я смотрю на нее, стоящую там – самую прекрасную женщину, которую я когда-либо видел, и самую яростную. Даже полуголая, запертая в камере на несколько дней, Елена остается несокрушимой и несгибаемой. Она не покорится. Ни этому зверю Родиону, ни своему отцу-психопату.

Но, возможно, она покорится мне.

Я закрываю за собой дверь камеры, и та захлопывается с глухим металлическим звуком. Комнату освещает лишь один мерцающий светильник. Это сырое и угнетающее место. Но сейчас оно кажется идеальным. Кажется, что так и должно быть.

Я делаю шаг к Елене. Похоже, она волнуется. И это правильно – ей стоит волноваться.

Даже истощенная, восстанавливающаяся после пулевого ранения в плечо и запертая в этом подвале на несколько дней, Елена так красива, что на нее больно смотреть. Серебристые волосы девушки свободно струятся по спине, спутанные, но все еще прекрасные. Она бледнее, чем когда-либо, с пятнами цементной пыли на коже и темными кругами под глазами, что лишь подчеркивает белизну ее кожи под грязью. Глаза под прямыми, темными бровями кажутся больше обычного, а полные губы слегка дрожат.

На девушке пижама, которую принесла Грета, – мягкая, хлопковая, с пуговицами спереди.

– Снимай это, – рявкаю я.

Настороженно глядя на меня, Елена начинает расстегивать пуговицы. Она долго возится с первыми, потому что у нее дрожат пальцы, но, наконец, девушке удается расстегнуть их, и она снимает верхнюю часть пижамы, а затем и нижнюю.

Теперь она стоит в одном нижнем белье, демонстрируя тело, за обладание которым мужчины готовы сражаться и умирать. Сильное, высокое и непокорное тело, которое сейчас полностью в моей власти.

В минуту нашей встречи я подумал, что эта девушка похожа на королеву воинов.

Что ж, я вырвал ее у варваров и захватил в плен. Теперь она принадлежит мне.

Я забрал ее. Я женился на ней. Она моя.

Елена говорит, что любит меня?

Что ж, она может это, черт возьми, доказать.

– Встань к стене, – велю я.

Я вижу, как у Елены перехватывает дыхание, когда она с трудом сглатывает. Тем не менее она повинуется мне, встает с матраса и прижимается спиной к холодной бетонной стене.

Я поднимаю наручники с пола, где они лежали с тех пор, как я освободил ее.

Я снова надеваю их на ее запястья и лодыжки, застегивая с металлическим щелчком. По рукам девушки пробегают мурашки – то ли от холода, то ли от волнения. Я туго натягиваю цепи, так что теперь она прикована к стене, ее лодыжки разведены в стороны, а руки едва могут шевелиться.

Я вижу, как бьется жилка у нее на шее. Я слышу ее учащенное дыхание, хотя Елена и старается его не выдать. Я даже чувствую резкий запах адреналина, смешанный с соблазнительным естественным ароматом ее кожи.

Елена боится, и это именно то, что мне нужно. Я хочу, чтобы она почувствовала хотя бы малую толику тех страданий, что я испытывал в последние несколько дней. Мне нужно знать, действительно ли она хочет отдаться мне или сломается под давлением.

Поэтому я достаю из кармана нож и открываю лезвие.

Елена смотрит на острое, как бритва, лезвие, когда я подношу нож к ее ребрам. Она не отстраняется. Стиснув зубы, она остается совершенно неподвижной. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее уху.

– Я собираюсь довести тебя до предела, Елена, – говорю я ей. – В любой момент, если захочешь, ты можешь велеть мне перестать. Я остановлюсь и уйду. Но если ты хочешь, чтобы я остался… если ты хочешь быть моей… на этот раз просто не будет. Я хочу тебя ВСЮ. Я хочу каждую гребаную частичку тебя. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне телом и душой. Я хочу, чтобы ты была обнаженной, уязвимой и послушной. Я хочу знать, что на этот раз ты ничего от меня не скрываешь. Ты понимаешь?

Она медленно кивает, не мигая глядя на меня широко раскрытыми глазами.

На самом деле она не понимает.

Но вскоре поймет.

Одним быстрым движением ножа я разрезаю ее бюстгальтер без бретелек, и он спадает с ее тела, обнажая мягкие, теплые груди. Оказавшись на холодном воздухе, ее соски твердеют и слегка приподнимаются, словно приглашая меня взять один из них в рот.

Я возьму. Но не сейчас…

Сейчас я разрезаю ее трусики и срываю их с бедер, и перед моим взором предстает маленькая обнаженная киска. Половые губы слегка приоткрыты, потому что ее лодыжки прикованы к стене на расстоянии двух футов друг от друга.

Она не может сомкнуть ноги. Она едва может двигаться.

Когда Елена вот так закована в цепи, полностью в моей власти, это невероятно эротично. И еще более эротично смотрятся ее прищуренные в ярости глаза.

Она думает, что справится с этим испытанием.

Я думаю, что сломаю ее.

Вскоре мы узнаем, кто из нас прав.

Я грубо хватаю ее обнаженную грудь руками и прижимаю девушку к стене всем весом своего тела. Я сжимаю ее соски так сильно, что она задыхается, и рычу ей на ухо:

– Тебе больно? Хочешь, чтобы я перестал?

– Нет! – отвечает она, не уступая мне в упрямстве.

Я достаю из кармана прищепки, открываю одну из них и зажимаю ее левый сосок. Елена резко втягивает воздух, но не вскрикивает. Я вижу, как сжимаются ее кулаки, прикованные цепями к стене по бокам.

Ее сосок из светло-коричневого становится темно-розовым, того же оттенка, что и губы. Крепко зажатый прищепкой, он стоит торчком. Второй прищепкой я зажимаю правый сосок.

От постоянного и беспощадного давления ее соски становятся темнее с каждой минутой, и я понимаю, что это должно быть чертовски больно. Но Елена не жалуется, и когда я целую ее, отвечает мне с двойной страстью. Когда я тянусь, чтобы скользнуть пальцами между ее слегка приоткрытых половых губ, я чувствую, какая она скользкая и влажная.

Так-так-так. Либо моя жена скучала по мне, либо находит собственный катарсис в жестоком обращении.

Я скольжу пальцами по клитору, используя ее влагу в качестве смазки, и чувствую, что он, как и соски, начинает набухать и напрягаться. Елена пытается потереться о мою руку, насколько это возможно из-за ее стесненного положения.

Она стонет и трется об меня, пытаясь с помощью удовольствия отвлечься от ноющей боли в груди.

Я продолжаю тереть ее киску, увеличивая темп и давление, пока на щеках девушки не появляется румянец, а дыхание не учащается, и я понимаю, что она приближается к оргазму. Затем я убираю руку и отстраняюсь от нее.

Елена издает стон разочарования. Она хочет, чтобы я продолжал ласкать ее. Очень хочет. Но я только начинаю.

Ее соски сильно покраснели. Мучительно медленно я нажимаю на пружинку, чтобы раскрыть прищепку, сжимающую левый сосок. Сняв ее, я тут же обхватываю набухший сосок губами и начинаю сосать.

Звук, который издает Елена, не похож ни на один из тех, что я слышал от нее раньше. Это глубокий стон боли и невероятного облегчения. Я ласкаю воспаленный сосок и стимулирую его, пока он такой чувствительный и набухший.

Я знаю, что девушка мечтает, чтобы я сделал то же самое с другим соском, но я заставляю ее подождать. Я тяну за прищепку, не снимая ее. Елена выгибает спину, закрыв глаза, и тихо скулит.

Наконец я снимаю прищепку и беру правый сосок в рот, наслаждаясь тем, каким набухшим и горячим он стал, и тем, как Елена извивается у стены, едва справляясь с интенсивной стимуляцией от посасывания ее нежной груди.

Снова выпрямившись, я расстегиваю молнию на брюках. Мой член высвобождается, твердый и пульсирующий. Я прижимаю головку к ее влагалищу и резко вхожу, глядя ей в глаза. Елена стонет и сильно кусает меня за плечо – почти до крови.

Мне насрать. Я ощущаю лишь как мой член полностью входит в ее тугую, теплую киску. Хотя с тех пор, как я трахал ее в последний раз, прошло меньше недели, мне кажется, что прошло сто лет. Мое страстное желание, моя одержимость ею – все это обрушивается на меня сильнее, чем когда-либо. Я вхожу в нее все резче и резче, но этого недостаточно, и я хочу большего. Я безжалостно трахаю ее, прижимая всем телом к стене.

Жесткий бетон, должно быть, царапает ей спину, но мне плевать.

В этот момент я хочу, чтобы Елена прочувствовала все до предела, как и я. Чего бы это ни стоило, она должна понять, что всякий раз, когда я вижу ее, меня раздирает на мелкие кусочки. Наша связь мучительна и ужасающа. Елена причинила мне боль, которая не сравнится с болью в колене, болью от потери матери, от всего, что когда-либо случалось со мной в жизни. И тем не менее она все еще чертовски нужна мне. Я не могу это прекратить, я не могу это выключить.

У Елены особая власть надо мной, и мне необходимо утвердить свою власть над ней. Мне необходимо знать, что она хочет меня так сильно, что готова разорвать себя на части ради меня, прямо как я разорвусь для нее.

Я лихорадочно расстегиваю наручники, чтобы иметь девушку в других позах, а затем бросаю Елену на матрас и взбираюсь на нее сзади. Я хватаю ее за длинные серебристые волосы и дважды наматываю их на руку, крепко сжимая. Затем я запрокидываю ее голову назад и вхожу в нее сзади, крепко удерживая ее за волосы.

Я трахаю ее грубо и жестко, мои бедра бьются о ее задницу. С Еленой я никогда не могу определиться со своей любимой позой, потому всякий раз каждая из них ощущается, как лучшая. Прямо сейчас вид ее узкой талии, переходящей в сочную попку в форме сердечка, пробуждает во мне первобытное вожделение, которое заставляет меня рычать и вести себя как похотливое животное.

Я весь вспотел и умираю от желания кончить в нее, но я отказываюсь делать это.

Сегодня я возьму все.

Я выхожу из Елены, чтобы немного передохнуть, мой член блестит от ее влаги.

Я никогда не видел его таким твердым. Весь покрытый вздувшимися венами, он стоймя торчит из моего тела.

Елена поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и присаживается на корточки. Ее лицо раскраснелось, а взгляд кажется диким.

– Чего ты хочешь? – спрашивает она.

Девушка пытается подчиняться. Пытается показать, как сильно она сожалеет.

Но я все еще вижу тот огонь в ее глазах. Тот же взгляд, с которым она шагнула на стеклянный блок. Елена любит бросать себе вызов.

– Соси, – велю я.

Девушка опускает взгляд на мой член, теплый и влажный от ее киски.

Без колебаний она ложится на живот и берет мой член в руку, глядя на меня снизу вверх. Елена облизывает его по всей длине, от основания до головки. Не сводя с меня глаз, она водит языком по головке, а затем берет ее целиком в рот. Она жадно облизывает и посасывает, а другой рукой нежно обхватывает мои яйца.

Это чертовски приятно. Елена смотрит на меня, наблюдая за выражением моего лица, чтобы понять, нравится ли мне это. Наблюдая за тем, доставляет ли она мне удовольствие.

Я переворачиваю ее на спину и снова погружаю в нее свой член. Я вонзаюсь в нее десять, двадцать раз, затем вытаскиваю свой член и снова подношу его к ее рту, чтобы она могла отсосать мне.

Я чередую ее киску и рот, трахая их так долго, как мне вздумается. Я двигаюсь взад-вперед, ощущая их мягкость и тепло, снова и снова подводя себя к оргазму.

Я никогда не испытывал ничего подобного. Это безумно и отвратительно, и я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.

Я лежу на матрасе, позволяя Себастиану поочередно трахать меня то в киску, то в рот. Поначалу мне было странно ощущать свой вкус на его члене, но это вовсе не было неприятно. У меня мускусный, слегка сладковатый вкус. Чувствовать, как его член проникает в мой рот, почти так же приятно, как вновь ощущать его в своей киске.

Мои губы и язык набухли и стали чувствительными, а соски все еще болят от прищепок. Каждый раз, когда он снова начинает трахать меня, мои обнаженные груди трутся о его торс, посылая искры удовольствия по моему телу.

Я не знаю, какого черта со мной происходит.

Я так сильно скучала по Себастиану, я была так чертовски несчастна от мысли, что он никогда больше не прикоснется ко мне, что я позволяю ему делать со мной все, что угодно. Каждый раз, когда он прикасается ко мне, я испытываю такое огромное облегчение, что не имеет значения, груб он или зол – мне все приятно.

На самом деле, я хочу, чтобы он был груб.

Я хочу знать, что его чувства сильны так же, как и мои.

Если бы он пришел сюда и трахнул меня холодно и бесстрастно, я бы этого не вынесла.

Я хочу знать, что в моем муже все еще живет желание, даже если оно разорвет меня на части.

Я слышу его тяжелое дыхание и стоны, вижу пот на его коже, вижу этот безумный взгляд, словно он хочет поглотить меня целиком. Я хочу всего этого, еще, и еще, и еще.

Я и сама почти обезумела. Я царапаю ему спину и кусаю за плечо, побуждая трахать меня сильнее и глубже. Я хочу удовольствия и хочу боли. Я хочу наказания. Я заслужила его.

Себастиан яростно целует меня, прикусывая мне губу.

– Скажи, что сделаешь все, что я велю, – рычит он.

– Сделаю.

– Скажи, что я нужен тебе.

– Больше всего на свете.

– Тогда перевернись, ляг лицом вниз и подними задницу.

Я покорно переворачиваюсь, ложусь лицом на матрас, и, встав на колени, поднимаю бедра.

– Разведи ягодицы, – велит он.

Впервые я чувствую дрожь искреннего страха.

Я была готова ублажать Себастиана всеми способами. Но такого я не ожидала.

Внезапно я чувствую себя невероятно уязвимой.

Мне стыдно делать то, что он просит, и я страшусь того, что может последовать далее.

– Ты хочешь, чтобы я перестал? – холодно спрашивает Себастиан.

Зажмурившись, с пылающим лицом, я обхватываю ладонями ягодицы, слегка разводя их в стороны.

Теперь я совершенно беззащитна, и мне почти хочется сказать ему, чтобы он прекратил. Но другая часть меня, более глубинная, та, что отказывается сдаваться, уже решила, что я пойду до конца. Что бы это ни значило.

Я тихонько вскрикиваю, почувствовав, как Себастиан зарывается лицом в мою киску. Его язык кажется почти невыносимо горячим и нетерпеливым. Но удивление от прикосновения его языка к моему клитору – ничто по сравнению с удивлением, которое я испытываю, когда он начинает продвигаться вверх…

Он лижет мою киску, а потом и задницу. Это одновременно унизительно и невероятно эротично. Меня еще никто и никогда в жизни там не касался. Мне следовало бы испытывать отвращение, но ощущение от того, как его горячий язык стимулирует меня в самом запретном месте, шокирующе приятное. Я начинаю понемногу расслабляться. Себастиан ласкает пальцами мой клитор, массируя языком мою попку. И это действительно чертовски приятно.

Я сильнее вжимаюсь лицом в матрас, чтобы заглушить стоны. Я не могу признаться, насколько мне это нравится.

Себастиан одной рукой поглаживает мою киску, а другой скользит пальцем в мой анус.

Я каменею, и он рявкает: «Расслабься!»

Я пытаюсь сделать, как он велит. Пытаюсь принять то, что он делает, в то время как мое тело восстает против проникновения в это совершенно новое для него место.

Ощущения сильные и немного неприятные, но Себастиан продолжает одновременно массировать мой клитор, и постепенно, но неумолимо мое тело все же решает, что вся эта область эрогенна, как внутри, так и снаружи. Все это чувственно и доставляет удовольствие.

Чем больше я расслабляюсь, тем больше я могу принять его палец, который нежно входит и выходит из моего ануса. Это странно, но на самом деле чертовски невероятно.

Это продолжается до тех пор, пока Себастиан не прижимает тяжелую головку своего члена к моей заднице.

– Нет! – выдыхаю я. – Ты слишком большой!

Даже его палец был чересчур – я не могу даже представить, как будет ощущаться член.

– Хочешь, чтобы я перестал? – снова спрашивает Себ.

Я колеблюсь.

Я не знаю, что произойдет, если я велю ему перестать. Быть может, он уйдет, и все закончится. Возможно, это мой единственный шанс снова сблизиться с ним. А может, он простит меня в любом случае. Невозможно знать наверняка.

Правда в том, что я на самом деле не пытаюсь ничего доказать Себастиану.

Я доказываю себе.

Я сказала правду – я сделаю для него что угодно.

До этого я приняла решение, основанное на страхе и эгоизме.

Больше я так не поступлю. Даже если я напугана, даже если смущена… Я хочу узнать, что будет, если я отдамся ему без остатка.

– Нет, – отвечаю я. – Не останавливайся. Я твоя – трахай меня, как тебе вздумается.

Себастиан трется членом меж моих половых губ, чтобы он стал влажным и скользким. Затем он снова прижимает головку к моему анусу. Я делаю глубокий вдох, пытаясь расслабиться.

Он начинает медленно проталкивать свой член в мою попку.

Я словно вновь лишаюсь девственности, только это в десять раз хуже. Он входит до безумия туго. Кажется, что проходит целая вечность, прежде чем первые несколько дюймов оказываются во мне.

Себастиан двигается медленно, но даже это для меня чрезмерно. Я ощущаю каждый миллиметр его члена. Он растягивает и наполняет меня, и я раньше не испытывала ничего подобного.

Моя задница еще более чувствительная, чем киска. Я ощущаю все куда интенсивнее. Себастиан возбудил всю эту часть меня, и теперь я испытываю неизведанные до сих пор ощущения. Но мое тело продолжает потеть и дрожать, потому что мозг не совсем понимает, как интерпретировать такого рода сенсорную информацию.

Наконец член Себастиана полностью внутри. Он ощущается огромным, размером с бейсбольную биту. Это кажется невозможным.

Себ замирает на мгновение, давая мне привыкнуть. Затем начинает трахать мою задницу медленными, неглубокими толчками.

Член туго входит и выходит, напряжение не ослабевает ни на секунду, и это позволяет мне чувствовать каждую клеточку его члена, головку и ствол, каждую выпуклость и жилку. Я чувствую, как он дергается и пульсирует глубоко внутри меня.

Себастиан опускается на меня сверху, опираясь на локти по обе стороны от меня, его грудь прижимается к моей спине. Он продолжает входить в меня сзади, стараясь быть нежным, но по его стонам я слышу, как ему приятно, как трудно сдерживаться.

– Тебе нравится? – шепотом спрашиваю я.

– Это, блин, охренительно, – стонет он.

– Тогда кончи мне в попку, папочка… я хочу этого…

Себастиан переворачивает меня на бок и прижимает к себе, все еще оставаясь внутри, и начинает поглаживать мой клитор своими длинными сильными пальцами, продолжая неглубоко входить и выходить из моей задницы.

Ощущения настолько интенсивные, что я едва могу думать, едва могу дышать. Из меня вырываются грубые и гортанные звуки. Я чувствую себя грязной, гадкой и дико возбужденной. Я хочу, чтобы Себастиан кончил именно так, в знак наивысшего акта подчинения. Но это я начинаю дрожать и сжиматься. Мое тело переполняет наслаждение, и я не могу его больше сдерживать. Мне нужно освобождение.

Я трусь киской о руку Себастиана, отчего мой анус еще сильнее сжимается вокруг его члена. Парень начинает входить в меня чуть быстрее, и я трусь еще сильнее, пока мое тело пылает от этих новых ощущений.

Оргазм стремительно нарастает, удваивая ощущения снова и снова, пока я не могу больше сдерживаться. Я прижимаюсь своим клитором к его ладони и ощущаю глубокий и мучительный экстаз, пронзающий меня изнутри и снаружи, от которого вибрирует все мое тело.

В тот же момент Себастиан взрывается. Я чувствую, как дергается его член, затем отчетливо ощущаю толчки его спермы, растекающейся внутри меня. Она льется из него, горячая и густая. Себастиан издает рык.

Тяжело дыша, мы опадаем на матрас, покрытые потом, царапинами и синяками. Секс был агрессивным и животным. Грубым и грязным.

И все же… я не расстроена. Я не чувствую себя использованной.

Я испытываю странное удовлетворение. Как будто мне подарили нечто, в чем я нуждалась, даже не подозревая об этом.

Впервые с нашей свадьбы я не думаю о совершенной мной ошибке и обо всех ужасах, что случились после.

Мой мозг, кажется, полностью очистился от всего этого, по крайней мере, на данный момент.

Я слушаю только дыхание Себастиана и свое собственное. Я чувствую, как его тяжелые руки обнимают меня. Он еще не отпустил меня – я молюсь, чтобы он этого не сделал.

В объятиях Себастиана я наконец-то могу погрузиться в глубокий и продолжительный сон.

Когда я просыпаюсь, Елена спит подле меня, свернувшись в клубок и прижавшись ко мне, как котенок.

Лицо девушки больше не кажется напряженным, наоборот, оно выглядит расслабленным и умиротворенным, как раньше, когда мы были наедине, только вдвоем, до свадьбы.

При виде нее, такой счастливой во сне, такой далекой от нашей реальности, мое сердце екает в груди. Любовь, которую я испытываю к Елене, никуда не делась, лишь стала еще сильнее. Но теперь она пропитана болью и сожалением. Мне трудно смотреть на девушку, но я не могу отвести взгляд.

Я с нежностью убираю светлые волосы с ее лица и мягко целую жену в лоб.

Затем я поднимаюсь с матраса.

Она не дрогнула ни единым мускулом. Она не слышит, как я ухожу.

Я закрываю за собой дверь, прислушиваясь, как скользит на место магнитная задвижка.

Это для ее же безопасности.

Мой разум очистился и теперь сосредоточен как никогда. Я понимаю, что должен сделать, план раскинулся перед моим взглядом словно шахматная доска.

Я никогда не был стратегом, не составлял планы. Я не собирался становиться главой этой семьи.

Но мой отец мертв, Данте в Париже, а Неро покоится на больничной койке.

Остался лишь я. И только я могу это закончить.

Я вспоминаю слова papa тем последним вечером, когда мы играли на крыше друг против друга: «Играй дебют как по нотам, миттельшпиль как по волшебству и эндшпиль как автомат».

Когда все только началось, я играл по правилам. Я делал все как должно – встретился с Ениным и подписал контракт.

Что ж, теперь пришло время стать волшебником. Время удивить и шокировать врага. Время обратить в прах все, что ему дорого, пока он силится понять, что случилось.

А в конце… я убью их всех, хладнокровно и безжалостно, как автомат. Без колебаний, без ошибок, без сожалений.

Я больше не злюсь на Елену. Я понимаю, что она, как и я, была ослеплена любовью и надеждой. Но сейчас моей жене безопаснее всего именно там, где она находится. Она не может быть частью происходящего.

Я вспоминаю информацию, которую согласовал с Еленой в тот день, когда допрашивал ее в камере.

Я представляю себе шахматную доску, где в центре на месте короля стоит Алексей Енин, окруженный людьми, которые готовы защищать его ценой своей жизни. В шахматном матче цель игрока – взять достаточное количество фигур противника, чтобы сделать короля уязвимым и выманить его из безопасного места.

В шахматах каждой фигуре присваивается определенное количество очков. Сами очки никак не влияют на игру, главное – взять короля. Но они дают представление о том, как идет игра, насколько вам удалось уменьшить силы противника.

Я представляю людей Енина этими фигурами.

Его рядовые bratoks, конечно, всего лишь пешки. У него около дюжины таких людей, и я готов убить стольких из них, сколько потребуется, хотя они и не являются моей главной целью. Если Енин мертв, пешки не придут мстить сами по себе. Одного из них уже застрелили на свадьбе – Тимура, водителя с детским лицом.

Рангом выше идут boyeviks, воины Енина. Они кони. По словам Елены, у него четверо главных исполнителей: Иов, Павел, Денис и Петр. Двое были убиты в церкви: Иов, мнимый похититель, раздавленный иконостасом, и Павел, человек, которого я застрелил из пистолета Адриана. Двое оставшихся – это Денис, бывший боксер голыми руками из Санкт-Петербурга, и Петр, который, по словам Елены, был частным наемником до того, как ее отец завербовал его для переезда в Чикаго.

Следующие – brigadiers Енина, отвечающие за определенные аспекты бизнеса. Елена сказала, что самые преданные из них тоже были на свадьбе: ее дядя Валя и кузен Кадыр. Валя – это тот, который пытался застрелить меня и ранил вместо этого Елену. Он занимается бухгалтерией и дачей взяток, а Кадыр отвечает за пополнение борделей и стриптиз-клубов девушками из Украины и Беларуси. Эти двое – слоны.

Адриана Енина можно было бы считать ферзем, правой рукой Алексея. Но, говоря по правде, Адриан слишком молод, не искушен и не отличается жестокостью. Он скорее ладья – нужен для определенных маневров, но не слишком важен.

Настоящий ферзь – это Родион, самый мощный и опасный ресурс Енина. Он также представляет наибольшую угрозу для Елены. Если я не устраню мужчину, тогда, если мы с Ениным оба погибнем, он придет за моей женой, в этом я уверен.

Я сравниваю свои силы с силами Енина.

У меня есть Джейс, который по чистой случайности в одиночку сбежал со свадьбы совершенно безоружный. Он тот, кому я доверяю, а потому отправил парня круглосуточно охранять палату Неро. Я велел ему ни под каким предлогом не оставлять брата и стрелять в каждого, кто попытается пройти к нему, если это не доктор и не медсестра.

К тому же двое сыновей Маттео Кармине стоят в коридоре за дверью Неро, наблюдая за лифтом и лестницей. Поскольку Неро изолирован на верхнем этаже, это должно помешать людям Енина завершить начатое.

Кармине – одна из трех итальянских семей, наиболее преданных моему отцу. Остальные две – это Маринос и Бианчи. Боско Бианчи гребаный идиот, но он наш должник за то, что мы вытащили его из тюрьмы в прошлом году. Антонио и Карло Марино оба сильные бойцы. Я обращусь к ним, а также к трем главным исполнителям отца: Стефано, Дзио и Таппо.

Стефано свирепый боец, несмотря на то что ему уже за пятьдесят, а последние тридцать лет он собирал долги от имени моего отца. Дзио самый младший из нас и относительно неопытный, но он мой двоюродный брат и очень предан papa, который несколько лет назад оплатил все расходы на операцию на сердце его младшей сестренке. Таппо хоть и не отличается большим ростом для вышибалы, но в жестокости ему не откажешь. Он был чемпионом ММА в легком весе, известным тем, что отправлял своих противников в нокаут одним ударом. Даже я подумал бы дважды, прежде чем выходить против него.

Это не самая большая армия. Я начинаю понимать, сколь многие из людей моего отца уже состарились и теперь занимаются менее ответственными обязанностями. Большинство из них сейчас работают в нашей империи в сфере строительства или гостиничного бизнеса. Их уже едва ли можно назвать гангстерами.

Мне стоило бы волноваться, но на моей стороне также Миколай Вильк и четверо его бойцов.

Я бы выставил «Братерство» против кого угодно и одного Миколая Вилька против них всех. Поляки столь же жестоки, как русские, и еще более изобретательны.

Так что с утра пораньше, пока Елена еще спит глубоко внизу в своей камере, я еду назад в особняк Миколая, чтобы мы могли начать нашу атаку.

Когда я просыпаюсь, Себастиана уже нет.

Ничто не сравнится с пустотой на той половине матраса, где ожидаешь увидеть любимого человека.

Я долго не свожу глаз с этого пустого места, размышляя, куда он ушел. И вернется ли.

Я перекатываюсь во вмятину, оставленную большим телом парня, и зарываюсь лицом в его половину подушки, пытаясь учуять остатки запаха его волос и кожи.

Прошлая ночь кажется сном.

Боль в мышцах напоминает мне о том, что все случилось на самом деле. Мы с Себастианом часами трахались как дикие животные. Я отдала ему всю себя, целиком и полностью, без утайки. Он взял все что хотел и отдал мне себя. Настоящего Себастиана. Темного и наполненного злобой, но все еще влюбленного в меня.

Я знаю, что это так. Я не рассматриваю уход Себа как знак того, что ему все равно. Будь так, он бы не пришел сюда вовсе. Он не смог бы трахнуть меня вот так, с такой одержимостью и отчаянием.

Он делал, что должен был, чтобы простить меня. Чтобы вернуть меня.

Я понимаю это.

И я понимаю, куда он ушел.

Секс залатал трещину между нами, но не удовлетворил его потребности в мести.

Я сижу на матрасе, вновь обдумывая свою фундаментальную дилемму.

Себастиан ушел убивать всех, кого я знаю и люблю.

Большинство из них я готова потерять, даже не моргнув. Некоторых я даже рада была бы видеть мертвыми, например, Родиона.

Я буду не слишком рада узнать, что убит мой отец, но приму это. Он сам подписал себе смертный приговор, когда нарушил клятву на крови.

Но Адриан… Адриан все еще мой близнец. После смерти матери и до встречи с Себастианом он был единственным человеком на свете, кто любил меня. Он не идеален, но всегда старался поддерживать и защищать меня. Он мой брат, и я не могу перестать любить его, что бы он ни натворил.

И вот я сижу и думаю, что предпринять.

Стоит ли мне оставаться на месте и пустить все на произвол судьбы?

Или мне стоит вмешаться и рискнуть потерять Себастиана раз и навсегда?

Он простил меня за прошлые проступки, несмотря на ужасающие последствия. Несмотря на преданное доверие.

Но если я помешаю его мести…

Мне дурно от мысли, что я снова могу все разрушить. Мне стоит оставаться там, где я есть. Сидя здесь, как хочет того Себастиан, я ничего не испорчу.

Так я говорю себе, пока мой мозг не начинает подкидывать мне страшные мысли о том, где может быть сейчас Себастиан и чем он может заниматься. И что мой отец может сделать в ответ.

Что, если Себастиана убьют? Что, если их всех убьют?

Я не могу просто сидеть здесь, пока все вокруг горит.

Я вскакиваю с матраса и начинаю расхаживать по комнате. Затем заставляю себя снова сесть. Затем снова вскакиваю.

Это настоящая пытка, и мои мысли мечутся в голове, как и тело по камере.

Так проходят часы. Я знаю, что скоро должна спуститься Грета с обедом, и если я собираюсь что-то предпринять, то это надо делать быстро. При условии, что я вообще могу что-нибудь сделать.

Я в последний раз сажусь на матрас, вынуждая себя принять решение. Уйти или остаться? Действовать или ждать?

Наконец я понимаю, что верного решения просто нет. На самом деле, мне не дано спасти и брата, и Себастиана. И не дано избежать сожалений. Исход от меня не зависит. Я могу лишь попытаться.

Так что я тихо сижу на матрасе, успокоив, наконец, тело и разум. Просунув руку под подушку, я нахожу наклейку. Она до сих пор липкая с одной стороны. К счастью, я не потеряла ее, пока мы с Себастианом разрушали прошлой ночью эту комнату. Я держу наклейку в руке, прижимая ладонью к бедру, чтобы не было видно.

Всего пару минут спустя я слышу скрип двери, когда в камеру входит Грета. Из-за того, что ее руки заняты тяжелым подносом, женщина не закрывает за собой дверь. Грета несет поднос к матрасу и сгибает колени, чтобы его поставить.

Делая вид, что тянусь к подносу, я переворачиваю стакан молока.

– Прости! – вскрикиваю я. – Давай я возьму полотенце.

Я поднимаюсь, делая вид, что достаю из раковины тряпку. Проходя мимо открытой двери, я прижимаю наклейку к отверстию, куда вставляется магнитный засов. Грета, занятая тем, что ставит стакан на место и пытается спасти мой сэндвич, ничего не замечает. Я подаю ей тряпку и помогаю вытереть пролитое молоко.

Женщина сидит со мной, пока я ем.

Похоже, она нервничает. Думаю, она волнуется за меня.

– Ты говорила с Себастианом прошлой ночью? – осторожно спрашивает Грета.

– Да, – отвечаю я. – Он спускался сюда.

– Это было… продуктивно?

– Да, – говорю я. – Думаю, в конечном итоге мы пришли к согласию.

– Правда? – спрашивает Грета, и на ее лице читается облегчение. – Я знала, что со временем Себастиан сможет отпустить все это. У него доброе сердце, Елена, и он сильно любит тебя, я знаю это.

Мне не по себе обманывать Грету после всего, что она для меня сделала.

Я кладу свою ладонь поверх ее и крепко сжимаю.

– Я тоже люблю его, Грета, – признаюсь я. – Что бы ни случилось.

Женщина кивает, затем наклоняется и обнимает меня, осторожно, чтобы не повредить плечо.

– Спасибо, что заботишься обо мне, – говорю я.

– Ой, – отвечает она, вскидывая руки, словно пытается отмахнуться от моей благодарности, как от мухи. – Ничего особенного.

– Для меня это особенно, – не соглашаюсь я.

Грета берет поднос, который я очистила в считаные секунды, изголодавшись после активной ночи.

– Хочешь еще молока? – спрашивает она.

– Нет, – отвечаю я. – Все было идеально.

Женщина покидает мою камеру, закрывая за собой дверь. Я внимательно прислушиваюсь, но, в отличие от меня, Грета не обращает внимания на то, что магнитный замок издает свое привычное жужжание, но за ним не следует звук закрывшейся щеколды. Ее блокирует наклейка на дверном проеме.

Я жду минут двадцать, чтобы убедиться, что Грета уже поднялась и не собирается возвращаться.

Затем я подхожу к двери и тяну.

Она легко поддается.

Я выглядываю в темный коридор, и мое сердце бешено колотится.

Мне не нужно раздумывать – я уже все решила. Сделав глубокий вдох, я выскальзываю из камеры.

Настало время быть волшебником.

Настало время взять все, чем владеет Алексей Енин, и сделать так, чтобы оно исчезло.

Он ждет, что я брошусь в атаку. Думает, я так ослеплен жаждой крови, что сделаю все, чтобы найти и убить его.

Но вместо этого я атакую три цели одновременно, и ни одна из них не Енин.

Во время разговора с Еленой я осознал, как мало мы по-настоящему понимали деятельность Алексея. Наша семья считала его мелкой сошкой, потому что его торговля наркотиками и оружием ограничивалась западным районом города – прилегающей территорией, контролируемой другими группировками.

Однако его деятельность была куда шире, чем я думал.

Енин зарабатывает деньги тремя основными способами: нелегальные ставки, порно и ветряная электростанция на западе города.

О ставках мы знали, потому что моя семья владеет крупнейшим покерным клубом в городе. Мы знали, что у Енина есть букмекерские конторы на стороне, но недооценивали масштаб.

Елена рассказала мне, что Енин зарабатывает деньги не на самих ставках. Он получает прибыль, одалживая деньги для дополнительных ставок под двести процентов годовых, а затем безжалостно взыскивает их с незадачливых игроков, которые неизбежно проигрывают все.

Несмотря на то что займы предоставляются на месте, операции почти полностью проводятся онлайн. У Енина есть команда русских программистов, которые работают на складе в Бенсенвилле, пока мордовороты вышибают деньги.

Мне уже не хватает Неро – он бы знал наверняка, что нужно сделать, чтобы глобально поднасрать сети Енина. Возможно, он смог бы удаленно ее взломать. Но мой брат едва в сознании и определенно не в состоянии работать. Так что мне придется разбираться с этим самому.

Порноиндустрия тоже нас удивила. Мы знали, что Енин поставляет девушек из Украины и Беларуси, но думали, что лишь для того, чтобы наполнять свои унылые бордельчики. Это Елена рассказала мне, что девушки на самом деле участвуют в фетиш-видео, которые он затем продает на порносайтах.

И, наконец, ветряная электростанция. Судя по всему, это абсолютно новое предприятие. Елена рассказала мне про нее, основываясь на подслушанных обрывках разговоров и на том, что поведал ей брат.

«Это новая отрасль, – поясняла мне девушка, – поэтому она плохо регулируется. Высокие цены, сложное финансирование и государственные субсидии. Адриан сказал мне, что только в этом году он присвоил десять миллионов, взяв гранты на экологическую энергетику и прикарманив средства. Предполагалось, что у него там восемь ветряных мельниц, но на деле работают только две из них».

Я планирую разом уничтожить все три его источника наличности. Мы с Миколаем рассчитали время атаки с точностью до минуты.

Миколай и его люди уничтожат букмекерскую контору.

– Убедитесь, что вы очистили систему, прежде чем уничтожите серверы, – сказал я ему. – Мы не хотим, чтобы он снова встал на рельсы, потратив лишь сумму, равную покупке нескольких новых компьютеров.

– Не волнуйся, – беззаботно ответил Миколай. – Я привез парнишку из Вроцлава. В свои пятнадцать он уже воровал схемы вооружения из Министерства обороны. Так что я уверен, что с операциями Енина он справится.

Я послал Антонио и Карло Марино в бордель Енина, чтобы они забрали девушек и подожгли его импровизированную киностудию.

– Возьмите Боско Бианчи, – велел я им. – Но не подпускайте его к девушкам.

– И что нам с ними делать? – спросил Антонио.

– Отпустите. Или направьте в «Бейрбэк» на 48-й улице, если они захотят найти новую работу – Лоренцо всегда нанимает желающих.

– А нам вообще нужен Боско? – нахмурившись, уточнил он.

– Да, – ответил я. – Он лучше, чем ничего.

– Тогда пусть идет первым, – пробурчал Карло. – Чтобы случайно не застрелил кого-то из нас в спину.

А я возьму Стефано, Дзио и Таппо на ветряную электростанцию.

Прежде чем выдвинуться в западную часть города, я со своими тремя соратниками заезжаю на стройку, где кипит финальная стадия развития Саут-Шора. Мы берем два белых строительных фургона без опознавательных знаков и целую тонну нитроглицерина.

Самое приятное в наличии лицензий на демонтаж – это легальный доступ к широкому спектру взрывчатых веществ. Я не специалист по строительству – именно Данте в основном руководил нашими бригадами, не говоря уже о взаимодействии с различными профсоюзами и субподрядчиками. Но если и было что-то, что меня всегда интересовало, так это взрывы.

Нам пришлось снести все остававшиеся конструкции сталелитейного завода, прежде чем начать новое строительство в Саут-Шоре. Я присутствовал на каждом этапе: устанавливал заряды, синхронизировал время и осуществлял подрыв.

Чтобы обрушить здание, мало просто заложить бомбу. Нужно учитывать особенности строения, чтобы разрушить все настолько четко и эффективно, насколько только возможно.

Есть четыре основных способа разрушить строение: телескопирование, имплозия, прогрессирующее обрушение и метод, который я буду использовать для ветряков, – опрокидывание. Я хочу полностью уничтожить этих ублюдков, и я не хочу делать это тихо.

Когда мы подъезжаем к полю, где высится восемь ветряков, я велю Стефано остановиться и съехать на обочину. В этом направлении ведет только однополосная дорога, по обеим сторонам которой расположены огороженные поля. Ветряки делят пространство с пастбищем, где мирно пасутся на подстриженной траве кроткие коричневые коровы. Решетчатое ограждение поперек дороги не дает им забредать куда не следует.

Ограждение представляет собой простую конструкцию – это яма на дороге, покрытая поперечной решеткой из металлических прутьев. Я легко поднимаю решетку, открывая пустое пространство под ней. Дзио помогает мне заполнить его взрывчаткой из гремучего студня, подключенной к дистанционному детонатору.

– Собираешься коровок повзрывать? – спрашивает Дзио, его лохматые пряди спадают на глаза. Парню всего двадцать, и у него типичный видок вечно сонного укурка в помятой одежде. Но он куда проницательнее, чем кажется.

– Что-то вроде того, – говорю я.

Мы ставим тяжелую железную решетку на место, затем направляемся к ветрякам.

Разделившись, мы устанавливаем наши заряды у основания всех конструкций. Я лично проверяю каждую из них, отмечая, что лопасти только двух турбин вращаются от легкого ветерка. Остальные, как и сказала Елена, неисправны. Все восемь ветряков выглядят довольно потрепанно – они во вмятинах и далеко не в лучшем состоянии. Эти штуки стоят три миллиона долларов – по крайней мере, новые. Я уверен, что Енин купил их за бесценок, когда затеял свою энергетическую аферу.

Хоть я много раз видел ветряки издалека, мне никогда не доводилось бывать к ним так близко. Они гораздо больше, чем мне казалось – почти триста футов[19] в вышину и пятнадцать футов[20] в ширину у основания. Я рад, что захватил много нитроглицерина.

– Мы закончили? – нервно спрашивает меня Таппо.

Он с недоверием косится на взрывчатку. Нет более бесстрашного бойца, чем Таппо, но он предпочитает работать руками, не доверяя взрывчатым веществам. У бедняги душа в пятки уходила всякий раз, когда Стефано наезжал на выбоину, от мысли, что нитроглицерин в кузове фургона сейчас уничтожит всех нас.

– Ага, – говорю я. – Ты останешься здесь и приведешь в действие заряды, пока мы будем прятаться.

– Ты серьезно? – слегка позеленев, восклицает он.

– Нет, конечно, придурок. У меня детонатор, – отвечаю я, доставая его.

– Ой, иди на хер, – ворчит он, карабкаясь к припаркованным на приличном расстоянии фургонам, чтобы спрятаться за ними.

Пока остальные прячутся, я забираюсь на крышу фургона, чтобы лучше видеть. Я вполне уверен, что мы находимся достаточно далеко, чтобы я не рисковал получить шрапнель, и хочу насладиться зрелищем.

Ветряки стоят посреди поля, бледные и кажущиеся с такого расстояния жуткими, напоминая кладбище из пропеллеров, силуэты которых вырисовываются на фоне неба. Я нажимаю на детонатор.

Какое-то время ничего не происходит. Затем в основании всех восьми ветряков вспыхивают взрывы, похожие на яркие пылающие цветы, распускающиеся в воздухе.

Мы пробурили скважины в фундаменте и сосредоточили взрывчатку с восточной стороны башен, чтобы все ветряки рухнули в одном направлении. Сначала раздается звук рвущейся стали, похожий на возмущенный вопль, а затем сто шестьдесят четыре тонны металла с грохотом обрушиваются. В небо поднимаются восемь столбов дыма.

Дзио взбирается рядом, желая лучше разглядеть последствия.

– Черт побери, – произносит он своим мягким голосом. – А это вроде как красиво, да?

– Для меня – да, – отвечаю я.

– Из-за огня или из-за того, что это по-настоящему выбесит Енина?

– И то и то, – ухмыляюсь я.

– И что будем делать теперь? – поднимается с земли Стефано.

– Ждать, – говорю я.

Сорок минут спустя по ухабистой дороге с ревом проезжает черный внедорожник «Мерседес». Я наблюдаю, как он набирает скорость. Я узнаю машину, но она слишком далеко, чтобы я мог разглядеть, кто за рулем.

Честно говоря, мне насрать.

Как только внедорожник переезжает через решетчатое ограждение, я нажимаю кнопку второго детонатора.

Взрыв подбрасывает машину в воздух капотом кверху. Она переворачивается четыре раза, прежде чем остановиться в кювете.

– Пойдем глянем, кто там был, – говорю я парням.

Мы садимся в свои фургоны и едем к месту крушения.

Я подхожу к покореженному «Мерседесу» с пистолетом в руке, хотя сомневаюсь, что кто-то внутри в состоянии отстреливаться. Конечно же, водитель мертв, его голова прижата к рулевому колесу, а пустые глаза смотрят на меня. Рядом с ним в похожей позе сидит пассажир, прижавшись к подушке безопасности, не сумевшей уберечь его череп от удара о боковое стекло на большой скорости.

Но я слышу, как кто-то стонет сзади.

На двери глубокая вмятина, и она не дает двери открыться. Нам со Стефано приходится поднапрячься, чтобы сделать это.

Человек на заднем сиденье весь в порезах от осколков стекла. Его лицо так залито кровью, что я не сразу узнаю его. Это дядя Валя, брат Енина. Ублюдок, который стрелял в Елену.

Я хватаю его за руку и вытаскиваю из автомобиля, не обращая внимания, что та сломана по меньшей мере в двух местах. Он кричит и катается по гравию, не в силах встать.

Я пинком переворачиваю его на спину.

– Достань его телефон, – говорю я Таппо.

Тот безуспешно обыскивает его карманы.

– Он здесь, – говорит Дзио, вытаскивая телефон из-под останков заднего сиденья.

Экран треснул в десятке мест, но он все еще функционирует.

– Какой пароль? – спрашиваю я Валю.

– Гори в аду со своей сукой-мамашей, – рычит он сквозь окровавленные зубы.

Я поднимаю пистолет и стреляю ему в правое колено.

Русский взвывает как волк, извиваясь на дороге.

– У меня здесь еще одиннадцать пуль, – спокойно сообщаю я. – Нет смысла подыхать собачьей смертью ради того, что все равно не поможет твоим братьям.

– Ты, гребаный макаронник…

Я снова поднимаю пистолет.

– 1974! – выкрикивает Валя.

Я опускаю пистолет и киваю Дзио, который вводит код. Телефон разблокирован.

– Правильный выбор, – говорю я.

Я стреляю Вале в голову, прямо промеж глаз.

– Никакого милосердия, значит, да? – говорит Стефано, подняв бровь.

– Это и было милосердие, – отвечаю я.

Мой телефон вибрирует в кармане. Я достаю его и вижу на экране номер Миколая.

– Как все прошло? – спрашиваю я.

– Естественно, безупречно. Мы стерли данные с их серверов, подожгли склад и перевели все до последнего пенни, которые он хранил в бухгалтерских книгах, на мой личный счет. Там было почти двенадцать миллионов – я переведу твою половину.

– Весьма щедро, – замечаю я.

– Просто справедливо, – говорит Миколай своим холодным, отрывистым голосом. – Я уверен, что ты поступишь так же и с другими трофеями, которые найдешь.

– Да, – соглашаюсь я.

Я вижу, что по второй линии мне пытается дозвониться Карло Марино, и переключаюсь. Его голос звучит так, словно он запыхался и испытывает боль.

– Проблемы? – спрашиваю я.

– Парочка, – признает он. – Там оказалось больше людей, чем мы ожидали. Боско ввалился прямо в комнату, полную «Братвы», игравшей в дурака.

– Они его застрелили?

– Нет. Он перебежал через комнату и выпрыгнул из окна. Вышиб дух и вывихнул плечо, но в остальном с ним все в порядке. На самом деле, это было неплохим отвлекающим маневром. Пока они пытались схватить его, мы с Антонио начали стрелять.

– Звучишь так, будто тебя подстрелили, – замечаю я, слыша напряжение в его голосе.

– Ага, – говорит он. – Но не «Братва». Мы спустились. Большинство девчонок уже разбежались от испуга, услышав пальбу наверху. Но одна из них ударила охранника сковородкой по голове и отобрала у него пистолет. Это она в меня выстрелила. Потом сожалела, когда поняла, что мы не собирались их убивать. Но сожаление не вернет пулю обратно в пистолет.

– Куда вы теперь?

– Навестить доктора Блума.

– Хорошо, – киваю я.

– Боско ведет машину одной рукой, так что посмотрим, что из этого выйдет. Я отправлю к тебе Антонио.

– Хорошо. До связи.

Я кладу трубку. Пока все неплохо. Но это только начало. Я сделал свой ход. Теперь черед Енина. Если моих угроз было достаточно, то пора моему тестю пустить в ход свои силы.

Как только они будут уничтожены… король останется без защиты.

Выскользнуть из дома Себастиана оказывается не слишком трудно – Грету хорошо слышно, потому что она ничуть не старается вести себя тихо, пока суетится с уборкой, учитывая, что женщина напевает себе под нос.

Прямо сейчас она на верхнем этаже – судя по звукам, вытирает пыль в музыкальной комнате. Я болезненно морщусь, представляя себе это яркое, солнечное место, с легкими остатками аромата цветочного парфюма. Себастиан привел меня в комнату своей матери, самое сокровенное место в этом доме. Он ничего от меня не утаивал. Он с самого начала делился всем.

Жаль, я не делала того же.

Я собиралась выйти через парадную дверь, но передумала. На мне пижама в цветочек. Конечно, улицы Чикаго видали всякое, но я не в восторге от идеи разгуливать по городу босиком.

Поднимаясь как можно быстрее по скрипящим ступеням, я пробираюсь на второй этаж, где находится бо́льшая часть спален. Когда я осматривала комнату Себастиана, то увидела, что все отпрыски Галло оставили свои спальни почти в том же виде, что и во время проживания.

Так что я ищу комнату, которая принадлежала Аиде Галло.

Мы все еще не встречались вживую, потому что мой отец не хотел видеть Гриффинов на свадьбе. Теперь я понимаю, что он наложил вето, чтобы сохранить численное преимущество. Полагаю, папа не собирался совершать ту же ошибку, что привела к гибели Коли Кристоффа – нападать на обе семьи сразу. Интересно, отец настолько не в себе, что верит, будто Гриффины заключат с ним союз после того, как он нарушил клятву на крови с их ближайшими союзниками, или просто считает, что проще сразиться с ними по одному.

Что ж, надеюсь, отец этого так и не узнает. Надеюсь, Себастиан покончит с ним раз и навсегда еще до того, как у папы появится возможность столкнуться с Гриффинами.

Но сейчас мне некогда думать об этом. Мне нужно завершить побег.

В жизни бы не подумала, что эта комната принадлежала единственной дочери Галло – в ней нет ничего женственного. Судя по потертостям и вмятинам на стенах и залатанной дыре с обратной стороны двери, здесь обитал тасманский дьявол. У кровати отломана одна ножка, и, чтобы сохранять вертикальное положение, на ее место вставлен перевернутый ящик из-под молока. Стена слева от меня увешана обложками альбомов, а на стене справа висит украденный уличный знак с улицы имени Хью Хефнера. Трудно сказать, значит ли это, что Аида была его фанаткой или, наоборот, считает, что Хефнер этого не заслуживает.

Я видела Аиду и ее мужа Кэллама Гриффина в вечер, когда проводился аукцион свиданий – они сидели за одним столом с Себом. Я была слишком занята созерцанием Себастиана, но, даже несмотря на это, Аида обладала особой гальванической энергией, которая притягивала к ней взгляды. Я и сейчас чувствую ее в этой комнате – словно заряд, оставшийся в воздухе после грозы.

Я думала, что когда мы наконец встретимся, то станем подругами. Возможно даже сестрами.

Но вместо этого она будет ненавидеть меня, как и все Галло, ведь из-за меня девушка осиротела.

Я открываю ее шкаф. Аида забрала бо́льшую часть одежды, но несколько футболок все еще свисают с погнутых вешалок, и пара грязных старых кроссовок валяется в углу. Как ни странно, одна кроссовка куда грязнее другой.

Я надеваю футболку с эмблемой группы Van Halen, порванную на плече, и видавшие виды кеды. Они слишком малы, ведь Аида куда меньше меня ростом, но это лучше, чем ничего. Мне придется удовлетвориться своими пижамными штанами, потому что девушка не оставила шорт.

Покончив с этим, я высовываю голову из-за двери и прислушиваюсь к Грете. Она все еще наверху, прибирается, напевая песню «You Can't Hurry Love». Я спешу вниз по ступенькам, стараясь не наступать на середину, где они скрипят сильнее всего.

Я направляюсь к парадному входу, но затем вспоминаю, что у Галло внизу целый гараж, полный машин. Себастиан не включил его в тур по дому, но рассказал мне все об увлечении своего брата Неро различными механизмами. Возможно, именно поэтому в моей камере слегка пахло бензином – должно быть, она находилась прямо под гаражом.

Когда я спускаюсь по ступенькам, мне не по себе. Быть запертой внизу было не очень-то приятно. Ну… не считая пары исключений.

Я сворачиваю не туда, прихожу к какому-то хранилищу, затем возвращаюсь назад и нахожу гараж.

Он хорошо освещен и безупречно чист, каждый инструмент аккуратно положен на свое место. Здесь с дюжину парковочных мест, на большинстве из которых стоят старинные автомобили или мотоциклы.

Я не умею водить машину с ручной коробкой передач и не горю желанием разбираться с «Мустангом» старше меня. Поэтому я с облегчением замечаю, что здесь припаркован и совершенно обычный «БМВ». Я открываю дверь, молясь, чтобы ключи были в замке зажигания. Но они ждут меня в подстаканнике.

Я скольжу на мягкое кожаное сиденье, и мои ноздри наполняет древесно-цитрусовый аромат. Я замираю, положив руки на руль, осознавая, что забралась в машину Энзо Галло. Я помню этот одеколон. Этот запах живо напоминает мне о представительном пожилом мужчине в дорогом шерстяном костюме с поразительными седыми прядями в темных волосах. Я помню, как приподнимались от улыбки уголки его усов, а густые брови опускались на глаза. Он улыбнулся, когда купил мне рояль для моей новой квартиры. Квартиры, в которой я должна была сейчас жить с Себастианом…

Трясущимися руками я вставляю ключи в замок зажигания, а затем завожу мотор. Дверь гаража открывается автоматически, и я выезжаю на улицу.

Я не вполне понимаю, куда мне ехать.

Адриан сейчас может быть где угодно – так же как Себастиан и мой отец.

Единственное, что мне приходит в голову – это поехать к дому отца.

Я больше не считаю его своим домом – да это место никогда и не ощущалось как дом. Уходя из него, я не собиралась возвращаться.

Ехать обратно по направлению к нему еще хуже, чем спускаться вниз по той лестнице, ведущей к камере.

Мирная, засаженная деревьями улица не радует глаз, а наполняет ужасом, словно ее ухоженное совершенство – признак порочности, скрывающейся в конце, за высокими каменными стенами дома моего отца.

Я планировала заехать на парковочную дорожку кого-то из соседей, чтобы затаиться и ждать, однако вместо этого мне приходится схватить и натянуть на лицо солнцезащитные очки и опустить козырек, потому что я вижу, как прямо на меня едет «Эскалейд» Родиона. Останавливать машину или разворачиваться, не привлекая внимания, уже слишком поздно, – он заметит, если я не продолжу ехать в ровном темпе.

Идти на сближение – настоящая пытка. Наши автомобили разъезжаются всего в паре футов друг от друга, и я не могу решить, стоит ли мне посмотреть на машину или не отводить взгляд от дороги.

Не смотреть невозможно.

К своему удивлению, я вижу за рулем Адриана, а Родион сидит на пассажирском сиденье. Они вбивают что-то в навигатор, так что не обращают внимания на проезжающую мимо машину.

Я заезжаю на ближайшую подъездную дорожку, мое сердце бешено колотится о грудную клетку.

Что ж, теперь я знаю, где мой брат, но понятия не имею, как мне, черт возьми, поговорить с ним в компании вооруженного до зубов телохранителя в лице служебного пса моего отца.

Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, затем, когда, как мне кажется, они отъехали слишком далеко, чтобы заметить, я съезжаю с подъездной дорожки и отправляюсь за ними следом.

Преследовать другую машину чертовски волнительно. Если я подъеду слишком близко, они наверняка заметят. Но если я буду тащиться позади, то упущу их на ближайшем светофоре или когда они повернут за угол.

Если бы за рулем был Родион, он бы точно заметил «БМВ», снова и снова мелькающую в зеркале дальнего вида. К счастью, мой брат не столь искушен и куда менее наблюдателен.

Почему вообще за рулем Адриан – это тоже вопрос интересный. Как бы я ни была заинтригована, мне остается лишь следовать за ними, пока «Эскалейд» направляется в сторону Олд-Тауна.

Наконец они паркуются на обочине. Я тоже останавливаюсь, пряча автомобиль за грузовым фургоном. Мне приходится перелезть на пассажирское сиденье, чтобы видеть, какого черта происходит.

Родион выходит из автомобиля с черной длинной прямоугольной сумкой на плече. Он направляется к переулку между магазином, где продают жареную рыбу с картофелем-фри, и многоквартирным домом.

Я испытываю облегчение – теперь, когда Родион ушел, я могу подъехать к брату и попросить его остановиться. Если мы сможем поговорить наедине, я уверена, что смогу убедить его отказаться от того безумного плана, который мой отец пытается составить после свадьбы.

Я перелезаю обратно на водительское сиденье, чтобы снова завести мотор.

Но тут я перевожу взгляд на противоположную сторону дороги и вижу нечто, отчего у меня кровь стынет в жилах.

Мы стоим прямо напротив больницы «Мидтаун Медикал».

Именно здесь, в частной палате на верхнем этаже, лежит Неро Галло, восстанавливаясь после шести пулевых ранений. Совершенно беспомощный.

Уверена, что Себастиан расставил вокруг брата достаточно охраны.

Но я также уверена, что Родион намерен закончить начатое и убить Неро. С чего бы еще ему быть здесь?

Машина Адриана отъезжает от обочины. Если я собираюсь последовать за братом, то должна сделать это сейчас. Это мой шанс поговорить с ним.

Если я сделаю это… то оставлю Неро на милость Родиона. А Родиону, черт возьми, это слово неизвестно.

Не успев еще толком ничего решить, я раскрываю нараспашку пассажирскую дверь и выскакиваю из машины. Я несусь по переулку, следуя в направлении, в котором скрылся Родион.

На мгновение я теряюсь – я не вижу, куда именно он пошел. Переулок довольно длинный, он не мог испариться так быстро. Возможно, мужчина перешел на бег, как только скрылся из виду?

Я собираюсь и сама припустить по переулку, думая, что Родион уже скрылся за углом, но затем слышу над собой шаркающий звук. Подняв голову, я едва различаю темный, громоздкий силуэт Родиона, карабкающегося по пожарной лестнице многоквартирного дома.

Черт. Он лезет на крышу.

Пожарная лестница частично поднята. Мне приходится подпрыгнуть как можно выше, чтобы ухватиться за нее, а затем подтянуться. Не будь я такой высокой, я бы вообще не смогла до нее дотянуться.

Я изо всех сил стараюсь не кряхтеть, чтобы Родион меня не услышал. Я жду, пока он полностью поднимется, а затем начинаю взбираться по шаткой, дребезжащей лестнице. Если мужчина посмотрит вниз и увидит меня, мне конец.

С каждым новым пролетом мои руки потеют все сильнее. Здание, должно быть, этажей двадцать в высоту. Мне совсем не нравится находиться так высоко от земли. Подниматься на колесе обозрения и стоять в стеклянной пристройке и то далось мне с трудом, но там я хотя бы находилась в закрытых пространствах. Перила же пожарной лестницы едва доходят мне до пояса. Я с ужасом осознаю, как легко можно перевалиться через тонкий металлический край.

Я стараюсь не смотреть вниз, пока тротуар удаляется от меня все дальше. Я стараюсь не чувствовать дуновение ветра и не замечать, как близко над головой проплывают облака.

Я выглядываю на крышу, пытаясь понять, куда пошел Родион. Секунду спустя я замечаю его на дальней стороне здания, он устанавливает какое-то устройство на треноге.

У меня во рту пересыхает, словно в пустыне, когда Родион достает из сумки снайперскую винтовку. Он собирается застрелить Неро Галло сквозь больничное окно.

Моя первая безумная мысль – это сбежать вниз по пожарной лестнице и найти телефон, чтобы кому-нибудь позвонить – полиции или Себастиану. Но я уже понимаю, насколько это будет бессмысленно. К тому времени, как кто-то сюда доберется, Неро будет уже мертв.

Единственный человек, кто может ему помочь, – это я.

Мне вовсе не хочется подниматься на крышу. Все мое тело кричит мне не делать этого.

Крыша плоская и открытая, лишь по периметру возвышается бетонный выступ высотой в два фута. Здесь нет ни стен, ни перил – ничего, что могло бы помешать мне споткнуться и упасть с края. Из крыши торчит еще пара вентиляционных отверстий, но в остальном здесь ничего нет.

Ну… почти ничего. Здание старое, и его состояние оставлять желать лучшего. В нескольких местах по периметру выступ разрушается. В ближайшем ко мне углу я замечаю обломок бетона размером с кирпич, который едва держится в стене. Я подкрадываюсь к нему, стараясь двигаться бесшумно, не сводя глаз с Родиона, устанавливающего снайперскую винтовку на треногу.

Еще я стараюсь не спугнуть голубей, расхаживающих с важным видом по крыше. Их курлыканье и хлопанье крыльев помогают скрыть шум, который произвожу я, пока крадусь, и я благодарна им за это. Но если я спугну птиц, Родион обязательно обернется.

Я бесшумно вытаскиваю обломок. Он кажется увесистым, но хотелось бы, чтобы он был еще больше. Родион – настоящий зверь. У меня будет только один шанс напасть на него.

Сейчас мужчина лежит ничком на животе и смотрит в прицел винтовки через дорогу на больницу. Я слишком далеко, чтобы разглядеть что-то, но могу представить себе Неро Галло, лежащего на больничной койке, бледного и неподвижного. Может быть, рядом с ним Камилла.

Должно быть, она держит парня за руку, совершенно не представляя, что в любую секунду голова ее возлюбленного исчезнет в кровавом облаке.

Я все ближе подкрадываюсь к огромному телу Родиона. Это худшая версия игры «Море волнуется – раз». В любой момент мой ботинок может наступить на камешек или осколок стекла, и Родион обернется.

К счастью, он слишком погружен в процесс – прилаживает ствол, снова проверяет прицел и кладет палец на спусковой крючок.

Я так близко, что чувствую несвежее сигаретное амбре от его одежды и отвратительный запах одеколона. Я крепко сжимаю кусок бетона обеими руками, поднимая его и готовясь обрушить Родиону на затылок.

В этот момент один из голубей взмывает с крыши, резко взмахивая крыльями. Возможно, что-то напугало его. Возможно, он просто желает мне смерти.

Родион резко поворачивает голову и устремляет на меня свои опухшие, налитые кровью глаза. Я все равно пытаюсь размозжить ему голову, но мужчина откатывается в сторону, и бетон лишь слегка ударяет его по плечу. Этого недостаточно, чтобы вывести Абдулова из строя. Я же теряю равновесие от силы своего удара.

Спотыкаясь, я пытаюсь схватить винтовку, думая, что, возможно, смогу застрелить Родиона с близкого расстояния. Оружие оказывается тяжелее, чем я думала, громоздким и неудобным. Мужчина уже вскочил на ноги и с легкостью вырывает его у меня из рук, дергая с такой силой, что чуть не ломает мне пальцы.

Но вместо того, чтобы направить винтовку на меня, он отбрасывает ее в сторону. Его слегка приоткрытый рот демонстрирует темную пустоту. Родион не издает ни звука, но по тому, как шевелятся его губы, кажется, что мужчина смеется.

Согнувшись, он кружит вокруг, вынуждая меня двигаться.

Я понимаю, что обречена. Родион больше и сильнее меня. Он умеет драться, а я – нет. Мужчина делает ложный выпад в мою сторону, и когда я отшатываюсь, пытаясь увернуться, его рот снова открывается. Родион издает тихий фыркающий звук, который я с уверенностью могу назвать смехом.

Его темные глаза сверкают, уродливое лицо раскраснелось от солнца и усилий, прилагаемых, чтобы забраться сюда. Мужчина поднимает большую, покрытую шрамами руку и подзывает меня, предлагая напасть на него.

Вместо этого я ныряю за упавшим куском бетона и хватаю его, а затем швыряю в Родиона со всей силы, стараясь выбить ему зубы. Мужчина с легкостью отбивает его, а затем бросается на меня.

Мне удается выскользнуть в дюйме от его рук, но Родион хватает меня за хвост и тянет назад. Я бью его по лицу изо всех сил. Это все равно что бить кулаками по мешку с песком – кажется, он едва замечает удар. Сверкая поросячьими глазками, Абдулов отводит кулак и бьет меня в плечо, как раз в то место, куда меня ранили.

Родион бьет меня даже не вполсилы, но плечо взрывается ослепляющей болью. Задыхаясь, я падаю на землю, сжимая правой рукой место, превратившееся в пылающий шар агонии. Я чувствую, что швы разошлись, и уверена, что у меня снова идет кровь.

Родион хватает меня за горло и поднимает на ноги, а затем отрывает от земли. Маленькие кроссовки Аиды болтаются в воздухе, пока я беспомощно брыкаюсь. Мужчина начинает нести меня к выступу.

Сбывается мой худший кошмар: Родион вот-вот сбросит меня с крыши, а я ничего не смогу сделать, чтобы остановить его; я почувствую, как его руки разжимаются и как я невесомо парю в воздухе, а затем с тошнотворной силой несусь к неумолимому асфальту.

Возможно, именно поэтому я всегда боялась высоты.

Какая-то часть моего мозга заглянула в будущее и увидела, как я умру.

Я царапаю руки Родиона, пинаюсь и извиваюсь, но он неподвижно держит меня за горло. Мое зрение уже начинает расплываться, а в голове становится туманно и легко.

Я смотрю в его мертвые холодные глаза и размышляю, могу ли сделать что-нибудь, что заставило бы Родиона остановиться.

Я перестаю царапаться. Вместо этого я подношу правую руку к лицу, разгибаю указательный и средний пальцы и касаюсь ими лба движением, похожим на приветствие.

Это один из жестов Родиона – тот, что он использует, обращаясь к отцу.

Раньше я никогда не пользовалась его жестами и даже не давала понять, что знаю их.

Я вижу изумление в его глазах.

Родион колеблется, и я повторяю жест, словно у меня есть послание для него. Послание от отца.

Мужчина медленно опускает меня, расслабляя хватку на горле, чтобы я могла говорить.

– Отец просил передать… – хриплю я и имитирую кашель, чтобы потянуть время.

Как только мои ноги касаются земли, я делаю выпад и тянусь к Родиону за спину. Мои руки смыкаются на рукоятке «беретты», заткнутой за пояс его брюк. Я вырываю пистолет и отпрыгиваю назад, когда кулак Родиона пролетает в дюйме от моего носа.

Я снимаю пистолет с предохранителя и направляю его прямо мужчине в грудь. Я стреляю в него три раза подряд, и отверстия от пуль исчезают в безликой ткани его черной футболки.

Родион почти не вздрагивает. На секунду мне кажется, что он действительно неуязвимый. Неужели он снова нападет на меня, словно Терминатор?

Так что я стреляю еще дважды. На этот раз Родион отшатывается, натыкаясь коленями на бетонный барьер. У мужчины тяжелый верх – основная масса тела сосредоточена в груди и плечах. Он опрокидывается назад и падает с крыши на тротуар.

Я все еще сжимаю пистолет обеими руками, указывая на место, где стоял Родион секунду назад.

Мне приходится убеждать себя опустить его, мое дыхание прерывистое и почти истеричное.

Мне ни хрена не нравится находиться на этой крыше.

Мне приходится ползти до пожарной лестницы, потому что я слишком слаба, чтобы идти пешком.

Спускаться вниз, пожалуй, хуже всего. Я дрожу так сильно, что шаткая металлическая конструкция беспрестанно дребезжит подо мной. Мне все время кажется, что если я посмотрю вниз, то увижу Родиона, который ждет меня внизу, окровавленный и охромевший, но все еще живой, как монстр из фильма ужасов.

Я не смогла заставить себя выглянуть из-за бетонного ограждения, чтобы посмотреть на его изувеченное тело на асфальте. Однако я слышала визг шин и крики людей, которые видели, как он упал.

Спустившись наконец с пожарной лестницы, я все еще слышу крики, а также звуки сирен, отдаленные и приближающиеся.

На ватных ногах я бегу назад к «БМВ» Энзо.

Я сделала это. Я спасла Неро.

Но я понятия не имею, куда уехал Адриан.

Я встречаюсь с Миколаем, чтобы он смог перевести сообщения, которые приходят на телефон Вали. По-русски он читает так же хорошо, как и по-польски, и пробегает их глазами с легкой улыбкой на губах.

– Они вне себя, – говорит он. – Кричат Вале, чтобы он взял трубку. Потом писать перестали – должно быть, осознали, что он мертв.

– Ну хоть что-то полезное они ему писали?

– Велели ехать на Бонд-стрит, – отвечает Мико, приподнимая бледную бровь. – Что на Бонд-стрит?

– Скорее всего, склад с оружием. Подозреваю, они планируют нанести ответный удар и атаковать Саут-Шор.

– Значит, выдвигаемся в Саут-Шор?

– Если только не схватим их на Бонд-стрит.

С последнего сообщения прошло всего пятнадцать минут, так что, думаю, высока вероятность, что русские до сих пор вооружаются. Я бы предпочел вести войну на их складе, чем на территории самого дорогого имущества моей семьи.

И действительно, когда мы подъезжаем на Бонд-стрит, то видим два черных внедорожника, припаркованных перед обшарпанным кирпичным зданием.

– Хочешь подождать, пока они выйдут? – спрашиваю я Миколая.

Тот качает головой:

– Тогда они будут во всеоружии.

– Они уже могут быть вооружены.

– Пистолетами – возможно, – говорит Мико. – Но не этим.

Он открывает багажник своего «Рейндж-Ровера» и роется там. Мгновение спустя парень достает противогаз и бросает его мне.

Я ухмыляюсь, натягивая его через голову. Миколай тоже надевает свой. Он и в обычной жизни выглядит жутковато, не говоря уже о том, как смотрятся его бледно-голубые глаза сквозь тонированное стекло, когда нижняя половина худощавого лица закрыта двойными фильтрами. Мико напоминает какого-то апокалиптического чумного доктора.

Еще две маски он передает своим ребятам из «Братерства».

– А что насчет меня? – спрашивает высокий темноволосый парень. Если я не ошибаюсь, его зовут Марцель.

– Задержи дыхание, – отвечает Мико. – У меня больше нет.

– Я войду, а вы сторожите задние двери, – говорит его соратник, также надевая на себя противогаз.

«Братерство» обходит склад и ждет сзади, а мы с Миколаем подходим спереди.

– Готов? – спрашивает он.

Я киваю.

Отведя руку назад, он выдергивает чеку из первого баллончика со слезоточивым газом и швыряет его в ближайшее окно. Баллончик описывает аккуратную дугу, пробивает стекло и падает внутрь. Я выбрасываю свой в окно с противоположной стороны двери.

Раздается шипение газа, затем испуганные крики и топот бегущих ног. Слишком поздно – крики переходят в отрывистый кашель и лающие звуки рвоты. Один из «Братвы» совершенно потерял голову и вслепую стреляет в дым.

Кашляя и спотыкаясь, люди Енина в панике выбегают из дверей со всех сторон. Поймать их теперь – как нечего делать. Я ищу взглядом Родиона, но вместо этого замечаю легко узнаваемую светловолосую голову Адриана Енина. Бледное лицо парня покраснело, глаза налились кровью, из них текут слезы. И все же он пытается бороться со мной, пока Миколай не сбивает его с ног, не хватает за волосы и не запрокидывает ему голову, чтобы приставить нож к горлу.

– Полезай в гребаную тачку, – шипит Мико.

Как заложник, он более ценный приз, чем Родион, которого я убил бы на месте.

Я звоню Енину с телефона Вали.

Раздается несколько звонков, прежде чем тот снимает трубку.

– Полагаю, мне звонит не труп, – говорит он.

– Пока нет, – отвечаю я. – У нас твой сын.

С той стороны раздается молчание, пока Енин обдумывает услышанное.

– По всей видимости, вы хотите, чтобы я сдался, – лениво произносит он.

– Нет, – резко отвечаю я. – Думаю, я уже достаточно узнал тебя, чтобы предполагать такое. Я просто хочу встретиться. Лицом к лицу.

Снова тишина. Затем Енин говорит:

– Ты знаешь прерию Мидейвин?

– Да, – отвечаю я.

– Будь там через два часа. Это тихое укромное место – никаких стен, никакого укрытия, так что мы оба сможем быть в некотором смысле… уверены. Ты приведешь своих людей, я – своих, и мы побеседуем. Ну, или, если ты настаиваешь… устроим что-нибудь менее цивилизованное.

Он вешает трубку, даже не справившись об Адриане.

Я смотрю на парня, связанного на заднем сиденье.

– Не похоже, что твоя жизнь его заботит, – говорю я.

Адриан яростно смотрит на меня, неспособный говорить из-за кляпа во рту.

Его глаза почти такие же, как у Елены, и я испытываю чувство вины от его пристального взгляда, так что вновь поворачиваюсь лицом к дороге.

Миколай наблюдает за мной. Он все еще в противогазе, потому что слезоточивый газ пропитал одежду Адриана и просачивается в машину. У меня щиплет глаза.

Мико хочет убедиться, что я не такой идиот, чтобы верить Енину.

Я был им раньше. Но как бы глупо я себя ни вел, я, во всяком случае, быстро учусь на своих ошибках.

– Занятно, что он хочет встретиться через два часа, – замечаю я. – Да еще и подальше от города.

– Да, – хмыкает Миколай. – Звучит как охренительно отвлекающий маневр.

Я беру свой телефон и звоню Грете. Она отвечает почти сразу, и голос экономки звучит слегка обеспокоенно, но я не отвлекаюсь на расспросы, что не так.

– Бери Елену, – велю я. – И убирайтесь из дома. Поезжайте в безопасный дом в…

Грета перебивает меня:

– Елена не здесь. Она сбежала из камеры. Ее нигде нет.

Я бросаю быстрый взгляд на Адриана и прижимаю телефон ближе к уху.

– Как это случилось? – шиплю я.

– Она наклеила стикер на… неважно, – говорит женщина. – Неважно, как это случилось. С самого начала было нелепой идеей запирать ее там! Теперь она…

У меня нет времени выслушивать ее брюзжание.

– Забудь, – резко говорю я. – Убирайся из дома немедленно. Не трать время на сборы, просто уходи. Обещаешь мне, Грета?

– Да, – говорит она, и в голосе женщины слышится легкий страх.

– Езжай в безопасный дом и оставайся там до моего звонка.

– Ты сам должен туда ехать! – кричит Грета.

– Приеду, – говорю я. – Чтобы забрать тебя позже, когда все закончится.

Грета издает раздраженный звук, из которого ясно следует, что она думает об этом обещании.

Я вешаю трубку.

Мико все еще наблюдает за мной.

– Похоже, в прерию мы не едем.

– Нет, – отвечаю я. – Енин хочет истребить мою семью под корень. Он хочет опозорить и уничтожить нас. А главное – он хочет причинить нам боль. Мы жили в этом доме сотню лет. Больше, чем всем нашим предприятиям или владениям. Он хочет разрушить наш дом.

– Ты уверен? – спрашивает Мико.

Я пожимаю плечами:

– Нет. Но если мы хотим выманить его… это будет идеальная приманка.

Я понятия не имею, где искать брата. И не знаю, где Себастиан.

Но есть один человек, местоположение которого я легко могу обнаружить, – Аида Галло.

Полагаю, теперь ее стоит звать Аида Гриффин.

По словам Себастиана, она редко оставляет мужа.

А Кэллам Гриффин проводит бо́льшую часть времени в офисе олдермена.

Так что туда я и направляюсь за рулем «БМВ» Энзо Галло. Я паркуюсь в паре кварталов от мэрии, не желая доставлять Аиде несколько неприятных секунд от вида машины ее отца, припаркованной перед зданием.

Себастиан говорил мне, что Аида работает неполный рабочий день в офисе Кэллама – якобы в качестве ассистентки, но на самом деле занимается посредничеством в некоторых наиболее важных сделках, используя свои связи с другими влиятельными итальянскими семьями.

Я жду, что встречу ее внутри, одетую в шикарный деловой костюм, как тогда на благотворительном аукционе, и поэтому почти не замечаю девушку, которая подходит к ступеням мэрии с дорогой коляской. В спешке я чуть в нее не врезаюсь.

– Ой, простите! – говорю я.

Девушка оглядывает меня с головы до ног с озадаченным выражением лица.

– Это что, моя футболка?

– О господи, Аида!

– Во плоти, – подтверждает она. – А я-то думала, куда ты подевалась… Себастиан был довольно уклончив в этом вопросе.

– Это потому, что он запер меня в подвале.

– Хм. Специфичненько, – говорит Аида.

Мне трудно понять выражение ее лица. В ее серых глазах, кажется, проплывает целая гамма эмоций, словно грозовые тучи, разгоняемые ветром. В девушке определенно нет того безграничного веселья, которое я наблюдала на аукционе свиданий, и на ее губах не играет улыбка.

– Аида… – произношу я. – Я так сожалею о вашем отце.

Ее подбородок дрожит, но девушка вновь придает лицу спокойное выражение одним безжалостным движением головы.

– Это не твоя вина, – говорит она.

– Это… что?

– Я видела тебя в тот вечер на аукционе. Если ты не Мэрил Стрип… то я более чем уверена, что ты без ума от моего брата.

У меня отвисает челюсть. Все, что я слышала об Аиде, это то, что она огонь во плоти. Меньше всего я ожидала ее прощения.

– Я тоже дочь мафии, – говорит девушка. – Я знаю, сколь мало ты решаешь в своей жизни… пока не вырываешь свою независимость из рук мужчины.

Малыш в коляске издает громкий и сердитый вопль.

Я вглядываюсь в него, пораженная копной черных кудрей и яростным выражением лица. Его серые глаза такие же свирепые, как у Аиды, что выглядит поразительно на фоне его гладкого, пухлого личика.

– Он выглядит прямо как ты, – пораженно говорю я.

– Думаю, характер у него еще хуже, если это вообще возможно, – со смехом отвечает Аида. – Бедный Кэл.

– Как его зовут? – спрашиваю я.

– Майлз.

Когда я смотрю на малыша, я испытываю странный прилив эмоций. Я никогда особенно не хотела детей – я сама-то еще толком не жила. Но при мысли о том, чтобы иметь такого же малыша с мягкими темными кудряшками, как у Себастиана, и, возможно, его глазами цвета осени…

Я и не подозревала, что можно так внезапно и так отчаянно захотеть чего-то.

– Аида, – спешно говорю я. – Себастиан уехал этим утром. Я почти уверена, что он охвачен жаждой мести. Я не знаю, где он… но я волнуюсь.

Аида хмурится и на мгновение выглядит такой же яростной, как ее младенец.

– Во время нашей последней беседы с Себастианом мне показалось, что он готов отпустить ситуацию, чтобы Неро поправился и мы похоронили отца… а потом мы все обдумаем.

Я беспомощно качаю головой.

– Не похоже, чтобы он следовал этому плану, – говорю я.

Аида вынимает телефон из сумочки и набирает номер – должно быть, Себастиана. Она ждет, в трубке раздаются гудки. Затем, когда девушка уже собирается сбрасывать, кто-то отвечает:

– Аида, сейчас не самое подходящее время.

Я испытываю облегчение. Я едва могу разобрать слова, так как Аида не включила громкую связь, но я всегда узна́ю голос Себа. Он жив, и, судя по всему, в относительно неплохом состоянии.

– Ах, вот как? – резко спрашивает Аида. – Не потому ли, что ты пытаешься в одиночку развязать полномасштабную войну?

Молчание, и затем Себастиан отвечает:

– У меня все под контролем. Я не один – со мной Мико.

– Почему ты не позвонил мне?

Себ вздыхает.

– Ты вот-вот станешь Первой Леди города. Это была моя ошибка. Мне и разгребать последствия.

Мой желудок сжимается. Было ли ошибкой соглашение с моим отцом? Или ошибкой была… я?

– Где ты? – требует ответа Аида.

– В нашем доме, – говорит Себастиан. – Но не приезжай сюда, Аида. Если хочешь помочь – проведай Неро. Сегодня вечером у него еще одна операция, можешь дать Камилле передышку…

– Себ, я не…

– Мне пора, – прерывает он. И бросает трубку.

– Черт бы его побрал, – шипит Аида, засовывая телефон обратно в сумку.

– Он в доме? – уточняю я, чтобы убедиться, что услышала все верно.

– Ага, – кивает Аида.

– Значит, туда я и поеду, – говорю я и разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Погоди, – говорит Аида. – Давай захватим Кэла.

Я слишком напряжена, и мне не терпится скорее добраться до Себастиана, но взять с собой Кэллама Гриффина действительно будет полезно. Хоть мужчина и претендует на позицию мэра, он все еще отпрыск ирландской мафии. Это не какой-то бумагомаратель, а сила, с которой стоит считаться.

Когда мы поднимаемся по ступеням мэрии, я приподнимаю переднюю часть коляски, чтобы Аида могла занести Майлза, не обходя весь пандус для инвалидных колясок.

Узнав девушку, несколько человек кивают или машут ей и бросают на меня косые взгляды, потому что Аида одета в шикарный брючный костюм, а на мне все еще потрепанные конверсы, пижамные штаны и рваная футболка Van Halen. В довершение ко всему, мое плечо снова кровоточит. Кровь просачивается через повязку и пачкает футболку спереди.

– Знаешь, а ведь эти кеды однажды спасли мне жизнь, – таинственно произносит Аида. – Во всяком случае, один из них…

– Значит, они, должно быть, счастливые, – говорю я. – Я и сама чуть не попала в передрягу сегодня.

– Счастливые, – говорит она. – Но не твоего размера.

Я прихрамываю, мои пальцы сжались и упираются в носок.

– У меня десятый[21], – признаю я.

– Восьмой с половиной[22], – говорит Аида.

Мы подходим к кабинету Кэллама, и я придерживаю дверь для Аиды, чтобы она могла закатить коляску. Секретарша вскакивает со словами:

– Добрый день, миссис Гриффин! Олдермен как раз вернулся, он в…

Завидев меня, она осекается. Стоит отдать должное профессионализму девушки – она лишь на мгновение делает озадаченное лицо, прежде чем спросить:

– Принести вам воды?

– Да, пожалуйста, – пылко отвечаю я.

За выбросом адреналина следует сильнейшая жажда. У меня во рту сухо, как в пустыне.

Секретарша спешит за водой.

Тем временем Кэллам Гриффин уже выходит из кабинета, услышав голос Аиды.

Это высокий мужчина в строгом темном костюме. Его каштановые волосы тщательно причесаны, а холодные голубые глаза с первого взгляда оценивают ситуацию. Кэллам не выказывает никакого удивления при виде меня, лишь бросает испытующий взгляд, и его мозг молниеносно складывает все воедино.

Единственная эмоция, которую он выдает, – это мимолетная радость при виде жены и сына. Кэл наклоняется, чтобы поцеловать Аиду в щеку, затем смотрит на Майлза в коляске, и его челюсть сжимается от гордости.

– Как он сегодня себя ведет? – спрашивает мужчина Аиду.

– Как ангел, конечно, – отвечает она.

Кэллам фыркает, не веря ей ни на секунду.

– Ну, сейчас он не кричит, а это уже что-то.

– Ему нравится выбираться из дома.

– Похоже, кое-кто тоже выбрался из дома, – замечает Кэллам и поднимает бровь, оглядывая мой внешний вид. – Елена Енина, я так полагаю. Недавно сбежавшая от супруга?

– Вроде того, – я чувствую, как краснею под холодным пронзительным взглядом мужчины. – Я не пыталась сбежать – вообще-то, я хочу вернуться. Думаю, Себастиану нужна наша помощь…

– Наша помощь? – еще более холодно переспрашивает Кэллам.

– Себ замахнулся на русских, – говорит Аида.

– И, судя по всему, без особого плана.

Аида напряженно смотрит ему в глаза.

– Кэл, – тихо говорит она. – Они убили моего отца.

– Я знаю, – говорит мужчина. – И я бы сделал что угодно – ЧТО УГОДНО – чтобы вернуть его тебе, Аида. Но это невозможно. Енин хочет кровавой бани. И Себастиан, похоже, намерен ее устроить.

Он замолкает, глядя на жену. Теперь я вижу, что Кэллам вовсе не такой холодный, каким казался. Прямо сейчас в нем очевидно борются сразу несколько порывов: его гнев из-за сложившейся ситуации, его желание дать жене то, чего она хочет, и его страх перед тем, что произойдет, если он это сделает.

– Послушай, Аида, – неожиданно нежно говорит Кэл. – Возможно, Данте прав. Месть – это путь тех, кому нечего терять.

Он бросает многозначительный взгляд на Майлза, который, похоже, не чувствует напряжения в комнате. Малыш наконец перестал сердито глазеть и уснул в коляске.

Аида кусает губы, разрываемая верностью четырем разным мужчинам: мужу и сыну с одной стороны и брату и отцу – с другой.

На секунду мне кажется, что она согласится с мужем. Но затем девушка яростно мотает головой.

– Мы не можем бросить Себа, – говорит она. – Ты должен ему, Кэллам, и ты знаешь это. И я тоже. Та ночь, что свела нас вместе, разрушила его жизнь. Он никогда не винил меня. Никогда не жаловался. К тому же, Кэл, Алексей Енин – гребаный психопат – без обид, Елена. Он хочет отомстить всем нам. Если мы собираемся вступить во Вторую мировую, то лучше сделать это сейчас, чем после Пёрл-Харбора.

Кэллам хмурится.

– Не говори со мной метафорами с канала «Хистори Ченел».

– КЭЛ!

– Ладно-ладно! – он поднимает руки вверх. – Мы поможем ему. Но нужно отвезти Майлза моим родителям…

– Разумеется.

– И ты наденешь бронежилет. И мы возьмем людей.

– Разумно, – говорит Аида, пытаясь скрыть тот факт, что он согласился быстрее, чем она ожидала. Девушка выглядит так, словно приготовила еще восемь аргументов на случай, если первые не сработают.

Торопливо возвращается секретарша, неся несколько разных бутылок с водой.

– Простите! – выдыхает она. – У нас в холодильнике осталась только газированная, так что я еще сбегала вниз за «Эвиан»…

– Спасибо, – говорю я, выхватывая бутылку из ее переполненных рук. – Я возьму с собой.

Я стою в музыкальной комнате, которая со смертью нашей матери превратилась в мавзолей. В капеллу, самое сакральное место в доме. Но, как я выучил в русской православной церкви, сакральные места значат не много.

Последний раз я приходил сюда с Еленой.

Теперь посреди комнаты сидит ее брат, привязанный к стулу.

Несколько дней назад он совершал обряды на нашей свадьбе. Он надел кольцо на мой палец, намереваясь парой минут позже пустить мне пулю в лоб.

Жизнь полна сюрпризов. Для всех нас.

Я не стал затыкать ему кляпом рот. Мне плевать, если он примется болтать. Это ничего не изменит.

Но Адриан упрямо хранит молчание, наблюдая за мной своими фиолетовыми глазами, просто до дрожи похожими на глаза его сестры.

Когда в комнате начинает темнеть, его кожа кажется бледной и блеклой, словно он уже мертв. Парень сидит неподвижно, как труп. Двигаются лишь его глаза, пока он следит за тем, как я расхаживаю по комнате взад и вперед.

Два часа, через которые я якобы должен был встретиться с его отцом в прерии, почти прошли. Енин не звонил и не писал на телефон Вали – да я и не ожидал. Я ни на секунду не верю, что он сейчас на пути из города. Более того, я думаю, что с минуты на минуту мне позвонит Миколай и сообщит, что бронированный автомобиль Енина едет по моей улице.

Но на самом деле я думаю не о Енине.

Все мои мысли занимает Елена.

Куда она отправилась, покинув дом? Почему сбежала? Неужели она думает, что я смог бы причинить ей вред?

Прошлой ночью девушка отдалась мне целиком и полностью. Мне казалось, что для нее это стало таким же катарсисом, как и для меня.

Но, возможно, наутро она передумала.

А может, решила, что передумал я.

Мне стоило поговорить с женой прежде, чем уйти.

Проблема кроется в этой невозможной дилемме, с которой никто из нас не способен справиться. Выживание каждой из наших семей зависит от гибели людей, которых мы любим, и никакие беседы этого не изменят. И чем больше времени я провожу с Еленой, тем труднее мне вынести то, что должно случиться.

Жаль, что мы не сбежали вместе в день нашей встречи.

В игре на победителя и проигравшего выигрывает лишь тот, кто не играет вовсе.

Я смотрю из окна на небо, окрашенное последними лучами заката. Звезд пока не видно.

Возможно, Адриан знает, куда направилась Елена. Но даже если и так, он мне не расскажет.

Его голос, раздавшийся после стольких часов тишины, пугает меня.

– Ты недооцениваешь моего отца, – говорит парень.

Я смотрю на Адриана, раздумывая над его словами.

– Я так не думаю, – отвечаю я наконец.

– Он гениален, – продолжает Адриан. – И безжалостен. Он – сила природы, которая сметет любого, кто осмелится встать у него на пути.

– Поэтому ты предал ради него Елену? – холодно спрашиваю я.

Парень краснеет, и я вижу, как натягивается веревка, удерживающая его запястья связанными за спиной.

– Елена отвернулась от нас, – холодно произносит он. – Доказала, что она именно такая, какой ее всегда считал наш отец, – всего лишь обычная женщина с обычными женскими слабостями.

– Вы с отцом высокомерные мужланы.

– Эндшпиль покажет, высокомерны мы или правы, – замечает Адриан.

Меня поражает, что он использует слово «эндшпиль».

– Ты играешь в шахматы? – спрашиваю я.

– Разумеется, – холодно отвечает парень. – Все лучшие игроки – русские.

Нелепое замечание. Я мог бы спросить его: «А как насчет Хосе Рауля Капабланки или Магнуса Карлсена?» Но так бы мы спорили, сидя в этой комнате друг напротив друга как два свояка. Не как два заклятых врага.

В другой жизни мы могли бы быть друзьями. Елена говорила мне, что Адриан тоже спортсмен – он занимался боксом, фехтованием и гимнастикой в школе, любит бегать и плавать. Она рассказывала о его чувстве юмора и о том, как брат добр к ней.

Ничего из этого я не могу прочитать сейчас на его лице. Только ненависть и кипучее желание завершить начатое в православном храме.

– Этот дом – просто дыра, – говорит Адриан. – А твой отец уже был одной ногой в маразме. Мы сделали одолжение, пристрелив его.

Парень пытается вывести меня из себя. Возможно, он не хочет быть наживкой для своего отца, а может, думает, что я так глуп, что развяжу его, чтобы лучше отмудохать.

Но он не понимает, что все бурные эмоции перегорели во мне. Я наконец-то послушался совета отца – последнего, что он мне дал.

«Играй эндшпиль как автомат».

Теперь я гребаный андроид. Ничто не собьет меня с курса. Родион умрет. Енин умрет. Адриан умрет. На этот раз никакой незавершенности. Никакого прощения. Никаких выживших врагов, мечтающих о возмездии.

В комнате уже почти полностью стемнело. Адриан, похоже, пал духом из-за того, что я даже не удостоил его колкость ответом.

– Интересно, почувствуешь ли ты горечь, когда я убью твоего отца у тебя на глазах? – говорю я. – Я почувствовал, когда вы выстрелили papa в лицо. Мой отец был хорошим человеком, и он любил меня. Вряд ли ты можешь сказать то же. Возможно, ты даже удивишься тому, какое испытаешь облегчение. Если вообще доживешь до этого момента.

Адриан выглядит испуганным и оттого более юным.

Во мне пытается прорасти зерно симпатии, но я зарубаю его на корню.

Мой телефон вибрирует в кармане от сообщения Миколая:

«Они едут».

Я возвращаюсь к окну и вижу три черных внедорожника, ползущих по Норт-Уитленд-стрит, в центре – бронированный автомобиль Енина.

Музыкальная комната матери – единственное помещение в доме, где вид на улицу не перекрывают огромные дубы и вязы, разросшиеся вокруг.

Я стою перед окном из цветного стекла, которое тянется от пола до потолка, почти такой же высоты, как мои 6 футов 7 дюймов.

Теперь я достаю телефон Вали и набираю.

Секунду спустя Енин отвечает. Он не говорит – просто снимает трубку и молча слушает.

– Должно быть, у меня что-то с памятью, – говорю я. – Потому что мне казалось, что мы собирались встретиться в Мидейвине.

Два внедорожника подъезжают к обочине, и из них выскакивают люди Енина, одетые в темное. Их лица скрыты хеллоуиновскими масками: я вижу Майкла Майерса, Слендермена, Пилу и Пугало. В руках они сжимают темные предметы цилиндрической формы, которые я слишком хорошо узнаю. Я вздыхаю, зная, что будет дальше.

– Я не стал бы этого делать, – предупреждаю я Енина.

С этими словами я включаю лампу у окна, освещая комнату, где стою. Я не вижу Енина внутри его машины, но знаю, что свет привлечет его внимание к моему окну. Он увидит, что я стою там.

В три быстрых шага я подхожу к Адриану, хватаю спинку его стула и подтаскиваю парня к окну. Теперь в окне виден силуэт сына Енина, а я стою сбоку от оконной рамы, защищенный от выстрелов.

– У меня твой сын, – говорю я Алексею. – И твоя дочь. – Второе предложение – ложь, но вряд ли Енин об этом знает. Куда бы Елена ни отправилась, к отцу она не вернулась бы. – Ты пожертвуешь ими обоими ради своей мести?

– Мне всего шестьдесят, – с убийственным спокойствием отвечает Алексей. – Я смогу сделать еще.

В ответ на его невидимый сигнал его люди устремляются к моему дому. Я не вижу среди них корпулентного Родиона, но он должен быть здесь, возможно, в бронированной машине Енина. Быть не может, чтобы тот явился на последний танец без своего главного приспешника.

Я стою рядом с окном и наблюдаю.

Прямо как я надеялся… прямо как я предполагал… Енин выходит из своей бронированной машины. Просто не может удержаться. Он должен наблюдать за кульминацией своих трудов, и не из окна, а воочию. Незащищенный.

С ним по меньшей мере дюжина вооруженных солдат в масках. Они выламывают входную дверь и бросают внутрь зажигательные гранаты. Я слышу оглушительный грохот, и весь дом сотрясается на своих древних каркасах.

На мне бронежилет, но он не слишком поможет против гранат или разрушения здания, так что я тут же срываюсь в заднюю часть дома.

– СТОЙ! – кричит мне вслед Адриан.

Но я даже не оглядываюсь. Когда взрывается следующая граната, я слышу, как позади меня опрокидывается стул Адриана.

Я бегу к черной лестнице, но не спускаюсь, а поднимаюсь по ней на самую крышу. Последние несколько часов в доме я провел в святилище своей матери. Теперь настало время отцовского.

Я бегу через веранду, под беседку, увитую виноградом, таким спелым, что он почти превратился в вино на лозах. Я вижу любимое кресло моего отца рядом с маленьким столиком, на который мы всегда ставили шахматную доску. Его видавший виды шерстяной плед по-прежнему аккуратно сложен на сиденье.

Из нижних окон уже валит дым. Дом скрипит и стонет, когда древнее дерево прогибается под сильным жаром пожара.

Я слышу, как внизу со всех сторон раздаются выстрелы. Миколай и его люди атакуют солдат Енина, приближаясь с двух сторон, им помогают Боско Бианчи, Антонио Марино, Стефано, Дзио и Таппо.

И все же мы в меньшинстве, так что мне необходимо спуститься. Битва должна быть быстрой и решающей, пока не прибыли копы. На этот раз Енин от меня не ускользнет.

Добравшись до угла, я карабкаюсь вниз по ветвям древнего дуба, который растет прямо рядом с домом.

Я прожил здесь всю жизнь и знаю с десяток мест, где можно спуститься, не привлекая внимания.

Я пережидаю на одной из нижних веток, вглядываясь вниз, пока не замечаю человека в маске Пеннивайза. Он держит автомат на плече и целится в одного из людей Мико. Я падаю на него сверху и слышу сквозь резиновую маску приглушенный крик боли, когда у мужчины подламывается нога.

Я вытаскиваю свой «глок» и выстреливаю ему дважды в грудь. Стоны прекращаются.

Мой дом окутан пламенем, словно пороховая бочка. Все в огне: портреты моих прабабушек и прадедушек в пыльных рамах, плакаты на стене в моей спальне, пианино моей матери.

Я бы ни за что не допустил такого при жизни отца – это бы убило его. Но, как и Енин, я готов пожертвовать тем, что люблю, ради мести. Я пожертвовал эту дорогую моему сердцу вещь, чтобы выманить его из машины.

И теперь я вижу, как Алексей стоит на противоположной стороне улицы, скрестив руки на широкой груди, прямые седые волосы ниспадают по плечам, резкие черты лица освещены светом огня.

Я слышу отдаленный вой сирен. У меня есть считаные минуты, чтобы убить его. Всего лишь минуты.

Когда я начинаю бежать к мужчине, внутри дома что-то взрывается. Меня отбрасывает в сторону силой взрыва, осколки освинцованного стекла ранят правую сторону моего лица и тела. Жар настолько силен, что боевые действия переносятся на улицу. Подняв глаза, я вижу, как Миколай стреляет Пиле в лицо, затем достает из-за пояса нож, чтобы полоснуть Слендермена один, два, три раза по животу, груди и горлу.

Миколай двигается с шокирующей скоростью и грацией. Он и сам похож на танцора – жестокая и смертоносная версия его жены. Менее чем за секунду он хватает Майкла Майерса за волосы и перерезает ему глотку.

Но у меня нет времени им восхищаться. Мое внимание привлекает только одна цель – мой седовласый враг на той стороне улицы, сияющий в отраженном свете пламени, словно сам Сатана.

Я встаю с травы и бегу к нему, все еще сжимая в руке «глок».

По обеим сторонам от Енина стоят два самых крупных его телохранителя. На обоих надеты маски, но ни один из них не соответствует комплекции Родиона. Мысль о том, куда, черт возьми, подевался его главный приспешник, не дает мне покоя. Представить не могу, чтобы Енин отправил его на какое-то тривиальное дело.

И я не могу перестать волноваться за Елену. Если бы у Родиона был выбор, куда пойти, он бы определенно направился на поиски объекта своей одержимости и притащил бы ее домой. Если он отыскал Елену… если он, мать его, хоть пальцем ее тронул…

Охрана Енина заметила меня. Оружие у них уже наготове. Из них двоих реакция левого быстрее, но недостаточно. Он не успевает прицелиться в меня, как я уже стреляю ему в шею и грудь. Его друг оказывается чуть успешнее. Он стреляет в меня в упор, прежде чем я успеваю попасть ему между глаз – к его сожалению, мой бронежилет прочнее его пули.

Однако отдача довольно болезненная и выбивает меня из равновесия, что, впрочем, идет мне только на пользу, потому что пуля Енина пролетает мимо, задев лишь мой бицепс, а не голову.

Не дожидаясь следующего выстрела, я врезаюсь в Алексея, как футболист, сбивая с ног. Я отпускаю свой «глок», чтобы обеими руками попытаться выбить у него пистолет, и несколько раз ударяю его запястьем об асфальт, пока «кольт» Енина не отлетает под автомобиль.

Если я когда-то и недооценивал Енина, то именно в этот момент. Это шестидесятилетний мужчина, который ниже меня на четыре дюйма. Я должен был размазать его по асфальту.

Но он обладает той силой и стратегией, которые можно отточить, лишь всю жизнь ожесточенно сражаясь. Енин нападает на меня с быстротой зверя и точностью снайпера. Он бьет меня тыльной стороной ладони по носу, а потом локтем в горло. Затем Алексей обращается к своей истинной цели – моему колену. Он обрушивает свою ногу на мою раздробленную уже когда-то коленную чашечку, прямо в ее самое уязвимое место.

Меня словно переносит на три года назад на пирс. Моя коленная чашечка снова ломается, взрываясь суперновой звездой боли, которая уничтожает все сигналы в моих нервных окончаниях. Я не могу ни двигаться, ни дышать. Я могу лишь кричать.

Енин пытается откатиться от меня, и его голубые глаза сияют триумфом. Он встает на ноги, чтобы схватить свой пистолет или ударить меня ногой в лицо – я не знаю. Мой одурманенный болью мозг решает, что Алексей пытается сбежать, а этого я не могу допустить, во что бы то ни стало. Собрав все силы, что у меня остались, я хватаю его за колени и дергаю, вырывая почву из-под ног, в результате чего мужчина снова падает на тротуар. Затем я бросаюсь на него сверху, не обращая внимания на вопящую агонию в моих коленях, когда осколки коленной чашечки скрежещут друг о друга.

Это уже не драка, а гребаное побоище. Мы избиваем и царапаем друг друга, бодаемся лбами, сражаемся с такой яростью, что мне хочется кусаться и рвать его на части, отодрать ему пальцы и веки, уничтожить любую часть его тела, до которой я могу дотянуться. Я нахожу эти полные ненависти голубые глаза и тычу в них большими пальцами, пытаясь ослепить его.

Этот человек принял протянутую моим отцом руку дружбы, а затем отстрелил papa челюсть, так, что я даже не смог узнать его лицо. Он украл последние годы жизни моего отца, наши последние шахматные партии. Последнюю возможность papa подержать на руках внуков. Но у Енина никогда не будет шанса испытать это удовольствие самому. У него не будет возможности позлорадствовать. У него не будет возможности победить. Я сотру его с лица земли, чтобы он больше никогда не испытал удовлетворения.

Енин силен, но я сильнее. Он жесток, а я гребаный садист. Он умрет от рук монстра, которого создал.

Мы сжимаем друг другу глотки. Алексей давит изо всех сил, но я в два раза сильнее, до тех пор, пока не слышу, как хрустят кости в его шее. Мои пальцы впиваются в его плоть, пока не начинает течь кровь, и я продолжаю сжимать, пока единственным светом в его глазах не остаются искры от моего сгорающего дома.

Только тогда я отпускаю.

И я все еще не закончил.

Я перехожу дорогу, не обращая внимания на свистящие вокруг пули. Я прихрамываю, тяжело опираясь на здоровую ногу и волоча за собой агонизирующее колено.

Люди Миколая все еще сражаются с последними солдатами Енина. Пожар бушует, звук сирен приближается. Под хруст шин по битому стеклу я слышу, как подъезжает еще одна машина. Кто-то выкрикивает мое имя.

Я продолжаю идти.

Я не вижу ничего, кроме огня. Я не чувствую ничего, кроме ярости.

Еще ничего не кончено, пока живы Родион и Адриан.

Я выискиваю взглядом массивный силуэт беззвучного гиганта. Или копну светло-русых волос брата Елены.

Я чуть не наступаю на Адриана.

Он лежит в грязной, вытоптанной траве на лужайке перед домом. Волосы парня больше не светлые, потому что бо́льшая их часть сгорела. Вся правая сторона его лица и тела обуглилась. Я вижу дымящиеся остатки веревки на его левом запястье и обломок сломанного стула, к которому он был привязан.

Он смотрит на меня снизу вверх. Один глаз парня заплыл, но другой – чистый и ясный, этого особого фиолетового цвета.

– Прошу… – хрипит он.

Я оглядываю землю вокруг и вижу валяющийся в десятке ярдов от меня «калашников». Я поднимаю его и ковыляю обратно к своему врагу.

Я наставляю дуло прямо Адриану промеж глаз, мой палец сжимает спусковой крючок.

– СЕБАСТИАН!!! – кричит кто-то.

Не кто-то.

Елена.

Я бы узнал ее голос где угодно.

Я замираю. Каждый импульс моего мозга кричит мне убить Адриана, сделать это немедленно. Представься ему снова шанс, парень бы выстрелил в меня. Он бы выстрелил в любого, кого я люблю. Возможно, он бы выстрелил даже в Елену.

Но как только девушка приближается ко мне, мозг больше мной не управляет. Верх берет тело. Оно поворачивается к ней, бездумно, неосознанно, как цветок поворачивается к солнцу.

Елена выглядит грязной, исступленной, поцарапанной и избитой. Вся в копоти, в разорванной и окровавленной одежде. И все же она так прекрасна, что я с трудом могу это вынести.

Прекрасные глаза девушки неотрывно смотрят на меня, наполненные слезами и мольбой.

– Прошу, Себастиан, – говорит она. – Прошу, не убивай его… Я умоляю тебя. Не делай этого.

Винтовка все еще нацелена на ее брата.

Я поклялся себе, что не отступлю. Я поклялся себе быть автоматом.

Но чем ближе Елена подходит ко мне, тем сильнее непроизвольно бьется мое сердце, вырываясь из груди.

– Прошу, – шепчет она.

Я сгибаю палец, чтобы понять, могу ли еще контролировать свою руку.

Могу. Я мог бы застрелить Адриана, если бы захотел.

Но я больше не хочу этого. При виде Елены последние остатки моей боли растворились. Она вернулась. Не ради Адриана – я вижу это в ее глазах. Она вернулась ради меня.

Я бросаю автомат на землю.

Со всхлипом Елена бросается на меня, чуть не сбивая с ног. Я кряхчу от боли.

– Ты в порядке? – всхлипывает Елена.

– Да, – отвечаю я. – А ты?

– Да.

Она крепко обнимает меня, с той же яростью, которую я увидел в ней в первый день нашей встречи. Она обнимает меня как валькирия. Так, словно убьет любого, кто попытается встать между нами.

Затем, выпустив меня из объятий, Елена бросается к брату и, упав возле него на колени, кричит:

– Адриан!

Брат смотрит на нее, сжав зубы от боли.

– «Скорая» уже едет, – кричит Елена. – Держись…

– Это… это… – кряхтит Адриан.

– Что? – спрашивает Елена. – Что ты говоришь?

– Твоя вина… – шипит Адриан. Он смотрит на сестру не с любовью и даже не с облегчением, что она осталась жива. Он смотрит на нее с искренней ненавистью.

При виде этого взгляда мне хочется схватить винтовку и убить его здесь и сейчас. Я не хочу, чтобы он оказался в машине «Скорой помощи» или на больничной койке. Я не хочу, чтобы его тело шло на поправку, пока его разум все еще кипит от злости на Елену.

Девушка бросает на меня быстрый взгляд, как будто знает, о чем я думаю. Она поджимает губы и быстро качает головой.

Она не сделает этого. И не хочет, чтобы сделал я.

Мне это совсем не нравится. Мне не по себе, и мне страшно.

Но моя любовь к Елене сильнее моих опасений.

Кто-то хватает меня за плечо и разворачивает.

– Себ! – кричит Аида. Ее лицо тоже в саже, а в руке она сжимает пистолет. Кэллам стоит рядом с ней, прикрывая супругу на случай, если кто-нибудь попытается напасть на нее сзади. Двор усеян мертвыми русскими и по крайней мере двумя людьми Миколая. Я вижу лежащее лицом вниз тело, похожее на Боско Бианчи.

Но стрельба стихла. Сирены раздаются уже совсем близко, и, похоже, воюющих больше не осталось.

– Пойдем! – вскрикивает Аида.

– Где Миколай? – спрашиваю я.

– Он со своими людьми уже скрылся.

– И нам лучше сделать то же прямо, на хрен, сейчас, – говорит Кэллам. – Или ни одна взятка в мире не поможет нам выкарабкаться из этого дерьма.

Тяжко опираясь на Елену, я ковыляю изо всех сил к машине Кэла. Мы с супругой садимся сзади, Кэллам занимает место водителя, а Аида – пассажира.

Пока Кэллам мчится по улице прочь, Аида бросает печальный взгляд на наш горящий дом. В зеркале заднего вида мелькают огни патрульных машин, пожарных фургонов и карет «Скорой помощи».

Полагаю, они обнаружат Адриана вовремя. Но надеюсь, что нет.

На заднем сиденье машины я съеживаюсь, прижимаясь к Себастиану. Его тяжелая теплая рука на моем плече – это единственное, что помогает мне сохранить рассудок.

Я не могу избавиться от образа брата в своей голове: его прекрасное лицо, сильно обгоревшее с правой стороны, и, что еще хуже, ненависть в глазах, когда он смотрел на меня. Я никогда-никогда-никогда и подумать не могла, что однажды мы окажемся по разные стороны баррикад. Но таково было последнее злодеяние моего отца – вбить между нами клин, как он всегда пытался сделать при жизни.

Я видела его мертвое тело, лежащее на улице.

В отличие от Адриана, вид моего отца, избитого и окровавленного, не вызвал во мне никакой симпатии. Но и ожидаемого облегчения я тоже не испытала. Скорее, я словно закрыла книгу. Наконец-то ему пришел конец.

Я прижимаюсь лицом к плечу Себа. Мой муж пахнет дымом и кровью, а под этими запахами я ощущаю аромат его кожи.

Он нежно проводит рукой по моим волосам, не беспокоясь о том, какие они спутанные и грязные.

– Куда мы едем? – спрашивает Себ у Кэллама, когда машина поворачивает.

– В больницу, – отвечает Кэл. – У Неро вот-вот закончится операция. Да и вам двоим, похоже, тоже не помешает доктор…

– Я в порядке, – упрямо говорит Себастиан, но я в этом сомневаюсь. По пути к машине он висел на мне всей тяжестью тела. Полагаю, его колено снова повредилось.

Кэллам везет нас в «Мидтаун Медикал» и останавливается в замешательстве, когда видит, что вся дорога оцеплена.

– Что здесь происходит? – спрашивает он.

– Что-то на той стороне улицы… – говорит Аида, глядя из окна. – Мне не видно, что там…

– Кто-то упал с крыши того жилого комплекса, – говорю я им.

Все разворачиваются и смотрят на меня.

– Кто упал? – резко спрашивает Кэллам.

– Родион, – отвечаю я, в первую очередь Себу.

– Ро… как ты… – он непонимающе смотрит на меня, и затем я вижу, как на его лице смешиваются понимание и ужас. – Елена, – спрашивает он, – ты была там?

Я киваю, внезапно понимая, что не могу найти слов.

– Но как… почему ты…

Себастиан переводит взгляд с дома на больницу, стоящие прямо друг напротив друга, и я вижу, как он бледнеет.

– О господи, – говорит парень.

Мое сердце бешено колотится, когда перед глазами живо встает сцена на крыше. Ощущение лапы Родиона на моем горле, мои ноги, болтающиеся в воздухе, пока он несет меня к выступу…

Кэллам и Аида пока еще не сопоставили факты.

– Кто такой Родион? – спрашивает Аида.

– Главный приспешник Енина, – объясняет Себастиан. – Он был здесь, чтобы убить Неро, верно?

– Да, – тихо говорю я.

– И ты его остановила? – спрашивает Аида.

– Ты спасла Неро жизнь, – произносит Себастиан, потрясенно глядя на меня.

– Я преследовала Адриана, – признаюсь я супругу. – Вот почему я ушла этим утром. Я надеялась найти брата прежде… – Мне приходится сглотнуть, чтобы подавить всхлип. – Прежде чем с ним что-нибудь случится. Я надеялась, что смогу убедить его уйти. Убедить оставить нашего отца.

Себастиан открывает рот. Я вижу, что он понимает, какое я приняла решение здесь, на этой улице, выбирая между своим братом и его. На этот раз я предпочла семью Себа своей. Я сделала что могла, чтобы исправить свои ошибки. Но расплачиваться пришлось Адриану.

Себастиан протягивает руки и заключает меня в крепкие объятия. Даже слишком крепкие, честно говоря, потому что мое плечо до сих пор горит и болит в том месте, где Родион его стукнул, разорвав швы. Но мне плевать – лучше уж я буду чувствовать боль, но зато вместе с теплом любимых рук.

– Спасибо, – говорит мне на ухо Себастиан.

– Как тебе это удалось? – с любопытством спрашивает Аида. – Ты скинула его за ограждение? Стреляла в него?

Глядя, как я морщусь, Себастиан говорит:

– Оставь ее, если она не хочет говорить об этом.

Но мне все еще кажется, что я должна Аиде по гроб жизни за то, что девушка так легко меня простила, так что я отвечаю:

– Я его застрелила, – говорю я. – Но едва избежала смерти. Он чуть сам не скинул меня с этой крыши.

Я вижу страх на лице Себастиана. Он прижимает меня к себе крепче, чем когда-либо, словно до сих пор должен защищать меня от той битвы на крыше, словно она еще не в прошлом.

– Поверить, блин, не могу, – говорит Себ. – То есть, конечно, могу. Мне доводилось видеть тебя в гневе. Но, боже мой, Елена, он же гребаный огр…

– Это была не лучшая половина дня, – отвечаю я.

Когда мы входим в больницу, медсестра, похоже, сильно сомневается, что мы здесь просто в качестве посетителей, учитывая наше общее состояние. Даже Кэллам и Аида выглядят взъерошенными и грязными, несмотря на то что мы прибыли, когда битва почти закончилась.

Медсестра неохотно выдает нам бейджи и разрешает подняться на верхний этаж. Двое людей Себастиана охраняют лифт и коридор. Тот, что повыше, говорит Себу: «Операция закончилась. Он в палате с Камиллой».

Мы спешим по коридору, стараясь не шуметь, на случай если Неро еще спит.

Но когда мы выглядываем из-за двери, он сидит на кровати, худой и бледный, но удивительно проницательный.

– Почему вы выглядите хуже, чем я? – спрашивает парень.

– Енин мертв, – говорит Себ вместо объяснения. – Он сжег наш дом.

– Наш дом? – переспрашивает Неро.

– Ага, – кивает Себ. – Мне жаль. Я в каком-то смысле позволил ему сделать это.

– Что ж, черт, – говорит Неро.

Судя по его ошарашенному голосу, парень не может в это поверить, что я прекрасно понимаю, учитывая, что этот дом принадлежал их семье сотню лет. Поразительно, как то, что существовало так долго, было уничтожено за считаные часы.

– Но машины мои хотя бы остались? – спрашивает Неро.

– Нет, – морщится Себ.

Неро гневно смотрит на брата, и я вижу, что его крутой нрав никуда не делся, каким бы слабым ни было его тело.

Камилла сжимает бедро парня через одеяло.

– Ничего, – говорит она. – Твои любимые стоят в нашей мастерской.

– Там еще люди погибли, – напоминает ему Кэллам.

Неро пожимает плечами, не слишком взволнованный их судьбой.

– Люди встречаются чаще, чем мотоцикл «Индиан-Скаут» 1930 года, – но через пару секунд любопытство берет над ним верх. – Кто умер? – спрашивает парень.

– Боско Биначи, например, – говорит Себ.

– Пф-ф-ф, – фыркает Неро. – Да он и гроша ломаного не стоит.

Я смущенно топчусь в дверях, не уверенная, что мне следует здесь находиться. Вряд ли Неро хочет меня видеть, да и Камилла тоже.

Прежде чем я успеваю придумать предлог, чтобы улизнуть, Неро пристально оглядывает меня своими проницательными серыми глазами и говорит:

– Не будь такой дерганой – если твой отец мертв, мы все можем расслабиться.

– Мне очень жаль… – начинаю я, но Неро отмахивается.

– А, забей. Впрочем, чтоб ты знала, ваша свадьба была тот еще отстой, так что я рад, что подарил вам тостер на два ломтика, а не на четыре.

Аида фыркает, и я понимаю, что такая шуточка в духе Неро. А может, такое прощение. Так или иначе, меня это устраивает.

Камилла выглядит совершенно измученной за все часы, проведенные в больнице, но она улыбается, подперев подбородок ладонью и прислонившись к кровати Неро. Она явно в восторге, что парень полностью в сознании и общается вот так, что, как я полагаю, является его обычной манерой речи.

– Мы ненадолго, – говорит Кэл. – Мы оставили Майлза у моих родителей.

– Если мы вскоре не вернемся, Имоджен, наверное, купит ему еще двадцать костюмчиков и попытается причесать, – добавляет Аида.

– Ну, он слегка лохматый, – говорит Кэл.

– Он младенец, – Аида закатывает глаза. – Радуйся, что он не лысый как коленка, как ты был до трех лет.

– Но в итоге-то они отросли, – отвечает Кэл, непроизвольно потирая голову.

– В общем, всем пока, – говорит Аида, махая на прощание. – Рада, что ты жив, старшой.

– И я, – замечает Неро, глядя на Камиллу, а не на сестру.

– Мы, пожалуй, тоже пойдем, – говорит Себ.

Мы спускаемся к лифту, пропуская Кэллама и Аиду вперед, потому что оба медленно ковыляем на негнущихся ногах. На выходе Себ подкупает фельдшера, чтобы тот осмотрел мое плечо. За шестьсот долларов парень накладывает на рану еще пару швов, затем дает мне дополнительную дозу антибиотиков и пару пробников обезболивающих.

Что бы он там мне ни дал, оно действует почти незамедлительно. Я чувствую себя тепло и расслабленно, и адская боль в моем плече уменьшается до легкого покалывания. Себ и сам принимает парочку, так что он больше не опирается на меня всем весом при ходьбе.

Пока мы ковыляли пару кварталов от больницы, чтобы поймать такси там, где дорога не перекрыта, все огни в зданиях стали яркими и мерцающими. С озера дует легкий ветерок, и воздух пахнет чистотой и свежестью.

Себастиан обнимает меня за плечи.

– Вызовем такси до нашей квартиры? – спрашивает он.

Я даже не думала о том, куда мы поедем. Разумеется, в дом семьи Себастиана мы вернуться не можем. В дом своего отца я бы не поехала ни за что на свете. Так что вполне логично, чтобы мы отправились туда, куда и собирались сразу после свадьбы, – в прекрасный лофт, который мы с Себом выбрали вместе, когда еще не случилось ничего ужасного, когда наше будущее казалось светлым и многообещающим.

Я хочу туда больше всего на свете.

Я хочу вернуть чувство, что все будет хорошо. Что мы с Себастианом сможем устроить совместную жизнь, только вдвоем, и сделать ее такой, какой захотим.

Он внимательно смотрит на меня.

Он не спрашивает о том, где нам спать сегодня ночью. Он спрашивает, сможем ли мы попробовать снова, попытаться воплотить нашу мечту в реальность, вернуть все как было.

– Да, – отвечаю я. – Нет другого места, где я хотела бы оказаться.

Себастиан останавливается на тротуаре, хватает и целует меня.

Я чувствую на его губах привкус дыма, но это не неприятный вкус.

Огонь не всегда несет смерть и разрушение. Порой он сжигает старые и гнилые кусты, чтобы могли вырасти новые.

Мы берем такси до нашей квартиры.

Кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как мы вместе выбирали это место и присылали сюда ту немногочисленную мебель, которую успели приобрести.

Когда мы открываем дверь, здесь пахнет чистотой и новизной, а не нами с Себастианом. Квартира стерильна и обезличена – ни намека на запах его мыла или одеколона или моего любимого сорта кофе.

Я с трудом узнаю сверкающую современную кухню и просторную гостиную без дивана, где красуется пока лишь прекрасное пианино – последний подарок Энзо.

Это еще не дом.

Но станет. Очень скоро станет.

С каждым часом, проведенным здесь, квартира будет все больше наполняться нашими личными чертами. Мы будем смеяться и беседовать, собирать воспоминания и пережитые моменты.

– Мне следовало перенести тебя через порог, – говорит Себ.

– Не обижайся, любовь моя, но ты себя-то едва несешь, – замечаю я.

– Не беспокойся, во мне осталась куча энергии, – отвечает он с полуулыбкой. – В конце концов… технически, у нас продолжается медовый месяц.

Эта улыбка снова придает его лицу мальчишеские черты, и Себ кажется возмутительно красивым. Он вновь похож на парня, который пытался спасти меня от похитителя. Того, кто обыграл меня в бильярд, но был слишком благороден, чтобы взять свой приз.

Я хватаю мужа за руку и тащу его в ванную.

Аккуратно и нежно мы снимаем друг с друга одежду. Мы принимаем вместе душ, смывая по очереди кровь, грязь и сажу с кожи друг друга. Трудно отличить пятно от синяка – каждый из нас по всему телу порезан и избит до безобразия.

Но это не важно. Это свидетельства того, через что мы прошли, чтобы быть вместе. Как ни странно, они наполняют меня счастьем. Потому что если все это не смогло убить нас, не смогло разделить нас, значит, ничто не сможет.

Когда мы оба совершенно чистые и все еще слегка одурманенные, мы заваливаемся в кровать на хрустящие новенькие простыни, на которых еще никто никогда не спал.

Себастиан ложится на живот у меня между ног и лижет мою киску длинными медленными мазками. Его рот потрясающе теплый, а губы и язык невероятно мягкие, потому что парень только что побрился.

Я лежу спиной на подушке, чувствуя себя так, словно парю и плыву по течению, словно я частично в этом мире, а частично – вне его.

В прошлый раз мне был нужен грубый секс, я жаждала его, мне все было мало. А сегодня мне нужна эта нежность, эта забота.

Себастиан всегда знает, что мне нужно. Похоже, он уже изучил мое тело лучше, чем я сама. Он касается меня приятнее, чем я себя, посылая одну за другой волны удовольствия вверх по моему животу и вниз по ногам.

Чем дольше Себ ласкает меня, тем более чувствительной я становлюсь. Моя киска пульсирует. Я чувствую каждый миллиметр кожи, каждое нервное окончание, которое вспыхивает под его языком.

Ощущения достигают такой остроты, что я едва осознаю, когда начинаю кончать. Я погружаюсь в глубокий и чувственный оргазм, который, кажется, длится вечно.

Себастиан продолжает ласкать мой клитор, не ускоряясь и не замедляясь, просто растягивая кульминацию как можно дольше.

Когда все заканчивается, Себ забирается на меня сверху и входит в меня – его член уже встал от возбуждения, пока он делал мне куни.

Мое влагалище стало таким набухшим и чувствительным, что толчки ощущаются невероятно интенсивно, хотя парень старается быть осторожным. Через несколько минут я понимаю, что в этой позе идет слишком сильная нагрузка на его колено, поэтому сама забираюсь на Себа сверху, позволяя ему в свою очередь откинуться на подушки, пока я сижу на нем верхом.

Лунный свет проникает сквозь тонкие занавески, высвечивая каждую морщинку и черточку на лице Себастиана. Когда он смотрит на меня, внимательно и серьезно, его глаза кажутся скорее золотистыми, чем карими.

Я медленно подкручиваю бедра, подолгу скользя на его члене вверх и вниз. Парень тянется, чтобы поласкать мои груди, а затем садится на подушке, чтобы взять одну из них в рот и пососать, пока я двигаюсь на нем.

Кажется, Себ помешан на моей груди, потому что он постоянно трогает или посасывает ее, пока мы занимаемся сексом. А у меня уже начинается зависимость. Чем чаще парень это делает, тем более чувствительной она становится, и это ощущение уже неразрывно связано с тем, как же приятно ощущать его член внутри себя.

Как и у любого хорошего спортсмена, у Себастиана потрясающая координация движений. Он может сосать мою грудь, трахать меня и ласкать пальцами мой анус одновременно. Стимуляция стольких эрогенных зон сразу – это, попросту говоря, феноменально.

Все мое тело трепещет от удовольствия. Я становлюсь ненасытной и опьяненной вожделением. Я уже чувствую приближение нового оргазма. Я стараюсь замедлить темп, чтобы подольше подвигаться на члене, – происходящее так приятно, что мне даже не хочется кончать, я просто хочу продолжать.

Но сдерживаться невозможно.

Я запрокидываю голову назад и вскрикиваю, моя киска плотно обхватывает его член, сжимая каждый дюйм его плоти.

Себастиан крепко хватает меня за бедра, его пальцы впиваются в мои ягодицы. Он входит в меня, и его член извергается. Я жадно продолжаю двигаться, желая, чтобы вся его сперма оказалась внутри меня, до последней капли. Мне нравится, как его оргазм вызывает мой, а мой – его. Для нас обоих нет ничего более эротичного, чем заставить другого кончить.

После мы лежим бок о бок на кровати, переплетя наши длинные ноги. Я прижимаюсь лицом к его шее, и с каждым вдохом мои легкие наполняются ароматом моего мужа.

В каком-то смысле сегодня был худший день моей жизни. В каком-то смысле – лучший.

Потому что я наконец-то дома со своим супругом. Мы впервые спим вместе на нашей кровати.

Я надеюсь, у нас впереди еще тысяча таких ночей, пока мы не состаримся и не поседеем. Я надеюсь провести свою последнюю ночь на земле в его объятиях.

Пока я засыпаю, Себастиан произносит:

– Теперь, Елена, только ты и я. Я благодарен тебе за спасение моего брата сегодня. Но я хочу, чтобы ты знала… твоя безопасность для меня важнее чьей-либо еще. Я люблю тебя больше всех на свете. Я буду любить, защищать и обожать тебя всю нашу жизнь. И никогда не перестану.

– Я больше никогда не подведу тебя, – обещаю я. – Больше никакого эгоизма и никаких тайн. Ты для меня все, Себастиан. И я буду доказывать тебе это каждую минуту каждого дня.

– Я знаю, – говорит он, нежно целуя меня возле уха.

Я поднимаю подбородок, чтобы Себ мог поцеловать меня в губы.

Я просыпаюсь рядом со своей женой в нашей новой постели в нашей новой квартире.

Даже после всех потерь я не могу не испытывать счастья при мысли о том, чего я достиг.

Елена мой приз. Прямо как та ночь на пирсе, когда мне разбили колено, ночь, когда я встретил девушку, была поворотной в моей судьбе. Одно-единственное событие, которое изменило ход жизни.

Мне начинает казаться, что такие ночи – это вполне неплохо.

Возможно, судьба действительно существует.

Потому что ничего из того, что, как я думал, я для себя желал, не принесло бы мне такого счастья.

Я выскальзываю из постели, чтобы сходить за свежим кофе и круассанами в маленькую пекарню на первом этаже нашего дома. Когда я возвращаюсь, Елена уже потягивается и ворочается в постели, ее серебристые светлые волосы вьются после того, как она заснула с мокрой головой.

Девушка открывает глаза и произносит:

– Не ускользай, мне не по себе от этого.

Я передаю ей чашку кофе со словами:

– Больше нет поводов для беспокойства.

Елена делает глоток, ее лицо серьезно.

– Но ведь так не бывает, правда?

Полагаю, она права. В нашем мире всегда есть другие враги. Другая угроза. Енина не стало, но кто займет его место?

– Хочешь уехать? – спрашиваю я. – Отправиться в Париж, как Данте? Или в Барселону?

В Токио?

Елена размышляет над моими словами, откусывая и медленно жуя круассан. Наконец она проглатывает и отвечает:

– Я только начала проникаться Чикаго. К тому же, Себастиан… мы те, кто мы есть. Ты никогда не хотел этой короны, но теперь она твоя. Я никогда не хотела быть дочерью «Братвы», но я убила Родиона и убью снова, если придется. Я хочу, чтобы у меня был выбор… но я не боюсь своей темной стороны. Я ненавидела ее, когда мне казалось, будто я разделена надвое: на добрую половину, как моя мать, и злую – как отец. Теперь я думаю… они обе – просто я. И так было всегда.

Я думал что-то подобное. Я думал, что был хорошим человеком, пока внутри меня не щелкнул переключатель, выпустив монстра.

Но, возможно, Елена права, и мы оба лишь оттенки серого. Будет ли нам уютно в простой, законопослушной и достойной жизни, где нет места другим половинам нас?

– Мне нужно съездить к Миколаю сегодня, – говорю я. – Хочешь поехать со мной?

– Да, – отвечает Елена. – Я хочу быть с тобой везде.

После того, как мы приняли душ и оделись, мы отправляемся в особняк на севере города.

Елена с большим интересом разглядывает разросшийся сад и готическое здание.

– Какое странное место, – говорит она. – Такое темное и удаленное отовсюду. И все же оно прекрасно…

– Думаю, Мико и Несса любят уединение.

Когда я стучу в дверь, нам открывает не Несса, а экономка, симпатичная девушка с темными волосами и польским акцентом, напоминающим акцент Миколая.

– Проходите, – вежливо говорит она. – Хотите выпить?

– Просто воды, пожалуйста, – отвечаю я.

Она приносит нам по бокалу, пока мы ждем хозяев в той же гостиной, что и я в прошлый раз. Судя по всему, Елене хотелось бы встать и осмотреть все книги, картины и украшения на полке над большим пустым камином. Но она не хочет показаться грубой, поэтому пьет воду, блуждая глазами по комнате.

Через несколько минут Несса и Миколай входят вместе, держась за руки. Несса кажется бледнее и тише, чем обычно. Она выглядит уставшей, но довольной, словно достигла какой-то непростой цели. На девушке свободное платье вместо привычной одежды для танцев.

Миколай, напротив, кажется счастливее, чем когда-либо. Он кипит энергией.

– Мы встречаемся как победители, – говорит он. – Надеюсь, Елена, что это не задевает тебя. Я сожалею о твоей потере.

– Спасибо, – тихо отвечает Елена. – Мой отец не был потерей. Я сожалею лишь о брате.

– Но он жив, да? – спрашивает Миколай.

– Да, – отвечает Елена, не раскрывая подробностей.

Мы несколько раз названивали в больницу, чтобы разузнать об Адриане. Он действительно жив, но отказался от посещений.

– Надеюсь, наше сотрудничество продолжится, – обращается ко мне Миколай. – Я так понимаю, теперь ты станешь доном Чикаго.

– Это еще не решено, – отвечаю я. – Данте не хочет этот пост, но Неро второй по старшинству.

– Кэллам Гриффин сказал мне, что Неро не заинтересован в лидерстве – только в управлении инвестиционной частью бизнеса.

Внутри меня что-то неприятно сжимается.

– Возможно, так и есть, – признаю я.

Миколай оглядывает меня с головы до ног своими бледно-голубыми глазами.

– Я узнаю лидера, когда вижу его перед собой, – говорит он. – Давай не будем тянуть с формальностями в рамках нашего партнерства. В ближайшие месяцы я хочу многого добиться.

– Чего, например? – спрашиваю я, чувствуя любопытство, вопреки себе.

– Дело не в том, «чего», – говорит Миколай, улыбаясь уже вовсю. – А «почему».

Он бросает взгляд на Нессу, сидящую рядом с ним на диване, поджав под себя босые ноги. Ее щеки розовеют под легкой россыпью веснушек.

– Мико… – предупреждающие произносит она.

– Но ведь Себастиан наш давний друг, не так ли? – говорит он. – Мы можем ему рассказать.

– Ты просто хочешь рассказать всем подряд, – смеется девушка. Обернувшись к нам с Еленой, она говорит: – Мы ждем ребенка.

– Правда? Поздравляю! – я неосознанно опускаю взгляд на живот Нессы. И действительно, я замечаю небольшую выпуклость на ее в остальном стройной фигуре. – Когда срок?

– В феврале, – отвечает девушка. – Еще рано. Возможно, нам не следовало никому говорить.

Она строго смотрит на Мико, но в исполнении Нессы строгий взгляд получается слишком теплым и обожающим, чтобы хоть как-то укорить ее супруга.

Впрочем, я сомневаюсь, что Миколая можно было бы усмирить. Он явно вне себя от радости, что Несса носит под сердцем его ребенка.

Я счастлив за них, но испытываю и другое чувство – то, в котором не хочу себе признаваться. Я смотрю на Елену. У нее странное выражение лица, словно девушка задумалась о чем-то, что ее озадачило. Она быстро встряхивает головой и говорит:

– Это замечательно! Вы, должно быть, очень воодушевлены.

Мы остаемся в гостях еще около часа. Мы с Миколаем обсуждаем дела, Елена и Несса иногда присоединяются к нам, а иногда обсуждают между собой другие вопросы.

Мико полон энергии и амбиций. Судьба улыбается ему.

Его оптимизм заразителен. Я и так был склонен чувствовать себя королем мира, но теперь, когда Елена рядом со мной, а с подачи Мико я разделил его амбиции и энтузиазм, мы строим планы, которые месяц назад казались невозможными. Планы, которые можно назвать мечтами и безумием, но которые, тем не менее, возможно, достижимы.

Когда мы наконец уходим, я пожимаю Мико руку и говорю:

– Спасибо, что был на моей стороне.

Глядя мне в глаза, он произносит:

– Несса всегда высоко о тебе отзывалась. Я думаю, это положит начало долгой дружбе.

Несса обнимает Елену. Поначалу та кажется удивленной, но затем обнимает девушку в ответ, слегка улыбаясь.

– Я хочу посмотреть на вашу новую квартиру, – говорит Несса.

– Приходи в любое время, – тепло отвечает Елена.

Забираясь в машину, она выглядит приятно удивленной и говорит мне:

– Я никогда еще никого не приглашала. В доме моего отца я не могла этого сделать.

– Теперь ты можешь приглашать кого угодно, – говорю я. – Правда, у нас нет мебели.

По пути домой мы останавливаемся у больницы, где Адриан лечит свои ожоги. Я пытаюсь убедить медсестру, что Елена – единственный член семьи парня, но та отсылает нас без лишних разговоров.

– Пациент четко дал понять, что не хочет никого видеть.

Когда мы разворачиваемся, чтобы уйти, Елена смотрит на меня, и ее глаза затуманены тревогой.

– Думаешь, он правда меня ненавидит?

– Я… – я хочу сказать «нет», но не могу лгать ей. Я видел лицо парня, когда тот прошипел: «Это твоя вина».

– Не думаю, что Адриан сейчас в себе, – говорю я.

Проблема в том, что я не уверен, временное ли это явление. Не видя его, сказать трудно.

Когда мы возвращаемся домой, Елена ложится поспать. Она кажется такой же уставшей, как Несса, утомленной событиями вчерашнего дня.

Прошедшие недели превратились в одно сплошное размытое пятно.

Смерть моего отца и кровавая битва у дома Галло устроили нам жаркие деньки с полицией Чикаго. Те уже и так расследовали массовое убийство в соборе – не требуется много детективной работы, чтобы связать воедино неудачную свадьбу, тела на лужайке Галло и обугленные руины их дома.

Мы с Себастианом вынуждены выслушивать бесконечные консультации с юристом Галло, а затем еще отвечать на бесконечные вопросы в полиции. При этом Себастиан платит огромные взятки, а также полагается на все возможное коллективное политическое давление, которое Гриффины и Галло могут оказать, чтобы все это прекратилось.

Это могло бы и не сработать, если бы не полное отсутствие свидетелей.

Галло жили в Олд-Тауне несколько поколений. Энзо Галло был столпом общества. Никто не хочет давать показания против его сына.

Официальная версия такова: мой отец убил Энзо в храме, а затем приехал к дому Галло, чтобы спалить его дотла. Он был убит Боско Бианчи, который в свою очередь был застрелен одним из людей моего отца.

Винченцо Бианчи вполне готов подыграть этой истории за соответствующую цену. Себастиан отдает ему букмекерские конторы моего отца, хотя и оставляет себе ту половину денег, что Миколай переводил на его счет.

Остальные дела «Братвы» отошли польской мафии. Миколай разрабатывает планы по расширению, твердо настроенный дать своему не родившемуся пока ребенку жизнь, достойную, цитирую: «самого прекрасного малыша в мире».

Я сотню раз пыталась навестить брата или позвонить ему, но он не давал. Я думаю о той боли, которую он, должно быть, испытывает, и злости на то, что с ним случилось, и мне хочется плакать. Адриан не был особенно тщеславным, но он гордился своей внешностью и своим успехом у женщин. Обезображивание для него участь хуже, чем смерть.

Я не знаю, что с этим делать. И, честно говоря, я была не так погружена в это, как могла бы.

Сначала я чувствовала безумную усталость, потом меня тошнило. А затем мысль, которая посетила меня во время нашего визита к Миколаю и Нессе, подтвердилась.

Когда Несса объявила о своей беременности, я кое-что осознала, к своему удивлению. Я вспомнила, что у меня уже с месяц не приходили месячные.

Мы с Себастианом не особо заботились о предохранении. В большинстве случаев мы занимались сексом спонтанно и в общественных местах, тайком, еще до того, как поженились. Не самые подходящие обстоятельства для использования презерватива. Потом была наша встреча в подвальной камере, когда мы меньше всего думали об осторожности…

Так что, полагаю, удивляться тут нечему. Мне просто казалось, что нужно чуть больше «попыток», чтобы это действительно случилось.

Я делаю тест, не особо веря, что он окажется положительным.

Вторая розовая полоска появляется незамедлительно, яркая и четкая.

Я роняю тест в раковину, не в силах совладать с собой от изумления.

Понятия не имею, как отреагирует Себастиан. Часть меня боится, что он разозлится – мы и так влюбились и поженились слишком быстро. Казалось, что следующий и самый ответственный шаг должен быть более взвешенным.

Что я знаю наверняка, так это то, что я ни на день не буду скрывать от него беременность. Я обещала – больше никаких тайн.

Так что я жду в пустой гостиной, сидя на банкетке для пианино, потому что дивана у нас нет. Я пыталась немного поиграть, чтобы отвлечься, но мои руки слишком напряженные и дрожащие.

Я выпрямляюсь, услышав, как в замке поворачивается его ключ. Кажется, все, что я собиралась сказать, вылетело у меня из головы в одно мгновение.

Себастиан открывает дверь. Поначалу на его лице появляется радость оттого, что я жду его там, а затем она сменяется беспокойством, когда парень замечает нервозность на моем лице.

– Что не так? – спрашивает он.

– Ничего, – отвечаю я. – Вернее, я не знаю, «так» это или «не так»… это может быть хорошо…

– Что? – спрашивает он, с обеспокоенной полуулыбкой. – Ты в порядке?

– Я… вообще-то беременна, – признаюсь я.

Уставившись на меня, Себ замирает от шока.

Затем он подхватывает меня и кружит – что-то, на что способен только мужчина его роста.

– Ты серьезно? – повторяет он снова и снова. – Ты уверена?

– Да, – смеюсь я. – Абсолютно уверена.

– Это лучшая новость, которую ты только могла сообщить, – вскрикивает он, и его лицо озаряется таким светом, какого я еще не видела. – Это лучшее, что только могло случиться.

– Правда?

– ДА! Боже, поверить не могу. Я в восторге!

Он прямо на месте, посреди гостиной, становится на колени и прижимает ухо к моему животу.

Я смеюсь.

– Ты не услышишь ничего, кроме урчания моего желудка. Кроха пока размером с горошинку.

– Когда мы идем к доктору? Я хочу увидеть его!

– Ты не можешь знать, что это «он»!

– Мне плевать, кто там. Я хочу обоих. Там могут быть двое – разве близнецы не передаются по наследству?

– Боже, надеюсь, что нет, – говорю я. – С одним проблем не оберешься.

На меня накатывает волна грусти, когда я представляю, что у меня будут близнецы, которых Адриан не увидит. Он бы решил, что это лучшая шутка – еще одна парочка маленьких блондинов, бегающих вокруг, борющихся и дразнящих друг друга…

Я мотаю головой, чтобы избавиться от этой мысли. Вряд ли у меня близнецы. Я бы это почувствовала. Когда я подношу руку к животу, я представляю там только одного ребенка.

Кроме того, мои дети все равно не будут блондинами. Галло темные даже по меркам итальянцев, а Себастиан самый смуглый из всех. Стоило мне увидеть Майлза Галло, как я поняла, что все мои дети будут похожи на Себа. И именно этого я и хочу.

Счастье Себастиана рассеивает мое беспокойство. Я хочу этого ребенка так же отчаянно, как и он. Семь месяцев кажутся слишком долгим сроком до рождения нашего ребенка – разница всего в месяц с ребенком Нессы и Мико. Наши дети не будут родственниками по крови, но они будут друзьями или дальней родней – называйте как хотите. Я рада, что мы с Нессой быстро становимся подругами, и мне будет с кем разделить этот опыт.

Аида вне себя от счастья, когда я рассказываю ей.

– Потрясающе! – восклицает она. – Вот уж не думала, что Майлза будут окружать двоюродные братья или сестры с моей стороны – я была так зла на Данте, что он увез Серену прочь раньше, чем мы успели с ней познакомиться. Наши дети пойдут в школу всего с разницей в год или два – это же почти ничего!

Она оценивающе оглядывает меня с головы до ног.

– По тебе пока вообще не скажешь, – замечает девушка. – Повезло тебе быть такой высокой. Я к концу срока была просто гигантской. И не ведись на естественные роды – это ужасно! Соглашайся на любую анестезию!

Единственное неудобство, связанное с беременностью, – это наш с Себастианом медовый месяц в Европе. Меня слишком тошнит для похода по Альпам.

Впрочем, это не имеет значения. Наш лофт уже ощущается как отпуск – как самое прекрасное и спокойное место для уединения. Я так счастлива там, где нахожусь, что не хочу никуда уезжать.

Мы с Себастианом проводим все время, обставляя, украшая и убирая квартиру, чтобы устроить вечеринку в честь Неро, когда тот наконец выпишется из больницы.

Шутки ради Себастиан заказал ему торт в виде гоночной машинки – такой, который обычно заказывают детям на пятилетие.

После нескольких недель больничного питания Неро смотрит на торт так, словно это самая прекрасная вещь на земле.

– Я обожаю его, – искренне говорит он. – Я хочу съесть его целиком.

– Он весь твой, – отвечает брату Себ. – Это меньшее, что мы можем для тебя сделать.

– Ты чертовски прав, – говорит Неро, втыкая вилку в торт, даже не потрудившись отрезать кусок.

– Не беспокойтесь, – замечает Грета. – Для всех остальных я принесла канноли.

Она начинает разносить по кругу маленькие трубочки, мастерски наполненные идеальным количеством рикотты и посыпанные сахарной пудрой. Они выглядят так, словно их только что привезли из модной пекарни, но я уже достаточно хорошо знаю Грету, чтобы ожидать от нее что-то, кроме домашней выпечки.

Камилла сидит рядом со своим отцом, лысеющим мужчиной среднего роста с темными волосами и глазами и добрым лицом. Я помню, Себастиан говорил, что тот был механиком, и именно он обучил Камиллу искусству обращения с автомобилями.

Мужчина с огромным интересом смотрит на канноли, а затем откусывает кусочек.

– Бог мой, – говорит он. – В жизни не пробовал ничего вкуснее.

Грета заливается краской от удовольствия.

– Это мое фирменное блюдо, – скромно говорит она.

– Вы не думали открыть пекарню? – спрашивает отец Камиллы. – Или кафе?

– О, нет. То есть я, пожалуй, задумывалась пару раз, но не всерьез…

– Вам определенно стоит это сделать! Было бы преступлением прятать такой талант…

Грета смеется и смущенно машет на мужчину рукой, но я замечаю, что она садится по другую сторону от него, чтобы съесть свои канноли, и что они проводят остаток вечера, общаясь друг с другом.

Мы все понемногу исцеляемся.

Себастиану и самому вновь пришлось лечь на операцию, чтобы вылечить колено. Он шутит, что они с Неро могут вместе ездить на физиотерапию. Неро потерял желчный пузырь и часть печени, но должен полностью восстановиться, если не считать шести отчетливых и впечатляющих шрамов на различных участках тела.

Даже Адриан в конце концов вернулся домой, в особняк, арендованный нашим отцом на Астор-стрит.

Я услышала об этом от нашего троюродного брата Гриши Лукина. Он позвонил мне незадолго до Рождества со словами: «Адриана наконец-то выписали».

– Ты его видел? – спрашиваю я, и мое сердце бешено бьется о ребра. В ответ я чувствую еще одно легкое движение пониже пупка – малыш пинается, как, кажется, он делает всегда, когда я испытываю какие-либо сильные эмоции.

В конечном итоге это мальчик. Себастиан был прав, и УЗИ на двадцатой неделе это подтвердило.

– Нет, – говорит Гриша, и я почти слышу, как он качает головой. – Он никого не хочет видеть. Он закрылся в доме один на пару с медсестрой.

– Какой медсестрой?

– Кажется, он нанял девушку из больницы. Как рассказал Миха – какую-то симпатичную блондинку. Она работала в ожоговом отделении и теперь заботится об Адриане круглосуточно. Миха думает, что между ними что-то есть.

– В романтическом смысле? – удивленно переспрашиваю я.

– Не знаю, – говорит Гриша. – Так мне сказал Миха. Но ты же знаешь, что он тот еще болван.

Как ни странно, эта мысль успокаивает меня. Я не хочу, чтобы Адриан был один. Если с ним есть хотя бы один человек, который о нем заботится, это уже лучше, чем никого.

– Кто она? – спрашиваю я Гришу.

– Да ни черта я не знаю, – говорит он. – Это все просто слухи. Я позвонил тебе просто потому, что ты всегда была моей любимицей, моя маленькая Эльза.

Теперь я точно уверена, что он ухмыляется по ту сторону трубки. В иное время я бы послала его на хрен, но почему-то это прозвище меня больше не задевает.

– Спасибо, Гриша, – говорю я.

– Ну давай, – упрашивает он меня. – Спой мне хотя бы строчку…

Это уже перебор.

– Хрена с два, – говорю я и вешаю трубку.

Я сижу так какое-то время, глядя, как за окном падают крупные пушистые снежинки.

Я вижу, как огоньки на нашей елке отражаются в стекле. Мы с Себастианом вместе выбирали и украшали ее. Потом мы приготовили попкорн и посмотрели фильм, уютно устроившись на диване, который наконец-то доставили на прошлой неделе.

Такие простые удовольствия, и все же я не променяла бы их ни на что на свете. Вот из чего состоит жизнь – из крошечных мгновений счастья, нанизанных как огоньки на ниточку. Соедини их все вместе, и они засияют ярче всего на свете.

Пошарив в ящике с канцелярскими принадлежностями, я нахожу чистую рождественскую открытку, на которой изображен олень в березовом лесу под звездным небом.

Мой брат сменил номер, и я знаю, что он меня и на порог не пустит. Но, возможно, он прочтет открытку.

Я сажусь и пишу:

Я закрываю открытку и кладу ее в цветной конверт. Затем я заклеиваю ее и пишу адрес.

Я не особо жду, что Адриан мне ответит.

Иногда достаточно просто протянуть руку. Даже если знаешь, что протягиваешь ее в пустоту.

Когда я прихожу домой из продуктового, на столе в коридоре лежит письмо.

Именно туда мы с Себом складываем корреспонденцию – во всяком случае, те письма, которые хотел бы увидеть другой человек. Флайеры и реклама отправляются в мусор, а настоящие письма кладутся туда.

Конечно, теперь мы не часто их получаем. Почти всегда это поздравления с днем рождения или благодарности. Иногда приглашение на вечеринку или благотворительное мероприятие.

Чего-то подобного я и ожидаю, беря в руки увесистый конверт с дорогим грифельно-серым покрытием. Только перевернув его, я замечаю печать.

Это старомодная корона, обрамленная двумя оливковыми ветвями. Изображение вдавлено в расплавленный воск темно-красного цвета – цвета запекшейся крови.

Оно пугает меня так сильно, что я чуть не роняю конверт обратно на стол. Но я заставляю себя сломать печать, и, подсунув ноготь большого пальца под уголок, приподнимаю его, чтобы вытащить два листа бумаги, лежащие внутри.

Письмо написано от руки аккуратным почерком.

К письму приложен упомянутый список правил и предписаний. Они также написаны от руки витиеватым, но довольно разборчивым почерком:

Я отбрасываю письмо, не желая читать далее.

Слава богу, Лео в школе и, вероятно, еще этого не видел.

Я несусь в кабинет Себа и, не стучась, рывком открываю дверь. Он поднимает взгляд от компьютера. Муж рад меня видеть и не слишком озабочен моим агрессивным появлением.

Все эти годы Себастиан остается до неприличия привлекательным. Трудно злиться на супруга, когда при виде него у меня всякий раз порхают бабочки в животе.

Теперь в волосах моего мужа появилась небольшая седина, и он носит очки для чтения в черной оправе, но все это лишь придает ему интеллигентности и солидности, вытесняя прежние мальчишеские черты. Себ все такой же высокий и подтянутый, как и всегда, с красивым худым лицом и пристальными карими глазами под прямыми и темными бровями.

– А вот и ты, – улыбаясь, говорит он.

– Почему у нас в коридоре лежит письмо о зачислении в академию «Кингмейкерс»? – резко спрашиваю я.

– Полагаю, потому что Лео туда зачислили, – спокойно отвечает Себ.

– Почему он вообще подал туда заявление? – вскрикиваю я. – Почему он вообще знает о ее существовании?

Себ снимает очки и складывает их, вставая из-за стола. Он подходит ко мне и встает рядом, возвышаясь надо мной так, как это может только он.

Муж делает это не для того, чтобы запугать меня. Он хочет меня утешить. Но ничто не способно унять мою тревогу.

– Он не поедет, – говорю я.

Себастиан вздыхает. Он не хочет спорить со мной. Он никогда не хочет. Но он также никогда мне не врет. Это обещание, которое мы держим все эти годы, – всегда говорить правду. Какой бы тяжелой она ни была. Какой бы болезненной.

– На следующей неделе ему исполняется восемнадцать, – говорит Себастиан. – Это не нам решать, Елена.

Я поворачиваюсь к нему лицом, чтобы муж увидел боль в моих глазах.

– Там небезопасно, – говорю ему я. – Это место набито отпрысками худших преступников со всего мира…

– Да, – соглашается Себастиан. – Но это не делает его небезопасным. Это единственное место, где он будет в безопасности, Елена. Единственное место, где есть Убежище.

Его слова – правда, хоть я и не хочу этого признавать. Если Лео пойдет в обычное учебное заведение, любой из наших врагов может атаковать или убить его. Только в «Кингмейкерс» существует нерушимое правило, запрещающее нападать на кого-либо из студентов на протяжении всего их обучения.

Но каковы бы ни были правила… Лео будет посещать занятия с людьми, которые ненавидят нас больше всего. Во всяком случае, с одним очень конкретным человеком.

– Дин тоже будет там… – шепотом произношу я.

Себастиан вздыхает.

– Я знаю, – говорит он.

Дин – сын Адриана. Он всего на полгода младше Лео. В «Кингмейкерс» они будут на одном курсе. И на одном отделении. Оба наследники.

– Могу только представить, что рассказывал ему Адриан, – говорю я.

Я так и не восстановила отношения с братом. Он не позволил. Он ненавидит меня все эти восемнадцать лет. Себастиана он ненавидит еще больше. Я уверена, что его сын будет испытывать отвращение и презрение к Лео. Представить не могу, чтобы они жили бок о бок и не поубивали друг друга.

Адриан вернулся в Москву вскоре после рождения сына. Это единственная причина, почему неприязнь между нами сохранилась на уровне холодной войны, а не полномасштабной битвы.

– Анна тоже пойдет туда, – говорит Себастиан.

Анна – дочь Нессы и Миколая, лучшая подруга Лео. Они неразлучны с тех пор, как были совсем малышами. Возможно, именно поэтому Лео и захотел в «Кингмейкерс» – чтобы оставаться рядом с ней.

– Я удивлена, что Нессу это устраивает. Разве Анна не поступила в Джульярдскую школу[23]?

– Она выбрала «Кингмейкерс», – просто отвечает Себастиан.

Подтекст очевиден. Несса и Миколай позволили Анне сделать свой выбор – мы должны сделать то же.

– Это так далеко, – говорю я Себастиану. – И им не разрешают приезжать домой…

– Всего три года, – отвечает Себ. – Они могут навещать нас летом, главное, не в учебное время.

Моя тревога невыносима. Лео наш единственный ребенок, центр нашего мира. Если с ним что-нибудь случится…

– С ним все будет в порядке, – прочитав мои мысли, говорит Себастиан. Он прижимает меня к своей груди, и я чувствую силу его рук, обнимающих меня, и ровное биение его сердца. – Ты знаешь, какой он умный. И какой талантливый.

– Горе от ума, – говорю я.

Я чувствую, как грудь Себастиана трясется от тихого смеха.

– Так и есть, – говорит он. – Но в конце концов… когда нам удавалось помешать ему сделать то, чего он хочет?

– Никогда, – отвечаю я.

– Он боевой, как ты. Умный, как ты. Если бы я хотел обычного сына с обычной жизнью… – ухмыляется Себастиан. – Я бы женился на любой другой девушке, которая была готова.

Я фыркаю, качая головой.

– Вспоминаешь золотые деньки?

Он нежно целует меня в губы.

– У меня был всего один золотой день. День, когда я встретил тебя.

Я пришла сюда с твердым намерением не поддаваться на утешения. И все же меня успокаивают против моей воли. Я не чувствую ничего, кроме умиротворения, когда Себастиан обнимает меня.

– Вот бы жизнь всегда была простой, – говорю я.

Себастиан целует меня снова.

– Будь так, это была бы не наша жизнь, – говорит он.

Примерно 13,6 кг.

Шутка, основанная на игре слов в оригинале: cultured – культурный, cultured yogurt («культурный» йогурт – молочный продукт, в процессе производства которого используются специальные бактерии (стартерные культуры).

Примерно 2 м.

Примерно 45 м.

Примерно 180 см.

Наркотики запрещены законодательством Российской Федерации, наносят вред вашему здоровью и влекут применение административной и уголовной ответственности.

Мистер Олимпия – международное соревнование по культуризму.

Имеется в виду Арнольд Шварценеггер, семикратный победитель конкурса.

Zegna или Ermenegildo Zegna (рус. «Эрменеджильдо Дзенья») – итальянская компания, специализирующаяся на производстве мужской одежды, обуви, тканей и парфюмерии класса люкс.

Сэвиль-Роу (англ. Savile Row) – улица в Лондоне, где расположено множество ателье, которые шьют на заказ рубашки, костюмы и обувь, в связи с чем улица заслужила славу «мекки мужского костюма».

Примерно 182,2 см.

«Чикаго Бэрс» (англ. Chicago Bears) – профессиональный клуб по американскому футболу, выступающий в Национальной футбольной лиге.

Отсылка на библейскую притчу о братьях Каине и Авеле, в которой Каин убивает брата.

НБА – Национальная баскетбольная ассоциация, профессиональная баскетбольная лига Северной Америки.

Примерно 396 м.

Примерно 183 см.

Украинская деревня (англ. Ukrainian Village) – район Чикаго.

Ид, Оно, по Фрейду является бессознательной частью психики, примитивной и инстинктивной.

Примерно 91 м.

Примерно 4,5 м.

Европейский 41.

Европейский 38,5.

Джульярдская школа (англ. Juilliard School) – одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки.