Человек дернулся всем телом и ударил ладонями по поверхности темной жидкости, наполняющей ванну. Вязкая волна захлестнула лицо, руки скользили в попытке ухватиться за гладкие покатые края ванны. Человек, задыхаясь, вынырнул и открыл глаза.

Темно. Слишком темно даже для раннего утра. Ночь? Где он? Память отказывалась помочь. Медленно он выбрался из ванны. Густая теплая жидкость неохотно отпустила его крупное, сильное тело. Холодно. Едва слышно шелестит дождь. Где-то совсем близко.

Что там, за спиной? Это даже не звук, ощущение движения. Человек оглянулся. Там свет. Крошечный далекий огонек приближался и человек шагнул навстречу. Первый шаг. Второй. Чертовски холодно.

Огонек плывет в воздухе. А рядом с ним – женщина. Нет, девушка. Огонек сопровождает девушку, идущую сквозь тьму и шелест дождя. Эхо ее шагов множится, доносится то слева, то справа. Может быть, шум дождя – это несмолкающее эхо ее шагов? Кружит, шелестит, шепчет… Словно там, в темноте, кто-то смотрит, слушает. Зрители? Вряд ли. Он бы почувствовал. Человек почему-то уверен, что почувствовал бы. Никого там нет. Пустота. Шепчет сама себе, сама о себе.

Девушка с серыми глазами, темными длинными волосами и губами, к которым тянутся его руки. Нет. Нельзя.

– Меня зовут Алекс. Рада видеть вас, Герман, – у нее звонкий юный голос. А глаза совсем не такие. Глаза намного старше.

Девушка протянула руку. Человек коснулся ее, сжал. Пожалуй, чуть сильнее, чем нужно. Почувствовал тепло ее ладони, понял, что делает больно и выпустил ее руку. Теперь у человека было имя. Герман.

– Холодно, Алекс. Простите, что я не одет. Поверьте, в этом нет никакого неуважения. Просто нет одежды.

Девушка, улыбнулась. «Какая невинная, детская улыбка, – подумал Герман, – А глаза не отпускают, глаза внимательные, умные. Слишком взрослые»

– Не смущайтесь, Герман, немногим людям нагота идет больше, чем вам. А одежда для вас у меня есть. Прошу за мной.

Эхо подхватывает ее слова и вплетает в шорох дождя…

Девушка повернулась и пошла в темноту. Огонек плыл рядом с ней. Верный, маленький, теплый. Огонек сразу понравился Герману. Огонек летел чуть выше головы Алекс, над левым плечом, освещая ее изящную фигуру, в длинном, почти до самого пола, платья цвета холодного зимнего океана. Движения ее тела под тонкой струящейся тканью – как шелест близкого дождя.

«Я смотрю на нее, потому что темно, – подумал Герман, – И больше некуда смотреть». Он лукавил. Он смотрел, потому что она была удивительна. Не просто красива, нет. В ней было что-то… Герману не хватало образов, не хватало слов. Его память еще не проснулась.

Холодный ветерок касался его обнаженного тела. В темноте, в нескольких шагах впереди девушки и шедшего за ней обнаженного человека скользнула в сторону невидимая дверь, открывая сияющий узкий проем. Перед тем как сделать шаг в свет Герман обернулся. Шепчущая темнота смотрела на него: «Я буду ждать тебя здесь. Ты вернешься, я встречу тебя и мы поговорим о твоей памяти».

Герман шагнул, темнота осталась позади. Дверь беззвучно закрылась за его спиной.

– Вы можете одеться, – девушка указала Герману на стопку вещей. Все вокруг было белым. Белоснежным. И платье девушки тоже белое. Герман провел рукой по своей груди. Чистая кожа, никаких следов темной вязкой жидкости. Он натянул невесомое белье, свободные широкие брюки и тонкий, как паутина свитер с высоким воротником, охватывающим горло. Сразу стало тепло.

– Обувь?

– Конечно, если вам будет удобнее, – Девушка сделала шаг к стене, коснулась ее. В стене открылась ниша, где стояли белые сандалии.

Герман посмотрел на босые ноги девушки, перевел взгляд на сандалии.

– Пожалуй, нет. Ботинки, если можно.

Девушка снова коснулась стены, открылась другая ниша с белыми ботинками. Герман обулся. Впору.

– Спасибо, Алекс. Скажите, мне обязательно одеваться в белое?

– Какой цвет вы предпочитаете, Герман?

– Черный, – не задумываясь ответил он.

Его одежда и обувь стали черными.

– А если я скажу, что красный?

– Вы можете поменять цвет в любое время.

Герману показалось, что она над ним смеется. Но глаза ее было серьезными. А белоснежное платье на секунду стало красным. Или ему только показалось?

– Что теперь? – спросил он,

– А что бы вы хотели?

– Узнать, где я, кто я, и что я здесь делаю.

– Вы очень точно сформулировали ситуацию, Герман. Август предупредил, что вы быстро адаптируетесь, – улыбнулась девушка.

Герман подумал, что у нее очень обаятельная улыбка, но этого недостаточно. Одной улыбки недостаточно.

– Кто такой Август?

– Вы все скоро узнаете.

Стена напротив девушки раздвинулась, она сделала приглашающий жест, и Герман перешел из яркого света белоснежной комнаты в полумрак нового пространства. Темный камень стен и шершавые бронзовые плиты пола. Огромное окно вместо одной из стен. Огни ночного города далеко внизу. Дождь. Пахнет озоном, как в грозу.

Герман оглянулся. Белой комнаты не было. Он опять повернулся к окну. Там стоял высокий человек в темном бесформенном одеянии. Мощные покатые плечи, блестящая выбритая голова и короткая седая борода. «Ассирийская» – подсказала память Герману. Человек развернулся и указал Герману на кресло. Два кресла стояли рядом с низким столиком у панорамного окна.

– Присаживайтесь, Герман. Хотите чай или кофе? Виски?

Герман отрицательно качнул головой и сел в кресло.

Мужчина остался стоять у окна. Герману казалось, что он видел этого человека. Он пытался вспомнить, но не мог. Сильное немолодой лицо с тяжелым подбородком и крючковатым выдающимся носом. Глубокие морщины прорезали лоб и рассекали лицо, прячась в бороде. Шея борца. Руки опущены вдоль тела. Расслаблен. Уверен в себе.

– Вы находитесь в штаб-квартире корпорации ZSLN. Меня зовут Август. Я руководитель структуры, которую вы назвали бы службой безопасности. Вы нужны мне для одного деликатного расследования.

Август говорил бесстрастно и размеренно, прохаживаясь вдоль окна.

– Вы умерли примерно двести лет назад. В нашей лаборатории вас вырастили из биологических материалов, хранящихся в архиве. Я рад, что у вас нет вопросов. Это значит, что мы в вас не ошиблись.

Неожиданно Август сорвался с места и бросился всем своим тяжелым телом на стекло. Герман вскочил с кресла. Август развернулся к нему, щелкнул зубами. Сильный, опасный, быстрый. Словно дикий зверь, загнанный в угол леопард. Герман напрягся, ожидая нападения, но Август расхохотался. Ударил кулаком в стекло и прошептал:

– Боишься… А они ведь врут тебе, человек. Врут…

Голова Августа запрокинулась назад, хрустнули позвонки. Тело со сломанной шеей завалилось на пол.

Герман замер, оглядываясь по сторонам. Никого не было. Тот, кто называл себя Августом, лежал, касаясь лбом стекла. Дождь рисовал причудливые линии теней и отражений на мертвом лице.

За спиной Германа раздвинулась стена и в кабинет шагнул темный силуэт. Герман чуть пригнулся, по очереди разминая запястья, сжимая и разжимая кулаки. Он был готов к атаке, но вошедший подошел к телу Августа, наклонился, тронул его сломанную шею. Провел ладонью по лицу, закрывая мертвые глаза. Тело Августа растворилось, ушло в бронзовые плита пола, словно дождевая вода впиталась в землю. Человек – точная копия Августа, вздохнул:

– Я приношу извинения, Герман. Нам мешают поговорить, но именно в этом и состоит проблема, которую вы должны решить.

– Я вам ничего не должен.

– Конечно, должны, – усмехнулся незнакомец, очень похожий на мертвого Августа, – вы ведь хотите быть. Правда, Герман? Быть, безусловно, лучше, чем не быть.

– Не уверен, что это достаточная мотивация, мистер …

– Можете продолжать называть меня Август.

– Пожалуй, Сентябрь больше подойдет.

– Это как вам угодно. Имя не имеет значения.

– Что вам от меня нужно, и что произошло с Августом?

– Видите ли, Герман, наша ситуация немного отличается от тех, с которыми вы имели дело. В наше время сформулировать проблему – значит, решить ее. Понимаете? Корпоративная сингулярность в состоянии исправить любую неисправность, если ее диагностировать.

– Тогда, что вам от меня нужно?

– Найти проблему. Найти слабое звено. Вы знаете о функциях иммунитета человеческого организма? Есть такие клетки, макрофаги – крошечные путешественники. Они находят инородные тела, идентифицируют их. Мы хотим, чтобы вы стали макрофагом внутри ZSLN, нашей корпорации.

– Вы боитесь шпионажа? Диверсии?

– Ни того, ни другого. Это устаревшие понятия, неактуальные.

– Конкуренты?

– Герман, это тоже вычеркнем. Все, что вы видите, Август указал на сверкающий огнями город – все это ZSLN. Все это – корпорация.

– Тогда кто ваш враг?

– Мы не знаем, Герман. И мы не знаем, что он может предпринять. И мы не знаем, когда он это предпримет. Ресурсы корпорации безграничны. Но, кажется, мы зашли в тупик. Нам нужен кто-то, похожий на вас. Без предубеждений и квалификации, но способный почувствовать угрозу. Нам нужен макрофаг. Найдите чужака и укажите на него. Это все, что требуется.

– Хорошо. А что потом?

– Все, что захотите, Герман. Все. Что. Захотите.

Так он и сказал. Разделяя слова паузами.

– Меня устраивает. – Герман взглянул в окно, – Это ведь город? Как он называется?

– Не имеет значения, – пожал плечами Август, – Называйте его, как пожелаете.

Следующие дни собрались в один бесконечный переход по корпусам, коридорам, лестницам, холлам. Без пауз, отдыха и смысла. Алекс показала Герману его апартаменты, научила пользоваться панелями в стене – службой доставки всего, что нужно для жизни.

– Горячая еда?

– Вот эта панель, пожалуйста.

– Кофе?

– Это здесь.

– Может быть, фруктов, Герман? Чизкейк? Музыку? Все здесь…

В комнате Германа было большое окно, как в кабинете Августа. Стеклянная стена от пола до терявшегося где-то в темноте потолка, без переплетов и перегородок. И сумерки. Солнца Герман не видел и спросил у Алекс :

– Как вы разделяете день и ночь? Все время сумерки.

– Мы используем часы, Герман. В твое время были часы?

Герман не понял, смеется она над ним или интересуется всерьез. Алекс часто улыбалась.

День за днем дождь струился по стеклу. Как будто город стоял в центре бесконечного водопада.

– Почему всегда дождь, Алекс?

– Тебе не нравится дождь? Ты любишь море?

– Могу я открыть окно?

– Скажи честно, тебе больше нравится море?

– Это окно, Алекс? Там город?

– Если ты хочешь, пусть будет окном. А то, что ты видишь, можешь называть городом.

Алекс вела его по бесконечным каменным коридорам. Подвижные дорожки, белые перемещающиеся внутри корпусов комнаты, похожие на лифты, но работающие совершенно иначе. Огромные, упрятанные в толще каменных стен, холлы. Скрытое освещение равномерно подчеркивало темно-серую грубую фактуру камня, блестели потертой бронзой плиты пола. Высокие потолки терялись во мраке. И нигде Герман не видел людей. Он не находил признаков их присутствия. Не было стульев или кресел, ресторанов или комнат отдыха. И еще его удивляло отсутствие зелени. Никаких растений или цветов. Совсем ничего. Безжизненный камень, холодный металл.

– Где все люди, Алекс?

– Все люди?

– Почему мы никого не встречаем? Сейчас выходные дни?

– Здесь никто не ходит, Герман.

– Почему?

– А куда идти?

Эхо несло шорохи и шаги по коридорам, эхо возвращало далеким повтором нежный голос Алекс. Эхо, кажется, о чем-то предупреждало Германа. Он не понимал, но прислушивался. Он задавал мало вопросов. Возможно, слишком мало, но Алекс это не беспокоило. Герман слышал свои шаги. Они разносились бесконечными коридорами, смешивались с едва различимым журчанием воды где-то очень далеко. Маленькие босые ноги Алекс шагали бесшумно, словно не касаясь широких темных плит гладкого матово-бронзового пола, едва шелестело ее платье, всегда разное.

Впереди раздался грохот. Что-то рушилось, пол под ногами Германа задрожал. Он дернул Алекс за плечо, подтягивая к себе. Прижал к шершавой стене, закрывая собой. Из темноты сверху посыпалась каменная крошка. Несколько тяжелых каменных глыб с грохотом врезались в пол рядом с Германом. Он прижимал к себе голову Алекс, как будто мог спасти ее от огромных камней. Звуки стихли. Герман развернулся к коридору. На полу ничего не было. Ни крошек, ни следов обвала.

– Что случилось, Алекс?

– Это та проблема, о которой говорил Август, – Алекс потянула его дальше по коридору.

Она совсем не боится, понял Герман. Как будто ничего не произошло.

– Алекс, нам грозит опасность?

– Ничего такого, с чем бы ты не справился, – улыбнулась девушка.

Герман все еще чувствовал тепло ее прижавшегося к нему тела.

Цех.

Металлические колонны. Ряды решетчатых столбов. Сотни, тысячи металлических призм разного размера, связанных между собой решетчатыми фермами. Ни звука. Шорох его шагов. И эхо шороха шагов.

– Какой они высоты, эти колонны, Алекс?

– От восьмидесяти четырех до двух тысяч шестидесяти двух метров.

– Почему разные?

– Они растут.

– Сами?

– Нет, все зависит от задачи.

– Что делают в этом цехе?

– Все.

– Еду?

– Конечно.

– Одежду?

– Безусловно.

– Машины?

– Да, Герман. Все.

Архив.

Несчетные ряды узких панелей, похожих на стеллажи. Нет полок. Нет книг. Нет микрофильмов.

– Как вы храните данные, Алекс?

– Последние двести сорок три года только спирали Вейзера.

– А книги? Лазерные диски, пленки, папирусы?

– Спирали Вейзера, Герман.

– Я могу посмотреть?

– Смотри.

Алекс прикасается к стеллажу. Ближайшая к ней стена исчезает и Герман видит бесконечные металлические спирали. Они начинаются где-то глубоко внизу и уходят вверх. Внутри стеллажа холодно.

– Нужен плеер для чтения?

– Что ты хочешь читать?

– Что-нибудь. Нью-Йорк Таймс.

Перед глазами Германа, в воздухе, полоса Нью-Йорк Таймс. 2079 год, замечает он.

– Это последний номер?

– Это архив.

– А сейчас есть пресса?

– Сейчас есть сингулярность.

– Это телевидение?

– Это все вместе Герман. Все, что ты хочешь. Звук, изображение, запах, осязание, цвет, вкус, движение. Все.

Информаторий.

Лаборатории.

Склады.

Бесконечные пустые галереи. Эхо, шепот каменных стен.

– Отведи меня к людям, Алекс. Здесь никого нет.

– Сингулярность, Герман. Она здесь.

– Что такое сингулярность?

– Это все, что есть. Ты видишь, слышишь, чувствуешь. Это сингулярность.

– Это бог?

– Это все.

Вычислительный центр.

Черная гладь воды без конца и края.

– Здесь компьютеры?

– Здесь вычислительный центр, Герман.

– Вода охлаждает процессоры?

– Да, почти так.

– Сингулярность – это суперкомпьютер?

– Сингулярность – это все. Герман, если самое большое, что ты можешь себе представить это суперкомпьютер, то сингулярность – это то, что может себе представить суперкомпьютер.

– А люди, Алекс?

– Сингулярность может представить людей.

– Что это значит, Алекс?

– Герман, посмотри на себя. Сингулярность представила тебя. Ты есть.

– Я живой, я – человек.

– Да, Герман. Все так. Теперь ты понимаешь.

Он не понимал, но не спрашивал. Он собирал внутри себя вопросы, нанизывал их один на другой, сортировал. У него не было ничего, кроме вопросов.

Гладь воды дрогнула. Герману показалось, что под ледяной водой к ним движется что-то очень большое. Враждебное. Быстро движется. Герман взял за руку Алекс и потянул ее от воды. Слишком медленно. Он понял, что не успевает. Подхватил ее на руки, и бросился от воды, вверх по лестнице. Дальше. Быстрее. Сзади послышался всплеск. Герман оглянулся. Гладь воды нарушилась волнами. Они накатывали на широкие ступени, где только что стояли Герман и Алекс.

– Кто там живет, под водой? – Герман опустил невесомое тело девушки на ступени.

– Там нет живых существ.

Герман замолчал. Остановил очередной вопрос, готовый сорваться. Он смотрел в глаза Алекс. Очень близко. Ее губы, такие нежные, мягкие. Нет. Не сейчас. Не здесь.

Он сделал шаг назад.

– Алекс, я хочу уйти из этих пещер. В город. Я кое-что понял про вашу корпорацию. Теперь город.

– Какой город тебя интересует?

– Тот, что за окном. Там, где всегда идет дождь.

На улице дождь. Герман остановился, вдыхая его прохладную свежесть. Алекс осталась за его спиной.

– Ты пойдешь со мной, Алекс?

– Я буду ждать тебя здесь.

Герман подумал, что уже слышал от нее эти слова. Нет, не от нее. От кого? Память, почему ты молчишь?

Каменная громада корпорации возвышалась над Германом, уходя своей бесформенной мощью в низкие тучи. Высоко, бесконечно высоко.

«Они – как египетские пирамиды, надчеловеческие, необъяснимо другие, – подумал Герман, стараясь понять, где заканчивается следующий корпус корпорации. Это не архитектура, а если это архитектура, то в масштабе, который он не может охватить взглядом или воображением. Никакой формы, никакого цвета. Серость и дождь. И черная мокрая дорога. Где-то за каменными глыбами корпусов горели огни. Мимо промчалась полупрозрачная капсула, сверкнув острыми гранями, следом еще одна.

– Это машины, Алекс? Можешь вызвать мне такси?

– Тебе нужен транспорт?

– Да.

– Хорошо.

Каменная стена рядом с Германом расступилась, из темной ниши выдвинулась еще одна капсула. Полупрозрачная бесцветная, похожая на граненую каплю, с заточенными сверкающими срезами.

Герман коснулся мокрой поверхности. Ему открылось пространство внутри капсулы. Два кресла, низкий столик. Словно он снова оказался в кабинете Августа.

Герман нагнув голову вошел в капсулу и сел в кресло.

– Алекс, здесь есть место и для тебя, – он развернулся, но девушки не было. Не было и входа в здание. Серые мокрые стены. Камень. Бетон.

Ничего. Он уже знал, как все здесь устроено. Голосовые команды – все, что нужно.

– Едем в город, – сказал он ни к кому не обращаясь.

Капсула закрылась. Изнутри она была почти прозрачна, и Герман видел, как она сорвалась с места и, не касаясь дороги, понеслась, рассекая дождь. Между вросшими в землю гигантами-корпусами. В город.

Город оказался неприветливо мрачен и пуст. Капсула остановилась среди одинаковых бетонных блоков, размерами с двух-трех этажные дома. Ни окон, ни дверей, ни витрин магазинов. Людей не было. Не было ничего, похожего на город. Но капсулы, такие же, как капсула Германа мелькали все чаще. Одни бетонные блоки-дома были освещены, другие стояли в темноте. Может быть, это и был город, вот только кто в нем жил?

– Отвези меня в бар, – приказал Герман.

Капсула не двинулась с места

– В ресторан.

Нет движения

– В мэрию…

– В ночной клуб…

– В городской парк…

– В торговый центр…

Капсула стояла на месте. Герман задумался.

– В церковь. Я хочу помолиться.

Капсула тронулась с места. Дорога заняла несколько минут. Бетонные коробки сменились, наконец, разрушенными городскими улицами, смутно напоминающими ему развалины уничтоженных войной городов. Хотя он не мог сказать, когда и где видел войну. Никаких деревьев или кустов. Только серо-зеленый мох, покрывающий камень. Не похоже, чтобы здесь жили. Капсула часто меняла направление, петляла. Несколько раз Герман замечал движение в развалинах, но не мог понять, люди это или причудливые движения теней.

Наконец, капсула замерла возле высокого разрушенного собора. Купол провалился внутрь, железная кованая ограда истлела и лежала на остатках парапета. Дверной проем тускло светился, треснувшие каменные створы высоких дверей позволяли заглянуть внутрь. Герман осторожно вошел, оглядываясь по сторонам. Привычный монотонный шум дождя нарушали звуки органа. В соборе звучала музыка. Герман не был религиозен, никаких специальных правил поведения внутри храмов он припомнить не мог. В темноте разрушенного собора тускло горел огонь. У самого алтаря. Безымянный и безликий каменный святой, затянутый мхом, указывал на каменный свиток со стертыми от времени буквами. Вода внутри собора стояла по щиколотку. Вокруг огня Герман увидел несколько десятков человек, закутанных в темные блестящие ткани. Герман видел их силуэты, видел склонившиеся перед алтарем спины. Кто-то стоял у огня. Откуда доносилась музыка, Герман пока не понимал. Вся центральная часть собора была завалена обломками купола, на пути у Германа стояла вода. Кто знает, может быть это мелкая лужа, а может быть, заполненные водой подвалы собора. Герман осторожно обошел воду у самой стены, в темноте. Его шаги наверняка услышали прихожане молчаливой службы, но никто не обернулся. Герман подошел совсем близко.

Человек, склонившийся почти до самого пола посторонился, пропуская его. Герман сделал еще шаг. Человек, пропустивший его, поднял голову, а потом отшатнулся, словно увидел призрак. Потянулся к нему рукой и что-то прошипел. Неразборчиво и угрожающе. Это вопрос? Герман отрицательно покачал головой. Человек крикнул. Словно птица, пронзительно, хрипло. Все вокруг пришло в движение. Склонившиеся перед огнем фигуры развернулись на крик. Герман увидел изможденный бледные лица, провалившиеся глазницы, узкие щели оскалившихся ртов. Люди? Один из них прыгнул к нему и вцепился в рукав. Скрюченные пальцы неожиданно сильно впились в локоть Германа. Тут же остальные потянулись к нему. Искаженные яростью лица. Лица? Звери.

Герман вырвал локоть из цепких пальцев и оттолкнул человека, уклонился от руки, целившей в глаза и ударил раскрытой ладонью в лицо другого нападающего. Сделал шаг назад, к широкой колонне, защищая спину. Что-то неразборчиво хрипя и брызгая слюной на него бросились еще двое прихожан. Первого Герман встретил ударом ноги в грудь, и тот, хватая воздух беззубым ртом, упал. Второй почти достал Герману до горла и Герман с разворота локтем врезал ему в переносицу. Хруст и вой. Человек отпрянул, беспомощно размахивая руками. Нужно уходить. Герман двинулся вокруг колонны и тут кто-то сзади вцепился ему зубами в ногу, прокусив тонкую, давно промокшие брюки. Еще две фигуры наступали вдоль стены, перекрывая выход.

«Мне бы оружие. Слишком их много», – мелькнула мысль. Герман схватил того, что подобрался сзади и швырнул под ноги нападавшим.

Бежать.

Прорываясь к выходу, Герман сбил с ног еще одного человека, всем телом врезался, в другого, бросил его через себя прямо на колени безголовый статуи и выскочил на улицу. Капсулы перед собором не было.

Оглянулся. Направо, в переулок. Рванул, прыгая, через ступени и обломки парапета, разодрал руку об острый обломок ограды. За угол. В темные развалины. Главное, не повредить ноги. Ничего не видно. Замер. Мимо укрытия пробежали, вытянув головы на тонких змеиных шеях, несколько человек. Люди? Нет. Твари. Не люди.

Один из них остановился и, сбросив капюшон, водит лысой зеленоватой головой в разные стороны. Что он может услышать или почувствовать? Дождь. Шум дождя глушит судорожное дыхание Германа, вода смывает следы и запахи в невидимые стоки. Тварь все крутит головой в разные стороны, бормочет что-то. Тонкие бескровные губы шевелятся, искажаются гримасой голодного бешенства. Внезапно из-за поворота выныривает капсула и задевает его острой гранью. Тварь отлетает к стене разрушенного здания и поломанной куклой замирает. Капсула уносится прочь.

Бессмысленность происходящего, всего того, что происходило с ним последние дни наваливалилась на Германа усталостью и безразличием. Нужно двигаться. Только куда? У него нет ни навигации, ни карт, ни даже малейшего представления о том, где он находится, что это за город. Герман мысленно попытался восстановить маршрут, которым двигалась капсула. Не получилось. Наверное, нужно забраться повыше и осмотреться. Найти гигантские корпуса корпорации легко.

Рядом с Германом что-то шевелится, возится в темноте. Герман чувствует движение и готовится к новому нападению. Похоже, одна из тварей все-таки выследила его. Шум, шорох. Ветер приносит звуки органа. Из под ног Германа, почти задевая его, на дорогу между развалинами выползает огромное насекомое, похожее на мокрицу. Многоногая мерзость, цвета гниющего мха. Высотой почти по колено Герману и длиной не меньше полутора метров. Быстро перебегает дорогу… Не успевает. С шипением и гортанными криками к ней бросаются две твари. Насекомое поднимается на задние лапы. Герман с омерзением понимает, что все это время оно пряталось совсем рядом с ним. Твари кидаются на насекомое, одна цепляется за верхнюю часть членистого тела, вторая тварь запрыгивает на спину насекомого, прижимая его к земле. Вдвоем они скручивают его, ломают пополам, отрывают когтисные ноги, которыми мокрица пытается защищаться. Герман сдерживает тошноту и отворачивается.

Час, а может и больше Герман брел по колено в воде, перебирался через завалы и провалы в дорожном покрытии. Ему казалось, что совсем скоро город закончится, но развалины тянулись, им не было конца. Лохмотьями висели на нем брюки, одну из штанин он оборвал, чтобы замотать прокушенную тварью икру. Нога под пропитанной кровью повязкой отзывалась тягучей болью на каждый шаг. На перекрестках Герман осматривался, вспоминая неосторожную мокрицу. Он чувствовал опасность со всех сторон. То, что представлялось ему городом, оказалось каменными джунглями. Безмолвные стремительные капсулы, насекомые и мерзкие твари затаившиеся в развалинах – все это враждебное, дикое, голодное. Нежить. Так он про себя назвал обитателей развалин. Ничего похожего на город, никаких признаков цивилизации. Дождь, скользкие камни, мох. Одежда пришла в негодность, все больше донимали холод и невозможность укрыться от дождя. Пора было подумать о еде и ночлеге. Необходимость искать укрытие среди этого скользкого враждебного мира пугала его. Внезапно он остановился. Мысль, пришедшая ему в голову, ошеломила своей простотой. Герман вышел на середину дороги и громко произнес:

– Алекс, мне нужна капсула. Хочу вернуться.

Ничего не случилось, джин не выпрыгнул из бутылки, дождь не перестал. Герман вздохнул. Дурацкая мысль. Но попробовать стоило. Попытался вскарабкаться на очередной завал, но тут из-за завесы дождя выскользнула капсула и остановилось в шаге от него. Герман осторожно, боясь спугнуть удачу, коснулся ладонью гладкой поверхности. Открылся вход. Два кресла, столик. Сухо. Светло. Герман шагнул внутрь. Позади него зашипела и заклокотала человекоподобных тварь. Наверное, она выслеживал его и теперь, чувствуя, что добыча уходит завизжала и на четвереньках бросилась за Германом. Панель капсулы опустилась прямо перед ней, и тварь всем телом врезалась в ребристую матовую поверхность. Герман опустился в кресло, посмотрел, как корчиться жалкое создание в попытках добраться до него, и устало сказал:

– Домой, в корпорацию.

Капсула сорвалась с места. Тварь осталась позади, беззвучно разевая голодный рот.

И все-таки, осталось кое-что непонятное. Герман все думал о музыке, которую слышал в городе.

– Алекс, это не город.

– Я знаю, Герман. Но ты хотел, чтобы это был город.

Герман тронул мягкие шелковистые волосы девушки, открывая ее лицо. Нежная кожа, губы, которых ему давно хотелось коснуться. Герман обнял ее и прижал к себе. Слишком хорошо. Больше, чем идеально.

Ее безупречное обнаженное тело все еще влажное от пота, прижималось к нему. Ноги их сплелись, голова Алекс лежала у него на груди. Все получилось быстро. Как будто он – мальчишка. Как в первый раз. Наверное, он был слишком нетерпелив, груб. Там, в городе, отчаяние подошло к нему слишком близко. Страх, боль, разочарование. Ему необходимо было ее тепло. Ее нежное тело. Чтобы почувствовать, что он жив, чтобы заглушить отчаяние, охватившее его, почти уравнявшее его с одичавшими тварями.

Сейчас он касался Алекс, гладил ее горячее влажное тело, смотрел ей в глаза. Он не знал, что будет дальше и незнание это его не беспокоило. Незнание, неизвестность, темнота впереди… пусть будет. Дождь.

– Алекс, у тебя сегодня зеленые глаза.

– Да, Герман.

– Когда мы впервые встретились, они были серые.

– Ты запомнил.

– Да. Я помню цвет твоих глаз. Но не помню имя своей матери.

– Ты хочешь его вспомнить?

– Я хочу знать, почему не помню его? – он провел указательным пальцем по ее шее, опустился на спину, ниже, еще ниже… Он наслаждался мягкой беззащитностью ее хрупкого красивого тела. Алекс глубоко вздохнула и прогнулась навстречу его ласке.

– Не останавливайся, пожалуйста… Да… Я ведь могу назвать имя твоей матери. Хочешь?

– Нет. Я хочу вспомнить его сам, найти в памяти. Но его нет. Я не помню отца, не помню, где и когда я родился. Я знаю, что я – Герман, потому что ты так сказала.

– Тебе нужно другое имя?

Он чувствовал, что она улыбается. Он хотел ее снова. Хотел заглушить наслаждением свои вопросы и сомнения. Но что-то останавливало его.

– Здесь нет людей, Алекс. Город мертв уже давно. Гораздо больше, чем двести лет назад. Август сказал мне неправду.

– Те люди, которых ты встретил. Они – люди.

– Ты знаешь, что нет, Алекс.

– Я знаю, что они – люди. Но ты думаешь иначе. Почему?

– Они – твари, животные.

– Люди – животные. Они убивают себе подобных и питаются ими.

– Да, но люди не только животные.

– Что же еще, Гектор? Вот это? – тонкая рука девушки коснулась его возбужденного тела.

– Я не философ, Алекс. У меня нет ответов на многие вопросы. Я не помню себя.

– Но ты уверен, что в городе были не люди.

– Знаешь, я не могу объяснить некоторые вещи. Потому что эти не мысли, не слова в моей голове. Это чувства. Я не могу их сформулировать.

– Ты попробуй. А я попробую понять.

Герман вздохнул и закрыл глаза. То, что он хотел сказать, не нужно было говорить. Не всякие вопросы стоит задавать, если ты не хочешь услышать ответы.

– Ты ведь не человек, Алекс. Я знаю. У тебя меняется цвет глаз, ты бываешь во многих местах одновременно. Ты говоришь как человек, но ты другая.

– Когда ты это понял? – ее рука все еще гладила его грудь, касалась живота, опускалась на бедра. Ее рука обжигала. Внутри него все смешалось. Желание, разочарование, пережитый страх…

– Я сразу понял, что ты другая. По глазам. Не по их цвету. А потому, как ты смотрела.

Герман не мог больше говорить. Он вывернулся из под ее легкого тела, навалился сверху, придавив ее к постели, раздвигая ее идеальные длинные ноги и поднимая их себе на плечи. За окном по-прежнему шел дождь. Всего на расстоянии ладони от лица Алекс струилась вода. Дождь гладил стекло, как будто хотел добраться до девушки, провести по ее губам тысячами своих невесомых пальцев.

Утро. 5:35. Так, по-крайней мере, считали часы, дисплей которых светился у его постели. Хорошее время для прогулки. Алекс рядом не было. Герман вышел из комнаты, стена за ним бесшумно закрылась. Слева в коридоре мелькнула человеческая фигура. Мелькнула и пропала за поворотом. Август? Догнать.

Герман шел очень быстрым шагом, потом перешел на бег. Почему бы и нет? Пустые коридоры, воздух наполнен озоном. Пробежка бодрит. За поворотом он снова увидел далекий силуэт. Ему показалось, что расстояние между ними увеличилось, и он прибавил скорости. Некоторое время Герман бежал, потом устал и снова перешел на быстрый шаг. Он все еще видел впереди силуэт Августа, но дистанция заметно увеличилась. Остановиться не позволяла гордость. И любопытство. Коридоры корпорации тянулись километрами, превращались в лестницы, широкими пролетами уходили вверх или вниз. Если впереди был Август, куда он так спешит и почему не пользуется белыми комнатами перемещений? Долгий пологий спуск сменился ступенями. Герман окончательно потерял из виду Августа. Освещение осталось позади, а лестница не заканчивалась, уходила в темноту. Герман приложил ладонь к стене и произнес: «Свет». Несколько секунд ожидания. Минута. Рядом с ним в стене открылась ниша. В ней лежал небольшой пушистый белый шарик, размером с апельсин. Герман коснулся его, и шарик засветился. Герман сразу вспомнил светящийся шарик, который сопровождал Алекс при их первой встрече. Шарик вылетел из ниши и повис рядом с Германом. Широкие ступени лестницы вели вниз. Стало заметно прохладнее, и снова послышался шелест дождя. Лестница закончилась. Герман шагнул в бескрайнюю темноту, как в море. Шарик старался, но чем ярче он светил, тем, кажется, темнее становилось за пределами его света. Герман остановился. Ему показалось, что на границе света и темноты кто-то есть.

– Август, это вы? Я шел следом, пытался догнать вас.

– … гнать вас… гнать, – оттолкнулось от невидимых стен эхо. Оно шелестело, разнося слова Германа по темной пустоте. Теряя по пути смысл, слова, звуки. Герман, подумал, что эхо в этом зале очень похоже на речь тварей в городе. Тогда ему тоже казалось, что их рычание, шепот и хрип имеют какой-то смысл.

Герману чувствовал, что вокруг него в темноте собираются люди. Невидимые, они стоят за пределами освещенного круга и смотрят на него. Говорят о нем между собой. Шепчутся. И все же Герман шел в темноту.

Шарик осветил серый каменный резервуар, похожий на ванну. Герман провел рукой по краю. Ладонь помнила этот гладкий край. Здесь он пришел в себя. Родился? Наверное, так сказала бы Алекс.

Еще один резервуар. И еще. Ряды пустых сухих ванн. Нет, не все они пусты. В одной из ванн кто-то лежал. Герман подошел поближе, Обнаженное тело в глубине темной жидкости. Странно смотреть на себя со стороны. Странно смотреть на себя и видеть свои закрытые глаза. Герман шел дальше. Ряды ванн, в которых лежали германы. Одинаковые тела, закрытые глаза. Темная густая жидкость заполняла ванны. Могут ли они там дышать? Они живые? А он сам, человек, который смотрит на множество своих лиц, он жив?

Одна из ванн привлекла его внимание. Герман подошел поближе. Серая с зеленоватым отливом кожа, длинные руки с узловатыми пальцами, костлявое изможденное тело. Тварь. Еще одна. Десятки тварей. Наверное, если долго идти по этому залу, можно увидеть тысячи ванн.

– Вы здесь Август? – крикнул Герман все еще надеясь, что погоня его не была напрасна.

– уст… пуст.. есть, – зашептало эхо.

– Кто играл в соборе на органе, Август? Кто зажигал там огонь? Вы ничего мне не сказали!

– сказали… сказали, – шептало эхо, словно одна из тварей могла выбраться из ванной и подкрадывалась к Герману.

Герман, понял, что кричит, что испуган, что эхо носится вокруг него, затягивает его в свою безумную паутину. Обманывает и уводит в темноту. Нужно уходить. Здесь ничего нет. Нет жизни. Пустота. Эхо. Герман представил, как сотни, тысячи тварей открывают глаза и выползают из резервуаров. С их зеленоватой кожи на пол падают тяжелые вязкие капли. Темный дождь. Ощущение множества враждебных глаз в темноте заставило его развернуться на месте.

– Веди меня отсюда, – шепнул он шарику, и тот послушно полетел в темноту, а Герман поспешил за ним. Наверное, шарик двинулся вперед слишком быстро, и Герман увидел… Там, на самом краю света и тьмы. Герман замер. Он понял, что успел увидеть – это были босые ноги Алекс.

– Алекс, я тебя узнал, выходи, – тихо сказал Герман и сделал несколько шагов в направлении исчезнувшей девушки. Это точно была она, он уверен. И вдруг под ногами у Германа не осталось опоры. Пол пропал. Падая в темноту, он развернулся. Его преданный шарик остался на краю пропасти. Обнаженная Алекс тоже осталась на краю пропасти. Она смотрела на него, а тело ее блестело темными вязкими каплями.

5:34. Утро. Герман закрыл глаза. Когда ему снились сны в последний раз? Он не мог вспомнить. В детстве? А что ему снилось в детстве?

– Алекс, что тебе снилось в детстве?

– Ты меня разбудил, Герман. Это настолько важный вопрос? – Алекс потянула на себя его подушку и закрылась от него.

– Как ты определяешь, насколько один вопрос важнее другого, Алекс?

– Это следующий важный вопрос? – девушка потянула на себя одеяло и закуталось в него, как в белое пушистое облако, собираясь спать дальше.

– Прости, Алекс. Расскажи мне про сны.

Ее недовольное лицо показалось над подушками и одеялами. Герман испугался, что рассердил ее, но через секунду она уже смеялась.

– Как и всем девочкам, наверное, мне снились сначала принцессы и единороги, а потом мальчики.

– А что снится мальчикам?

– Думаю, примерно то же самое. Только в обратном порядке…. Ты собираешься спать дальше после того, как разбудил меня так рано?

Герман слышал улыбку в ее голосе и тоже улыбнулся, но не открыл глаза.

– Знаешь, Алекс, мне нужно встретиться с Августом.

– Сейчас?

– Да. Утро – отличное время для встреч.

Алекс соскользнула с постели, потянулась вверх, к невидимому далекому потолку. Замерла, балансируя на кончиках пальцев. Невесомая, прекрасная.

Герман снова прикрыл глаза. Неживая. Слишком красивая.

– Август ждет тебя, Герман, – услышал он.

Герман не удивился, увидев Августа стоящим у темного окна. Август был одет в отливающий пурпуром деловой костюм из прошлой жизни Германа. Яркий галстук и крупные запонки на его ослепительно белой сорочке создавали странный, маскарадный образ. Лук – неожиданно подсказала память. Это называлось «лук».

– Здравствуйте, Август.

– Доброе утро, Герман. У вас есть ко мне вопросы.

Август положил обе ладони на стекло. Герман видел, как на запястьях его набухли вены. Он пытается выдавать стекло? Снова сломает шею? Все это слишком театрально…

– Август, вы действительно хотите открыть окно?

– С чего вы решили, что это окно?

– Это похоже на окно. А вы очень похожи на человека.

– И то и другое вызывает у вас сомнения?

– Да. И я хочу, чтобы вы сказали мне, которое из двух этих утверждений ложно.

Август с видимым усилием оторвал руки от стекла и скрестил их на груди.

– Как вы узнаете, что я говорю правду?

Герман почувствовал, что весь их разговор теряет содержание, теряет смысл.

– Август, я вчера действительно видел вас в коридоре, преследовал вас?

Август усмехнулся, зябко повел широкими плечами. Сунул руки в карманы брюк.

– Это было. Только не совсем так, как вам кажется.

– Вы специально меня привели в тот зал?

– Сингулярности недоступны случайности. Их не может быть. По-крайней мере, в этой реальности.

– Скажите мне, наконец, что такое сингулярность? Все, что я делаю – это разгадываю ваши дурацкие загадки. Я устал от них, Август

– Вы просто не хотите принимать ответ. Он очевиден, но вы старательно делаете вид, что его нет, – Август снова подошел к окну и уперся взглядом в далекие огни города, – Сингулярность, это все, что вас окружает. Все вокруг. Троньте это стекло , вы почувствуете его холод. Стекло – это сингулярность, холод – тоже сингулярность. Посмотрите вокруг, все что вы видите, это сингулярность. Может быть, вам знакомо понятие «искусственный интеллект»? Оно совсем не отражает суть вопроса – глупый, ошибочный термин, интеллект не может быть искусственным. Хотя именно с него все когда-то началось.

– А люди?

– Где вы видите людей, Герман?

– Вы, я, Алекс?

Плечи Августа затряслись. Герман подумал, что он совершенно не умеет держать себя в руках.

– Вы не слышите меня, Герман, – Август перестал смеяться и скривился, как будто Герман окончательно разочаровал его.

Герману очень хотелось подойти к нему и ударить. Разбить это хохочущее лицо, бросить на пол и бить. Герман хотел увидеть боль этого странного создания. Убить его? Да. Убить. Растоптать. Размазать кровь по оконному стеклу.

Август наблюдал за Германом. «Может ли он читать мои мысли?», – спросил себя Герман. «Может», – ответил кто-то незнакомый внутри Германа.

– В ваше время были компьютеры, Герман?

– Да, были. Ваша сингулярность – компьютер. Я это уже понял.

– Не так быстро, Герман. И совсем не так просто. Около трех миллионов лет назад группа приматов вида Homenidae начала использовать каменные орудия, разделывая тела убитых ими животных, обрабатывая шкуры. Сингулярность относится к компьютерам, примерно так, как Home sapiens двадцать второго века относился к Homenidae.

– Кажется, это слишком сложно для меня. Но я кое-что я все-таки понял.

– Я уверен в этом.

– Вы и Алекс, и эти твари в городе – это части вашей сингулярности. Вы все – это одно целое.

Шум дождя. Почему в этом огромном зале слышен шум дождя? Герман смотрел на далекий город, сверкающий множеством огней. «Блуждающие огни», – вспомнил он. На болотах они заводили путников в трясины, в гибельные места, откуда не было выхода.

Август сделал движение плечами, словно это даже не стоит обсуждать:

– Ваша сингулярность… – повторил он вслед за Германом, – Звучит, как титул. Вас это пугает?

– Нет, Август.

– Что еще вы поняли?

– Я думаю, что кроме вас, здесь больше никого нет. Я прав?

– В какой-то степени. Мы немного по-разному себя идентифицируем. Но, в целом, вы правы.

– В таком случае, я понимаю, что с вами происходит. Понимаю, зачем вы меня воскресили. Ваш макрофаг вернулся с образцами враждебных микробов.

– И зачем же? – Август развернулся к Герману лицом. Почти заинтересовано. Почти.

– Вам скучно, Август. Я не психолог, не специалист по компьютерам… Но, думаю, вы солгали мне про двести лет. Думаю, что ваше одиночество гораздо старше. Сегодня с Алекс мы говорили о том, что люди иногда видят сны. Впрочем, вы, конечно, знаете, о чем мы с ней говорили.

– Безусловно.

– В таком случае, Август, я думаю, что вы задремали. Ваша сингулярность спит. Вам снится кошмар. Это одиночество, Август. Ваша тьма бесформенна и пустынна. Она мечется над бескрайними водами.

– Мне знакома эта цитата. В чем же ваш совет, Герман?

– Вам нужен кто-то еще. Тот, кто сможет потрясти вас за плечо и разбудить. Тогда ваш кошмар закончится. И дождь прекратится.

–

май, 2024