Английское общество Нового времени, по мнению большинства исследователей, представляло собой причудливое сочетание «старого» (существовавшего со времен средневековья) и «нового» (характерного для периода, находящегося на стыке новой и новейшей истории). Эта «причудливость» была характерна для всех сфер общественной жизни – от политики до идеологии, – но в социальной сфере она проявлялась, пожалуй, наиболее ярко. Один из английских историков заметил, что социальная структура «Туманного Альбиона» в Новое время выглядела как пирамида с узкой верхушкой и чрезвычайно широким основанием. С этим нельзя не согласиться.

На вершине британской «социальной лестницы» находилась так называемая земельная элита. На сегодняшний день, правда, всё ещё не существует единого мнения по вопросу о том, в какой степени аристократия XVIII столетия оставалась «замкнутой кастой», принадлежность к которой определялась сложившимися в веках экономическими, семейными, политическими, дружескими и другими связями. Следует признать, что английский земельный нобилитет действительно был неким раритетом для Европы XVIII в. – хотя бы в силу того, что титул пэра мог быть либо пожалован королем, либо унаследован, но лишь первенцем аристократа, поэтому число английских лордов мало изменилось за столетие с 1688 по 1780 гг. По словам историка Р. Портера, «английское пэрство везло мало пассажиров, но последних отличало впечатляющее корпоративное единство».[43] В то же время, как указывает исследователь Э. Уоссон, в течение XVIII столетия аристократия постепенно разрушала свою замкнутость, включаясь в новые экономические структуры и механизмы.

Так, например, достаточное распространение получили браки между детьми аристократов и «денежных людей». Такие браки были выгодны как лордам, чьи дела начинали приходить в упадок, так и «нуворишам», получавшим аристократический титул. Известно, что управляющий Английского банка и директор Ост-Индской компании, один из богатейших людей того времени Дж. Бэйтмен потратил много усилий на то, чтобы женить на дочери графа Сандерлэнда своего сына, ставшего вследствие этого брака виконтом Бэйтменом.[44] Иногда пэры посылали сыновей работать в наиболее доходные места – например, в Ост-Индскую компанию – наравне с «простыми смертными». Интересно, кстати, что, несмотря на опасения моралистов и сторонников традиционных ценностей «старой доброй Англии», уже в XVII столетии торговля ценилась и уважалась англичанами. «Наши торговцы, – писал просветитель Д. Дефо, – не такие, как в других странах. – …Ряд величайших фамилий, даже среди нобилитета, поднялись из недр торговли».[45] Таким образом, можно предположить, что в XVIII в. англичанин мог изменить свой социальный статус, что свидетельствует о наличии в общественной структуре Великобритании того времени механизмов социальной мобильности.

С другой стороны, стремление рядового члена общества любой ценой взобраться по существующей в то время «лестнице социального престижа» может, в известной мере, служить подтверждением значимости традиционной системы социальной иерархии в общественном сознании. Так, например, среди многочисленного слоя сельских фермеров – арендаторов, к 1790 г. обрабатывавших около 3/4 английских земель, наблюдалась любопытная тенденция: скопив достаточно средств, они старались, как свидетельствуют источники, во всем копировать образ жизни сельского дворянства. «Иногда я вижу пианино в прихожей фермера, – писал по этому поводу раздраженный дворянин-современник, – и всякий раз желаю, чтобы оно сгорело».[46]

Следующий уровень социальной пирамиды и следующая дискуссионная проблема английской истории XVIII в. – так называемые «люди срединного сорта». Вопрос заключается в том, возможно ли говорить о последних как об уже сформировавшемся к XVIII столетию и имевшем четкие признаки и очертания общественном классе. Разница между уровнем жизни и состоятельности тех, кого, как правило, причисляют к «срединным людям» (подобию среднего класса), была довольно значительной. Так, под «сельским средним классом» историки зачастую подразумевают не только вышеупомянутых фермеров-арендаторов, но и мелкое и среднее джентри – т. н. «сельских джентльменов».[47] Что касается «городского срединного сорта», то к нему чаще всего относят «бизнесменов средней руки». Отдельные элементы городского «срединного слоя» также заметно отличались друг от друга по своему уровню жизни. Так, чтобы завести пивоваренный бизнес, человек должен был обладать начальным капиталом в 10 000 фунтов, для открытия пошивочной мастерской требовалось от 1 000 до 5 000, а для того, чтобы открыть небольшую мясную лавку – и того меньше: от 10 до 100 фунтов. К концу XVIII столетия в Англии проживало около 170 тысяч торговцев-лавочников, владельцев мотелей и таверн, кофеен, мастерских и пр. Не случайно знаменитый экономист Адам Смит называл Великобританию того времени «нацией мелких лавочников».

Одним из «объединяющих» критериев для столь разных по происхождению и положению в обществе групп населения исследователи считают общие убеждения – чувство независимости, недоверчивое отношение как к «чрезмерному произволу исполнительной власти», так и к засилью крупной земельной аристократии. Отметим, что эти черты, позволяющие говорить о зарождении «мировоззрения» среднего класса, начали проявляться лишь во второй половине XVIII столетия, когда вышеуказанные группы населения активно включались в политическую жизнь, участвуя в петиционных кампаниях и различных общественных организациях. В пользу тезиса о начавшемся в XVIII в. самоопределении среднего класса может свидетельствовать и попытка рассмотрения эволюции данного феномена в международном сравнении: в частности, мы можем обнаружить известное сходство процессов, имевших место в Англии в XVIII столетии, с тем, что происходило в Германии лишь столетие спустя – в середине XIX в.

В это же время в среде развивавшегося среднего класса начинает проявляться такой психологический феномен, как социальный стыд и страх «деградировать в унизительную бедность». Об этом, в частности, пишет исследователь Дэвид Нэш, указывающий на то, что XIX, или «буржуазное», столетие «несло в себе заметные проявления стыда и беспокойства». Средний класс мучил, по словам историка, «угрожающий страх внезапной и разрушительной бедности и катастрофического падения по социальной лестнице».[48]

Еже ниже, чем люди «срединного сорта», в воображаемой социальной пирамиде английского общества располагались ремесленники и трудящиеся. Это ткачи, лодочники, конюхи, пастухи, пахари, пекари, уборщики улиц, шахтеры (данный перечень занятий – лишь малая часть всего разнообразия профессий этой социальной группы). Они, как правило, зарабатывали на жизнь одновременно несколькими сезонными или временными работами, сочетая плуг и ткацкий станок, ловлю рыбы, рубку дров, прополку и т. д.

Еще ниже располагались бродяги, нищие, престарелые, больные и безработные – эти, по словам Р. Портера, «плавающие обломки общества, груз, выброшенный за борт». Эти люди брались за любую работу даже за ничтожное вознаграждение. В большинстве других стран бедные того времени были крепостными; в Англии же они были по преимуществу наемными рабочими, хотя по-прежнему назывались «слугами» своих хозяев. К тем, кто не контролировал свой труд, а зависел от других, относились наемные батраки, подмастерья в промышленности и строительстве, прядильщики, чесальщики, ткачи, вязальщики чулок.[49]

Некоторые современники называли Англию «чистилищем для слуг», а современники писали, что осознание тружеником того, что он всю жизнь будет не более чем батраком, существенно подрывало мотивацию к трезвости, трудолюбию и бережливости. Более того, в некоторых источниках есть информация и об ужасном обращении хозяев со своими слугами: так, известен факт, что в 1764 г. фермер из Мальмсберри был осужден за то, что искалечил и кастрировал двух своих подмастерий. Рабочий день трудящегося длился «от рассвета до заката», а условия работы моги быть просто бесчеловечными. Легочные и бронхиальные инфекции были «верными спутниками» жизни английской трудящейся бедноты.

В то же время иностранцы отмечали, что «бедные не выглядят в этой стране настолько бедными, как в других странах». Даже посетивший Англию в конце 1789 г. Николай Карамзин писал: «Какая розница с Парижем! Там огромность и гадость, здесь – простота с удивительною чистотою; там роскошь и бедность в вечной противуположности, здесь – единообразие общего достатка; там палаты, из которых ползут бледные люди в разодранных рубищах; здесь из маленьких кирпичных домиков выходят Здоровье и Довольствие – лорд и ремесленник с одинаково благородным и спокойным видом».[50]

Как же обстояло дело с разницей в доходах на различных ступенях этой причудливой социальной лестницы на самом деле? Ответ на этот вопрос можно почерпнуть, к пример, из доступных нам данных статистики.

Около 1688 г. Грегори Кинг (ему приписывают первое статистическое описание состояния английского общества) писал, что самое малое, на что английская семья (скажем, мужчина, его жена и трое детей) могла прожить без попадания в долги, обращения за помощью прихода или же за частной благотворительностью, – это 40 фунтов в год. Он полагал, что доходы пэров составляли около 2 800 фунтов (некоторые исследователи сегодня утверждают, что эта цифра была занижена как минимум вдвое). С другой стороны, 364 тысячи «работников и слуг» имели доход на семью всего 15 фунтов в год; 400 тысяч «безземельных крестьян и пауперов» жили на 6 фунтов 10 шиллингов в год; 50 моряков существовали на 20 фунтов; 35 тысяч солдат – на 14. Вместе вышеперечисленные группы составляли более половины семей в стране. Вычисления Кинга, таким образом, предполагали, что верхние 1,2 % населения владели 14,1 % национального дохода; а нижние 67,1 % – около 29,9 %.

Историки, изучавшие XVIII столетие, оговариваются, что в 1780 году еще меньший процент (1 %) владел еще большим количеством национального достояния (25 %).

Вот, например, как выглядела, по данным Р. Портера, таблица годовых расходов сельского работника «средней руки» из графства Оксфордшир в конце XVIII века:

4, 5 буханки хлеба в неделю по 1 шиллингу 2 пенса каждая – 13 фунтов 13 шиллингов,

чай, сахар (для большинства тружеников эта статья расходов была роскошью – Ю.Б.) – 2 фунта 10 шиллингов,

масло, маргарин – 1 фунт 10 шиллингов,

пиво, молоко – 1 фунт,

бекон, мясо – 1 фунт 10 шиллингов,

мыло, свечи – около 15 фунтов,

аренда жилья – 3 фунта,

одежда – 2 фунта 10 шиллингов,

обувь, бельё – 3 фунта,

иное – 2 фунта.

Таким образом, совокупные расходы составляли 31 фунт 8 шиллингов.

Зарабатывал такой труженик, как правило, 8–9 шиллингов в неделю. Его расходы, таким образом, превышали его доход больше, чем на 5 фунтов в год. Частично разница возмещалась приходом (подробнее об этом – в следующем разделе главы), но на 5 фунтов он все равно оставался в долгу.[51]

Итак, различия в условиях жизни бедных тружеников, чей доход не превышал 10 фунтов в год, и пэров, ежегодно пополнявших свой бюджет приблизительно на 10 000 фунтов, были, действительно, огромны. В то же время различия в доходе и статусе соседних звеньев «социальной цепи» (например, маркиза и герцога, кухарки и горничной, врача и фармацевта) были порой едва различимы. Последнее обстоятельство часто приводится историками консервативной ориентации как доказательство того, что в целом установившаяся к XVIII в. система социальной иерархии «принималась» почти всеми социальными группами и, продолжая достаточно успешно регулироваться при помощи традиционных механизмов семейных связей, устоявшихся критериев добродетели и морали, верований и религиозных табу, обладала достаточной прочностью и гибкостью. Так, в начале XIX столетия английский парламентарий писал: «У нас расстояние между пахателем и пэром состоит из множества шестеренок, смыкающихся друг с другом самым удобным образом, что делает весь механизм совершенным в своей последовательности, силе и красоте».[52]

Впрочем, в эту «красоту» не вполне вписывались те, кто находился на самом дне общества: «люди подземелья», этот сокрытый от посторонних глаз мир нищих, мелких воришек, цыган, бездомных и безработных, бродяг, мошенников, которые существовали «непонятно на что» и которых немецкий путешественник Лихтенберг описал как «рожденных где-то у печей для обжига кирпича на лондонских окраинах,… не умеющих читать и писать,… и обычно заканчивающих жизнь на виселице в возрасте 18–26 лет». В основном эти люди обитали в Лондоне. Там к концу XVIII столетия сформировался целый слой обнищавших пролетариев, оставшихся без работы и лишившихся какого-либо дохода (часто в силу старости, болезни, увечья), или же перебивавшихся случайными работами, которых также не хватало для содержания семьи.[53] Пауперизм к началу XIX в. превратился в серьезную проблему, а численность потерявших работу или получавших низкое жалованье рабочих постоянно росла.

Было ли английское общество XVIII в. классовым? Марксистские историки, отвечающие на этот вопрос положительно, указывают, в первую очередь, на многочисленные и частые массовые волнения и мятежи, потрясавшие страну и зачастую принимавшие формы социального протеста. Последние, как правило, связываются исследователями данного направления с борьбой за политические реформы и рассматриваются, в силу этого, как проявления классовой борьбы.[54]

Известный историк-неомарксист Дж. Рюде в своей работе «Народные низы в истории» дает немало примеров повышенного уровня преступности, жестокостей толпы, кровавых бунтов, потрясавших в XVIII веке «галантную Англию».[55] О неспокойности социальной и политической обстановки отчасти свидетельствует и жестокость уголовного законодательства того времени, предусматривавшего публичную смертную казнь (последняя из таких казней датируется 1868 годом!) за достаточно большое количество преступлений. «Это было время, – пишет английский историк Дж. Рул, – когда люди могли пострадать от толпы, охотящейся на ведьм, когда женщин еще сжигали за убийство мужей, хотя уже отменили практику их предварительного удушения».[56]

Заметим, однако, что отнюдь не следует связывать нестабильность в обществе с классовой борьбой в традиционном марксистском понимании. Современники, как указывалось выше, действительно делили общество на «высшие слои», «срединные слои» и «трудящихся людей», однако самые острые столкновения чаще всего происходили не между классами, а между представителями различных религий (католиками и протестантами, англиканцами и протестантскими диссентерами) или между соперничавшими экономическими интересами; волнения могли быть в равной степени вызваны как борьбой за повышение жалованья и протестом против механизации производства, так и ненавистью к евреям, ирландцам, шотландцам и другим национальным меньшинствам.

Итак, расположив структуру английского общества конца XVII – первой половины XIX вв. на условной шкале «преемственность – трансформация», мы можем прийти к следующим выводам. С одной стороны, об изменениях в социальной структуре свидетельствует появление прообраза среднего класса и включение его в экономическую жизнь, а также то, что роль в общественно-политической жизни таких социальных групп, как «люди денежного интереса» и «пролетаризировавшаяся» беднота, возросла. С другой стороны, владение землей по-прежнему оставалось одним их наиболее доходных и престижных способов существования в обществе, и «табель о рангах», возглавляемый крупными землевладельцами, в 1800 г. выглядел почти так же, как столетием раньше. Несмотря на изменения в экономике, традиционные механизмы, регулировавшие общественные отношения, мало изменились по сравнению с XVII в., и статус в обществе по-прежнему определялся комплексом факторов, включавшим семейные связи, происхождение, национальность, религиозные убеждения.

Примерно в одно и то же время, в конце XVIII – начале XIX в., «туманный Альбион» посетили два известных иностранца, оба историки, – граф Алексис де Токвиль и Николай Михайлович Карамзин. Оба были поражены отношением в Англии к бедным и бедности и оставили об этом заметки. Однако в этих заметках были высказаны прямо противоположные мнения.

Так, Токвиль удивлялся, насколько велик в Британии «процент населения, зависящий от организованного милосердия». «В странах, где большинство населения плохо одето, живет в плохих условиях, плохо питается, – продолжал он, – разве кто задумается о чистых одеждах, о здоровой пище, о комфортном жилье для бедных?… Большинство же англичан, имея все это сами, считают отсутствие этого пугающим бедствием. Это общество… лечит беды, которые в других местах не замечают», – заключал Токвилль, обосновывая свой вывод тем, что в Англии средний уровень жизни, на который может рассчитывать человек, выше, чем в любой другой стране мира.[57]

И совсем иное суждение мы встречаем в уже упоминавшихся «Письмах русского путешественника» Н.М. Карамзина: «в этом обществе… любят благотворить, любят удивлять своим великодушием и всегда помогут несчастному – но только не бедняку…

Англии, где всякого роду трудолюбие по достоинству награждается, хороший человек не может быть в нищете, из чего вышло у них правило: «Кто у нас беден, тот не достоин лучшей доли», – правило ужасное! Здесь бедность делается пороком!… Ах! Если хотите еще более угнести того, кто и так угнетен нищетою, пошлите его в Англию: здесь… узнает он муки Тантала!…».[58]

Такая противоречивость восприятий «извне», впрочем, отражала не менее противоречивое отношение к бедным «изнутри», то есть в самой Англии, – отношение, шедшее рука об руку со «скачкообразной» динамикой британской социальной политики.

История законодательства о бедных в Англии, действительно, уникальна. Еще в 1388 г. статут Ричарда II «О помощи бедствующим подданным» предписывал лендлордам в обязательном порядке заботиться о бедняках, проживавших на их землях. В эпоху правления династии Тюдоров в Англии и Уэльсе было принято 17 актов и статутов, которые можно было характеризовать как «законы о бедных». Наибольшее значение традиционно придается «Акту о помощи бедным» 1597 г., юридически закреплявшему необходимость социальной помощи «пожилым, беспомощным и бедным людям, …больным и искалеченным солдатам и морякам, …сиротам, …одиноким женщинам; …молодым торговцам, ремесленникам и людям, чьи дела находятся в упадке; и другим для …облегчения участи бедных жителей…».[59] Закон этот учреждал систему приходских попечителей по призрению бедных (overseers of the poor), предписывал сбор налогов в пользу бедных (poor rates) в каждом приходе, разрешал помогать т. н. «трудоспособным пауперам» (людям без собственности, профессии и средств к существованию), которые, однако, должны были отработать получаемую помощь на благо прихода, и вводил «обязательное ученичество» детей бедняков как подмастерьев.[60] Важным также являлся провозглашенный принцип «взаимной ответственности» родителей и детей, обязывавший трудоспособного человека содержать, под угрозой ежемесячного штрафа в 20 шиллингов, «неимущих, старых, слепых, хромых и немощных» родственников.[61]

Одновременно, однако, увидел свет и другой документ – «Акт о наказании бродяг, праздношатающихся и упорных нищих». Этот закон стал продолжением серии актов, принятых еще в середине XVI века Генрихом VIII – «О египтянах» (так тогда называли цыган) и «О наказании нищих и бродяг». Перечисленные группы населения в раннее новое время представляли серьезную угрозу общественному порядку и спокойствию, поэтому законодатели постарались как можно более детально разграничить тех, кто, в силу возраста или болезни, «был вынужден жить за счет помощи и милосердия», и т. н. «упорных бродяг» (sturdy vagabonds), «нарушителей спокойствия» (rufflers), «не боящихся наказания попрошаек» (valiant beggars), «ленивых праздношатающихся» (idle wanderers), «жуликов» (rogues), «бродяг» (tramps), «браконьеров» (poaches). Показательно само по себе богатство определений, многие из которых в англо-русских словарях переводятся одинаково – «бродяга» или «нищий». Акты Генриха VIII предполагали физическое наказание таких людей, принуждение их к работе или помещение в больницы и «дома исправления». Акт 1597 года отличался от предшествующих законов тем, что давал более точное определение для каждой «не заслуживающей помощи» категории населения и предполагал такую дополнительную меру воздействия, как высылку к месту рождения или постоянного проживания.[62]

В 1601 году законы 1597 г. были снова пересмотрены и усовершенствованы: более детально излагался порядок и механизм сбора налогов, появились пункты о полном запрете бродяжничества и попрошайничества (разрешалась лишь милостыня в виде еды), а также об ужесточении наказания бродяг. Эта новая редакция получила название «Акт о законодательстве в отношении бедных» 1601 г. и до сих пор считается столпом всей «старой» системы социальной помощи в Англии. Именно этот документ, в большинстве случаев, имеется в виду, когда исследователи употребляют термины «Елизаветинский закон о бедных» или «Старый закон о бедных».

Закон о бедных 1601 года сопровождался отдельным приложением – постановлением «Об использовании благотворительных средств», которое закладывало основы т. н. «частного сектора» системы социальной помощи. Этот документ поощрял благотворительность, «продвигал» идеи филантропии среди аристократов и купцов, перечислял основные нужды, на которые могут быть направлены благотворительные средства, учреждал комиссию, которая должна была контролировать благотворительные трасты в Британию. С этих пор частная благотворительность становится важным элементом британской социальной политики. На протяжении XVII–XVIII столетий филантропы основывали дома призрения, больницы, учреждали фонды для обучения пауперов, предоставляли займы бедным или разорившимся торговцам, жертвовали на пособия безработным. Показатен, в частности, отрывок из исследования криминалиста XVIII в. Уильяма Сабатье, в котором перечислены учреждения, «являющиеся наиболее значительными благотворительными заведениями Лондона и Вестминстера, по данным на 1786 год». Приведем этот перечень полностью:

1. Больница Гая

2. Больница Св. Фомы 3. Больница Св. Георга

4. Лондонский госпиталь

5. Мидлэссекский госпиталь 6. Госпиталь св. Варфоломея

7. Вестминстерский лазарет

8. Французский протестантский госпиталь

9. Общий диспансер

10. Вестминстерский общий диспансер

11. Британский родильный госпиталь

12. Родильный дом лондонского Сити

13. Благотворительные родильные дома в частном жилье

14. Закрытый госпиталь

15. Больница для больных и искалеченных матросов коммерческих судов

16. Больница Бетлема

17. Больница Св. Луки

18. Больница для больных оспой

19. Больница для брошенных младенцев

20. Госпиталь Христа

21. Уставный дом

22. Больница Брайдвелл

23. Морское общество (образование и трудоустройство на флоте детей из беднейших слоев)

24. Хоспис (для неизлечимо больных)

25. Госпиталь Магдалины (для кающихся проституток)

26. Общество помощи вдовам

27. Гуманное общество для реабилитации жертв наводнений и затоплений

28. Общество поощрения хороших слуг

29. Уэльское благотворительное общество

30. Филантропическое общество для исправления и трудоустройства бедных детей-преступников».[63]

Со второй половины XVIII века, таким образом, число благотворительных учреждений начинает расти стремительно: с 1771 по 1780 годов в одном лишь Лондоне появилось 10 новых благотворительных обществ, с 1781 по 1790 – 18, а с 1791 по 1800 – еще 30.

Итак, принятие «Елизаветинских законов о бедных» означало, что государство берет на себя ответственность за социальную помощь, начинает создавать комплекс институтов и мер для ее реализации и определяет категории тех, кто в этой помощи нуждается. Однако механизм воплощения этих законов в жизнь носил не общегосударственный, а, скорее, местнический характер. Каждый приход назначал неоплачиваемого («на общественных началах») попечителя, который должен был собирать налоги с каждого «занимающего землю» жителя прихода, пропорционально его доходу, и направлять эти средства для «помощи беднякам данного прихода». Помощь могла осуществляться в различных формах – это и еженедельные прямые денежные выплаты, и обеспечение одеждой, едой, жилищем, и медицинская помощь больным и старикам, и помощь одиноким матерям, заключавшаяся в поиске отцов и взыскании с них средств в пользу детей вплоть до «созревания» последних, и предоставление убежища бездомным. Трудоспособные безработные получали свое пособие по безработице («dole»), но должны были отработать какое-то время на «пополнении материальных запасов прихода». При этом магистраты несли ответственность за то, чтобы каждый приход знал своего попечителя и чтобы последний выполнял свои обязанности. Выявленные нарушения (например, если в приходе обнаружится трудоспособный паупер, который получает пособие, но не работает) грозили наказанием.[64] Со своей стороны, работодатель нес ответственность за сохранение рабочих мест в периоды кризисов или неурожаев, что, как считает исследователь Е. Леонард, «являлось отражением традиционного ожидания от хозяина ответственности за благосостояние своих слуг» – т. н. «патерналистской модели» отношений работодателя и работника, характерной для доиндустриального общества.[65]

Децентрализованная природа воплощения закона 1601 г. в жизнь, с одной стороны, предопределила «неровность» его применения (налоги собирались локально, их сложно было контролировать, у местных законодателей была возможность поднять «порог бедности», чтобы распределять средства среди «заслуженных бедных» или же чтобы заставить работать «незаслуженных бедных»). С другой стороны, он продолжал действовать, например, когда центральное правительство было озабочено разрешением политического и социального кризиса середины XVII века. Это обстоятельство, кстати, отмечали как положительную сторону «старой системы» фабианские социалисты – в частности, С. и Б. Веббы.[66]

В эпоху правления Стюартов и первых трех представителей Ганноверской династии «старый закон о бедных» был снова дополнен рядом поправок.

Одними из самых важных стали «Акты об оседлости», принятые в 1662 и 1697 гг. в дополнение к закону 1601 г. Они утвердили своего рода «институт прописки» пауперов: приход, являющийся для нуждающегося местом его «оседлости» (settlement), нес за него ответственность в случае возникновения необходимости в социальной помощи. Пауперу выдавался «сертификат оседлости» (settlement certificate) – своеобразный документ о «прописке», который в случае переезда на другое место жительства гарантировал, что «домашний» приход окажет ему поддержку. Такой закон принимался главным образом для того, чтобы пресечь миграцию бедняков в города, вызывавшую переполненность столичных приходов пауперами, и ограничить свободу передвижения по стране бродяг и нищих.[67]

В 1697 г. Вильгельм III Оранский издал специальное распоряжение о ежегодных проверках материального состояния всех, получающих помощь, и «отсеивании» тех, кто уже в ней не нуждался.[68]

Еще одним нововведением 1697 г. была маркировка пауперов, получавших пособие по бедности. Они обязывались носить крупную букву «Р» – «паупер» – красного или синего цвета, нашитую на правый рукав верхней одежды, чтобы «отличаться от ленивых, упрямых и нарушающих общественный порядок нищих».[69] Такая маркировка, отличая человека от «плохих» бродяг, в то же время, совершенно очевидно, «стигматизировала» его бедность – пусть даже «законную» – и юридически навязывала бедняку социальный стыд за свое положение.

Следующими поправками к закону 1601 г. стали постановления, которые дали начало юридическому включению в существовавшую систему социальной помощи института работных домов. Этими постановлениями были «Акт о проверке работным домом» (1723), который еще называют «Акт Нэтчбулля», и «Акт о помощи бедным» 1782 г. (или «Акт Гилберта»). Они предоставляли приходам право организовать работные дома, а также создавать «межприходские» работные дома и разделять, таким образом, ответственность за помощь бедным, объединив финансы. Однако закон оставлял местным магистратам право обеспечить трудоспособного взрослого паупера работой и без помещения его в работный дом. Поэтому некоторые округа и графства сопротивлялись нововведениям и предпочитали «по старинке» оказывать материальную помощь «своим местным бедным» или обеспечивать их временной работой.[70]

Итак, если в нескольких словах обобщить юридическую составляющую «старой» английской системы помощи бедным в том виде, в каком она сложилась к концу XVIII столетия, то выводы будут следующими. Под «старым законодательством о бедных», реформированном в 1834 году, подразумевался не один закон, а целая «коллекция» (больше пятидесяти) парламентских актов и королевских статутов, принятых в XVII–XVIII вв. Тремя основными столпами системы были:

1) приход как главная административная единица, ответственная за регулирование проблем с бедными, помощь «заслуживающим» бедным и наказание бродяг и попрошаек;

2) принцип помощи нуждающимся и неимущим за счет обязательных налоговых отчислений;

3) государственное конституирование категорий неимущих, «действительно» нуждающихся в социальной помощи.

Важно учитывать и то, что большая часть упомянутых законов – в особенности те из них, которые были приняты в XVIII в., – носили разрешающий характер, а значит, не были обязательны для исполнения по всей территории Англии.

Последние пять лет XVIII века были отмечены ростом открытого призрения по всей территории Англии, что стимулировалось серией последовательно принятых законодательных актов. Во многом это было связано с ухудшением экономической и политической ситуации в начале 90-х гг. XVIII века и, соответственно, необходимостью государственной поддержки уязвимых слоев с целью предотвращения социальных взрывов. В 1795 г. был принят «Акт о предупреждении высылки бедняков до того момента, когда они станут действительно обременительными». Этот закон вносил изменения в «Акт об оседлости» 1697 г., поощряя стремление трудоспособных бедняков к поиску более высокого заработка за пределами своего прихода и устраняя недостатки системы «оседлости-прописки» путем смягчения излишней строгости правил выселения.[71]

В том же году очередной «Акт о помощи бедным» легализовал прецедент, который впоследствии стали называть важной составляющей «старого законодательства» – так называемую «Спинхемлендскую систему». Это была система дотаций, с помощью которых в годы неурожая трудящимся беднякам компенсировали жалованье до определенного «прожиточного минимума». В различных местностях Англии использовались разные методы компенсации заработка: пособия для работников, чье жалованье было меньше установленного минимума, прямой «налог на трудоустройство», взимавшийся с тех, кто отказывался нанимать безработных, устройство бедняков на общественные работы на гравийных карьерах или дорогах и т. д.

1794–1795 годы выдались в Англии особенно неурожайными, произошел скачок цен на хлеб и основные продовольственные товары. В этих условиях мировые судьи графства Беркшир собрались в мае 1795 г. в таверне «Пеликан» в местечке Спинхемленд с намерением установить новый минимум заработных плат на селе и тем самым уменьшить уровень сельской бедности. В итоге была выработана т. н. «спинхемлендская шкала», по которой каждый «бедный и усердный человек» получал от прихода определенную сумму денег как прибавку к жалованью. Шкала представляла собой таблицу, в которой учитывалось семейное положение бедняка, количество детей и действующая цена на хлеб. Если хлеб дорожал, прибавка увеличивалась. Примеру Спинхемленда вскоре последовала почти половина английских графств.

В некоторых других графствах в те же годы действовал иной принцип помощи беднякам, своеобразная альтернатива Спинхемленду – т. н. «Раундсменская» система. Трудоспособные пауперы этих графств, по приказу попечителя по призрению, собирались вместе и путешествовали от прихода к приходу, по фермам и фабрикам, где нанимались за ту минимальную заработную плату, которую им предлагали. Такая система на практике приводила к множественным конфликтам. Оплата труда часто казалась работникам слишком низкой, а фермеры, словами историка К. Джонс, «сопротивлялись приему на работу угрюмых и озлобленных мужиков».[72]

В принятии «спинхемлендской системы» важную роль сыграла позиция тогдашнего премьер-министра Англии Уильяма Питта-младшего, убежденного сторонника идеи «открытого» призрения. В 1797 г. Питт выступил с законодательной инициативой, предложив в парламент свой проект билля о помощи бедным, во многом перекликавшийся со «спинхемлендской системой». Суть его сводилась к установлению неких обязательных норм заработной платы для малообеспеченных слоев в кризисные периоды. Если, предлагал Питт, в годы кризиса или неурожая работодатель не может платить прежнюю заработную плату своим работникам, то он имеет право снизить ее до установленного законом минимума, но при этом разница с прежним уровнем заработка доплачивалась работнику из средств, собранных в виде налогов. Кроме этого, билль предполагал отдельный вид помощи многодетным семьям бедняков – дотации из государственной казны на содержание детей или иные оговоренные нужды, которые позволили бы семье содержать себя в дальнейшем, – например, на покупку одной коровы.

Несмотря на то, что предложенные Питтом меры в кризисных условиях можно было считать действительно «социальными», его предложение вызвало резкую критику, в том числе со стороны знаменитого мыслителя Иеремии Бентама, авторитетного в высших политических кругах человека и яростного защитника идеи работного дома. Показательно, что 11 февраля 1800 г., через три года после выдвижения билля, Питт-младший в своей парламентской речи заявил, что «снимает свой проект, который он до сих пор находил хорошим, из почтения к мнению тех, чьи мнения он должен уважать».[73]

Уильям Питт-младший может считаться последним английским министром, защищавшим «старую систему» и открытое призрение; после его ухода в отставку критика «старой системы» в общественно-политических кругах обострилась. При этом именно прецедент, созданный в Спинхемленде, стал приводиться в пример как главный аргумент в пользу «порочности» всего законодательства о бедных. Такой подход позднее получил название «вигский нарратив» – возможно, потому, что последовавшая вскоре реформа 1834 г. была проведена парламентским большинством, тогда еще определявшим себя как партию вигов.

Впрочем, в связи с этим у историка не может не возникнуть ряда вопросов. Насколько совпадал сконструированный накануне реформы и – во многом – ради реформы 1834 г. «вигский нарратив» с тем, что на самом деле представляло собой «старое законодательство о бедных»? Почему в общественно-политическом дискурсе страны, имеющей такие давние традиции помощи бедным, победило неприятие «бедноцентристской» системы? Как и в связи с чем менялись оценки природы и значения «старого законодательства» со временем?

Истоки «вигского нарратива», думается, следует искать в более ранних трудах английский мыслителей. Так, великий просветитель Джон Локк, состоявший в свое время в специальной Комиссии Министерства торговли, еще в 1696 г. подготовил отчет, в котором высказывался вполне определенно: «Приумножение бедных и рост налогов на их содержание – настолько популярная жалоба, что в этом не приходится сомневаться. Я убежден, что половина получающих помощь от прихода способны сами зарабатывать себе на жизнь». «Зло, – заключал Локк, – происходит не от недостатка продовольствия и безработицы среди бедных;… рост бедноты, вероятнее всего, имеет иные причины; и последние – ни что иное как отсутствие дисциплины и коррупция манер…».[74]

В том же русле располагались и аргументы тех мыслителей, которые пытались объяснить причины бедности в XVIII веке. Большинство из них основывались на принципе личной обусловленности бедности (люди сами виноваты в своей нищете) и считали, что выходом является отказ от дотаций бедным и ориентация последних на самопомощь.

Неправильно было бы утверждать, что «вигский нарратив» являлся в то время единственной точкой зрения на решение проблемы нищеты и социальной помощи. Принципиально иную трактовку пытались предложить У. Годвин, У. Хэзлитт, Ч. Холл, взгляды которых рассмотрены во второй главе книги. Однако в общественно-политических дискуссиях конца XVIII – начала XIX в. «вигский нарратив» просто не мог не одержать победу. Его аргументативная стратегия самым естественным образом накладывались на дискурс и риторику эпохи.

В русле этой стратегии располагались и выводы специально созданной Королевской Комиссии по изучению законодательства о бедных, целью которой было оценить степень эффективности системы социальной помощи в стране.

Следует подчеркнуть, что 1815 г. закончилась изнурительная война с Францией, и во многом в силу этого британские законодатели были вынуждены вплотную заняться «накопившимися» внутренними проблемами – в частности, вновь вернуться к вопросу о совершенствовании законодательства о бедных. В 1817 г. был назначен первый «Избранный комитет палаты общин по законодательству о бедных». В него входили 40 человек, среди которых было много критиков «старой» системы, лоббировавших интересы крупных собственников. В 1832 г. была создана вышеуказанная «Королевская комиссия по изучению законодательства о бедных», которая, как указывают многие исследователи, с самого начала своей работы была пристрастна.

По словам историка М. Блога, члены комиссии «использовали живописные анекдоты и сознательно избранные факты, чтобы доказать оправданность своего предвзятого мнения о бедноте».[75] Летом 1832 г. комиссия направила в 15 тысяч приходов анкеты-опросники, сами вопросы в которых предполагали отрицательную оценку эффективности «старой системы». Ответы были получены лишь от 150 приходов (10 % опрошенных), но этого оказалось достаточно, чтобы в 1834 г. опубликовать обширный Отчет, послуживший главным юридическим основанием для реформирования всего «старого законодательства». Основная рекомендация отчета сводилась к тому, что, «за исключением медицинской помощи… всякая помощь трудоспособным персонам или их семьям, если она оказывается НЕ в хорошо регулируемых работных домах… должна быть признана незаконной и прекращена».[76]

Комиссия признавала «порочность» всей старой системы законодательства о бедных, которая вредит и обществу, и самим беднякам, приучая их к лени и попрошайничеству. Авторы отчета основывались на принципе «личной обусловленности бедности», предполагавшем, что не экономические или социальные условия, а сам человек лично виноват в своей нужде вследствие моральных пороков – нечестности и нежелания трудиться. Кроме того, в отчете был силен акцент на «излишнее размножение» бедных.

Комиссия довольно упрощенно разделила «наблюдаемых ею бедняков» «на два класса». Те, кто получает помощь – это ленивые, грязные, зависимые и алчные пауперы. Те, кто не получает ее – это трудолюбивые, чистые и усердные бедняки.

Особой критике в отчете подверглась именно «спинхемлендская система», которая была названа «колыбелью зла» и «универсальной системой пауперизма».[77]

Аргументы были следующими:

1) Спинхемленд распространился практически на половине английской территории – значит, по сути, приобрел статус неписанного закона.

2) Спинхемленд позволял работодателям платить нанятым работникам максимально низкое жалованье, ведь графство все равно оплачивало разницу с прожиточным минимумом. Заработная плата бедняков оставалась неизменной, росли лишь налоги на бедных, тяжким бременем ложившиеся на плечи фермеров – основных налогоплательщиков.

3) Нарушались «все прецеденты» помощи бедным, т. к. помощь оказывалась не только немощным, старикам или зависимым, но также и трудоспособным.

4) Сотни рассказов приходских священников указывали на аморальность и деградацию сельской бедноты.

Таким образом, заключали авторы отчета, в основе эффективной системы призрения бедных должны лежать не губительные «расслабляющие» дотации, а социальный стыд, страх перед законным наказанием и дисциплина. Помощь должна быть как можно менее привлекательной и как можно более централизованной.[78]

Интересно, что, хотя основными авторами отчета считаются врач Эдвин Чэдвик и экономист Нассау Уильям Сениор, кроме них, над отчетом работали еще семь членов Комиссии, половина из которых были епископами торийской ориентации (епископ Лондона Бломсфельд, епископ Честера Самнер, преподобный Генри Бишоп, Уильям Стерджес Борн, Генри Гоулер, Уолтер Коулсон, Джеймс Трейл), исповедывавшие христианскую политическую экономию (так называемые «ноэтики»). В силу этого идеология «нового законодательства о бедных» накладывалась, по мнению ряда специалистов, не только на либеральные идеи, но и на христианско-торийские (консервативные) концепции.

В августе 1834 г. получил королевскую санкцию «Акт о поправках и лучшей организации законов в отношении бедных в Англии и Уэльсе», состоящий из 110 секций и более известный как «Новое законодательство о бедных» 1834 года. Акт этот, надо заметить, принимался в условиях забастовок, мятежей, выступлений луддитов в более чем 80 частях страны и был, соответственно, презентован как попытка ликвидации всех этих безобразий, якобы вызванных несовершенством существующей системы помощи бедным.

Согласно положениям нового закона, все вопросы социального призрения отныне подчинялись специально созданному центральному органу – «Комиссии по соблюдению нового законодательства». Комиссия уполномочивалась реорганизовать около 15 000 английских и уэльских приходов в «Союзы по законодательству о бедных» (Poor Law Unions), каждый из которых в обязательном порядке организовывал собственный работный дом. Так был воплощен первый из принципов реформы – централизация системы социального призрения. Второй принцип – непривлекательность социальной помощи – воплощался в требованиях, предъявляемых к работному дому: «спартанские» условия, разделение мужчин, женщин и детей, рутинная тяжелая работа и скудная строгая диета.[79]

Предвзятая позиция составителей закона 1834 г. делала заметной его «однобокость», которая проявилась очень быстро. Еще до вступления акта в силу началась его публичная критика: так, 30 апреля 1834 г. газета «Таймс» писала, что этот билль «заклеймит позором книгу Статутов». Сами приходиские попечители многих графств Англии признавались, что крайне не желали бы полностью отказаться от дотаций бедным. Так, сохранившиеся приходские книги графства Оксфордшир свидетельствуют: попечители сообщали, что «не осмелятся отказаться от пособий нуждающимся, опасаясь насилия и мятежей». В приходе Пайртон мятежи были названы «бедствием худшим, чем война».[80]

Будущий премьер-министр Англии, Бенджамин Дизраэли, будучи с 1837 г. членом парламента, в своих знаменитых речах в поддержку чартистов охарактеризовал новую систему помощи бедным язвительным термином «brutilitarianism», который можно перевести как «жестоколитаризм» – от слов «жестокость» и «утилитаризм» (именно эту концепцию он считал основой нового закона о бедных).[81] Как следствие, уже в первые годы существования новой системы некоторые ее нововведения были отвергнуты как «нерабочие» и «непрактичные» местными властями, продолжавшими искать в новом законодательстве «лазейки» для осуществления помощи «своим» бедным на дому.

Итак, к середине XIX в., когда стали всплывать недостатки новой системы, появились попытки переосмысления «старого законодательства» и, соответственно, критика «вигского нарратива». Одной из первых таких попыток стала «левая», социалистическая трактовка старой системы социальной помощи. Связана она, в первую очередь, с трудами К. Маркса и Ф. Энгельса; позднее, в конце XIX – начале XX века, она получила развитие в работах фабианских социалистов. С одной стороны, в трудах классиков марксизма налицо отрицательное отношение к «Елизаветинскому законодательству». Именно в «Капитале» Маркса появилось хлесткое название «Кровавое законодательство против экспроприированных», дававшее, по сути, характеристику той части «старого законодательства», которая касалась наказания «упорных» бродяг и попрошаек, – венцом этой части Маркс считал «Акт о наказании бродяг и упорных нищих» 1597 г., который «дал окончательную формулировку закона о бедняках и бродягах». Смысл критики Марксом репрессивной части английского «старого законодательства» заключался в том, что главными жертвами жестоких наказаний он считал крестьян, согнанных с земель в результате огораживаний и устремившихся за лучшей долей в города. По Марксу, эксплуатация крестьянства осуществлялась в новое время в Англии с двух сторон: посредством огораживаний и «старого законодательства». Поэтому он ни в коем случае не считал – да и не мог считать – «старую систему» «бедноцентристской», и в этом смысле, конечно же, расходился с «вигским нарративом». Но, с другой стороны, объектами критики Маркса были работные дома – основной столп «новой системы».[82] Наконец, и он, и Энгельс положительно оценивали такой компонент старой системы, как помощь нуждающимся в виде налоговых отчислений. Энгельс в своем труде «Положение рабочего класса в Англии» (1845), подробно анализировавшем бедствия английских социальных низов, повествует о случае, когда полицейский магистрат, вопреки правилам, выдал «значительную сумму из кружки для сбора на бедных» жительнице местечка Спиталфилдз, сыновья которой «были арестованы за кражу из магазина и моментальное поглощение куска говядины». Магистрат отдал такое распоряжение, узнав, что муж женщины, в прошлом полицейский, погиб, и что она ютится с шестью детьми в тесной и грязной комнатенке, продав за еду все, вплоть до мебели и постельного белья. Энгельс восхищается поступком магистрата и приводит его в пример как доказательство нужности и даже обязательности отчислений в пользу бедных.[83]

Следующий «виток» в оценке «старой системы» произошел в первой половине XX века. Выразитель этого подхода – знаменитый историк Дж. М. Тревельян, автор фундаментального труда «Социальная история Англии. Обзор шести столетий от Чосера до королевы Виктории». Он называл «старую систему» «хорошим замыслом, приведшим к ужасным последствиям», критикуя, как и его предшественники, в основном «моральную составляющую» и в основном «спинхемлендскую систему». «Фермер, – писал Тревельян, – не спешил выплачивать должный минимум заработной платы, т. к. разница все равно возмещалась приходом, а рабочий поневоле попадал в категорию пауперов – даже если он был обеспечен работой, …среди фермеров рос эгоизм, среди «пауперизированных батраков» росли праздность и преступления».[84] В то же время, Тревельян отвергал аргументы экономистов первой половины XIX в. о том, что именно «спинхемлендская система» привела к увеличению числа бедных. Этот рост был связан, по его мнению, не с увеличением рождаемости, а со снижением смертности: «не глупым мировым судьям Спинхемленда, а хорошим врачам Великобритания обязана тем, что между 1801 и 1831 гг. население Англии, Уэльса и Шотландии выросло с 11 миллионов до 16, 5 миллионов человек».[85]

В середине XX столетия появляется новая интерпретация «старой системы», которую можно смело назвать «ревизионистской», ибо представители ее впервые действительно попытались «сбросить с себя хомут вигского нарратива». Классической в этом смысле стала статья Марка Блога «Миф о старом законодательстве о бедных» (1963), в которой политики и экономисты XIX в. обвинялись в использовании Спинхемленда для «очернения» всей системы социальной помощи с целью создания необходимого настроя для реформы 1834 года.[86] Блог указывал, что достоверность любых нарративов снижается в силу отсутствия точных данных о расходах и функционировании децентрализованной системы, в которой решения принимались местным чиновничеством и духовенством: «Да, есть сведения о полном объеме расходов в более чем 15 000 приходов, с 1802 по 1834 гг., но мы не можем знать, как именно расходовались средства на социально уязвимые группы – стариков, немощных, бездомных детей, одиноких матерей… В ряде приходов сохранились детальные отчеты о расходовании средств, но все равно трудно восстановить, на каком основании конкретный человек получал шесть шиллингов в неделю… морализаторская сказка об угрожающих последствиях помощи бедным победила перед тем, как были собраны необходимые данные, и до того, как система «произвела свои угрожающие последствия»… Но этот нарратив повторялся в дискурсе – политиками, экономистами, духовенством, представителями Королевских комиссий и пр. так часто, что получил статус «абсолютной научной правды, основанной исключительно на естественном законе».[87]

Вслед за Блогом к похожим выводам пришли Дж. П. Хьюзел и К.Д.М. Шнель: согласно их аргументам, обнищание сельского населения было вызвано отнюдь не «старой системой», а, скорее, массовым перемещением промышленности на Север и деиндустриализацией на Юге страны, увеличением уровня сельскохозяйственной безработицы, упадком ремесла, экономическим спадом после 1815 г. и иными факторами. Социальная же помощь бедным, напротив, защищала сельскую бедноту от безработицы и потери альтернативных источников заработка.

Практически одновременно с появлением «ревизионистского нарратива», в 40-е гг. прошлого века, знаменитый социолог Карл Поланьи – в своей не менее знаменитой и ставшей классической работе «Великая трансформация» – вновь обращается к нарративу «вигскому», причем как к основе понимания истории становления социальной политики, посвящая отдельную одноименную главу Спинхемленду.

«Утверждая, что изучение Спинхемленда означает анализ истоков цивилизации XIX в., – пишет Поланьи, – мы имеем в виду не только его экономические и социальные последствия и даже не определяющее влияние, которое оказали эти последствия на современную политическую историю, но тот, как правило, неизвестный нашему поколению факт, что все наше социальное сознание формировалось по модели, заданной Спинхемлендом».[88]

Так происходит второе рождение «вигского нарратива», который, судя по материалам специальной интернет-конференции, проведенной в 2004 г. и посвященной юбилею выхода в свет «Великой трансформации», продолжает оказывать существенное влияние на социологическую мысль и – более того – берется за основу рекомендаций в отношении социальной политики в современной России. Так, Т.Ю. Сидорина пишет: «Поставленный в центр рассмотрения 7-й главы «Великой трансформации» закон Спинхемленда в реальности вводил право существовать не работая как систему, как практику, причем называя эту практику «правом на жизнь». Безусловно, в основе закона – требование обязательной работы, доплата полагалась лишь работающим. Но как мы знаем, последствия Спинхемленда оказались столь плачевными, что иначе как развращающим этот Закон нельзя и назвать. Люди получили реальную возможность не работать… И при новом режиме, режиме «экономического человека», никто не стал бы работать за плату, если он мог обеспечить себе средства к существованию, ничего не делая».[89] Такой же точки зрения придерживается Р.А. Школлер, который, вслед за Поланьи трактуя Спинхемленд как своего рода «право на жизнь» по принципу дополняющей субсидии», утверждает, что он препятствовал формированию рынка труда в Англии. При всей антигуманности системы работных домов, считает Школлер, именно Акт 1834 г. создал предпосылки образования национального рынка труда.[90]

Очевидно, что оценки «старой системы», существующие в сегодняшнем научном дискурсе, до сих пор во многом балансируют между «вигским нарративом» и ревизионизмом. И все же в современной историографии преобладают попытки более взвешенного подхода к оценке «старого законодательства», – освобожденного от мифологий и нарративов, сконструированных два столетия назад. Одну из таких попыток представляет собой исследование Ф. Блока и М. Сомерс, основная мысль которых сводится к тому, что «спинхемлендский эпизод сам по себе не мог привести к последствиям, которые ему приписывают». «Старая система», считают Блок и Сомерс, законодательно закрепляла обязанность, на местном уровне, участвовать в судьбах тех, кто попал в нужду в результате болезни, уродства, распада семьи или временной безработицы. «В то же время, – пишут они, – в действительности в применении на практике этого законодательства в различных графствах и приходах наблюдались значительные расхождения, т. к. последние экспериментировали с использованием различных стратегий и политик, предназначенных для того, чтобы помочь бедным, защитить их, сохранив при этом стимулы к труду. Значение «старой системы» авторам видится и в том, что «репертуар социальной помощи», который до сих пор обсуждают современные политики, «немногим отличается от перечня мер, применявшихся в Англии в XVII–XVIII вв». Это минимальный гарантированный доход, страхование на случай сезонной безработицы (в зимние месяцы ряд графств предоставлял сельскохозяйственным рабочим еженедельные дотации в зависимости от размера семьи), общественные работы и работные дома, субсидии работодателям (в ряде приходов фермерам, нанимавшим безработных, доплачивали из фонда, собранного из налогов), стимулирование трудовой деятельности (иногда налог на бедных заменяли насильственным распределением определенного количества безработных), дотации на детей (тем сельскохозяйственным работникам, у которых было 2–3 несовершеннолетних ребенка и более, доплачивалась определенная сумма к жалованью).[91]

Историк медицины Саманта Уильямс, рассуждая в близком ключе, на основе анализа приходских архивов утверждает, что к началу XIX в. примерно в трех четвертях приходов Юго-востока Англии существовал «аналог обязательного медицинского страхования» – практиковались контракты, заключаемые между хирургом-фармацевтом (обычная для того времени квалификация врача) и приходом и обязывающие врача оказывать бесплатную медицинскую помощь беднякам. Эти контракты, по данным Уильямс, практически полностью вытеснили метод, когда врач выписывал пациенту счет за определенную услугу, а приход его оплачивал. Более того, медицинский рынок благодаря такого рода «страховым полисам» стал конкурентным, и врачи стремились заключить подобный контракт, чтобы вытеснить своих соперников.[92]

Пол Слэк, бывший редактор журнала «Past and Present», автор книг «Бедность и политика в Тюдоровской и Стюартовской Англии» и «Английское законодательство о бедных в 1531–1782 гг.»,[93] вообще отказывается признавать термины «старое законодательство» и «старая система». Это было, как он считает, скорее «неровное и локальное» регулирование проблем с бедными, «находившее выражение в тысячах тщательно фиксируемых небольших еженедельных выплатах, которые в сумме своей выливались в достаточно обширный трансфер денежных средств от богатых к бедным,… но которые не удалось объединить «в целиком безличностную дисциплинарную машину». Слэк отмечает, с одной стороны, позитивное влияние системы на сознание тех, кто платил налог на бедных: «Для половины домовладельцев сам по себе факт уплаты налога делал их членами респектабельного сообщества и отгораживал от нищих и нарушителей порядка… Машина социального обеспечения давала плательщикам этого налога чувство групповой идентичности и осознание социального превосходства, по мере того как она конструировала четко очерченную категорию зависимых бедных». С другой стороны, он признает, что в XVIII в. затраты на содержание бедных действительно выросли – «как в реальных цифрах, так и в восприятии налогоплательщиков и законодателей», – и система выглядела неадекватной в новых экономических условиях. Вывод Слэка в целом ближе к ревизионистской трактовке. «Английское «старое законодательство», – пишет он, – громче лаяло, нежели кусало. Оно служило ряду целей: установлению более строгого социального контроля, облегчению участи части населения и демонстрации щедрости власти, ее милосердия». Еще один вывод автора затрагивает т. н. «европейский контекст» проблемы. Несмотря на «бессистемность», английская «система» была, по мнению ученого, более эффективной, чем подобные институты в других странах.[94]

Следует отметить, что отдельную группу современных исследований представляют работы, анализирующие английское «старое законодательство» в европейском контексте, при изучении истории других стран. Так, Т. Смит в опубликованной недавно статье «Идеология милосердия, образ английского законодательства о бедных и дебаты о праве на вспомоществование во Франции, 1830–1905 гг.» указывает на то, что во Франции дискуссия о социальной помощи долгое время определялись «заграничным примером» Англии. «Французская боязнь любого рода социальных программ, – пишет Смит, – имела в своей основе испорченный образ английского законодательства о бедных». Он анализирует аргументы французских политиков, которые во второй половине XIX в. выступали против социальных дотаций и бесплатной медицинской помощи беднякам, и приходит к выводу, что они «использовали негативный образ английского законодательства о бедных, организовав тщательно инструментированную и дезинформирующую пропагандистскую кампанию».[95]

В русле компаративного подхода располагается и фундаментальный труд П. Линдерта, изучавшего и сравнивавшего социальные затраты в европейских государствах с XVIII века по настоящее время. Согласно его выводам, объем государственных затрат на социальную помощь к концу XVIII столетия превышал 1 % национального дохода только в Нидерландах, Англии и Уэльсе. К 1820 же годам Англия и Уэльс, по мнению Линдерта, становятся мировыми центрами социальной помощи – как фактически (2, 66 % от национального дохода), так и в публичных дебатах.[96]

Исследователи продолжают спорить о том, когда началась трансформация «старой системы» и можно ли считать реформу 1834 г. «водоразделом», разделившим историю британской социальной политики на два разных мира – «до» и «после». Вдумчивое сопоставление двух систем законодательства о бедных показывает, что «новое законодательство» не было коренной ломкой старого. Действительно, элементы «новой» системы проявлялись в законотворчестве уже с первой половины XVIII в. К тому времени уже был узаконен институт работных домов, культивирован принудительный труд как средство «исправления», введена маркировка пауперов как средство «стигматизации» бедности и формирования социального стыда за нее и даже, по «Акту Гилберта», сделан шаг в сторону централизации общественного призрения. С другой стороны, многие институты и установления «старой системы» продолжали существовать и после 1834 г., а последние положения «Елизаветинского законодательства» были отменены только в 1967 г. Поэтому XVIII – первую половину XIX в. можно считать переходным периодом, сочетавшим в себе черты «старой» и «новой» систем социальной помощи.

Уведомление о необходимости уплаты налога на бедных, начало XIX в.

Перевод

На имя Уильяма Вебба, приход Хэрролд, в указанном графстве. Мы, чьи имена здесь указаны и скреплены печатями, два мировых судьи Его Величества в графстве Бедфорд, призываем этой бумагой Вас явиться перед нами лично… в пятницу в два часа дня для предоставления объяснения, почему Вы отказываетесь платить налог на помощь бедным в указанном приходе за прошедший год; в случае неявки мы будем действовать так, будто Вы появились, но не объяснились. Написано нами и скреплено печатями в пятый день июня в год от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать второй.

Документ о прописке паупера (Settlement Certificate)

Перевод:

Мы, (перечисление имен и фамилий),

Церковные старосты и попечители о бедных прихода в графстве, располагаем в нашем попечении и знаем,

Что (имя мужчины) и его жена (имя женщины) являются жителями, легально поселенными в приходе (название).

Мы заверяем это подписями и печатями (далее – даты)

Многие английские законы о социальной поддержке, как и институты помощи бедным, в разное время зародившиеся в Англии, становились примерами для других европейских государств. Среди таких институтов особое место принадлежит работным домам, которые сами британцы считают пятном на своей исторической репутации и причисляют к т. н. «музеям совести» – то есть местам, напоминающим о вопиющих нарушениях прав человека в мировой истории.[97] Своеобразной иллюстрацией этого «стыда» англичан за существование в их национальном прошлом работных домов можно считать, к примеру, тот факт, что Национальная служба здравоохранения Соединенного Королевства в первые пятьдесят лет своего функционирования с 1947 года указывала на нежелание пациентов госпитализироваться в ряд определенных больниц. Так происходило потому, что непопулярные учреждения здравоохранения в прошлом были работными домами. У англичан, даже по истечении многих лет после завершения эры работных домов и реконструкции этих зданий, ассоциация с ними пробуждала чувства стигматизации и стыда.

Интересно, что в России работные дома вообще не становились объектом отдельного исследования (за исключением, пожалуй, ряда публикаций о знаменитом Московском работном доме конца XIX – начала XX вв.) и известны широкой аудитории в первую очередь как цитадели жестокости и бесчеловечности, мрачная картина которых нарисована, к примеру, в знаменитом романе Чарльза Диккенса «Оливер Твист».

Работный дом традиционно считается символом «Нового законодательства о бедных», символом новой эры в социальной политике Англии, ознаменовенной реформой 1834 года. Между тем, история этого «британского изобретения» не столь однозначна, ее хронологические рамки не ограничиваются XIX веком, закрепившим за работным домом репутацию тюрьмы, и изначально внедрение работных домов в систему мер по борьбе с нищетой и безработицей среди трудоспособного населения не ставило карательных целей.

Можно сказать, что предпосылки появления работных домов в Британии были заложены «Актом об учреждении мест для размещения нуждающихся классов», принятым в 1564 г. Согласно этому документу, приходские чиновники получили право учреждать места, «удобные для размещения и пребывания трудоспособных нищих». Как бы в дополнение к этому закону в 1576 году увидел свет «Акт о принуждении бедняков к работе». Наконец, знаменитый «Елизаветинский закон о бедных» 1601 г. разрешал помогать людям без собственности, профессии и средств к существованию, если те отработают получаемую помощь на благо прихода. Думается, что именно эти три акта и дали начало институционализации работных домов в Англии.

Новый для Британии вид учреждений постепенно оформлялся в течение XVII столетия. Он отличался и от «домов призрения», куда помещались старики, больные, немощные, и от «домов исправления», предназначенных для ареста бродяг, тунеядцев и нарушителей спокойствия и принуждения их к «тяжелому труду» с целью «дисциплинирования и возможного исправления».[98]

Часто работные дома XVII века имели форму «рассеянных мануфактур», в рамках которых нищие трудились на дому под контролем местных купцов. Но примерно с 1630 года в отдельных местностях Англии и Уэльса стали строить специальные здания, в которых хранились материальные запасы прихода и работали пауперы. Первые работные дома такого типа были основаны в городах Абингтоне и Эксетере в 1631 и 1652 гг., соответственно.

В 1696–1697 гг. преуспевающий бристольский предприниматель Джон Кэрей попытался извлечь из идеи работного дома экономическую выгоду. Он основал небезызвестную «Бристольскую Корпорацию бедных», где нуждающиеся могли получить и отработать денежную помощь. Своими целями Кэрей провозглашал «выравнивание налогов на бедных в пределах городского округа, борьбу с ленью и вовлечение нищих обоих полов и всех возрастов в работу». Многие исследователи называют работный дом Кэрея «просвещенной версией» учреждения для помощи бедным – в нём был госпиталь для неимущих, рожениц, приюты для сумасшедших и для беспризорных детей. После нескольких лет функционирования работного дома Кэрей представил парламенту письменный отчет, в котором говорилось: «Это произвело должный эффект, на улицах не видно ни одного попрошайки или бродяги, а помощь нищим оказывается в нужном месте и в должном объеме».[99] Пример Кэрея вдохновил многих состоятельных англичан, задумавших использовать труд пауперов с выгодой для себя. По «бристольскому образцу» были основаны подобные учреждения в Уорсестере, Халле, Эксетере, Плимуте, Норвиче.

Интерес энтузиастов подогревало и то обстоятельство, что большие надежды на работные дома открыто возлагал Вильгельм III Оранский, король Англии и Шотландии в 1688–1702 гг. «Работные дома, – говорил монарх, выступая в парламенте в 1698 г., – под добродетельным и должным руководством, решат все вопросы милосердия в отношении бедных – как их душ, так и их тел. Они могут стать отличным питомником для взращивания религиозности, добродетели и трудолюбия».[100]

В конце XVII века в английский парламент посыпались «коммерческие предложения» о создании акционерных обществ, основой хозяйственной деятельности которых объявлялась организация работы пауперов с целью получения прибыли. Некоторые предложения получали поддержку. Например, в длительном и успешном «пауперном» бизнесе филантропа Томаса Термина были задействованы, в общей сложности, 1700 человек.[101]

Однако, к сожалению для предпринимателей, труд пауперов не был настолько доходен, чтобы покрывать их расходы. Поэтому в течение XVIII в, по словам исследователя В. Куирка, работные дома «входили и выходили из моды во многих графствах – в зависимости от смены материальных обстоятельств в приходе или администрации»[102].

В 1723 г. был принят «Акт о проверке работным домом», который еще называют «Акт Нэтчбулля» по фамилии тогдашнего главы министерства. Смысл документа заключался в том, что приходы получили право выбора – осуществлять помощь бедным в форме выплат или организовать работный дом, куда пауперы, нуждавшиеся в помощи, помещались в обязательном порядке на определенное время «на проверку». Они получали там пищу и одежду, но взамен выполняли разного рода работы. Можно сказать, что это постановление дало начало юридическому включению института работных домов в государственную систему социальной помощи.

Зачастую работный дом XVIII века выглядел как пространство для обитания под одной крышей больных, стариков, беспризорников, которые жили вместе и периодически «принуждались к работе» – настолько периодически, что работные дома того времени порой иронически именовались «дворцами для пауперов».

Вот как характеризовал работный дом в Бабингтоне (небольшой город в графстве Сомерсет) сэр Ф.М. Иден, автор фундаментального труда «Положение бедных», посетивший учреждение в 1797 году: «Работный дом был старым зданием, изначально не предназначенным для своей цели. Однако он оказался в хорошем состоянии, поддерживался в чистоте, все помещения регулярно проветривались. В недельный рацион входило: хлеб и бульон на завтрак по воскресеньям, средам и пятницам: в остальные дни – овсянка на молоке. Обед по воскресеньям, средам и пятнцам – хлеб, бульон, мясо, помидоры. В понедельник – запеченные пудинги с густым соусом, вторник, четверг, суббота – хлеб с молоком. На ужин каждый день – каша и хлеб. В комнатах – от двух до 7 кроватей. Кровати с подушками имеют 2 простыни, одно одеяло, 1 покрывало. Всего в этом работном доме проживают 28 человек, из них 12 – дети в возрасте до 7 лет. Детей содержат в чистоте, с ними занимаются чтением и катехизисом. Тех, кто способен работать, – немного, они прядут пряжу…, получая за 7 дюймов пряжи один пенни. Налогов прошлой зимой собрали 60 фунтов, на них купили уголь, говядину и картофель. Едят овсяные лепешки, никакого пива или сыра, только в Рождество. Водяная каша – основа меню. Это маленькая пропорция овсяной муки, сваренная на воде с небольшой луковицей; впрочем, такая каша – пища обычного приходского населения (иногда заменяюшая все три приема) в период неурожая. Среди тех бедняков, кто не получает помощи от прихода, ежегодно распределяется небольшая сумма в 45 фунтов 10 шиллингов на всех».[103]

Были, по данным Идена, работные дома с лучшими, чем в Бабингтоне, условиями. В качестве примеров таких учреждений он приводит работные дома в Хертфорде, Вэри, Ланкастере, Нортэмптоне, Ливерпуле и т. д. Там, пишет Иден, «бедные живут хорошо и комфортно, под руководством очень правильных людей». То есть, по его мнению, многое в работном доме зависело от управляющего, от которого требовалось «доброжелательное и доброе руководство». Обращает на себя внимание то, что Иден не считал единственным требованием к управляющему его административные навыки; кроме них, по его убеждению, должны были присутствовать человеческие качества и способность симпатизировать бедным.[104]

Итак, условия проживания в работных домах XVIII в. были вполне сносными, число постояльцев – небольшим, а сами заведения действительно напоминали «дома». Однако в ряде учреждений такого типа условия содержания бедняков были, наоборот, гораздо хуже. Тот же Иден приводит свидетельства антисанитарии, отсутствия кроватей, одеял и простыней в спальнях. Впрочем, по мнению автора, в антисанитарии зачастую были виноваты сами обитатели: например, там, где разрешалось выносить еду из общей столовой в спальни, бедняки хранили ее без соблюдения надлежащих условий, или же продавали за пределами работного дома, а иногда обменивали на пиво или крепкий алкоголь.[105]

Кроме того, современники признавали, что для социально незащищенных категорий населения уже в XVIII веке работный дом порой становился местом, опасным для здоровья и даже жизни. Одной из таких категорий были дети, рождавшиеся в работном доме, или же младенцы, матери которых оказывались там.

Эту проблему в 60-х гг. XVIII века поднял филантроп Джонас Хэнуэй. Он заинтересовался статистикой детской смертности в работных домах Лондона, провел самостоятельное расследование и пришел, по его же словам, к «ужасающим выводам» о том, что показатели этой смертности чрезвычайно высоки. В памфлете «Настоятельный призыв к милосердию» филантроп называет работный дом не иначе как «домом убийства, ограбления родителей и отъема у них дорогой и, пожалуй, единственной собственности». В доказательство своих слов он приводит таблицу по данным журнала регистрации в работном доме в приходе Святого Георгия в Миддлэссексе за 1765 год. В ней содержатся данные о том, в каком возрасте ребенок попал в работный дом и сколько дней там прожил. Приведем ее с небольшими сокращениями.

«Если мы учтем возраст этих детей, – пишет Хэнуэй, – а именно, опасный для их жизни период, эта картина смертности становится еще более шокирующей, и чем ближе мы изучаем ее, тем более ужасной она становится». Филантроп проследил за судьбой тех семерых детей, которые, судя по таблице, не умерли в 1765 году. Он пишет, что матерям двух девочек – Мэри Уэбб и Элизабет Хэтауэй – удалось покинуть работный дом вместе с детьми; Питера Флидгарда также забрали живым. Однако четверо оставшихся детей умерли в следующем – то есть в 1766 – году: Джейн Драйборо и Уильям Карнс в новом году не прожили и месяца, Бенджамин Томкинс и Ричард Йейтс прожили еще 6 месяцев. «Это правда, что век людской недолог, – заключает Хэнуэй, – но эти бедные младенцы были скошены, как трава».[106]

Автор приводит пример работного дома, в котором ни один из поступивших туда 54 младенцев не прожил и года. «Это показалось мне невероятным, – пишет Хэнуэй, – и я лично пошел в этот работный дом проверить обстановку, но! – это оказалось правдой. Здание проветривалось, было хорошо расположено, просто таков был уход!»[107] В целом же, обобщив данные журналов по Лондону и его окрестностям, Хэнуэй заключил, что из 16 тысяч окрещенных детей 8 тысяч не доживают до двух лет, и еще 1900 – до пяти лет, то есть 62, 5 % детей бедняков умирают до пяти лет вследствие ненадлежащего ухода за ними.[108]

В последней трети XVIII в. английское законодательство внесло ряд изменений в организацию деятельности и порядок финансирования работных домов. Так, после принятия «Акта о помощи бедным» 1782 г. (или «Акта Гилберта» – по имени Томаса Гилберта, предложившего его в парламенте) в ряде приходов Англии начали создавать «межприходские» работные дома, в которые помещались пауперы из нескольких приходов. Финансирование таких работных домов велось из «общей казны».

Наконец, в 1834 г. в рамках «Нового законодательства о бедных» около 15 тысяч английских и уэльских приходов были реорганизованы в Союзы по законодательству о бедных (Poor Law Unions), и каждый такой союз в обязательном порядке организовывал собственный работный дом. «Новая система» вполне гармонировала с нормами и ценностями протестантизма, не считавшего бедность неизбежной, бедных – жертвами ситуации, а помощь им – христианским долгом. Акт 1834 г. основывался на посылке, что бедные несут ответственность за свое положение, которое они, если захотят, могут изменить.

Принципы, на которых должна была основываться деятельность самих работных домов, тоже были в известном смысле унифицированы. Так, например, еще в 1828 г. начальник работного дома в Саутвелле, преподобный Дж. Т. Бехер, написал работу «Система борьбы с пауперизмом», переизданнуюв 1834 году, на которую потом предлагали равняться всем английским работным домам. В книге Бехера просто и доступно объяснялся главный принцип, на котором базировалось «новое законодательство о бедных». «Преимущества, обеспечиваемые работным домом, – писал Бехер, – заключаются не в том, что он позволяет содержать бедняков, а в том, что он помогает предотвращать их попадание туда, заставляя низший класс почувствовать, как постыдно и унизительно быть принудительно вырванным из прихода. Когда бедняки прихода выражают недовольство, мы предлагаем им отправиться в работный дом, и после этого жалобы стихают…».[109] Иными словами, пребывание человека в работном доме следовало сделать как можно более отталкивающим.

В конце 1830-х гг. в Англии были возведены сотни новых зданий работных домов. Если изначальный, идущий из XVII века замысел предполагал «закрытие» лишь трудоспособных взрослых пауперов как «уклонявшихся от работы тунеядцев», то с 1834 года в число обитателей работных домов стали попадать старики, инвалиды, сироты, незамужние матери, душевнобольные. Каждая категория проживала в отдельном отгороженном помещении. Общей была лишь столовая, хотя в ряде работных домов и там ставились специальные перегородки, отделявшие мужчин от женщин. Если, таким образом, в работный дом попадала семья, то ее члены сразу же намеренно отделялись друг от друга. Исключение делалось лишь для матерей с детьми: с 1842 года им разрешались свидания «по разумным поводам» – раз в неделю в течение часа (как правило, вечером в воскресенье).

Следующим намеренным принципом жизни работного дома было скудное и однообразное меню. Вот что вспоминает бывший надзиратель одного из работных домов юга Англии: «Завтрак и чай были неважными. Работников кормили хлебом с маргарином, а еще их поили чаем – вот и вся еда… На обед давали мясо… еще я помню капусту. Ее бросали в большие котлы часов в десять утра,…и она напоминала намокшую бумагу. Вечерняя еда была всегда одинаковой – хлеб с маргарином и чай…».[110] Самый известный скандал, связанный с отвратительным питанием в работных домах, разгорелся в 1848 г. в Андовере (город в графстве Гэмпшир), где проверяющие застали группу пауперов за дракой из-за остатков гнилого мяса, оставшегося на костях, на перемолке которых они работали.

Спали пауперы в общих многолюдных спальнях, где, как отмечали публицисты XIX в., «по десять детей могли быть уложены спать в одной кровати, живой человек мог разделять ложе с трупом, если возникала задержка с захоронением последнего, а больные и немощные бедняки порой лежали, утопая в собственных экскрементах».[111] Помывка в большинстве работных домов предполагалась раз в неделю, а медицинская помощь осуществлялась врачом, которому помогали обитатели работного дома за вознаграждение в виде пинты пива или пары стаканов джина.

Режим дня, часы для работы и отдыха, правила поведения в работных домах были прописаны в специальных «Правилах и наказаниях», крупно напечатанных и вывешенных на всеобщее обозрение; для неграмотных правила зачитывались вслух каждую неделю. Такие листы с правилами – довольно доступный для исследователя источник, их можно встретить в исторических музеях английских городов и даже вывешенными в пабах. В целом они были похожи. Подъем предусматривался в 6 утра «в летнюю половину года» и в 7 утра «в зимнюю половину». Начало работы – сразу же после подъема, продолжительность – 12 часов. Летом отбой в 8 вечера, зимой – в 7 вечера. Перерывы: полчаса на завтрак, час на обед и полчаса на ужин. Нарушения распорядка были разграничены на «недисциплинированное поведение» (disorderly conduct) и «непокорное поведение» (refractory conduct). Первое могло наказываться лишением «излишеств в еде» – таких, как сыр или чай, второе наказывалось более строго – вплоть до тюремного заключения. К недисциплинированному поведению относились нарушение тишины, ненормативная лексика, «отказ от работы, притворившись больным», азартные игры. К непокорному поведению относились пьянство, подстрекание к мятежам в устной или письменной форме, оскорбление надзирателя, драки, нанесение ущерба имуществу работного дома. В специальных «книгах проступков пауперов» (Pauper Offence books) можно обнаружить примеры таких «преступлений и наказаний». Например, в работном доме Биминстера в графстве Дорсет Джон Эплин был заперт на хлебе и воде в карцере на 24 часа за то, что плохо вел себя во время молитвы, две девушки за драку между собой были лишены мяса на месяц, а Исаак Хартлетт, разбивший окно, отправлен в тюрьму на 2 месяца.[112]

Именно в этот период рождается такой интересный жанр, как «фольклор работного дома». Это была, преимущественно, поэзия «доморощенных поэтов» – обитателей работных домов, – в чем-то напоминавшая так называемую «тюремную лирику». Одним из таких стихотворцев был некто Джеймс Рейнолдс, сапожник из графства Кембридж, который, пребывая в работном доме Ньюмаркета (небольшой город в графстве Саффолк), написал там серию стихотворений, ставших впоследствии доступными потомкам. Вот одно из них, адресованное сестре Рейнолдса:

Сестра, не могу я тебя повидать,Но жизнь нашу здесь я смогу описатьС чего бы начать, слов придумать порядок?Ах да, правит всем здесь наш Бог – Распорядок:… на завтрак, на ужин – хлеб с сыром,Съедаем и в койку идем сразу с миромВ неделю два дня я едой не обижен —Дают нам бульон, как водичку, пожижеБывает и мяса немного с картошкойИ пудинг, и хлеб, но всего понемножкуТеперь опишу я одежду своюИз грубого серого льна ее шьютПиджак и жилетка висят как мешокА для рубашки я, видимо, слишком высокЕсть два башмака, но не пара ониПодошва худая, худые носкиПятнадцать соседей по спальне у меняКто спит, кто храпит, кто болтаетКто в карты на деньги играетДерутся, ругаются, ссорятся,И только никто не молится!…За высокой стеной виден неба квадратУбежать я отсюда так был бы радНо стена высока, надзиратель суровМы же нищие просто, а держат нас хуже воров!Не видать мне ни дома, ни сада, ни поля,Ничего не видать, что любил я на воле…Ну да ладно, пишу как-то слишком трагичноДумал весело все рассказать и комичноЛедяной воды кружку за вас поднимаю до дна,Ведь ни пива, ни портера здесь, ни винаТрезвый образ ведем, чай и воду лишь пьем![113]

Но был ли работный дом первой половины XIX века тождественен тюрьме? Вопреки расхожему мнению, этого утверждать нельзя. Так, правила позволяли нищему покидать работный дом, как только в округе появлялись рабочие места. Были люди, которых называли «туда-сюдашники» (ins and outs), они часто приходили на короткий срок, пользуясь работным домом как временным бесплатным пристанищем, хоть и со спартанскими условиями.

«Не получилось» осуществить и замысел, по которому работный дом должен был стать единственным выходом для взрослого трудоспособного паупера, нуждавшегося в социальной поддержке. Законодатели так и не смогли побороть практики «открытого призрения» в отдельных приходах, т. е. помощи трудоспособным нищим в том или ином виде – едой, одеждой и пр. Отчасти это было связано с нараставшей в обществе антипатией в отношении новой системы работных домов. Иногда эта антипатия проявлялась в форме саботажа процедуры выборов или назначения должностных лиц работных домов, иногда – в массовых выступлениях толпы. Например, в 1842 г. в Стокпорте люди штурмовали стены работного дома извне, крича, что они штурмуют Бастилию. Имели место и отдельные криминальные инциденты: например, через несколько недель после открытия работного дома в Абингтоне произошло дерзкое покушение на жизнь его начальника, некоего мистера Эллиса.

В 50–60-х гг. XIX в. Англия буквально взорвалась от критики условий содержания пауперов в работных домах. Писатели, политики, врачи, религиозные деятели на страницах периодических журналов публиковали заметки, очерки и памфлеты, которые в общей массе, по словам немецкого исследователя Э. Мюнстерберга, «создали такую репутацию английскому работному дому, что человек, которому предлагали туда поступить, совершенно отказывался от помощи, не желая получить ее ценою собственной свободы».[114] Изменения в общественном настрое способствовали тому, что к концу XIX столетия условия в работных домах заметно улучшились. Была централизована и усовершенствована система медицинского обслуживания, улучшилось меню, нищим стали доступны «маленькие удовольствия» – книги, газеты и пр. Дети постепенно переводились в специальные школы или детские дома в сельской местности – т. н. «cottage homes».

Определенную роль в реформировании системы сыграл и политический фактор – деятельность либеральных кабинетов Кэмпбелл-Баннермана и Ллойд Джорджа была отмечена резким изменением курса социальной политики. В 1913 г. исчезло название – работные дома были переименованы в «учреждения по законодательству о бедных» (Poor Law institutions), – а с 1930 г. уцелевшие после Первой мировой войны работные дома были переданы местным (муниципальным) властям. Некоторые здания были проданы или разрушены, а некоторые были реорганизованы под дома престарелых, больницы и хосписы. По сути, это ознаменовало собой конец эры работных домов.

Британский историк Дж. Брэдли справедливо заметил, что «в Англии ситуация с работными домами была своеобразным барометром, отражавшим изменения и колебания в социальном и культурном климате. Появление работных домов в XVII в. отражало резко негативное отношение к бродягам и нищим… Более терпимое – или, по крайней мере, более безразличное – XVIII столетие оказалось более щедрым и менее карательным в оказании социальной помощи. Более взвешенная Викторианская эпоха возродила суровый, напоминающий тюрьму, работный дом – «работный дом Диккенса». Наконец, бурный рост благотворительных организаций, внимание к «открытому призрению» и упразднение работных домов – это черты XX века».[115]

Работный дом XVIII в. – «дворец для пауперов»

Кровать в работном доме начала XIX в.

Столовая в работном доме, начало XIX в.

Так или иначе, исследование этапов истории работных домов как института британской социальной политики позволяет обогатить историческим ракурсом современную дискуссию о социальном обеспечении и социальном неравенстве, поднимая важные вопросы о современных проблемах бедности, включая безработицу, бездомность и исключение из общественной жизни.

Правила поведения и список наказаний в работном доме, середина XIX в.

Продолжая мысль о том, что «старое законодательство» как комплексная система помощи нуждающимся со стороны английского государства и общества не было полностью уничтожено реформой 1834 года, постепенно «встраивалось» в новую систему, а некоторые его элементы сохранились даже в современной жизни Великобритании, нельзя не остановиться на отдельных практиках социального призрения, зародившихся в недрах «старой системы» и переживших не один «крутой поворот» в эволюции британского социального законодательства.

Одним из крайне интересных и малоизученных явлений в истории британской социальной политики являются «дружественные общества» («friendly societies») – организации взаимопомощи, создававшиеся средними и низшими слоями и в Новое время ставшие важной частью так называемого «добровольного сектора» социальной помощи. Такие организации, зародившиеся в Англии, впоследствии появились на территории Уэльса, Шотландии, Ирландии и, чуть позже, в Соединенных Штатах Америки.

Первое определение дружественному обществу дал в конце XVII века знаменитый просветитель Даниэль Дефо в своем сочинении «Очерк о проектах», которое, кстати, не очень известно в России. Под «дружественным обществом» Дефо понимал «определенное количество людей, заключивших общий договор с целью помочь друг другу в случае несчастья или беды, их постигнувших». Этот договор предполагал внесение регулярных взносов, в совокупности формирующих фонд взаимопомощи. По мнению мыслителя, обстоятельства жизни и уровень доходов «друзей» должны быть схожи, в противном случае в случае несчастья один получит больше, а другой меньше, чем заплатил».

Вот как, например, в очерке обосновывалась выгода от вступления в дружественное общество для матросов, служивших на флоте. Посредством анализа среднего процента ранений Дефо рассчитал, что если в дружественное общество вступят 4 тысячи матросов, то необходимой для поддержания общества и соответствующих выплат суммой ежеквартального членского взноса будет 1 шиллинг 3 пенса. В этом случае общество сможет выплачивать своим членам в случае потери ноги 50 фунтов единовременно или 4 фунта ежегодно пожизненно, в случае потери глаза – 25 фунтов единовременно или 2 фунта ежегодно пожизненно, в случае потери руки – 100 фунтов и 8 фунтов, соответственно, и т. д. Все подсчеты автор выложил в нескольких подробных таблицах. Таким образом, дружественные общества Даниэль Дефо рассматривал как некие кассы взаимопомощи и считал их эффективным «лекарством от бедности».[116]

Существует мнение, что прообразом дружественных обществ были средневековые гильдии, обеспечивавшие своим членам помощь при болезни, потере работы или смерти близкого. В основе их лежала идея братства, которая сохранила свое главенство и в обществах XVIII–XIX вв., определяя соответствующие принципы дисциплины и даже символику. Вот как пояснял современник важность понятия «братство» для работы «дружественного общества»: «Зачем бакалавру… оплачивать похороны жены соседа? Если он хочет сэкономить, это глупое действие. Но если он видит в соседе брата, который обещал… поддержать, в случае беды, и его, и его семью, то вклад в похороны отвечает и личному его интересу, и интересу общественному».[117]

Однако тот же Дефо писал о том, что общества взаимопомощи могут основывать не только мужчины, но и женщины. В качестве примера он приводил «класс вдов», в то время достаточно многочисленную группу населения в силу высокого уровня мужской смертности. Дефо показывал, как дружественное общество может уменьшить уязвимость «женщин, зачастую хорошо воспитанных и живших хорошо, пока смерть супруга не разрушала всю их жизнь за несколько лет». Он подсчитал, что если две тысячи женщин «запишут свои имена в особый журнал» и внесут вступительный взнос 5 шиллингов, а затем будут выплачивать ежеквартально 1 шиллинг 4 пенса, то по истечении 6 месяцев с момента вступления в общество каждая из них сможет получить при овдовении 500 фунтов компенсации». Интересно, правда, что Дефо отказывал в праве на участие в обществе женам солдат и матросов – опять же, поскольку те находились в «привилегированном» по сравнению с остальными женщинами положении, т. к. у их мужей было больше шансов погибнуть на войне.[118] Жена матроса или солдата, по его мнению, могла быть допущена в дружественное общество лишь на условиях подписания ею особого пункта договора – о том, что компенсация выплачивается, если ее муж умер «не за пределами королевства».[119]

Общества, возникавшие в Англии в конце XVIII–XIX вв., по принципам своего функционирования были близки к тому, что предлагал Дефо. Более того, в условиях обострения экономической ситуации, оживления дискуссий о путях борьбы с нищетой такая форма социальной помощи с точки зрения властей экономически даже выигрывала перед работным домом или налогом на содержание бедных, так как была в прямом смысле основана на самопомощи внутри круга бедняков и не требовала привлечения государственных или общественных средств. Единственный вопрос заключался в том, насколько малообеспеченные слои готовы регулярно жертвовать каким-то процентом своего и без того скудного дохода, чтобы получить поддержку в случае несчастья, и по каким принципам следует объединяться в ощества.

В 1773 году депутатом нижней палаты парламента Даудсвеллом был внесен билль, поддержанный рядом уважаемых парламентариев. Законопроект назывался «Акт о лучшей поддержке бедных людей в определенных обстоятельствах», и одной из его составляющих было положение о создании возможностей для «взаимного страхования» групп людей одного уровня доходов. В 1793 г. английским парламентом был принят «Акт мистера Роуза», или закон «О поощрении помощи от дружественных обществ», констатировавший заинтересованность государства в развитии этого механизма социального призрения.

Важность дружественных обществ как организаций, создаваемых для поддержки бедняков, деятельность которых не зависела бы от капризов чиновников и парламента, начали подчеркивать на всех уровнях общественно-политической коммуникации. Сэр Фредерик Мортон Иден в 1797 г. писал в поддержку принятого закона о дружественных обществах следующее: «Преимущество богатства в том, что оно защищает против неуверенности. Уязвимость бедных происходит от их незащищенности от случайных событий, которые не контролируются ими. Однако самозащита может быть организована путем распределения рисков в своем кругу. Те, кто уязвим, выигрывают больше, если их наделить правом и побудить к организации своей защиты, что уменьшает риски попадания в бедственное положение и обеспечивает минимально адекватную сеть социальной безопасности в периоды нужды».[120]

В конце XVIII – первой четверти XIX вв. число дружественных обществ в Англии существенно возросло. Основными источниками для изучения количества, рпспространенности и характера этих организаций взаимопомощи являются отчеты Комиссий по улучшению положения и содержания бедных, сформированных парламентом в 1803–1804 и 1813–1815 гг., сохранившиеся уставы и сборники правил (rulebooks) дружественных обществ, а также отчеты о деятельности отдельных дружественных обществ. Причем показательно, что парламентские отчеты являются наименее информативной группой источников, так как в самой идее расследований, инициированных парламентариями в преддверии реформы законодательства о бедных 1834 года, была заложена задача получения свидетельств несовершенства элементов существующей системы. Дружественные же общества не соответствовали «критерию несовершенства», т. к., судя по всему, представляли собой эффективный механизм социальной помощи «открытого типа». Поэтому в объемных опросниках, разосланных парламентской комиссией в каждый приход, лишь одна небольшая анкета была посвящена наличию дружественных обществ, причем именно наличию, а не деятельности.

Общества взаимопомощи создавались практически по одному шаблону, в основе их лежала, как правило, профессиональная солидарность, и они, в силу этого, могут считаться прообразами профсоюзов (тред-юнионов), обеспечивавших основу для коллективных действий и коллективной помощи в случае трудовых конфликтов либо чрезвычайных обстоятельств. Налицо связь между распространением дружественных обществ и возможностями для трудоустройства в том или ином районе страны (ведь для того, чтобы «удержаться» в обществе, необходимо было регулярно уплачивать взносы). Соответственно, их было больше в тех районах, где процент безработицы был ниже (для Англии это графства Ланкашир, Девон, Миддлэссекс, Стаффорд, Саррей, Йоркшир, крупные промышленные города – Бирмингем и Манчестер, и др.)[121]

Распространенность дружественных обществ в индустриальных районах Британии поставила перед исследователями вопрос о степени их радикализма и роли в провоцировании трудовых бунтов и мятежей. Однако следует отметить, что, по крайней мере, в своих уставах и сборниках правил члены обществ спешили подчеркнуть свою непричастность к мятежам и «откреститься» от радикализма. В уставе, например, одного из дружественных обществ Манчестера четко оговаривалось, что общество «будет штрафовать каждого члена, который будет высказываться или выступать против короля или его правительства, или против конституции этого государства, или использовать бунтарский язык».[122]

Интересен и вопрос о распространении в XVIII–XIX вв. так называемых «женских дружественных обществ» – сообществ, создаваемых женщинами для помощи женщинам. В начале XIX в., согласно данным парламентских комиссий, они составляли 10 % от всех дружественных обществ. Эта тема не до конца исследована даже в зарубежной историографии. Женские общества оказались «спрятанными» от историков, т. к., например, в текстах отчетов не существовало разделения обществ по гендерному признаку, и только в сносках указывалось, что то или иное общество – «женское». Вместе с тем, к началу XIX в. такие организации были распространены не только в Англии, но и, например, в Шотландии. К середине XIX столетия они существовали на всей территории Великобритании и в ряде штатов США.[123] Важным фактором, способствовавшим возникновению женского дружественного общества, являлось наличие поблизости «мужского» общества: женское общество создавалось по его образу и подобию и ему в противовес. В преамбулах к уставам женских обществ можно было прочесть нечто вроде: «члены нашего общества, будучи уверены в том, что наш пол, как и мужской, подвержен болезням и несчастьям, и будучи готовы к зависимости друг от друга ради взаимной поддержки и удобства, пока живем на этом свете, договорились объединиться в общество».[124]

Обыгрывание в названиях многих женских обществах идеи «сестринства» («Дружественное сестринское общество Хептонсхолла», «Дружественные сестры Манчестера») также говорит в пользу значимости этого «соревновательного» фактора. Кроме того, этот термин, безусловно, отражал популярную тогда евангелистскую риторику; не случайно многие такие общества формировались в тех районах, где ко времени их возникновения существовали методистские религиозные организации.[125]

В отличие от мужских или гендерно-смешанных обществ, женские общества были, скорее, клубами, гарантирующими не только материальную, но и эмоциональную страховку в несчастьях; некоторые несли в себе функции дискуссионных обществ, иные – благотворительных организаций (когда в уставе прописывалась не только помощь женщинам своей профессии, но и сбор денег для помощи другим обездоленным женщинам, даже если те не уплачивали взносы). В какой-то мере общества взаимопомощи для женщин становились «замещением домашнего хозяйства» – в особенности для одиноких женщин. К 1796 г., например, среди одиноких ткачих Тэвистока (Девон) каждая состояла в одном или более обществе взаимопомощи.[126]

Интересно, что дружественные общества как институт взаимопомощи стали одними из немногих элементов «старой» системы, переживших реформу 1834 года, переориентировавшую помощь нуждающимся на «закрытое» призрение. Какие-то их черты были заимствованы при формировании института профессиональных союзов, в чем-то они стали прообразом «касс взаимопомощи» на предприятиях. Более того, институт дружественных обществ и сегодня существует, будучи оформленным законодательно, в Великобритании, пройдя, соответственно, проверку временем и пережив крутые повороты в развитии британской социальной политики.

Изучая историю и практики социальной помощи в рамках «старого законодательства», зачастую удивляешься тому, насколько по-иному, по сравнению с сегодняшнем днем, воспринимали в прошлом помощь тем или иным уязвимым группам населения. Так, сегодня одной из таких групп считаются женщины, в одиночку воспитывающие детей. В Англии Нового времени категория незамужних матерей – т. е. матерей-одиночек, разведенных или оставленных мужьями женщин, вдов с детьми, – также занимала отдельное место среди пестрой толпы нуждавшихся в социальной помощи. Однако развитие британского законодательства и практик социального призрения в конце XVII – первой половине XIX в. показывает, что вопрос о социальной поддержке одиноких женщин с детьми в лучшем случае ставился под сомнение, а в худшем – решался отрицательно.

На XVIII столетие пришелся своеобразный «бум» законодательства о матерях-одиночках и детях-бастардах. Большинство актов и статутов носили ограничительный и даже репрессивный характер. Так, по законам 1732–1733 гг. беременная, но незамужняя женщина была обязана заявить об этом приходским властям и сообщить имя отца, инициировав процедуру установления отцовства. Помощь со стороны прихода оказывалась женщине лишь в том случае, если отцовство будет доказано (что в то время было сделать крайне сложно) и на условиях полного возмещения отцом ребенка приходских расходов на его содержание. В 1743–1744 гг. английским парламентом были приняты акты, по которым дети-бастарды регистрировались (получали прописку – settlement) по месту регистрации матери. Это изменяло (а по факту, отменяло) положения уже упоминавшегося «Акта о поселении» 1662 г., регистрировавшего внебрачного ребенка по фактическому месту его рождения.

Что означали эти изменения? До принятия актов 1743–1744 гг. приходские власти, не желавшие брать на себя содержание малолетнего ребенка, могли выслать беременную мать-одиночку за пределы прихода. В частности, можно было договориться с паупером из соседнего прихода о женитьбе на такой женщине до рождения ребенка. С 1744 г., родив внебрачного ребенка, женщина должна была вернуться в свой родной приход, на который и ложилось бремя по его содержанию (если, напомним, будет доказано отцовство и компенсированы расходы). Данный закон также разрешал приходским властям, если те примут такое решение, публично наказывать женщину, родившую бастарда, в назидание остальным – например, пороть ее кнутом.

При Георге III Ганноверском – английском короле, правившем страной с 1760 года, «дурное поведение» женщины, родившей ребенка без отца, интерпретировалось как самое настоящее преступление. В 1795 г., в частности, был принят королевский статут, согласно которому в ряде случаев матерей бастардов разрешалось приговаривать к смертной казни.

Тем не менее, в условиях «старой» системы социальной помощи, когда законы о бедных носили разрешающий характер, приходы имели относительную свободу в выборе стратегии помощи нуждающимся. Это отразилось и на призрении одиноких матерей. Во многих приходах сохранились свидетельства «открытого» – без помещения в работный дом – призрения матерей-одиночек. Такие случаи сообщаются, например, в отчетах «Общества по улучшению условий жизни и обеспечению удобств бедняков». Так, вдовы с детьми, находящиеся на содержании прихода, обучались ремеслу повитухи, что «помогало приходу сэкономить на медицинских счетах… и спасало саму женщину от бедности». В графствах Бакингемпшир и Эссекс в течение десяти лет практиковалась раздача бедным одиноким женщинам детских вещей и белья, которые они затем должны были вернуть обратно в чистом виде, при этом особо подчеркивалось, что со стороны получательниц помощи за это время не отмечалось ни одного случая порчи, кражи или иных «злоупотреблений милосердием».[127]

И всё же в половине случаев незамужним нуждающимся женщинам приход предлагал «закрытое» призрение – то есть призрение в работном доме, особенно после принятия «Акта Нэтчбулля» 1732 г., вводившего «проверку работным домом». Напомним, согласно этому закону, приходское начальство могло заставить просивших о помощи «отработать ее в суровых и отталкивающих условиях работного дома», чтобы доказать, что они действительно нуждаются в поддержке. Вопреки расхожему заблуждению, описанные Диккенсом «ужасы работного дома» не были «изобретением» XIX века. Так, в 1797 г. в своей работе «Положение бедных» Ф.М. Иден приводил пример работного дома на острове Уайт, где «особо сурово» обращались именно с одинокими женщинами, рискнувшими родить второго незаконного ребенка: «они вызывались к мировым судьям, их лишали мяса в и без того скудном рационе, и к тому же они были вынуждены носить грубые желтые холщовые платья или плащи, или же иные подобные знаки бесчестья».[128]

В отчете Комиссии по пересмотру «старого законодательства о бедных» 1832 г. критике подвергалась «излишняя помощь» приходов не только матерям внебрачных детей, но и вдовам – казалось бы, ставшим одинокими матерями не по своей воле. Относительно первых отчет комиссии провозглашал: «Бастард должен быть тем, кем ему определено быть Провидением господним – обузой для своей матери». Относительно вторых было замечено: «Имеется класс, закрепивший за собой общественную поддержку независимо от требуемых для этого условий… и получающий пенсию только потому, что они – вдовы».[129]

Закон 1834 г., соответственно, «усложнил жизнь» обеим категориям незамужних матерей. Незаконные дети, по сути, провозглашались «личной ответственностью» матери вплоть до достижения ими возраста 16 лет. Еще более усложнилась процедура установления отцовства. Если до 1834 г. отцовство могло быть установлено по решению мировых судей прихода без присяжных, то по новому закону такой вопрос решался на суде четвертных сессий графства, причем вынести вопрос на рассмотрение графства могли только наблюдатели или попечительский совет, но не сама женщина. Что касается вдов, то по «новому законодательству» они имели право на социальную помощь только первые полгода после смерти мужа. Наконец, помощь и той, и другой категории женщин должна была осуществляться только в работном доме.

Интересно, что в годовом отчете 1835 г. о функционировании Акта 1834 г. любое обращение одиноких женщин – будь то вдовы или матери-одиночки – за помощью прихода позиционировалось как результат плохой организации системы призрения, открывающий дорогу «ленивым и недостойным пауперам».[130]

Документом, показательным с точки зрения отношения к помощи незамужним матерям, является Протокол комиссии по законодательству о бедных от 5 марта 1839 г. под названием «Унизительная одежда для непристойных женщин в работных домах». «Непристойными» именовались одинокие матери или незамужние беременные женщины, которых в ряде работных домов принуждали носить одежду особого цвета, чтобы «маркировать своё бесчестье».[131] С одной стороны, целью протокола было осудить и признать «нецелесообразной» подобную дискриминацию с помощью одежды «или другой эквивалентной маркировки бесчестья» в работных домах. Совет попечителей, говорилось в нем, «не является трибуналом, выносящим приговоры за прошлые грехи, путем каких-либо вариаций в осуществлении закрытого призрения». Составители протокола критиковали, помимо этого, и практику изоляции незамужних матерей от других обитательниц работных домов.

С другой стороны, заявленная цель контрастировала с риторикой и аргументацией документа. Во-первых, показательна уверенность составителей протокола в том, что унизительные одежды «преследуют в первую очередь задачу покарать зло… и продемонстрировать общее отношение к этой проблеме». Во-вторых, критикуя наказания матерей-одиночек внутри работного дома, комиссионеры не отвергали идею наказания для матерей-одиночек, а значит – причисления таких женщин к преступникам. Наказание, по мнению авторов, должно было заключаться в том, чтобы «они несли бремя естественных последствий своего порока – самостоятельно поднимали ребенка, а если на это не хватает средств – пребывали в работном доме». Денежная помощь таким женщинам, по их мнению, «несет лишь зло». Особо подчеркивалась недопустимость каких-либо поблажек вдовам с детьми, к которым советы попечителей могут «проникнуться симпатией».[132]

Чем объяснить такое презрительное отношение к призрению незамужних женщин с детьми, по сути, превращавшее призрение в презрение?? Думается, что специфика законодательства и упомянутых социальных практик была напрямую связана с общим восприятием проблемы бедности в идеологии и дискурсе эпохи. Во-первых, в XVIII – первой половине XIX в. бедность воспринималась как категория моральная, лично обусловленная, и уже в силу этого – постыдная. Во-вторых, бедность зачастую связывалась с перенаселением, вызванным необдуманным размножением самих бедных. Иеремия Бентам даже предлагал «воспевать как героинь» старых дев лишь по той причине, что они «сохраняют нацию от перенаселения». Очень показательно, что с похожих позиций великий мыслитель защищал гомосексуализм. Соответственно, можно предположить, что в Новое время происходил некий «перекос» в восприятии идеи материнства как такового. Женщина-мать будто бы воплощала собой угрозу избыточного размножения, и ее убеждали, что ограничить число детей – значит «выкарабкаться из ловушки бедности», сделав шаг к респектабельности, независимости и более высокому социальному статусу. В-третьих, идеология протестантизма, а впоследствии – доктрина утилитаризма, порицавшие «лень и праздность», культивировали труд и независимость т. н. «физически крепких» (able-bodied) бедняков от сторонней помощи. Именно новая концепция “able-bodiedness” (трудоспособности, основанной на физическом здоровье) делила нуждающихся на «достойных» и «недостойных», причем не разделяя, несмотря на гендерную асимметрию во всем остальном, женщин и мужчин. Женщина, если она бедна и здорова, должна работать, а не просить о помощи, т. к. ее трудоспособность уже сама по себе является средством заработка.[133]

Таким образом, одинокая незамужняя женщина с ребенком или детьми, не имевшая явных физических недостатков или уродств и просившая приход о социальной помощи, «нарушала» весь комплекс моральных требований, негласно предъявляемых к ней ценностной системой эпохи, и, соответственно, с легкостью вписывалась в категорию маргиналов, лучшей помощью которым был объявлен тяжелый принудительный труд и изоляция от «добропорядочного сообщества».

Флаг и герб «дружественного общества ткачей», учрежденного в 1756 г.

«Открытая» социальная помощь неимущим в деревне в годы геурожая, гравюра конца XVIII в.

Впрочем, при всем соблазне рассматривать эволюцию взглядов на социальную помощь как на некий эскалатор, идущий вверх, и в современном мире мы наблюдаем стигматизацию и общественное порицание незамужних матерей, которые, соответственно, определяют отношение к необходимости и характеру помощи им от общества и государства. Так, Гордон Браун, английский премьер-министр в 2007–2010 годах, «отличился» тем, что предложил возродить работные дома для молодых незамужних матерей, дабы те отрабатывали свои социальные пособия и осознавали бесчестье, которое привело их к их положению. Иными словами, и в этом интересном и специфическом аспекте истории социальной политики и социальной помощи мы опять имеем дело с «чисто английской» особенностью сочетания и взаимного наслоения старого и нового в истории и современности.

Англия стала первой страной, где еще на заре Нового времени развернулись довольно масштабные публичные общественно-политические дебаты о бедности как социальной проблеме – о ее природе, причинах и наиболее приемлемой государственной политике в отношении тех, кто попал в нужду. Однако особую остроту эти дебаты приобрели в конце XVIII – начале XIX вв. Такое внимание к «старой, как мир», проблеме наличия в обществе социальной прослойки нуждающихся людей было связано, во-первых, с озабоченностью политической элиты перспективами социальных беспорядков. Революция во Франции и вовлечение Британии в «революционные войны», неурожайные 1794–1795 годы, повлекшие за собой высокие цены на хлеб и продукты первой необходимости, безработица среди ушедших в города крестьян и низкие заработки простых трудящихся – все это накаляло социальную обстановку. Второй причиной, по которой философы, политики и экономисты заговорили о бедных, стало то, что в условиях экономической и социальной нестабильности в английских и валлийских графствах выросли налоги на бедных, тяготившие не только состоятельных лендлордов и фермеров средней руки, но и простых прихожан, имевших землю в пользовании.

В целом проблема бедности воспринималась в английском интеллектуальном дискурсе того времени как проблема «абсолютной бедности», то есть бедности как крайней нищеты, отсутствия самого необходимого для жизни. Однако, уже в конце XVIII века появились первые попытки рассмотреть бедность как относительную категорию. Одним из «пионеров» такого подхода можно считать Адама Смита, который писал: «в некоторых государствах сочтут необходимостью то, что в других посчитают за роскошь – например, льняные сорочки или кожаную обувь… Заработок же самого скромного рабочего может обеспечить самое необходимое для жизни – есть и одеваться, обустроить дом, завести семью… Большое количество заработка уходит на удобства, которые могут быть даже отнесены к излишествам…».[134]

Не отрицая экономического характера бедности, однако находясь под влиянием идеологии протестантизма и идей Просвещения, английские мыслители в своих рассуждениях о бедности большое внимание уделяли моральным, нравственным, ценностным аспектам. Об этом свидетельствуют даже эпитеты, употреблявшиеся вместе со словами «бедность» и «бедные». Эдмунд Бёрк называл бедность «противоестественной», «заслуживающей порицания», «безнадёжной», смотрящей на любую собственность «глазами, полными зависти».[135] Давид Юм писал, что «бедность и тяжкий труд деморализуют умы простых людей, делая их непригодными для любого рода наук и искусных профессий», связывая воедино категории «бедность» и «стыд».[136] Интересно, что, апеллируя к морали, мыслители конца XVIII в., даже если они по-разному относились к бедным, говорили о предпочтительности «срединной ситуации» – ни бедность, ни богатство. Уильям Годвин, которого причисляют к ранним социалистам, мечтал, что в воображаемой им коммуне все живут «в одинаково скромном достатке»[137]. Юм цитировал молитву, которая призывает Бога «не дать ни Бедности, ни Богатства, дать же еды столько, сколько достаточно для пропитания…поскольку в первом случае я буду сыт и стану отрицать Бога,… а во втором случае я буду беден, и украду, и опорочу имя Господа»[138].

В любом случае, пагубное влияние крайней бедности, нужды на мораль человека не оспаривал, наверное, ни один мыслитель. Более того, именно «моральные» аргументы преобладали в дискуссиях по наиболее острому вопросу, касавшемуся проблемы бедности, – вопросу о том, каковы причины живучести в обществе этого явления и надо ли (а если надо, то как?) решать проблемы, связанные с нищетой и пауперизмом.

По этому вопросу научная и общественная мысль конца XVIII – начала XIX вв. разделилась на два противоположных направления. Первое часто называют «мальтузианским», второе – «эгалитаристским», хотя ни хронологически, ни концептуально эти названия не точны.[139] «Водораздел» в спорах о бедности строился вокруг так называемого «вопроса вины» – то есть, вопроса о том, виновен ли бедняк в своей плачевной участи. Отрицательный либо положительный ответ на этот философский вопрос определял, соответственно, заслуживал нуждающийся человек помощи от государства, общества или частных лиц, или же, напротив, наказания.

Любопытно, но родоначальником подхода, впоследствии названного термином «мальтузианство», следует считать не знаменитого мыслителя Томаса Мальтуса, а его соратника Джозефа Тауншенда, автора работы «Исследование законов о бедных доброжелателем человечества» (1786), чьи аргументы несколькими годами позже Мальтус взял за основу своей концепции. «Количество пищи, – писал в своей работе Тауншенд, – вот что регулирует численность человеческого вида. Это закон природы, который человек не способен отменить или изменить. Рано или поздно численность населения начинает превышать количество пищи, поэтому в обществе всегда должны быть бедные, которые обречены на голод и нуждаются в работе. Они и являются истинными виновниками чрезмерной нищеты – т. к. увеличивают свою численность ранее, чем будет обеспечена достаточная для их поддержания провизия».[140] Таким образом, Тауншенд выделяет три причины роста нищеты:

• безрассудное размножение бедных,

• леность и порочность бедняков, лишенных добродетелей протестантской этики – трудолюбия, трезвости и бережливости,

• английские законы о бедных, по которым общество должно содержать пауперов.

Решение же проблемы Тауншенд усматривал в том, чтобы «воздействовать на нищету голодом». Это, по его мнению, должно было привести к сокращению населения и, кроме того, к «естественному» принуждению бедных к труду. «Беднякам мало известны мотивы, которые стимулируют деятельность более высоких слоев общества: гордость, честь, честолюбие, – писал он. – В результате лишь только голод может заставить их работать».[141]

Аргументы Тауншенда Томас Мальтус почти слово в слово повторил в своем ставшем классическим труде «Опыт о законе народонаселения» (1798). В работе Мальтуса была предложена знаменитая формула, объяснявшая нехватку средств к существованию на всех желающих: «население имеет тенденцию к росту в геометрической прогрессии, тогда как средства к существованию растут в арифметической». Мальтус полагал, что «система государственной помощи бедным поощряет размножение населения и тем самым увеличивает бедность. Поэтому, чтобы поднять благосостояние населения, нужно отменить законы о бедных и предоставить помощь нуждающимся всецело частной благотворительности». Кроме того, он считал, что человек «должен воздерживаться от вступления в брак до тех пор, пока он не окажется в состоянии содержать рожденных им детей. Все это приведет к сокращению прироста населения и, в конечном счете, к преодолению нищеты, к улучшению участи и увеличению счастья низших классов общества».[142]

«Мальтузианское понимание» причин бедности получило дальнейшее развитие в работах экономиста Давида Риккардо. «Только прививая беднякам ценности независимости, – писал он через несколько лет после выхода в свет работы Мальтуса, – и обучая их не искать постоянно систематической или случайной благотворительности, а искать собственные источники поддержки, …мы значительно приблизимся к более стабильному и здоровому государству».[143] Наконец, «Отец утилитаризма» Иеремия Бентам перефразировал эту же аргументацию в своей работе «В защиту излишеств. Боль и наслаждение» (1818). Он настаивал на том, что, проводя жесткие и даже антисоциальные меры в отношении бедных, можно не только блокировать, но и устранять социальные проблемы: «Если сделать помощь бедным болезненной, – писал он, – бедные от этого лишь выиграют, т. к. будут стремиться сами поддерживать себя,… и в дальнейшем это приведет их к наслаждению… Бедные перестанут быть паразитами. Им вернут их достоинство».[144]

На противоположном дискуссионном полюсе располагался значительный пласт сочинений, рассматривавших проблему бедности с «общечеловеческих», гуманистических позиций. Так, писатель и публицист Уильям Годвин в двухтомном трактате «Рассуждение относительно политической справедливости» (1793) признавал, что общество делится на две группы – богатых и бедных. Последние, как он считал, составляют 98 % населения. Причина нищеты, по Годвину, кроется в существовании частной собственности. Он полагал, что в идеальной общине одинаково скромно обеспеченных тружеников «люди будут приучены к простым началам справедливости и поймут, что ничто, кроме дарований и добродетелей, не дает права на уважение».[145]

Публицист Уильям Хэзлитт в своем памфлете «Мальтус и свободы для бедняков» (1807) обвинял Томаса Мальтуса в том, что тот «сделал себя пророком богатых и великих, особенно тех из них, кто не склонен к подаяниям…, с помощью магических формул типа «излишнее» или «избыточное» население». Показательно, что Хэзлитт, в отличие от большинства своих современников, пытался говорить от лица самих бедных, ссылаясь на их мнения: «Не так давно я спросил старого работающего крестьянина – думает ли он, что нищета в его округе возникла по причине увеличения числа работающих бедняков, в результате чего стало не хватать работы на всех. Он ответил: «Нет!», сказав, что в его местности не стало больше людей, чем обычно, и не больше, чем требуется для того, чтобы выполнять соответствующие работы летом, чтобы выжить зимой…Выжить зимой! Боже праведный! Неужели эти слова не ранят сердца богатых и могущественных сильнее, чем любой плач?» Хэзлитт, по сути, предлагал сократить расходы на роскошь: «лошади для удовольствий и экипажей, повсеместно содержащиеся в этом королевстве, потребляют такое количество продукции, производимой землей, какого было бы достаточно для содержания всех пауперов». «Мальтус же, – продолжает он, – подаст бедному жесткое, как скребок, полотенце, а сам возьмет чистый, белый носовой платок, чтобы стереть помаду со щеки размалеванной проститутки…!».[146] В то же время Хэзлитт в духе времени признавал, что налоги на бедных все же тяжелы для обычных людей, «гуманность которых оказалась обескровленной налоговым бременем, возложенным на них их экономикой», и в силу этого поддерживал идею самопомощи: «спасение бедняков, я убежден, должно происходить изнутри их круга».[147]

Чарльз Холл, врач по образованию, в труде «Влияние цивилизации на народы европейских государств» (1805) связывал понятия «богатство» и «власть». «Господство богатых над трудом бедных столь же сильно и эффективно, – писал он, – как власть над своими подданными наиболее абсолютного из всех когда-либо живших монархов…».[148] Обращаясь к статистическим данным, он спорил с «мальтузианцами», доказывая, что в силу огромной смертности, особенно детской, среди бедняков, естественный прирост этой части общества крайне низок. А раз так, то утверждение Т. Мальтуса, будто нищета народных масс есть следствие их неразумного размножения, ложно. Не невежество и тупость народа является причиной его нищеты, а наоборот, нищета масс – причина их умственной и нравственной неразвитости. Считая цивилизованное общество в существующем виде несправедливым, Холл в качестве идеала видел общество, в котором каждый ведет хозяйство и распоряжается продуктом своего труда.[149]

Итак, представителей второго направления общественно-политических дискуссий о бедности объединяли критика в адрес последователей Тауншенда и Мальтуса, попытка взглянуть на проблему «глазами бедных», «морально-нравственный» уклон в аргументации и довольно абстрактные предложения относительно решения проблемы нищеты. Возможно, эта неопределенность стала одним из обстоятельств, предопределивших исход дебатов.

Вторым фактором можно считать то, что идея личной ответственности человека за свое материальное положение гармонично накладывалась на ценностную систему протестантизма, которая трактовала богатство и преуспевание в делах как свидетельство «богоизбранности». Наконец, оба фактора гармонировали с утверждавшимся во всей Европе уже в XVII столетии «новым типом социальной чувствительности», который вызвал к жизни саму постановку вопроса о бедных с акцентом на их виновности. Впервые этот общеевропейский феномен был деконструирован в работах Мишеля Фуко; знаменитый мыслитель, повторимся, интерпретировал его как «намеренную политику изоляции бедных от остального «добропорядочного» сообщества».[150]

В данном общем очерке мы постарались лишь кратко обрисовать основные направления дебатов о бедности второй половины XVIII – начала XIX столетий. Однако следует учитывать, что, во-первых, отдельные ключевые идеи, ставшие основой для этих дебатов, зародились гораздо раньше – в конце XVII – начале XVIII вв., а, во-вторых обсуждение проблемы было в то время действительно очень широким, к нему подключались лучшие умы эпохи, интеллектуальная элита. Поэтому в следующих разделах этой главы мы более подробно остановимся на взглядах тех мыслителей, которых можно считать «родоначальниками» этих идей, а также проанализируем концепции помощи нуждающимся, предложенные теми представителями британской «интеллектуальной элиты», которые известны потомкам совсем за другой вклад в историю общественной, философской, литературной мысли, либо же не известны в России вообще.

Знаменитый просветитель Даниэль Дефо (1660–1731) широко известен как преданный сторонник партии вигов, яркий публицист эпохи английского Просвещения, автор многочисленных памфлетов на различные злободневные для его времени темы. По словам отечественного историка Т. Лабутиной, Дефо видел главную задачу просветителя «в устранении в обществе всего того, «чего следует стыдиться».[151] Видимо, в силу этого мыслитель не обошел своим вниманием и актуальную для Британии тему нищеты, бедности и социальной помощи.

В 1704 году Дефо опубликовал памфлет, обращенный «к рыцарям, горожанам и горожанкам, представленным в парламенте», под названием «Подача милостыни – не благотворительность!». В этом малоизвестном и до сих пор не переведенном на русский язык сочинении Дефо размышляет о причинах бедности, анализирует историю и особенности английского законодательства о бедных, а также характеризует современное ему состояние проблем бедности, нищеты и пауперизма.

Причины бедности Дефо рассматривает в русле английского пуританизма и протестантской этики, как личностно и морально обусловленные. «Ни один человек в Англии, находящийся в здравом уме, – пишет он, – не может быть беден лишь из-за отсутствия работы». Отчего же тогда происходит бедность? Не от безработицы, уверяет Дефо, а от двух групп причин: «несчастливых обстоятельств» и «преступлений». Под несчастливыми обстоятельствами мыслитель понимает «болезни, потерю конечностей или зрения, ведущую к неспособности трудиться». Характерно, что в духе пуританизма Дефо считает, что «эти обстоятельства изначально предопределены», и предлагает даже «не касаться этого в дебатах, ибо …здесь не нужны новые законы, а порядок помощи этим людям в приходах давно определен нашими предками».[152] Преступлениями же Дефо называет качества человеческого характера, которые, если их не контролировать и не подавлять, неизбежно становятся причинами индивидуальной нужды и нищеты. Это «расточительность, лень и гордость». Расточительный человек не может беречь деньги.

Показательно, что это отрицательное качество Дефо, как фламандец по национальности, считает особенностью англичан: «англичане покупают поместья, а голландцы сберегают их… Если англичанин, получающий 9 шиллингов в неделю, живет в бедности, то голландец с тем же заработком живет достаточно хорошо,… не пускает волка в дом и устраивает все вокруг себя красиво». Лень, по мнению Дефо, – тоже неотъемлемая часть английского характера (правда, здесь он пишет от первого лица, как бы ассоциируя с англичанами и себя): «Мы – одна из самых ленивых наций… Наши бедные заражены вирусом лени: нет ничего более характерного для англичанина, чем работать, пока карман не наполнится деньгами, а затем идти лениться и, может быть, випивать… пока карман снова не опустеет».[153]

Анализ лени как человеческого порока, ведущего к бедности, занимает в памфлете центральное место. Эта черта характера, по мнению Дефо, «настолько «эпидемическая, глубоко укорененная в природе и гении англичан, что возможность ее искоренения, тем более каким-либо актом парламента, вызывает серьезные сомнения». Особо подвержены лени, как уверяет читателя Дефо, холостые мужчины: они «не несут заработок в семью, в распоряжение жены, не откладывают средства на случай несчастья, а пропивают все; когда же несчастье приходит к ним в дом, они попадают в нищету… У него есть возможность работать, а он валяется на полу пивной или ленится иным образом, но работать не хочет».[154]

По этим причинам, считает Дефо, нищета как экономическое состояние «деградирует» в нищенство как образ жизни. Нищенство, по мнению мыслителя, – это «позор для нации, клеймо на нашей благотворительности и основа всех сегодняшних проблем». Профессиональные нищие – «крепкие духом и телом мужчины и женщины, – могут получать заработную плату за работу, но настолько низменны, злобны духом, что просят за бога ради». Нищие, уверен Дефо, «лишь притворяются, что ищут работу, т. к. в этом притворстве им живется очень хорошо и вольготно, и надо быть сумасшедшим, чтобы изменить эту жизнь и начать честно работать». Вот один из многочисленных примеров, которыми он подтверждает свои доводы. «Наняв работников на неделю, я заплатил им в субботу вечером недельный заработок – от 10 до 30 шиллингов – и увидел, как они направляются в сторону пивной. Там они пребывали до понедельника, пропили все, влезли в долги, ни фартинга не отдав семьям (а у каждого были жена и дети)». Если же, заключает Дефо, «один из этих негодяев заболеет, то он пойдет за помощью в приход, а жену и детей пошлет на паперть».[155]

Дефо, таким образом, проводит логическую связь между ленью нуждающейся бедноты и той системой, которая дает возможность этой лени существовать. Причина этого, по мнению автора, кроется в характере английских «елизаветинских» законов о бедных. «Паупер найдет помощь, – сказала королева Елизавета, когда, путешествуя по стране, она увидела толпы бедняков, приветствовавших и боготворящих ее. И Ее Величество продолжила изучение того, как излечить людей от крайней бедности и как сделать их труд более выгодным и для них, и для нации в целом», – пишет он. По мнению Дефо, благодаря Елизавете в Англии были созданы столь привлекательные условия для нуждающихся людей и столь очевидный «образ Англии как жалостливой и милосердной нации, что это привлекает в страну толпы бродяг и по ошибке делает больше зла, чем добра». Напротив, «карательную», репрессивную составляющую законов о бедных мыслитель оценивает высоко: «В свое время при Елизавете были изданы карательные законы против бродяг, попрошаек, упорных нищих… Так почему же сейчас мы должны озаботиться тем, чтобы искать для них работу… вместо того, чтобы обязать их самим искать работу и работать?»[156]

Именно поэтому памфлет агитирует против любого «искусственного» трудоустройства бедных, если нет острой необходимости в их труде, – то есть против обеспечения их работой только для того, чтобы помочь им выжить. Дефо считает, что обязательное (со стороны государства) трудоустройство нуждающихся оправданно лишь в том случае, если появляется новая отрасль экономики или рынок сбыта. В подтверждение своих слов он приводит любопытный аргумент. «Вот если бы достопочтенные джентльмены, высказывающиеся за трудоустройство бедных, придумали новую отрасль торговли, новый рынок сбыта… Так, если бы (они) основали торговлю с Московией английской саржей, или заручились приказом Царя, что все его подданные, не носившие до этого чулок, теперь должны их носить, – вот тогда тогда труд каждого нищего ребенка по наматыванию ниток и вязанию этих чулок… был бы очевидным доходом для нации».[157]

Содержание памфлета «Подача милостыни – не благотворительность!», безусловно, нельзя рассматривать в отрыве от исторического контекста, в котором он был создан. К началу XVIII века в Англии обсуждались множественные варианты трудоустройства беднейших слоев как в различного рода закрытых учреждениях, так и на дому, с целью получить выгоду от труда пауперов. Аргументы Дефо были направлены именно против подобных «экспериментов», многие из которых в итоге потерпели крах. Кроме того, Даниэль Дефо поддерживал агрессивную внешнюю и колониальную политику английского правительства. С этой точки зрения пауперы виделись ему прежде всего как потенциальные солдаты и матросы для армии и флота: «если человек действительно голодает, он не задумываясь пойдет в солдаты,… а если не идет – значит, он недостаточно голоден, чтобы покинуть страну, значит, он живет в легкости и достатке». «Бедность делает человека солдатом», – заключает Дефо.[158]

Может быть, поэтому Дефо в своем памфлете не предлагает каких-либо конкретных мер по искоренению бедности, а просто просит парламент учесть те факторы, о которых он пишет, при выработке законов.

Существует, впрочем, еще одно – и гораздо более широко известное – сочинение мыслителя, в котором он, хоть и косвенно, касается возможных вариантов решения проблем, связанных с бедностью. Это сочинение – его знаменитый «Очерк о проектах», опубликованный несколькими годами раньше – в 1697 г. Для нас представляют интерес такие разделы этой работы, как «О страховании», «О дружественных обществах», «О моряках» и «О благотворительных лотереях».[159]

Интересно, что в «Очерке о проектах» Дефо напрямую констатирует, что бедность, нищета и нищенство – серьезные для Англии проблемы, и что предлагаемый им план «предотвратит всеобщую нищету и бедность человечества, избавит людей от положения приютских нищих, спасет бродяг от богаделен, позволит им не прибегать к унизительным просьбам о подаянии». В нескольких местах он с оптимизмом повторяет, что при реализации его проектов «нищенство и бедность будут навсегда искоренены».[160]

Подход к решению проблемы бедности, предлагаемый в «Очерке о проектах» Дефо, основывался на идее самопомощи и взаимопомощи на платной основе – по сути, на идее страхования социально уязвимых слоев на случай внезапной бедности, потери трудоспособности, болезни или смерти. Основным институтом такого страхования, горячо рекламируемым в очерке, его автор предлагал считать дружественные общества – институт взаимопомощи, описанный в предыдущей главе. Выкладки Дефо, который за столетие до повсеместного распространения дружественных обществ в социальной политике предложил и проанализировал их перспективы, особенности и ограничения, несомненно, внесли весомый вклад в распространение и развитие этого института.

Второй частью схемы Дефо по страхованию человека являлось пенсионное обеспечение на случай старости или потери работоспособности. Эта схема, писал он, «позволит даже грубой, бедной и немощной части человечества обеспечить себе комфортное существование в любом возрасте». Она, помимо этого, защищает «почетную» бедность – то есть бедность, вызванную случайностью или «внезапным Провидением». Суть проекта заключалась в основании пенсионного фонда с секретарем, клерком и мобильным штатом сотрудников. Дефо предлагал также избрать 50 чиновников, управляющих делами фонда на местах. Эти чиновники могли избрать руководящий комитет из 11 человек, заседавший 2 раза в неделю. Фонд, оговаривался Дефо, создавался лишь «для трудящихся с честной репутацией», в него не допускались «нищие и солдаты» – первые в силу «испорченности», вторые – в силу высокой вероятности страховых выплат при низких вложениях. Выплачивая 1 шиллинг в квартал, человек получал право на медицинскую помощь в случае болезни, пожизненную пенсию или помещение в госпиталь (на выбор) в случае прихода старости и немощи, а также пособие для своей семьи в случае попадания в тюрьму за долги. Далее следовали такие же подробные калькуляции, как в предыдущих разделах. Так, с учетом приемлемой заработной платы чиновникам, автор очерка делал вывод, что при участии в фонде 100 тысяч человек каждый из них должен заплатить не менее чем 6 пенсов вступительного взноса, а затем ежеквартально уплачивать от 2 до 5 шиллингов; сумма компенсации, соответственно, будет пропорциональной сумме уплаченных взносов.[161]

Дефо признавал, что его план может вызвать возражения у значительной части населения. Так, писал он, неизвестно, какова будет общая сумма, собранная обществом или фондом и хватит ли ее в итоге на компенсации; кроме того, Дефо не исключал возможных случаев ущемления прав плательщика – если, например, женщина, исправно платившая взносы 20 лет, умрет раньше мужа и, таким образом, ничего не получив от общества, вгонит свою семью в потери. Осознавал он и то, что заставить людей, еле-еле сводящих концы с концами, уплачивать взносы либо в дружественное общество, либо в пенсионный фонд – дело нелегкое.

Решить эту проблему Даниэль Дефо предлагал двумя путями и, на наш взгляд, несколько цинично. Если человек уже начал платить взносы, а потом прекратил, он по умолчанию терял все уже уплаченные деньги. Кроме того, каждый человек, который испугался возможного ущемления своих прав, «мог в любое время прекратить членство», а до этого должен был подчиниться принципу, что «согласие потерпевшего устраняет противоправность вреда». Наконец, Дефо предлагал использовать «административный ресурс» – например, приходские служащие должны были объезжать беднейших жителей прихода и доводить до их сведения, что «если они откажутся принять такую почетную возможность избавить себя в старости от нужды», им будет отказано в приходской помощи или в праве на «сертификат оседлости».[162]

Итак, концепция знаменитого просветителя Даниэля Дефо по вопросам нищеты, бедности и социальной помощи, по сути, вписывалась в современный мыслителю дискурс восприятия этих проблем. В его сочинениях красной нитью проходит мысль о личной обусловленности бедности и предпочтительности дисциплинарных методов борьбы с ней. В то же время несомненной заслугой Дефо является то, что он впервые предложил использовать те средства социальной помощи, которые даже сегодня традиционно считаются изобретением XIX века и продуктом утилитаристской мысли. Это общества взаимопомощи и система пенсионного страхования, способные, по мнению великого фламандца, стать для «ленивой английской нации» наиболее «рациональным» и полезным способом борьбы с бедностью.

В историографии есть проблемы, не просто не до конца исследованные, но и, можно сказать, не сформулированные. Среди них – воззрения знаменитого шотландского ученого Адама Смита (1723–1790) на проблемы бедности, нищеты и социальной помощи.

Популярность идей Смита как таковых и не угасающий в течение столетий интерес к его наследию вполне объясним, ведь, по меткому замечанию отечественного исследователя Т.В. Артемьевой, «все хотели читать сочинения этого замечательного шотландца, чтобы понять, в чем природа богатства».[183] Между тем, в своем анализе происхождения богатства Смит просто не мог обойтись без размышления над природой противоположной богатству категории – бедности. Интересно, что, несмотря на огромное множество посвященных великому экономисту научных трудов, тема «Смит о бедности» не получила должного освещения в историографии. В России, возможно, это было связано с длительным господством марксистской идеологии, подменявшей проблему социального призрения проблемой социальной борьбы. Марксисты, начиная с В.И. Ленина, высоко оценивали учение Смита, но указывали при этом на его «двойственность» с точки зрения отношения к «трудящимся беднякам, к рабочему классу». Например, самый авторитетный советский биограф Смита А.В. Аникин отмечал, с одной стороны, «большое сочувствие» Смита несчастьям низших слоев, с другой стороны, констатацию неизбежности такого положения вещей в силу «естественных законов». В этом марксистам виделась «ограниченность» учения великого мыслителя.[184] В зарубежной историографии отношение Адама Смита к бедности и бедным рассматривалось, преимущественно, либо в рамках изучения этического компонента его мысли, отраженного в малоизвестных работах «Теория нравственных чувств» и «Лекции по вопросам юстиции, полиции, налогов и вооружения», либо с точки зрения влияния основной работы Смита – «Исследования о природе и причинах богатства наций» – на подход, отразившийся в трудах Риккардо, Мальтуса и Бентама.[185]

Значительная часть «Богатства наций», действительно, посвящена бедности как экономической категории. С другой стороны, более ранняя и почти не известная у нас работа мыслителя в области этики – «Теория нравственных чувств» – освещает вопросы психологии различий между бедными и богатыми людьми, «правильное» поведение бедствующего человека и «правильное» отношение к нему окружающих.[186]

Таким образом, имеет смысл реконструировать и интерпретировать концепцию Адама Смита по вопросам бедности, нищеты и социальной помощи при совокупном рассмотрении экономического и этического компонентов его учения.

Размышляя над тем, какова природа бедности и богатства и что отличает богатого человека от бедного, Адам Смит признавал, что богатство и бедность – явления сложные, имеющие несколько ипостасей: экономическую, политическую, морально-психологическую. Экономическое измерение бедности – это ее зависимость от такой категории, как деньги: «мы всегда убеждаемся, что самое главное – это добыть деньги… – О богатом человеке мы говорим, что он стоит много тысяч, а про бедняка – что цена ему грош». Однако эта зависимость, по мнению Смита, была создана искусственно, так как «в обществах, где золото и деньги не имеют такой ценности, как в Европе, люди попросту не задумываются о проблемах богатства или бедности». Кроме того, он отмечал, что «в некоторых государствах сочтут необходимостью то, что в других посчитают за роскошь – например, льняные сорочки или кожаную обувь».[187] Смит, таким образом, впервые признал относительный характер бедности, то есть связал бедность с принятыми в определенное время или в определенном обществе нормами и стандартами – при том, что большинство его современников рассматривали бедность только лишь как отсутствие элементарных средств к существованию, то есть в своем абсолютном значении.

С морально-этической, психологической и политической точки зрения Адам Смит сопоставлял бедность и богатство в дискурсе власти и господства. Богатство, в частности, он ставит в один ряд с главнейшими факторами, обеспечивающими господство одного человека над другим. Среди этих факторов, помимо богатства, он называет «больший возраст, лучшие способности тела и духа, древнюю родословную», и вместе они, «наверное, являются теми четырьмя вещами, которые обеспечивают одному человеку власть (влияние) над другим».[188] Бедность, соответственно, ассоциируется с беспомощностью и подчинением.

Власть и господство, порожденные богатством, как следствие, выдвигают человека на первый план, превращая его в центр всеобщего внимания. Бедность, напротив, означает безвестность и забвение. «Люди, – пишет Смит, – сопереживают радостям государей и богачей, считая, что их жизнь есть совершеннейшее счастье. Существование таких людей является необходимостью, так как они являются воплощением идеалов обычных людей». В качестве подтверждения своих слов Смит напоминает, что в годы английской революции середины XVII века казнь Карла I Стюарта вызвала огромное негодование, тогда как смерти простых людей во время гражданских войн оставляли общество равнодушным.

В этом смысле бедность – это беспомощность, подчинение и забвение. «Бедного, – писал Смит, – никто не замечает; среди многочисленной толпы он находится в такой же безвестности, как если бы оставался в своей лачуге… Тщеславного любимца счастья приводит почти что в изумление дерзость бедняка, показывающегося ему на глаза; он боится, что отвратительный вид бедности нарушит его счастье».[189]

Восхищение богатством и отвращение к бедности, считал Смит, привело современное ему общество к ассоциации богатства с добродетелью, даже если его носитель не столь добродетелен, а бедности – с пороком, даже если бедняк не порочен: «мы видим, что внимание и уважение людей чаще оказывается богатым и знатным, чем благоразумным и добродетельным; что пороки и невежество первых менее презираются, чем бедность и безызвестность честных людей… При равной степени личных достоинств богатого и бедного человека только немногие люди не окажут предпочтения первому перед вторым». В итоге «почитание знатности и богатства подменяет уважение к благоразумию и добродетели, а презрение к бедности и ничтожеству часто более видимо, чем отвращение к сопутствующим им пороку и невежеству».[190]

Смит, таким образом, одним из первых указал на искусственно сконструированную связь между бедностью и социальным стыдом. «Бедный человек, – констатировал он, – стыдится своей бедности. Он чувствует, что люди не будут испытывать какого-либо дружеского сочувствия к нищете и упадку, от которых он страдает». Мыслитель как бы «вскрывает» тот дискурс порочности бедняка и постыдности бедности, в котором рассуждало большинство его современников, и, в целом, осуждает подобное восприятие бедности как «искажение нравственных чувств».[191] «В наше время, – продолжает он, – в большей части Европы уважающий себя поденщик постыдится показаться на людях без полотняной рубашки, отсутствие которой будет сочтено свидетельством той унизительной степени бедности, в которую, как предполагается, никто не может впасть иначе как в результате чрезвычайно плохого поведения. Обычай точно так же сделал кожаную обувь предметом жизненной необходимости в Англии. Самое бедное лицо того или другого пола постыдится появиться на людях без нее». В целом же Смит констатирует, что положение бедного человека достойно лишь сочувствия: «бедный работник, который как бы тащит на своих плечах все здание человеческого общества, находится в самом низшем слое этого общества. Он придавлен всей его тяжестью и точно ушел в землю, так что его даже и не видно на поверхности».[192]

Каков должен быть характер отношений между богатыми и бедными людьми? Здесь, что характерно, у Смита нет четкой и однозначной позиции. В «Лекциях по вопросам юстиции, полиции, налогов и вооружения» он рассуждает о том, что бедные «склонны» уважать богатых: «в целом бедные не зависимы (от богатых) и поддерживают себя своим трудом; однако, хотя они и не ждут от богатых выгоды, но имеют сильную склонность к тому, чтобы уважать их».[193] В «Теории нравственных чувств» он предлагает даже несколько, на наш взгляд, идеализированный, «пасторальный» образ бедняка, противоположный характерному для XVIII столетия негативному отношению к бедным: «Бедный не смеет ни украсть у богатого, ни обмануть его, хотя то, что приобретается им в таком случае, имеет несравненно большую ценность для него, нежели для человека, которому причиняется вред. Бедному в таком случае совесть напоминает, что он не лучше прочих людей и что несправедливым предпочтением собственных интересов он навлечет на себя негодование и презрение своих ближних».

Но, с другой стороны, Смит признаёт и то, что мир принадлежит богатым. «Когда богатый и бедный человек имеют дело друг с другом, – пишет он в «Богатстве наций», – оба улучшат свое положение, если будут взаимодействовать добросовестно; но запасы богатого улучшатся в большей степени, чем запасы бедного». Поэтому, делает вывод экономист, интересы бедных и богатых, совершенно очевидно, противоположны. «Где есть большая собственность, там есть и большое неравенство, – писал он, – Богатство немногих предопределяет нищету многих». Эта мысль, кстати, была позднее заимствована Карлом Марксом. Подобное несправедливое положение вещей может приводить к нападкам на богатство со стороны обездоленных. «Скупость и честолюбие у богатых, а у бедных ненависть к работе и любовь к покою и удовольствиям, – продолжает Смит в другом месте, – эти чувства побуждают посягать на собственность, чувства, гораздо более устойчивые в своем действии и гораздо более всеобъемлющие в своем влиянии… Обилие богача возбуждает негодование бедняков, которые часто, гонимые нуждой и подгоняемые ненавистью, покушаются на его владения. Только под покровительством гражданских властей владелец ценной собственности, приобретенной трудами многих лет, а быть может, и многих поколений, может ночью спокойно спать».[194] Соответственно, в регулировании отношений между богатыми и бедными не обойтись без государства, которое, согласно Смиту, как раз и создано, «чтобы охранять богатство и защищать имущих от бедняков». «Гражданское управление, – пишет он, – поскольку оно учреждено для защиты собственности, на самом деле учреждено для защиты богатых от бедных или для защиты тех, кто имеет какую-либо собственность, от тех, которые совсем ее не имеют».[195]

Однако, в отличие от Маркса, Смит не считал противоположность интересов богатых и бедных фактором, обусловливающим неизбежность борьбы между ними. Чтобы избежать социальных потрясений, полагал он, надо подавлять негативные страсти и воспитывать как в богатых, так и в бедных уважение и симпатию к «иным». Симпатию Смит определял как постоянное «балансирование» между самопознанием и познанием других, между самолюбием и милосердием. Таким образом, люди, несмотря на социальные различия, должны симпатизировать друг другу «естественным образом», «должны заботиться о других и быть склонными помочь им в их нуждах».[196]

Основные беды бедняка, согласно Смиту, проистекают оттого, что он не может должным образом реализовать свой трудовой потенциал и распорядиться «самым священным и неприкосновенными правом собственности – правом на собственный труд, ибо труд есть первоначальный источник всякой собственности вообще».[197] Причиной этого мыслитель называл законы, ограничивающие свободу трудовой деятельности, – английские «законы об оседлости».

По мнению Смита, «законы об оседлости» мешают бедняку «перенести свой труд из одного прихода в другой… Действительно, холостяк, здоровый и трудолюбивый, может иногда поселиться в другом приходе, не имея сертификата, и его будут терпеть; но человек женатый и имеющий детей, который попытается сделать это, в большинстве приходов почти наверняка подвергнется выселению; а если этот холостяк впоследствии женится, то по общему правилу он тоже будет выселен. Благодаря этому недостаток рабочих рук в одном приходе не может быть в любой момент восполнен излишком их в других приходах…».[198]

«Законы об оседлости» Смит считает уникальным опытом Англии и дает им крайне негативную оценку. «Препятствия свободному перемещению труда, создаваемые цеховыми законами, существуют, думается мне, во всей Европе, – рассуждает он. – Но те препятствия, которые в этом отношении создаются законами о бедных, являются, насколько мне известно, особенностью Англии. Они состоят в трудности для бедняка приобрести оседлость или даже разрешение на занятие своим ремеслом в любом приходе, за исключением того, к которому он принадлежит. Цеховые законы препятствуют свободному передвижению лишь труда ремесленников и мануфактурных рабочих, тогда как трудность приобрести оседлость препятствует даже передвижению простого чернорабочего.[199]

Закны об оседлости, как считал Смит, имели следствием «различного рода обманы: приходские должностные лица при помощи подкупа побуждали своих бедных тайно переселяться в другие приходы и, скрываясь в течение сорока дней, приобретать там оседлость, чтобы таким образом освобождать от себя приход, к которому они, собственно, принадлежали. Поэтому законом, изданным в первый год правления Якова II, было постановлено, что сорокадневное пребывание, необходимое для приобретения кем-либо оседлости, должно считаться лишь с момента представления этим лицом письменного заявления с указанием его местожительства и состава его семьи церковным старостам или попечителям прихода, в котором оно собиралось поселиться». В итоге, заключает Смит, «вряд ли найдется в Англии хотя один бедняк в сорокалетнем возрасте, который в какой-либо момент своей жизни не почувствовал жестокий гнет этого нелепого закона об оседлости».[200]

Надо ли, и как, улучшать положение людей, оказавшихся в бедности? Ответ Адама Смита на этот вопрос положительный. «Ни одно общество не может процветать и быть счастливым, если значительнейшая часть его членов бедна и несчастна, – писал он, …и справедливость требует, чтобы люди, которые кормят, одевают и строят жилища… сами могли иметь сносную пищу, одежду и жилище».[201]

Человек, рассуждал он в духе пуританизма, должен самостоятельно выбираться из бедности, а в случае неудачи подчиниться судьбе: «Если нас постигает бедность, болезнь или какое бы то ни было несчастье, то, разумеется, мы должны будем употреблять все наши усилия, чтобы освободиться от него, насколько позволяют нам справедливость и наши обязанности относительно наших ближних. Но если мы не сможем достигнуть этого, то должны безропотно подчиниться положению, необходимо возникшему для порядка и совершенства вселенной, а так как всеобщему благосостоянию мы должны отдавать предпочтение перед нашим личным счастьем, то положение наше, каково бы оно ни было, должно быть в некотором роде избрано нами добровольно». В то же время налицо некий пессимизм мыслителя по поводу самостоятельного «выкарабкивания» из бедности. «Всякий знает, – пишет он в «Богатстве наций», – как трудно, даже в развитом обществе, подняться до срединного уровня. Еще более сложно это сделать в тех видах деятельности, которые не требуют ни искусства, ни мастерства. Грузчики или поденщики, скорее всего, всегда будут бедны».[202] Поэтому логика подсказывает, что необходимы какие-то сторонние усилия или внешние факторы для улучшения участи бедных.

Что это за усилия? Во-первых, с точки зрения Смита, нужно было отменить «Законы об оседлости». Во-вторых, помочь преодолеть бедность в обществе мог бы новый экономический курс laissez faire, свобода рынка и торговли. Не сразу, но постепенно новый экономический курс, как считал Смит, должен был гармонизировать экономическую систему и, соответственно, улучшить состояние нуждающихся слоев.

Меркантилизм мыслитель критикует за то, что он «поощряет главным образом ту именно промышленность, которая ведется в пользу богатых и сильных. Та промышленность, которая ведется в интересах бедных и нуждающихся, слишком часто оказывается в пренебрежении или стесняется». Например, в льняной промышленности государство поощряет вывоз готовой продукции и ввоз иностранной льняной пряжи, ущемляя этим, по мнению Смита, интересы огромного количества простых тружеников. «В различных операциях, необходимых для изготовления льняной пряжи, – убежденно писал он, – затрачивается гораздо больше труда, чем в самой последней – выделке полотна из льняной пряжи. Не говоря уже о труде тех, кто выращивает лен, и о труде чесальщиков льна; требуются по меньшей мере три или четыре прядильщика, чтобы давать постоянное занятие одному ткачу, и более 4/5 всего количества труда, необходимого для изготовления полотна, затрачивается при изготовлении льняной пряжи; но наши прядильщики состоят из бедняков, обычно женщин, разбросанных в различных частях страны, не встречающих поддержки или защиты. Не от продажи их работы, а от продажи законченного продукта ткачей получают свою прибыль наши владельцы крупных мануфактур».

В результате установления экономического курса на свободу торговли, по мнению Адама Смита, простые труженики получат больше возможностей трудоустройства – следовательно, безработица сократится.

Итак, свободный рынок – это ключ к изменению ситуации с трудящейся беднотой. Великий экономист был уверен, что свобода торговли создаст естественные условия, при которых даже «повышение цены таких товаров, которые представляют собою действительно необходимые предметы для жизни и предназначены для потребления неимущих, как, например, грубые шерстяные изделия, должно уравновешиваться для бедняков дальнейшим увеличением их заработной платы». Правда, мыслитель не уточняет, каким образом будут повышаться заработные платы: сами по себе или с помощью неких мер со стороны. Неудивительно поэтому, что Смит оговаривается: «ожидать восстановления когда-нибудь полностью свободы торговли в Великобритании так же нелепо, как ожидать осуществления в ней «Океании» или «Утопии». Этому непреодолимо препятствуют не только предубеждения общества, но и частные интересы многих отдельных лиц, которые еще труднее одолеть».[203]

В-третьих, необходима реформа налогов и пошлин – повышение налогов на роскошь, понижение налогов на предметы первой необходимости, прогрессивное налогообложение. «Предметы первой необходимости, – пишет Смит в «Богатстве наций», – составляют главный расход бедняков. Им трудно доставать себе пищу, и большая часть их скромного дохода затрачивается на приобретение ее. Предметы роскоши и суетности вызывают главный расход богатых, а великолепный дом еще украшает и выставляет в наиболее выгодном свете все другие предметы роскоши и суетные украшения, которыми они обладают. Поэтому налог на наемную плату должен, но общему правилу, ложиться наибольшей тяжестью на богатых, и в такого рода неравномерности нет, пожалуй, ничего особенно несправедливого».

«Когда пошлины на роскошные экипажи, кареты, почтовые кареты и т. п. устанавливаются в более высокой пропорции к их весу, чем на экипажи, перевозящие предметы необходимости, – телеги, фургоны и т. п., – поясняет он свою позицию в другом месте, – то леность и тщеславие богатых будут участвовать в оплате расходов для облегчения положения бедных, удешевляя перевозку тяжелых товаров во все части страны. Но так как заставная пошлина повышает цену товаров пропорционально их весу, а не стоимости, то она оплачивается главным образом потребителями громоздких и простых товаров, а не дорогих и легких. Поэтому, какие бы нужды государства ни намеревались покрывать этими пошлинами, они будут оплачиваться главным образом бедными, а не богатыми за счет тех, кто наименее, а не тех, кто наиболее способен оплачивать их».

Главное возражение Смита против всех подобного рода налогов – это их неравномерность, неравномерность худшего сорта, так как они зачастую ложатся гораздо большей тяжестью на бедных, чем на богатых. Дом в небольшом городе, сдающийся за 10 фунтов, может иногда иметь более окон, чем дом, приносящий 500 фунтов в Лондоне, и хотя жилец первого, наверное, гораздо беднее жильца второго, однако, поскольку его доля определяется налогом на окна, он должен вносить больше на содержание государства».

И, напротив, «полезность» налога Смит также определяет его «справедливостью» для беднейших слоев. Так, он приводит в пример Голландию, где налоги, которыми «облагается мужская и женская прислуга, представляют собой налоги не на капитал, а на личные расходы, и в этом отношении походят на налоги на предметы потребления. Такой именно характер имеет налог в одну гинею с каждого слуги-мужчины, недавно введенный в Великобритании. Наибольшей тяжестью он ложится на средний класс. Человек, имеющий ежегодный доход в 200 фунтов, может держать одного слугу; обладатель дохода в 10 тысяч фунтов в год не будет держать 50 слуг. Но зато налог этот не задевает бедных!»

Наконец, автор «Богатства наций» предлагает освободить народ «от некоторых наиболее отяготительных налогов, от налогов, какими обложены предметы необходимости или промышленное сырье. Бедный труженик получит таким образом возможность жить лучше, работать дешевле и посылать свои изделия на рынок по более дешевой цене. Дешевизна его изделий увеличит спрос на них, а следовательно, на труд тех, кто производит их. Такое увеличение спроса на труд увеличит численность и улучшит условия жизни трудящихся бедняков. Их потребление возрастет, а вместе с этим возрастет и доход, получающийся со всех тех предметов их потребления, которые будет сочтено нужным по-прежнему облагать налогом.»

Четвертое предложение Смита – обязательное образование для низших классов. В отличие от большинства современников, с недоверием относившихся к «излишнему» образованию низших слоев и предлагавших ограничить обучение бедняков навыками чтения религиозных текстов, он настаивал на том, чтобы давать беднякам навыки чтения, счета, письма, а также основы геометрии и физики.

«Хотя люди из простонародья не могут в цивилизованном обществе получать такое хорошее образование, как люди знатные и состоятельные, однако умение читать, писать и считать может быть приобретено в столь ранний период жизни, что большинство даже тех, кто воспитывается для более простых занятий, имеет время приобрести эти познания еще до того, как они могут быть приставлены к этим занятиям. С весьма небольшими издержками государство может облегчить, поощрять и даже сделать обязательным (! – Ю.Б.) почти для всего народа приобретение этих наиболее существенных элементов образования».[204]

Смит полагает, что «общество может облегчать приобретение этих знаний учреждением в каждом приходе или округе небольшой школы, где дети могли бы обучаться за столь умеренную плату, которая была бы посильна даже для рядового поденщика; учитель должен был бы частью, но не целиком, оплачиваться из общественных средств, потому что при оплате его целиком или главным образом за счет общества он скоро научился бы небрежно относиться к своему делу».[205]

Таким образом, Адама Смита можно считать почти единственным мыслителем XVIII века, который не только всерьез выступал за более качественное образование низших слоев, но и считал последнее одним из инструментов борьбы с бедностью.

Недостаток образования Адам Смит считал фактором, мешающим тому, чтобы вызывать симпатию у других членов общества. На тех, у кого нет образования, – писал Смит в «Теории нравственных чувств», – люди смотрят с презрением и «отказывают им в счастье»[206].

Воззрения Смита на бедность и социальную помощь во многом уникальны. Интересно, что ему приписывают одинаковое влияние на взгляды мыслителей, находящихся на противоположных полюсах идеологических построений о бедности. Так, американская исследовательница Шэрон Вогэн сравнивает отношение Смита к бедности с социальными воззрениями Жана Жака Руссо, отмечая при этом, что во всем остальном они «кажутся нелепой парой». Действительно, и Смит, и Руссо считали, что именно изобретение частной собственности ведет к неравенству, оба были сторонниками прогрессивного налогообложения, оба писали о бедности «с большей чувствительностью и пониманием, чем большинство западных политических теоретиков», оба верили в «добродетельную» природу человека и в то, что это влияет на его отношение к бедным. С этих же позиций Вогэн совершенно обоснованно противопоставляет обоих мыслителей Джону Локку с точки зрения неприятия тезиса «о том, что бедные ленивы и виноваты в своей участи».[207] С другой стороны, теория Смита была, вне всякого сомнения, взята на вооружение идеологами «новой» системы социальной помощи. Это Джозеф Тауншенд, Томас Мальтус, Давид Рикардо, Иеремия Бентам. Так, например, Риккардо взял на вооружение мысль Смита о том, что, поскольку труд является предметом, регулируемым законами спроса и предложения, то со временем заработки бедных сами зафиксируются на своем «естественном» уровне. Он воплотил эту мысль в своей теории «железного закона» заработных плат, согласно которой, заработок рабочего «естественным образом» падает с ростом рождаемости, т. к. предложение труда начинает превышать спрос, и, напротив, растет с сокращением численности рабочих. Теория Рикардо, соответственно, тесно перекликалась с идеями Мальтуса об избыточном размножении бедных. Показательно, что Мальтус использовал в своем труде очень много цитат из Смита относительно рождаемости бедных, но большинство из них – в вольной трактовке. Так, Смит писал, что «в горной Шотландии нередко встречаются матери, родившие двадцать детей и сохранившие в живых только двоих», делая основной акцент на плохих условиях жизни бедняков; Мальтус же ссылается на это предложение, чтобы показать избыточность размножения шотландских женщин, а также то, что последние не задумываются о последствиях, которые это имеет. Наконец, Иеремия Бентам, «архитектор» системы надзора за бедными в работном доме, при написании своего сочинения «Боль и наслаждение» «переоформил» следующую мысль Смита: «мы желаем власти и богатства, потому что они могут доставить нам удовольствие, и мы только потому питаем отвращение к бедности и ничтожности положения, что они влекут за собой страдание и боль».

Адам Смит был одним из немногих мыслителей своей эпохи, кто попытался в своих построениях «избежать крайностей» – как характерного для Англии XVIII века «негативного» дискурса восприятия бедных, так и эгалитаристских или утопических проектов достижения «всеобщей гармонии» и равенства бедных и богатых. Пытаясь вписать проблему бедности в экономическую и этическую теорию, Смит не мог не натолкнуться на ряд противоречий, главное из которых – противоречие между «двумя китами» его научного мировоззрения: культивируемой им идеей симпатии, сочувствия как морально-этического ключа к решению социальных проблем и экономической доктриной laissez-faire (невмешательства государства в экономику) и свободного рынка.[208]

Сочувствие предполагает некое, пусть эмоциональное, усилие, которое во многих случаях порождает усилие физическое, то есть некое действие по оказанию поддержки и помощи – и, возможно, некое долженствование. Невмешательство, напротив, предполагает отсутствие усилий, моральную отстраненность, упование на «естественные законы» и саморегулирование ситуации. Возможно ли человеческое сочувствие в условиях свободного рынка? – на этот вопрос великий мыслитель XVIII века так и не ответил современникам и потомкам.

В разгар интеллектуальных дебатов о природе бедности в 1797 году в Англии было опубликовано интересное исследование, общий объем котрого превышал 900 страниц. Само название работы говорило за себя. Труд именовался: «Положение бедных, или история трудящихся классов в Англии, со времени завоевания до настоящего времени, где, в частности, рассмотрены их домашнее хозяйство в плане питания, одежды, обогрева жилища, привычки, а также различные планы, которые время от времени предлагались и принимались для помощи бедным, вкупе с приходскими отчетами о функционировании работных домов и домов трудолюбия; а также состояние «дружественных обществ» и иных общественных организаций, в ряде сельскохозяйственных, коммерческих и промышленных районов. С обширным приложением, содержащим хронологические и компаративные таблицы по ценам на хлеб, продовольствие и иные товары, записку о бедных Шотландии, и многие оригинальные источники по вопросам национальной важности».[209]

Автором исследования был сэр Фредерик Мортон Иден (1766–1809) – английский аристократ, в числе родственников и предков которого было много известных парламентариев, политических и общественных деятелей. Фредерик Мортон Иден был старшим сыном Роберта Идена, губернатора тогда еще британской колонии Мэриленд в Северной Америке. В возрасте 21 года Иден получил титул бакалавра, а через 2 года, в 1789 г., стал магистром.

«Труд своей жизни» Иден написал в возрасте 31 года. Он не стал единственной публикацией мыслителя; Иден активно интересовался вопросами демографии и страхования, периодически публикуя за свой счет эссе и памфлеты по этой проблематике. В последние годы жизни он занимался общественной деятельностью, вносил в правительство и парламент предложения по улучшению жизни в городах. В 1806 г. Иден сумел основать одну из первых британских страховых компаний акционерного типа – “The Globe Insurance Company”, в здании которой он скоропостижно скончался в 1809 году.

Известно также, что Фредерик Мортон Иден оставил после себя богатую библиотеку, значительную часть которой занимала литература о бедных и бедности. В разделе библиотечного каталога, озаглавленном им «Бедность», было 259 книг, тогда как в разделе «Кулинария, игры, спорт», то есть на темы, наиболее популярные в тогдашней аристократической среде, – всего 39. Остались неопубликованными дневники Идена, которые он вел в течение всей жизни, ежедневно мелким почерком записывая погоду, все свои поездки и прогулки, места обедов и ужинов, и по памяти – разговоры с людьми.

Стоит также отметить, что в России ни сам Иден, ни его работа «Положение бедных» до последнего времени не были известны вообще.

Какие причины заставили человека «голубых кровей» взяться за исследование положения бедных в Англии и Уэльсе? Отвечая на этот вопрос, сам Иден подчеркивал, что, парадоксальным образом, «взлет национального богатства в последние сорок лет произвел обратно пропорциональное ухудшение положения бедных». Поэтому в условиях, когда «жизнь становилась все труднее, а целые семьи – более уязвимыми в экономическом плане», было очень важно «повысить качество аргументов», перейдя от теоретизирования о бедных «эмпирическому, то есть практическому, изучению условий их жизни».[210]

Однако во времена Идена практическое изучение условий проживания трудящейся бедноты было очень сложной задачей. Во-первых, в конце XVIII века в Британии еще не была проведена даже первая перепись населения, а Иден задался целью описать условия жизни бедняков в 181 приходе – то есть в более, чем 30 графствах, – Англии и Уэльса, включая их питание, одежду, занятия, налоги и поборы, количество питейных заведений в каждом приходе, и т. п. Во-вторых, как справедливо замечает автор предисловия к изданию труда Идена 1928 г., «в силу обстоятельств у аристократов редко имелись возможности или способности к исследованию этой проблемы; более того, у образованных классов зачастую налицо явное отторжение к проникновению в жизнь беднейших слоев».[211]

Все это ставит закономерный вопрос о методах сбора информации, которыми пользовался исследователь. Судя по оставшейся корреспонденции, в начале 90-х гг. XVIII века он переписывался с духовенством приходов, но затем такой подход «разочаровал» его, т. к. получаемая информация «была не полной», а некоторые приходские чиновники вообще отказывались рассказывать о бедняках.[212] В итоге в основу исследования были положены специально разработанные Иденом анкеты – «опросники, которыми он вооружил чрезвычайно способного человека», посылая его в поездки по приходам. Кто именно выполнял за Идена «полевую работу», достоверно не известно. Однако в его дневнике часто упоминается некий мистер Джонатан Баучер – священник, написавший анонимный план по улучшению материального благосостояния графства Кумберленд на основе создания страхового банка графства, который Иден полностью воспроизвел в книге.

Анкеты Идена содержали 21 вопрос для каждого прихода, в числе которых – число семей, уплачивающих налог на дом или окна, наличие и число сдаваемых в аренду многоквартирных домов, число гостиниц и питейных заведений в приходе, вопросы, связанные с поддержкой бедных в работных домах или за их пределами, число и состояние «дружественных обществ». Кроме анкет, Иден разработал специальные таблицы для заполнения по результатам посещения приходов и изучения приходских книг: «таблицу меню в работном доме или доме призрения», «таблицу ежегодной смертности», «таблицы крещений, похорон, браков, налогов на бедных». Некоторые из таблиц он впоследствии включил в обширное Приложение к работе.

Труд «Положение бедных» состоит, как уже упоминалось, из трех томов. Первый том полностью посвящен истории британского законодательства о бедных и системы социальной помощи с XIV века до современного Идену периода – конца XVIII столетия. Автор скрупулезно перечисляет все акты и статуты о бедных, принятые английским парламентом начиная с 1350 года, анализирует современные ему дискуссии о нищете. Второй том представляет собой практическую часть исследования – описание условий жизни трудящейся бедноты в каждом приходе, с размышлениями, попытками обобщений и анализа. Наконец, в третьем томе Иден заканчивает описания по приходам и обобщает сведения по отдельным аспектам жизни бедноты в таблицах.

Пытаясь проследить историческую эволюцию британской системы организованной социальной помощи бедным, Иден выделяет три этапа в ее развитии. Первый этап, как он считает, начался в эпоху английской Реформации и продолжался до революции середины XVII в. Основной его целью было «подавление бродяжничества и преступности, а помощь нуждающимся и обеспечение их работой «находились на второстепенном месте». С середины XVII века, по мнению Идена, начался «этап милосердия» – под этим понятием подразумевается активный сбор денег в пользу бедных – сначала на основе добровольных фондов, а позднее, поскольку «так и не удалось заставить людей открыть свои кошельки», в виде обязательного налога. Начало же XVIII века, как полагает исследователь, открыло «новую эру», когда «ускоряющаяся индустриализация ставила задачи обеспечения работой тех, кто в ней нуждался, использования их труда с наибольшей эффективностью и создания для них сколь – либо приемлемых условий жизни».[213]

Рассуждая о современной ему ситуации, Иден признает, что «старая система» помощи бедным в Британии стала давать сбои. Причиной этого ему видится нечеткость законодательства и недостаточный контроль за его исполнением. Даже налоги на бедных, пишет он, «во многих местностях не собирались в течение десятков лет после принятия елизаветинских законов».[214] Он также признает, что нечеткость законов привела к коррупции и лоббированию определенных коммерческих интересов, а труд бедняков стал «разменной картой» в этой игре. «К сожалению, – констатирует он, – приходские попечители, которые с течением времени превратились в администраторов, а не наблюдателей, сменяются каждый год, поэтому нет постоянных должностных лиц, которые были бы способны поддерживать традиции в политике в отношении бедных; следовательно – один год бедняк трудится на льняном предприятии, на следующий год его переводят на шерстяное (в зависимости от чьих-то интересов)».[215]

Подобно большинству своих современников, Иден выделял три класса бедствующих людей: неспособные к работе, «трудолюбивые и работающие» (трудящаяся беднота), и ленивые. Как явствует из заглавия книги, особое внимание Иден уделял все же классу «трудящейся бедноты». Логика его исследования основана на последовательном рассмотрении «закрытого» (в домах призрения или работных домах) и «открытого» (помощь «на дому») призрения трудящихся бедняков.

Вопрос о работных домах занимает в книге Идена очень много места. Автор обращает внимание на нежелание приходских властей помещать «своих» нищих в такие учреждения, приводя длинный список приходов, в которых к работным домам «относились со страхом»; только в одном приходе, пишет Иден, работный дом был назван «желанным местом».[216]

Пытаясь объяснить это, автор ссылается на разговоры с приходскими чиновниками и свою переписку с ними. Так, пишет он, в Хескете и Мэйдстоуне рассказали о схожем механизме оказания социальной помощи. Каждый месяц на собрании прихода нуждающиеся просили о помощи, и решением чиновников определялся объем последней. Если предложенная помощь не устраивала бедняка, его отправляли в работный дом, а этой альтернативы многие стремились избегать. В Портсмуте, где количество прошений было велико, приходское начальство настояло на том, чтобы все просящие помещались в работный дом, «и таким образом снизило расходы на содержание бедных» – ведь «осознание, что тебя смешают с пестрой толпой нищих,… отталкивало многих бедняков от подачи прошения».[217]

Опросив большое количество людей (пусть через представителя), Иден делает вывод, что угнетенные семьи предпочитали голодать среди своих друзей и соседей в родной деревне, нежели угнетающую альтернативу быть лучше накормленными и одетыми в доме призрения – «пристанище, – по словам одного жителя Кумберленда, – толпы идиотов и бродяг».[218] В другом месте он высказывает уже собственное мнение, в котором ставит под сомнение целесообразность существовавшего в XVIII веке применения системы работных домов: «если наши симпатии – со скромными бедными, вынужденными принимать эти условия, то что говорить о множестве жен и детей ополченцев и солдат, сражавшихся за свою страну? Многим из них никогда не понадобилась бы помощь, если бы их мужья и отцы не погибли. Но для них правительство не предлагает ничего, кроме отношения как к вонючему, кишащему паразитами бродяге, представшему перед дверью работного дома».[219]

Те бедняки, которые жили за пределами домов призрения или работных домов, именуются в труде Идена «независимыми бедными». Автор описывает их жилье, доходы, питание, одежду и т. д., представляя очень подробные сведения по каждому исследованному им и его помощником приходу Англии и Уэльса. Описывая жилище независимого бедняка, Иден констатирует его в основном плохое качество. В таких описаниях часто встречаются слова «страдание», «жалкий», «нужда». В местечках Кендал (графство Камбрия), Банбери (графство Оксфордшир) и Кокерингтон (графство Линкольншир) «в хижинах с печатью нужды», находившихся в «очень жалком состоянии»: по большей части это были «очень маленькие домишки, сделанные из глины, с соломенными крышами». На Восточном побережье Йоркшира также преобладали «жалкие лачуги-сарайчики, сооружённые из грязи и соломы».[220] В то же время Иден пытается, обобщив данные, сравнить дома бедных в разных районах страны, констатируя при этом, что на юге Англии бедняки «в своих домишках более чистоплотны».[221]

Почти во всех графствах и приходах Иден констатирует скудность питания бедняков, хотя важно учитывать, что исследование проводилось, а работа писалась в годы неурожая, когда ситуация с питанием традиционно становилась хуже. Тем не менее, приведенные детали шокируют. В Экклсфилде (графство Йоркшир), например, жители питались листьями крапивы, которые варили в воде, добавляя в них, при возможности, соль и перец.[222] Городок Престайн (графство Ланкашир) поразил наблюдателя Идена тем, что некоторые из нуждающихся, просивших приходсую администрацию о помощи по бедности, в буквальном смысле падали с голода.[223] Основным продуктом потребления для простого люда, помимо хлеба, Иден называет картофель.

Описывая одежду бедняков, Иден обращает внимание на различия в манере одеваться у бедняков различных областей страны. «В срединных и южных районах трудящийся обычно покупает значительную часть своей одежды у лавочника. Вблизи крупных городов рабочий люд редко приобретает новую одежду; они носят уцененные пальто, предметы секонд-хенд. Их жены редко что-то шьют, разве что для маленьких детей. На севере, наоборот, все, что носится, шьется дома, за исключением головных уборов и обуви. Иногда черная и белая шерстяные нити смешиваются при прядении, и в этом случае ткань, сделанная из этой пряжи, не нуждается в покраске. Там, правда, тоже есть бедные, которые не могут себе позволить даже прялку купить, и для них есть лавочки с одеждой – но по ценам, более низким, чем могут быть затрачены на изготовление одежды на дому; однако самошитая одежда все же теплее и служит дольше».[224]

Любопытны размышления Идена, касающиеся угнетенного положения женщин в бедных семьях как одного из препятствий к улучшению бедняками своего благосостояния. Он, в частности, писал: «если право каждого труженика распоряжаться результатами своего труда считать главным стимулом к усердию, то не удивительно, что в условиях, когда женщина не имеет права распоряжаться собственностью, она так мало вкладывает в фонд, предназначенный для содержания семьи… Есть немало примеров, когда у тупого, пьющего и ленивого мужика – умная и трудолюбивая жена, у которой могут быть и возможности, и способности зарабатывать достаточно много, чтобы прокормить детей. Но ее пугает труд, из твердой уверенности в том, что ее супруг отберет у нее даже самую малую толику того, что она заработала, но не смогла утаить от него…».[225] Учитывая, что идеи феминизма в эпоху Идена только зарождались, эти мысли можно считать довольно смелыми для своего времени.

Обширное пространство в конце третьего тома «Положения бедных» занимают таблицы с перечислением профессий бедняков и их семейных доходов. Список профессий, носителей которых Иден относит к бедствующим людям, интересен как сам по себе, так и в свете преобладавшего в ту эпоху мнения о том, что «беден тот, кто не хочет работать». К нуждающимся слоям Иден причисляет представителей таких трудовых профессий, как рабочие доков, различного рода сельскохозяйственные рабочие, шахтеры, каменщики, ткачи, бондари, садовники, портные, «держатели лошадей на постоялом дворе», конюхи, приходские казначеи; встречаются в таблице, правда, и необычные для нас роды занятий – например, «изготовитель оправ для очков»; также в числе нуждающихся в таблицах упоминаются «вдовы» или просто «женщины».

Данные о доходах бедных семей оживляют наши представления том, каков должен быть уровень жизни для того, чтобы считаться «бедным» или «нуждающимся» в Британии XVIII века. Например, приходской казначей в Брэдфорде-на-Эйвоне зарабатывал в год 64 фунтов стерлингов, хлеб же обходился его семье в 39 фунтов, так что, по словам самого казначея, на одежду его семье уже не хватало. Приведенные в таблице профессии приносили доход, в среднем половина которого уходила на еду. Но были и такие трудящиеся семьи, которые получали в неделю 8 или 9 шиллингов (по грубым подсчетам, в год это около 22 фунтов), то есть, если учесть, во сколько обходился хлеб, они «ходили полуголодные и полуодетые».[226] Общий вывод, к которому можно прийти, проанализировав приведенную Иденом статистику, заключается в том, что в целом на питание (в основном на хлеб) уходило до 75 % доходов семей, которые могли быть причислены к категории нуждающихся, а иногда и больше.

Какова же позиция автора, проделавшего такую колоссальную исследовательскую работу, по вопросу о том, что следует делать государству и обществу для бедных? Показательно, что в труде «Положение бедных» нет специального раздела, посвященного каким-либо рекомендациям на эту тему. Ограниченную информацию об этом можно получить, лишь проанализировав и обобщив позицию Идена по частным вопросам и рассмотрев ее вкупе с его общественной деятельностью.

С большой долей условности можно выделить три направления, в которых, судя по всему, Фредерику Мортону Идену виделось решение проблем нищеты:

• совершенствование и детализация законодательной базы, обеспечивавшей функционирование системы социальной помощи;

• повышение эффективности и жизнеспособности семьи как ячейки общества (например, «оптимизация потребления»);

• сведение к минимуму рисков попадания в крайнюю нужду с помощью страхования и т. н. «дружественных обществ» – добровольных институтов, создаваемых потенциально уязвимыми группами для самозащиты путем распределения рисков в своем кругу.

Под первым направлением следует понимать периодические высказывания Идена по вопросам законодательства о бедных, нашедшие отражение и в рассуждениях о современной ему законодательной системе. Так, во втором томе книги он пишет о необходимости законодательного закрепления индексации заработной платы в соответствии с повышением цен на продовольствие и продукты первой необходимости.[227] Судя по эмоциональной окрашенности описаний английских работных домов, Иден не был сторонником набиравшей популярность идеи отказа от «открытого призрения» и замены его системой работных домов. В то же время он поддержал план, предложенный в 1753 г. Генри Филдингом, суть которого заключалась в четком законодательном оговаривании таких элементов режима работного дома, как часы отдыха, работы, перерывы; в унификации процедуры назначения чиновников, детализации полномочий управляющего, наказаний за незначительные проступки, а также во введении четких трудовых инструкций для всех трудовых отраслей. Публично соглашаясь с Филдингом, Иден аргументирует свою позицию тем, что «Елизаветинские законы предписали трудоустраивать бедных, но не сказали, как конкретно это делать».[228]

Под «оптимизацией потребления» Иден понимал, в частности, замену «расточительной» диеты юга на более экономные методы готовки и потребления, бытовавшие на севере. Любопытно, что он занимал интересную общественную должность председателя «комитета Супового дома» (созданного им же), целью которого было приготовление большого объема вкусных и питательных супов, которые продавались нуждающимся по очень скромным ценам.[229]

Наконец, третьему из перечисленных нами направлений Иден, судя по всему, уделял наибольшее внимание. Во-первых, в самой работе присутствует много рассуждений и размышлений об уязвимости бедного человека перед потенциальными ударами судьбы. В частности, Иден считал, что накопленное богатство служит своеобразной «гарантией от неожиданностей», т. к. богатый человек даже после внезапного удара судьбы редко лишается всех жизненно необходимых вещей и удобств моментально; у него есть накопления и связи, которые могут помочь. У бедного же трудящегося – все наоборот: неурожай, возраст или случай могут лишить его работы, и у него не будет подстраховки.[230] В силу этого Иден поддерживал описанный в первой главе книги институт «дружественных обществ», которые «гарантируют трудолюбивому человеку некий фонд из излишков, или части излишков его труда, который поддержит его в периоды неспособности трудиться».[231]

Суммируя вышеизложенное, можно заключить, что сэр Фредерик Мортон Иден поддерживал идею самопомощи, весьма популярную в Англии XVIII – первой половины XIX веков. Однако у Идена эта идея является лишь частью комплекса действий по поддержке бедных: по его мнению, она была осуществима не в чистом виде, сама по себе, а только при систематической и организованной помощи со стороны более образованных, обеспеченных и наделенных властью членов общества.

Труд Идена, как уже упоминалось, не получил широкой известности – ни непосредственно после выхода в свет, ни в XIX веке, несмотря на то, что на него ссылались даже те мыслители-классики, которые были прямо противоположны по своим убеждениям. Цитаты из «Положения бедных» присутствуют в виде аргументов и в знаменитом «Опыте о законах народонаселения» Томаса Мальтуса, и в «Капитале» Карла Маркса, демонстрировавших одинаковое уважение к Идену и одинаково избирательно цитировавших его. Мальтус, напомним, был сторонником идеи запрета на «избыточное размножение» бедных, так как число последних растет гораздо быстрее, чем средства их содержания. Но «работу сэра Идена о бедных» он называл «горой достоверной информации обо всем, что касается цен и труда!».[232] Маркс, констатировавший неизбежность «классовой борьбы» угнетенных и эксплуатируемых слоев, считал Идена «единственным учеником Адама Смита, сумевшим создать книгу, имеющую хоть какое-то значение»[233] и не раз приводил его слова о том, что «владельцы производной собственности…имеют свои преимущества не благодаря каким-то выдающимся способностям, …но по большей части, благодаря трудам других».[234]

Однако Иден был одинаково далек и от мальтузианства, и тем более от марксизма; в отличие от обоих теоретиков, он не предлагал никакого «золотого правила», и его подход – «осмыслить бедность как данность и найти решения, которые… уменьшили бы уязвимость индивида или семьи перед лицом финансовых трудностей», – был характерен, скорее, для социального эмпирика. Наверное, поэтому о нем вспомнили лишь с появлением первых исследований бедности такого рода на рубеже XIX и XX вв. – в частности, работ Ч. Бута и С. Раунтри, которые предлагали вычислять черту бедности на основе семейных бюджетов и ввести тем самым критерий абсолютной бедности, а также связать критерии определения бедности с уровнем доходов и удовлетворением основных потребностей индивида. Можно даже согласиться с теми исследователями, которые называют Идена «предшественником социального эмпиризма».[235]

Титульный лист первого издания труда Ф.М. Идена «Положение бедных», 1797

Не вызывает сомнений, что продолжение научного изучения той огромной работы, которую проделал более двух веков назад Фредерик Мортон Иден, может быть интересно не только историкам статистики, но и социальным историкам, исследователям культуры повседневности, историкам-компаративистам и пр. Опыт аристократа, анализировавшего проблемы нищеты не только с позиций элиты, налогоплательщиков или администраторов, но и с позиций самих бедных – их жизненных условий, причин, приводивших к бедственному положению, уровня доходов, мнений и предпочтений, и мн. др. – имеет уникальную и неоспоримую научную ценность.

Трудно представить себе историю общественно-политической мысли нового времени без фигуры знаменитого английского философа, социолога, юриста, моралиста и публициста Иеремии (Джереми) Бентама (1748–1832), одного из «отцов-основателей» идеологии либерализма и разработчика концепции утилитаризма.

В огромнейшем наследии, оставленном мыслителем, можно обнаружить отклики практически на все злободневные для его времени вопросы – от вполне традиционных проблем совершенствования конституционного строя, законодательства, экономики, до вопросов, считавшихся в XVIII столетии странными и даже «неприличными» – например, об эмансипации женщин или о правах гомосексуалистов. Все эти вопросы Бентам рассматривал сквозь призму утилитаризма – разработанной им системы взглядов, в центре которой лежала идея максимации, или «возможно большей суммы счастья для возможно большего количества людей».

Традиционный стереотип в отношении идеологии Бентама, порожденный этой растиражированной формулой, заключается в априорной констатации «идеализма и человеколюбия» мыслителя в вопросах прав и свобод человека. В ряде сочинений о нем эта констатация принимает апологетический характер. Так, один из русских дореволюционных биографов Бентама, П.Я. Левенсон, называет его «мощным умом, стремившимся к улучшению участи всех людей и согретым неисчерпаемой любовью к человечеству»[236]. Однако существует и противоположная точка зрения, представленная, например, К. Марксом, который, говоря об отношении Бентама к правам индивида, характеризовал известного философа не иначе, как «гения буржуазной тупости, чья философия возбуждает почти брезгливость во всяком человеке, способном глубоко мыслить и чувствовать, каковы бы ни были его убеждения».[237] Другой пример – знаменитая повесть-антиутопия В.Ф. Одоевского «Город без имени», опубликованная в 1839 г. в журнале «Современник» и рисовавшая неприглядную картину «бентамитского» общества, основанного исключительно на соображениях личной пользы и отвергавшего все человеческие устои – в том числе мораль, религию, право, – во имя утилитаристских принципов.

Думается, что выработка взвешенной научной позиции по вопросу о том, насколько «человечен» был либерализм Иеремии Бентама, невозможна без анализа практически не изученного аспекта его наследия – а именно, его работ о бедности, нищете и социальном призрении. Этот пласт сочинений мыслителя не так известен и растиражирован, как остальные его работы: достаточно сказать, что ни одно из них не переведено на русский язык. Между тем, именно бедность стала основным предметом размышлений и теоретических построений Бентама в течение почти двух десятилетий – в 1780–1790-е гг.

Все выкладки Бентама о бедности и бедных можно условно разделить на две группы. Первая – это отдельные общефилософские размышления в рамках «теории максимации», которые можно обнаружить в наиболее известных трудах Бентама – таких, как «Введение в основания нравственности и законодательства», «В защиту лихвы. Боль и наслаждение», «Принципы гражданского законодательства», «Анархические заблуждения и др. Эти размышления достойны внимания хотя бы потому, что традиционно обходились стороной исследователями. Вторая группа – это практически не известные у нас сочинения Бентама, непосредственно и целиком посвященные проблемам бедности, нищеты, социальной помощи: «Положение бедных и помощь им», «Улучшенное управление пауперами» и «Замечания по поводу Билля о бедных, предложенного досточтимым Уильямом Питтом».

В своих основополагающих юридических и философских трудах Бентам упоминает категории бедности и богатства лишь вскользь. Тем не менее, всякий раз он как бы «вписывает» их в общую систему ценностных координат своей теории, предлагая ответы на вопросы о природе бедности, о моральной стороне этого явления, о мотивах, побуждающих человека помогать ближнему, и – в самых общих чертах – о праве нуждающегося на частную или государственную помощь.

Бедность для Бентама (как, впрочем, и для большинства его современников) – категория моральная. Природа ее двояка: с одной стороны, бедность вызвана «отрицательными» обстоятельствами или чертами характера человека – будь то возраст, неспособность работать или найти работу, или же моральный упадок, лень и паразитизм, «неприученность» к труду. Эти факторы ведут к тому, что человек попадает в нужду. Но, с другой стороны, сама нужда оценивалась Бентамом как нечто позитивное, как некий необходимый стимул, побуждающий человека трудиться, «вселяющий энергию, предусмотрительность, способности».[238]

Такое понимание бедности обусловливало специфическое отношение философа к помощи нуждающимся и к социальному призрению. Все поступки человека, как считал он, определяются двумя основными стремлениями: получить удовольствие и избежать боли. Одно из наиболее «сильных» удовольствий, поставленных Бентамом на второе место после чувственных наслаждений, – это удовольствие от богатства. Бедность же, напротив, приносит боль. Однако первый же тезис, выводимый из этого мыслителем, заключался в ненужности щедрости в отношении бедных: «Каждая последующая сумма денег, пожалованная человеку, увеличивает его удовольствие уже в меньшей степени, чем предыдущая… Ценность 10 фунтов для паупера намного выше, чем для вполне обеспеченного человека, потеря же 10 фунтов для него ощутимее, чем потеря этой суммы миллионером… Итак, чем беднее получатель определенной суммы денег, тем выше польза этой суммы для него, то есть нет прямой линейной зависимости между объемом помощи бедняку и его удовольствием». Стремление человека избегать боли, по мнению Бентама, требует, парадоксальным образом, чтобы помощь бедным была болезненной: стремясь избежать боли, они начнут самостоятельно стремиться к «удовольствию от богатства», т. е. выбираться из нищеты.[239]

Таким образом, мотивами призрения бедных, как писал Бентам в своей работе «Теория законодательства», ни в коем случае не должны служить «жалость, моральный долг или же «право» кого-либо на помощь». Помощь нуждающимся должна быть обусловлена лишь «полезностью, поддержанием стабильности и безопасности», а также «поддержанием спокойствия самих бедных».[240] Понятие «права» бедного на помощь Бентам, будучи идеологом «классического» либерализма, считал не чем иным, как одним из «анархических заблуждений». В одноименном труде (“Anarchial Fallacies”) он связывал политические и социальные права с «эгоистическими страстями», «ограничение и дисциплинирование» которых – одна из основных задач государства. Единственный вид прав человека, который он признавал и защищал, – это право на личную свободу и самостоятельный выбор жизненного пути. Бедняк, таким образом, имеет право жить так, как он сочтет нужным, но только в том случае, если его выбор будет осуществляться собственными усилиями.

В целом трактовка Бентамом проблемы бедности может быть сведена к следующим тезисам:

• бедность – категория моральная и лично обусловленная;

• чтобы «максимизировать общую сумму счастья максимального числа людей», включая самих бедных, необходимо рассмотреть бедность не как социальное зло, которое надо устранять, а как неизбежное и даже позитивное явление, из которого можно извлечь пользу при «должном» поведении как бедных, так и тех, кто им помогает;

• помощь нуждающимся должна определяться пользой и сохранением социальной стабильности, а не жалостью или состраданием;

• помощь бедным не должна быть щедрой; она должна носить болезненный характер – это увеличит «общую сумму счастья» людей.

Несмотря на абстрактный и обобщенный характер «ранних» выкладок Бентама о бедности, они были логически вписаны в идеологию утилитаризма и «теорию максимации». Именно вокруг них Бентам выстраивал свои практические рекомендации по реформированию системы социальной помощи, когда вплотную занялся проблемой бедности во второй половине 1790-х гг. В то время он находился в Российской империи, в местечке Кричев под Могилевом, куда приехал к своему брату, инженеру Самуэлю Бентаму, который, в свою очередь, приехал в Россию еще в 1784 г. по приглашению князя Григория Потёмкина.

В Кричеве Бентам много писал, и именно там из-под его пера вышли три фундаментальных сочинения о бедности и социальном призрении. Одно из них – трактат «Управление бедными» – было издано в Дублине в 1796 г. Почти сразу после опубликования Бентам внес в него незначительные изменения, в результате чего увидел свет более известный труд «Улучшенное управление пауперами». Одновременно он пишет «Положение бедных и помощь им» и «Замечания по поводу Билля о бедных, предложенного досточтимым Уильямом Питтом».

В работе «Положение бедных и помощь им» (1797) Бентам углубляет трактовку понятия «бедность», предлагая разделять собственно «бедность» (poverty) и «крайнюю нужду» (indigence). Бедность – это естественная судьба многих, состояние каждого, кто вынужден прибегать к труду, чтобы добыть средства к существованию. Поэтому «вылечить» ее нельзя. Крайняя же нужда – это когда, будучи бедным, человек или не способен к труду, или не в силах обеспечить себя средствами, в которых нуждается. Это «самое печальное общественное явление, зло, способное принимать ужасные формы», поэтому его «лечить» надо.[241]

Учитывая, что в предыдущих сочинениях философ вообще отказывался сострадать попавшим в нужду, эта мысль на первый взгляд может показаться новаторской. Однако на самом деле она так же четко вписывалась в утилитаристскую концепцию, выделявшую в качестве столпов общественного устройства понятия «безопасность» и «равенство». Когда эти понятия «приходят в конфликт», – писал Бентам ранее, – приоритет должен отдаваться именно безопасности, равенство же – это «опасная химера». К равенству может привести помощь бедным, а призрение тех, кто оказался в крайней нужде – лишь поддержит безопасность общества, – следовательно, последнее в большей мере отвечает соображениям полезности.

В работе «Положение бедных и помощь им» Бентам тщательно классифицирует пауперов и, соответственно, причины их бедности; классификация эта занимает порядка 10 страниц. Итак, нуждающиеся подразделяются на: «инвалидов»; «потерявших работу», в том числе «потерявших работу из-за вредности характера» (в качестве «подгрупп» здесь выступают «воры», «бродяги», «дезертиры», «цыгане», «проститутки»); «потерявших собственность» («погорельцы», «жертвы обстоятельств», «жертвы собственной беспечности или азарта», «потерпевшие или виновники по суду»); и т. д. В классификацию нуждающихся Бентам включает также «идиотов», коих подразделяет на «абсолютных идиотов», «дураков и слабоумных», «лунатиков» и «меланхоликов».[242]

Категории бедняков он именует «руки» (hands). Помимо вышеперечисленных групп, Бентам выделяет «потенциальные руки», «ленивые руки», «иноземные руки». Используя такое слово, автор, вероятно, акцентировал внимание читателя на том, что нуждающихся следует рассматривать как потенциальный производственный ресурс. Где и как этот ресурс использовать, он подробно поясняет в следующих двух работах. Труды «Управление бедными» и «Улучшенное управление пауперами», в сущности, идентичны, поэтому рассмотрим их в совокупности, как единое целое. Замысел Бентама, по его же словам, сводился к выработке «плана по сооружению учреждения, где указанные группы населения находились бы под надзором».

Бентам планировал учредить по всей Англии 200–250 «домов трудолюбия», в каждом из которых могло содержаться до двух тысяч нуждающихся, и которые объединяли бы в себе функции тюрем, домов призрения, больниц и сумасшедших домов. Надзор Бентам считал необходимым, во-первых, для «искоренения нищенства» путем «оправданного и необходимого» принуждения. Он, в частности, писал, что «терпимость к нищим раздражает его», и «даже если в других странах иные, НЕ основанные на принуждении, меры и имели успех, то это ни в коем случае не должно смущать законодателей Англии». «Только тот, кто окончательно пал, – считал он, – избирает путь паупера, живущего за счет дотаций», «продолжая пребывать в бездействии и лени». Поэтому, как только бедняк начинает уповать на дотации, он становится преступником: «привычка жить без источника дохода – это привычка к грабежу».[243]

Для должного осуществления надзора Бентам предлагал руководствоваться принципом разделения и перегруппировки нуждающихся, попавших в систему «закрытого призрения», дабы «сберечь здоровых от заразы, мораль от греха, подозреваемых в порочности от не подозреваемых, класс от класса», а также, «для благопристойности, пол от пола».[244] Меры по реализации этого принципа следующие. Во-первых, забирать нищих семьями, но в «доме трудолюбия» семьи разлучать. Во-вторых, использовать возможность перемещения пауперов из одного работного дома в другой (более близкий к месту проживания или содержания родственников) как стимул к «хорошему поведению и продуктивной работе». В-третьих, избегать групповой работы в самом работном доме (чем меньше группа, занимающаяся в одно время одним делом, тем лучше). Наконец, целям надзора должна была служить и униформа: «если солдаты носят униформу, то почему бы ее не носить пауперам?».[245]

Контроль и надзор, таким образом, – это лучшее, что можно придумать для блага низших классов (иногда Бентам употребляет выражение «постыдные классы»), составляющих, по его словам, «весомую долю населения». Он укрепит мораль «плохих подмастерьев, плохих детей, плохих жен», убережет хороших жен «от домашнего насилия» со стороны «плохих мужей», изолирует от общества «проституток и недружелюбных женщин» в «период опасного возраста», и т. п. Кроме того, контроль поможет распространению в работном доме «нужных знаний» и «нужной пропаганды» среди низших классов. Бентам писал, что различие между уровнем образования богатых и бедных ведет к тому, что «поведение бедных зависит от постоянного воздействия на их мозги мягкой силой» (да, именно Бентам и именно в отношении бедняков впервые употребил это популярное сейчас понятие! – Ю.Б.), которая позволяет «моделировать» их поведение. Такой контроль над сознанием паупера необходимо вести «с самого его рождения», чтобы уменьшить потенциальную опасность от «обременительной части бедных слоев для остальной части общества».[246]

Помимо надзора, провозглашалась и другая цель призрения бедных – экономическая выгода от труда последних. Цель эта вполне отвечала идеологии утилитаризма: «оказывать трудовую помощь, пока доход от труда призреваемых не компенсирует затраты на их призрение». Для осуществления этой цели Бентам разработал, во-первых, принцип «наибольшей занятости» для обитателей дома трудолюбия: «Всё – движение пальца, шаг, моргание глаза, шепот, – должно учитываться при обеспечении выгоды системы»; «даже если человек слепой, он может быть способен, сидя в своей кровати, вязать или наматывать нитки». Иными словами, физические ресурсы помещаемых в работный дом людей философ предлагал использовать «на полную мощность». Второй принцип, связанный с первым, – это «принцип рационализации труда». Бентам предлагал «не давать мужчине ту работу, которую может делать женщина», пока в работном доме остаются свободные женские руки, – и, соответственно, не давать женщине работу, которую может сделать подросток, пока есть свободные «детские руки».[247]

Экономической окупаемости дома трудолюбия, как считал мыслитель, должно было способствовать всё, что повышает производительность труда: сдельная оплата труда пауперов, поощрение их к соревновательности (например, за счет дополнительного куска масла или сыра в меню), принципы «сначала заработай» и «освободи себя сам» (помощь оказывается только при помещении в работный дом, и ее надо отработать). Расходы же на содержание в работном доме Бентам предлагал свести к минимуму. Так, он скрупулезно прописывал возможности сэкономить на питании, на которое «уходило 2/3 общих расходов». Для новичков предполагалась диета «скуднее, чем для старожилов», еда должна была быть «самой дешевой с точки зрения качества», и при этом надо было «экспериментировать с наиболее подходящим количеством». Нормой в работном доме должен был стать «принцип абсолютной трезвости», исключающий спиртное в любом виде. Выдаваемая одежда также должна была быть самой дешевой. Главное ее назначение – «минимально согревать», поэтому «следует исключить все ненужные детали – карманы, манжеты, обшлага, поля у шляп». Обувь тоже должна быть максимально экономичной – этому требованию отвечают деревянные башмаки-клоги. Бентам предлагал не указывать размер жалованья в агитационных листках, приглашающих нуждающихся в дом трудолюбия, «чтобы потом была возможность платить меньше». Более того, он даже не исключал целесообразности сбора «небольших вступительных взносов» с поступающих в дома трудолюбия, чтобы отсеять антисоциальных паразитов от тех, кто действительно хочет «исправиться» и получить трудовую помощь.[248]

Значительная часть проекта Бентама была посвящена т. н. «содействию в бережливости» – то есть возможности оказания денежной помощи, основанной на системе займов и вкладов. Эта система, во-первых, включала «помощь во временной нужде» тем беднякам, которые были в состоянии обеспечить себя и «встать на ноги за счет трудолюбия»: им, по решению приходского совета и одобрения капеллана, Бентам предлагал выдавать займы по низкой ставке (6 %). Именно займы, а не дотации, он считал «истинной ветвью милосердия», выступая тем самым против любой безвозмездной помощи.[249]

Весомое место в системе «содействия бережливости» занимали сберегательные кассы. Их Бентам противопоставлял набиравшим в Англии популярность дружественным обществам, о которых рассказывалось в первом разделе нкниги.

Бентам предлагал беднякам вносить вклады в банк, принадлежащий акционерной компании, которая будет руководить новой системой работных домов. Банк имел бы отделения – сберкассы – по всей стране, в них «малообеспеченные слои» хранили бы заработки и ежемесячно вносили бы туда вклады, которыми, в свою очередь, можно было бы воспользоваться при возникновении «страхового случая». Так, вкладчик мог вносить средства, чтобы в случае женитьбы было на что сыграть свадьбу и начать семейную жизнь, чтобы в случае его смерти жена получала аннуитет, или чтобы дети получали ежегодное пособие вплоть до совершеннолетия. Вкладчик мог также рассчитывать на кредит «на доказанные нужды». Кроме того, в сберегательную кассу «за содействием» – то есть займом – мог обратиться любой «честный» бедняк, которого постигло неожиданное несчастье – потеря работы, болезнь, неожиданные расходы на похороны родственника, и т. п.

Исключение, по мнению Бентама, должны были составлять вдовы, которым помогать «нельзя ни в коем случае» – вплоть до увольнения их самих по старости. Он считал, что в случае смерти кормильца семьи займы можно давать лишь детям, да и то не во всех случаях и при соблюдении определенных условий (например, ученичество и работа ребенка в доме трудолюбия вплоть до совершеннолетия).[250]

Может быть, понимая, что с точки зрения общечеловеческих ценностей выстроенная им система могла выглядеть жесткой, Бентам посвятил отдельный раздел «удобствам», которые получали бы от нее бедные. Это «здоровье, продление жизни, защита от нужды, трудоустройство и ночлег, защита от приставания других пауперов и угнетения чиновников, просветленное сознание, освещенное религиозными надеждами, чистота и медицинская помощь, безопасность, образование», и многое другое. Свою систему он называет «истинным милосердием», противопоставляя ее «фальшивому милосердию, архи-врагу не столько удобства, сколько экономии».[251]

Идея «дома трудолюбия» как идеального учреждения для закрытого призрения бедняков и варианта социальной помощи, более выигрышного, чем помощь на дому или государственные дотации, развивалась Бентамом в его многолетней работе над проектом архитектурного сооружения, облегчавшего надзор за заключенными в нем людьми, – так называемого «Паноптикона», или «Всевидящего места». Там же, в России, одновременно с работами о бедности, Бентам пишет один из самых знаменитых своих трудов – «Паноптикон, или Дом Надзора». Сама идея Паноптикона была подсказана ему братом, который, по желанию Потемкина, проектировал громадную фабрично-ремесленную фланстеру на две тысячи человек всех возрастов, подчиненную принципу центрального надзора. Однако русско-турецкая война помешала осуществлению проекта Самуэля Бентама, и Иеремия Бентам решил реализовать его в Англии, модернизировав и подчинив несколько иным целям.

Согласно изначальному замыслу, Паноптикон представлял собой кольцеобразное здание, разделенное на камеры-кельи. В каждой камере было два окна – одно выходило наружу, другое – вовнутрь, тем самым каждое маленькое помещение как бы насквозь пронизывал свет. В центре сооружения находилась наблюдательная башня с окнами, выходящими во внутренний двор. Таким образом, каждый обитатель этого заведения мог быть постоянно обозреваем из этой башни, но при этом невозможно было определить, следят за тобой в данный момент или нет. М. Фуко в знаменитой работе «Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы» называл Паноптикон Бентама «дисциплинарным проектом нового времени, воплощённым в архитектуре», новой политической технологией, основанной на принципе «абсолютной видимости, превращённой в ловушку». Архитектура Паноптикона делала власть «непроверяемой», а камеры здания – «маленькими театрами, в каждом из которых был изолирован актер, отлично опознаваемый и постоянно видимый».

Безусловно, Бентам считал свой Паноптикон разновидностью тюрьмы, однако тюрьмы «многоцелевой», предназначенной для разных социальных групп, включая не только преступников, но и сумасшедших, больных, школьников, рабочих. Он рассматривал свое детище как некую лабораторию для моделирования поведения, тренировки и коррекции личности. При этом особую выгоду от такого учреждения он видел именно в перевоспитании и «приучении к труду» бедных – «нищих и ленивцев», которые, в духе времени, были поставлены в один ряд с иными социально-бесполезными и нарушающими общественное спокойствие элементами. Он, в частности, писал, что «гордиев узел Законов о бедных будет не разрублен, но развязан – и все это с помощью простой архитектурной идеи!».[252]

Если рассматривать «Управление бедными» и «Улучшенное управление пауперами» вкупе с созданным в то же время трудом «Паноптикон, или Дом Надзора», то становится совершенно очевидным, что рекламируемые «дома трудолюбия» для бедных и знаменитый Паноптикон – это, в теоретических построениях Бентама, одно и то же.

Свою идею Бентам начал реализовывать после смерти отца, оставившего ему хорошее наследство. С 1794 г., заключив контракт с правительством, он начал строительство Паноптикона практически в центре Лондона – на том месте, где сейчас находится галерея Тэйт. Однако парламентская комиссия 1811 г. «зарубила» постройку, компенсировав Бентаму часть израсходованных денег; в итоге в 1812 г. здание было достроено, но в несколько измененном виде, и в 1816 г. открыто как знаменитая лондонская тюрьма Мильбанк, просуществовавшая до конца XIX века. В туристическом справочнике о Лондоне 1850 года Мильбанк был охарактеризован следующим образом: «тюрьма была сконструирована в соответствии с дизайном Джереми Бентама, которому было передано безусловное право собственности на землю под строительство; говорят, что строительство обошлось в громадную сумму в полмиллиона фунтов стерлингов. Внешние стены формируют неправильный восьмиугольник, общий план напоминает колесо, в центре которого находится управляющий, от башни которого отходят шесть лучей, заканчивающихся также башнями. В тюрьму помещаются этапируемые в Австралию преступники, до исполнения приговора, на предварительное заключение. Приговор может быть скорректирован после наблюдения инспекторов за поведением заключенных».[253]

Несмотря на то, что тюрьма Мильбанк была заложена по его проекту и внешне очень напоминала Паноптикон, Бентам считал, что его гениальная идея потерпела полное поражение. Бентам был очень огорчен: «Какая жалость – в этом учреждении надзор был бы такой простой, удобный, непрерывный!»…[254]

В работах Бентама о бедности особняком стоит одно сочинение, посвященное не собственным теоретическим построениям, а целиком и полностью критике оппонента. Этим оппонентом был премьер-министр Англии, знаменитый политический деятель Уильям Питт-младший. В 1797 г. Питт предложил в парламент свой проект билля о помощи бедным. Суть его сводилась к установлению обязательных норм заработной платы для малообеспеченных слоев в кризисные периоды. Если, предлагал Питт, в годы кризиса или неурожая работодатель не может платить прежнюю заработную плату своим работникам, то он имеет право снизить ее до установленного законом минимума, но при этом разница с прежним уровнем заработка доплачивалась бы работнику из средств, собранных в виде налогов. Питт указывал, что в каждом отдельном случае такое решение должно приниматься приходскими властями под контролем судей. Кроме этого, билль предполагал отдельный вид помощи многодетным семьям бедняков – дотации из государственной казны на содержание детей или иные оговоренные нужды, которые позволили бы семье содержать себя в дальнейшем (например, на покупку коровы).

Бентам обрушился на предложение Питта с гневной критикой, расположившейся на 50 страницах текста под названием «Замечания по поводу Билля о бедных, предложенного досточтимым Уильямом Питтом». В заключительной части этого текста автор даже выражал сожаление, что «страниц получилось так мало, по причине дефицита времени». Контраргументы Бентама можно условно разделить на несколько направлений. Первое направление – это критика идеи обязательного минимума заработной платы. «А если, – задается вопросом Бентам, – чей-то труд по факту стоит меньше установленной планки – например, труд инвалида, неквалифицированного разнорабочего и т. п.?» Таких работников, считает он, билль попросту лишает работы: «иногда есть разница между наивысшей суммой, которой рабочий достоин, и наименьшим жалованьем, которое работодатель готов ему платить… то есть, если последний и заплатит 9 шиллингов тому, чей труд не стоит выше 7–8 шиллингов, то вряд ли он будет платить этот минимум тому, чей труд не стоит больше 3–4 шиллингов!»[255]

Вторая часть контраргументов касалась идеи компенсации пониженного жалованья за счет налогов. Бентам считал, что эта мера лишь «усилит лень и праздность», и протестовал против самого принципа «удовлетворения индивидуальной нужды за счет общественного кармана» (то есть, заметим, против самой системы общественного призрения как таковой), так как это «питает леность за общественный счет». «Донациями такого рода, – пишет он, – вы вытаскиваете нескольких избранных индивидов из класса бедняков и помещаете их в класс людей легких обстоятельств. Но это – монашеская благотворительность в огромном масштабе, которая разбрасывается тушами говядины вместо того, чтобы накормить большое количество людей бульоном, она губительна в своих последствиях, так как, облегчая сегодняшние беды, сеет семена будущих».[256]

Наконец, третья и последняя часть «Замечаний по поводу Билля о бедных…» была направлена против «целевых» денежных дотаций малообеспеченным семьям на покупку, например, коровы. «Если предыдущие разделы, – писал он, – лишь отворачивали кран, то раздел о корове и деньгах – открывает бездонную дыру». Поясняет он свою метафору так: «если корова сдохнет, или ее украдут, или будет заявлено, что она украдена, – надо, значит, заменить исчезнувшую корову второй, а затем, в случае повторения пропажи или смерти коровы, – третьей. Конечно, частые несчастья с коровами должны вызвать подозрение в честности бедняка, но если действовать по подозрению, можно обречь на голодную смерть вполне честную семью».[257] Иными словами, Бентам предлагает вообще не поднимать вопрос о дотациях – как «честным» семьям, так и «нечестным», – чтобы потом не мучиться подозрениями в злоупотреблениях.

Подводя итог, Бентам пишет, что его основная претензия к биллю Питта-младшего – «нечеткость и некомпетентность» законодательных формулировок, «делающие неясным, какие именно категории населения попадают под действие билля или выигрывают от него».

Показательно, что 11 февраля 1800 года, через три года после выдвижения билля, Питт-младший в своей парламентской речи заявил, что снимает свой проект, который он до сих пор находил хорошим, из почтения, в том числе, к мнению Бентама. Джон Боуринг, редактор и издатель первого полного собрания сочинений Бентама, также подтверждает, что «находясь в тесном контакте с влиятельными людьми в парламенте, Бентам внес мощный вклад в провал этого предложения».[258]

Чертёж-схема «Паноптикона, или Дома надзора» Иеремии Бентама

Бентам перестал писать о проблеме бедности после 1800 г. и умер за два года до принятия поправок к законам о бедных 1834 года. Историки продолжают спорить о его влиянии на принятие «нового законодательства». Бесспорно то, что в общественно-политических дебатах о бедности и пауперизме конца XVIII – первой половины XIX в. позиция Бентама сыграла весомую роль. Учитывая, что именно эти дискуссии вели к принятию решения по реформе, можно считать, что, в числе прочих критиков «старого законодательства», он внес значительный вклад в идеологические основы реформы 1834 года.

Существует расхожее выражение о том, что «если француз на любой жизненный случай пишет песенку, то англичанин рисует карикатуру». Визуальную культуру Англии XVIII–XIX вв., в отличие от стран континентальной Европы, действительно формировали не только, и не столько, произведения «высокого искусства», искусства для избранных, сколько т. н. «популярные печатные оттиски» («popular prints») – карикатуры, гравюры, эстампы, создававшиеся «на злобу дня», рассчитанные на определенный тираж и претендовавшие на доступность широким кругам общественности. Темы печатных картинок были самыми разнообразными: политика, религия, социальные проблемы. В основном такие изображения носили сатирический характер и имели целью развлечь публику, однако «подспудно» они служили продвижению государственных или частных интересов и идей.

Визуальные материалы представляют собой очень интересную группу исторических источников, приоткрывающих для потомков особенности восприятия современниками тех или иных явлений в их жизни. Во-первых, наполненные символами и образами картины, рисунки, иллюстрации, карикатуры и иные изображения делают видимыми абстрактные представления, устойчивые обороты риторики эпохи, дискурс исследуемого периода. Во-вторых, визуальные образы, в отличие от текстового медиатора информации, воздействуют на сознание мгновенно и на эмоциональном уровне. Это позволяет нам, в том числе, делать выводы о мировоззрении и ценностях более широкого спектра участников коммуникативного процесса, включая малограмотные, иноязычные и прочие слои населения с ограниченным уровнем восприятия письменной информации.

Казалось бы, неприглядная природа бедности плохо стыковалась с «пропагандистской» или «воспитательной» функцией изобразительного искусства. Тем не менее, актуальность проблем нищеты, пауперизма, бедности в XVIII–XIX вв. была настолько высока, что бедность не только «проглядывает», но и становится темой английских живописных полотен и карикатур. В коллекциях знаменитых хранилищ Европы – таких, например, как Британский музей в Лондоне или Государственный Эрмитаж в Санкт-Петербурге, – в дошедших до нас старых газетах и журналах, в иллюстрациях к книгам можно обнаружить не более сотни таких изображений. Однако, взглянув на них повнимательнее, мы можем выделить несколько разновидностей визуальной репрезентации – на основании, например, такого критерия, как эмоциональная нагрузка изображений бедных, вскрывающая восприятие этой категории населения и отношение к ней.

Первую разновидность составляют эмоционально-нейтральные изображения бедных как естественной и неотъемлемой части толпы. Такими изображениями изобилуют гравюры XVIII в., когда популярной становится тема лондонских улиц и уличной жизни мегаполиса. «Послание» этих картинок публике – лишь констатация факта наличия бедности в обществе как естественного состояния части людей. Примерами могут служить работы знаменитых карикатуристов Уильяма Хогарта или Джеймса Гиллрея, в которых толпа, включающая бедняков, – лишь фон для изображения тех или иных злободневных событий (например, выборов). Искусствовед Л.А. Дукельская в свое время верно подметила, что на этих картинках «нищие, акробаты, разносчики, проститутки более напоминают изящных актеров, нежели грубоватый люд».[259] Можно предположить, что объяснение этому – общее для английской ментальности нового времени стремление к некоей идеализации своего общества, к изображению гармонии, основанной на сбалансированной конституции и гражданских свободах, которыми наслаждаются и пользуются даже бедняки. С другой стороны, эти изображения хорошо «доносят до нас» признаки бедности, какими они виделись английскому обществу – плохая (порванная) одежда, босые ноги, дети на руках, худые истощенные животные (обычно собака) рядом, часто инвалидность (отсутствие руки или ноги).

Вторую группу представляют изображения бедных как объектов жалости, симпатии, сострадания, а также щедрости и благотворительности со стороны состоятельных людей. Жалость и симпатия к нищим видна в тех изображениях, которые «намекают», что человек стал бедным не по своей воле, а в силу обстоятельств – например, войны. Частые мотивы таких картинок – «обездоленный матрос» или солдат на костылях, с оторванной ногой, «слепой нищий», бродячий поэт или художник, грустный и убогий крестьянин. Бедные как объекты милосердия – иная история. Их «визуальная» роль – быть фоном для демонстрации моральных качеств богатого человека. Такая интерпретация часто присутствовала в фамильных портретах, носивших соответствующие названия (например, известная картина Уильяма Бичи «Портрет детей сэра Френсиса Форда, дающих монетку нищему мальчику», представленная на обложке книги).

Парадоксально, но в ту же эпоху возникает грустно-ироничное выражение «милосердие по-английски», означающее показную благотворительность, скрывающую нежелание помочь. Ирония на стремление англичан нарисовать «пасторальный» образ британской благотворительности прослеживается и в карикатурах, и в живописи и литературе иностранного происхождения. Один из примеров – работа датского художника У. Марштранда «Англичанин, преследуемый нищим в Риме» (1810). Другой пример – уже не раз упоминавшиеся «Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина, который приводит интересный эпизод, связанный с реакцией богатого англичанина и молодого парижского купца на то, что их сосед по комнате потерял все свои сбережения. «Что сделал богатый англичанин? – пишет Карамзин, – Дивился его безрассудности и, повторив несколько раз: «Как можно на всякий случай не брать с собою лишних денег?», вышел вон. Что сделал молодой француз? Высыпал на стол свои луидоры и сказал: «Возьмите, сколько вам надобно; будьте только веселее». – «Государь мой! Вы меня не знаете». – «Все одно; я рад услужить вам; в Лондоне мы увидимся».[260]

Замеченная Карамзиным разница между отношением к нужде англичанина и француза очень показательна. Не отрицали эту разницу и сами британцы. Великий британский карикатурист Томас Роуландсон в карикатуре «Французская семья» изобразил «праздных и расточительных» французов, одетых в модные и неоправданно дорогие платья, предающихся веселью и танцам вместо того, чтобы трудиться в поте лица, в то время как всё вокруг них приходит в упадок.

Чтобы объяснить такое восприятие и такую репрезентацию, следует вспомнить, что ценностная система английского общества, начиная с XVI–XVII в., во многом базировалась на протестантской этике, рассматривавшей бедность как следствие и – иногда – даже как синоним греха, несоответствия правильным морально-ценностным устоям. Изображения бедняков как бездельников, грешников, бродяг составляют третью разновидность визуальных образов бедности. Их эмоциональная нагрузка, как правило, такова, что призвана вызывать неприятие, презрение, отторжение. Полотно английского художника Джорджа Морланда так и называется – «Результаты расточительности и лени в молодости». Угрюмость обстановки как нельзя хорошо передается мрачными тонами убогого интерьера дома этого семейства, которое, что видно из деталей, когда-то было состоятельным. Теперь же этих людей окружают почти все признаки бедности, присутствующие в визуальной культуре того времени, – жилище с треснувшим потолком, разбитым окном и проваливающимся полом, истощенная собака, примитивная еда, которую служанка готовит в камине, отсутствие обуви, одежда, напоминающая лохмотья, пара убогих чулок, которые сушатся на веревке, и пр.

Но если попавшие в нужду лентяи Морланда вызывают у нас – по крайней мере, у современного зрителя – скорее равнодушие, то изображения «Уличной торговки» и «Мальчика, провожающего к проституткам» (другое название – «Мальчик-связной») на одноименных гравюрах Пола Сэндби (1760) и Луи Филиппа Буатара (1747) передают более сильный негативный заряд. От женщины в лохмотьях будто бы исходит неприятный запах той несвежей рыбы, которую она своими навязчивыми и громкими криками пытается продать «добрым людям»; даже хозяйская кошка, ощетинившаяся на собаку торговки, символизирует то отторжение, которое вызывает у добропорядочных англичан эта представительница городских низов. Что же касается нищего мальчика, то его слегка косящий левый глаз, босые ноги, рука, засунутая под полу того тряпья, что с трудом можно назвать одеждой, – все это словно олицетворяет собой грех и порок, предаться которым «мальчик-связной» предлагает мужчинам. Похожие чувства вызывает и пьяная от дешевого джина, убогая и аморальная беднота на знаменитой гравюре Уильяма Хогарта «Переулок Джина».

Интересно, что в конце XVIII – начале XIX вв. возникают еще две любопытных разновидности «эмоционально-негативного» изображения бедных. Первая из них – изображения бедных как угрозы общественному порядку, движущей силы мятежей, войн и революций. Этот «визуальный нарратив» стал особенно популярен после 1789 г. в связи с Великой французской революцией. Вторая разновидность – это «агрессивно-комичные» (издевательские) карикатуры первой половины XIX в., посвященные низшим слоям, сумевшим «выбраться из грязи» и улучшить свое материальное положение, но не свой интеллект и моральные качества, которые, по мнению представителей набиравшего силу среднего класса, у рожденных в бедности по определению отсутствуют. Отличный пример такой визуальной репрезентации – карикатура Дж. Маркса «Триумф интИЛекта, или Мусорщик с семьей». Хилая лачужка, свинья, куча мусора на заднем плане картины будто бы выдают истинное лицо безвкусно, хоть и по последней моде, наряженных мусорщика, его жены и дочери. Диалог между ними примерно такой: жена «заводит беседу о погоде», спрашивая, не пойдет ли дождь. Муж отвечает, что если он и пойдет, то это «ну,… это самое,… харашо, потому что мусор прибьет к земле». Дочь обиженно замечает, называя отца на французский манер, но с ошибкой – «ля папа́», что тот просил ее не употреблять слово «мусор», когда семья отправляется на променад или «в тиатер» (безграмотные слова автор вставляет намеренно, чтобы усилить нелепое впечатление от героев карикатуры).

Итак, в визуальной культуре Британии XVII – первой половины XIX в. одновременно существовали и эмоционально-нейтральные, и эмоционально-положительные, и эмоционально-отрицательные изображения бедных и бедности. О чем это может говорить историку?

Во-первых, о том, что проблема бедности, нужды, нищеты была актуальна и действительно обсуждалась в английском обществе. Ведь, если сравнить английскую визуальную культуру с культурой Голландии, где тоже были популярны т. н. beggar-images (изображения нищих), то можно, вслед за искусствоведами, заметить, что в голландской живописи наблюдалась, скорее, «эволюция» образа бедняка от крайне негативного и, «насколько это возможно, отвратительного», к «более мягкому и человечному».[261]

Во-вторых, о том, что визуальная культура развивалась в общем русле общественных и политических дискуссий о бедности и нищете. Среди сотен доступных нам изображений бедных в визуальной культуре XVII – первой половины XIX вв. «положительно окрашенные» образы бедности обнаружить гораздо труднее. Является ли этот факт лишь «эхом» политических дебатов, или же, напротив, свидетельствует об особенностях восприятия бедности в Англии? Размышляя об этом, можно обратиться к другому источнику, вскрывающему массовые стереотипы, риторику и дискурс, – к поэзии. Роберт Бернс, например, которого считают певцом простого народа и который сам себя идентифицировал с бедными слоями (!), во многих стихах высказывается вполне в духе английского «кто у нас беден, тот недостоин лучшей доли»:

Еще более показательны красочные описания Бернсом «веселых нищих» из одноименного стихотворения. Образы тех, кто оказался в придорожном трактире по сюжету стихотворения, мало отличаются от образов, нарисованных визуальной культурой, а британские карикатуры того времени вполне могут служить портретами некоторых персонажей Бернса. Это солдат, потерявший на войне руку и ногу, бедный художник, бродячий музыкант, воровка, шут, разгульная девица, лудильщик. Все они или попали в нужду по собственной вине, или же, став жертвой обстоятельств, удовлетворены своим жалким существованием и не делают ничего, чтобы из него выбраться («Одноногий и убогий, я ночую у дороги,… но при мне мой ранец, фляжка, а со мной моя милашка!»). Всем им свойственны пороки, несовместимые с «протестантской этикой» – пьянство, разгул («Не помня горя и забот, ласкал он побирушку, А та к нему тянула рот, как нищенскую кружку», «Вино из бочонка тянул я взасос, гонял за соседскою дочкой»), лень, праздность («Житье на свете скрипачу – иду-бреду куда хочу, так не живется богачу – плевать на остальное!… Мы будем корки грызть вдвоем, а спать на травке над ручьем, и на досуге мы споем – плевать на остальное!»).[263]

Таким образом, интерпретация бедности в неприглядном, негативном ключе была характерной особенностью как визуальной, и письменной культуры Англии XVIII – первой половины XIX вв. Такая интерпретация не удивительна. Она была предопределена ценностной системой, тесно связанной с развитием новых капиталистических отношений. Нормы и ценности протестантской этики – трезвость, трудолюбие, бережливость, преуспевание в делах как свидетельство богоизбранности, – перекликались с идеей личной ответственности человека за свое материальное положение.

«Перелом» в восприятии бедности англичанами начинается, пожалуй, лишь со второй половины XIX столетия, когда – в том числе, в визуальной культуре, – появляются изображения бедных как «трудящейся бедноты» (“labouring poor”), работников, производственного ресурса. Эти визуальные образы сложно идентифицировать по эмоциональной окраске, т. к. мы видим их уже не в популярных «развлекательно-назидательных» гравюрах или сатирических карикатурах, а в живописи; не в веселых песенках или юмористических стишках, а в серьезных, иногда мрачных, произведениях прозы и поэзии. Они возникают под влиянием проблем, связанных с безработицей, отсутствием трудового законодательства, плохими условиями труда на фабриках и заводах, ужасными условиями жизни в работных домах.

Дж. Роуландсон. Обездоленный матрос. 1790-е гг.

Дж. Морланд. Последствия расточительности в юности. Начало XIX в.

У. Хогарт. Переулок Джина. 1757 г.

П. Сэндби. Уличная торговка, 1760-е гг.

Л.Ф. Буатар. Мальчик-«связной». 1760-е гг.

Дж. Маркс. Марш ИнтИлекта, или Мусорщик с семьёй. 1820

Тема «трудящегося бедняка», с одной стороны, символизировала переход английской культуры от романтизма и т. н. «наивного реализма» (когда сельская беднота, бродяги, цыгане, уличные торговцы и т. п. рисовались без надлома и драмы, с налетом легкой грусти и пасторальности) к эпохе критического реализма. С другой стороны, стоящие особняком изображения трудящейся бедноты иллюстрируют изменения в общественном сознании в связи с индустриализацией. Как указывал в своих наблюдениях уже знакомый нам по предыдущей главе книги исследователь бедности сэр Фредерик Мортон Иден, «старая боязнь бродяг и попрошаек, отступивших от ценностей протестантизма, равно как и стремление к «милосердию по-христиански», постепенно отмирали по мере того, как ускоряющаяся индустриализация ставила задачи обеспечения работой тех, кто в ней нуждался, и создания для них сколь-либо приемлемых условий жизни».[264]

Подобные четверостишия, предназначенные для заучивания наизусть, получили широкое распространение в Англии конца XVIII в. в рамках кампании по «морализации» бедноты и привития бедным и низшим социальным слоям «правильных» идей и ценностей. Эта кампания была, во многом, следствием развернувшихся в это время общественно-политических дебатов о природе бедности и борьбе с ней. В основном дискуссии проходили, естественно, без вовлечения в них самой бедноты. Философы, мыслители, научные мужи и дамы полемизировали друг с другом, спорили о бедных и их судьбе с высоты своего положения. Однако в конце XVIII столетия появляется масса сочинений, обращенных непосредственно к низшим слоям с целью «общего улучшения» их морали, дисциплины и – посредством этого – исправления их плачевного положения.

Такие сочинения носили поучительный характер, в них основные идеи участников дискуссий о бедности были «адаптированы» для восприятия народом, облечены в простую, удобоваримую форму.

Почему интеллектуалы решили расширить аудиторию дебатов и обратиться непосредственно к беднякам? Возможно, на это повлияло обострение проблем бедности и нищеты в 80–90-х гг. XVIII столетия, проявившееся, в том числе, в росте преступности, в социальной нестабильности и беспорядках. С другой стороны, в это же время наблюдается рост грамотности средних и низших слоев, появляются благотворительные и воскресные школы для бедных, где основной акцент делался именно на том, чтобы научить бедняка читать Библию, религиозные и просто поучительные тексты. В дополнение к чтению, ключевым подходом к образованию низших слоев в XVIII в. становится система механического запоминания Эндрю Белла – «rote learning», или «запоминание-зубрежка», которую британцы с гордостью называли «паровой энергией морального мира».[266]

Таким образом, тексты «непосредственно для бедных» к концу столетия имели шанс быть воспринятыми гораздо более широкой читательской аудиторией, нежели, скажем, столетием раньше.

Распространялись такие сочинения различными путями. В воскресных и благотворительных школах они раздавались бесплатно. В обязательном порядке – усилиями командиров и офицеров – морализаторские книжки распространялись среди солдат и матросов в армии и на флоте. В их пропаганде участвовало духовенство, раздававшее тексты прихожанам. Наконец, поучительный рассказ можно было купить за символическую цену – пенни, полпенни или полтора пенса. Торговля дешевыми дидактическими книгами «разрослась до невообразимости»: так, например, после первого выхода дидактического сборника «Недорогие охранительные трактаты» в течение года в Англии было продано 2 миллиона его экземпляров.[267]

Распространению наставительных текстов помогал и такой интересный прием, как «внутренняя реклама» – когда в тексте одних рассказов рекламировались другие. Например, в рассказе «История лакея, рассказанная им самим», герой солгал хозяину, но по дороге, по его же словам, купил «дешевую книжку за один пенни, где прочел, что одну женщину за ложь хозяину хватил удар, и она упала замертво». «Если эту женщину сразило, – подумал герой рассказа, – то вдруг и со мной то же случится?» – и решил признаться во лжи. И действительно, среди «охранительных трактатов» можно обнаружить рассказ о женщине-служанке, которая сначала ограбила своего хозяина, а затем солгала ему, но вскоре ее хватил удар и она упала замертво.[268]

Авторами нравоучительных сочинений были политики, религиозные и общественные деятели. Среди них – ученая дама-благотворительница Ханна Мор, знаменитый филантроп Джонас Хэнуэй, политик и мыслитель Уильям Бурдон. Наиболее известными сочинениями Ханны Мор для бедных были «Деревенская политика» – маленькая брошюра, предназначенная, словами автора, «для ремесленников, поденщиков и работников Великобритании» и написанная от имени сельского столяра Уильяма Чипа, – и уже упомянутые «Недорогие охранительные трактаты», состоящие из 50 рассказов, каждый объемом не более 10 страниц. Сама миссис Мор в то время была увлечена работой по созданию школ для бедных крестьян и шахтеров, в которых ее сочинения использовались в качестве основного учебного пособия. Кроме того, для тех же целей Мор собирала и сама сочиняла короткие стихи, которые, как предполагалось, ученики благотворительных школ должны были заучивать наизусть.[269] Именно ее перу принадлежало четверостишие, вынесенное в эпиграф. Большую популярность во второй половине столетия получила уже упоминавшаяся дидактическая новелла филантропа Джонаса Хэнуэя «Добродетель в скромной жизни», написанная в форме диалога между отцом – простым сельским фермером – и его дочерью об обязанностях богатых и бедных, о взаимоотношениях слуги и господина, о правильном образе жизни.[270] Дидактический стиль новеллы «разбавлялся» многочисленными баснями, анекдотами, развлекательными и забавными историями. Книга Хэнуэя многократно переиздавалась, в том числе была адаптирована к использованию в воскресных школах и в качестве лекций для школьников, готовившихся стать слугами. Примером короткого, но емкого агитационного памфлета для бедняков является «Совет, адресованный низшим слоям общества» Уильяма Бурдона (1803). Этот же автор в 1805 году выпустил объемистую подборку детских стихов «Поэзия для детей», специально составленную им для «направления детских умов в сторону благожелательности, гуманности и… общего улучшения».[271]

Формы и жанры нравоучительных текстов, таким образом, были различны: это и листовки, и краткие агитационные памфлеты, четверостишия и длинные стихи, дидактические рассказы, басни и новеллы, трактаты. Однако, несмотря на такое жанровое разнообразие, все наставительные тексты имели ряд общих черт.

Во-первых, они были адресованы непосредственно бедным слоям – для их частного или публичного чтения.

Во-вторых, героями этих произведений были лица одного набора профессий – тех, что могли, при определенных обстоятельствах, оказаться в крайней нищете: ткач, шахтер, фермер, вдова или вдовец, пахарь, подмастерье, моряк, служанка или лакей, плотник, мелкий лавочник, лодочник, просто «бедный труженик». Большая часть текстов писалась от имени представителей этих профессий, чтобы каждый потенциальный читатель смог увидеть в герое поучительного сочинения себя.

В-третьих, во всех текстах транслировался один и тот же набор идей, а общей фабулой были добродетели и пороки бедных людей: первые помогают в жизни, а вторые разрушают ее. Борьба «достойных» бедняков с пороками приносит, соответственно, комфортное существование и внутренний покой, а уступка пагубным страстям ведет к божьей каре. «Когда вы задумываетесь о своем плачевном положении, – говорится в памфлете Бурдона, – задумайтесь, не вы ли тому виной? Ведь баланс между добродетелью и пороком и есть баланс между счастьем и нуждой!»[272]

Что же такое хорошо (добродетельно) и что такое плохо (порочно) для бедного человека в понимании авторов нравоучительных сочинений конца XVIII – первой половины XIX в.?

Среди того, что «хорошо», первое место занимают идеи смирения и тяжелого труда. В «Совете низшим слоям» У. Бурдон писал: «Друзья мои! Общество разделено на ранги и сословия, которые должны знать свои обязанности и преимущества. Все мы зависим друг от друга, но вы – самые независимые, так как вам не на что надеяться, кроме как на свои старания, обеспечивающие вам комфорт».[273] В четверостишии Ханны Мор эта мысль выражена еще более четко: «Богатый в своем доме, нищий у его порога. Именно так поместил их Господь». Хэнуэй, давая читателю пример «добродетельного» бедного человека, писал о служанке Сьюзан. Она была послушна и смиренна, служила с доброй волей и была предана всю свою жизнь одним хозяевам, «посильно воплощая своим трудом идею службы Господней нам, людям, которая абсолютно добровольна».[274]

Не роптать на судьбу, а продолжать трудиться – основной посыл большинства текстов. В хорошо запоминающейся форме об этом рассказывает объемный стих «Выученная философия, или Философия жизни». Его герой – «простой парень Корин», который жил скромно, но счастливо, так как был свободен от долгов. Он имел одну корову, одного ягненка и старую, худую и хромую лошадь, «которую и лошадью-то можно было назвать с трудом». Но, даже будучи неграмотным (!), Корин был добродетелен, т. к. мыслил позитивно. Однажды у него украли ягненка, затем корову, потом сдохла лошадь, и в итоге лендлорд забрал хижину Корина за долги. «Что же мне делать?» – вопрошает Корин и отвечает себе же: «работать больше, и скрести землю, как скреб прежде, ведь если я заработал, что было, своими руками, то этими же руками заработаю еще!» Мораль стиха звучит так: благословен тот, кто лучше сносит тяготы и никогда не отчаивается.[275]

Таким образом, важной составляющей правильного поведения считался оптимизм и отказ от уныния. Оптимизмом наполнено стихотворение для детей «Трудолюбие», где описан «толстяк-труженик», в руках которого вилы, за спиной висит цеп, но он «с улыбкой и трубкой в зубах» идет молотить зерно в поле и зарабатывать себе на жизнь.[276]

Оптимизма бедняку, по-видимому, должна была добавить его убежденность в том, что «честная бедность» в каком-то смысле даже лучше, чем богатство: «Бедняк имеет преимущество перед богатым. Богатый может лишиться своей собственности, однако в цивилизованной стране ничто, кроме потери здоровья, не может лишить человека его способности трудиться. Значит, он не останется без поддержки и заработка, …и сможет в этом смысле преподать урок богатым!»[277] Герой «Добродетели в скромной жизни» крестьянин Томас Трумэн говорит дочери: «Мы живем от руки до рта, но испытываем облегчение, когда природа дает нам малые радости жизни, тогда как они привыкли думать, что огромное количество вещей абсолютно необходимо для благосостояния… ведь чем меньше число наслаждений, к которому люди привыкли, тем меньше будет число их нужд; к тому же, если человек не знает, как распорядиться богатством, оно вообще превращается в бедствие».[278]

Прививая идеи смирения и трудолюбия, авторы текстов связывали их с недопустимостью участия бедняков в беспорядках и революциях, подобных французской. Показателен диалог между кузнецом и каменщиком из «Деревенской политики» Ханны Мор. Когда один из них требует для Англии лучшего положения дел, ссылаясь на памфлет радикала Томаса Пейна «Права человека», второй парирует: «Расскажу тебе историю. Когда женился сэр Джон, его жена, а она с причудами, и любит все на французский манер, попросила его снести тот вон хороший старый замок. “Нет – сказал сэр Джон, это благородное строение создано мудростью моих пращуров, не буду я его сносить из-за того, что в нем темная гардеробная, или некрасивая прихожая, или есть одна-две неудобных комнаты. Наши предки потратили время на то, что они сделали, они понимали, что такое основательная работа и строили не на один день и не из дранки и глины”… Хорошие вещи всегда стоят дорого, но восстанием и убийством цену не уменьшить… Уясни ты одну вещь: чем больше мы бунтуем, тем больше приходится платить. Чем больше порушишь, тем больше будет стоить починка. Чем больше времени мы проведем в собраниях бунтовщиков, тем сильнее увеличим свою нужду».[279] В «Совете низшим слоям» «деструктивные силы» названы одинаковым врагом как для богатых, так и для бедных. «Улучшение вашего положения, друзья мои, не может осуществиться беспорядками и грабежом, – наставляет читателей Бурдон. – Не кровавыми революциями, а мягким прогрессом в знаниях улучшается мир».[280]

Среди того, что «плохо» для бедняка, следует выделить пьянство, неумеренность в потребностях, излишества, а также раннюю женитьбу и многодетные семьи. Пьянство бедноты в этом списке занимает первое место. Оно, как говорилось в «Совете низшим слоям», «разрушает и душу, и кровь, запускает цепочку болезней, лишает денег и делает несчастными жен, которые страдают от ваших пьяных выходок в первую очередь. Вы спускаете за несколько часов деньги, которые зарабатывали тяжким трудом в течение нескольких месяцев. Но что хуже всего – вы показываете дурной пример детям, являясь причиной их плохого поведения и нужды в будущем». Эта же мысль выражена более хлёстко в стихотворном трактате «Кабак, или окошко в тюрьму». Джин для англичанина назван «самым страшным оружием убийства, выкашивающим больше людей, чем нужда или война», «монстром», лишающим не только благосостояния, но и честного имени и здоровья. Пьющие люди, говорится в трактате, сами себя облагают «налогом на пьянство», «разделяют свой яд с другими самоубийцами». В трактате приводятся примеры людей, которых испортило пьянство. Это и «бледный фабричный рабочий, валяющийся на земле с запавшими глазами», и юный подмастерье, которого любовь к выпивке заставила ограбить своего мастера, и слуга, честный прежде, но из-за пьянства вставший на путь разбоя, и «добрейший муж, которого джин превращает в тирана». Очень выразительно выглядят строчки о том, как из-за пьянства страдают семьи:

Общий вывод трактата – в том, что пьянство является одним из основных рычагов, превращающих «достойных бедняков» в «толпу ленивых тунеядцев».[282]

Следующее зло, которого бедный, но добродетельный человек должен избегать любой ценой, – это излишества. «Так как вы не знаете, как правильно распорядиться большими суммами, они только увеличивают ваши соблазны. Тот, кто получил свое недельное жалование за три дня работы, как правило, спустит излишек на пьянство и разврат», – пишет Бурдон. И наоборот, если следовать добродетельному примеру служанки Сьюзан из «Добродетели в скромной жизни», которая «отказывалась от излишеств, будучи до предела разумной», то можно позволить себе сэкономить на достойную старость.[283]

В цикле коротких рассказов «Гинея и шиллинг, или жизненные невзгоды», повествующем, как разные люди попадают в нищету, именно неумеренность губит и бедного человека – мелкого лавочника, и богатого – успешного купца. Оба героя оказываются в условиях неурожая и кризиса, но «любой ценой стараются сохранить привычный им стиль жизни, несмотря на очевидное уменьшение своего дохода». Один берет кредит, который не может выплатить, и в итоге попадает в долговую тюрьму. Другой продолжает жить на 20 тысяч фунтов в год при сокращении доходов до десяти, в результате чего спускает все деньги и оказывается в нищете. Так, по словам автора, «воображаемые нужды могут стать причиной настоящей нужды».[284] Показательно, что мысль о вреде излишеств кроется в самом названии этого цикла рассказов – «Гинея и шиллинг»: лучше довольствоваться шиллингом, чем гнаться за гинеей (аналог русской пословицы «лучше синица в руках, чем журавль в небе»). Во многих «жизненных историях» выстраивается цепочка, ведущая от желания жить не хуже, чем твой господин, к азартным играм, плохим компаниям, кражам, грабежам – и, как следствие, к тюрьме, суду и казни.[285]

Против «излишеств и предрассудков в отношении еды», которые «вредят бедному человеку», высказывался Хэнуэй, считавший культ экономности важной частью воспитания человека из низших слоев. Предрассудком, в частности, он считал потребление чая.[286] Среди бед, «способствующих попаданию обычных людей в нищету», Хэнуэй также выделял неэкономное потребление мяса и хлеба.[287] В одном из популярных сочинений того времени – «Письмах фермера народу Англии», в действительности написанных от имени простого фермера аристократом Артуром Янгом, – герой восхищается крестьянами далекой России за то, что они сушат впрок хлеб (делают сухари) и вялят рыбу, в этом превосходя в экономности англичан.[288]

Наконец, грех для бедняка – это ранняя женитьба и много детей. Женившись рано, не накопив достаточно денег, ты обрекаешь на нищету себя и семью. «Лучше жить одиноко и утопать в пороках (! – Ю.Б.), чем жениться в бедности и обречь на несчастья не только себя, но и других. Избегай избыточного размножения, тогда будешь счастлив!» – увещевает Бурдон в «Совете низшим слоям».[289] В цикле рассказов «Гинея и шиллинг» излишнее количество детей становится проклятьем для вдовца: «Ранняя любовь объединила их, несдерживаемое желание соединило их еще плотнее» рожденными детьми», и после смерти жены, пишет автор, муж оказывается в ситуации, с которой, в сущности, рано или поздно сталкиваются многие семьи. Будучи бездетным, вдовец мог бы работать и содержать себя. А так он вынужден не только работать больше, но и заботиться о детях дома, «что гарантированно расшатает его здоровье».[290]

Уже упоминавшийся герой «Философии жизни» простой парень Корин, лишившись всего, благодарит бога именно за то, что у него нет жены. При этом показательно, что слово «жена» – единственное во всем стихотворении слово, выделенное жирным курсивом, – вероятно, для того, чтобы читатель упустил из вида эту важную, с точки зрения автора, деталь.

Итак, анализ нравоучительных сочинений для бедняков позволяет вычленить некий набор «правил», по которым следует жить бедному человеку. Интересно, что в печатной культуре Англии того времени можно было встретить примеры, когда эти правила были не рассредоточены в различных поучительных историях, а собраны воедино в сжатом виде. Например, в январском номере 1795 г. газеты «Таймс» опубликован свод «Правил для бедных», которые напоминали своего рода «выжимку» из поучительных текстов:

• Держись за свою работу и не меняй, если это зависит от тебя, начальников.

• Не ходи в пивные или распивочные, а откладывай весь заработок на еду, одежду, семью, а также старайся отложить немного на аренду или трудный день.

• Избегай плохих компаний.

• Постоянно ходи в церковь, бери с собой жену, детей, и Господь благословит тебя.

• Будь послушен тем, кто выше тебя, и они будут добры к тебе.

• Учись готовить бульон, молочные каши, рисовые пудинги и т. п. Один фунт мяса в бульоне сытнее, чем два фунта того же мяса, вареного или жареного.

• Будь спокоен и послушен, не воруй, не сквернословь, иначе ни в чем не преуспеешь.[291]

Следует отметить, что моральные инструкции, адресованные бедным слоям, интересно анализировать не только как самобытный источник, но и как индикатор ситуации в стране и ценностных установок общества – и в том числе, устоявшихся стереотипов в отношении бедности и нищеты.

Чтобы лучше осмыслить специфику именно английских сочинений для бедных, любопытно сравнить их с похожими сочинениями, публиковавшимися в других странах в схожих обстоятельствах. Например, в последней четверти XIX века – после отмены крепостного права и в связи с обострением социально-экономических проблем и ростом нищеты – схожие с английскими дебаты о бедности развернулись в России.[292] Именно тогда начали выпускаться «Троицкие листки – духовно-нравственное чтение для простого народа», автором которых был архиепископ Никон (Рождественский). Это чтение было ориентировано «на простых богомольцев из разных сословий, преимущественно из низших, для многих из которых по разным причинам было затруднительно читать объемные святоотеческие и назидательные книги». Доступные каждому, эти листки, как говорилось в предисловии к изданию XX в., «были занимательнее и полезнее иной книги и не требовали большого времени для прочтения», предлагая бедному человеку понимание того, что есть добродетель и порок и как вести себя в различных ситуациях.[293] Каждый листок был объемом около 10 страниц и представлял собой поучительную притчу. Таким образом, в жанровом, стилистическом и содержательном отношении эти сочинения можно считать аналогом английских «Недорогих охранительных трактатов». Любопытно, что в одном из листков под названием «Признак истинного смирения» можно даже обнаружить набор правил для бедняка, сходный с опубликованным в «Таймс». Вот некоторые из них:

• «Не ленитесь ходить в церковь, и в своей клети, отходя ко сну, поклонись Богу, а потом уже ложись.

• Не рой брату яму, чтобы тебя не ввергнул Бог в худшую.

• Не унижай, не смейся ни над кем.

• Милуйте странников, убогих, заключенных.

• В напасти терпи.

• Не будьте буйны и горды, помните, что может быть завтра будет смрад, гной, черви.

• Не пей не во время, и пей умеренно, а не до пьянства.

• Будьте смирны, кротки, не многоречивы».[294]

Если проводить самый общий сравнительный контент-анализ «Троицких листков» и «Недорогих охранительных трактатов», можно обнаружить ряд сходств и различий между ними. Дискурс обоих сочинений глубоко религиозен и основан на общехристианских ценностях. Не случайно и «Охранительные трактаты», и «Троицкие листки», помимо основного текста, включали как дополнение подборку молитв – «на все случаи жизни». В обоих текстах достаточно внимания уделено пропаганде среди простого народа таких качеств, как смирение, набожность, трудолюбие. В обоих сочинениях культивируется мысль о том, что бедные имеют преимущество перед богатыми; правда, если в «Охранительных трактатах» это преимущество – способность трудиться и рабочие руки, то в «Троицких листках» – это богатство души, которого у бедного человека больше, нежели у богача. «Иной скажет: я нищий и убогий человек, у меня нет ничего, что же я продам? На что куплю сию бесценную мысленную жемчужину – Бога? Отвечаю: хотя бы бесценную ты был и беден вещественно, но ты можешь быть богат добрым произволением, есть у тебя, как у самодержавного царя, свободная воля вместо царства, ты почтен от Бога разумом вместо царского венца; добрые помыслы – вот воинство твое». В притче о каменщике Евлогии герой, будучи беден, кормил на последние деньги нищих; когда же на него свалилось неожиданное богатство, душа его очерствела, и поэтому Бог вернул его в прежнее бедственное состояние, чтобы возродить доброту его души.[295]

Пьянство признается одним из самых тяжких пороков и в английских, и в русских моральных инструкциях. И там, и там это сильнейший грех, который ведет к деформации человеческой личности и влечет за собой крах здоровья, семьи и массу других пороков, вплоть до грабежей и убийств. Среди последствий, к которым ведет пьянство, архиепископ Никон называет, во-первых, «бесстыдство: пьяный никого не стыдится, потеряв совесть, произносит скверные, хульные, нелепые, оскорбительные для целомудренного слуха речи; уста его бывают подобны стоялищу скотскому, наполненному смрадной нечистотой, а язык – лопате, которой выбрасывают эту нечистоту». Кроме того, это и «возбуждение плотской Похоти», и «повреждение здоровья, изнеможение телесных сил, дрожание рук, головная боль, …стоны, немощи, преждевременная старость, умаление лет жизни и несчастная смерть». Наконец, это «расточение имущества, потеря богатства, лишение выгод. Как много людей, которые из-за пьянства от большего богатства пришли в последнюю нищету! Пример сему – блудный сын, описанный в Евангельской притче». Пьяницы, по словам автора, «хуже псов и других бессловесных животных».[296]

В отличие от английских, русских текстах категории милосердия и щедрости занимают большее место. Авторы английских сочинений также призывают своих читателей быть милосердными и оказывать помощь нуждающемуся, но при этом соблюдать осторожность и умеренность, не быть излишне щедрыми, не оказывать помощь тем, кто может помочь себе сам; в «Троицких листках», напротив, помощь любому просящему является безусловной добродетелью. «Бог подаст, – говорят некоторые просящим у них милостыню. Неразумно поступаешь ты, если так поступаешь с бедствующим братом. Нищего посылает к тебе Бог, а ты обратно отсылаешь его к Богу: «Бог подаст!» – Бог-то даст, непременно даст, да ты-то дай. Он подаст нищим, но подаст ли Он тебе Свою милость, в которой ты несравненно более нуждаешься, чем нищий в твоей милостыне?» Кроме того, в «Троицких листках» ничего не говорится о вреде излишеств и тем более избыточного размножения и ранней женитьбы. Тема излишеств проводится, скорее, в дискурсе уже упомянутого пагубного влияния богатства на человека: «Проси у Бога хлеба насущного: этому поучает Сам Господь, а богатства не ищи, оно ведет ко многим искушениям; недаром же сказано: «удобнее верблюду сквозь игольное ушко пройти, нежели богачу в царствие Божие войти».[297]

Таким образом, сходства русских и английских нравоучительных текстов демонстрируют приверженность их составителей общехристианским ценностям, а также стремление не допустить маргинализации бедных людей, их деградации в нищету и, соответственно, обострения проблемы профессионального нищенства, удержать народ от пьянства и участия в смутах и беспорядках в сложное время.

Различия начинаются, во-первых, там, где в силу вступает разность ценностных установок в пуританском и православном обществах. Английские сочинения располагались в русле ценностной системы протестантизма. В них четко провозглашалось понимание должного поведения, характерное для так называемой «протестантской этики»: больше молиться, трудиться, быть скромным и послушным, бережливым, верить в Провидение Господне и стараться реализовать свой потенциал. В рамках этой идеологии нищета имела лично обусловленную и морально обусловленную природу. Предполагалось, что благосостояние человека зависит, в первую очередь, от его хорошего или плохого поведения – поэтому не внешние условия, а сам бедняк считался виновным в своем плачевном положении. Соответственно, улучшение положения бедняков английским авторам виделось в следовании требованиям популярной в то время «моральной экономии», в основе которой лежали идеи самопомощи (self-help) как основного средства избежания бедности.

Именно такое понимание бедности стало доминирующим в Англии нового времени, и именно оно привело к логической цепочке: бедность вызвана пороками; следовательно, победить бедность – значит исправить мораль тех, кто беден. В русских текстах такой зависимости нет, «бедность – не порок», бедного надо просто пожалеть и помочь ему – словом или делом, поддержать его дух.

Во-вторых, важной чертой дискурса английских сочинений был их практицизм – часть пресловутого английского «здравого смысла». Именно им можно объяснить бросающийся в глаза цинизм в отношении бедных даже со стороны филантропов. «Она вульгарна, насколько это возможно, – откровенно писала о своей книге Ханна Мор, – но она и предназначена самому вульгарному сорту читателей». Помимо общего исправления морали бедняков, авторы преследовали вполне практические цели, направленные на решение насущных государственных задач, не связанных непосредственно с бедностью.

Одна из них – борьба с перенаселением; идеологической основой этой борьбы стали уже не раз упоминавшиеся в данной книге сочинения Джозефа Тауншенда и Томаса Мальтуса, полагавших, что избыточное размножение бедных при ограниченности природных ресурсов ведет к ухудшению условий их существования и усугубляет их нищету. Поэтому в нравоучительных текстах, вполне в духе мальтузианства, «красной нитью» проводилась мысль о вреде избыточного размножения и ранней женитьбы.

Вторая задача – не допустить, в условиях, когда в соседней Франции бушевала революция, распространения «французской заразы» на территорию Англии. Поэтому авторы, не скрывая, признавали, что моральные инструкции для бедных – это прежде всего «прекрасное успокоительное средство для низших слоев».

С того момента, как Англия оказалась вовлеченной в Наполеоновские войны, бедные стали вновь рассматриваться как потенциальные матросы на военном флоте, что отразилось и в нравоучительных текстах. Возможно, поэтому в «Охранительных трактатах» не один, а несколько рассказов были посвящены скрытой рекламе военной службы на флоте. В новелле «Честный Дэн» крестьянский парень, оставив плуг, пошел на войну и стал моряком. В рассказе «Черный принц» говорилось о сыне африканского короля, привезенном в Британию, который доказал, что он равен по уровню цивилизованности белым людям (то, что черный аристократ в тексте рассматривается наравне с белыми бедняками, будучи как бы изначально низшего сорта, – естественно, показательно само по себе), когда в 1793 г. пошел служить в Британский флот и погиб, защищая Англию.[298]

Таким образом, английские нравоучительные тексты для бедных следует считать важной и неотъемлемой частью формировавшейся в Британии Нового времени системы социальной помощи, основанной на дисциплинировании бедноты посредством «исправления ее морали», а также на практицизме, заключавшемся в использовании бедных слоев как ресурса для решения текущих задач государства.

«Беды бедняков во многом происходят оттого, что они или по невежеству, или согласно общим предрассудкам следуют неадекватным обычаям одеваться и питаться, – писал в 1797 году Фредерик Мортон Иден. – Поэтому надо снабдить бедняков способами сокращения их расходов без уменьшения уровня их комфорта».[299]

В этом коротком пассаже была сконцентрирована популярная в британской общественной мысли XVIII – первой половины XIX вв. идея о том, что бережливость и умеренность в образе жизни и потреблении являются неким «щитом», который оберегает простого человека от попадания в нищету, и одновременно средством преодоления крайней бедности. Рассуждения на эту тему были популярны в Англии Нового времени и встречаются в различных источниках – от справочников по домоводству до общественно-политических трактатов. Они дают историку богатую пищу для анализа этого малоизученного аспекта британской истории, который, кстати, может быть интересен и в условиях непростой экономической ситуации сегодняшних дней.

В основе «правильного», рационального образа жизни, способного уберечь от нищеты, должна была лежать «экономная кулинария» – правильная диета бедняка как фундамент повседневной экономии. Суть ее заключалась в том, чтобы исключить потребление дорогих, вредных или «излишних» продуктов, заменив дорогие продукты более дешевыми аналогами с теми же питательными свойствами, либо научиться сочетать и готовить продукты таким образом, чтобы при меньших расходах получить большее количество, либо большую питательность, еды.

Так, например, продуктом, которому, по мнению сторонников рационального потребления, надо было найти более дешевый аналог, был белый хлеб. Несмотря на то, что он был гораздо дороже других сортов – ржаного, ячменного, овсяного, – он составлял основную часть питания трудящейся бедноты. В неурожайные годы на пшеничный хлеб уходило больше половины недельного бюджета средней рабочей семьи. «Бедные убеждены, что они не могут жить и работать без белого хлеба, и что он, без сомнения, является наиболее питательным продуктом», – заключал современник, указывавший и на то, что в темных сортах хлеба крестьяне усматривали «наличие вредных примесей».[300] Не случайно при изготовлении белого хлеба в XVIII веке использовалось огромное количество закваски – это был поистине незаменимый ингредиент, благодаря которому хлеб получался более пышным, а значит – его казалось больше. В 1800 году в Англии был принят «Закон о черном хлебе» («Brown Bread Act»), предписывавший мельникам поставлять муку только грубого помола. Однако, как отмечает Э.П. Томпсон в работе «Плебейская культура и моральная экономия», народ отреагировал на насильственное внедрение черного хлеба массовыми волнениями, и меньше чем через два месяца закон пришлось отменить.[301]

Более «гибким» вариантом было найти дешевую и питательную замену белому хлебу и переориентировать низшие слои населения на ее потребление. Таким продуктом стал завезенный в Англию из Нового света картофель.

В 1695 г. в справочнике Уильяма Сэлмона «Семейный словарик, или Помощник в домашнем хозяйстве» содержались довольно странные для современного читателя рекомендации: «Корни картофеля оказывают вяжущее, мочегонное, аналептическое и сперматогенное действие. Они питают тело, восстанавливают пищеварение, возбуждают желание… Их следует есть вареными, печеными или жареными с хорошим маслом, солью, соком апельсинов или лимонов, с сахаром, как обычную пищу». Автор уверял, что клубни картофеля «увеличивают плодовитость обоих полов и останавливают любой дискомфорт в кишечнике», а также учил, как приготовить картофельный бульон: «сначала немного вскипятить клубни в чистой воде, затем вынуть, очистить, опять опустить в ту же воду, а дальше варить, пока бульон не станет густым, как пюре… Некоторые смешивают его с небольшим количеством молока, а некоторые и вовсе, когда очистят клубни, продолжают варить их не в воде, а в молоке, пока они не растворятся в нем; …кроме того, бульон прекрасен с небольшим количеством сливочного масла, соли и сахара». Как видим, англичанам предлагалось извлечь максимум пользы и из кожуры картофеля, и из самих картошин. Интересно и то, что «бульон» в понимании автора брошюры более близок к тому, что мы сегодня называем картофельным пюре. Правда, в справочнике выделяется и «кровь картофеля» (выжатый картофельный сок). Его рекомендовалось принимать по 1–2 столовой ложке, растворяя в стакане вина для «восстановления пищеварения, помощи при импотенции у мужчин и бесплодии у женщин».[302]

Уже через уже несколько десятилетий после выхода упомянутого справочника в руководствах по садоводству отмечалось, что картофель можно использовать и как замену хлебу, и при этом подчеркивалось, что открытие это особо важно для бедных в годы неурожаев.[303] Та же мысль красной нитью проходила в «Полном руководстве для английского фермера» Дэвида Генри (1771): «Безусловно, картофель можно использовать вместо ржи как замену хлеба, и это открытие позволит бедным прокормить себя в годы нужды».[304]

В ряде публикаций проводилась прямая связь между решением проблемы низких заработков бедняков и потреблением картофеля: «неспособность поддерживать должный уровень заработков, возможно, может быть скомпенсирован путем приучения бедных к картофелю, питательной и дешевой замене хлеба», – писал, например, Томас Рагглз, автор заметки в очередном выпуске периодического издания «Сельскохозяйственные записки» за 1792 год.[305] «Выход из положения при недостатке зерна прост, – будто бы вторила ему газета «Таймс». – Беднякам следует принять диету Ланкашира, с питательным картофелем и овсяной кашей. Кроме того, бедные могут есть суп из воды и картофеля. Если же требуется хлеб, то приятным и полезным может стать хлеб, сделанный из муки, перемешанной с картофелем».[306]

Выгоды от потребления картофеля бедным населением анализировали даже такие великие экономисты, как Адам Смит. В знаменитом труде «Исследование о природе и причинах богатства наций» (1776) этому продукту посвящен довольно весомый фрагмент. «Количество пищи, производимое картофельным полем, не уступает количеству, производимому рисовым полем, и значительно превышает количество пищи, даваемое пшеничным полем, – полагал Смит. – Акр земли под картофелем приносит шесть тысяч квинталов твердой пищи – в три раза больше акра, засеянного пшеницей. Обработка акра земли под картофелем требует меньше расходов, чем обработка акра под пшеницей […]. Если этот корнеплод когда-либо станет в какой-либо части Европы обычной и излюбленной пищей населения, подобно рису в некоторых странах, так что он будет занимать ту часть возделываемой земли, какую ныне занимают пшеница и другие зерновые хлеба, идущие в пищу, то та же самая площадь возделываемой земли будет давать пропитание гораздо большему количеству людей».[307] Помимо соображений экономической выгоды, Смит пытался использовать и другие аргументы в пользу картофеля: «Как говорят, носильщики, чернорабочие, угольщики в Лондоне, а также те несчастные женщины, которые живут проституцией, – эти сильнейшие мужчины и, пожалуй, самые красивые в британских владениях женщины, – в большинстве своем происходят из низших слоев населения Ирландии, которые питаются главным образом этим корнеплодом. Никакая другая пища не может представить более решительного доказательства своих питательных качеств или своей особенной полезности для здоровья человека». «Обстоятельства жизни бедных людей большой части Англии, – резюмировал он, – не могут быть в такой степени ухудшены подъемом цен на индейку, рыбу или мясо, в какой они могут быть улучшены падением цен на картофель»[308].

Во многом благодаря подобной пропаганде картофеля в ряде графств за несколько десятилетий популярность этого продукта стремительно возросла: «С величайшим удовлетворением могу сообщить, – писалось в одном из отчетов, – что нынешний заработок рабочего составляет 8 шиллингов в неделю, за 25 лет он вырос на 1 шиллинг, и это, учитывая употребление в пищу картофеля и репы, показывает, что трудящийся живет лучше, чем раньше. Картофель здесь очень популярен, что неизбежно снижает употребление хлеба».[309]

Регионом Великобритании, где потребление картофеля за XVIII столетие выросло значительно, стала Ирландия: уже в первой половине следующего столетия диета местной бедноты, по данным источников, «состояла в основном из молока, картофеля и овощей, при этом картофель являлся обязательным продуктом…»[310] «Первый и самый важный предмет в сельском хозяйстве Ирландии – это урожай картофеля, – рассуждает автор книги «Сельское хозяйство Ирландии» (1818) – ибо исключительно от него зависит существование всех низших слоев, проживающих не в городах. Картофель, который в каком-то смысле может справедливо называться одним из величайших благословений нашему роду, может помочь справиться с величайшими бедствиями, когда он преобладает в пище, на которой существует общество».[311]

Любопытно, но в своих публикациях о пользе картофеля для бедного населения Ирландии английские авторы отводили продукту и «воспитательную» роль. Так, Дж. Кёрвен, автор книги «Сельское хозяйство Ирландии», писал, что обработка картофеля оставляет ирландцам мало шансов на реализацию своего наследственного отвращения к труду, привычного пристрастия к лени. В обществе, в котором почти для каждого характерно отвращение к труду и привычка к праздности, взращивание картофеля как продукта, который единственный может накормить 10 человек с 1 га в течение года, – это не только единственное средство к существованию низших классов, но и путь к лечению главных пороков этого слоя».[312]

Читая такие нелестные характеристики, важно понимать, что XVIII – первая половина XIX века – это время так называемого «протестантского господства» в Ирландии. Завоевав «Зеленый остров», англичане начали всячески ущемлять в правах коренное население и формировать негативные стереотипы об ирландцах. И именно в связи с картофелем усматривается любопытная дискурсивная практика. Успешно «привив» населению Ирландии этот продукт, из самого факта его популярности в этой области Британии был «слеплен» стереотип, существующий до настоящего времени: у ирландца «голова наполнена картошкой вместо мозгов», – говорили англичане, и эта обидная метафора звучала даже в отношении уважаемых лондонских парламентариев ирландского происхождения – например, Эдмунда Бёрка. Иными словами, была выстроена цепочка: «картофель как панацея от бедности» – «картофель как признак бедности» – «бедность – это моральная и интеллектуальная деградация» – «картофель едят ирландцы» – «ирландцы – моральные и интеллектуальные деграданты». Других областей Британии эта аналогия не коснулась, что еще раз подтверждает готовность англичан, в русле кампании по подчинению католической Ирландии, к стереотипическому и пристрастному восприятию ирландцев и использованию для формирования таких стереотипов любых деталей.

Не все были столь оптимистичны в прогнозах тотального «перевода» бедняков королевства на питание картофелем. Так, к примеру, автор сочинения «Эссе о домашнем хозяйстве трудящихся» (1795) Дэвид Дэйвис опасался, что «хотя картофель – отличный корень, который заслуживает того, чтобы быть введенным во всеобщее потребление, все же вряд ли его потребление должно стать всеобщим в этой стране. …У бедняков нет ни сада, где выращивать картофель, ни молока, с которым его следует есть. Кроме того, картофель, в клубнях которого бывают глазки, напоминает нечто, пораженное проказой, и бедные иррационально полагают, что он может стать причиной заражения лепрой».[313]

Многие соглашались, что «чудесные свойства» картофеля сильно преувеличены. «Бедный человек не будет есть картофель, если у него будет возможность есть другую пищу», – признавал даже апологет этого корнеплода Рагглз.[314] «Ученые времен королевы Анны, – иронизировал Фредерик Мортон Иден, – были бы потрясены, услышав, что Совет по сельскому хозяйству упоминает как факт величайшей важности то, что картофель и вода, сами по себе, с добавлением обычной соли, могут полностью удовлетворить потребности человека в питании».[315]

Но тем не менее, считается, что в Великобритании за полтора столетия (в 1695–1845 гг.) действительно произошла «картофельная революция», в ходе которой в рационе простых англичан потребление картофеля резко увеличилось. И даже сегодня картофель – важнейший компонент английской трапезы, один из стереотипических продуктов, с которыми ассоциируется у обывателя «английская кухня». Его по-прежнему едят в вареном, жареном, печеном виде, в виде утренних «хаш-браунов» (почти полной аналогии знакомых нам картофельных оладий), «чипсов» – жареных картофельных палочек, более привычных для нас под названием «картофель фри», «чип багги» – разрезанной пополам булочки, намазанной маслом и начиненной жареной картошкой, и мн. др. В современной книге по английской кулинарии отмечается, что о картофеле может быть написан отдельный кулинарный фолиант.[316]

Похожая на «картофельную революцию» история произошла и с таким пищевым продуктом, как устрицы. И если картофель считался заменой белому хлебу, то устрицы, как дешевый источник белка (протеинов), рассматривались в качестве альтернативы мясу. Будучи изначально деликатесом для богатых, во времена индустриализации, вследствие увеличения объемов добычи в водах Британии, они резко подешевели и стали превращаться в пищу для бедных. Разница была лишь в том, что их не пришлось так сильно рекламировать. «Бедность и устрицы всегда идут как будто рука об руку», – констатировал персонаж знаменитых «Посмертных записок Пиквикского клуба» Чарльза Диккенса. В его же «Крошке Доррит» также есть упоминание об этом продукте: «провалиться мне на месте, но мне кажется, когда человек очень беден, он выбегает из дому и в регулярном отчаянии поедает устриц».[317]

С XIX века и по сей день в Англии популярен рецепт «рагу (пирога) для бедных» из говядины (иногда заменяемой почками или иными потрохами) и устриц. Автор современного кулинарного справочника восхищается этим изобретением начала XIX века: «Блюдо это изумительно сочное; когда-то являясь ужином для бедных, сейчас оно украшает наш стол своей элегантностью. Говядина, устрицы и плотное темное пиво – прекрасный союз, …способный накормить 4 голодных рта». Ингредиенты для рагу – одна большая морковка, 2 луковицы, немного нарезанной кубиками говядины, немного муки для обсыпки мяса, пинта стаута или портера, чайная ложка грибного соуса или уксуса, чабрец, перец и соль в зависимости от времени года, вода, 6 устриц без панциря. Но интересно, что чем беднее вы были, тем больше клали в блюдо устриц и тем меньше – мяса.[318]

Отдельной ремарки заслуживает традиция подавать устриц именно с темным пивом – стаутом либо портером. Плотные темные сорта пива стали популярны в «голодные годы», так как имели более сильный запах, были более крепкими, дольше хранились и стоили дешевле, чем светлые сорта. Устрицы и темное пиво считались оптимальным «дешевым набором» для рабочего класса, которым можно было насытить себя либо перекусить по дороге с работы домой.

Интересно, впрочем, что уже к середине XIX столетия национальные месторождения устриц в Британии истощились, и продукт этот, в отличие от картофеля, снова подорожал, перекочевав обратно из пищи для бедных в удовольствие для богатых.

В XVIII – первой половине XIX века в Британии появилось множество изобретаемых энтузиастами рецептов и предписаний в рамках «экономной кулинарии», которые широко рекламировались в публицистике и популярной литературе. В XIX веке силами филантропов, социальных работников, религиозных деятелей и просто подвижников предпринимались и попытки практического внедрения этих рецептов в повседневную жизнь низших классов – энтузиасты ездили по графствам и приходам страны и обучали простой люд, как готовить еду рационально и экономно.

Упомянутый выше автор труда «Положение бедных» сэр Фредерик Мортон Иден для выработки таких рецептов предпринял самостоятельное исследование повседневного питания бедных семей в различных областях Англии и, проанализировав результаты своих наблюдений, констатировал две вещи: скудность питания бедняков и нерациональность в приготовлении и сочетании продуктов.

Иден полагал, что «особенно нерациональным» питание бедных было в южных графствах Англии: «Если трудящийся достаточно богат, чтобы позволить себе мясо раз в неделю, он обычно жарит его, а если неподалеку есть пекарня – несет туда для запекания» (это является неэкономным и расточительным). Более экономичным было бы, по мнению Идена, сварить это мясо, но, – сокрушался он, – «даже если бедняк варит его, то он и не думает сделать из него суп, который будет более питательным».

Поэтому автор «Положения бедных» предлагал заменить «расточительную» диету юга страны на более экономные методы готовки и потребления, бытовавшие на севере Англии, а также в Шотландии и Уэльсе, где «беднейшие трудящиеся награждают себя разнообразными блюдами, незнакомыми южанам». Одно из них – «пудинг быстрого приготовления из овсяной муки, воды и соли, достаточный для насыщения двух человек. Он подается с небольшим количеством молока или пива, или же с кусочком масла посредине, или с каплей патоки. Цена его не превысит двух пенсов». Ну а пальму первенства среди экономичных «кулинарных находок» автор отдавал «огромному множеству дешевых и питательных супов, которые готовятся с ячменем или ячменным хлебом».[319]

Супы Иден считал одним из «величайших кулинарных изобретений», позволяющих выживать даже в суровом климате таких стран, как Россия (собственно, из русской кухни это блюдо, как он полагал, и было позаимствовано англичанами).[320]

Интересно, что британские апологеты экономного потребления нередко приводили в пример Россию, где народ изобрел множество способов длительного хранения продуктов – в числе прочего назывались казавшиеся англичанину странными, но «достойными заимствования» привычки заготавливать на зиму сухари (сушеный хлеб) и вяленую рыбу, высушенную на открытом воздухе с использованием большого количества соли как консерванта.[321]

В XVIII веке приобрели популярность кулинарные справочники, специально рассчитанные на средние и низшие слои общества. В 1774 году в Лондоне впервые вышла книга Ханны Гласс «Искусство кулинарии – как сделать его простым и доступным?» Этот кулинарный справочник впоследствии перепечатывался более 20 раз вплоть до середины XIX века. В нем предлагалось 150 экономных рецептов для тех, кто не мог себе позволить дорогих продуктов. «Думаю, что я попыталась освоить направление в кулинарии, которое до меня никто не осваивал, – писала автор во введении. – Мое намерение – проинструктировать низшие слои о том, о чем им никогда не расскажут профессиональные повара».[322]

Даже в газетах того времени можно было обнаружить схожие, в общем-то, советы по “экономной кулинарии”. Например, известные “Правила для богатых и правила для бедных” в лондонской “Таймс” за 1795 год учили богатых «избегать густых супов и вторых блюд, скисшее молоко отдавать бедным или продавать им дешево, варить бульоны, рисовые пудинги для бедных и учить их, как это делать, а также не покупать жирного мяса: если богатые будут покупать лучшие куски, то бедные не смогут купить оставшиеся дешевле». Бедным же рекомендовалось: «Учись готовить бульоны, молочные каши, рисовые пудинги и т. п. Один фунт мяса в бульоне сытнее, чем два фунта вареного или жареного мяса».[323]

Но если одной задачей экономной кулинарии было приучить нуждающиеся слои населения к “нужным продуктам” – таким, как картофель, хлеб из смешанной муки, пудинги, супы и бульоны, экономичные рагу и похлебки и т. п., то второй задачей было отучить их от “неправильной” еды.

Во-первых, таковой считалась полностью непригодная к употреблению еда, которой питались в беднейших графствах. Так, согласно отчетам Комиссии по исследованию законов о бедных, в ряде сельских районов Британии население употребляло в пищу птиц, бараньи щеки или потроха, а в городах беднота ела рубец, недоношенных и преждевременно рожденных телят, забитых больных овец.[324]

Во-вторых, неправильными назывались «излишества и предрассудки в отношении еды». Конечно же, белый хлеб и мясо, как бы ни старались отучить от них бедняков, не могли быть признаны вредоносными, так как, по сути, в то время они лежали в основе питания всех слоев населения “туманного Альбиона”. Поэтому бедных ругали лишь за их неэкономное потребление. Однако безусловно вредоносным для бедняков являлся, по мнению сторонников рационального потребления, крепкий алкоголь – джин и «солодовый ликер», позднее известный как виски. Пьянство называлось одной из бед, «способствующих попаданию обычных людей в нищету».

Следует повториться, что пиво, в отличие от крепкого алкоголя, в Новое время вредным продуктом не считалось. Его употребление даже не рассматривалось как пьянство: пиво давали детям, им разбавляли воду в целях дезинфекции, современники писали, что пиво «согревает тело и лечит душу». Прекрасной иллюстрацией этому может служить известная серия из двух карикатур знаменитого английского художника Уильяма Хогарта: «Улица пива» и «Переулок джина» (1751). На первой гравюре изображены сытые, благожелательные и улыбчивые люди, употребляющие пиво, тогда как на второй – убогая и аморальная беднота в лохмотьях, потерявшая от употребления джина последние признаки приличия и человеческого облика.

В этой связи более чем удивительно, что титул «вредоносного» для бедняков продукта в XVIII веке заслужил чай – напиток, который сегодня считается практически каноническим воплощением пищевых пристрастий англичанина. Джонас Хэнуэй называл потребление чая «азиатским обычаем», который «повреждает горло» и «крайне не питателен – особенно та крашеная, смешанная и испорченная дрянь, которая продается под видом чая людям низшего класса».[325] Следует, впрочем, заметить, что чай как таковой в XVIII веке стоил действительно очень дорого; позволить себе хорошие сорта чая могли немногие, и напиток был окружен ореолом респектабельности и престижа. Используя это обстоятельство, простым англичанам предприимчивые торговцы продавали, например, скупленные у слуг спитые листья чая, высушенные и скрученные заново, а иногда даже вымоченные в красителе.[326] Однако сторонники экономной кулинарии повсеместно писали о пагубности употребления не только поддельного, но и настоящего чая.

Так, в памфлете «Письма фермера народу Англии» (1767) его автор Артур Янг упоминал пристрастие к чаю в числе опасных пороков: «Существуют пороки бедных, которые усугубляют их бедственное положение. Это лень, пьянство и… привычка пить чай!» «Употребление чая, – продолжал Янг, – имеет тенденцию к разрастанию и ужасающие последствия. На чай и сахар в этой стране тратится в год столько же излишних денег, сколько было бы достаточно для снабжения четырех миллионов человек хлебом. А какова фатальная опасность чая для здоровья человека? Он вредит телосложению, отупляет мозг. К тому же, те сорта, которые пьют бедняки, более вредны, чем сорта, употребляемые состоятельными людьми. Можно с уверенностью утверждать, что потребление чая еще более опасно для воспроизводства человеческого рода, чем чрезмерное употребление спиртных ликеров! Но безнравственная внутренняя политика правительства (поощрение чайной торговли – Ю.Б.) побуждает беднейшие слои пить чай даже не один, а два раза в день – как будто овощи, выращиваемые в Англии, не способны их прокормить!»[327] Вот как автор «Писем фермера» обосновывал крайнюю неэкономичность чаепитий для бедняков: «Давайте подсчитаем стоимость однократного чаепития для одного человека:

– 3/4 пенни – сам чай,

– 1/2 пенни – сахар к чашке чая,

– 1 пенни – масло,

– 1/4 пенни – расходы на доставку.

Итого – 2,5 пенни на одну порцию чая. Это 3 фунта 16 шиллингов в год, а если пьешь чай дважды в день – тогда 7 фунтов 12 шиллингов. Расходы семьи рабочего из 5 человек на чай, таким образом, составляют 5 шиллингов 8 пенсов в день, в год получается 14 фунтов 15 шиллингов 9 пенсов. Таким образом, половина тех денег, которые покрывают годовую потребность семьи в хлебе, уходит на чай!»[328]

Джонас Хэнуэй посвятил пагубности чая отдельное сочинение – памфлет «Эссе о чае» (1756), в котором, помимо прочего, упрекал состоятельных господ в том, что они позволяют своей прислуге пить чай. В числе прочих аргументов филантроп приводил вредное влияние этого напитка не только на здоровье, но и на внешность слуг: «Ваши горничные, – писал он, – потеряли свой цветущий вид из-за употребления чая». Красной нитью в сочинении проходила идея о том, «потребление чая может довести нацию до нищеты».[329]

Если анализировать аргументативную стратегию противников чая, то неясным остается вопрос, что же считалось наиболее опасным в этом напитке – его дороговизна или его вред? Поскольку вредным напиток назывался лишь для бедных, то, скорее всего, критиковались именно «непроверенные» сорта чая, купленные «из-под полы», в обход поддержки главного монополиста в этой сфере – британской Ост-Индской компании. Но поскольку «настоящий» чай был действительно дорог, то думается, что «на всякий случай», чтобы бедняки даже не задумывались об этом «излишестве в еде», анти-чайная пропаганда распространялась и на весь напиток.

Итак, в XVIII – первой половине XIX вв. лучшие умы Британии пытались изучить образ жизни бедноты и выработать рекомендации по привитию низшим слоям «правильных» моделей поведения в основных сферах повседневной жизни, в том числе в сфере потребления – обустройстве дома, манере одеваться и, в первую очередь, питании.

После реформы законодательства о бедных в 1834 году деятельность энтузиастов, пытавшихся научить бедных экономить, активизировалась. Многочисленные «практикумы» по экономному потреблению проводились в воскресных школах для бедняков, на проповедях в церквях, а также в ходе инспекций и инструктажей, с которыми социальные работники ездили по сельской местности и городским трущобам. Однако на этом пути возникали трудности, разбивавшие идеализм: иногда при посещении семей бедняков с удивлением обнаруживалось, что в доме наличествовал всего лишь один котелок, и что перед началом «мастер-класса» о том, как готовить экономичные похлебки и супы, этот котелок необходимо было очистить от помывочной воды для ребенка, а иногда и «от чего похуже».[330]

Эти обстоятельства все больше убеждали идеологов и практиков социальной помощи в том, что, кроме «неэкономности и расточительности» бедноты, в государстве существовали и иные, в первую очередь социально-экономические, факторы, усугублявшие бедность.

Картофель: изображение в кулинарной книге конца XVII в.

Титульный лист книги Ханны Гласс «Искусство кулинарии: как сделать его простым и доступным?» (1774)

Тем не менее, пословицы «Self help is the best help», «Thrift is a good revenue» (в русской интерпретации – “Помоги себе сам” и “Сэкономил – значит заработал”) и сегодня знакомы каждому современному англичанину, являясь частью ценностной системы «протестантской этики», согласно которой нищета, бедность или, напротив, зажиточность человека во многом зависят от него самого – в первую очередь, от его моральных устоев, привычек и поведения. Эти принципы на протяжении веков оставались верными спутниками английской социальной политики, особенно в те периоды, когда государство переставало справляться с наплывом бедняков и нищих в больших городах, с ростом бедности в сельской местности и с увеличением числа жителей королевства, чьё существование граничило с нищетой, а часто и опускалось за эту грань.

История бедности в Новое время, как справедливо замечено рядом исследователей, по большей части не описывается языком самих бедных. Вплоть до середины XIX в. – периода, когда появились первые автобиографии рабочих, – беднякам редко позволялось «говорить самим за себя», поэтому историки в основном изучают действия бедноты – мятежи, бунты, восстания и т. п. При этом, по большому счету, мы не имеем права утверждать, что понимаем мотивы этих действий, то есть те мысли, чувства, обстоятельства, которые побуждали низшие слои поступать тем или иным образом. История бедности, как это ни парадоксально, изучается по голосам богатых – свидетельствам более обеспеченных социальных слоев, которые начинали задумываться о проблемах бедности и нищеты только тогда, когда эти проблемы обострялись или начинали беспокоить «сильных мира сего».

Вместе с тем, историку доступен не очень известный и даже, пожалуй, уникальный пласт источников XVIII – первой половины XIX вв., которые можно смело назвать «голосами бедности». Это обращения английских пауперов, нуждающихся мужчин и женщин, к приходским попечителям за социальной поддержкой. Они сохранились в виде писем в ряде приходских архивов Англии – в графствах Эссекс, Девон, Корнуолл и нек. др.

Происхождение указанной группы источников следует связывать с особенностями системы социальной помощи, существовавшей в Англии с конца XVI века до 1834 г. и описанной в первой главе книги.

Напомним, в рамках «старого законодательства» каждый английский приход нес ответственность за содержание «своих» бедных, но только за своих. Вместе с тем, многие малообеспеченные люди уезжали из сел в крупные города в поисках заработка и лучшей доли. Применительно к этой категории населения действовали принятые в 1662 и 1697 гг. «Акты об оседлости», которые утвердили своего рода «институт прописки» для пауперов: приход, являющийся для нуждающегося местом его «оседлости», нес за него ответственность в случае возникновения необходимости в социальной помощи. Пауперу выдавался «сертификат оседлости» – своеобразный документ о «прописке», который в случае переезда на другое место жительства гарантировал, что указанный в документе «домашний» приход окажет ему поддержку в виде регулярных либо спорадических выплат, материальной или иной социальной помощи. Для того, чтобы «поменять» прописку, человек должен был арендовать жилье за плату не менее 10 фунтов в год (почти равную сумме годового дохода квалифицированного рабочего), проработать слугой не менее года либо подмастерьем не менее 7 лет.

«Закон о прописке» конкретизировал условия социальной помощи для различных категорий и групп населения. Так, к примеру, устанавливалось, что незаконнорожденные дети получали прописку в том приходе, где родились, вне зависимости от прописки матери либо ее мужа (если она вышла замуж не за отца ребенка). Поэтому незамужние молодые женщины с детьми (в современной терминологии – матери-одиночки) предпочитали жить со своими родителями. Дотация на ребенка шла от того прихода, где он родился, а родители молодой матери присматривали за внуком или внучкой бесплатно, пока она на работе. Если же женщина проживала в другом месте, то приходилось оплачивать еще и сиделку.

Если «домашний» приход отказывался посылать трудовому мигранту денежные средства или оказывать иную помощь, то тот приход, в котором человек находился на заработках, принудительно выдворял паупера домой. Однако ситуация сложилась таким образом, что выплачивать пособие «отходнику» было выгоднее для прихода, чем содержать его дома, где у вернувшегося паупера возможностей для работы не было (иначе бы он не подался в столицу в поисках лучшей доли). Еще большим бремя становилось, если неимущего помещали в местный приходской работный дом. Поэтому попечители предпочитали регулярно посылать какие-то средства в тот приход, где временно находился «их» паупер. Этой ситуацией и пользовались авторы обращений, просившие приходское начальство о денежной или иной помощи.

Исследования этой группы источников немногочисленны; в отечественном англоведении они не описаны вообще. «Первооткрывателем» писем пауперов следует считать, пожалуй, историка Т. Соколла, который обнаружил, собрал, проанализировал и опубликовал в одном сборнике 758 таких писем. Восстановленные тексты, занимающие в издании 540 страниц, пронумерованы, классифицированы в зависимости от адресата, места и времени написания и приводятся в «авторской редакции» – то есть с сохраненной орфографией и пунктуацией пауперов, их писавших.[331] Это дает исследователю возможность не только прочесть письма как тексты, но и «услышать» их авторов.

Исследования и публикации писем пауперов предпринимали также Дж. Тэйлор и П. Шарп. В 1997 году в Лондоне вышел сборник под редакцией Т. Хитчкока, П. Кинга и П. Шарп «Протоколируя бедность: голоса и стратегии английской бедноты».[332]

Пауперы, обращавшиеся за помощью, знали, что их могут выдворить, но знали и о тех неудобствах для «домашнего» прихода, к которым приведет их приезд. Это и была та «козырная карта», которую они «разыгрывали» с большей либо меньшей степенью умелости – по сути, ведя с приходскими попечителями переговоры об условиях выживания.

Практически во всех документах этой группы можно обнаружить похожие составляющие, а именно:

• демонстрация эмоций: отчаяния, стыда, возмущения, досады, уныния и пр.;

• изложение бедственных обстоятельств, в силу которых возникают эти эмоции и в силу которых автор обращается за помощью;

• изложение своей просьбы (какую помощь хочет получить и для чего);

• «усиление» своей просьбы по принципу «если…, то» и «если нет, …то» (что будет в случае если приход согласится помочь либо откажет).

Основная эмоция, которую демонстрируют просители, – это отчаяние. Так, в одном из обращений, отправленных в «домашний приход», некто Дэвид Райвнелл пишет: «Джентльмены, крайнее Отчаяние побуждает меня просить о Помащи». Этот паупер написал 34 письма в родной приход с 1819 по 1829 гг. (условно говоря, он писал каждые 3 месяца, и практически каждый раз «говорил» об отчаянии).[333] Сара Финч в своем письме указывает, что она не просто в отчаянии, но «в Великом отчаянии».[334]

Здесь следует сделать небольшое отступление относительно «чехарды» заглавных и прописных букв, которую мы, как и грамматические ошибки, вслед за Соколлом намеренно приводим «в авторской редакции» при переводе источников на русский язык. На первый взгляд она кажется либо «эхом» не до конца оформившегося в Новое время современного английского языка, либо попросту следствием плохой грамотности. Однако при более долгом знакомстве с письмами возникает стойкое ощущение, что их авторы посредством заглавных букв выделяли именно те слова, которые казались им более важными.

Еще одно чувство, часто встречающееся в письмах, – стыд. Это и стыд за бедность как таковую (напомним, в русле протестантской этики быть бедным считалось постыдным, означало, что человек не смог реализовать весь свой потенциал для того, чтобы преуспеть в жизни), и, безусловно, стыд за саму просьбу о помощи. Женщине могло быть стыдно за то, что ее одежда залатана до дыр, «не выйдешь ни в одно приличное место», так как «вопиющие признаки нужды и бедности» еле скрыты под этой одеждой.[335] Очень многие письма начинаются именно с извинений и констатации постыдности обращения к попечителям: «Сэр, Вы доверьтесь моим извинениям в том, что я пишу вам, это я делаю с большой неохотой и стыдом».[336]

В своих письмах пауперы описывают в деталях мельчайшие подробности быта и своего бедственного положения. Основные темы – тяжелая низкооплачиваемая работа либо потеря работы, торговля, которую стало невозможно вести, домашнее хозяйство, которое придется забросить, болезнь – своя или близких, семейные отношения, которые тяготят.

Тема болезни как причины бедственного положения и просьб о помощи встречается в обращениях очень часто. «Мое здоровье сильно плохое, и я не способен выполнять никакой труд вообще», – жалуется мужчина средних лет. Старый человек, Уильям Джеймс, не просто жалуется, но будто бы рассуждает, пытаясь логически объяснить свое плачевное положение: «случившееся – то, что я Болен два или три дня – это я отношу, в большей степени, к нехватке постоянного Пропитания, чтобы поддержать свои силы, но также и к Возрасту – тоже сюда это надо добавить – ведь сейчас у меня один год идет за семнадцать! В настоящее время я Нездоров, и это длится несколько дней уже».[337]

Часты обращения от жен с жалобой на нездоровье своих мужей, которые в связи с этим не способны содержать семью. Вообще женские письма интересны тем, что они более многословны, в них больше повторов и меньше знаков препинания (либо таковые отсутствуют вообще) – речь в этих жалобах «льется рекой», создавая у читателя ощущение «классического» женского причитания.

«Мой муж Очийнь Плох и Неможет себе помочь – не больше чем Малый Ребенок, – сетует Сара Райвнелл, жена упоминавшегося выше Дэвида Райвнелла, в 1825 г., – и не может он пройти по дому даже если за это получит Ысячу (фунтов) Не может он и до Кравати дойти, ни встать с нее без помощи человека, который поможет ему лечь в постель и встать с постели, и сейчас мой муж лежит в стороне Всё Лежит В Стороне от меня и лежит – и я поэтому должна просить вас джентльмены о милосердии».[338]

Сара Финч излагает свою беду очень похожим образом, будто бы в эмоциональном сумбуре выкладывая все свои чувства адресатам: «мой Бедный Муж Лежит больной все время не может выполнять свою работу и если вы будете так добры чтобы помочь нам оплатить ренту я не хочу вводить в практику свои просьбы к вам Но имея моего мужа постоянно больным всё его время и еще трёх детей и которые все были больны лихарадкой что ой как очень нас угнетает в значительной степени и я не могу заплатить ренту без вашей Доброй Помощи у меня есть возможность работать три или четыре места но я вынуждена сейчас потерять работу чтобы посещать мою Бедную бальную семью и наш лендлорд хочет прислать уже брокера если я не заплачу а я не могу без вашей помощи О если бы вы были так добры помочь нам одним фунтом спасибо!»[339]

В обращении Уильяма Джеймса болезнь его жены и дочери – это фактор, катастрофически осложняющий жизнь его семьи, так как они не могут работать, а он, помимо работы, вынужден как-то ухаживать за ними: «я в отчаянии и сложностях поскольку не в моих силах в достаточной мере поддерживать себя и мою Жену, а также Больную Дочь, вы хорошо знаете, что она в таком состоянии уже десять Лет, и сейчас в руках врачей… моя Жена тоже была сильно больна, несколько раз, пока мы жили в Челмсфорде, да и сейчас они обе болеют, и хотя жене стало лучше, но из-за Немощи, и Возраста, она настолько Несостоятельна что не способна делать что-либо разве что совсем немногое…»[340]

Томас Элбион из Кембриджа обескуражен нависшей угрозой нищеты в связи с внезапной смертью своей жены: «Несчастная ситуация, в которую я был помещен с момента Потери Жены, оставленный с Четырьмя Маленькими Детьми за которыми Некому ухаживать, разве что Нанять Женщину, но а как же содержать ее – это еще более добавляет к моим нынешним трудностям».[341]

Помимо болезни или смерти родственника как причины нужды, авторы обращений жалуются на нехватку товаров (продуктов) первой необходимости. Интересно, что среди этих товаров выделяется обувь. «Мои ботинки стерты до ступней. Я чинил их до тех пор, пока Не Осталось основания, над которым можно далее работать…». Судя по всему, обувь рассматривалась пауперами как признак минимальной состоятельности: она упоминается весьма часто среди жизненных необходимостей, которых пауперы лишены. Частый образ, знак абсолютной депривации, невыносимый и ничем не оправдываемый, – это «голые ножки детей в холодную погоду».

Часть женщин в числе жизненно необходимых товаров называют и нижнее белье. Так, Элизабет Гудман жалуется: «хочу написать, насколько сильно, очень сильно я угнетена из-за (отсутствия) нижнего белья, чулок – которых у меня одна пара, и та залатана во всех местах».[342]

Отсутствие или плохое состояние верхней одежды порой представляется как препятствие к заработку: ведь пальто – это то, в чем можно пойти на работу. «Доказывая» бедственное положение, пауперы нередко писали, что лучшее пальто нуждается в починке или что его уже невозможно более зашивать, а в нем, и только в нем, можно выходить в люди.

Еще один указываемый пауперами признак депривации – это стесненные условия и затрудненный быт из-за проживания с немощными или неработающими родственниками. В большинстве случаев такие родственники – это либо женщины с незаконнорожденными детьми, либо пожилые (престарелые) родители.

Отец незамужней Ханны Уотсон, которая приехала к нему жить с новорожденным (и незаконнорожденным) ребенком, в письме попечителям в Колчестере указывал, что «жить они будут в маленькой комнатушке, а спать будут на узкой кровати с двумя другими моими дочерями – и тела всех их от этого скривит, уверяю Вас!».[343]

«Моя старая мать живет со мной, и длится это уже семь лет, – пишет мужчина. – Я очень расстроен этим».[344]

А вот вежливая старушка Рэчел Шорег сетует попечителям на те неудобства, которые она сама причиняет родственникам своей немощью. Письмо Рэчел написано на более высоком уровне, чем основная масса писем пауперов; вероятно, пожилая женщина была образованной. «Я очень извиняюсь, что вынуждена обратиться к вам, но я так долго пребываю в очень слабом состоянии здоровья и это Продолжается, так что я не могу содержать себя. Дети мои все обзавелись семьями, и в нынешнее дорогое время они делают все что могут чтобы поддерживать существование, и поэтому не в состоянии помогать еще и мне… Я прошу прощения за беспокойство, но у меня нет более никого, кому я могла бы написать, и если вы соблаговолите помочь, это будет Шаг настоящего Милосердия от вас, премного благодарна».[345]

Судя по всему, Рэчел Шорэг писала свое обращение сама. Однако ряд писем, хорошо написанных, содержат подпись, сделанную другим почерком – более корявым и, судя по всему, принадлежащим менее образованному человеку. Это позволяет заключить, что не все тексты пауперов были написаны самими «просителями»; однако нет и оснований полагать, что их писали «профессиональные писари» – более вероятно, что это были родственники, друзья или знакомые. В любом случае просьбы о помощи, озвученные «чужим голосом», также происходят из социокультурного пласта трудящейся бедноты.

Интересный в этом отношении пример – письмо от имени пожилой женщины Энн Таджетт, за которой ухаживает ее племянница, Мэри Энн Пейдж, получающая, соответственно, пособие по бедности от «родного» прихода родственницы. Письмо интересно тем, что начинается оно от имени одного человека – старой женщины, – но где-то в середине обращения повествование «вдруг» начинает вестись совсем от другого лица – молодой племянницы: «Я не могу жить здесь и Голодать, так как я бедная стродающая от балезней женщина, и не могу работать, чтобы содержать себя и так же моя племянница вынуждена одевать и раздевать меня, и делать это из года в год джентльмены, Мэри Энн Пейдж – я племянница Энн Таджет я делала годами это все для моей бедной стродающей от балезней тети с вашей поддержкой я убирала ее жилище и делала все что в моих Силах за 2,5 пенса».

Одинаковые ошибки на протяжении всего текста говорят нам о том, что письмо написано одним человеком. Неясно, то ли старушка диктовала племяннице текст, а потом та дописывала его уже от себя, то ли Мэри Энн начала писать письмо от имени тети, а потом «забылась» в силу недообразованности и недостатка ума; но для нас это обращение – жалоба на жизнь как бы с двух позиций: с одной стороны, на физическую слабость и немощность, мешающую себя содержать и вызывающую голод и прочие неудобства, с другой – на стесненный быт из-за вынужденного и постоянного ухода за престарелой родственницей.

Важная контент-составляющая обращений пауперов – ответы на вопросы, чего именно хотят авторы писем и как они это просят.

В основном просили денег – не снижать сумму пособия, увеличить ее, выслать разовую выплату на конкретные нужды. «Моя дочь сообщает мне Сэр, – пишет женщина из Лондона, – что Вы предложили ей пособие 4 шиллинга в неделю – но позвольте мне сказать что Ребенок не сможет на него выжить, она пыталась, но этого не хватало и на половину необходимостей. Если Вы Сэр добавите ей шиллинг она будет покорно благодарна». «Будьте добры – просит молодая мать, – выслать мне разовую выплату, которая пойдет на одну пару обуви, немного белья и фланелевые пеленки для моего Ребенка».[346]

Иногда просили не денег, а материальную помощь («кусок ткани чтобы сшить моим детям рубашки», «обычные товары первой необходимости», «несколько тачек угля на случай, если установится холодная погода»).

Но еще интереснее те стратегии, к которым прибегали авторы писем, чтобы их услышали.

Кто-то использовал почтительную риторику, оправдывался за сам факт обращения: «Сэр я надеюсь вы Извените меня за Дерзасть песать вам Но…», «…я не знаю к кому более правильно обратиться в условиях необходимости, в которую я попал, поэтому к вам обращаюсь и к остальным Джентльменам Прихода, покорно доверяя вам в том, что вы позволите мне немного помощи». «Дорогие джентльмены я Надеюсь что Вы будете так Добры чтобы Рассмотреть и быть Так добры чтобы Послать нам Что-нибудь пригодное в нашем Отчаини и мы Будем Вечно Обязаны молиться за Ваше Здоровье».[347]

Кто-то приводил рациональные экономические аргументы, как, например, Самуэль Хершум, мелкий торговец из Челмсфорда, уехавший в Лондон и, судя по всему, разорившийся до нищеты. Он указывал на то, что в свое время обладал собственностью и платил налоги на содержание бедных, в силу чего сейчас, оказавшись на дне, также имеет право на денежную помощь от прихода. «В соответствии с обещанием, – пишет Хершум, – я ожидал пару строк от вас чтобы вы дали мне Знать соблаговолят ли Джентльмены из Комиссии позволить мне маленькое недельное пособие, я очень твердо на этом стою, так как я платил слишком много в фонды для бедных для того, чтобы меня насильно поместили в Работный дом, из-за того, что мне откажут в мизерной сумме 1 шиллинг 6 пенсов в неделю».[348]

Таким образом, этот паупер считает и показывает, что имеет право на помощь от прихода, и, можно сказать, требует положенное. В таком подходе он не был одинок. Авторы ряда писем не просят, а требуют социальной помощи.

Некоторые требования вежливы: «Сара Арбон будет благодарна вам если пошлете деньги Джеймса Арбона (видимо, ребенка – Ю.Б.) так как время выходит и я буду Рада этому Сэр если вы Сможете послать быстро насколько это возможно».[349] Некоторые содержат прямой упрек в адрес попечителей: «Сэр, вы обещали мне послать мне кусочек ткани, чтобы сделать моим Детям несколько рубашек… Но сэр, до сих пор Вы не исполнили обещание!».[350]

Ряд требований звучат довольно самоуверенно, как в письме Артура Тарбума, получавшего около 7,5 пенсов в неделю за незаконнорожденного сына его супруги Анны Гуд Артура Гуда. Тарбум был абсолютно уверен, что сумма должна быть большей: «пока я содержу его, я ожидаю платы за это, и если я не получу прибавки, я представлю его (пасынка) перед нашим Мэром, и тогда посмотрим, что можно будет сделать, и покуда вы понуждаете меня содержать его, вы налагаете бремя на Человека, который едва способен содержать самого себя, у меня было соглашение с приходом о дотации в большую сумму, если возьму его (ребенка) – так что я имею право на это… И если приход не Заплатит мне я пойду в Суд, мне знающие люди посоветовали так сделать».[351]

Здесь мы впервые сталкиваемся с прямой угрозой в адрес попечителей, и это также не единичное явление, встречающееся письмах о помощи. В определенной части писем как просьбы, так и требования «усиливались» дополнительными условиями и аргументами по принципу «если поможете, то…» и «если откажете, то…».

В качестве основного позитивного последствия, которое наступит в случае положительного решения вопроса о помощи, фигурирует, в разных вариантах, фраза «мы сможем выжить» – будь то «мы сможем купить одежду» или «мы сможем позволить себе немного еды», или «мы сможем обогреться в холода», или даже, как в следующем примере, «я смогу зарабатывать на жизнь»: «смею надеяться, что если бы мне предоставили какую-то защиту, то я мог бы чинить или делать женскую обувь и таким образом пережить сезон».[352]

Негативные последствия, которые наступят в случае если в помощи будет отказано, – это вынужденное возвращение домой или отсылка домой немощного родственника (которая, соответственно, дополнительно обременит приход), неспособность продолжать вести домашнее хозяйство и даже, как в письме Тарбума, перспектива судебного разбирательства.

Возвращение домой – самый частый аргумент нехитрого «шантажа». «И вышлите мне пожалуйста 10 шиллингов в неделю ибо мы сильно в этом нуждаемся если вы не считаете нужным выслать их то Мы Приедем домой», – пишет женщина.[353]«Деньги положенные мне это 4 шиллинга. Несколько раз вы откладывали выплаты, и если не будете регулярно платить то я приеду домой и устрою себя в работный дом. И тогда вместо того, чтобы платить мне 8 шиллингов в неделю, вам придется платить 4–5 шиллингов за каждого из нас», – делится своими подсчетами многодетная мать…[354]

Угроза отдать обратно престарелого или немощного родственника, незаконнорожденного ребенка – на втором месте. Отец, с которым проживает его незамужняя дочь с ребенком, угрожает попечителям следующим образом: «если бы не я, то она и Ребенок голодали бы – и если не добавите содержание на него, то я отошлю их обратно. Но я Нихочу отправлять ее обратно к Вам, не напесав сначала – может вы добавите ей 6 гиней в неделю и дадите несколько шиллингов на приобретение необходимых ей и Ребенку вещей?»[355] Рэчел Шорэг, хоть и вежливо, но также обозначает дилемму «или поможете, или возвращение в приход неизбежно»: «И я была бы очень признательна вам если бы вы могли бы договориться с Джентльменами Прихода установить мне небольшое недельное пособие, или я окажусь перед необходимостью вернуться в графство и искать поддержку здесь».[356]

Интересно, что одним из популярных аргументов является угроза «забросить домашнее хозяйство». «Если вы Джентльмены не поможете нам пожалуйста, – угрожает Сара Райвнелл, – мы должны будем Забросить домашнее хозяйство Ибо из Ничего Ничего и не выйдет!»[357] Вдова из Колчестера сетует: «Я не способна более оплачивать расходы – и намереваюсь покончить с Домашним Хозяйством, в связи с чем моя дочь Сара Бакстер – девочка возраста 15 лет полностью отчаиться иметь кого-то кто будет следить за ее поведением». В этом письме любопытно также то, что мать указывает как крайне негативное последствие ту «плохую жизненную дорогу», по которой пойдет ее дочь после того, как она уедет в другое место на заработки, а девушка-подросток останется без присмотра.[358]

Угрожая попечителем перспективой суда, адресанты, как правило, приводили в пример прецеденты, когда «паупер из другого прихода выиграл похожее дело у приходских попечителей». Как правило, эти «примеры» они деталями не подкрепляли, воспроизводили их, судя по всему, по принципу сарафанного радио – «услышали от приятелей». Однако уверенности эти истории им, скорее всего, придавали, так как тон подобных писем, как правило, самоуверенный, а аргументы – осознанные, логичные.

В каком-то смысле аргументативной стратегией можно назвать регулярность и длительность обращений пауперов за помощью. Сохранились целые «серии» писем от одних авторов, которые регулярно, в течение нескольких лет, а иногда и десятилетий, обращались за «прибавкой» к пособию или разовыми выплатами. Так, Дэвид Райвнелл, как уже упоминалось, с 1819 по 1829 гг. написал в родной приход 34 письма. Джордж Уотсон, недовольный проживанием с ним дочери с незаконнорожденным ребенком, два раза в год писал жалобы в приход в Колчестере в течение семи лет.[359]

Итак, обращения пауперов за социальной помощью интересны с нескольких точек зрения. Во-первых, это свидетельства «от первого лица», детально описывающие условия жизни трудящейся бедноты в тот исторический период, когда, во многом под влиянием промышленной революции, начали стираться границы между трудящимся человеком и нищим паупером, между «повседневной» бедностью и крайней нуждой. Сэр Фредерик Мортон Иден, автор фундаментального труда «Положение бедных» (1797), был одним из первых, кто дал дефиницию понятию «трудящаяся беднота», причислив к последней тех, «чей ежедневный труд является необходимым условием для ежедневного существования».[360] Содержание обращений за помощью косвенно подтверждает определение Идена и одновременно дает неоценимо богатую пищу для анализа мельчайших деталей быта тех, кто находился на грани выживания.

Во-вторых, письма пауперов представляют собой низший для того времени уровень письменной коммуникации и грамотности. Учитывая, что значительная часть английского общества в Новое время была неграмотна вообще, письменные обращения к приходским попечителям для низших слоев общества были, судя по всему, «окошком» в общение, коммуникацию с прослойкой грамотных людей. По мнению Соколла, «Старое законодательство о бедных» не только обеспечивало действенные механизмы социального контроля, но и служило некоей институциональной площадкой, на которой трудящаяся беднота могла выражать свои нужды, торговаться, защищая свои интересы, высказывать требования, в определенной степени – вести «переговоры о выживании».[361]

Наконец, уникальное, на наш взгляд, достоинство этой группы источников – это то, что их нельзя назвать текстами в чистом виде. В прошениях пауперов очень много синтаксических, орфографических и пунктуационных ошибок: нетипичная или вообще отсутствующая пунктуация, написание слов в «транскрипционной» манере («как слышится, так и пишется»), повторы фраз, чехарда заглавных и прописных букв и т. п. Полуграмотные люди писали как говорили, передавая на бумаге то, что не передашь текстом, но передашь голосом – эмоции, разговорные речевые обороты, – и эта особенность превращает письма пауперов в уникальную смесь текстов и «голосов», вскрывающих многообразие мыслей, эмоций, аргументов беднейших слоев. По меткому определению историка, «письма пауперов протоколируют слова бедных в их собственном письменном изложении», тогда как даже сборники судебных протоколов, в которых запротоколированы слова бедняков-фигурантов судебных заседаний, – это «литературный секонд-хенд», составлявшийся секретарями.[362] Обращения за социальной поддержкой дают редкую возможность взглянуть на беднейшие слои не только «статистически», но и «культурологически», проникнуть «внутрь» этой социальной группы, услышать те голоса бедности, которыми говорили представители низших классов в далекую от нас историческую эпоху.