Лили

Я бы ни за что не пошла ночью одна на территорию орков. Да что там — я и днём не рискнула бы. Сюда идут лишь те, кто совсем отчаялся и хочет умереть как можно быстрее.

Все знают, что орки — безжалостны. Они дикие, свирепые, не знающие пощады воины. И эти воины яростно защищают свою землю, любой чужак — а особенно эльф — для них враг.

Но у меня не было выбора.

Без Лунной слезы моей сестре не выжить. Астра ещё совсем маленькая…

И вот я здесь. На их земле. Совершаю глупость, за которую легко могу расплатиться жизнью.

Луна вынырнула из-за облаков, заливая поляну серебристым светом. Листья нужного мне куста отразили лунное сияние, словно откликнулись. Сердце затрепетало — я на верном месте.

Я прошептала благодарственную молитву Матери-Сае и опустилась, чтобы собрать несколько веточек для снадобья.

Лунная слеза.

Говорят, здесь, в этих проклятых землях, когда-то произошло кровавое сражение. Магия эльфов, смешанная с орочьей яростью, пропитала почву. И на этой почве выросло растение — редкое, сильное, будто вобравшее в себя чужую боль и чужую силу.

Листья были прохладными на ощупь, шелестели тихо, почти нежно. Я быстро срезала один драгоценный стебель, второй, потянулась за третьим — и вдруг что-то острое укололо меня в бедро.

Я негромко вскрикнула от неожиданности и от боли, короткой и резкой. Рука машинально метнулась к бедру. Сквозь порез на тунике и штанах виднелась тонкая царапина. Едва заметная. Кровь почти не шла… но кожа вокруг начала пульсировать. Густо, горячо, как если бы под ней что-то просыпалось.

Жар.

Но не просто жар — он не походил ни на лихорадку, ни на ожог. Он был… интимным. Обволакивающим. Опасным.

Я осторожно раздвинула траву и… нашла виновника.

Из земли торчала стрела. Должно быть я просто порезалась о её острое оперение.

— Проклятье… — прошептала я, прижимая пальцы к ране.

Зря. Стоило мне коснуться, и будто волна с головы до пят прошлась по телу, заставляя меня задохнуться от неожиданного, животного отклика.

Яд? Магия?

Этот жар не просто расползался — он проникал в меня, скручивался в тугой узел внизу живота, вибрировал в груди и стекал в низ живота. Моё тело отозвалось взрывом, вызывая предательскую, сладкую пульсацию и давление между ног. Каждое биение сердца отзывалось там, обостряя все чувства.

Моё дыхание сбилось. Воздух стал плотным, липким, как мёд. Казалось, сама ночь прижалась ко мне — тёплая, тягучая, с пряным запахом трав и чего-то… Запретного.

Я с трудом выпрямилась, схватилась за бурдюк, пытаясь промыть рану, но пальцы дрожали. Было уже поздно. Яд уже был внутри. И я чувствовала, как он жадно расползается по венам, пробуждая во мне то, что я годами держала под контролем.

Желание.

Сердце грохотало, грудь тяжело вздымалась. Соски затвердели под тканью туники, словно прося прикосновения, и я… я едва не коснулась себя.

Боги, что со мной?

Между бёдер — влажно. Позорно, жарко, пульсирующе. Я судорожно опустилась на колени, сжала ноги. Хотела заглушить это, подавить, унять…

Но даже давление ткани между ног только усилило ощущения. Я застонала — тихо, и это был стон не боли. Наслаждения.

Кожа стала слишком чувствительной. Лёгкий ветерок ласкал мои уши, шею, запястья, и всё во мне отзывалось на это чувственным током. Я вызывала в памяти заклинания, молитвы, рецепты настоев — хоть что-то, чтобы отвлечься. Но тело не слушалось. Оно жаждало. Хотело.

— Химерова стрела… — прошептала я, ужасаясь. Что же это за яд такой⁈ Созданный не чтобы убивать, а чтобы разжигать. И не просто возбуждение — нужду, голод, который невозможно утолить одной мыслью.

Надо унять пламя! Я сжала кулаки, отчаянно пытаясь совладать с собой. Но тело не хотело сопротивляться. Оно хотело…

— Замр-р-ри!

Я обернулась — и увидела его.

Передо мной стоял орк.

Лили

Он был огромен.

С мощными плечами и мускулистыми руками. Кожа — тёмно-зелёная, лицо — неожиданно красивое и строгое, благородное. И никаких клыков, как на картинках наших учёных мужей.

И он излучал власть.

Его сила чувствовалась во всём. В том, как он держался, в лёгком, но уверенном движении плеч, в тёмных глазах, которые не просто смотрели — оценивали, просчитывали. Не нужно было слов, чтобы понять: этот орк привык отдавать приказы. И привык, чтобы их исполняли.

— Кто такая? — его голос был низким, резким.

— Травница! — выпалила я, выставляя вперёд руку с Лунной слезой. — Мне просто нужны вот эти листья… Пожалуйста, позвольте уйти, и я больше никогда не вернусь!

Если вообще смогу унести отсюда ноги… Я не могла пошевелиться. Не из страха. Из-за жара, который продолжал медленно разливаться по моему телу, как тягучий мёд. Я задыхалась от него, но старалась не показать, как мне тяжело.

Он смотрел на меня с прищуром. Холодно. Сдержанно. Будто я была не опасностью, а… неудобством.

Он усмехнулся.

— Травница ночью в наших землях? Интересная сказка. И что же ты делаешь здесь в ночь Гр’Кара’Та?

Его голос был таким глубоким и бархатистым, что я заслушалась бы, не будь на волоске от смерти.

— Я не вру! — гордо вскинула я подбородок, чувствуя, как сердце тревожно колотится. — Мне просто нужна эта трава…

Он сделал шаг.

Я замерла.

Ещё один шаг ближе — медленный, выверенный. Но за этим спокойствием я ощущала напряжение.

И вдруг он остановился, нахмурившись. Принюхался.

Нет-нет-нет-не-е-е-ет…

— Ты нашла стрелу, — сказал он глухо. — Мою.

Стрелу? Какую стрелу? О чём он вообще говорит. Ох Матерь-Сая, какие же у него сильные руки. Широкие ладони, мышцы будто высечены из тёмного мрамора. Даже просто глядя на них, я чувствовала, как во мне закручивается ещё один виток того жара, что пульсировал с самого момента укола.

Он говорил про стрелу. Ах точно, я порезалась о стрелу. Но он-то откуда об этом знает?

— Я… — сглотнула. Глотка вдруг пересохла. — Порезалась. Не подскажете, что это за яд нанесён на оперение?

Орк устало вздохнул. Кажется, это его не обрадовало. Его взгляд был неумолим.

— Ша’Каар издевается надо мной, — глухо произнёс он.

Подошёл ближе, одним ловким движением вынул древко из земли…

— У тебя есть муж? — спросил своим низким голосом, от которого у меня между ног стало ещё влажнее.

— Да! — не задумываясь ответила я.

Конечно, у меня не было никакого мужа, но разве безопасно говорить об этом орку?

— Хорошо. Значит, ты — не моя проблема.

И враг моего народа отправился восвояси. Только вот всё моё существо потянулось вслед за ним! Он уходил, а я чувствовала, что он будто бы забирает с собой часть меня.

— Так что это за яд?.. — крикнула я ему в спину, не в силах пошевелиться.

— Это не яд, просто иди к мужу, — услышала я, уже падая на колени.

Сознание помутнилось от этого безумного жара. Хорошо, что не перед орком. Упасть ниц перед врагом было бы слишком позорно.

Зачем мне идти к мужу? У меня есть муж? У меня же нет мужа?

Мысли не хотели вставать в ряд. Мне становилось всё хуже. Я хватала ртом воздух. Зрение расфокусировалось.

— Орк!..

Ветер

Она солгала.

Не было у неё мужа. Запах её тела говорил всё: испуганная, возбуждённая, одинокая. У неё давно уже никого не было. А может она и вовсе никогда не носила на себе запаха мужчины. Тонкая, почти невесомая… и всё же пульсирующая жаром, от которого у меня сжались кулаки.

Я не хотел запускать стрелу. Я не делал этого уже несколько лет, но теперь я — воевода. А воевода не может пренебречь Гр’Кара’Та. Не может плюнуть в лицо Ша’Каару, богу плоти, страсти и первородного зова. Один раз в год все неженатые орки метят свои стрелы своим именем, отсылая их в лес — и судьба выбирает.

Я запустил стрелу на самой границе владений, чтобы от меня отвязались, но её всё равно нашли! И кто! Враг!

Вот судьба посмеялась надо мной. Это месть за то, что я не отсылал стрелу в прошлые четыре Гр’Кара’Та.

Мне досталась эльфийка.

Хрупкая. Тоненькая, как цветок.

И — красивая. Безумно.

Я знал, что должен уйти. Она же враг. Она не по мне.

И всё же… когда она осела на землю, бледная, вся в жару, дрожащая — я не мог её там оставить.

— Орк!.. — её голос сорвался, и я снова обернулся.

Ша’Каар, да что ж ты со мной делаешь?..

Я подошёл. Поднял её — лёгкую, как пух. Запах её кожи ударил в ноздри: мёд, луна, возбуждение. Она пылала. Стрела сработала. Слишком хорошо. Это не просто возбуждение — это зов. Алхимия. Магия. Божественная шалость.

Я держал её, и моё тело отвечало. Быстро. Слишком быстро.

Ты не возьмёшь её.

Ты — воевода. Не хищник.

Ты не тронешь девственницу. Тем более эльфийку.

Просто отнесёшь её к знахарке. Тар-Ширра знает, что делать, выпоит эту недотравницу, напоим сон-травой и отнесём уже здоровую на границу владений.

Так и сделаю.

И всё же…

Её грудь прижималась к моим рёбрам. Маленькие, тугие соски — чувствовал даже сквозь её рубаху. Бёдра, я чувствовал аромат её желания, она просто истекала им. Её голова покоилась у ключицы. Девичье дыхание щекотало кожу. Во сне она льнула ко мне, тёрлась щекой о мою грудь.

— Ша’Каар, за что ты так со мной — проворчал я и пошёл быстрее.

Ветер щекотал мне затылок. Луна была высокой, как око самóй Орн’Тарры, богини родов и судеб. Она, может, и одобряет, но вот я — нет.

Не прикоснусь к ней.

Я принёс её в лагерь и сразу направился к шатру знахарки. Хотел сбросить с себя это безумие. Сказать: «вот, вылечи. Сними с неё жар. Она — не моя».

Я нёс её, крепко прижав к груди, будто от этого мог хоть немного унять жар, что пылал не только в ней. В каждом её вздохе я чувствовал зов. Зов, которому должен был сопротивляться. Зов, который не имел права слышать. Она эльфийка — враг.

Лагерь раскинулся на склоне — большой, живой, дышащий. Сотни шатров, десятки костров. Пёстрые флаги кланов развевались в ночи, танцуя в ритме пламени и ветра. Здесь были лучшие воины Восточной Орды. Мои братья по крови. Мои подчинённые. Мой народ.

И в эту ночь — они не спали.

Гр’Кара’Та.

Ночь, когда стрела ведёт воина. Когда тела соединяются, а духи слышат зов.

Из некоторых шатров доносились приглушённые стоны — страстные, глубокие, рваные. Кто-то шептал молитвы Ша’Каару сквозь поцелуи. Кто-то — кричал от экстаза. Женщины и мужчины, орки и не только. В эту ночь границы стирались. Жар не знал различий, только отклик.

Я не смотрел ни по сторонам, ни на лица. Но чувствовал их взгляды. Они видели, кого я несу. Хрупкое эльфийское тело, дрожащее в моих руках. Светлая кожа, тонкие черты. Нечто чужое. И, по традиции, — моё.

Многие шокированы, ведь Вольный Ветер на то и вольный, что у меня не было женщины. А тут — эльфийка. Кто-то радовался. Кто-то — осуждал. Но никто не осмелился сказать ни слова. Потому что я был Вольный Ветер. Воевода. И потому что они знали: если бы я мог выбрать — я бы выбрал иначе.

Я шагал к шатру знахарки, крепче прижимая её к себе, будто хотел выжечь этот жар своими руками. Сказать:

«Вот. Забери. Помоги ей. Я не имею права».

Но Гр’Кара’Та шептала: «Имеешь. Сама Ша’Каар — бог силы и желания — даровал тебе это право».

И руки крепче прижимали эльфийку к груди.

У входа в шатёр знахарки меня встретил только мальчишка, ученик старой Тар-Ширры.

— Она ушла за горными травами, воевода, — поклонился орчонок. — Путь не близкий, вернётся только луны через три.

Я замер.

— Три…

— Да, Вольный Ветер. Она предупредила. Я научён варить отвар от кашля и компот для живота. Если тебе угодно — займусь твоим недугом, пока бабушки нет.

Три дня. С девственницей, под моей именной стрелой, в разгар Гр’Кара’Та.

Три дня, пока её тело будет звать, а моё — отвечать.

— Великолепно, — прорычал я сквозь зубы.

И ушёл в свой шатёр, неся её на руках. Укладывать. Успокаивать. Не касаться.

И при этом каждый мускул в теле требовал: возьми её. Сейчас. Здесь.

Я откинул полог шатра и вошёл внутрь, прижимая эльфийку к себе. Её дыхание становилось всё более прерывистым, а кожа — всё горячее. Её тело будто просилось ко мне ближе, и это выжигало последние остатки самообладания.

Внутри стоял полумрак, но я сразу почувствовал чужое присутствие.

— Ты долго, Ветер, — раздался низкий женский голос.

Я вздрогнул, выругался про себя и щёлкнул пальцами — костяные чаши на стойках вспыхнули тёплым светом.

В углу, устроившись на шкурах, сидела Гарра — широкобёдрая, пышная, знойная орчанка. Она облизала губы, глядя на меня с полуулыбкой. Верхняя часть её платья была спущена с плеч, грудь едва прикрыта.

— Я подумала, в такую ночь тебе не стоит быть одному…

Ветер

— Уходи, Гарра, — резко бросил я, крепче прижимая к себе эльфийку.

— Что? — орчанка замерла.

Я уложил эльфику на своё ложе. Она застонала во сне, выгнувшись всем телом и воспламеняя мою кровь.

— Уходи, Гарра, — повторил я медленно, чуть тише, но срывающимся голосом. — Сейчас же.

Рука эльфийки инстинктивно потянулась к моему боку. Я сжал зубы.

— Это что, и есть та, что нашла твою стрелу?.. — голос орчанки стал колким. — Эльфийка? Ты шутишь?

Я метнул в неё взгляд, от которого бы любой солдат замолчал навсегда.

— Я сказал. Уходи.

Она подняла руки, криво усмехнулась.

— Я хотела помочь, но Ша’Каар знает лучше!

Она накинула плащ и исчезла за пологом, громко шлёпая босыми ногами по утоптанной земле.

В шатре повисла тишина. Только треск углей, спасибо Гарре, что развела огонь, и дыхание той, кого я должен был избегать.

Я умылся над глиняной чашей, вытер лицо и встал напротив эльфийки.

Орн’Тарра, Ша’Каар, Грак-Марр — вы трое издеваетесь надо мной.

Я посмотрел на неё. Мягкая, тёплая, бледная. Вся дрожит, в полузабытьи. И даже так — прекрасна.

Она враг. Она — не для меня.

Но моё тело уже знало, как она пахнет. Как зовёт.

Она застонала во сне, прижимаясь к меху, грудь её поднялась. Надо её обтереть, чтобы жар спал.

Я сел рядом, намочил тряпицу холодной водой и начал протирать её лицо.

Она снова застонала. Да так соблазнительно!..

— Ты хочешь, чтобы я сорвался, эльфийка.

Ша’Каар, пошли мне сил.

Я снова окунул тряпицу в прохладную воду и выжал её над чашей. Эльфийка чуть повернула голову, и я увидел, как капля пота скользнула вдоль линии её шеи, исчезая под вырезом туники.

Снять бы с неё всё… дать телу дышать… Но нельзя. Нельзя.

Я начал с лица. Осторожно провёл влажной тканью по её лбу. Лоб был раскалён, как в лихорадку. Точно лихорадка. И ведь я знаю, как ей помочь, только вот вряд ли она обрадуется такой помощи, когда проснётся. Затем — к вискам, вдоль скул… Её кожа была бархатистой, нежной, тонкой, как лепестки белых лунных цветов, что растут у наших рек. Я почти не дышал, пока касался её. Медленно. Аккуратно. Как не прикасался ни к одной женщине прежде.

Она снова тихо всхлипнула, приоткрыла рот. Губы у неё были мягкие, влажные, цвета спелой хурмы. И когда я смахнул с уголка рта пот, то мне показалось, что она почти… поцеловала мою руку.

Не думай. Просто позаботься. Помоги ей.

Я осторожно приподнял ворот туники и провёл тряпицей по ключицам. Она вскинулась под моими пальцами, и я едва не выронил ткань. Грудь её тяжело вздымалась. Под туникой соски натянули ткань — острые, чувствительные. Мне стоило только на миг задержать взгляд — и я почувствовал, как мои собственные мышцы напряглись до боли.

— Тихо, — выдохнул я, скорее себе, чем ей. — Сейчас станет легче.

Я не раздевал её. Лишь раздвинул ворот, насколько позволяла совесть, и осторожно провёл холодной тканью по груди, избегая самых чувствительных мест. Но даже этого прикосновения было достаточно, чтобы она задышала отрывистее и изогнулась.

Моё дыхание тоже сбилось.

Ша’Каар, разве ты не насытился? Разве ты не видишь, что я и так на грани?

Я опустился ниже — к животу. Поднял тунику и начал обтирать белоснежную кожу. Провёл тряпицей вдоль боков, обтер пульсирующую ямку у пупка, и в этот момент она чуть приподнялась — не в сознании. Её руки вцепились в шкуры, ноги дрогнули.

Орн’Тарра, Матерь всех женщин, пошли мне терпения.

Ша’Каар… не искушай. Не сегодня.

Грак-Марр, дай силы сражаться с собой.

Ей стало хуже.

Ясно. Значит, я сделаю, что должно.

Взял кинжал и разрезал шнуровку на её штанах.

Лили

Сначала был жар.

И он всё усиливался. Кипел внутри, медленно разливаясь по жилам. Я тонула в нём, будто в горячем молоке, густом, сладком, невыносимо плотном. Всё тело было налито тяжестью. Соски — твёрдые, как ягоды, грудь — тяжёлая.

Я хотела пошевелиться — но не могла. Мои руки были слабыми, как у птенца. Только глаза с трудом приоткрылись, и я увидела — темнота. Мягкий свет от углей. И силуэт. Массивный. Сильный. Родной? Опасный?

Орк. Не бросил. Помогает.

Он сидел рядом. Его ладонь была на моём животе — шершавая и широкая, она дарила такую необходимую мне прохладу, как будто удерживала меня от распада. От взрыва. Я попыталась сказать что-то, но голос не желал слушаться. Только всхлип. Или стон.

Орк склонился ко мне.

Я почувствовала, как его рука осторожно скользнула под край моей туники, сдвигая ткань, чтобы добраться до бедра. Я вздрогнула, но не отпрянула. У меня не было сил. Только странное, чужое ощущение: доверие.

Почему?..

— Ты пылаешь, — хрипло сказал он, его голос царапнул по сердцу. — Я должен это снять. Иначе ты не выдержишь.

Я хотела спросить — что?.. как?.. Но он не дал мне времени.

Ткань стала сползать с моих бёдер, прохладный воздух касался кожи. Стало так приятно, так хорошо. Только вот внутренний жар не унимался. Не жар даже — нужда.

Моих ног коснулось влажное полотенце, спасая, облегчая мою участь. Только вот мне ужасно хотелось большего. Хотелось, чтобы его руки больше не церемонились, не были такими осторожными и нежными, такими сдержанными. Кажется, я даже вцепилась в его ладонь. Цеплялась снова и снова. И чуть ли не умоляла его продолжить. Это утром мне будет стыдно. А сейчас единственное, чего я хотела — его. Полностью.

А орк, что скала, обтирал мою кожу прохладной водой, заглушая лишь внешний жар. И распаляя внутренний.

Только когда он начал обтирать бёдра, движения его стали более решительными. Быстрыми.

— Нет… — только и смогла вымолвить я. — Ближе…

Губы.

Тёплые. Мягкие. Молчащие. Они прикоснулись к моей коже — осторожно, будто спрашивали разрешения. К щиколотке.

— Да… — выдохнула я и кажется, развела ноги.

Он начал двигался выше.

Каждый новый поцелуй — как вспышка. Как толчок внутри, в самом сердце.

Я судорожно вдохнула, когда он добрался до колена.

Это было невыносимо прекрасно.

И он начал целовать внутреннюю сторону моих бёдер.

Медленно. Почти как извинение.

Я сжалась — не от страха. Оттого, как остро я это почувствовала.

Он не спешил. Его ладонь легла мне на бедро, сжала. Крепко, но не грубо. Его дыхание касалось моей кожи. И жар — тот самый, что мучил меня с момента на поляне — начал меняться. Он больше не был болью. Он становился… другим. Нежным.

Я застонала — тихо, не в силах сдержаться. Он не остановился.

Его пальцы скользнули выше. Я выгнулась, не в силах больше лежать спокойно. Всё тело отзывалось на его прикосновения. С каждой новой лаской, каждым тёплым, точным движением он приближал меня к краю, который я раньше не знала.

Я боялась этого желания. Но боялась и потерять его.

Он целовал не спеша. Будто прокладывал путь. Поднимался по внутренней стороне бедра — туда, где было особенно чувствительно. Где кожа была тонкой, почти прозрачной. Где я никогда и никого…

Я прикусила губу, чтобы не застонать. Но звук всё равно вырвался. Тихий. И сладкий.

Он остановился.

Я чувствовала, как замирает. Как борется с собой. Как дышит. Так глубоко, так сдержанно, будто сдерживал не дыхание — зверя внутри.

Я приоткрыла глаза — и встретила его взгляд. Темный. Густой. Блестящий от жара.

Голодный.

Один поцелуй — чуть выше. Я вскрикнула. Не от страха. От того, как сильно отозвалось. В груди стало тесно. Сердце билось, как пойманная птица.

А грудь…

Словно налита тяжестью. Ткань касалась сосков — и казалось, будто они сейчас вспыхнут. Каждое новое касание его губ на моих ногах отдавалось там, в груди, между ног, в голове, в каждом нерве.

Я пылала. Но в этом пламени не было боли.

Было… освобождение.

Гр’Кара’Та жгла нас обоих.

Я не должен был её желать. Она — враг. Она — эльф.

Для большинства орков — эльфы как старая рана, что не болит, но ноет каждый раз, когда ступаешь вдоль границ родной земли.

Слишком гордые. Слишком надменные, чтобы когда-либо признать, что мы дышим тем же воздухом. Любим так же. Сражаемся. Живём.

И слишком лживые, чтобы признать, что предали первыми.

Многие думают, что орки ненавидят эльфов из-за войны. Старой. Забытой. Но нет. Ненависть — это слишком простое чувство.

То, что мы испытываем, — память.

Мы помним, как нас называли зверьми. Как выжигали наши священные рощи. Как требовали поклониться их богине — в обмен на мир.

Мир за сломленную гордость.

Мир за отказ быть собой.

Нам не нужен был такой мир. Они — напали.

Мы выстояли. Они — ушли.

Но земля помнит.

И мы тоже.

Я никогда не трогал эльфиек, хоть на наших стоянках и бывали такие. Ведьмы, продающие свои амулеты. Шлюхи, продающие своё тело.

Не хотел. Не было нужды. Они хрупкие. Скользкие. Прекрасные — но не для нас. Как роса на вершине — красива, но не напоит. И слишком быстро исчезает.

Но эта… Она нашла мою стрелу в ночь Гр’Кара’Та. В священную ночь, когда сам Ша’Каар слышит наш зов.

Я должен был просто отвернуться.

Сказать, что не видел. Пройти мимо.

Но она… пробудила во мне что-то давно забытое.

И этот её взгляд. Она смотрит, как будто видит не орка. Мужчину.

И пусть я всё ещё могу сдержаться, но чувствую, как рушатся старые стены. Медленно. Камень за камнем.

Она рушит их.

Хрупкая, красивая, нежная…

Но когда она выгнулась, судорожно вцепившись в шкуры, когда всхлипнула, тоненько, по-звериному, я понял — она не справляется. Её трясёт. Лоб мокрый, кожа горит. Глаза — закрыты, но веки подрагивают. Её разум должно быть сопротивляется, но тело зовёт. Меня.

Ша’Каар, ты издеваешься.

Я опустился. Ни к груди. Ни к губам. Сразу к центру. Так будет честнее. С первым же пиком ей станет легче. Тогда и решит сама свою судьбу.

Никогда ещё Вольный Ветер не склонялся к женщине.

Никогда не говори никогда.

Между бедер. Туда, где пульсировал жар. Туда, где у каждой женщины — дыхание жизни.

Влажные складочки поблёскивали в полутьме шатра, и я осторожно коснулся их губами. Мокрые. Горячие. Нежные.

Поцеловал медленно. Почтительно. Будто давал клятву. Вечный обет.

Она вздрогнула. Тихо застонала. Дернулась — от страха или желания, не знаю. Я не касался её дальше. Ждал.

— Нет… — выдохнула она.

Я застыл.

Скажи. Скажи мне, чего хочешь.

Не толкай меня в бездну, если не хочешь быть в ней со мной.

— Скажи, — прошептал я. — Скажи, эльфийка. Я не прикоснусь больше, пока ты не попросишь.

Она молчала. А потом:

— Пожалуйста… Ещё…

Слова вылетели хрипло, как исповедь. И я… подчинился.

Я снова склонился, проводя губами по её коже — медленно, будто шептал молитву. С каждым прикосновением она становилась мягче. Горячее. И, боги, прекраснее. Я чувствовал, как она раскрывается — не телом, душой. Как подаётся мне навстречу. Как стонет. Как цепляется тонкими пальцами за шкуры.

Тогда я коснулся её языком. Осторожно провёл им снизу вверх, одновременно целуя и посасывая её центр.

Эльфийка выгнулась, подалась сильнее ко мне в объятия. И я продолжил своё порочное и одновременно святое дело. Нежно трогал её губами и языком, слизывал её сладкие соки, пировал, пока её стоны не стали громче, чувственнее. Пока она не забормотала что-то неразборчивое, кажется, на древне-эльфийском.

Когда она достигла вершины — я почувствовал это всем собой. Она дрогнула. Выгнулась. Замерла. И будто… растворилась. А я понял, что всё. Пропал.

Поднял голову.

Эльфийка. Разгорячённая. Взъерошенная. Но в сознании.

Она смотрела прямо мне в глаза.

Это было как накрывающая тебя морская волна. Будто прыгнула с обрыва вниз. Как вспышка света в темноте. Как освобождение от оков, о которых и не подозревала.

Я не думала, что так бывает. Не знала, что тело может так пылать и жаждать кого-то. Что внутри может быть такая пустота, которая вдруг заполняется теплом, пульсом… им.

Когда он коснулся меня — губами, языком, дыханием — я словно перестала существовать отдельно. Каждое прикосновение отзывалось не просто в теле — в сердце, в душе, в самой глубине меня.

Я не знала, что можно желать так. Не разумом — всей собой. Быть абсолютно, без остатка, в его власти — и при этом не бояться.

Потому что он… был осторожен.

Когда я отдалась этому ощущению — телом, голосом, криком — это было как сбросить цепи. Я выдохнула, не зная даже его имени. Только чувствовала, что доверяю.

Потом пришла тишина. Мягкая, как мёд. Лёгкая, как лунный свет.

И я поняла — мне стало легче.

Впервые с того момента, как я укололась стрелой.

Я лежала, тяжело дыша… свободная. Мои руки перестали дрожать. Мой лоб стал сухим. И только грудь ещё оставалась тяжёлой, соски — твёрдыми, слишком чувствительными.

Но теперь — это не боль. Это было предвкушение.

Я медленно подняла взгляд — и наши глаза встретились.

Он смотрел на меня, будто не верил, что я настоящая. В его взгляде не было ни торжества, ни похоти. Только… что-то глубокое. Тёмное. Жгучее. Он боролся с собой.

— Тебе стало легче? — спросил он.

— Да, — выдохнула я, смущаясь ещё больше, опуская взгляд. — Спасибо…

Мы молчали.

Я вдруг поняла, что лежу в одной только тунике, задравшейся почти до пояса, босая, наверняка с лихорадочным румянцем на щеках. А передо мной на коленях он — всё ещё одетый. И взмокший от напряжения. Сдержанный. Но я видела, как сжаты его челюсти. Как вздымается его грудь. Как напряжены руки.

Он горел.

Так же, как я горела до этого.

— Тебе тоже тяжело… — прошептала я. — Ты весь напряжён.

Он ничего не ответил. Только отвёл взгляд, будто это был стыд. И это тронуло меня сильнее, чем любые слова.

Я не знала, что говорить. Всё тело звенело от состоявшейся близости. Да, мы не соединились полностью, и всё же я никогда ещё никого не подпускала к себе ТАК близко. Но я хотела ему помочь. Он же не бросил меня в лесу. И предательский голод внутри меня нисколько не уменьшился, а между ног сейчас было хорошо, но я чувствовала, что желание снова усиливается.

— Меня зовут Вольный Ветер, — сказал он хрипло, поднимаясь с колен.

Я подтянула колени к груди и вскинула подбородок.

— Лилия Архенбафрум Шинарида Вамлирийская… Но можешь звать меня просто Лили.

Он хмыкнул — сдержанно, как будто это имя было слишком хрупким для его рта.

— Хорошо, Лили, — сказал он.

Орк! Огромный воин!

И такой вежливый и сдержанный…

Я сидела на мехах, подтянув колени к груди, и, к своему удивлению, не чувствовала больше ни стыда, ни страха. Только мягкую, глубокую тишину внутри — как после сильной грозы, когда воздух чист и прозрачен.

Он молча развёл огонь.

Не глядя на меня. Но каждый его вдох — отзывался в груди. Каждое движение его рук — будто скользило по коже.

— Ветер, — позвала я негромко. — Объясни. Что случилось? Я никогда до этого не… Не…

Он уселся напротив, на корточки. В пламени костра его лицо казалось вырезанным из бронзы — строгое, сосредоточенное.

— Это старая традиция, — сказал он наконец. — Её у нас чтят с тех пор, как есть память. Один раз в год свободные от союза воины — те, у кого нет пары, — выпускают стрелу. Обмазывают её особым составом. И отпускают в лес. На случай. На волю богов.

— А потом? — я крепче обняла себя руками. — Что происходит?

— Если стрелу находит женщина, свободная, — она становится избранной для этого воина. Он имеет право взять её к себе. Разделить с ней ложе. И страсть.

Я сглотнула.

— То есть… это был… ритуал?

Он кивнул.

— Мы не заставляем. Стрела — не кандалы. Но если женщина откликается, если принимает огонь… мы соединяемся. Чтобы Ша’Каар услышал нас. Чтобы дал нам силу на год вперёд.

— Ша’Каар — ваш бог?

— Один из трёх, — кивнул он. — Бог силы, желания, огня и битвы. Тот, кто слышит зов тела, если зовущий честен.

И я значит, откликнулась на его зов?..

Щёки снова вспыхнули.

Я нервно сглотнула.

— А что в составе этой… обмазки?

Он усмехнулся — криво, почти с сожалением.

— Смесь редких трав и капли крови. Корень кары, сок Шал’рины… и пыль нектара жар-цвета. Всё вместе — не яд. А зов. Усиливает желание. Пробуждает то, что уже есть… Но ты девственница да ещё и эльфийка… — он замолчал.

Я замерла. Щёки заалели. Ну конечно же он знает, что я девственница! Рассмотрел, наверное, со всех сторон…

И мне тут же стало стыдно за свои мысли. Он был так осторожен…

— Поэтому тебе было так тяжело, — сказал он. — Потому что твоя кровь чиста. А состав — слишком сильный.

Я покраснела до ушей. От стыда. От… чего-то глубокого. Но он не смеялся. Не издевался. Только смотрел. Молчал.

— Лили… ты в моей крови теперь.

И я поняла: он — в моей.

Лили

Он поднялся.

Огромный. Мрачный. Молчащий.

Я не сразу поняла, что он делает, пока его пальцы не потянулись к пряжке на плече. Щелчок. Одна из тяжёлых кожаных пластин, защищающих его грудь, упала на мех рядом.

Он не смотрел на меня. Просто… начал снимать доспехи.

Рывок. Щелчок. Ремни. Плечи — обнажённые. Сильные. Под кожей перекатывались мышцы. Я видела, как он сдерживает дыхание. Будто знал, что я смотрю.

На его голенях — защитные накладки. Он опустился, снял одну… потом другую. И остался в простой тёмных штанах. Его волосы, перехваченные кожаным шнуром, слегка растрепались. Он выглядел теперь… не как воин. Как мужчина.

Он потянулся к ремешку на спине, где оставалась последняя пряжка. Но не мог достать. Ругнулся сквозь зубы. Потянул сильнее — ремешок не поддавался.

— Дай, — выдохнула я.

Я поднялась, туника еле прикрывала самое сокровенное, но я подошла со спины. Сначала неуверенно, потом — ближе. Его запах обволакивал: кожа, дым, трава и что-то тёплое, мужское. Он не шелохнулся, но я видела, как напряглась его спина.

— Только… постой спокойно, — прошептала я и протянула руки к его спине.

Он высокий. Пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться.

Его кожа была горячей. Пряжка — тугой. Я нащупала узел, развязала… ремешок сдался. Медленно, шаг за шагом, я стянула остатки его защиты с тела, и оказалась перед ним. Почувствовала, как он дышит. Тяжело. Неровно.

Моя ладонь случайно коснулась его груди. И я вздрогнула.

Он был весь натянут, как струна. Но стоял. Ждал.

А я вдруг снова почувствовала нарастающий жар. Особенно между ног.

Я подняла глаза на Ветер. Он смотрел прямо на меня. Жёстко. Горячо. Без тени улыбки.

— Спасибо, — сказал он.

Я кивнула. Слов не было. Только дыхание. Только жар, пульсирующий между нами, будто невидимая нить.

Передо мной стоял он — без доспехов, без накидки. Только насыщенная зелёная кожа, натянутая на мускулы, и тихое пламя костра, играющее бликами на его теле.

Я не знала, куда смотреть.

А глаза сами скользнули вниз.

Его плечи были широкими, но не перегруженными грубой силой — в нём чувствовалась какая-то звериная пластика, дикое благородство. Рельефные мышцы груди вздымались с каждым вдохом. Живот — плоский, стянутый напряжением. А вот…

Мои глаза остановились на том месте, где косые мышцы, плавно очерченные, спускались от рёбер под пояс. Эта линия…

Я сглотнула.

Она будто уводила взгляд туда, куда смотреть было ещё слишком смело, но не смотреть — невозможно.

Кожа его блестела в отблесках огня. На ключице был тонкий старый шрам. Под рёбрами — полоска ожога. Но всё это не уродовало его — наоборот. Он был… живой. Настоящий. Безупречно несовершенный. Такой, каким его создала не Матерь-Сая, а сама дикая стихия.

Он стоял спокойно. Но я чувствовала, как он напряжён. Его челюсть была сжата. Он знал, что я смотрю. И ждал — скажу ли что-то, отвернусь ли, испугаюсь ли.

Но я не отвела взгляда.

Наоборот — подошла ближе.

Чуть ближе, чем позволяли приличия.

И осторожно провела пальцами по его груди. Он не пошевелился. Только вдох стал тяжелее.

— Ты… — прошептала я, — ты такой…

Я не знала, как закончить фразу.

Он наклонился, не касаясь меня, и прошептал в ответ:

— Уходи, пока можешь, эльфийка.

Когда он предложил уйти, я не сделала ни шага назад.

Наоборот.

Неосознанный. Тихий, неуверенный.

Но всё же — один шаг вперёд.

Его зрачки расширились. Челюсть напряглась. Он всё ещё держался, будто на краю обрыва — и знал, что одного прикосновения хватит, чтобы сорваться.

Я замерла.

— Ложись здесь, — хрипло сказал он, — я лягу рядом. На земле.

Он не шевелился. Даже голос был сдавленным. И я поняла — он держит себя изо всех сил.

Я кивнула. Тяжело дыша.

Сердце билось где-то в горле. Всё тело было налито жаром.

Захотелось свести и сжать ноги.

Ветер отмер первым. Повернулся и начал стелить покрывало на землю рядом с лежанкой из шкур.

— Утром я отведу тебя на границу.

Я улеглась на мех. Шкура была тёплой, мягкой, пахла огнём, пеплом и… им.

Он опустился рядом, но действительно — на свою часть, не трогая меня. А я чувствовала — каждый его вдох будто касался моей кожи. Мы лежали рядом, и это «рядом» было острее любого прикосновения.

Тишина была натянутой, как тетива.

Я сжала пальцы на меху и уставилась в потолок. Задержала дыхание.

— Спасибо, что сделал это, — сказала тихо.

— Тебе было плохо, без этого ты могла не пережить ночь. К рассвету должно стать легче.

— Да, но ты не был обязан. Мог бы просто оставить меня в лесу. И… — Я замерла, чувствуя, как в животе разливается тепло. — и мне никогда ещё не было так хорошо, — выпалила я на одном дыхании, краснея и бледнея одновременно. — Спасибо.

Он молчал. Но я ощущала, как его тело напряглось. Как будто мои слова задели в нём что-то хрупкое, скрытое глубоко.

— Что ты делала на границе? — спросил он глухо.

— Трава… Лунная слеза, — выдохнула я, не сразу осознав, о чём он. — Моя сестра… она больна волчьей лихорадкой. Без этой травы Астра не выживет.

Я повернулась. Мы встретились взглядами. Его глаза были тёмными, глубокими, непроницаемыми. И всё же — в них было что-то, что я не могла объяснить. Волнение?

Он откинулся на спину. Взгляд — в потолок. Грудь тяжело вздымалась.

Я привстала. Потянулась — осторожно, медленно — чтобы коснуться его лба.

Но он резко перехватил мою руку.

Его ладонь была большой, горячей, твёрдой. Я почувствовала, как между нашими пальцами проскакивает искра. Он держал, но не сжимал. Не давил. Просто… удерживал.

— Я лишь… хотела проверить, насколько сильный жар, — прошептала я.

Он отпустил. Я приложила ладонь к его коже — и вздрогнула. Он пылал.

— Ты весь горишь, Ветер…

Он не ответил. Только закрыл глаза.

— Это всё из-за… вашей Гракаты?

— Гр’Кара’Та, — поправил он хриплым голосом. — Да.

— И тебе может кто-то… ну… помочь? — я раскраснелась.

Принцесса Вамлирийского Дома, полуголая, спрашивает орка, кто сможет его «утолить»… Мда.

Он усмехнулся — впервые. Тихо, криво, как будто и сам не верил, что смеётся.

— Утолить огонь Гр’Кара’Та может лишь та, кто нашла стрелу.

Я замерла.

Тёплая волна прокатилась по телу.

Он по-прежнему лежал на спине, грудь его блестела в отблесках огня. Я видела, как капли пота стекали вниз, к животу, исчезая под тканью. Он был сильным, горячим, опасным… и уязвимым.

Я приподнялась, подтянув колени, туника чуть сдвинулась, открывая бедро. Он не смотрел, и хорошо.

— Ты страдаешь, — прошептала я. — Так же, как я… до этого.

Он открыл глаза. Его взгляд был тяжёлым, полным напряжения и… сдержанности.

— Я справлюсь, — ответил он. — Я мужчина. Я воин.

Я склонилась ближе, почти неосознанно. Протянула руку, коснулась его груди.

— Я не… я не умею… Но ты меня не бросил, если ты научишь, как…

Он поймал мой взгляд. Схватил мою ладонь. Поднёс к своим губам и… коснулся её губами. Тепло. Почти благоговейно.

И я поняла — между нами рушится последняя стена.

Воздух внутри шатра был слишком плотным. Пряным. Горячим. Даже пламя в очаге будто дышало в унисон с нами — неровно, с надрывом.

Мне казалось, что если мы останемся здесь ещё хоть на миг, он действительно не сдержится.

И я… я тоже.

— Тебе нужно выйти, — тихо сказала я, положив ладонь ему на грудь. — Подышать. Остыть.

Он посмотрел на меня. Его зрачки были широкими, дыхание рваным, а кожа — налитой жаром. Но он кивнул.

— Идём, — выдохнул.

Ветер накинул на меня плащ, укутал так, будто я была самой хрупкой вещью в мире, и сам вышел первым — проверить, что никого нет поблизости. Лес дышал ночью. Тихо. Затаённо. Где-то вдалеке ухнул филин.

Я вышла следом. Ветер был свежим и щекотал щеки. Но рядом с ним даже ночной воздух казался горячим.

Он опустился на скамью у входа в шатёр и откинул голову, прикрывая глаза. Плечи всё ещё были напряжёнными.

Я подошла ближе. Ветер сидел молча, дыхание постепенно выравнивалось, но жар от его тела всё ещё исходил волнами.

Где-то вдалеке, за шатрами, раздавался смех. Тихий перебор орочьей лютни, сдавленные стоны, ритмичные удары по барабанам. В эту ночь вся деревня жила в ритме Гр’Кара’Та — страстно, шумно, без стыда.

Я уже хотела что-то сказать, но вдруг он щёлкнул пальцами. Легко. Почти лениво.

И — как будто сама ночь прислушалась.

Шум вдалеке не стих — но исчез вокруг нас. Всё стало приглушённым, отдалённым, будто через слой воды. Как будто он поставил между нами и остальным миром невидимую завесу.

Я подошла ближе.

— Можно? — спросила я, неуверенно касаясь его плеча.

Он чуть кивнул.

Я села рядом. Вдруг мощная ручища притянула меня к нему и усадила на его колени. Я замерла, но не отстранилась. Если ему так будет легче — я потерплю.

Терплю… Ох Лили… не обманывала бы ты себя!

Я сидела боком, чувствуя, как подо мной напряглось его тело. Он был твёрдым. Горячим. Его рука легла мне на спину — просто чтобы удержать равновесие, но в этом прикосновении было столько сдерживаемой силы, что по моему позвоночнику пробежала дрожь.

И мы сидели так — под ночным небом, среди теней и звёзд, близкие и всё ещё сдержанные. Он обнимал меня, как будто не смел сильнее, и в этом сдерживании было больше страсти, чем в любой дерзости.

Ночь была тихой, редкий порыв ветра приносил прохладу. Где-то вдали ворчал лес.

Я сидела у него на коленях, как будто так и должно было быть. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать, как его грудь вздымается под моей спиной.

Я молчала. Он — тоже. Но жар не сходил. Я подумала, что надо отвлечь его.

— Когда я была маленькой, — начала я ни с того, ни с сего, — я хотела стать птицей. Чтобы уметь улетать, когда страшно.

Он не ответил. Только сильнее обнял, прижимая к себе. Его подбородок упирался мне в макушку.

— А ещё — я знала все травы. У бабушки был сад, он казался мне волшебным. Она говорила, что сила растений — в их праве выбирать, кого лечить. Ты веришь, что они нас слышат?

— Да, — тихо сказал он. — У нас тоже есть такие легенды. Что трава слушает шаг. И если ты враг, она запутает тебя.

Я кивнула. Где-то внутри кольнуло странное тепло — мы разные, но… похожие.

— А ты каким был в детстве? — спросила я, чуть поворачивая голову.

Он долго молчал. Потом сказал глухо:

— Злым.

— Почему?

— Потому что меня так учили. Сказали, что я должен быть сильным. А сильный не плачет. Не прощает. Не жалеет.

Я почувствовала, как сжались его пальцы на моей талии.

— Мне тогда было семь, — продолжил он, — когда один эльф сжёг наш караван. Там была моя мать. Она не умела сражаться — только лечить. Он поджёг повозку с зелёными знаками. С теми, которые значат «мирно».

— О… — я прикрыла рот. — Я… я не знала.

— Конечно, нет. Вас учили, что вы всегда правы.

Он чуть отстранился, и мы встретились глазами.

— Почему ты не оставил меня в лесу?

Он провёл костяшками пальцев по моей щеке, медленно. Словно проверял, правда ли я — здесь.

— Потому что ты дрожала. Потому что в твоих глазах было не презрение, а боль. И я устал быть тем, кто всегда должен ненавидеть.

Между нами снова наступила тишина. Но теперь она была другой. Мягкой. Как воздух после грозы.

— Ты красивая, Лили.

Я засмущалась. Он же видел меня в таких местах…

— Без Гра-ка-ра-та ты бы на меня не посмотрел, — усмехнулась я, скрывая смущение.

— Гр’Кара’Та, — поправил меня Ветер. — Нет, наверное, нет. Но ты должна знать, что Гр’Кара’Та действует не на всех. Она сводит только подходящие пары.

Я посмотрела ему в глаза.

— Ты воевода орков, а я…

— А ты?

Если скажу, что я принцесса, убьёт? Посадит в темницу? Оставит у себя греть постель?

— Эльфийка, — закончила я. — Ты всё ещё горишь, ночной воздух не помогает?

— Ты сама знаешь, — хрипло сказал он.

Я замерла. Почувствовала, как он тяжело вдохнул — грудью, что касалась моей спины. И почувствовала другое — его возбуждение. Оно было ощутимо. Плотно. Давяще. И от этого вся я вспыхнула вновь.

Но он не двигался. Только сидел, стиснув челюсть. И обнимал меня так, будто я его последняя надежда.

— С рассветом всё пройдёт? — спросила я.

И поняла, что мне страшно услышать положительный ответ.

— Нет, — ответил Ветер. — Ещё какое-то время мы будем чувствовать притяжение друг к другу. Но уже не так… сильно.

Я почувствовала, как мне в бедро упирается его «сильно». Сильно упирается. От этого дыхание снова сбилось.

В его объятиях было так тепло и хорошо.

— Ты позволишь мне уйти, когда это кончится? — спросила я.

— Ты вольна уйти, когда захочешь.

— Разрешишь собрать немного Лунной слезы? Я растеряла все стебли, пока ты меня нёс.

— Собери впрок, обычно в той части леса есть патруль. Тебе повезло, что ты нарвалась на меня, а не… на кого-то другого.

— Ветер, — позвала я как-то отчаянно. — Значит, когда кончится Гр’Кара’Та, мы снова станем врагами?

Он не ответил.

Я развернулась к нему. Мои пальцы коснулись его груди.

На этот раз — намеренно.

Гори оно всё огнём.

Я провела по его коже — горячей, живой, дрожащей под моей ладонью. Чуть выше. Ниже. Почти дотронулась до той самой линии, где косые мышцы уходили под пояс.

Он зарычал.

Тихо. Протяжно. Опасно.

— Лили… — предупредил он, не двигаясь. — Если ты не остановишься, я…

Я не остановилась. Просто подняла на него глаза. Полные жара. Полные желания.

Мы оба знали, что это не просто Гр’Кара’Та. Что между нами действительно есть связь. Но сегодня для неё есть оправдание, а завтра уже не будет.

Мне предначертано стать невестой одного из старых эльфов. Того, кого выберет мне отец. Мои сестры давно не берегут свою невинность, развлекаются как могут. Так почему мне не отдаться этому мужчине? Если моё нутро успокаивается под его лаской, а тело горит от его прикосновений.

— Я хочу… — не смогла договорить, застеснялась, залилась краской.

— Лили… — сквозь зубы прорычал он.

— Сделай это, хочу, чтобы первый раз был с тобой, — прошептала я ему на ухо, касаясь дыханием заострённой части, что у меня самой — самая чувствительная. Ветер рвано выдохнул. Видимо, у него — тоже.

— Ты уверена? — спросил он сквозь зубы.

Я кивнула.

И в тот момент он сорвался.

Он схватил меня. Не больно, но резко. Как вихрь. Как буря, которую больше нельзя было сдерживать.

Его губы накрыли мои — горячо, требовательно. Я ахнула, и он этим воспользовался: поцеловал глубже, жарче. Его язык вошёл в мой рот, как армия на завоёванные земли. Его руки обвили мою талию, прижимая к себе, я почувствовала его напряжение — невыносимое, стальное. Его возбуждение прижалось ко мне, и я задохнулась от этого жара, от силы, от нужды, с которой он меня поцеловал.

Я утонула в нём.

В этом поцелуе, в его запахе, в его руках, что сжимали мою спину. В его дыхании, тяжёлом, рваном. Он будто сдерживал себя, но это давалось ему с большим трудом.

Я почувствовала, как его ладони скользнули по моей спине вниз — к бёдрам. Сжимая, сминая, снося границы. Он застонал в поцелуе, едва ощутив, что я снова горю, снова вся для него.

Он оторвался от моих губ — только чтобы прошептать:

— Ты не знаешь, во что ввязываешься, Лили…

Я не знала. Да. Но этот его Ша’Каар пробудил во мне жар, который утолить мог только Ветер. Я прижалась к нему сильнее.

И он понёс меня в шатёр.

Он понёс меня на руках, будто я ничего не весила. Но по тому, как дрожали его пальцы, я знала — ему нелегко. Не от тяжести. От сдержанности.

В шатре всё было так же: полумрак, треск огня, запах трав, пепла и… его. Его собственный сладковатый и свежий запах.

Ветер опустил меня на мех, медленно, аккуратно. Будто боялся, что я разобьюсь. Его движения стали другими — осторожными, но всё ещё хищными. Он стоял надо мной на коленях, всё ещё глядя в мои глаза. И в них я видела всё, что сама пыталась скрыть.

Жар. Жажду. Страх. Нежность.

Он провёл тыльной стороной ладони по моей щеке, склоняясь надо мной, — и я прижалась к его руке, будто к якорю. Будто он был всем, что удерживает меня в этом мире.

Я расстегнула пряжку плаща, в который он меня укутал.

Его пальцы скользнули по моей шее, ниже, к ключицам, и я выгнулась навстречу. Его рука легла на мою грудь, поверх ткани — и я застонала, тихо, почти испуганно от того, как сильно моё тело отозвалось его поглаживанию.

Ветер забрался шершавыми ладонями под мою тунику и заставил поднять руки, потянул ткань вверх, и я зажмурилась. Никогда ещё я не раздевалась вот так перед мужчиной.

Сердце стучало в ушах, дыхание сбилось, соски горели от одного лишь прикосновения воздуха. Он снял с меня тунику, медленно, ласково. Словно срывал лепестки с цветка. Словно боялся, что я исчезну.

Так и сидела вот так с поднятыми руками и зажмуренными глазами, пока не почувствовала, как Ветер осторожно накрывает мой сосок своим ртом.

Я удивлённо ахнула и отстранилась, повалившись на спину и тяжело дыша.

— Не бойся меня, — сказал Ветер, наклоняясь ниже. — Не бойся меня, Лили.

Он аккуратно отвёл мою руку, которой я старалась прикрыться, в сторону, и проложил дорожку из поцелуев по шее к груди. А ещё через несколько мгновений, когда он начал посасывать и целовать мою грудь, я уже совсем растаяла от удовольствия, выгнулась ему навстречу и запрокинула голову.

Он прижался губами к моей шее, и я застонала. Тихо. Честно. Стыдно сладко. Мои руки нашли его плечи, сильные, надёжные, и я сжала их, будто только они могли удержать меня в этом вихре.

Потянулась рукой к его штанам, боясь сделать что-то не так, но он остановил мою ладонь.

Он замер. И я почувствовала, как дрожат его руки.

— Я… ты слишком хрупкая. Я боюсь сделать тебе больно.

Я провела рукой по его груди, ниже, до живота — до той самой линии, уходящей под пояс. Он зарычал — и звук этот был не угрозой, а молитвой.

— Тогда будь нежным, — сказала я.

— Я постараюсь…

От каждого движения его ладоней, касающихся моего тела, внутри пульсировал отклик — глубокий, томительный.

И Ветер двигался медленно. Его ладони были горячими, почти обжигающими, но прикосновения — трепетными. И в этих контрастах я утопала.

Каждое касание — как поцелуй огня. Я ощущала каждую каплю его дыхания, каждый сантиметр обнажённой кожи, который он ласкал не спеша, сдержанно, будто хотел выучить меня наизусть.

И когда между нами не осталось ничего, кроме жара и дыхания, он посмотрел на меня. В глаза. Глубоко. Туда, где пряталась душа.

Я смотрела на него снизу вверх. Его лицо было жёстким, сдержанным, но в глазах бушевал шторм. Он тяжело дышал, и с каждым вдохом его грудь поднималась, заставляя мышцы перекатываться под кожей. Я не могла отвести взгляд.

— Ещё не поздно, — хрипло выдохнул он. — Скажи «нет», и я уйду.

Я молчала.

Ветер осторожно навис надо мной, и мы какое-то время просто смотрели друг на друга, словно желали запомнить этот момент — в жаре, в тишине, в этом странном, невозможном доверии. Его рука скользнула по моему боку, тёплая, крепкая. Его губы нашли мои снова — на этот раз нежно, медленно.

Я чувствовала, как его кожа касается моей. Как его грудь прижимается к моей. Соски напряглись от этого соприкосновения, но не как от жара — как от трепета. Моё тело откликалось. Мягко, текуче, как вода — на каждое его движение, на каждый его вздох.

И я поняла: между нами уже не было границ. Было только это пламя. И я не хотела его гасить.

— Скажи, если станет страшно. Или больно, Лили, — хрипло произнёс Ветер касаясь губами самой чувствительной части моего уха.

Я кивнула.

Подняла руку и коснулась его лица. Пальцами — по щеке, по скуле, к уголку губ. Он закрыл глаза от моего прикосновения, будто оно ранило. Или исцеляло. А может, всё сразу.

— Не хочу останавливаться, — прошептала я. — Я хочу быть с тобой. Здесь. Сейчас.

Положила ладонь на его грудь — меж рёбер, где бешено билось сердце. Оно билось в унисон с моим. Стучало, как в ритуальном танце, как зов, которому невозможно противостоять.

Он медленно, почти благоговейно, накрыл мою ладонь своей. А потом поцеловал запястье. Трепетно. С жаром. Как будто это было не просто прикосновение, а клятва.

Ветер осторожно развёл мои ноги.

Между нами не было больше ничего. Ни прошлого. Ни вражды. Ни имён. Только мы. Тепло. Сердце. Доверие.

Его массивный член упёрся в меня.

Ветер взял мою руку и положил себе на ствол. Я ахнула от неожиданности. Он сжал пальцы и провёл по всей длинне вниз-вверх. А потом отпустил.

Член был большим. Гораздо больше, чем я ожидала. Толстый, тяжёлый, горячий. Мои пальцы не могли обхватить его полностью, но я повторила движение, и Ветер запрокинул голову и глухо застонал.

Как же мне понравился этот звук! Он воспламенил меня. Я сделала это ещё раз. Мышцы его живота напряглись.

Мой взгляд сам скользнул вниз.

Его дико красивый и пугающий орган дёрнулся в моей руке, и я тут же отпустила его, боясь, что сделала что-то не так.

Мощная вена тянулась вдоль, пульсируя в такт его дыханию. Он был тёплым, как сама ночь. Не просто возбуждённым — нет, он был готовым. Для меня.

У основания — чуть толще. Он был не просто частью тела — он был вызовом, властью, обещанием.

Я облизала пересохшие губы.

— Скажи только слово, Лили, — прорычал Ветер, — и я сдержусь.

Но моё тело уже решило всё за меня. Я не знала, как справлюсь… но я уже отвечала пульсирующим жаром, который с каждой секундой становился сильнее.

И вот он осторожно скользнул ладонью вниз. Между моих ног. Туда, где пульсировало.

Я не сдержала лёгкий вдох. Он услышал. Замер.

— Всё в порядке? — спросил, не двигаясь дальше.

— Да… — прошептала я, даже не зная, откуда во мне взялась эта уверенность.

Он коснулся. Осторожно. Сначала просто приложил пальцы к чувствительной коже, почти не шевелясь, срывая моё дыхание. Изучая. Проверяя. Согревая своим теплом.

Тело дрогнуло, но не от страха. А от признания: я хочу этого. Хочу его.

Он чуть прижал пальцы, и я почувствовала, как внутри всё начинает плавиться. Сжимается. Потом отпускает. Как будто в теле открылся какой-то давно закрытый источник.

— Да… — прошептала я, не уверена, то ли разрешая, то ли умоляя не торопиться.

Он кивнул, и только потом осторожно двинулся дальше. Его движения были мягкими, как у целителя, исследующего чужую боль, не причиняя новой. Он чувствовал, как я напрягаюсь — и отступал. Замирал. А когда расслаблялась — продолжал.

Сначала это было странно. Новый опыт. Странные ощущения. Неуверенность.

Но потом… они растаяли. Растворились. Превратились в другое — в тягучее, горячее, разливавшееся по всему телу. Я чуть выгнулась, прижавшись к его плечу. Не в силах сдерживать стон, который сорвался с губ.

Я больше не боялась. Я доверяла.

Ему. Себе. Нам.

Он не спешил. Ни одного резкого движения. Словно боялся, что я испугаюсь. Будто я была не эльфийкой, а картиной из песка, готовым рассыпаться от лёгкого ветерка. Он не рвался взять. Он ждал.

И в этом — было волшебство.

Во мне поднималась волна.

Руки воина, грубые, шершавые, теперь были осторожными. Он начал массировать мой центр жизни. Размазал мои собственные соки.

— Влажная…

И массировал по кругу, пока я не начала постанывать от всепоглощающего удовольствия.

Вдруг он погрузил один из его пальцев в меня. Я резко открыла глаза и вцепилась в его плечи.

— Если станет больно — скажи, — прошептал он, голос его был с хрипотцой.

Он стал аккуратно двигать своим пальцем. Внутрь и наружу, большим при этом, поглаживая мои складочки.

— Какая же ты…

Он поднял руку и облизал пальцы. Порочно. Откровенно. Честно.

Затем он погрузил в меня два пальца и осторожно развёл их в стороны, заставляя меня выгибаться в пояснице.

— Готова? — спросил коротко.

Я потянулась к его губам, и он поцеловал меня. И одновременно аккуратно приставил член. Водя его головкой по моим складочкам, доводя до исступления, до хриплых стонов.

— Сейчас, милая…

Он вошёл в меня резко, не полностью, лишь на немного, но и того было достаточно, чтобы ощутить все его объёмы. И боль, что пришла, не была пугающей. Она была частью новой связи. Истинной. Той, которую невозможно оборвать одним словом «враг».

Я замерла.

Внутри меня был горячий, пульсирующий, напряжённый член. И я почувствовала, как он растягивает моё нутро, как заполняет всю меня.

— Лили, ты в порядке? — спросил Ветер, отстраняясь и заглядывая мне в глаза.

— Да, — выдохнула я.

После первых мгновений, когда острая новизна, напряжение и легкая боль уже не сковывали тело, я начала чувствовать совсем другое. Я уже не сжималась от страха, а словно раскрывалась навстречу каждому движению Ветра.

Он начал двигаться не сразу, медленно, замирая от каждого моего вздоха. Его руки были вокруг, его дыхание — рядом. И это чувство наполненности было совершенно особенным.

Казалось, каждая клеточка моего тела прислушивалась — к его ритму, к теплу его ладоней, к тому, как он будто читал меня изнутри. Его движения были глубокими, медленными. Почти священными. Я чувствовала, как он наполняет меня полностью, но не только телом — собой. Его взгляд, дыхание, сдержанная сила, всё это было направлено только на меня.

Сердце стучало в груди, но не от тревоги — от удовольствия. Его руки оставались вокруг, крепкие и надёжные, как кольцо защиты. Я ощущала, как внутри волна за волной поднимается ощущение полноты, соединения — не только телами, но и чем-то более тонким.

Каждое движение отзывалось во мне жаром, дрожью и странным ощущением растворения. Будто в этом союзе я становилась самой собой, будто именно так должно было быть.

Но когда он понял, что я расслабилась, что я принимаю его всего, полностью… Толчки стали смелее, увереннее, хлёстче.

Моё тело не сопротивлялось — наоборот, само двигалось навстречу, растворяясь в нём с каждым толчком. Его рука лежала на моей талии, другая — прижимала меня ближе. Я тонула в его тепле, в этой странной сладкой боли, в пульсирующем ритме.

Когда он осторожно развернул меня на живот, я не испугалась. Просто последовала за ним, доверяя — как реке, как песне, как дыханию. Его движения стали другими — глубже, резче.

Каждый толчок отзывался внутри вихрем, вспышками жара. Шкуры подо мной были мягкими, но шероховатость касалась груди, и мои соски стали такими чувствительными, что каждое прикосновение отзывалось во всём теле.

Я закусила губу, стараясь не застонать слишком громко. Но голос сам вырывался из меня, в такт с тем, как он двигался. Это было уже не просто удовольствие. Это было больше. Выше. Глубже.

Я чувствовала, как он дрожит. Как его тело изо всех сил старается удержаться, не сорваться слишком рано. Но я хотела этого вместе с ним. Я чувствовала, что подбираюсь к краю, к той точке, где дыхание рвётся, сердце замирает, и ты уже не можешь остановиться.

И когда он наклонился, прижавшись ко мне всем телом, его дыхание горячо коснулось моей шеи, я прошептала:

— Не останавливайся…

Это было как падение — но не в бездну, а в чьи-то надёжные руки. Как будто я больше не держалась за грань, а отдалась потоку. Каждое его движение отзывалось во мне — не только в теле, но и в сердце. Как будто с каждым толчком он разбивал последние барьеры внутри.

…Он входил в меня глубже, сильнее, и всё внутри откликалось — жаром, сладкой пульсацией, желанием быть с ним до конца.

Я чувствовала, как напряглось его тело — каждое движение стало чуть грубее, чуть быстрее. Он больше не сдерживался. Его руки впились в мои бёдра, дыхание стало прерывистым, хриплым. Он стиснул зубы, будто пытался удержать контроль, но было уже поздно.

Всё смешалось: дыхание, жара, дрожь. Я тонула в этом ощущении, расплывалась, растворялась. И в какой-то момент — всё остановилось. Замерло.

А потом вспыхнуло. Как будто внутри меня лопнуло что-то невидимое — и взорвалось светом.

Я вскрикнула — не громко. Мои мышцы сжались, тело выгнулось навстречу ему.

Ветер зарычал, тоже испытывая этот взрыв. Низко, глухо, будто срывая с себя последние оковы, и я почувствовала, как он внутри меня дрогнул. Тело его содрогнулось. Он впился лбом мне в шею, обнял крепче, дышал тяжело, горячо. Всё его существо вибрировало, будто он отдал мне не просто тело — душу.

В этот момент я поняла — я не просто позволила ему быть во мне. Я впустила его вглубь себя — дальше, чем кто-либо был.

Мы уснули далеко не сразу.

Каждое прикосновение, каждый взгляд вспыхивали заново, как искра на сухой траве. Мы жадно впивались друг в друга — не только телами, но и душами. Снова и снова. Без слов. Без стыда. Только рваное дыхание, дрожь, шепот имён и жар, от которого мир сужался до наших тел.

Иногда нежно, будто трепет. Иногда — сдержанно-яростно, будто в каждом движении был вызов. Иногда — почти молитвенно. И снова жадно. Голодно. До тех пор, пока не обессилили, влажные, тёплые.

Лишь под утро я уснула на его груди, ощущая, как медленно замирает сердце — не своё, его. Рядом.

Я проснулась от света.

Он был мягким, бледно-золотым, пробивающимся сквозь полог шатра — и всё же резким. Слишком ярким после темноты, жара, слияния… этот свет был слишком настоящим. Слишком ясным.

Я лежала, поджав ноги, прижавшись к его боку. Его кожа была тёплой, грубой, и всё во мне отзывалось на её тепло. Но в животе — уже не пульс страсти. А страх. Тихий, звенящий.

Мои бёдра немного липли друг к другу, а тело ломало. Но не от боли — от того, как много было движения, прикосновений, жара.

Я приподнялась на локте. Посмотрела на Ветер.

Он спал.

Спокойный. Расслабленный. Красивый. В его чертах не было ни ярости, ни сдерживания — только мужчина, уставший и… довольный? Я не знала. Не знала, что он подумает, когда проснётся. Что подумаю я сама, когда он откроет глаза.

Моя туника валялась где-то у изножья. Я подтянула её к себе, надела — и вздрогнула от прохлады. Казалось, за эту ночь я стала другой, но утро требовало прежнюю меня.

Лили.

Эльфийка.

Принцесса.

Враг.

Женщина, что нашла его стрелу.

Я сидела на краю шкур, глядя, как золотой свет крадётся по его груди. Туда, где я его целовала. Как будто в самую душу. Туда, где он держал меня, входил в меня, звал по имени…

Одна слеза скатилась по моей щеке.

Это была просто ночь. Просто Гр’Кара’Та. Просто традиция, которую он не мог нарушить.

И что, что я уже не могу быть прежней?

Я сжала край шкур, пытаясь удержать себя от дрожи. Внутренней — не от холода, от растущего осознания.

Я отдалась ему. Как женщина. Как просто «Лили».

За тонкой тканью туники ощущалась чувствительность, остатки жара, память о его пальцах, губах, теле. И в этом было что-то невыносимо нежное… и одновременно горькое.

Я встала. Осторожно, чтобы не разбудить.

Пошла к низкому столу, нашла бурдюк с водой. Сделала глоток. Второй. Прохлада воды будто вернула меня к себе. К той, что была до него.

Или это был самообман.

Я прошлась по шатру, на цыпочках, будто кралась от самой себя. Пальцы скользнули по висевшему на стойке поясу Ветра. Шершавая кожа. Металлические заклёпки. Его запах. Его сила. Его путь.

— Ты уходишь?

Я вздрогнула.

Он проснулся. Голос был хриплым. Слишком знакомым. Даже родным…

Я не обернулась сразу.

— Нет. Я… просто хотела воды, — прошептала я. — И… воздуха.

Он молчал. И это молчание было тяжелее слов.

— Лили, — позвал он. Спокойно. Не как командир, не как воин. Просто — мужчина. Который знал моё имя не по титулу, а по дыханию.

Я обернулась.

Он сидел, приподнявшись на локте. Простыня соскользнула с его бедра, обнажив живот, грудь, шею. В глазах — не было упрёка. Только внимательность.

— У тебя на щеке слеза, — сказал он, не отводя взгляда.

Я подняла ладонь. Провела по коже. Не ответила.

— Сожалеешь? — спросил он.

— Нет, — быстро ответила я. — Я… Я боюсь.

Он встал, нагой, открытый. Подошёл ко мне. Не касаясь.

— Чего ты боишься?

Я посмотрела на него.

— Нас. То, что между нами. Этого не должно было быть.

— А оно есть, — тихо ответил он. — Это уже не изменить.

Я вскинула голову.

— Ша’Каар отвернёт лицо, и жар пройдёт — ты просто забудешь меня?

— Я не забуду. Я не умею забывать. Но тебе будет легче, если я скажу, что это была просто ночь. Если ты уйдёшь с мыслью, что всё было лишь частью традиции.

— А ты бы хотел, чтобы я так думала? — спросила я.

Он подошёл ближе. И всё-таки коснулся. Провёл костяшками пальцев моей щеки.

— Я хочу, чтобы ты думала о том, что было, так, как подсказывает тебе сердце. А не страх. И не долг, принцесса.

Я вскинула взгляд.

Принцесса?

Так он знал, кто я…

А я вот забыла. И о своём долге, и о титуле, и обо всём на свете.

— Мне надо идти, — сказала отрывисто.

Мне так остро захотелось, чтобы всё было иначе. Чтобы просто Лили. И просто Ветер.

Он усмехнулся.

— Я провожу.

Солнце уже поднималось над краем гор, когда мы с Ветром вышли из шатра. Я снова была в тунике и штанах, хоть и чувствовала, будто ткань теперь не столько прикрывает, сколько напоминает обо всём случившемся. Он шёл рядом — молча, но близко. Слишком близко, чтобы это можно было назвать просто сопровождением.

Воздух был прохладным, бодрящим, и я в который раз пожалела, что мы не остались под тёплыми шкурами. Или… что ночь закончилась вообще.

Но стоило нам сделать пару шагов по лагерю, как из соседнего шатра, потягиваясь, вышла женщина. Орчанка. Красивая… На ней была короткая наброшенная на одно плечо накидка и весьма ехидная ухмылка.

Она остановилась, смерила меня взглядом — с головы до пят — и протянула нарочито громко:

— Так вот кто стонал на весь лагерь всю ночь подряд… Эльфийка!

Я споткнулась бы о собственные ноги, если бы Ветер не поймал меня за локоть.

Гарра сложила руки на груди:

— Ну воевода, ты хорош… Я думала, ты будешь упрямиться до самой седины. А тут гляди-ка — подходящую искал. Не знала, что ты такой горячий, Ветер!

Я почувствовала, как щеки запылали, как будто снова под химеровой стрелой.

Воевода… так он владыка всех этих орков!

— Гарра, — медленно проговорил Ветер, голос у него был тихий, но в нём звучала та самая угроза, которой воины, наверняка, боялись больше, чем крика. — Если ты хочешь сохранить язык, не проверяй, насколько я горяч этим утром.

— Угу, — хмыкнула она, но на шаг всё же отступила. — Шучу, шучу. Просто… впервые вижу, чтобы эльфийка после Гр’Кара’Та выходила не ползком. Уважение.

Она кивнула мне и, всё ещё усмехаясь, скрылась за занавесью шатра.

Я посмотрела на Ветра. Он всё ещё держал меня за локоть — осторожно, но уверенно.

— Теперь весь лагерь это знает, — прошептала я, и он бросил на меня взгляд, полный иронии.

— Думаешь, они были глухими вчера ночью?

— Нет. Просто…

— А значит, теперь тебе точно не стоит идти одной.

Он отпустил мой локоть — только чтобы взять за руку. И повёл дальше.

И я, несмотря на весь стыд, шла рядом.

Потому что рядом с ним — было правильно.

Мы шли по лагерю, и я чувствовала на себе взгляды просыпающихся от священной ночи орков. Не откровенные, не осуждающие — скорее, сдержанно-любопытные. Все почтительно кивали Ветру. Кто-то улыбался, кто-то бросал взгляды на наши сцепленные пальцы. Кто-то хмыкал. Но никто не осмелился сказать хоть слово — после того, как Гарра получила своё «приглушающее рычание».

— Они правда… не осуждают? — шепнула я, когда мы почти миновали центральный костёр.

— Осуждать? — он чуть повернул голову ко мне. — У нас не принято осуждать тех, кто следует зову. Особенно в Гр’Кара’Та.

— Даже если это эльфийка?

— Особенно если это эльфийка, — усмехнулся он.

Впервые за утро стало чуть легче. Не так щемяще.

— А куда мы идём?

— За Лунной слезой, — ответил он просто. — Ты не для того рисковала жизнью, чтобы уйти без неё.

— Но её можно собрать только ночью…

— Нет, — усмехнулся он. — Я покажу.

Мы шли в лес, мимо пограничных постов, мимо тёмных высоких деревьев, чей шепот напоминал шорох тканей, сброшенных ночью на меха. Лес был полон запахов — сырой травы, прелой хвои, птичьего крика где-то вдали. И всё это странно контрастировало с тем, что всё внутри меня всё ещё откликалось на его шаг, на его дыхание рядом, на его прикосновение.

Мы шли молча. Я боялась начать разговор. Последний. Но всё же сказала:

— Ты — воевода орков.

— А ты — принцесса эльфов.

— Нам не быть вместе.

— А ты хотела бы? — спросил он.

Я замерла. Он остановился рядом.

— Я не стану удерживать тебя, Лили. Но и не отпущу, если ты сама не уйдёшь.

Мои пальцы сжали его руку крепче.

— На этой поляне растёт слеза. Днём у неё красноватые листья. — Он кивнул вперёд.

Поляна встретила нас тишиной. Свет пробивался сквозь ветви, ложился на землю мягкими полосами, будто сам лес знал, что это — прощание.

Я увидела куст Лунной слезы. Его алые листья дрожали, будто чувствовали моё сердце.

Я наклонилась, чтобы срезать несколько стеблей. Он молчал. Просто стоял рядом. Просто смотрел. А я… не могла не чувствовать его взгляд на себе. Тяжёлый. Горячий. Непереносимо родной.

— Лили, — тихо сказал он. Я замерла. — Ты должна уйти.

Я выпрямилась, сжимая в руках траву.

— Знаю.

И никогда ещё это слово не давалось так тяжело.

Он подошёл ближе. Не касаясь. Просто смотрел.

Я кивнула. Слёзы подступали, но я не позволила им упасть.

— Вчера ночью… ты был не врагом. — Я сделала паузу. — Ты был тем, кого я выбрала бы, если бы могла выбирать.

Он вздохнул. Глухо. С надрывом.

— И я бы выбрал тебя.

Он шагнул ко мне. Поцеловал. Один раз. Слишком коротко. Слишком горько.

— Прощай, Вольный Ветер, — сказала я, а потом развернулась и пошла от него прочь.

— И если когда-нибудь, в другой жизни, где мы не враги с тобой… Если ты снова найдёшь стрелу, и она будет моей… — сказал он мне в спину.

— Я пойду за ней, — прошептала я. — Даже если весь мир будет против.

Я побежала вперёд. От него.

Прошёл день.

Потом неделя.

Потом — лунный месяц.

Но ничего не изменилось.

Я вернулась домой — в родовую башню на восточной окраине Эларионского хребта, где коридоры были выложены мрамором, а гобелены скрывали холод каменных стен. Где служанки склоняли головы при виде меня, где флейты играли в садах, и каждое утро приносили свежие лепестки для ванны.

Астра выздоровела, лунная слеза помогла. Наши лекари изготовили нужное снадобье и моих трав хватило. Наши умельцы даже высадили эту травку в нашем саду. Она помогла с волчьей лихорадкой.

Теперь всё было на своих местах.

Кроме меня.

Я больше не чувствовала вкуса жизни. Не ощущала тепла. Даже весенний воздух, который когда-то казался мне прозрачным и сладким, теперь пах только прошлым. Пах им. Его телом, его кожей, его дыханием.

Гр’Кара’Та прошла — но не отпустила. Она обожгла меня не на одну ночь. Не на семь. А, кажется, навсегда.

Иногда я ловила себя на том, что прикасаюсь к своему запястью — туда, где он держал меня в лесу. Или глажу подушку — будто это шкура. Однажды я вздрогнула, когда в одной из охранных башен услышала хрипловатый голос — не его, но… достаточно похожий, чтобы у меня закружилась голова.

Мне снились сны. Жаркие. Тревожные. Его взгляд, его руки, его «Лили». И я просыпалась со слезами — оттого, что не могу дотронуться до него.

Иногда я порывалась вернуться, но орки никогда не стоят лагерем на одном месте долго. Они движутся, того требует их кровь. Не то что эльфийский дворец. Будто бы застывший во времени и пространстве вместе со всеми его обитателями.

Меня будто вывернули изнутри.

Я не ела. Не пила. Не разговаривала ни с сёстрами, ни с наставницей, ни даже с флейтистом, который всегда знал, как меня развеселить. Всё раздражало. Всё казалось фальшивым, надуманным, игрушечным.

И вот — однажды утром в мою комнату вошёл Риан, паж отца. Молча поклонился и протянул короткий свиток.

На нём был герб нашего дома.

Его Величество желал видеть меня в тронном зале.

Сердце сжалось.

Если отец вызывал лично — значит, что-то серьёзное.

Только бы не замужество. Только не ехать к одному из старейшин для укрепления нашего рода. Только не это…

Я медленно поднялась. Прошла к зеркалу.

Моё лицо было бледным, губы — чуть припухшими, глаза — тёмными от бессонницы. Я почти не узнавала себя. Но хуже было то, что я знала: внутри я уже не та Лили, которую он воспитывал.

И я пошла.

В тронный зал.

Навстречу отцу.

Навстречу своей судьбе.

Тронный зал открылся передо мной. Низкие арки, своды, гобелены с родовыми узорами. Клин света из верхнего окна падал на высокий трон, будто сам рассвет кланялся тому, кто сидел на нём.

Лорд Арвен Шинарида, владыка восточных земель, носитель кольца Зари, Предводитель Совета Чистых.

Он сидел на троне — прямо, как статуя, но в глазах его была живая, остроумная, опасная внимательность.

Я остановилась, прижав ладони к бокам. Поклонилась. Не слишком низко — я больше не могла быть той, что покорно склоняет голову. Не после той ночи.

— Дочь, — сказал отец. Его голос был спокойным. Но не тёплым.

Я выпрямилась.

— Вызывали, отец?

Молчание повисло между нами.

— Ты изменилась, — произнёс он наконец. — С того дня, как ты принесла нам Лунную слезу ты стала молчалива. Бледна. И носишь на себе… чужой след.

Моё сердце грохнуло. Но я не дрогнула.

— Я думал, что зря подозреваю тебя, но стало известно, — продолжал он, не отводя взгляда, — что ты провела ночь в лагере орков. Что вернулась оттуда пешком. Без эскорта. И с травой, которая растёт только в центральной части пограничной долины. Там, куда эльфы не заходят. Потому что… обычно не возвращаются.

Я молчала. Он не повышал голос. Не угрожал. Но в каждой его фразе звенел металл.

— Расскажи, Лили. Что произошло. По-настоящему.

Я вдохнула. Медленно. Глубоко.

И сказала:

— Случилось то, что должно было случиться.

— Так я и думал. — Отец усмехнулся. — Ты же помнишь о своём долге, дочь моя? Ты должна выйти замуж за того, кто укрепит наше государство.

— Помню лучше, чем ты думаешь, — ответила я.

— И готова рассмотреть кандидата?

Моё сердце остановилось.

Только не это. Ну почему же так скоро?..

— Он прислал тебе подарок.

Отец сделал небрежный жест рукой и Риан тут же вернулся с пышной подушкой, на которой лежала белая отполированная шкатулка.

Не иначе как ожерелье или бесполезная заколка.

— Открой, — попросил отец.

Я сглотнула комок слёз, подкатывающий к горлу и подошла к пажу.

Шкатулка была гладкой и красивой, но когда я её открыла, дыхание моё оборвалось.

Внутри лежала стрела.

— И если когда-нибудь, в другой жизни, где мы не враги с тобой… Если ты снова найдёшь стрелу, и она будет моей… — сказал он мне в спину.

— Я пойду за ней, — прошептала я. — Даже если весь мир будет против.

Я застыла, уставившись на стрелу. Она была знакома мне до боли. Та самая форма наконечника, чуть изогнутое оперение, едва заметная гравировка на древке.

Вольный Ветер.

Сердце пропустило удар.

Мир вдруг стал беззвучным.

Я подняла глаза на отца.

— Он не настаивал. Не просил ничего. Только передал дар. Стрелу. И сказал, что выбор за тобой.

Я с трудом вдохнула.

— Одну луну назад он пришёл один. Откуда-то он знал, что волчья лихорадка выкашивает наши деревни.

Я покраснела. Ведь от меня Ветер узнал об этом.

— И он принёс ростки Лунной слезы.

Я посмотрела на отца.

Он улыбался.

— Это было благородно. Он знал, что я не попрошу. С этого начались наши переговоры.

— Переговоры о мире с орками? — спросила я дрожащим голосом.

— Мир заключён, — подтвердил отец. — Совет эльфов согласился. Совет орков — тоже. Они готовы сесть за стол, чтобы проработать детали. Все понимают, что пришло время строить, а не разрушать.

Я подняла взгляд.

— И ты… принял его слово?

— Я принял его поступок. Как я понимаю, он так же отпустил тебя, хотя знал, кто ты.

Я молчала.

— Последние несколько месяцев были сложными для меня, дочь. Я понял кое-что про тебя: твой путь больше не должен подчиняться чьей-то воле. Ни моей. Ни чьей-либо ещё.

Я снова посмотрела на стрелу. Казалось, она пульсировала в моих ладонях. Символ обряда. Символ связи. Символ… свободы.

— Что ты выберешь, Лили?

Стрела в моих ладонях была не оружием. Не напоминанием. Не просьбой. Она была путеводной нитью. От него — ко мне.

Сердце билось в горле.

Я не видела Ветра со дня, когда он отпустил меня — свободной. Но даже на расстоянии между нами не угасло ничего. Ни жар, ни память, ни что-то большее… то, что я не могла назвать. Но знала: оно есть.

И я выбрала.

Не из страха. Не из долга. Из свободы.

Ответ был ясным как день.

Я сделала шаг назад, к центру зала.

И поклонилась.

— Я… приму его приглашение.

— Уверена?

— На этот раз — да.

И я знала: теперь всё начнётся заново. Но уже не с огня и боли.

А с выбора.

Моего.

Я стояла на балконе, завернувшись в тонкий шёлковый плащ. Внизу, у подножия башни, уже собирали вещи, запаковывали свитки, седлали лошадей. Он скоро приедет. Сегодня. Может быть — уже в пути.

Я не видела его с той самой ночи. С той поляны. С того прощального поцелуя, что отдал мне всё и не потребовал ничего. Но я ощущала его приближение — так же, как чувствуют приближение грозы или весны. Как будто сердце ловило ритм его сердца.

— Ты правда уезжаешь? — спросила Астра. Она держала меня за руку и пыталась не плакать. Но у неё не получалось. У меня — тоже.

— Да. Но ты же знаешь — я всегда буду с тобой. Внутри, — я приложила её ладошку к её груди, потом к своей. — Здесь. И ты сможешь приехать ко мне, когда я окончательно там освоюсь.

Она всхлипнула и кивнула.

Я обняла её крепко, вдохнула запах её волос — детства, нашего дома, цветочных подушечек и молока с мёдом. Это прощание не навсегда, но и не совсем «до скорого». Потому что я уезжала туда, где всё будет иначе.

— А он красивый? — прошептала Астра. — Тот, к кому ты едешь?

Я улыбнулась сквозь слёзы:

— Он… настоящий. А это, поверь, намного важнее.

На ступенях у входа стоял отец. Величественный, как всегда. Но в этот момент — удивительно человечный. Без доспехов, без короны. Просто мужчина, отпускающий дочь. Его глаза были серьёзны, но в уголках затаилась тень улыбки.

— Ты взрослая, — сказал он. — Глупо пытаться удерживать солнце в ладонях. Оно всё равно уходит — чтобы светить где-то дальше.

Я кивнула. Подошла. Обняла его. Он впервые за много лет прижал меня к себе так, как в детстве — когда мне снились кошмары, и только его голос мог вернуть мне покой.

Отец обнял меня крепко. По-мужски. Не как лорд — как отец.

— Иди, — сказал он. — Живи. Не бойся быть собой.

Я кивнула. И больше не смогла сказать ни слова.

— Благословляю, — прошептал он. — И если он хоть раз заставит тебя плакать — знай, я всё ещё носитель кольца Зари и владелец полка стрелков.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Он не посмеет, — сказала я, — у него теперь моё сердце.

Эльфы столпились у ворот замка, освобождена была только дорога.

Мы с отцом торжественно спустились ко входу во дворец. Такова традиция орков — невесту забирают от порога отцовского дома.

Когда гул копыт ворвался в утренний воздух — сердце моё сделало сальто.

Орочья процессия шла медленно, торжественно. Воины несли знамёна мира, украшенные лентами. Никто не держал оружия — но каждый шаг отдавался в земле, будто сами горы внимали этому шествию.

А впереди — он.

Вольный Ветер.

Он ехал верхом на вороном жеребце, с прямой спиной, несясь сквозь утро. На нём не было ни шлема, ни брони — только простая, тёмная, расшитая рубашка и кожаные ремни на груди. Его волосы были завязаны на затылке, а глаза, чёрные и ясные, были устремлены только на меня. Когда наши взгляды встретились — я уже не дышала.

Он спешился. Шагнул ко мне.

Я стояла, как вкопанная. А он — просто подошёл. Без речи. Без поклона. Просто смотрел. Ветер прошелестел между нами, поднимая подол моей туники и его плащ, будто соединяя нас раньше, чем соприкоснулись руки.

Он подошёл вплотную и вдруг опустился на одно колено.

— Я пришёл за тобой, Лили, — сказал он. — Не как воевода. Как мужчина.

У меня перехватило дыхание. Но прежде, чем я смогла ответить, он поднялся, повернулся к отцу — и протянул руку. И они — два мира — соединились в одном рукопожатии. Коротком. Сдержанном. Истинном.

— Заботься о ней, — сказал отец.

— Всей душой, — ответил Ветер.

Лорд Арвен смотрел на него несколько мгновений — оценивающе, внимательно.

— Или больше не увидишь рассвета.

Ветер едва заметно усмехнулся. И снова повернулся ко мне.

Позади уже подвели коня. Белоснежного, с украшением на гриве — символом мира между расами. Конь фыркнул, но стоял спокойно.

Ветер уверенно шагнул ко мне и посмотрел в глаза. Коснулся костяшками пальцев моей щеки — будто это было естественно. Будто я всегда принадлежала этим ладоням.

Толпа из орков и эльфов возликовала.

— Перед лицом Ша’Каара, перед теми, кто помнит мой голос. Перед кланом, что принял мою кровь. Перед землёй, что знает мои следы. Я говорю:

Деревня уже давно перестала быть только орочьей.

На базарной площади звучала речь на разных языках, помимо понятного всем общего — густой, гортанный орочий и звенящий, переливчатый эльфийский. Они переплетались, как корни древнего дерева, уже связанные между собой. Под шатрами соседствовали ткани из степных трав и тончайший шелк, а в воздухе витали запахи дикого мяса, медовухи и лепестков.

Дети с кожей всех оттенков и ушами всех форм носились по утоптанной земле босыми ногами — и не знали слова «враг».

В центре поселения, там, где раньше было кострище, теперь рос куст Лунной слезы. Пересаженный. Принятый. Оживающий. Как мы.

Я сидела на крыльце нашего дома, покачивая на руках малыша. Он зевнул, уткнулся лбом в мою грудь, и я прижала его крепче, словно пытаясь удержать в себе всё это счастье.

— Он точно будет упрямым, как его отец, — прошептала я сквозь улыбку.

— А если будет красивым, как его мать, — отозвался голос позади, — то мне придётся защищать его от половины деревни. Или хотя бы от дочери Гарры.

Ветер вышел из дома, неся за плечами охотничий лук и связку сушёных трав. Волосы его стали чуть длиннее, взгляд — чуть мягче, но в нём всё ещё жил тот самый огонь. Огонь Гр’Кара’Та, который так и не погас.

И он по-прежнему смотрел на меня так, как будто я — его север, его юг и его рассвет.

Он склонился, поцеловал меня в висок — осторожно, с нежностью, что оставляла след в каждом вздохе.

— Устал? — спросила я, не отрывая взгляда от сына.

— Никогда, если рядом вы двое, — ответил он.

Из сада раздался возмущённый голос:

— Он снова жуёт мои косички! Лили! Он жуёт мои волосы, а я только их заплела!

Я рассмеялась.

Астра вынырнула из-за лавандового куста — повзрослевшая, уверенная, с кинжалом за поясом и повязкой на лбу. Уже не младшая сестра, а почти молодая женщина. Она чувствовала себя здесь как дома. Научилась спорить с орками, ругаться, как они, и лечить — как лучшая знахарка. В её глазах было то же небо, что и в моих.

Малыш потянулся ручкой и ухватил мой амулет на счастливую судьбу.

— Смотри, — сказал Ветер, — он уже сейчас хочет решать свою судьбу самостоятельно.

Я посмотрела на него.

— И если бы всё вернуть… ты бы снова пустил ту стрелу?

— Только в ту же сторону, — ответил он. — И молился бы, чтобы она снова нашла тебя.

Он протянул руку, погладил сына по голове — осторожно, с тем трепетом, что я так хорошо знала. А потом посмотрел на меня. Долго. Так, как смотрят не на прошлое, не на мечту — а на настоящее. На жизнь, которая сбылась.

К нашему крыльцу подошла знакомая фигура. Широкоплечая, с косами, заткнутыми за ухо, в жилете из шкуры и с фирменной ухмылкой.

— Гарра, — улыбнулась я. — Ты снова сбежала от сборов?

— Не сбежала, — фыркнула она, — вежливо уклонилась, как учит меня говорить твой отец. Вот решила проверить, как здесь ваша мелочь — не закричал ли уже на весь посёлок, как мама в ту самую ночь.

Я покраснела, а Ветер усмехнулся, качнув головой:

— Осторожно, Гарра. У моего сына слух, как у матери. Запомнит — потом припомню!

— Конечно припомнишь! И спасибо ещё скажешь! Ему лучше сразу знать, кто здесь настоящая легенда.

Ветер повернулся к ней медленно:

— Ещё слово — и на следующий сбор старейшин ты идёшь в платье с корсетом и с этой пышной эльфийской причёской.

— Какой жестокий у нас воевода! — заворковала она, забирая у меня из рук малыша. — Пойдём, сладкий, у мамы с папой заседание совета. Астра, бери на себя второго! — позвала она мою сестру и все они скрылись в нашем доме.

Мы остались вдвоём. Я встала, повернулась к Ветру. И прежде, чем он сказал хоть слово, я обняла его. Уткнулась в грудь, вдохнула запах его кожи.

За нашим домом взлетели птицы. Вдалеке заиграли флейты — уже не эльфийские и не орочьи, а новые. Наши. И в том звуке была вся история. Прощённая. Принятая. Переписанная.

А в небе, над деревней, ветер нёс облака.

И каждый знал: здесь, в этом месте, где когда-то пылала вражда, теперь живёт другая сила.

Любовь.

Любовь и мир.

И всё это — началось, как гласит легенда, с одной стрелы.

КОНЕЦ