— Назовите вашу фамилию, имя и отчество.

— Я уже говорила.

— Начнем сначала, мы ведь никуда не торопимся?

В маленьком тесном кабинете сильно накурено, окно открыто, но даже оно не дает свежего воздуха. На нем решетка, а за ним, снаружи — февральская морозная ночь.

Стол завален бумагами, папками, там же стоит недопитая кружка чая с красной звездой на белом фоне. Мужчина морщится, делая глубокую затяжку, смотрит на меня сквозь сигаретный дым и что-то, не глядя, чиркает в блокноте. Рисует, что ли, понять не могу.

— Это допрос? Вы допрашиваете меня? На каком основании?

— Мне повторить вопрос? Или сказать его громче?

Повторять не надо, я девушка не тупая. Но упорно молчу, рассматривая мужика через отросшую темную челку. Ему около сорока, но я бы дала больше. Усталый, обросший и заросший, под глазами мешки — наверняка проблемы с почками на фоне алкоголизма.

Черная водолазка, на спинке стула потертая кожанка-авиатор. Такой стандартный мент, опер, замученный работой и начальством, которое требует больше раскрытых преступлений. А статистика хромает, все из-за того же алкоголя.

А для меня все происходящее, как второсортное кино или дешевый сериал. Там такие же замученные менты сидят в таких же прокуренных кабинетах и допрашивают вот таких, как я, глупых куриц. Сейчас он добрый, все так вежливо… почти. Мол, назовите свою фамилию, словно он ее не знает: недавно только крутил паспорт в руках, читая и сканируя каждую страницу.

— Фамилия, имя, отчество?

— Туманова Виталина Робертовна.

Мужчина снова делает жадную затяжку— почти до фильтра, — выпуская дым в сторону окна, тушит окурок в переполненной пепельнице:

— Та самая Туманова? Неужели?

Морщусь, опускаю глаза, смотрю на руки, начинает бить озноб. Засохшие пятна крови на руках, одежде, пальцы от нее розового цвета, пытаюсь оттереть, не получается.

Его вопрос про «ту самую Туманову» вполне уместен, фамилия достаточно знаменитая была в свое время.

— Место рождения?

— В паспорте написано.

— Я тебя спросил, Туманова.

— Город N.

— Дата рождения?

— Первое января две тысячи пятого года.

— Совершеннолетняя уже?

— Да.

— Значит, сядешь на всю катушку за убийство.

— Я не убивала! Я никого не убивала! Это я вызвала полицию, это я обо всем сообщила, я не убийца!

Поднимаю голову, смотрю открыто, убирая с лица волосы, срываюсь на крик, слезы наворачиваются на глаза, кусаю губы. Я так хочу, чтобы он мне верил!

Мужик зависает на долю секунды, кашляет, тянется за новой сигаретой. Всегда нравилась мужчинам постарше, даже когда совсем была малолеткой. Не знаю, что во мне так или, наоборот, не так, но удовольствия от этого мало, точнее, одни проблемы.

— В таком случае, как ты оказалась рядом с трупом?

Молчу. Часто дышу. Прикрываю глаза на несколько секунд, в сознании вспыхивают яркие картинки. В гостиной полумрак, на полу что-то лежит, в луже крови отражается свет фонарей за окном.

Нервы сдают, в горле ком, слезы текут по щекам сами собой. Это как некий транс и непринятие ситуации. Нет, это все не со мной произошло, этого не может быть на самом деле, это сон, бред. Чья-то злая шутка.

Смотрю на кружку с красной звездой — копия кремлевской. Сжимаю кулаки, ногти до боли впиваются в кожу. Хочу хоть как-то прийти в себя и мыслить здраво.

— Ну, чего замолчала, Виталина Туманова? А я тебе расскажу, подробно расскажу. В красках, чтобы ты тут не сидела и не моргала ресницами, строя из себя невинную девочку. Я тебе расскажу наизусть статью, по которой ты сядешь.

Мужчина говорит четко, повышая с каждым произнесенным словом голос, а меня вновь накрывает истерика, потому что я не виновата.

Я ни в чем не виновата. Лишь в том, что родилась, и то не просила об этом.

Этого не может быть. Потому что не может быть со мной.

— Я никого не убивала. Я никого не убивала, никого…

В груди кольнуло, уже в третий раз за ночь, но сейчас должно пройти, так теперь часто бывало.

— Да ладно? Точно?

— Я сказала! Нет!

— Ого-го, да ты не овца, как прикидывалась до этого. Крутая, да? Вся в папашу своего крутая? А напомнить, как он кончил?

— Нет, мне не надо ни о чем напоминать! Но все, что со мной сейчас здесь происходит, это называется беспределом! Вы не имеете права меня допрашивать без адвоката и предъявлять обвинения без доказательств! — Я вскакиваю со стула, упираясь кулаками в стол.

— А ну сядь и рот закрой! В папашу своего решила поиграть? Не выйдет!

— Я требую звонок и адвоката!

— Сядь, сказал, и рот закрой! — Мужчина стучит по столу ладонью, чуть не опрокидывая пепельницу на пол. — За тобой уже едут, но это не говорит о том, что ты невиновна. Все вы овцы невинные, ничего не делали и ничего не видели. Думаешь, ты одна такая сидела напротив меня и лила слезы? Только вчера девица одна так же плакала, говорила, ничего не делала, а сама сожителя топором зарубила, пока он спал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Сажусь на место, мысли путаются, но надо действительно держать эмоции под контролем. Нет, топором бы я точно не могла никого зарубить, хотя кандидатура есть.

Но все, что в последнее время происходит в моей жизни, напоминает один большой кошмар. Считала, что хуже уже быть не может, что я прошла почти все круги своего ада, но то, что случилось сегодня ночью, стало настоящим кошмаром.

— Можно мне воды?

— Можно, там графин на тумбочке, налей сама.

Мужчине позвонили, отвечал односложно, вопросов не задавал, только слушал и смотрел в мою сторону. Пытаясь успокоиться, дрожащими руками налила стакан воды из графина, начала пить мелкими глотками.

Я спала в своей комнате, задернув шторы, ничего не слышала, абсолютно ничего, что происходило в доме. А народу в нем всегда было достаточно, еще камеры.

Вернулась на свое место, холодными пальцами сжав стакан. Знобит даже в пальто, накинутом на пижаму, в кроссовках зябнут голые ноги.

Меня не могут посадить в тюрьму, не могут сейчас предъявлять обвинения без суда и следствия. И этот человек не имеет права кидаться обвинениями.

Но с чего начался мой кошмар? Что стало той точкой невозврата к прежней, как я считала, вполне счастливой жизни?

Рождественский концерт, куда мать приехала со своим новым мужем?

Или это случилось еще раньше?

— Вот тебе бумага и ручка, садись за тот стол, пиши все. Как все было. Где была, что делала, как убила свою мать.

— Я ее не убивала! — Вновь не сдерживаю эмоции, сминаю бумагу пальцами, сжимая их в кулак.

— Где она?

Мне достаточно лишь услышать голос, как цепенею на месте, спину сковывает холод.

Громко хлопает дверь, в кабинет входит мужчина, за ним еще несколько человек, но все рядом с ним кажутся ничтожными и мелкими. Воздух стал сгущаться, энергия — концентрироваться.

— Что она здесь делает?! Я спрашиваю: что?!

— Черт… — Следователь морщится, представляю, как ему сейчас стремно.

— Вита, подойди ко мне! Тебе сделали больно? — Мужчина тянет ко мне руку — черная перчатка, крупная ладонь.

— Нет, нет… Не надо, не трогай меня… нет…

— Подойди ко мне, пойдем, все будет хорошо.

— Нет, нет, это ты! Это ты убил ее! Ты!

— Не говори глупости, дай руку, и пойдем! Мы во всем разберемся дома. — Несколько шагов — и он рядом, стальной хваткой до боли сжимая плечи. — Посмотри на меня!

— Это все ты, я знаю, это все ты виноват!

— Тихо, тихо, девочка, тихо.

— Отпусти.

Заставляет меня смотреть на него, сжав пальцами подбородок:

— Разве ты не поняла еще, что ты моя?!

— Это неправильно.

— Мне решать, что правильно, а что нет! Ты МОЯ, и никто не имеет права даже касаться тебя!

Молчу, ледяной взгляд холодом пробирает до костей. Все, что происходит после встречи с этим мужчиной, все неправильно.

Он решил разрушить мою жизнь, растоптать, лишить будущего. Но страшнее всего, он решил, что я принадлежу ему.

Я кукла для него — красивая, хрупкая, доверчивая.

Он монстр.

Он мой отчим.

«У каждого своя одержимость…»

За месяц до описанных в прологе событий

— Что там?

— Полный зал.

— Господи, я так волнуюсь, даже ладошки вспотели, не представляю, как мы будем танцевать выпускной спектакль!

— И я не представляю, а народ все идет и идет.

Девочки толпились около кулисы, подглядывая сквозь тонкую щель за зрительным залом, переминаясь в пуантах с ноги на ногу. Тонкие, легкие, красивые, как мотыльки.

— Туманова, ты готова? Мы надеемся, ты не облажаешься, как на последнем прогоне, а то стыдно будет запороть рождественский концерт твоим падением, но будет забавно, да, девчонки?

Блондинка перестала подглядывать за зрительным залом, посмотрела на меня. Разминаюсь в темном углу, не обращая ни на кого внимания. Со стороны может казаться, что мне совсем неинтересно, что там происходит и сколько собралось гостей, но это не так.

— Афанасьева, ты за себя волнуйся, смотри под ноги, мало ли что там будет рассыпано.

Даже не оборачиваюсь, не удостаиваю вниманием сделавшую колкий выпад блондинку, продолжая разминаться. Но волнение нарастает с каждой секундой… Плох тот актер, который не боится сцены, я боялась, но боролась с этим.

Положила влажные ладони на талию, чувствуя, как пот стекает по обнаженной спине, переживаю жутко. Мне дали главную роль, и ее нельзя исполнить плохо. Будет реально стремно, если я облажаюсь.

Странно, что руководство выбрало в качестве ежегодного благотворительного рождественского спектакля в этом году «Ромео и Джульетту», а еще странно, что именно я исполняю главную партию — повезло, можно сказать.

Такое себе было везение, но я должна показать всем, на что я способна, выложиться на сто процентов. Сделать первый шаг в будущее, в мир балета, в мир моей мечты, где я, безусловно, должна блистать на лучших сценах мира. И неважно, какие у тебя данные, нужно верить, идти вперед и ни на кого не обращать внимания, например на таких, как выскочка Афанасьева.

Но я еще не знала, даже предположить не могла, с кем меня ждет встреча этим вечером.

— Слушай, Туманова, все спросить хотела, это правда, что твой папаша был бандитом, и его грохнул киллер? А то слухи ходят разные. — Блондинка спросила как бы между прочим, понимая, что заденет, выведет меня из равновесия.

Но вопрос так и остался без ответа — появилась директриса, промчалась мимо, крикнула, что прозвенел первый звонок, всем быть максимально собранными и не позорить академию. Я мазнула по Афанасьевой взглядом, ее подружки продолжали смотреть за кулисы, отошла в сторону, взяла бутылку с водой, сделала несколько мелких глотков.

Вот бы папа был жив и на самом деле увидел, он бы гордился своей дочерью. Но у меня никого нет, значит, и гордиться некому. Матери я давно уже не нужна, никому не нужна. А может, это даже и хорошо: меньше нервов и проблем с родственниками, с их мнением.

За кулисами была суета, я отошла в угол, посмотрела на себя в потускневшее от времени зеркало. В нем отражалась невысокая худощавая девушка, темные волосы собраны в тугой низкий пучок, яркий грим, накладные ресницы, белая кожа, выпирающие ключицы, тонкие руки, стройные длинные ноги; ярко-красное струящееся легкое платье с асимметричным подолом.

Джульетта готова идти на бал, не хватает только маски. На бал, где она встретит своего Ромео, но это все впереди. В груди кольнуло, боль растеклась по телу, я поморщилась, глубоко вздохнула, втягивая воздух носом.

Нужно успокоиться, это все нервы, это сейчас пройдет.

— Так, уже второй звонок, всем занять свои места. Туманова, где твой Ромео, где его черти носят? Авдеев! Где Авдеев? Костя!

— Да здесь я, Мария Кирилловна, от вас оглохнуть можно.

— Поговори мне еще, быстро собрался и все сделал как надо, у нас полный зал меценатов и бизнесменов. Если нам не дадут денег, останемся без новых компьютеров и бального зала.

— Хорошо все будет, да, Туманова, ты же не рухнешь на меня?

— Нет, Авдеев, если что и рухнет, так это твое огромное самомнение и чувство юмора.

Костик был вполне безобидным, а сказанное — шуткой, но вот от кого стоило ждать гадости, так это от его подружки. Это она должна была танцевать партию Джульетты, но на катке вывихнула лодыжку. Досадный и обидный случай, не повезло, не судьба.

— Чувство юмора у тебя ужасное.

— Да пошел ты!

— Все, закончили, Афанасьева, девочки, на свои места. Не подведите меня, а то я вам устрою каникулы. Никто никуда не поедет, будете пахать у станка до седьмого пота.

Директриса убежала, прозвенел третий звонок, но тяжелый занавес еще не поднимали несколько минут, все стали переглядываться, не понимая, что происходит. Но когда наконец раздались аплодисменты, все успокоились и заняли свои места. Я снова поморщилась от боли в груди, но уже не такой сильной, надела маску, Авдеев подмигнул.

Музыка прошлась вибрациями по телу, пошла массовка, я прикрыла на секунду глаза, расслабилась, легко выбежала на сцену, делая гран жете. Так же легко приземлилась, улыбаясь в ярких лучах софитов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Когда прозвенел третий звонок и занавес слегка дернулся, колыхаясь тяжелой тканью, в зрительный зал вошел мужчина. Он шел медленно, снимая на ходу перчатки, в укороченном черном пальто, плечи припорошены снегом. Среди зрителей пошел гул, но стоило помощнику, что шел позади за мужчиной, обернуться, все замолчали.

— Почему не начинают? — Он протянул перчатки помощнику.

— Вас ждут.

Остановился у седьмого ряда в проходе, снял пальто, отдал его, поправил пиджак. Высокий, широкие плечи, с хищным взглядом и темной щетиной, он сел в свободное кресло рядом с яркой брюнеткой.

— Уже можно, пусть начинают.

Помощник кивнул, быстро скрылся, брюнетка прильнула к плечу, провела пальцами по рукаву пиджака, но сразу отдернула руку, поймав недовольный взгляд.

— Почему так долго? — спросила шепотом.

— Дела. И я тебя просил не задавать мне таких вопросов.

— Извини.

Прогремела музыка, на сцене начало что-то происходить, мужчине было это неинтересно, он достал телефон, стал проверять почту. Было слишком много дел, чтобы отвлекаться на балет, в котором он ничего не понимал.

— Это она, Дима, посмотри, это она.

— Кто?

— Дочь моя, я же говорила, мы ради нее прилетели, я наконец должна вас познакомить.

Мужчина убрал телефон, взглянул на сцену, там было слишком много движения, но взгляд цеплялся к тонкой фигурке девушки в красном. Она легко взлетала, взмахивала длинными ногами, кружилась, стоя на пальцах, и при этом улыбалась.

Нет, это была не девочка с фотографии, которую ему показывал Вальтер, это была молодая женщина. Красивая, яркая, тонкая, с ослепительной улыбкой и невероятной гибкостью.

Закинул ногу на ногу, откинулся на кресле. Но чем дольше он смотрел, как девушка танцует, тем четче в голове пульсировала мысль, состоящая из двух слов.

«ОНА МОЯ».

С этой минуты и до того момента, пока он не передумает.

Все, что когда-то принадлежало Туманову, теперь досталось ему.

Бизнес, дом, жена.

Теперь и его дочь.

Все так удачно сложилось.

Если бы не музыка, то тишина за столом была бы оглушительной.

Держу спину ровно, смотрю в тарелку, перебираю вилкой и ножом рыбу. Не хочу есть, даже тошнит. Не от еды, а от ситуации, от этого странного ужина.

А еще больше от матери, которая вот так просто может ворваться в жизнь уже взрослого и совершеннолетнего ребенка, устанавливать свои правила и что-то требовать. Не просто просить, а ставить условия, и все это делать с милой улыбкой доброго ангела.

Я даже не ожидала ее увидеть после завершения концерта. Перед этим не было ни звонка, ни сообщения о том, что она прилетит. Но выступление прошло на удивление хорошо, поэтому появление Инны Тумановой вызвало не такие сильные эмоции и не настолько яркую реакцию, какую можно было ожидать.

Мать удивила потом. Сильно удивила.

Я отработала свою партию хорошо, конечно, были небольшие помарки, от укоризненного взгляда Симоны было не спрятаться. По мимике, по тому, как слегка приподнималась ее левая бровь и губы сливались в одну линию, было видно, что она чем-то недовольна. Впрочем, это было ее обычное состояние.

Симона Марковна требовала от всех нас выкладываться на пределе своих возможностей. На каждом уроке выжимала последние соки, закаляя хрупких тонких девочек и мальчиков, как горячую сталь, раскаляя докрасна, а потом окуная в ледяную воду.

Воспитывая оловянных солдатиков, безупречных, совершенных куколок-балерин, что по одному движению ручки и поворотному механизму на шкатулке должны танцевать и радовать. Но в то же время твердила о том, что мы должны быть индивидуальны, что в каждом взмахе руки и повороте головы должны быть чувственность, душа, характер.

Не все пойдут в эту профессию, но все о ней мечтают. Мест хватит не для каждого, а те места, которые есть, достанутся самым трудолюбивым. Самым достойным, упорным, готовым пойти на самоотречение ради сцены, ослепительного света софитов и взрывов аплодисментов.

Когда во время тех самых аплодисментов и поклона на сцену вынесли огромную корзину багрово-красных роз, удивились, кажется, все, кроме меня. Я решила, что это цветы Симоне, нашему балетмейстеру и педагогу по хореографии, или директрисе от каких-нибудь богатых спонсоров.

Оказалось, что они для меня.

За кулисами долго не могла отдышаться, мелкими глотками пила воду из бутылки. Афанасьева прошла мимо, нарочно задев плечом, Авдеев дернул ее за руку и крикнул в спину, что она сучка.

— Ты как, нормально?

— Да, хорошо все.

— Ты молодец, Вита, мне понравилось.

— Из твоих уст это звучит как что-то неприличное. Но спасибо, было круто, и ты, Авдеев, тоже молодец.

Костя — неплохой парень, с ним приятно общаться, когда его заносчивой подружки нет на горизонте.

— Туманова, я не собираюсь таскать за тебя этот веник. И я тебя предупредила, я всех предупреждаю: чтобы никаких мужиков в академии! А тот мужик, который принес сюда эти цветы, явно не из бедных.

Мария Кирилловна поставила у ног корзину, начала отчитывать и грозить отчислением, а я понятия не имела, от кого мог быть этот букет.

— Он для меня?

— Оказалось, что да, дядечка один шепнул на ухо, кому передать.

— Вам шепнул? Кто?

— Мне откуда знать кто? Это я должна у тебя спросить. И я тебя предупредила: если узнаю, если что-то пикантное и порочащее академию всплывет наружу, ты первая полетишь отсюда к чертям.

Директриса убежала, оставив нас с Авдеевым рассматривать розы.

— Да ты крутая, Туманова, реально от поклонника?

— Нет, я не знаю. У меня нет поклонников.

— Такие букеты дарят за талант. Завидую. Помочь донести?

— Может, тут его оставить? Я правда не знаю, от кого он.

— Виталина!

По спине пробежал холодок, я резко обернулась на голос, встретившись взглядом с миниатюрной брюнеткой в светлом брючном костюме и с норковой шубой на плечах.

— Мама?

— Ну я же просила называть меня просто Инна. Иди же ко мне, обнимемся. Какая же ты стала красавица, а танцевала просто восхитительно!

Мать кидается на шею, от приторно-сладкого парфюма становится нечем дышать. Обнимает, Авдеев многозначительно заводит глаза под лоб, кивает в знак того, что ему нужно идти, берет корзину с розами.

— Ты что здесь делаешь?

— Как что? Прилетела посмотреть, как моя прелестная дочь танцует главную партию — и делает это великолепно!

— А если серьезно?

Мать отошла на шаг, поправляя одновременно прическу и шубу на плечах. Для кого-то было нормально видеть своих родителей на рождественском концерте, это вообще нормально, но только не для меня. Последний раз мы виделись чуть больше года назад, мать была занята чем-то более важным, чем выступление ребенка, но звонила первого числа, поздравляла с днем рождения и ни слова не сказала, что приедет.

— Вита, ты не рада?

Не знаю, как выразить ей свои эмоции. Рада ли я? Мне все равно, давно уже все равно на то, приедет она или нет. За семь лет в академии я привыкла к тому, что у меня нет матери. Что у меня вообще никого нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ну чего ты такая хмурая? Давай иди переодевайся, через два часа у нас ужин, столик в «Пармезане» заказан, у меня для тебя сюрприз. Я позвоню, за тобой приедет машина, и с Марией Кирилловной я договорилась.

Не люблю сюрпризы.

— Я не голодна.

Мать поджимает губы, в глазах недовольство, а у меня даже язык не поворачивается назвать ее матерью. Со стороны она казалась моей старшей сестрой — молодая, яркая женщина, на лице ни одной морщинки, все подтянуто и затянуто. Полные губы, выпирающие скулы, ярко-синие глаза. Она нервничала, это было заметно, а вот почему — было непонятно.

— Не спорь со мной, в кои веки я приехала, ты моя дочь, мы семья, мы должны быть вместе. Два часа, надень что-то не слишком вызывающее, это приличный ресторан. Я позвоню.

Инна исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив меня с плохим предчувствием и разными нехорошими мыслями.

И вот я сижу за столом «приличного» ресторана, ковыряюсь в рыбе, мы кого-то ждем. Тот самый сюрприз и новость, о которой мать хочет мне рассказать. Не представляю, чем она может меня удивить, ее новые титьки я вижу, но незамеченным не осталось обручальное кольцо с огромным камнем на безымянном пальце.

— А вот и он. Дима, почему так долго?

Наблюдаю, как мать капризно надувает губы, как при этом вскакивает, кидается на шею мужчине, тот позволяет ей это сделать, но сам не выражает никаких эмоций.

— Ты снова задаешь лишние вопросы, зная о том, что я их не люблю.

Ответ порадовал, я даже улыбнулась, но улыбка тут же исчезла с моего лица, плечи напряглись, по спине прошел холодок. Когда мужчина сел на свое место и небрежно откинул салфетку в сторону, посмотрел на меня, стало не хватать воздуха.

Брюнет, его можно было назвать красивым. В тусклом освещении казалось, что у него черные глаза. Густые брови, четкие черты лица, прямой нос, темная щетина, цепкий, внимательный взгляд, в нем есть что-то дьявольское, что-то темное, нехорошее.

На широких плечах безупречно сидит пиджак, светлая рубашка, две верхние пуговицы расстегнуты, слегка загорелая кожа. Он молчит, откидывается на спинку стула, продолжая смотреть только на меня. Хочется встать и уйти, вызвать такси, уехать в академию, а лучше перемотать этот день — нет, неделю — назад и не соглашаться на партию Джульетты.

Изучает, медленно стуча указательным пальцем по скатерти, на манжете бриллиантом сверкает запонка, а на крупной кисти татуировка. Странный тип и опасный. Физически чувствую, как его взгляд скользит по лицу, задерживается на губах, потом на шее, груди. Из-за щетины не могу понять, сколько ему лет, около сорока, наверное.

— Ну вот, теперь мы все в сборе. Как одна семья. Виталина, познакомься, это Дмитрий, Дмитрий Горн, мой муж. — Мать аккуратно кладет свою ладонь на руку мужчины, улыбается, она счастлива и влюблена. — Дима, это Виталина, моя дочь.

Теоретически я предполагала, что моя мать когда-нибудь снова выйдет замуж. Она еще молодая, здоровая женщина, ей незачем носить всю жизнь черный платок вдовы.

Но новость немного шокировала.

Может быть, я просто не была к ней готова и считала, что прошло слишком мало времени? Но нет, времени после гибели отца прошло достаточно. Восемь лет — немаленький срок. Пора уже ей было над этим задуматься, и как раньше не вышла, странно даже… Она имеет на это полное право.

Но мужчина пугал.

От него шел холод, он пробирался в самую душу, впитываясь через кончики пальцев, проникая все глубже по капиллярам и дальше, до самого сердца, окутывая морозом.

Но в то же время стоило посмотреть ему в глаза, как лицо обдавало жаром.

Мужчина не произнес ни слова за то время, что мать доносила до меня фантастическую новость, что вышла замуж, представляла нас друг другу. Говорила что-то еще, улыбалась, не убирая своей ладони с крупным бриллиантом на безымянном пальце с руки своего мужа.

Я практически не слышала ее, в голове все было как в тумане, в груди слева какая-то нехорошая боль.

— Извините, мне надо выйти. — Голос хрипит.

Громко отодвинув стул, привлекаю к себе внимание других гостей, быстро иду в сторону, даже не понимаю, где находится уборная.

С третьего раза нашла нужную дверь, слишком пафосное помещение было для туалета: полумрак, хрусталь, зеркала. Подошла к раковине, открыла воду, начала согревать холодные пальцы.

Непонятно было, отчего меня так накрыло? Ну, вышла Инна замуж, да и черт с ней.

Ее муж — Дмитрий Горн — меня напрягал.

Было в нем что-то дьявольски-мистическое, отталкивающее, но в то же время безумно притягательное. Мать даже можно понять, почему она за него вышла замуж, Горн — привлекательный мужчина. Но вот непонятно, для чего она ему.

Посмотрела на себя в зеркало, поправила распущенные волосы, большую часть своей жизни я собираю их в тугой пучок на макушке. Надо было и сегодня не распускать, не наносить макияж, не красить так ярко губы и не надевать красное короткое платье, чтобы специально насолить матери.

Ничего, нужно просто досидеть этот ужин, сделать глоток шампанского за счастье молодых, и пусть они катятся в пропасть, у меня на каникулы свои планы. Но лучше бы мне вообще в тот вечер не принимать приглашение на ужин.

— С вами все в порядке?

Вздрагиваю от тихого голоса, оборачиваюсь, у дверей стоит высокий худощавый мужчина. Темные волосы с пробором зачесаны налево, костюм-тройка с бордовой жилеткой и такого же цвета бабочка. Тонкая шея, торчащий кадык, усики, гладко выбритый подбородок.

— Это женский туалет, вам сюда нельзя.

— Так у вас все хорошо?

— Вы официант или кто? Какое вам дело, все ли со мной хорошо?

— Дмитрий Германович послал меня справиться о вашем здоровье.

— Кто это? — доходит не сразу.

Мужчина чуть склоняет голову, изучая, шучу я или нет:

— Дмитрий Германович Горн.

— А-а-а.

Значит, Дмитрия Германовича какого-то черта волнует мое здоровье и состояние, как интересно. Вытираю руки, подхожу ближе, мужчина рассматривает меня с интересом, как странную зверушку.

— А вы кто такой?

— Пройдемте, Виталина Робертовна, вас ждут.

Он галантно открывает двери, пропуская вперед, не ответив на вопрос.

Черт с ним, нужно прощаться и ехать в академию, завтра начинаются каникулы, у нас они в этом году запоздалые из-за карантина. В начале декабря две девочки заболели краснухой, пришлось всем сидеть в изоляции и репетировать спектакль. Но все-таки удавалось сбежать на ночь или пару часов, есть свои лазейки.

Захожу в зал, иду к своему месту, но ладони начинают потеть, а по коже бегут мурашки от взгляда моего отчима.

Он ведь мне отчим теперь, нового мужа матери именно так стоит называть? Или как-то иначе?

— Все в порядке? — Мать интересуется первой, фальшиво изображая заботу и волнение.

— Да, все хорошо, просто устала. У нас, знаете ли, режим, много занятий, а сегодня был спектакль, я устала.

Моя недоеденная рыба исчезла со стола, появилось какое-то причудливое пирожное.

— Да-да, конечно, ты устала, значит, переходим к главному, чтобы тебя не утомлять, да, Дима?

— Разве твое объявление о том, что вы поженились, не главное? Есть что-то еще? Я пока к этому не готова, давай с сюрпризами дозировано как-то быть.

Смотрю на мать, перевожу взгляд на ее мужа. Горн ухмыляется, этому гаду понравилась моя шутка. Но лучше бы я этого не делала. В его глазах нет ничего того, за что можно было зацепиться и назвать его добродушным и приветливым.

— Нет, это не главное.

— Что же тогда главное?

У него зеленые глаза, да, именно зеленые, ведет правой бровью, двигается вперед, даже не смотрит на звонящий на столе телефон, который лишь мигает экраном.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Тебе понравились цветы?

Вопрос ставит в тупик не только меня.

— Цветы? Какие цветы, Дима?

— Понравились? — переспрашивает, не обращая внимания на мать.

— Нет, не люблю красные розы.

Снова улыбается, ему нравится мой ответ, другого не ждал.

— Дима, что за розы?

— Инна, помолчи, я тебя просил не жужжать назойливой мухой.

— Если на этом все, я пойду. Не хочу мешать вашей милой семейной беседе. Не скажу, что было приятно познакомиться. Надеюсь, больше не увидимся.

— Вита!

Мать хочет сказать что-то еще, некрасиво скривив губы, злится, а мне ее злость — как сладкий мед.

— Присядь, мы еще не закончили.

Горн даже не повышает голоса, но я его слышу, смотрю в глаза уже без страха, но все равно с каким-то трепетом внутри.

— Я не ем сладкое.

— Меня не волнует, что ты ешь, а что нет.

Даже любопытно, что он скажет, только ради этого опускаюсь на стул.

— Утром мы уезжаем домой. Ты, Виталина, едешь с нами.

Несколько секунд думаю об услышанном. Словно это было сказано не мне, а кому-то другому. Слова о доме звучат странно. Моим домом вот уже восемь лет является академия.

— Домой? Куда домой? Мама, объясни.

Впиваюсь взглядом в свою мать, требуя объяснений, даже дурно становится. Горн все так же расслаблен, Инна просто улыбается.

— Что здесь непонятного, Виталина? Домой — это значит домой. В наш дом, где ты родиласьи где теперь мы будем жить одной дружной семьей. Я, мой муж и твой отчим Дмитрий и ты.

Она пьяна?

Было ощущение, что это розыгрыш, некий театр абсурда с плохими актерами, куда я попала отчасти по своей воле. И сейчас люди, сидящие за другими столиками, поднимутся, начнут аплодировать и кричать, что все это шутка и что нас снимала скрытая камера.

Мы дружно посмеемся и разойдемся по своим домам, но нет, ничего такого не происходит. Горн по-прежнему сверлит взглядом, будто пытается разглядеть что-то такое, чего еще не видел. Мать улыбается, а я не понимаю, как реагировать на этот бред.

— Вы все с ума посходили? О каком доме и семье вы говорите? Ты сама меня отдала в академию восемь лет назад, избавилась, чтобы не видеть. А сейчас ты говоришь о семье?

— Ты сама хотела в эту чертову академию, я угрохала на тебя кучу денег только для того, чтобы ты в свое удовольствие махала ногами. И все еще продолжаю за это платить. Так что будь добра, не устраивай сцены, мы летим домой, так хочет Дмитрий, у тебя все равно каникулы.

Вот оно, истинное лицо моей матери. Когда надо, она умеет быть гиеной.

— Ну зачем ты так, Инна? У девочки был непростой день, она на нервах. Но успокоится, хорошо подумает и соберет вещи. Вылет в девять, за тобой заедет Вальтер, а сейчас он отвезет тебя обратно.

— Я сама дойду, не надо.

— Вальтер довезет, а ты сядешь и поедешь.

На тон повысил голос, глаза потемнели, скулы заострились. Если бы сейчас он показал клыки вампира, я бы поверила, что он граф Дракула.

Иду по темному коридору.

Ночь.

Пальцы скользят по шершавой стене, под голыми ступнями прохладный пол. В конце коридора приоткрытая дверь, из-за нее пробивается свет. Я иду именно туда, словно меня тянет что-то сверхъестественное.

Но мне надо знать, что происходит за этой дверью, кто там в такой поздний час и чем занимается. Остается всего несколько шагов, когда начинаю слышать тяжелые вздохи.

Надо бы не идти, остановиться, повернуть назад, но мне необходимо знать, что происходит в этой комнате. Кусаю губы, замедляю шаг, но когда подхожу почти вплотную, зажмуриваюсь, делаю шаг.

Примерно представляю, что там происходит, не хочу это видеть, но распахиваю глаза и задерживаю дыхание.

Меня бьет током, ладони потеют, кончики пальцев покалывает.

Мужчина.

Он стоит спиной. Высокий, подтянутый, ноги широко расставлены, спина напряжена, плечи расправлены. Тусклый свет настольной лампы оставляет блики на блестящей коже, под ней играют мышцы. Упругие ягодицы, мощные бедра, мужчина напряжен, часто дышит, издавая те самые хрипы, которые я слышала.

На полу у его ног на коленях стоит девушка. Но меня удивляет не это, а то, как выглядит его спина. Не могу оторвать от нее взгляд.

Ее левая половина изуродована ожогами, кожа бугристая, неровная, а другая полностью забита татуировкой. Не могу понять, что за рисунок, а когда приглядываюсь, зажимаю рот рукой, чтобы не издать ни звука.

Это образ дьявола с ветвистыми рогами и звериным оскалом. Но это лишь половина головы, часть его образа, страшного, отвратительного, отталкивающего, но в то же время притягательного.

Татуировка тянется дальше, уходя узорами на правое плечо и руку, словно языки пламени скользят по коже, делят мужчину на две половины — светлую и темную. Опускаю глаза ниже, у его ног на коленях стоит девушка. Он держит ее за волосы, сжимая их пальцами, а она сосет его член, издавая сдавленные стоны.

Воздуха не хватает, судорожно делаю большой вдох. Не знаю, что это за девушка, кто она такая, как выглядит, мужчина закрывает ее собой. Начинаю дышать чаще, понимая, что являюсь свидетелем очень интимной сцены. Всегда считала, что это такая пошлость, когда женщина сосет мужчине член, делая минет, но, оказывается, это может быть даже… красиво?

Надо бы уйти, но я продолжаю стоять и смотреть, сама не понимая, зачем это делаю. Голова идет кругом, пальцы дрожат, впиваясь в дверной косяк, где-то в солнечном сплетении разрастается огонь моего возбуждения.

Облизываю пересохшие губы, вновь скольжу взглядом по телу мужчины, по его спине, плечам, останавливаюсь на руке, неотрывно смотрю на кисть с татуировкой. Это череп с огненными впалыми глазницами, пальцы сжимают темные длинные волосы девушки, пока мужчина трахает ее рот.

Но вот он медленно оборачивается в мою сторону, смотрит, приковывая взглядом, а я, кажется, начинаю падать в глубокую, темную бездну моего подсознания. Воронка закручивается сильнее, он затягивает меня в пропасть порока.

Я понимаю, кто этот мужчина.

И кто перед ним стоит на коленях.

— Вита, Вита, проснись, хорош стонать, тебе что, кошмар снится, порнография какая?

Резко просыпаюсь, сажусь, выныривая из глубины своего странного сна, испуганно смотрю по сторонам. Я в своей комнате в академии, Ксюша трясет за плечи. Это был всего лишь странный, даже немного страшный, порочный и такой реалистичный сон.

Снова откидываюсь на подушку, жарко, футболка прилипла к телу, Ксюша смотрит взволнованно:

— Все нормально?

— Да, все хорошо.

— Сон, да? Мне тоже иногда снятся кошмары. В них меня похищают, прикинь? Совсем можно кукушкой поехать, кому я нужна, чтобы меня похищать?

— Ну, мало ли, может, кто влюбится в тебя и похитит.

— Да, в том году, помнишь, Серову так якобы похитили, она и рада была, а потом залетела. Хорошо хоть восемнадцать уже исполнилось, а то директрису бы затаскали по судам родители Серовой.

Снова сажусь на кровати, горит ночник, беру с пола бутылку минералки, долго пью, прокручивая в голове сон и ужин с матерью и ее новым мужем.

— Ты как себя чувствуешь, Ксюш?

— Нормально, температуры почти нет, а розы классные, пахнут на всю комнату. Кто подарил? Точно не мой братец, хотя он от тебя без ума, ну, ты знаешь.

Ксюша закашлялась, ушла на свою кровать. Ей, можно сказать, в чем-то повезло — схватила вирусную пневмонию, отлежалась в больнице неделю и не принимала участия в рождественском спектакле. Это почти везение. Вот бы мне так, но факт болезни явно не спас бы меня от знакомства с Дмитрием Горном.

— Отчим подарил.

— Отчим? Твоя мать вышла замуж? Вот это новости!

— Да, сама в шоке.

— И кто он? Что за мужик?

— Не знаю.

— Крутой, наверно.

Не хочу грузить Ксюшу своими проблемами, до приезда матери и ее мужа у меня их практически не было. Не считая вражды с Афанасьевой и собственным прошлым, которое не опускает и не отпустит никогда, пока я жива.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Слушай, давай ко мне на каникулы? Погуляем по Питеру, как летом, помнишь? Забредем в пару злачных мест, Борьке скажем, чтобы охранял нас, ты ему вскружишь голову и разобьешь сердце.

Улыбаюсь, Ксюша умеет поднять настроение, но она совсем не такая, чтобы потусить и оторваться в злачных местах. Попытка сделать это летом провалилась.

— Вит?

— Да?

— Ты помнишь своего отца?

— Помню.

Да, я его слишком хорошо помню, и в этом моя проблема. А еще все то, что было после того, как его не стало.

— Знаю, прости, ты не любишь об этом говорить. Я вот совсем не знаю своего отца. Борька говорит, он жутко богатый, вот поэтому я здесь, он оплачивает мое обучение. А мне вот лучше бы побыть хоть день с ним, чем учиться здесь.

Да, нас тут таких хватает, кто воплощает амбиции родителей, а кто-то здесь потому, что от них так откупаются. От нас с Ксюшей откупились.

— Нет, у меня не получится с тобой в этот раз. Я поеду домой.

Подруга медленно подошла, убирая рыжие распущенные волосы с лица, села рядом:

— Что ты задумала?

— Ничего.

— Нет, Вита, я знаю тебя.

— Мать хочет, чтобы я поехала, и ее муж тоже.

— Да тебе всегда плевать было на то, что кто-то там что-то хочет.

Сама не понимаю, зачем мне это надо, все эти годы я боялась вернуться домой, а теперь хочу. Вот так, после странного сна, после знакомства с новым мужем матери.

Он опасен, порочен, он сам дьявол, от которого мать без ума.

Не стала говорить, чтобы они катились к черту в ресторане, думала высказать все завтра у трапа самолета, меня никто не заставит делать то, чего я не хочу.

— Поганые розы, видеть их не могу.

— Ты права, они отвратительны и так много места занимают. Слушай, а давай сделаем венок и повесим на двери Афанасьевой, ну, мол, как поминальный?

— Да ты опасная женщина, Ксения Беляева. Представляю ее истерику.

— Может, не поедешь? Какое-то нехорошее у меня предчувствие.

— Не переживай, Лисичка, я справлюсь.

Мне стоило принять предложение Ксюши, остаться в Питере, посетить все злачные места, закрутить роман с Борей.

Но я сделала другой, более опасный и страшный выбор.

Сама того не понимая я изменила свою судьбу.

— Почему нельзя было заказать частный самолет? Теперь придется четыре часа ютиться целой толпой в замкнутом пространстве.

Инна снова возмущалась. Она это делала всю дорогу до аэропорта, потом в зале ожидания для VIP-персон, а теперь продолжила в бизнес-классе. Горн, кажется, не замечал или делал вид, что не слышит свою жену.

Идеальная позиция.

Мужчина все больше смотрел в телефон, отходил, кому-то звонил, разговаривал. Чаще звонили ему, а я изучала его, прикрывшись журналом, как шпионка. Но, мне кажется, он все чувствовал. Он знал, что я делаю, и когда поворачивался в мою сторону, отрываясь от телефона, то сразу встречался со мной взглядом, а я — уже не как шпионка, а как школьница — прятала глаза и кусала губы.

Бред какой-то.

Практически не спала. Немного поговорила с Ксюшей, мы обсудили спектакль, то, как я выступила, подруга сказала, что все прошло отлично. Симона, как всегда, была с недовольным лицом, так что после каникул стоит ждать разбор полетов, но мне не стоит обращать на нее внимания и зацикливаться на этом сейчас.

Ксюша заснула, а я еще долго смотрела в темное окно на падающие пушистые снежинки и вспоминала свой сон. Мне раньше такое никогда не снилось, не было повода. Я ни в кого не была влюблена. Ни к кому не испытывала сексуального влечения, я даже, можно сказать, ни с кем не целовалась.

Ксюшин Борька не в счет. Его поцелуй месяц назад вышел смазанным, влажным и не вызывал таких эмоций. Я даже не ответила, не была к нему готова. Так что мне в свои девятнадцать лет даже не понять, что это такое.

Кто-то скажет «поздно». Некоторые девочки лишились девственности гораздо раньше, им даже удавалось встречаться с парнями, но мне — нет. Как-то было не до этого, не до них.

Чемодан собирала ранним утром, выходило много вещей. Я словно подсознательно была готова уехать из академии навсегда, хотя мои каникулы в отчем доме должны были продлиться всего неделю. Но все получалось машинально, мысли были где-то далеко, а еще каждый раз я замечала, что у меня дрожат пальцы и слишком часто бьется сердце.

— Привет. Я Паша. Давай, как взлетим, попросим стюардессу принести шампанского?

Парень, сидевший впереди меня, обернулся. У него была задорная улыбка, взъерошенная челка русых волос, карие глаза, яркая толстовка, в ушах наушники. Я видела его зале ожидания, с ним был мужчина, но в салоне я его не видела.

— Эй, ты меня слышишь? А ты красивая. Даже очень. Модель?

Откровенные комплименты, тем более от незнакомых людей и мужчин, меня обескураживают. Я слышу их нечасто, практически всю мою такую недолгую сознательную жизнь, которую уже прожила, я общаюсь с женским полом. Те парни, что учатся в академии, не считаются, поэтому к комплиментам от лиц мужского пола отношение странное.

— Так как тебя зовут? Я тебя еще в зале ожидания заметил.

— Виталина.

— У тебя даже имя красивое.

Парень улыбнулся, подмигнул, даже забрался коленями на сиденье.

— Молодой человек, сядьте на свое место и пристегнитесь.

В наш разговор влез Вальтер. Было бы странно, если бы он летел в эконом-классе и не сидел рядом со мной. Он вообще весь странный и необычный. Сегодня на нем тот же костюм-тройка, но не бордовая жилетка, а цвета бутылочного стекла, с маленьким кармашком, из которого свисает золотая цепочка часов.

Он словно из прошлого века, осталось на голову надеть шляпу-котелок, на нос нацепить пенсне. Занятный персонаж. Опасный взгляд исподлобья, острые скулы, обтянутые кожей, поджатые сухие губы.

— Это кто? — Парень кивнул, указывая на своего соседа.

— Понятия не имею, — пожала плечами. — Но ты будь с ним аккуратней, он странный.

Вальтер выполнит все приказы своего хозяина, как верный пес, словно Горн подобрал его когда-то давно на помойке, обогрел, помыл, научил хорошим манерам. И теперь тот достойно служит ему. Страшное дело, от таких фанатиков можно ожидать все что угодно.

— Можно я сама разберусь, с кем мне знакомиться, а с кем нет? И вы не будете мне указывать, я вижу вас второй раз в жизни. — Я решила показать, что я не предмет интерьера. — Вы кто? Слуга, вот и сидите рядом молча.

— Ого. Да ты еще и крутая. Да, дед, сиди тихо и не мешай. Так что, по шампанскому, как взлетим? Слушай, а может, мы поменяемся с этим стариком? Рядом со мной милая бабулька, они найдут общий язык. Мужчина, вы как на это смотрите?

Вальтеру не понравилось сравнение его с дедом и тем более идея подсадить его к какой-то бабульке. Я думала, он сейчас откусит этому забавному Паше голову и проглотит ее.

Странная парочка Горн и Вальтер. Хозяин и камердинер, который приносит каждую ночь ему новых девственниц. А мой отчим медленно высасывает из них всю кровь, потом ложится в гроб и мирно спит до следующего вечера. Но сегодня при солнечном свете он не покрылся пятнами, не испепелился и не исчез. Значит, тему с Дракулой и вампирами можно не рассматривать.

Нашу перепалку с Вальтером услышал Горн. Взгляд обжег правую щеку, она начала гореть, пульс участился, кончики пальцев закололо острыми иголками. Странная реакция, не понимаю ее, но мой организм говорит об опасности, о том, что нужно держаться подальше от этого мужчины или бежать без оглядки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Дамы и господа, прошу всех занять свои места, привести спинки кресел в вертикальное положение, поднять откидные столики, поднять шторки иллюминаторов и пристегнуть ремни безопасности.

Объявили, что посадка закончена, что нужно приготовиться к взлету. Паша нехотя, но сел на место. Я начала пристегивать ремень, который никак не давался.

Все хорошо. Нет, не все хорошо. Это, наверное, был знак.

Надо было перед вылетом устроить матери скандал прямо там, в зале ожидания. Послать к чертям и ее, и ее нового мужа, забрать чемодан, уйти. А лучше бы купить билет на какой-нибудь ближайший рейс в какое-нибудь захолустье, на что хватит денег, у меня есть немного.

Улететь туда, провести неделю каникул. Но нет, я решила, что меня тянет домой, что пора встретиться со своими страхами лицом к лицу. Вспомнить отца, разгадать отчима и его мотивы и еще раз испытать чувство вины и невозвратимой утраты.

Пилот самолета приветствовал пассажиров. Я сидела, закрыв глаза, вцепившись в подлокотники, стараясь выровнять дыхание.

Все-таки некий страх полета присутствовал, хотя не думала, что могло что-то случиться. Самую большую опасность на борту представлял новый муж матери, Дмитрий Германович Горн, от которого бросает то в жар, то в холод. А еще беспокоил сон, который я видела ночью.

Эти видения снова всплыли в сознании.

Ровная, широкая, мускулистая спина. Половина образа дьявола, его горящие глаза, закрученные рога. Тонкая, красивая работа, явно делали не один час и даже не день, он словно живой.

В глазах огненный блеск, но больше всего пугал не образ, не дьявол, а уродливые шрамы от ожогов на другой стороне спины. Было страшно представить, при каких обстоятельствах мужчина их получил.

Но их хотелось потрогать, коснуться, почувствовать кончиками пальцев неровность, и в то же время это было делать страшно. Самолет набирает скорость, шасси гудят, корпус трясет. Вот эта огромная стальная птица отрывается от земли, поднимается в небо нехотя, с трудом.

А у меня перехватывает дыхание и закладывает уши, потому что он смотрит на меня и в его глазах ледяная усмешка.

— Ваше шампанское.

Беру из рук стюардессы принесенный напиток, смотрю на струйки пузырьков внутри золотистой жидкости. Сосед Паша, как обещал, угостил меня шампанским, после того как разрешили передвигаться по салону и отстегнуть ремни безопасности.

Почему бы и нет? Я воспользовалась предложением, несмотря на укоризненный взгляд Вальтера, пусть так смотрит на своего хозяина. Сделав глоток, зажмурилась, алкоголь был охлажденным и сладким. Третий, нет, четвертый раз в жизни пробую его.

Второй раз был веселым, но с печальными последствиями. Кто-то из девочек два года назад принес бутылку текилы, нас было пятеро, а она одна, но хватило всем. Взяли в столовой соли, купили лайма, решили все делать по правилам. Сыпали соль, слизывали с кожи, выпивали залпом, закусывая кусочками лайма.

Утром блевали все, по очереди обнимая унитаз. Нет, скорее всего, текила была отличной. Это наши неокрепшие организмы не приняли столь крепкий алкоголь. Шампанское вот в самый раз сейчас.

Вальтер вновь посмотрел с осуждением, но ничего не сказал, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, делая вид, что спит. Но не думаю, что он спал на самом деле.

— Слушай, а ты давно не была в городе? Я вот полгода не был.

— Давно. Наверное, лет пять.

— Ого. Ничего себе тебя занесло на пять лет. Даже интересно, чем ты занимаешься. Нет, ты не говори. Я хочу сам угадать. Так что давай выпьем за знакомство, хороший полет и мягкую посадку.

Паша коснулся моего бокала своим, улыбнулся, он вообще много улыбался и был достаточно приятным молодым человеком на первый взгляд. Ему, наверное, года двадцать два. Может быть, плюс-минус еще пару лет. Но точно меньше двадцати пяти.

— А чем занимаешься ты?

— Учусь… иногда. Работаю у отчима.

— Это он тебя провожал?

— Да, работаю у него в отделе рекламы. Знаешь, пара молодых креативных ребят пытаются вытащить одну неплохую фирму на поверхность, а еще удержать ее на плаву своими идеями. Вот этим примерно и занимаемся, еще я вел свой блог о путешествиях — до того, как все сели на карантин.

— К кому летишь? К девушке?

Странно, зачем вообще об этом спросила, но стало любопытно, есть ли у него девушка и как она выглядит.

— К отцу, думал, на Новый год махнем с ним в Тай, но он немного приболел, поэтому пришлось отложить поездку. И полететь к нему сейчас.

Паша только с виду казался несерьезным и ветреным, но по мне, так это очень о многом говорит, когда человек хочет провести время со своими родителями, когда он о них волнуется, переживает. У нас с мамой не было такого, после смерти отца мы стали далеки друг от друга. Я тянулась к ней, ждала поддержки, добрых слов, утешения, разве много было надо десятилетнему ребенку?

Но нет, ничего такого не было, и, судя по тому, как мы общаемся сейчас, уже поздно. Время ушло, уже нет желания, хочу жить своей жизнью, не оборачиваться назад, не вспоминать прошлое и не видеть тех, кто заставляет меня вспоминать.

— Давай встретимся, ты сколько там будешь? Я — неделю.

— Я примерно тоже.

— Мы обязаны увидеться. Я тебе покажу несколько интересных мест. Поверь мне, ты не узнаешь город. Забудь его таким, каким ты его знала, сейчас он другой. Там куча интересных мест, где можно потусить, пообщаться, классно провести время, даже за город можно съездить. У моего друга своя турбаза, там ездовые собаки, хаски, такие, знаешь, белые, лохматые, с голубыми глазами. Лошади, даже есть олени и… Как они там? На Алтае живут в горах.

— Маралы?

— Да-да. Вот они. Ты не представляешь, какие они нереальные. Я, когда в первый раз их увидел в том году, испытал такие классные эмоции!

— Было бы здорово.

— Да я отвечаю, что так и будет. Давай диктуй свой номер, обменяемся цифрами.

— Да ты просто мастер пикапа. Часто с хасками и маралами подкатываешь к девушкам?

— Ты первая. Вообще, я им втираю про Амстердам и Париж.

Продиктовала, Паша набрал номер, потом имя.

— Чем же ты занимаешься?

— Угадай, ты ведь хотел.

Улыбаюсь. Половина шампанского выпита, я спокойна и расслабленна, забралась с ногами в кресло. Даже забыла на эти минуты, пока мы общались с малознакомым парнем, куда я лечу, зачем я лечу. О матери, Вальтере, отчиме.

Реально, словно мой мозг переключился и сфокусировался на этом молодом человеке. Нет, мое сердце не стало биться чаще, да и дыхание не перехватило, как описывают первую любовь в романах или показывают в сериалах. Но мне было приятно общаться с ним.

— Так, а ты вообще совершеннолетняя? Я надеюсь, да.

— Мне девятнадцать.

— Маленькая, конечно, но ничего. Значит, ты у нас учишься на каком-нибудь экономическом факультете или журналистики… или, может быть, на врача. Стоматолога, это сейчас модно.

— Нет, не угадал.

— Тогда, должно быть, что-то более творческое. Такие черты лица, как у тебя, только у творческих людей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ну-ка, интересно. — Я подалась вперед, пристально вглядываясь в глаза парня, он сидел боком, ногами в проход.

— Лучше не смотри на меня так.

— Как?

— Вот так, как сейчас.

— Почему?

— Могу влюбиться. Я уже практически влюблен.

Снова улыбнулся, но в его словах не было ни капли фальши и обмана. Облизнула губы, сделала еще глоток шампанского. Странное ощущение, когда вот так на тебя смотрит парень, незнакомый парень.

— У тебя есть молодой человек?

— Нет.

— Может быть, ты замужем?

— Нет, я точно не замужем, и у меня никого нет.

— Шутишь? Нет, ты меня обманываешь. У такой красивой — и никого нет? Только не говори, что этот странный тип — твой папик, — Паша заговорил шепотом, кивнул в сторону Вальтера. — Ты, может, вообще из монастыря? Я уже устал гадать.

— Но ты ведь хотел угадать, вот и угадывай, а я пока оставлю тебя на несколько минут.

Допила шампанское одним глотком, отдала парню бокал, пошла в туалет. Пузырьки игристого вина лопались внутри живота, немного хмеля мне сейчас совсем не помешает.

Туалет занят, стою, изучаю таблички, за плотной шторой тихо переговариваются стюардессы, слышен звон посуды, шорох.

— Ты видела того, что на 3B? Вот это мужчина, я обалдела.

— Ты о том, который с нервной брюнеткой?

— Да-да.

— Зачем ты обращаешь внимание на несвободных мужиков? Вот как раз в этом, Наташа, твоя проблема. Ты обращаешь внимание на кого попало. Он несвободный. Сама говорила, что любовницей больше не будешь.

— Да при чем здесь это? Я сейчас вообще не об этом. Ты видела его глаза? Он как взглянул на меня, внутри все оборвалось. Глаза вроде зеленые, а кажется, в них столько черноты, что страшно становится.

— Меньше ужасы смотреть надо. И пора уже знакомиться с нормальными мужиками. Чем тебе Лунев не нравится? Ну да, он не пилот, он механик, очень хорошая и стабильная профессия.

— Подслушивать нехорошо. Разве тебя не учили этому, Виталина?

Вздрагиваю, оборачиваюсь на голос, мне не дают пошевелиться, вжимают в стену, сдавливают горло. Жесткие пальцы сжимаются на тонкой шее, но не причиняя боль, а лишь удерживая. Вот мне только страх, он сковал нутро и пробирает до костей холодом.

Права стюардесса, у моего отчима не только такой взгляд, но и прикосновение.

Мужчина очень близко. Полумрак. Мы закрыты от посторонних глаз шторами, за ними слышатся голоса. Я не вижу его глаз, а только чувствую горячее дыхание и аромат терпкого тяжелого парфюма.

Он ведет носом по виску, шумно втягивая около него воздух, а я сама перестаю дышать.

— Ты должна быть хорошей и послушной девочкой, ты слышишь меня, Виталина? Не позволяй себе лишнего с тем парнем, а то может случиться непоправимое. И в этом будешь виновата ты.

— Ой, извините.

Шторка резко открылась, девушка-бортпроводник хотела пройти вперед, но мы не давали ей этого сделать.

— Прошу вас, займите, пожалуйста, свои места. Через пару минут вам будет предложен обед.

Дмитрий Горн даже не пошевелился. Когда я дернулась в сторону от неожиданности и испуга, на его лице вообще ничего не отразилось, ни одна эмоция, его пальцы все так же держали меня за горло, не давая сделать шага от него.

Сглотнула, сфокусировала взгляд на нем. Да, эта женщина была права, у него черные глаза. Они именно такие в полумраке, и если в них смотреть очень долго, они будут затягивать, засасывать тебя в свою черноту, подобно воронке.

В его глазах читалось все, что он хотел мне сказать еще. Хотя и сказанного до этого вполне хватило, чтобы понять, что ему не нравятся мой новый знакомый и наша беседа.

А еще прозвучала вполне ощутимая угроза — не в мой адрес, а в адрес Павла. Что ему это может грозить чем-то плачевным, что продолжение нашей беседы или дальнейшее развитие каких-либо отношений может для него кончиться плохо.

— Принесите воды, а моей жене шампанское. — Это было сказано стюардессе, даже не глядя на нее.

Горн убрал от меня руку, поправил пиджак, не спеша пошел на свое место, оставив меня наедине с собственными эмоциями и мыслями.

Стюардесса, посмотрев на меня, покачала головой, скрылась из виду, а я, придя в себя, сделала глубокий вдох. Хотела было снова дернуть дверь туалета, но она сама резко открылась, оттуда вышел мужчина, что-то проворчал. А я, оказавшись в тесном пространстве, опершись на раковину, взглянула на себя в зеркало.

Глаза огромные, кожа бледная, губы приоткрыты, волосы выбились из пучка, дыхание все еще сбито.

Кто вообще он такой?

Кто такой Дмитрий Горн?

Почему я так реагирую на своего отчима?

Нет, я не боюсь его. Точнее, у меня нет понятия того, что он может причинить мне физическую боль. Я вполне скептически отношусь к его роману с матерью, мне вообще все равно, что там у них происходит.

Но когда он находится рядом, так близко, как сейчас, когда касается меня, я реагирую странно. В этот момент происходит некий всплеск эмоций, гормонов, выброс адреналина, мое тело начинает вести себя иначе. Да, только так я могу объяснить свою реакцию на этого странного мужчину.

А эти угрозы, для чего они? Что он этим добивается? Неужели правда он может как-то навредить Павлу только из-за того, что я с ним общаюсь?

Бред какой-то.

Но меня не должен ни в каком виде волновать новый муж матери. Которого, может быть, через пару месяцев не будет в ее жизни. Он просто обчистит ее, как наивную дурочку, до нитки, Инна отдаст ему бизнес отца и последние сбережения, а он выкинет ее на помойку.

Мне все равно, пусть делает что хочет, плевать. Я знаю, что отец оставил мне деньги, счет, на котором должна быть приличная сумма, адвокат говорил, когда зачитывал завещание. Туманов Роберт Аркадьевич словно предчувствовал свою смерть и составил завещание, говорят, что очень хитрое.

Право распоряжаться своим счетом я получила на следующий день после того, как мне исполнилось девятнадцать лет. Странно, что не восемнадцать, не шестнадцать или двадцать, а именно девятнадцать. Он как знал, что я именно в этом возрасте закончу академию, хотя должна была раньше.

Меня не брали по возрасту, говорили, что опоздала и уже поздно, но деньги решили все, я поступила и всегда была на год старше своих одноклассниц. Но теперь я почти свободная девушка, летом выпуск, а там как пойдет, решила, что все равно пойду учиться дальше, если не возьмут никуда.

Так, все хорошо, надо успокоиться. Он ничего никому не сделает. Это всего лишь слова. Дешевые понты, на которые я повелась. И Паша мне нравится, он веселый, забавный, обещал развлечь. Надо провести эти каникулы максимально хорошо, рассказать о нем Ксюше, даже показать его фотографию. Нечасто у меня появляются поклонники.

Сделала в туалете все необходимые процедуры, вытерла руки, вышла. Стараясь не смотреть в ту сторону, где сидели отчим и мать, прошла мимо, улыбнулась Паше, села на свое место. Вальтер уже проснулся, читал какую-то книгу, начали разносить обед.

— Все нормально?

— Да, все хорошо.

— Ты бледная.

— Не заметила.

Поморщилась, именно в этот момент легко кольнуло в груди, но боль тут же исчезла.

— Я тут накидал несколько вариантов, чем ты можешь заниматься.

— Слушаю.

— Художница, актриса, певица.

— Нет, но это ближе, чем журналист.

— Лететь еще два часа, чем займемся?

— Не знаю. Давай просто пообедаем. И надо поспать. Я очень рано проснулась.

— Да, ты права, тогда приятного аппетита.

Подошла стюардесса, Вальтер отложил книгу, я прочла название, это был «Идиот». Интересный выбор. Да и сам мужчина очень странный, я бы не удивилась, если бы Достоевского он читал на китайском.

После обеда натянула маску для сна на глаза, устроилась удобнее в кресле, попыталась заснуть. Но спустя тридцать минут поняла, что ничего не получится. Пассажиры немного успокоились, снова приглушили свет, решила опять сходить в туалет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Обратила внимание на то, что кресла матери и отчима пустовали, значит, они могут быть только в туалете. Поняла это не сразу, только когда подошла к двери. Прислушалась, как какая-то извращенка и маньячка, прекрасно понимая, что могут делать два взрослых человека в туалете самолета.

Он там что, трахает ее? Или просто поставил ее на колени, чтобы она отсосала? Совсем озабоченный, до дома дотянуть не смог?

Господи, лучше бы мне вообще не предполагать, что там происходит. Ушла на место, села, Вальтер продолжал читать «Идиота», направив на страницы подсветку с потолка, бросил на меня быстрый взгляд, вновь вернулся к чтению. Может, рассказать ему, чем там все дело закончилось? Но не стала, а докопалась с вопросами:

— Слушайте, вы вообще кто? Ну, я имею в виду, около отчима что делаете? Вы слуга его или какой-то особенный помощник? Это сейчас модно? Он что, инвалид, сам не умеет передвигаться или водить машину? А сколько вам лет? А Вальтер — ваше настоящее имя, вы немец?

Чтобы как-то отвлечь себя от дурацких и ненужных мыслей, нужно было срочно поговорить. Паша спал, а вот мой сосед был очень занятным, о нем хотелось узнать больше. Все-таки неделю предстоит жить вместе. Вдруг он неадекватный или психически нестабильный? Стоит убедиться, следует опасаться его или нет?

Вальтер закрыл книжку, положил на колени, сложил на ней длинные худые пальцы, начал разглядывать меня. Что он вообще хотел увидеть? Что у меня на лбу написано «идиотка»?

— Мне очень льстит ваше любопытство, милая леди. Но я думаю, что всем вашим вопросам нужно время для ответов. Вы все узнаете в свое время, когда положено, на вас возложена ответственная миссия.

— Миссия? О чем вы? Лично я еду на недельные каникулы домой. Я так понимаю, мы же будем жить в доме моего отца, Роберта Туманова? Мать не продала его еще?

— Именно там и будем. Вам понравится, в комнатах сделали новый ремонт.

— Чудно. Слушайте, а там не появилась тайная комната, где Горн хранит головы своих бывших жен? Он же кровь из них пьет, да?

Понизила голос до зловещего шепота, наклонилась вперед. Но моя страшилка не произвела впечатления на Вальтера.

— Если вы так хотите, чтобы была выпита чья-то кровь, я передам Дмитрию Германовичу, это будет ваша.

— Я спрашиваю тебя, тупица, где наш багаж? Мало того что мы летели в этом сраном самолете, нас кормили отвратительной едой, подавали поганое шампанское, так еще не могут выдать вовремя багаж! Ты хоть знаешь, кто я такая? Знаешь, как меня зовут? Ты вообще понимаешь, что с тобой может быть? Что ты можешь вылететь отсюда как пробка?

Узнаю свою мать. Вот оно, истинное лицо Инны Тумановой. Небольшая поправка, она теперь Горн.

Багаж задержали всем, но почему-то именно Инна самая нервная и дерганая из всех пассажиров. Бедной девушке досталась сполна. Она не знала, что ответить, как объяснить этой дерганой особе, что погодные условия не дают возможность оперативно обслужить рейс.

Но мать это не волнует, хоть ураган, хоть шторм и апокалипсис, ей нужен багаж прямо сейчас, сию минуту. Стоит, размахивает руками, топает ножками на высоких каблуках и грозит всем отрубить головы.

— Странная дамочка.

— Мать моя.

— Да ладно? Я даже не видел, чтобы вы общались в самолете.

— У нас особенные отношения.

Родной город встретил снегом, метелью и затянутым серым небом.

Горн с невозмутимым спокойствием не обращает на свою истеричную жену внимания. Вроде бы после секса женщина должна быть более спокойной, но с матерью что-то не то, или это шампанское в ней говорит, или на самом деле она стала сукой, какой еще не была.

Вальтер просто стоит рядом, смотрит по сторонам. Паша мог бы ехать, не ждать со всеми багаж, у него всего одна спортивная сумка. Но он ждет отца, который застрял в пробке по дороге к аэропорту. Поэтому нам приходится общаться, как бы Дмитрию Германовичу это не нравилось.

А мне нравится то, что ему не нравится. Заметила, что мне вообще нравится его раздражать и бесить.

— Так ты мне все-таки скажешь, чем ты занимаешься?

Павел все так же полон энергии поговорить, все обо мне узнать. Десять минут назад звал на свидание, я обещала подумать.

— Я учусь в академии балета, так что я в будущем артистка балета или преподаватель.

— Вот это да! Ничего себе! И ты умеешь стоять на пальцах и крутить все эти пируэты?

— Да, умею, только не на пальцах, а на пуантах.

— И делать шпагат в воздухе?

— Да, это тоже, это называется grand jete.

— Обалдеть. — Павел был искренне удивлен, словно я ему сказала, что я инопланетянка. — Никогда раньше не был знаком с балеринами. Блин, танцовщицы, пара стриптизерш, но чтобы настоящая балерина, такого не было никогда.

— Я рада, что смогла тебя удивить.

— Ну, ты, Виталина, даешь. Ты просто жемчужина, нет, бриллиант в моей коллекции красивых девушек.

— Что? Вот еще! Я им не стану, так что успокойся.

— Ну, это мы еще посмотрим.

Паша отвлекся, ему позвонили, я вновь посмотрела на мать, та уже немного успокоилась и стояла около Горна, смиренно опустив голову, кусая губы. Видимо, получила моральный выговор.

— Вам не кажется, Виталина Робертовна, что ваш новый знакомый слегка недалекий?

Вальтер влез со своим наблюдением. Нет, мне так не казалось, Паша был нормальным для своего возраста, активный, веселый, умел клеить девчонок. Такими и должны быть парни в двадцать два года. Только вот я девчонка со своими тараканами и причудами.

— А вам не кажется, Вальтер, что ваш хозяин абьюзер?

Мужчина не ответил, лишь достал из маленького кармана жилетки круглые часы, открыл их, посмотрел на время, потом на большие окна аэропорта:

— Что, мы куда-то опаздываем или гроб еще не привезли?

— Гроб? Какой гроб?

— Тот, в котором спит Горн.

— Несмешная шутка.

— Я и не шучу.

Паша толкнул меня в плечо, улыбнулся, в нем было море обаяния. Да, на такого девчонки клюют сразу, такой заболтает, охмурит, напоит и увезет к себе домой. А по дороге будет рассказывать сказки, и все, девушка пропала, но нет, я пока не готова пропадать.

Я точно не готова для серьезных отношений, да вообще для каких-либо отношений. Мне кажется, что я не способна кого-то любить и сама не знаю, по сути, что такое любовь. Кто-то скажет, у меня какой-нибудь комплекс или психическое отклонение, не знаю, может быть, но пока я об этом не думаю.

— О, а вот и отец. Папа, я здесь! Привет!

Павел кинулся обниматься с высоким, крепким мужчиной в короткой дубленке, без шапки. Короткая стрижка, даже снежинки еще не растаяли на его волосах, слегка тронутых на висках сединой. Было приятно на них смотреть.

— Отец, пойдем, я тебя познакомлю с самой красивой и замечательной девушкой. Нам надо будет обязательно уговорить ее приехать к нам в гости. Это Виталина, это мой отец, Сергей Викторович.

— Очень приятно, Виталина, мой сын меня еще никогда не знакомил, можно сказать, так официально со своими девушками.

У мужчины были низкий голос, твердое рукопожатие, шершавая ладонь, сдержанная улыбка, а в серых глазах интерес. Резкие черты лица, нахмуренные брови, небритый несколько дней, усталый.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Но я не девушка Павла, мы познакомились в самолете, так что не слушайте его болтовню.

Вальтер за спиной отошел на шаг в сторону, заметила его передвижение краем глаза. А в тот момент, как Сергей Викторович посмотрел поверх моего плеча, лицо мужчины изменилось. Улыбка пропала, он заметно напрягся, губы слились в одну сплошную линию. Даже в воздухе стало ощущаться напряжение.

Я быстро повернулась в ту сторону, куда смотрел Сергей Викторович, там стоял отчим с гордо поднятой головой, скрестив руки на груди, с легким прищуром холодных глаз. Он тоже смотрел на отца Павла.

Интересно, они знакомы? Да, точно, знакомы. Но не друзья. Так друг на друга смотрят заклятые враги.

Они никак не поздоровались, не подошли друг к другу, не протянули руки, не поговорили о мелочах. Но вот Горн сделал легкий кивок головой, отец Павла никак не отреагировал. Отвернулся, начал снова улыбаться сыну, говорить что-то о погоде.

А мне этот момент показался очень интересным, значит, все-таки они знакомы и их что-то связывает. Вот бы узнать, чем занимается отец Павла, спрошу позже, наберу ему сообщение. И Вальтер — хитрый лис, он специально отошел в сторону, чтобы Горн увидел Сергея Викторовича. Я, сама того не ожидая, попала в водоворот интриг и тайн. Даже любопытней будет провести неделю, разгадывая их.

Очень интересно, новый муж матери оставляет больше загадок, чем ответов. Противный Вальтер ничего говорить не хочет, но надо как-то вывести его на чистую воду и, может быть, раскрыть матери глаза на то, что ее новый муженек не совсем идеальный.

— Было очень приятно с вами познакомиться, Виталина. А вы мне не скажете свою фамилию? Лицо мне ваше знакомо.

— Туманова, — ответила, не ожидая подвоха.

— Ми… отлично, тогда мы с вами еще точно увидимся.

— Отец, что за загадки?

— Пойдем, а то я припарковался в неположенном месте, сейчас штраф влепят, у меня и так их полно.

— До свидания.

— Пока, до связи.

Павел с отцом ушли, наконец заработал багажный транспортер, везя на своей ленте наш застрявший багаж. Пассажиры оживились, кто-то кинулся вперед, но я так и стояла на месте.

— Вам не следует знакомиться с посторонними людьми. — Вальтер снова влез с советом.

— А вы мне кто? Отец? Крестная мать? Нянька? Указывайте своему хозяину. Бесите уже меня.

Я знаю его всего сутки, а уже поперек горла стоит со своими советами и загадками. Хотела написать Ксюше, что я добралась, но телефон оказался разряжен.

— Черт!

— И ругаться юной леди не стоит.

— А можно я не поеду с вами в одной машине? Можно я вызову такси?

— Нельзя. Пойдемте, вот ваш багаж, водители уже подошли.

— Водители? Их несколько?

Мне снова никто не ответил, двое крепких мужчин подхватили чемоданы, пошли на выход, за ними шел Горн в распахнутом черном пальто, семенила мать на высоких каблуках и в длинной шубе. Мы с Вальтером замыкали делегацию. Я на ходу застегивала пуховик и наматывала на шею шарф; надевая рюкзак на одно плечо, заметила, что мы все-таки не одни, была еще охрана.

На улице ветер со снегом ударил в лицо, но всего через несколько метров передо мной распахнулась дверь черного автомобиля, приглашая сесть. Помедлила пару секунд, сомневаясь, садиться или нет, но села.

Тогда я могла еще отказаться, сбежать, затеряться в толпе, вернуться в академию, и ничего бы не произошло.

Ничего бы не случилось.

Дорогие читатели, встречайте мою новинку! (произошли небольшие сбои в системе, поэтому пришлось выложить два раза)

— Мне прислали видео.

— И что там? Какой-то милый котик или новая сумочка подруги?

— Нет, на нем ты… с другой женщиной, ты был с ней во время нашей свадьбы.

Тимур, наконец, обращает на меня внимание, склонив голову, изучает холодным взглядом. Что дальше? Будет истерика? Удиви меня. Не такой реакции я ожидала.

— Ты обманул меня, изменил, предал! — Слезы душат.

— А ты думала, что вышла замуж за принца? Я купил тебя, ты должна родить мне сына! Но ты пустая, даже на это неспособна!

Семья выдала меня замуж ради спасения бизнеса. Но я влюбилась в своего мужа, а он… Сказка закончилась, мое счастье было ложью. Я узнала о нем такое, что… Меня предал мой единственный, любимый и … неверный муж.

Два черных «линкольна» медленно, как два хищных зверя, ползли по городским дорогам.

То, что это был именно «линкольн», я знала точно, запомнила, как Ксюшин Борька совсем недавно показывал мне фотографию этого автомобиля, говоря о том, что он скоро станет успешным бизнесменом и непременно купит себе такую крутую машину.

Значит, степень крутости моего отчима зашкаливает, по оценке Бориса. Непонятно только, чем он занимается, даже предположить не могу. Но тем интереснее будут мои каникулы.

Будет чем заняться в доме, где я жила одиннадцать лет, воспоминания о котором заставляют сердце биться чаще. Я помню в нем каждую ступеньку, каждую дверь, поворот и что я за ним находится. Даже мое тайное место на чердаке, о котором знал только отец, а я знала его тайное место, но он об этом даже не догадывался.

Вальтер сказал, что в нескольких комнатах дома сделали ремонт, даже интересно, что получилось. А еще я не знаю, хотела бы я видеть свою старую комнату в том обличье, в котором ее запомнила?

С легкими розовыми шторами, серым ковром на полу, большой полкой, заставленной фотографиями, безделушками и книгами, которые я читала в то время. Даже игрушки, и те остались в прошлом — когда уехала в академию, как-то резко повзрослела, меня перестало все это интересовать. Трагедия и все последующие события очень сильно повлияли на меня.

Мы ехали с Вальтером вдвоем, не считая водителя, мать и отчим были в другой машине. Можно было сказать спасибо за то, что я избавилась от истерик мамаши и пристального взгляда Горна. Он реально был какой-то странный. Я все пыталась оправдать его поведение, но внешность и повадки четко ассоциировались с графом Дракулой. Этот образ засел в голове, и уже никак невозможно было его оттуда вытравить.

В салоне автомобиля было тепло, я сняла пуховик, развязала шарф, достала свой телефон, посмотрела на темный экран. Полезла в рюкзак искать зарядку, для этого пришлось выложить несколько вещей. Вальтер обратил на это внимание, но мне все равно, пусть думает что хочет.

— Могу зарядить телефон?

Я протянула своему сопровождающему шнур, но он лишь оценивающе на него посмотрел, потом перевел взгляд на телефон в моих руках, что-то там себе подумал.

— Нет, думаю, что такое невозможно.

— Невозможно? В этом автомобиле за кучу тысяч долларов не найдется зарядного устройства для моего телефона?

— Боюсь, что адаптер, который есть у водителя, несовместим с вашей моделью телефона.

Убрала все обратно в рюкзак, откинулась на спинку, скрестив руки на груди. Черт с ним, без телефона поеду, буду просто смотреть вокруг. Все вокруг злые, странные, что-то постоянно недоговаривают, а если говорят, то говорят загадками.

«Линкольн» монотонно плыл по городской дороге, снег все так же валил с неба, словно его прорвало и оно решило высыпать на людей все, что у него накопилось. В салоне играла какая-то классическая нудная музыка. Мне она до жути надоела в академии, но еще и здесь приходится ее слушать.

Но, сама того не замечая, я под нее задремала. Снился кошмар. Я ходила, как в лабиринте, по бесконечным коридорам дома отца, заглядывала в каждую дверь, словно кого-то или что-то искала и не могла найти.

А потом я была на сцене. Танцевала одна, в красном рваном платье, порывисто передвигаясь в темноте, и лишь яркий свет софита освещал мою фигуру. Взмывала в воздух, опускалась, едва не выворачивая суставы, но поднималась и снова продолжала танцевать, превозмогая боль.

Когда музыка остановилась, я без сил рухнула на пол, тяжело дыша, пытаясь успокоить вырывающееся из груди сердце. Взгляд остановился на руках, они были в крови по самые локти, а ее брызги покрывали все тело.

Проснулась резко, как от удара, так же тяжело дыша, огляделась по сторонам. Вальтер смотрел с безмятежным интересом:

— Вам приснился кошмар? Что же так вас напугало?

Хотелось пить, взяла из подстаканника бутылку, открыла, начала жадно глотать воду, но лишь потом только сообразила, что не надо было этого делать. Нельзя пить и есть в незнакомых местах, кто знает, что там подсыпано или накапано, но было уже поздно. Поморщилась, делая еще несколько глотков.

— Какое вам дело? Вас приставили ко мне, чтобы следить или что, я вот не понимаю. В чем заключается ваша функция? Вы слуга своего хозяина? Так идите и служите ему и охраняйте его. Беспокоиться о моих снах не стоит.

Ответила грубо, потому что надоел и достал. Сидит, смотрит, молчит, разглядывая меня, как разглядывают под микроскопом какую-то маленькую, ничтожную личинку.

— Вам не идет быть такой, Виталина Робертовна.

— Какой такой?

Выпила почти половину маленькой бутылки, вытерла мокрые губы тыльной стороной ладони, закрыла. Посмотрела в окно, мы уже были за городом. Машина теперь пробиралась по заснеженной лесной дороге.

Я помню ее. Я любила лежать на заднем сиденье внедорожника отца и смотреть через окно на верхушки огромных кедров. Они были все облеплены снегом, и на фоне всего этого было безумно красивое морозное синее небо.

Я никогда не задумывалась, чем конкретно занимается мой отец. Ребенку это неважно. Главное, чтобы он был рядом и любил. А еще баловал, носил на руках, подбрасывая высоко, а ты при этом смеешься и захлебываешься от счастья.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Вот это самое главное.

Даже когда он был занят, а я пробиралась в его кабинет без спроса, хотела просто увидеть, он находил для меня время и нужные слова, рассказывал какие-то странные сказки, которые сочинял сам.

Про братьев, которые жили со сварливым стариком отцом, но однажды нашли клад. До того, как они его нашли, тоже было много приключений, но после этого события все изменилось. Их заколдовала хозяйка этого клада — старая шаманка, которая на самом деле была девушкой, тоже когда-то заколдованной злым духом.

В общем, сказки были очень интересные, после них я часто лежала в своей комнате перед сном, смотря в потолок, считая нарисованные на нем звезды, которые светились в темноте. Представляла, что я тоже кем-то заколдованная, и когда меня расколдует прекрасный принц, превращусь в самую красивую принцессу на свете.

Бред жуткий, но мне нравилось это сочинять.

— Виталина Робертовна, вы меня слышите?

— Нет. — Я устало поворачиваюсь к Вальтеру, отрываясь от воспоминаний. — Я вас даже видеть устала, не то что слышать.

— Но придется.

— Жаль. Вы точно не исчезнете?

— Нет. Хочу огласить несколько правил, которые необходимо соблюдать в доме.

Вот это поворот. Даже села удобнее:

— Что за правила? Расписание, по каким часам мне ходить в туалет?

— Нет, расписание отсутствует. Вы можете посещать уборную, когда вам будет угодно.

— Спасибо.

Хотелось даже отвесить земной поклон за такую щедрость.

Надо же, какая-то своенравная скотина будет устанавливать какие-то правила.

— Я все-таки оглашу, пока не приехали. Есть определенные части дома, куда вам заходить не следует.

О, это уже интересно. Если он мне об этом говорит, значит, обязательно нужно зайти в ту часть дома.

— А вы не находите, Вальтер, что поступаете опрометчиво, говоря мне такое? — Я двигаюсь ближе, заглядывая мужчине в глаза. — Вы прекрасно знаете, как сладок запретный плод.

— Но вы благоразумная девушка и не будете совершать таких ошибок?

Тоже наклоняется, расстояние между нашими лицами ничтожно мало. От Вальтера приятно пахнет, чистая кожа, ухоженный, но все равно неприятный тип.

— Откуда вам знать, какая я, благоразумная или нет? Это я сейчас тихая, а через сутки организую в доме вечеринку, напьюсь, позову своих друзей, и мы устроим оргию.

— У вас нет друзей.

Последняя фраза доставила ему удовольствие, прямо видно было по лицу. Отодвинулась, прикусила губу.

— Вот же козел.

— Я все слышал.

— Да пожалуйста, могу сказать громче.

Водитель кашлянул со своего места. За все время пути мужчина не проронил ни слова и ни звука. Я даже подумала, что мы едем на автопилоте.

— Ну, так и что за правила? Начинайте, но после вашего монолога я расскажу все, что я думаю о вас и о ваших правилах.

— Это почти единственное правило, гласящее о том, куда вам не стоит ходить и совать свой любопытный нос. И, конечно, никаких шумных вечеринок, больших компаний, выездов без спроса в город.

— Без спроса кого?

— Дмитрия Германовича.

— А кто он такой?

— Он ваш отчим.

— Отчим, а не отец и не царь и бог! — Мне хотелось кричать в лицо этому самодовольному козлу. — Дом принадлежит мне по наследству, и я могу там делать все что угодно.

— Вам только это кажется, Виталина Робертовна. Правила придется соблюдать, нравится вам это или нет.

— Остановите! Остановите машину, я сказала! А ну, стоять!

Никто не остановился и не выпустил меня. Этого следовало ожидать. Истерике взбалмошной девицы никто не придал значения.

Автомобиль так же медленно пробирался по заснеженной дороге вслед тому, что ехал впереди с отчимом и матерью. Водитель никак не отреагировал на мое требование, Вальтер лишь устало вздохнул и, достав часы из маленького кармашка жилетки, посмотрел на циферблат, словно мое общество его утомило и он считает минуты до приезда.

Да и я как-то погорячилась, потребовав остановить и выпустить меня. Куда бы я пошла? В лес к зайцам? Просто вперед через метровые сугробы с севшим телефоном и без шапки? Молодец, Виталина, это ты здорово придумала, самое время было устроить истерику перед непробиваемым, равнодушным Вальтером и ни за что не отвечающим шофером.

Ничего, доеду до дома, там разберусь. Мне еще, наверное, несколько раз озвучат условия моего пребывания в моем же доме и то, как мне себя стоит вести. Я еще успею высказать все, что думаю по этому поводу.

Вздохнула, попыталась успокоиться, начала рассматривать свои коротко остриженные ногти. Прошло еще минут семь, когда мы наконец подъехали к высокому забору. Сердце забилось чаще, не думала, что возвращение вызовет такие бурные эмоции, три года не была здесь. Да, именно три, а когда приезжала, впадала в грусть и тоску по отцу.

Вытянув шею, старалась рассмотреть, что там, за открывающимися воротами. Словно выглядывая папу, который все это время ждал меня.

— Вы успокоились, Виталина Робертовна? — Вальтер выбешивал своим спокойствием и учтивостью.

— Идите к черту, я не хочу с вами разговаривать. Вы, как только открываете свой рот, несете что-то непонятное и не даете объяснений.

— Разговаривать со мной придется, а сейчас мы приехали, поэтому прошу выходить.

Водитель вышел первым, открыл дверь, но руки не подал. Да и не надо, быстро надела пуховик, взяла шарф, прижала к груди рюкзак, вышла, оглядываясь по сторонам.

Снегопад прекратился, небо прояснилось, морозный воздух обжигал легкие, но вокруг было так красиво, что захватывало дух. Огромный белоснежный особняк с колоннами и широким крыльцом, окруженный внушительным каменным забором и пронзающими небо высокими кедрами, напоминал замок Снежной королевы.

Отцу нравилось, что дом находится вдали от города — можно сказать, от цивилизации — и окружен лесом. Он говорил, что особняк станет нашим родовым гнездом, как у помещиков в старину, о котором он всегда мечтал.

Он купил его у какого-то помешанного на старине банкира, который строил его для своей семьи по найденным в архиве чертежам. Даже был нанят архитектор, приехавший из Санкт-Петербурга, он-то и руководил процессом.

И вот когда особняк уже был построен и все было готово для счастливой жизни, в семье банкира случилась трагедия — погибла единственная дочь. При каких обстоятельствах я не знаю, папа не рассказывал. Банкир потерял смысл жизни, дом стал не нужен, было решено его продать, и мой отец купил.

Мать говорила, что отец всегда хотел большой шикарный особняк, грезил им, но подходящих не было. Он всегда стремился к высокому статусу и положению, а когда добился этого, то, значит, и все остальное у него должно быть самое лучшее, самое дорогое. Я тогда не понимала этих слов, но сейчас могла бы с ним поспорить и сказать, что счастье не в количестве денег, а совсем в другом.

Огляделась по сторонам, дом остался в том же цвете и стиле, на входной группе стояли две голубые ели в кадках, такие же росли вдоль дома. А на новой двери черного дерева висел рождественский венок, украшенный красной лентой. В его середине был дверной молоток в виде черепа с изогнутыми рогами и металлическим кольцом в зубах.

Как странно, кто-то верит в Рождество и в то же время в дьявола. Не похоже это на Дмитрия Германовича. Венок и лента — точно идея матери, а вот череп — Горна.

— Где мой багаж? Дима, прикажи, чтобы чемоданы отнесли в комнату, хотя нет, я сама. Федор… Федор, где вас носит? А, вот вы где, немедленно займитесь багажом.

К наводившей около автомобиля панику матери подбежал невысокий плотный мужчина в темно-бордовом костюме. Он начал принимать приказы, которые Инна с радостью отдавала. Федор нервно кивал, постоянно поддакивал, словно боялся, что за невыполнение его высекут за амбаром плетьми. А мать так неплохо вжилась в роль помещицы.

— Все будет сделано, Инна Андреевна.

— Возьмите мой багаж и багаж Дмитрия Германовича, отнесите в нашу спальню. И да, все ли готово для ужина?

— Да, госпожа Горн, все готово, как приказывали. Капрезе, салат из теплой телятины, утиная грудка в ягодном соусе и с микс-салатом, а на десерт желе-шоты из шампанского и белое вино.

Ох, ни хрена себе, утка и какая-то штука из шампанского, шикарно живут.

— Отлично, все отлично. Виталина! Виталина, подойди, пожалуйста. Такой тяжелый день, перелет, потом проблемы с багажом, я вся измотана… Федор проводит тебя в твою комнату, я надеюсь, тебе она понравится. Я сама, лично выбирала обои. Это так здорово, что мы будем жить вместе, как одна семья.

Мать улыбалась, трясла меня за плечи, выглядела она странно и нервно, постоянно что-то поправляя, то свои волосы, то мой шарф. Но, скорее всего, это ее обычное состояние, потому что последние несколько лет я видела ее редко и не могу судить, что с ней не так.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Мама, а что за правила?

— Какие правила?

— Вальтер говорил о каких-то правилах.

— Все потом, дорогая, все потом, а сейчас отдыхать, и мне надо срочно принять расслабляющую ванну и привести себя в порядок к ужину. Тебе тоже надо это обязательно сделать, выглядишь ты неважно. Обязательно надень платье, ты знаешь, я терпеть не могу джинсы, сегодня у нас гости. Мы будем знакомить тебя с семьей.

Нас что, будет еще больше? Кто-то еще приглашен на ужин? Мне уже этих двоих чересчур много, плюс Вальтер. Зачем нам еще кто-то? Еще одного или нескольких неадекватов я не вынесу.

— Пойдем уже в дом, на улице ужасно холодно.

Мать на высоких каблуках засеменила к крыльцу, тот самый мужчина, который нас встретил, открыл тяжелую дверь, она забежала внутрь, следом охрана начала заносить чемоданы, среди которых был и мой.

А я медлила, словно опять какое-то нехорошее предчувствие, как горечь во рту, не давало покоя. Может быть, не идти? Но как не идти, я ведь уже приехала? Не переться же пешком до города, таща за собой чемодан?

Поежилась от холода, резко обернулась.

Он смотрел пристально, стоя в метре от меня, весь в черном. Курил, зажав между пальцев, обтянутых тонкой кожей перчаток, коричневую сигарету. Несколько снежинок на волосах, мелкие морщинки вокруг зеленых глаз. Да, при дневном цвете они у него зеленые, никогда такие не встречала.

Становится немного неуютно, надо бы отвести взгляд, пойти в дом, но я смотрю в упор, не позволяя дать слабину и показать, что я чем-то смущена. Взмах руки, глубокая затяжка, кажется, это мои легкие наполняются дымом так, что немного кружится голова.

Выпускает дым обратно медленно, он струится по губам и лицу, Горн улыбается лишь краешками губ, подходит. Тонкий аромат шоколада смешан с чуть уловимым парфюмом, наконец делаю вдох, понимая, что до этого не дышала.

Подходит, смотрит свысока, склонив голову, а меня начинает колотить от холода, хотя в груди все горит огнем.

— Твоя комната на втором этаже в левом крыле, в правое ходить нельзя. Ты умеешь быть послушной, Виталина?

— Что?

— Не умеешь, вижу. Ничего, я тебя этому научу. Тебе понравится.

За спиной кашель, Вальтер подает сигналы, я выхожу из ступора, но, прежде чем удалось собраться с мыслями и ответить, Горн уходит, оставляя за собой шлейф из горького шоколада и моего непонимания.

В дом зашла позже всех, даже Вальтер опередил меня.

Охрана занесла весь багаж, Федор суетился, указывая, куда его нести, и ворчал по поводу испачканных полов. А я, лишь переступив порог дома и подняв голову, потеряла до речи, смотря на это «безобразие», но мама сказала «великолепие», что стояло в середине холла.

Новогодняя ель.

Точнее, ее извращенное, по моему мнению, исполнение. Высокая, серебристая, пушистая, как туалетный ершик, обмотанная красной лентой, с хаотично по ней разбросанными такими же красными бантами и новогодними игрушками в виде хрустальных сосулек.

Психоделика какая-то. Какой идиот вообще мог поставить серебристую елку? За забором полный лес живых, натуральных и красивых. Точно идея матери, только ее воспаленная фантазия могла выдумать такое.

— Позвольте представиться, милая леди, меня зовут Федор Степанович.

Ко мне подошел тот самый суетливый мужчина в темно-бордовом костюме, который совсем недавно отчитывался перед матерью.

— Здравствуйте. Я Виталина.

— Я знаю, Инна Андреевна меня предупредила, что приедет дочь. Очень рад вас видеть.

— Вы давно работаете в этом доме? Я вас здесь раньше не видела.

— Совсем недавно, около полугода.

— А как давно в доме появился Дмитрий Германович?

Я давно не появлялась здесь, конечно, многие и многое могло измениться. До этого Федора у матери была чопорная тетка Белла Францевна, она наводила на меня ужас.

— Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату.

Федор посмотрел на меня, поджал полные губы, потом и причмокнул ими, но на вопрос не ответил.

Сплошные загадки, может быть, здесь в каждом шкафу по скелету, которые Горн привез откуда-то с собой? Или где-то есть его тайная комната, в которой отчим высасывает из девственниц кровь и купается в ней?

— Пойдемте, ваш багаж уже в комнате.

Нарядная ель резала глаз, но я нашла в себе силы отвернуться от нее и посмотреть по сторонам.

Сильно, ничего не скажешь. От прежнего уютного холла не осталось ничего. Белые мраморные полы, из мрамора же, но только в черном исполнении, широкая винтовая лестница на второй этаж. Кованые перила под бронзу, несколько зеркал, большая хрустальная люстра.

Я попала не домой, а в холл дорогого частного отеля, не хватало стойки ресепшена и рекламных буклетов, приглашающих на экскурсии по местным достопримечательностям. Справа был проход в гостиную, я ничего толком не разглядела, кроме части камина.

Слева, как я помню, была кухня, а дальше служебные помещения, кладовая комната, где хранился инвентарь для уборки. Много чего было, я этот дом знала как свои пять пальцев. Но сейчас даже неизвестно, что появится за поворотом и что я увижу за очередной дверью.

Моя комната всегда находилась на втором этаже в левом крыле, третья крайняя дверь по коридору, там она и осталась. Но пока мы шли и Федор цокал по полу каблуками лакированных туфель, складывалось впечатление, что меня словно специально отослали подальше от покоев новобрачных, чтобы я кому-то или чему-то не мешала.

В коридоре остались те же светлые обои, темный ламинат, несколько бра по стенам, две картины, которые я тоже помнила с детства. На одной было море, небольшой кораблик с алым парусом на фоне заходящего солнца. А на берегу была изображена тонкая фигура девушки. Я иногда представляла, что это я та самая Ассоль, которая ждет своего капитана, и он специально для меня сделал алый парус.

Вторая — репродукция одного азиатского художника, имя которого я так и не смогла запомнить. Девушка, одетая в темно-бордовое балетное платье, стояла на фоне панорамного окна, выходящего в сад, лицом к нему.

Левая ее нога лежала на спинке стула, она склонилась корпусом в ее сторону, изящно вскинув руку, стоя на пуантах, погруженная в свои мысли. Она не тренировалась, она жила в своем увлечении и любви к балету. Она была прекрасна.

Я любила эту картину, представляла, что я тоже вот так буду стоять в своей комнате или в классе, который оборудует мне папа. Так же изящно и высоко вскидывать ноги, повторять пируэты, парить в воздухе, оттолкнувшись от пола, растянувшись в воздухе в шпагате.

Хорошо, что картины не выкинули, надо будет забрать их, как буду уезжать.

— Прошу вас.

Федор открыл дверь моей комнаты, но я не спешила входить. Подошла к мужчине ближе, рассматривая его, отчего тот засмущался и покраснел. Простое круглое лицо, нос картошкой, полные губы, сейчас Федор был взволнован, даже немного на взводе.

— Вы так и не ответили на мой вопрос.

Часто заморгал светлыми ресницами, вопросительно уставился на меня голубыми глазами. Вот оно, слабое звено этого дома и его обитателей, я сделала правильный выбор, хотя выбирать было не из кого.

Задавать вопросы Вальтеру будет бесполезно, уже пробовала, чего-либо добиться от него пока было невозможно. Он вообще, мне кажется, маньяк, скрытый извращенец и фетишист. Ну кто еще будет носить странных цветов жилетки и проверять время по карманному циферблату? Не иначе как извращенец.

С матерью разговаривать не хочется — наш разговор всегда кончался ее истерикой и обвинением меня во всех грехах. Она себе выбрала удобную позицию жертвы, которая, как может, отдает себя всем, но ничего не получает взамен, даже любви и благодарности от дочери.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Может, ее отчим сделает счастливой? Затрахает до смерти. Поморщилась от этой мысли, за доли секунды представив, как он это делает. Яростно, сильно, остервенело, с животным голодом.

Стоит задать вопросы виновнику моего непонятного состояния, но Горн меня пугает. Хотя я не из пугливых и могу за себя постоять, восемь лет балетной академии — это почти как спецназ.

— Как давно мать вышла замуж за Дмитрия Германовича?

— Вам это следует спросить у нее.

— Ты еще назови ее барыней. Господи, куда я попала — в дом помещика, а ты крепостной? Сейчас другие времена, Федор. Отвечай! Кто такой Горн, откуда взялся и чем занимается?

— Я… мне не велено. Я не уполномочен. Мне вообще не стоит с вами заводить разговор. Так было сказано.

— Кем сказано?

— Извините, мне надо идти.

— Стоять! Я сейчас упаду… или нет, я ударю тебя по лицу и закричу, подняв переполох, скажу всем, что ты меня лапал.

На Федора стало страшно смотреть, он сделал два шага назад, побледнел, на лбу выступила испарина. Сейчас рухнет в обморок, и что мне с ним тогда делать? Кричать «Караул!» и вызывать неотложку?

— Ладно, шучу я. Идите. Но мы поговорим потом.

Федор был странный какой-то и напуганный. Но с такой истеричной хозяйкой, Вальтером и Горном можно умом тронуться. Долго мужчина не раздумывал, через пять секунд его уже не было видно.

Зашла в комнату, придирчиво осматривая интерьер. Черные обои с золотыми пальмовыми листьями точно выбирала мать, а еще хрустальная люстра явно ее рук дело.

Широкая кровать, темное покрывало, на окнах тяжелые портьеры, гардеробная, столик для макияжа с круглым зеркалом. Слева дверь в ванную, все свежо, лаконично, но бездушно. Так, наверно, выглядят номера в дорогом отеле, а не в жилом доме.

Мой потрепанный чемодан был инородным телом в этом великолепии дизайнерского вкуса.

Надо зарядить телефон, принять душ и поспать, к черту их ужин с уткой. Не хочу никуда идти, ни с кем знакомиться, мне хватило на сегодня приключений.

Холодно.

Я абсолютно обнажена, лежу, вытянувшись на гладкой и ровной поверхности. На глазах тугая повязка, хочу пошевелиться, но не могу. Все тело словно налито свинцом или парализовано, но я чувствую легкий холодок.

Паника накрывает моментально, как только я начинаю понимать, что нахожусь не у себя в комнате, не дома и даже не в академии. Сама не знаю, где я могу лежать голая, беззащитная, с завязанными глазами, не в состоянии пошевелить руками и ногами.

Озноб и страх пробирают до костей. По телу идет дрожь, хочу кричать, но не получается, словно горло сжато железными тисками. Паника накрывает такая, что кажется, еще немного, еще пара секунд, и я потеряю сознание. Так, наверное, себя чувствуют заживо погребенные люди, что очнулись в гробу, не в силах пошевелиться и выбраться из него.

Запах.

Первое, что улавливает истеричное сознание. Запах чего-то неприятного, тяжелого, концентрированного. Хочу отвернуться в другую сторону, но не получается, а еще слышу шаги. Кто-то медленно подходит, задерживаю дыхание, слушая шаги и шорох.

Касание. Чьи-то пальцы упираются в ключицу, а потом медленно скользят по телу, вдоль груди, до пупка, ниже, останавливаясь на лобке.

Маньяк? Кто это? Что со мной хотят сделать? Явно не в здравом уме человек задумал все это и разложил меня здесь.

Звук. От человека, что рядом со мной, исходит низкий грудной сдавленный звук. Длинный, протяжный… Не знаю, что делать, как себя вести. Не в силах пошевелиться, что-либо сказать, а сознание, лишенное зрения, рисует ужасные картинки. Мне и так безумно страшно, до ужаса.

Когда неожиданно с глаз сняли повязку, я зажмурилась, а потом посмотрела наверх. Из горла вырвался крик, лучше бы я этого не видела, лучше бы я дальше продолжала лежать с закрытыми глазами.

В свете факела за спиной стоял мужчина с голым торсом, на его голове была маска, точнее, не маска. Это был череп, надетый сверху, с двумя ветвистыми рогами. В руках он держал чашу и продолжал что-то мычать и бормотать. Именно от нее исходил смрадный запах.

Ритуал? Я что, часть какого-то ритуала и меня сейчас, как курицу или барашка, принесут в жертву?

Мужчина поднял чашу над головой, задрал голову, продолжая издавать странные звуки. Заметила на правой руке татуировки, рисунок шел от плеча до кисти, я уже видела такой, заканчивающийся на кисти черепом с огненными пустыми глазницами.

От этого стало еще страшнее. Неужели это он, мой отчим, Дмитрий Горн? Нет, этого не может быть.

Что вообще происходит? Что за фильм ужасов, в котором я сейчас играю главную роль, да и вообще какая она, моя роль?

Кто он такой и что я здесь делаю?

А когда сверху, из чаши, на мое обнаженное тело полилась жидкость, я почти потеряла сознание. Это была кровь. Густая, теплая, практически черного цвета кровь.

Она растекалась по всему телу от груди до ног, при этом мужчина все громче издавал страшные звуки. Выкрикивал какие-то слова, значения которых я не понимала. Раскачиваясь из стороны в сторону в некоем трансе, продолжал свой ритуал; зачерпнув остатки крови, он откинул чашу на пол, начал обмазывать себя.

От ужаса воздуха стало не хватать. Я начала задыхаться, и в этот самый момент меня выдернули из моего кошмара. Кто-то держит меня за плечи, вытаскивая из-под воды. Смотрю широко открытыми глазами, моргаю, отплевываюсь. Пытаюсь сообразить, где я, но все еще понимаю мало.

Пальцы впиваются в кожу, причиняя боль, но мне кажется, что я все еще нахожусь в той, параллельной, непонятной мне реальности. Паникую, барахтаясь в остывшей воде, наполняющей ванну, пытаюсь освободиться.

— Нет… нет… не надо. Нет… нет, отпустите…

— Вита! Очнись! Что с тобой? Смотри на меня… на меня, Вита! Посмотри на меня!

Не могу понять, кто передо мной, но в глазах мужчины тревога, он еще сильнее дергает меня на себя, заставляет подняться. Сопротивляюсь, отталкиваюсь ногами от дна ванны, упираюсь в его грудь руками, чтобы не дать себя убить, облить кровью, принести в жертву.

Это он, я чувствую, я знаю. Отчим. Только без маски демона.

— Эй, Вита, посмотри на меня. Да прекрати, Виталина!

Истерика, самая натуральная, яркая, неосознанная. Она парализует и лишает способности здраво мыслить.

Рывок. Мужчина прижимает меня к себе, хватает правой рукой за волосы на затылке, сдавливает, а потом впивается в мои губы долгим, голодным поцелуем. Я все еще продолжаю мычать, бить кулаками в грудь, но вялые попытки сопротивления ломает его напор.

Меня никогда так не целовали.

Требовательно, жестко, настойчиво, болезненно, кусая губы. Да меня вообще никогда не целовали, Борька не считается. Расслабляю мышцы, позволяя проникнуть в рот языком, прикрывая глаза. Удовольствие растекается в груди, при этом хватка на затылке становится сильнее. Этот контраст боли и наслаждения убивает истерику окончательно.

Вот сейчас точно не хватает воздуха, отчим отрывается от меня, наши глаза и губы буквально в нескольких сантиметрах друг от друга. Сейчас у него черные глаза, да, абсолютно черные, со всполохами огня где-то глубоко в зрачках.

Я даже не понимаю, что сейчас голая перед ним, не пытаюсь прикрыться, лишь часто дышу, голова идет кругом. Его черная рубашка промокла насквозь, а Горн все еще удерживает меня около себя, прожигая взглядом, играя желваками на скулах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Оденься. Все уже собрались на ужин.

Отталкивает, я падаю в ванну, вода выплескивается на пол. Горн уходит, не закрыв дверь, не обернувшись. А я так и сижу, поджав колени к груди, не понимая, что произошло.

Меня только что целовал отчим.

Муж моей матери.

И мне что, это понравилось?

Нет, нет, так не бывает. Так не должно быть.

А что было до этого? Мужчина в маске, дьявол с ветвистыми рогами и кровь, льющаяся на меня сверху, источающая смердящий запах гнили. Это что, был сон? Выходит, что я заснула в ванной?

Да, точно, я пошла в ванную, налила воды, легла и заснула, а потом приснился кошмар, но Горн выдернул меня из него, окуная в новый. Своим поцелуем, своим взглядом, жадными горячими губами и разрывающим сознание пониманием, что мне это понравилось.

Всему есть логическое объяснение. Но не действиям Горна.

Черт, зачем только я приехала? Зачем согласилась полететь и жить с ним рядом? Все мое нутро кричало против этого в предчувствии чего-то страшного.

Он странный. Он непонятный. Иногда пугающий. Но нет, нет, так не должно быть. Он не должен был меня целовать. А я не должна была позволять это делать.

Касаюсь пальцами губ, облизываю их, чувствуя привкус крови. Укусил? Черт! Нет, он не черт, а настоящий дьявол, которого стоит бояться, от которого нужно бежать. Пока меня не облили кровью и не принесли в жертву.

Но я ведь глупая маленькая девочка. А еще любопытная, без намека на чувство самосохранения и наличия мозгов.

Я останусь.

— Виталина, ну наконец-то! Я уже состарилась тебя ждать! Сколько можно собираться? Давай быстрее за стол. Федор, подавай горячее! Федор, где тебя носит?

Мать окончательно вжилась в роль рабовладелицы, оглушила всех громким криком. Идти на ужин не хотелось, после ванны и визита отчима голова разрывалась от мыслей. Но я понимала, если останусь одна со своими мыслями, начну накручивать себя еще больше.

Да и не думала я, что все собравшиеся за столом ждали только меня, вообще не было планов сюда идти. Но вот пошла, в голове полный сумбур от напряженности, недосыпа, от усталости и перелета.

Постоянно присутствует чувство, что за мной кто-то наблюдает. Не удивлюсь, если дом напичкан камерами. Я так отчетливо помню взгляд отчима, который выворачивал нутро наизнанку, а еще то видение или сон, в котором меня почти принесли в жертву.

Не говорю о поцелуе, от которого у меня до сих пор горят губы. Я непроизвольно облизываю их, прикусывая место укуса.

— Добрый вечер.

— Почему ты в джинсах? Я же просила надеть платье. У тебя нет ни одного платья? Виталина! Это ужин, праздничный семейный ужин, а ты вырядилась, как будто пошла в местную бургерную.

— Не люблю платья, мне комфортно в джинсах.

— А что с волосами?

— Не высохли, пришлось собрать в пучок.

Сажусь за стол, укладываю салфетку на колени и только потом поднимаю глаза, смотрю вперед. Естественно, на другом конце стола отчим. Дмитрий Германович удобно расположился на стуле, откинувшись на высокую спинку. Наблюдает за мной, держа между пальцев тонкую черную сигарету, дым от которой тонкой струйкой поднимается к потолку.

Такое чувство, что я, да и все мы, здесь собравшиеся, для него всего лишь муравьи в стеклянном аквариуме. Что-то делаем, копошимся, таскаем на себе палочки, а он просто сидит и наблюдает за нами с легкой ухмылкой на губах. Я даже не пойму, о чем он думает. Нечитаемый взгляд, ненависти нет, да и откровенного эротического интереса тоже.

Или мне это тоже снова кажется? Слишком много сомнений и «кажется». Интересно, это лечится?

Гостиная тоже изменилась, как и практически все в доме, не похоже на легкий ремонт. Но кое-что осталось из прежней жизни, это радует. Несколько картин, два серванта, в них богемское стекло и китайский фарфор, отец любил покупать что-то дорогое и странное на аукционах. Говорил, что некоторым чашкам или бокалам нет цены, что я потом на этом могу разбогатеть.

А я любила воровать их тайком, когда никого не было дома, и устраивать с куклами чаепитие. Мать ругалась, отец лишь качал головой, но я была счастлива, что шкаф не закрывали на замок.

Большая люстра над головой с тяжелыми хрустальными каплями. Кто помешан на таких объемах и формах? Неужели мать? Контрастные обои с позолотой, практически черный пол, начищенный до блеска, и огромный овальный стол в середине гостиной.

Нас за столом четверо. Появился еще один персонаж.

Пока Федор суетился, расставляя горячее, Инна движением руки указала на сидящего недалеко от меня молодого человека:

— Виталина, познакомься. Это Антон.

Хотела ответить в рифму, но не стала. Я девушка воспитанная и все-таки учусь в академии балета.

— Антон — племянник Дмитрия, единственный близкий родственник, но теперь у него есть я и ты, у него есть мы, так что поэтому мы теперь семья.

Не разделяла я энтузиазма матери, да и не нужна мне такая семья.

Антон тоже был странный, как его дядя, но на него совсем не похож. Задрот — так бы назвала его Ксюша. Диаметрально противоположные два человека внешне, насчет характера не знаю.

Светлые волосы зачесаны назад, гладко выбрит, тонкие черты лица, голубые глаза, светлые ресницы и брови. Худощавый, с тонкой шеей и острым кадыком, но на лице неестественно пухлые губы. Темная рубашка, пиджак… явно копирует своего дядюшку, получается плохо.

Тонкие пальцы держали вилку с ножом, он смотрел на меня, а мне хотелось кинуть в него что-нибудь тяжелое или плюнуть. Ну, это был бы верх демонстрации моего воспитания, даже посмеялась в душе.

Сооружение в центре стола в виде рождественского венка подошло бы идеально. Кто вообще его сюда поставил рядом с вампиром? Зря я думала, что Вальтер маньяк, на самом деле это Антон дрочит, наверное, перед сном на порнуху.

— Антон, это Виталина, моя дочь.

— Ты правда балерина?

Господи, у него даже голос отвратительный.

— Нет, неправда. Я танцовщица в стрип-клубе, совсем недавно там работаю. Обычно по сменам, чтобы не мешать учебе, я на лаборанта учусь в колледже химическом. Балерина — мое сценическое имя, номер у меня в балетной пачке, но без верха. Если надо, могу приват, пять тысяч стоит.

Мать подавилась вином, чуть не вылила себе его в декольте. Федор застыл, раздавая горячее, рука замерла в воздухе, не донеся кусок утки до тарелки. Антон заморгал, не понимая, шучу я или нет. Дмитрий Германович снова улыбнулся краешками губ, сделал глубокую затяжку, выпуская кольца дыма перед собой. Ну ладно, пусть улыбается.

— Реально? — Антон почти поверил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Не бери в голову, Вита шутит, нет никакого стриптиза. Она занимается в балетной академии, а сейчас приехала на каникулы. Федор, принеси еще вина и освежи всем бокалы.

Мать снова была при параде. Волосы идеально уложены, прямое каре чуть выше плеч, яркий макияж. По ее выражению лица было непонятно, сердится она, удивляется или просто ничего не выражает. Ни одной морщинки и ноль мимики.

Черное облегающее платье с блестками, крупное ожерелье из камней на шее, наверняка дорогое, такие же камни в ушах, золотые браслеты. А я думала, что она не справится, не вывезет бизнес отца, но, оказывается, все, видимо, идет хорошо. Или это все благодаря Дмитрию Германовичу? Я ведь ничего не знаю о делах семьи и никогда этим не интересовалась.

Бросаю взгляд на отчима, а тот словно понимает, о чем я думаю. Уже не улыбается, а сканирует меня взглядом.

— Да я и не поверил. — Антон подал голос, а то я уже практически забыла о нем.

— А чем вы занимаетесь, Антон?

Даже интересно, чем может заниматься племянник такого человека? Но больше интересно, чем занимается сам Горн.

— Я финансист.

— У нас теперь каждый второй финансист. У тебя своя фирма, свой бизнес?

— Нет, пока этого нет, но я надеюсь, в скором будущем будет. Намечается тенденция на развитие этого сегмента…

Господи, какой скучный человек. Переключилась на Федора и горячее, есть захотелось смертельно.

— Так, достаточно разговоров. У всех налито вино? Предлагаю выпить за хозяйку дома и ее прекрасную дочь.

Низкий и тихий голос отчима вызывает мурашки по коже. Смотрит в упор, поднимает бокал, красная жидкость в нем похожа на кровь. Мать улыбается, счастливая такая, довольная.

А я, словно под гипнозом, делаю несколько глотков, вино вкусное, но я не люблю алкоголь, а еще какое-то странное предчувствие не дает покоя. Надо бы бросить все эти мысли, просто отдохнуть, наслаждаясь тем, что я вырвалась из академии, выспаться, забыть о занятиях. Утром можно сходить погулять вокруг дома, подышать свежим воздухом.

Может быть, позвонить Паше, он обещал показать интересные места в городе, хорошо, что я телефон поставила на зарядку, после ужина напишу ему.

Несколько минут ели молча, поняла, что жутко проголодалась, накинулась на утку. Попробовала два салата, несколько закусок, Симона Марковна вздернет меня за лишние сто граммов, придется отрабатывать у станка до мозолей.

Чувствовала на себе взгляды уже трех мужчин, хотя нет, Вальтер где-то маячил неподалеку. Отчего такое пристальное внимание к моей особе, понять не могла. Антоша мне не нравился, он был словно та уродская елка в гостиной, отталкивающий и неприятный. Я никак не могла представить, что он на самом деле племянник Дмитрия.

О, не прошло и двух суток, как отчим стал для меня Дмитрием.

— Тебе понравилась комната? — Инна завела свою пластинку.

— Нормальная, до ремонта была лучше.

— Но там все устарело, ты выросла из нее.

— В любом случае я не собираюсь задерживаться. Ты знаешь, у меня занятия, экзамены, а дальше… Я даже не знаю, как все дальше сложится и где я окажусь. Но не думаю, что вернусь в этот дом и буду здесь жить.

— Почему нет? — Горн задал вопрос, я резко вскинула глаза, посмотрела на мужчину. — Дом отличный, для большой семьи.

Он что-то знает о моем будущем, что задает такие вопросы?

— Потому что это уже не мой дом. Он чужой. Здесь нет моего отца, здесь не будет и меня. — На эмоциях до боли в костяшках сжала нож с вилкой. — Спасибо за ужин, но я устала и с вашего позволения покину ваше общество.

К черту, к дьяволу их всех.

Долго не могла заснуть. Смотрела на люстру, на блики света фонарей на улице, что отражались от ее хрустальных капель. Прислушивалась, не понимая, чего боюсь — что-то услышать или, наоборот, этой звенящей тишины?

Нервы ни к черту. Но в свете последних событий это неудивительно. А еще эти странные видения и сны. Максимально реалистичные, мистические, кошмарные. По мне психушка тоскует; если расскажу Ксюхе, не поверит.

А вдруг правда мой отчий — сатанист? Вообще, не исключаю такую возможность, в нашем современном и немного диком мире какой только дичи нет. Надо будет почитать об этом, но точно не на ночь.

Не давала покоя не только моя фантазия, но и поцелуй. Но воспоминания о нем гнала прочь.

Может, зря я так дернулась и ушла с ужина? Сидела бы, разглядывала публику, на десерт обещали что-то вкусное. Но я не выношу, когда мне указывают и что-то навязывают, Горн делал именно это, словно ему известно больше, чем мне. Словно он всемогущий правитель всего и всех.

Я почти с двенадцати лет самостоятельно принимаю решения, академия не в счет, там мы все подчиняемся правилам добровольно. Но вне ее стен я не позволю управлять своей судьбой.

Не засну сейчас, бесполезно. Взяла телефон, он наконец зарядился, было несколько пропущенных от Ксюши и сообщения от её брата Борьки и Павла. Не стала никому отвечать, но подруге позвонила, хотя та не взяла трубку. Набрала ее снова:

— Алло, Ксюха, куда пропала?

— Витка, привет, извини, телефон сдох, вот от слова «совсем», уронила, а он разлетелся на несколько частей, так обидно. Выпросила у отца новый, пришлось ему вспомнить о том, что у него есть хоть и незаконнорожденная, но дочь. Боря говорил, чтобы не смела просить, ну, ты знаешь, он у меня гордый капец какой.

— Я решила, что ты загуляла.

— Да куда там? Ты же не осталась, гулять не с кем, да и Борька не позволит. Как ты там? Как добралась? Что мать с новым мужем?

— Долетели хорошо, здесь зима настоящая, я уже отвыкла от такой, когда снег белый и он все валит и валит с небес.

Прошла к окну, даже его поменяли, но широкий низкий подоконник оставили, даже подушка лежит декоративная. Я любила на нем в детстве сидеть, мечтать, смотреть на лес и звезды. Забралась с ногами, поправляя короткий топ, продолжая разговаривать с подругой.

— А сам отчим, как он, что за дядька? Старый, поди, и страшный?

— Нет, я думаю, он моложе матери. Очень странный, довольно привлекательный мужик, кстати. Знаешь, вот ему бы рекламировать туалетную воду в готическом антураже, со сценарием дьявольской мессы, во всем черном. У него даже татуха на кисти — череп с огненными глазницами.

— Ого, вот это типаж. И где Инна такого нашла, в СПА?

— Вот это надо узнать. Еще они сделали в доме ремонт, он словно чужой мне стал, ты бы видела елку в холле, это «привет, психушка», она серебристая. Еще есть Антон, это племянник отчима, со взглядом латентного извращенца. Я в серпентарии, кругом ядовитые гады.

— Так тебе не скучно там. Отчим Дракула, братишка Чикатило. — Ксюша засмеялась.

Я не стала распространяться о своих странных снах и видениях, а еще поцелуе того самого порочного и чертовски привлекательного отчима. Ксюха с ума сойдет.

— А еще в самолете познакомилась с парнем.

— Он-то нормальный?

— Вроде да.

— Симпатичный?

— О, да, и веселый.

— Борькино сердце будет разбито.

— Мы ему не скажем.

— И что парень? На свидание звал?

— Почти. Звал показать город и его хорошие места.

— А еще к себе посмотреть кино, да?

— Нет, так далеко не звал.

Немного расслабилась, болтая с подружкой, пока Ксюха шутила и фантазировала, что и как у нас должно быть с Пашей, посмотрела вниз и вправо, на снегу был красный свет. Приподнялась, чуть не свернула шею, но больше увидеть не смогла. Что может светить красным? Фонарь? Гирлянда?

— Ладно, Ксюш, спать буду, у нас уже полночь.

— Давай, как что, пиши и звони, у меня теперь новый крутой телефон. Пока.

— Хорошо, пока.

Свет на снегу не давал покоя. Убрала телефон, открыла окно, морозный воздух обжег лицо и грудь, но я высунулась наружу. Точно, из окна на первом этаже пробивался красный свет. Это кабинет отца, да, точно, там раньше был именно он. Сейчас не знаю, Горн с мамашей могли все перестроить.

Вздрогнула от испуга, ударилась виском о раму, когда на телефон пришло сообщение.

— Черт! — прошипела я и закрыла окно.

«Спишь или решила меня игнорировать? Но я парень наглый, я буду писать, пока не ответишь».

Паша был милым, даже улыбнулась.

Надела толстовку, взяла телефон, прошла до двери, стараясь быть как можно тише, начала проворачивать дверной замок. Закрылась, чтобы не ходили всякие и не пугали меня, а еще не целовали. Прежде чем выглянуть в коридор, выключила на телефоне звук, заправила за уши распущенные волосы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Любопытство и полное отсутствие чувства самосохранения гнало меня на первый этаж узнать, что там такое светит из окна, окрашивая снег в красный цвет. Я, дура, могла и не прятаться, это мой дом, где хочу, там и хожу, куда хочу, туда и заглядываю.

Но кто сказал, что я умная? К тому же где-то шастают Вальтер, Горн и его племянник. А чем занимаются они, когда весь дом погружается в сон, было очень интересно. Вдруг выпадет возможность застукать их за чем-то пикантным?

Шагнула в коридор, глаза привыкли к темноте, тихо. Зажав в руке смартфон, пошла вперед. Дойдя до лестницы, посмотрела в темноту правого крыла дома, куда мне ходить категорически запретили. Ну, в данный момент я туда не стремлюсь, а будет надо, никого не спрошу, пойду и все разведаю.

На первом этаже только елка светила неоновой гирляндой так, что резало глаза. Спустилась, осторожно ступая голыми ногами по холодному камню, держась за перила. У входной двери замерла, прислушиваясь, уловила звуки, пошла на них.

Стоило остановиться, включить голову, развернуться и пойти спать, но нет, Туманова если вляпывается в дерьмо, так по самые уши. Если что, скажу, что спустилась попить водички.

Пройдя пустую гостиную, вышла на кухню, здесь мирно гудел холодильник, пошла дальше. Том должны быть кладовая, две комнаты для прислуги, еще одно помещение. Не знаю, что там сейчас, может, Вальтер и Федор живут именно там?

Из-под двери кабинета сквозь тонкую щель пробивался красный свет.

Зажмурилась, пошла дальше, ладони вспотели, по спине бежал пот. Не заметила, как все это время кусала губы, вновь пошла кровь, ее металлический вкус осел на языке.

Не могла понять, откуда идет звук, он словно был везде, вокруг меня, окутывал, заставлял сердце биться чаще. Внутренний мандраж нарастал, я шла вперед, задержав дыхание.

Когда моя фантазия уже накрутила всяких ужасов — от картины жертвоприношения, как мой отчим, вонзив нож в человеческое тело, вскрывает живот и вытаскивает из него кишки, до того, как он, прокусив шею какой-нибудь девушке, пьет из нее кровь, — в руке прогудел телефон.

Вздрогнула, чуть не упав от шока обморок.

— Черт, — прошептала, вжалась в стену спиной.

Это было сообщение, присланное Пашей.

Отдышалась, вглядываясь в пустоту и черноту коридора, собралась с силами, пошла дальше. Но как только взялась за ручку двери с твердым намерением открыть ее, поняла, что звук идет из кабинета.

— Что вы здесь делаете, Виталина Робертовна?

Вальтер. Какого черта он не спит? Или охраняет покой своего хозяина, как верная собака, днем и ночью?

— А вы? Что вы здесь делаете? Шпионите?

Я резко повернулась, быстро включив на телефоне фонарик, ослепив Вальтера. Мужчина поморщился, одет он был так же, значит, еще не собирался ложиться.

— Вас просили не проявлять излишнее любопытство.

— А я вас просила не указывать мне, что делать. Или не просила? Так вот, сейчас это делаю. Это мой дом, а значит, мой коридор, и каждая дверь в нем моя. Я могу открыть любую и зайти.

— Есть вещи, которые лучше не знать, так сон крепче и жизнь дольше.

— Вы… вы мне угрожаете?

— Ваша фантазия не знает границ. Так до чего вы додумались сейчас?

— Ни до чего. Хотела пойти в кабинет и взять книгу, мне не спалось.

— Хорошо, входите.

— Точно?

— Вы не уверены? Это настораживает.

— Да идите вы к черту.

Повернула ручку, резко дернула дверь и застыла на пороге.

Завтракать пришлось одной.

Это было даже хорошо, потому что стратегию, как себя вести после вчерашнего, я так и не придумала. Провалилась в сон, чуть ли не накрывшись одеялом с головой, путаясь в собственных дурных мыслях.

Слава всем святым, но ничего не снилось. Ни я в качестве жертвы на алтаре, облитая кровью, ни Дмитрий Германович с голой спиной. Была пустота и чернота.

Проснулась рано — привычка, выработанная годами нахождения в академии. Долго лежала и смотрела в потолок, и снова ни одной здравой мысли в голове. А когда увидела свой телефон на прикроватной тумбочке, поняла, что в этом доме ни одна дверь для Горна не может быть закрыта.

Пришлось отвлечь себя, приняв контрастный душ, сделав разминку, а потом уже спуститься на первый этаж. Стол для завтрака был накрыт не в гостиной, а на кухне, это радовало, а то я устала от вчерашнего пафоса.

— Виолетта Робертовна, доброе утро.

Федор учтиво пригласил к столу, за которым я оказалась одна.

— А где все? Худеют после вчерашней утки? Разгрузочный день?

— Нет, не думаю, еще слишком рано.

— Девять утра — это рано?

— Для Инны Андреевны — очень, она обычно, когда живет здесь, спускается к двенадцати.

— Как экономно, сразу на обед. А если она живет не здесь, то где?

— Полагаю, в квартире Дмитрия Германовича. Что вам предложить — омлет, овсянку? Есть вареные яйца, горячие тосты, масло, сыр, икра, слабосоленая форель.

— А крабов нет?

— Крабов?.. Я… я не понял.

Федор был забавный и озадаченный, вопрос воспринял всерьез.

— Шучу я.

— Если хотите, крабы будут на ужин.

— Не хочу, а сейчас давайте кашу и яйца, еще зеленый чай. Где Антон? Он живет здесь?

Покоробил тот факт, что этот Антон живет в моем доме, мерзкий он, реально отталкивает.

— Нет, но сегодня он остался на ночь.

— Это хорошо. Значит, мать спит?

— Да.

— А Дмитрий Германович тоже?

Зачем я вообще о нем спросила? Вот зачем? Сразу прикусила язык, даже покраснела, уткнулась в тарелку с кашей. Дура, вот же дура.

— Господин Горн уехал рано утром.

Странно, куда это он так сорвался? Но этого я уже спрашивать не стала, начала завтракать и параллельно читать сообщения от Паши. Вчера я так и не ответила, а парень звал в город — покататься, сходить в кино, на каток, на туристическую базу, в зоопарк и в батутный центр.

Нужно было выбрать, решила это сделать после завтрака.

— Спасибо, Федор, но вы мне так и не ответили, когда Горн появился в жизни моей матери?

— Не могу знать, я здесь всего шесть месяцев, когда ремонт подходил к концу.

— Понятно.

Ничего он не скажет, потому что ничего не знает, бесполезно.

— Спасибо, все было очень вкусно.

— Очень рад, что вам понравилось.

Все-таки он милый, такой услужливый, зря наехала на мужчину вчера, напугала, была груба.

Нашла в гардеробе верхнюю одежду, вышла на крыльцо, утренний морозный воздух обдал лицо холодом, застегнула пуховик, натянула шапку на уши, спустилась по ступенькам.

Охрана. Два человека. При отце она была тоже, но я тогда уже понимала, что ему было что или кого опасаться. А вот в случае с Горном пока не понимаю ничего. Медленно пошла обследовать территорию, вспоминая, что деревья раньше были меньше, а некоторых построек не было. Интересно, что в них?

Мой отчим почти как ящик Пандоры, я, наверное, не удивлюсь после аквариума с пираньями, если где-то на территории он держит крокодила. А может, склад оружия или лабораторию по производству запрещенных веществ.

Обойдя дом, наткнулась на еще одного охранника; мужчина чуть заметно кивнул в знак приветствия, проследил за мной взглядом. Как все странно и интересно: охрана, на доме камеры, ворота наглухо закрыты, хорошо хоть собаки не лаяли и не звенели тяжелыми цепями.

Была еще калитка, за ней тропинка, которая вела к озеру в километре от дома. Но только я решила ее проверить, как испуганно шарахнулась в сторону.

— Доброе утро, Виталина Робертовна.

— Господи, у вас что, привычка появляться из ниоткуда и пугать до полусмерти?

— Вы слишком эмоциональны.

— Я нормальная, я пила зеленый чай, и моя нервная система до вашего появления была в относительном спокойствии. Какого хрена пугаете?

— И девушке не стоит так выражаться.

Как же он достал! И вообще, откуда он взялся? Вальтер был одет в пальто, под ним неизменная жилетка, но уже терракотового цвета, без головного убора и перчаток. Может, он йети, или в нем скандинавские корни, или… или я не знаю, кто он и откуда.

— Знаете что, давайте проясним ситуацию: вы мне никто, и делать замечания, а уж тем более воспитывать меня не нужно, поздно. Так что я выражаюсь, как хочу и перед кем хочу, вы не навязываете мне ваши правила, а если я захочу, то покину это место, когда мне будет угодно. Ферштейн?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я вас услышал, Виталина Робертовна, но ваша свобода весьма иллюзорна, и вам она не нужна.

— Достал. — Я закатила глаза, не могу слушать его занудные, витиеватые и непонятные мне умозаключения. — Я гуляю, и не мешайте мне дышать свежим воздухом.

Спрятав руки в карманы, быстро пошла по дорожке, как раз в это время на телефон пришло сообщение:

«Ты думала, что я просто так сдамся и оставлю тебя в покое? Нет, не дождешься».

Паша. Хороший все-таки он парень, и когда читаю его сообщения, всегда улыбаюсь. Решила перезвонить:

— Доброе утро.

— О, принцесса снизошла до простого смертного? Очень этому рад.

— Извини, вчера совсем замоталась, потом мать устроила праздничный ужин, потом я устроила скандал и легла спать.

Опустила момент знакомства с «милыми рыбками» и свой острый оргазм, приправленный страхом. Даже думать и вспоминать не хочу как что-то грязное и отвратительно-мерзкое, стыдно становится.

— Понимаю, перелет всегда утомляет, плюс смена часовых поясов, к ней не сразу привыкаешь, плюс я слишком назойлив. Но я не мог и не могу просто так сдаться, упустив возможность завоевать сердце такой девушки, как ты.

Он так красиво говорил, слышала бы Ксюха, сказала бы, что я последняя дура, потому что не влюбилась еще в такого парня.

— Ну, все, все, ты меня уже очаровал.

— Ты на улице?

— Да, гуляю, ищу место, через которое можно сбежать из логова зверя.

— Я готов тебя украсть.

— Я согласна.

— Называй адрес, постараюсь приехать как можно быстрее.

Адрес у дома был, но вот найти его было трудно, дорога делала ответвление. Паша задумался, я пообещала выслать ему геометку, так будет проще. На этом и простились, а мое настроение улучшилось.

Было бы глупо сидеть неделю в четырех стенах, окруженных кедрами и соснами, с пираньями, Антошкой со взглядом извращенца, с противным Вальтером, матерью и отчимом, который для меня стал еще более загадочным. Нужно ограничить наше общение до минимума.

Когда вернулась в дом, мать, как ни странно, уже была на кухне вместе с Антоном.

— О, доченька, ты уже встала? Федор! Федор, где мой апельсиновый сок, у меня в горле все пересохло!

Появились Федор и сок, мать налила в него мартини и, сделав глоток, блаженно прикрыла глаза. Антоша улыбнулся, пираньи вчера выглядели симпатичнее, чем его улыбка.

— Я предлагаю съездить в город, развлечься, устроить шопинг, мне страшно смотреть на твою одежду. А давай купим тебе шубу? Да, точно, это будет подарок на Новый год, я так ничего тебе и не подарила.

— Спасибо, но не надо, моя одежда меня полностью устраивает. И у меня другие планы.

— Какие?

— Тебе будет неинтересно, хотела почитать в одиночестве. Отдохнуть от суеты, я и так вижу каждый день много людей.

— Как скучно, тогда придется ехать без тебя. Антон, ты должен обязательно составить мне компанию.

Инна поправила волосы, рукав шелкового халата открыл взору руку до локтя, я заметила синяки на светлой коже, стало как-то не по себе.

Сразу вспомнила наше ночное общение в кабинете, как мужчина сжимал на моем горле пальцы, как при этом не хватало воздуха, странно, что еще синяков не осталось.

Он что, ее бьет?

Спаивает, заваливает подарками, используя в качестве живой куклы, с целью прибрать к рукам компанию? Или Горн — просто садист? Вот же гад какой, надо обязательно узнать, кто такой Горн на самом деле и какие цели он преследует.

До приезда Павла было еще время, в свою комнату идти не хотелось, слушать мать и наблюдать за завтраком Антоши — тем более. А вот дом при дневном свете предстал совсем в других красках.

Если честно, я мало что помню из детства, лишь яркие мгновения чего-то конкретного. Картина на стене, скрип половицы на лестнице, окно с паутиной на чердаке, мой тайник, зеленая лужайка, как папа догоняет меня, а я прячусь за кустами шиповника. Аромат выпечки нашей домработницы тети Зои.

После гибели отца все пришлось забыть, чтобы не травить себя, не мучить, мозг включил защиту, чтобы не плакать, не терзаться, не вспоминать, как было хорошо. Это нормально, так было легче в академии.

Прошлась по первому этажу, не глядя на психоделическую елку, ремонт сделали хороший, а мать говорила, что совсем немного. Каменная лестница, кованые перила, все начищено до блеска, ни одной пылинки. С каких пор мать стала такой чистюлей? А нет, это Горн, точно он, педант и маньяк, а еще садист.

Дверь кабинета в конце коридора манила, как преступника на место преступления. Подошла, даже не раздумывая, повернула ручку, сердце забилось чаще, прикрыла глаза, облизнула губы, шагнула внутрь. Нет, к этим рыбкам невозможно привыкнуть, они вызывают тихий ужас.

— Ой, извините, я вас не заметила.

— Черт!

Я испуганно шарахнулась в сторону, но девушка испугалась не меньше моего. Огромные голубые глаза, светлая кожа, круглолицая, с аккуратно собранным пучком рыжих волос на затылке и россыпью веснушек на носу. На ней было платье горничной, черное с белым фартуком, на руках перчатки, она стирала тряпкой пыль с книжных стеллажей.

— Извини, это мне по сторонам смотреть надо.

Появление нового персонажа, не такого странного, как Федор, и противного, как Антон, даже порадовало. Она, наверное, моя ровесница, милая, простая, без макияжа.

— Я Вита.

— Я знаю, Федор Степанович говорил, что приедет дочь хозяйки.

— Как тебя зовут?

— Марина, я горничная.

Девушка явно смущалась и чувствовала себя неуютно в моем присутствии. Интересно, чем их так запугал суетливый Федор? Я обошла аквариум, разглядывая пираний, привлекая их внимание. Вчера было реально страшно, я думала, они обглодают мне руку до кости. Но в реальности бояться надо не этих рыбок, их можно контролировать, бояться надо людей.

— Странные, да?

Я жду ответа, не смотрю на девушку, не давлю, пусть разговорится сама. Кто в девятнадцать лет не любит поболтать?

— Да, я их до ужаса боюсь, а меня заставляют каждый день протирать аквариум, хорошо хоть, что не кормить этих тварей.

— Они давно здесь?

— Когда меня наняли, они уже были.

— А ты сама давно в этом доме? — Я улыбнулась, посмотрела на Марину.

— Два месяца. Ой, извините, мне нельзя много болтать.

— Кто запретил? Федор Степанович?

— Да, он очень строгий.

— Строгий? А кто еще в доме, кроме тебя и Федора, из прислуги?

Господи, что за люди? Клещами не вытянешь пустяковую информацию. А меня уже съедает любопытство, я хочу знать, что за обстановка строгого молчания царит в доме.

— Знаешь, когда я была маленькой, у отца была домработница, милая, очень добрая женщина, тетя Зоя, она стряпала вкуснейшие булочки с маком.

— Это моя бабушка. — Марина оживилась, даже улыбнулась.

— Да ты что? Передавай ей от Виты привет и скажи, что я ее помню.

— Хорошо.

— Она живет в поселке?

— Да, и я оттуда, но сейчас мы все живем здесь, на территории, в отдельном доме для прислуги.

— Мы — это кто?

— Я, Федор Степанович, повар Тигран, садовник-дворник Савелий.

— А охрана?

— У них свой дом.

— Много их?

— Четверо, Тигран и им тоже готовит еду, они посменно работают, меняют друг друга через день.

— Значит, передашь, когда будешь в поселке.

— Нам нельзя выходить за ворота, только в неотложных случаях, это условия работы. Но я не жалуюсь, платят хорошо. Ой, я опять лишнего наболтала.

Какая интересная жизнь в доме. Всех впускать, никого не выпускать, ничего никому не говорить. Такое чувство, что я попала в детектив времен Агаты Кристи, не хватает трупа. Желательно трупа Горна, обглоданного пираньями, и Вальтера, и Антоши. Какая-то я сегодня особо кровожадная.

— Нет, ничего лишнего я никому не скажу. Но ты мне еще расскажешь кое-что интересное.

— Что?

— Ты часто видишь Дмитрия Германовича?

— Нет-нет, нечасто. Да, если честно, он вызывает у меня такой же ужас, как и его рыбы. — Марина махнула тряпкой в сторону аквариума, поморщилась.

— Почему?

— Он странный, а еще я как-то зашла убирать в его спальне, а он был там, сидел в позе лотоса, в окружении свечей, совсем голый. — Марина понизила голос до шепота, прикусила губу. — В комнате был полумрак, очень странно пахло, а на спине у него…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Что здесь происходит? — в кабинет так не вовремя вошел Федор. — Марина, я тебя предупреждал: не болтать, а работать! Или ты хочешь быть уволенной?

— Да, извините, Федор Степанович, такого больше не повторится.

Девушка засуетилась, начала вытирать пыль, опустив глаза в пол.

— Слушайте, Федор, у вас тут просто крепостное право.

— Каждый должен выполнять возложенные на него задачи и не разговаривать с жильцами дома, это условие качественного труда.

Было понятно, что разговор не продолжится, но ничего, найду болтушку Марину потом. Вышла из кабинета, на кухне был только незнакомый мужчина в черном кителе повара.

Это, наверное, Тигран, местный повар, повелитель утки и овсяной каши. Высокий, широкоплечий, он даже не повернулся в мою сторону, продолжая нарезать мясо большим ножом.

Паша написал, что подъехал, но дорога нечищеная, а забор дома далеко и очень высокий. Ответила, что скоро буду, начала медленно обуваться, предвкушая, как я буду пробираться через сугробы. Чистый побег из курятника. Что-то подсказывало, что просто так меня отсюда не выпустят, противный Вальтер несколько раз на это намекал.

Вышла на улицу, оглядываясь по сторонам и считая камеры по периметру, пошла вглубь участка. Свежая постройка действительно была, наверное, это и есть домик прислуги.

И откуда у Горна такая тяга к мещанству? Домик прислуги, домик охраны, может, и конюшня есть с породистыми рысаками или загон со сворой гончих. Не удивлюсь, если он любитель царской охоты. Или охоты на людей. Фу, даже передернуло.

В моем далеком детстве в углу забота была дыра, заставленная куском железа, в нее мог пролезть ребенок или худой человек. Я сбегала через нее на озеро, а возвращалась через ворота, охрана не понимала, как я это делаю. Не факт, что она там осталась, но проверить стоит.

Натянула шапку на глаза, накинула капюшон, ноги по колено утопали в снегу, но я карабкалась. Пришлось надеть перчатки, лист металла пристыл, но мне удалось с ним справиться.

Да, лаз остался, я улыбнулась, продолжила свой путь, а когда вылезла с другой стороны забора, мне хотелось ликовать и прыгать от радости, как ловко я всех провела. До дороги оставалось недалеко, и снега было меньше из-за деревьев. Только бы потом хорошо просохнуть, болеть не хочется.

— Что делать? Нам вернуть ее?

Двое мужчин смотрели в монитор, на котором был хорошо виден побег одной непокорной и непослушной девушки.

— Нет, пусть идет. Пробили, чья машина?

— Работаем. Дмитрию Германовичу сообщить?

— Я сам. И следите по ее телефону за передвижениями, докладывать через каждые двадцать минут.

— Понял, все будет сделано.

Вальтер вышел на улицу, вдохнул морозного воздуха и набрал сообщение:

«Сбежала. Но все под контролем».

Город действительно изменился за то время, что меня не было. Помню его немного другим, но он стал лучше. Павел был очень разговорчивым, постоянно что-то показывал и рассказывал, не давая задуматься или загрустить.

Снова поймала себя на мысли, что в него вполне можно влюбиться, но это чертово «но», даже сама не знаю что, не даст это сделать. Ксюха бы сказала, что я дура, но, видимо, так и есть.

После знакомства с милыми хаски и двумя друзьями Павла, с которыми я хохотала до колик в животе, был обед. Уютный ресторанчик в центре, милый интерьер, много гостей, были еще новогодние каникулы, но для нас нашлись места, а еще, чего я не ожидала, к нам присоединился отец Павла:

— Вы не против, милая девушка, если я вам составлю компанию?

— Нет, конечно нет.

Сергей Викторович старался быть непосредственным, шутил, но от меня не скрылся его серьезный и изучающий взгляд. Может, это начало паранойи, но с появлением в моей жизни мужа матери я стала давать оценку каждому взгляду, а еще слушать при этом свои ощущения.

— Так вы будущая балерина, Виталина?

— Да, можно сказать и так.

— Сложно учиться?

— Да, не буду говорить, что всем все в академии дается легко.

— С детства мечтали об этом или так сложились обстоятельства?

— Папа, ну что за допрос, может, ты хоть в выходные оставишь эти свои ментовские замашки?

Задумалась, не отвечая на вопрос, как раз в это время принесли наши заказанные блюда, а на телефон пришло сообщение с неизвестного номера:

«Ты знаешь, что ждет девочек, которые ослушались?»

Даже не вопрос — утверждение, что непослушных девочек вроде меня, которые посмели сбежать, ждет наказание. Отключила звук, спрятала телефон, чувствуя, что отец Павла внимательно следит за мной.

— Вы знаете, кто такой Дмитрий Горн, мой отчим?

Спросила в лоб, больше не у кого, словно тема мужа матери — это табу, и если хоть кто-то что-то расскажет о нем, того ждет неминуемая кара. Вдруг Сергей Викторович что-то о нем знает, а Горн замешан в темных делишках?

— Не ожидал. А вы точно хотите знать о нем подробности? Вам они могут не понравиться.

— Хочу. Он живет в моем доме с моей матерью, заводит свои немыслимые правила, вообще он странный.

Даже ладони вспотели, и аппетит пропал, так хотелось услышать хоть что-то о Дмитрии Германовиче, самом загадочном и страшно притягательном мужчине в моей, такой недолгой жизни.

— Папа, может, не надо? У нас, вообще-то, свидание, а не разговор в допросной.

На Пашу никто не обратил внимания, а я даже подвинулась вперед в предвкушении интересной истории о том, какой отчим — порочный гад и что за ним тянется шлейф из трупов. Мужчина думал недолго, посмотрел по сторонам, откинулся на спинку стула.

Было бы странно, если бы он разболтал в неформальной обстановке тайны следствия, поэтому я такого не ждала. Но, судя по виду, какой-то информацией он обладал и решил с нами отобедать не просто так. И ему что-то нужно от меня.

— Горн появился в городе год назад, сразу навел шуму, устроил какую-то готическую вечеринку с местными фриками — огненное шоу, реки алкоголя, голые девицы, облитые то ли кровью, то ли красной краской. Сатанисты, повсюду головы козлов с рогами — жуткое зрелище. Но внимание Главного управления он привлек не из-за этого. Горн как-то очень быстро встал во главе компании вашего покойного отца, которой все это время руководил управляющий. Грамотный мужик, если учесть, что она за столько времени под его руководством не рухнула, ее не банкротили, а как-то удержалась на плаву и еще смогла войти в топ-двадцать по добыче золота в России, это даже странно. Не самое, может быть, хорошее место, но все же.

— Так отец Виты — золотой король? Вот это ничего себе, а она, значит, золотая принцесса и наследница приисков?

Вопрос задал Павел, я промолчала, шестеренки в голове крутились со скрипом. До января этого года я думала лишь о том, как безупречно станцевать партию, как ровно держать спину и делать плие, чтобы не получить от Симоны. А сейчас необходимо думать, что будет дальше с компанией отца.

— Можно сказать и так. Был. Пока не погиб.

Тему гибели отца затрагивать я не хотела, так же как и его прошлое: он был далеко не святым человеком.

— Куда пропал управляющий?

— Никто не знает, но по документам все чисто, Горн скупил акции компании, сорок девять процентов, не лично, все через подставные лица и фирмы. Пятьдесят один поделен между вами и вашей матерью, вы знали, Виталина?

— Нет.

— Роберт был очень умным мужиком, знал, что вокруг него одни крысы, поэтому и обезопасил вас, поделив акции. Но суть в том, что и ваша мать не может полноценно распоряжаться своей долей и отдать ее своему новому мужу. Там какая-то хитрая схема, на которой завязаны вы как основная наследница. Но есть еще одна интересная вещь.

— Какая?

Голова начала пухнуть от услышанной информации. Я основная наследница… компания, акции, схемы. Отец никогда не разговаривал со мной на эту тему, ни слова, никогда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ваш возраст.

— Что с ним?

— Именно в девятнадцать лет вы получили право распоряжаться теми акциями, что у вас есть. Здесь Туманов тоже удивил. Почему не восемнадцать, не двадцать один, а именно девятнадцать?

Взгляд с прищуром, Сергей Викторович смотрит, крутит в пальцах вилку, никто из нас так и не притронулся к еде, все, должно быть, уже остыло.

— Мне девятнадцать исполнилось первого января, летом выпуск из академии. Я пришла туда позже всех, но руководство сделало исключение, увидев большие деньги. Мать торопилась от меня избавиться, я торопилась не видеть ее. Я так и знала, что Горн вам знаком, поняла это в аэропорту. У вас взаимная неприязнь? Или дали слово офицера, что поймаете, посадите его и зло будет наказано? Или это что-то другое?

Мотивы Сергея Викторовича были любопытны, и здесь чувствовался не просто профессиональный интерес. Но он не ответил, у мужчины зазвонил телефон, он попросил прощения, отошел поговорить.

— Ты как? Давай, поешь хоть что-то, а то бледная совсем.

— Да, поесть надо.

Но кусок не полез в горло, и ход мыслей прервал Вальтер, точнее, его неожиданное появление. Я даже испугалась на секунду, но потом расслабилась — он ничего мне не сделает, я с представителем закона, так что пусть катится к дьяволу. К своему хозяину.

Вальтер невозмутимо полоснул меня взглядом, не спешил подойти. А когда в зале ресторана появились мать и Антон, захотелось смеяться в голос. Им что, во всем городе не нашлось другого места пообедать? Шоу фриков с вечеринки Горна переехало сюда.

— Извините, дети, мне надо уехать, дела.

— Да, пап, езжай, а то преступность без тебя пустит корни.

— Несмешная шутка. А вас, Виталина, я прошу быть очень осторожной и аккуратной. Паша даст вам мой номер, если что, звоните.

— Так я не смеюсь.

Но мужчины улыбнулись, все было сказано по-доброму, вот бы и мне так шутить с родными, но у меня таких нет, только Ксюха да ее Борька.

— Этот ресторан так популярен?

— Ну да, да, конечно, популярен. Я бы не привел красивую девушку в непопулярное место.

— Мать моя приехала и Вальтер.

— Это тот твой странный сопровождающий? Слушай, он похож на дворецкого из «Семейки Адамс». Крен. Да, точно, его звали Крен.

— Точно, да, есть немного.

— А кто тот парень? Ее молодой любовник?

— Племянник Горна, тоже странный.

Мать как раз заняла свободный столик, брезгливо, двумя пальцами, откинула салфетку, ей явно было не по нраву находиться здесь. Смешно, значит, в этом месте они с Антошкой точно неслучайно. Вальтер приехал за мной по поручению хозяина.

Я уже начинаю втягиваться в эти странные игры. Значит, Дмитрию Германовичу нужны наши акции — размечтался! Я хоть и учусь в балетной школе, но какую власть дает контрольный пакет акций, знаю.

А вот откуда Горн взялся, отец Павла не сказал.

Телефон завибрировал в джинсах, пришло сообщение. Решила не читать, но любопытство взяло верх.

Это было фото. Открыла его и сразу перевернула смартфон экраном вниз. На нем была я — в тот момент, когда Дмитрий трогал меня вчера, доводя до оргазма, перед аквариумом с пираньями.

— Уверена, что хочешь вернуться?

— Да, глупо бояться собственного дома.

— А его обитателей? Судя по рассказам отца, твой отчим — странный тип, да и по виду тоже. Взять хотя бы его помощника.

— Если так судить, то все мы странные.

— Я удивлен, ты защищаешь его?

Паша улыбается, смотрит на меня, мы сидим в машине у ворот дома, я не спешу выходить, слушаю его болтовню, а думаю о своем. Фото, то фото, что мне прислали с неизвестного номера, это Горн, точно он. А значит, в кабинете есть камера, может быть, ими напичкан весь дом. Незаметные, маленькие жучки.

— Не защищаю.

— О, а вот тот, о ком мы вспомнили.

Калитка у ворот слева открылась, вышел Вальтер в длинном черном пальто нараспашку, с непокрытой головой. Открыл дверцу машины, подал мне руку:

— Прошу вас, Виталина Робертовна, скоро будет подан ужин, а ваше незапланированное свидание подошло к концу.

— Ты поняла? У нас было свидание! Но вы нас прервали, по сценарию должен быть первый поцелуй, Вальтер, вы помешали.

— Никаких поцелуев. Я жду.

Он так ревностно относится ко мне, это удивляет и немного пугает.

— Не стоит злить бешеную собаку, да, Вальтер? — Намек конкретный, он понял, о ком я, но сделал вид, что не расслышал. — Павел, спасибо за прекрасный день, все было великолепно — прогулка, обед, твои друзья, да и ты сам приятный парень. Увидимся.

— Пока, красотка, но ты мне должна поцелуй.

Подала Вальтеру руку, холодная жесткая ладонь, мы идем в дом, а такое чувство, что меня, как маленькую провинившуюся девочку, сейчас будут долго ругать, потом накажут, лишат сладкого и поставят в угол.

Я уже большая, но ощущения именно такие.

— Отпустите.

— Мы еще не пришли.

— Я могу сама. Я знаю дорогу, отпусти.

Вальтер тянет меня по дорожке на крыльцо, по лестнице на второй этаж, прямо в обуви и в одежде в мою комнату.

Открыв дверь, приглашает меня войти. Стою, смотрю в темноту, не тороплюсь переступить порог комнаты. Что-то останавливает, но в то же время тянет.

— Вы так и будете здесь стоять?

— Нет, но в ваших интересах больше не совершать побеги.

— Достал.

Лучше быть одной, чем с этим занудой. Быстро зашла в комнату, хлопнула дверью и сразу оказалась прижата к ней спиной. Пальцы сдавили горло, внутри все похолодело, дыхание обожгло лицо, а шепот на ухо пробирал до костей:

— Ты знаешь, что ждет девочек, которые не слушаются? У тебя было время подумать, Виталина.

Дмитрий. Это был он. Воздуха стало не хватать, ладони вспотели, внутренний холод сменился жаром. Лица коснулось что-то влажное, это язык, Горн медленно вел им по щеке до виска, пальцы ослабли. Но я так и продолжала стоять в некоем ступоре, широко открыв глаза, вглядываясь в темноту.

Несколько секунд, пуховик падает на пол, туда же свитер, я остаюсь в спортивном топе. Теперь пальцы мужчины сдавливают щеки, я вижу черты его лица. Дмитрий напряжен, часто дышит, воздух становится тяжелым, пропитанным его энергетикой.

Хочу возразить, оттолкнуть, хоть что-то сказать, но мной сейчас управляют иные эмоции. Я не понимаю, что происходит, как и вчера, у аквариума, но этот мужчина пугает и притягивает меня одновременно. Я ненавижу и хочу узнать о нем как можно больше.

Целует.

Губы прохладные, щетина царапает подбородок. Жадно, настойчиво, лишая воздуха. Ладонь под топом накрывает грудь, сдавливая сосок, цепляюсь за его плечи, от неожиданности вскрикиваю, не отталкиваю его, а сама отвечаю на поцелуй, кусая его губы.

— Тебе понравилось вчера, да, девочка? Понравилось кончать на моих пальцах, течь на них?

— Нет… нет.

— Да, да. Сучка маленькая.

Снова целует, подхватывает под ягодицы, куда-то несет, касаюсь поверхности, что-то падает на пол. На мне широкие джинсы без ремня, он расстегивает пуговицу и ширинку, запускает руку, накрывая промежность.

Громко выдыхаю, со стоном, даже не пытаясь свести ноги, позволяю своему отчиму совсем дикую вещь — снова трогать себя в самом интимном месте.

— Уже мокрая и голодная. Понравилось, знаю, что понравилось тебе все вчера.

Целует шею, покусывая кожу, скользит вниз, накрывает грудь, а на меня накатывает невероятное наслаждение. Все остро, на грани, губы втягивают сосок, лижет, дразнит его языком. При этом второй рукой Дмитрий растирает клитор через насквозь промокшее белье.

Мне никто не ласкал и не целовал грудь, я даже представить не могла, что это так приятно. Но сам тот факт, что это делает мой отчим, уже противоестествен. Это уже за гранью морали.

Но я хватаюсь за его плечи, шею, подаюсь вперед, веду бедрами, приближая свой оргазм. Я пожалею потом об этом, буду корить себя, мне и сейчас стыдно, но желание преобладает. Горн притягивает меня, хочу большего, хочу еще.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Снова захват на шее, Дмитрий что-то говорит мне в губы, уже отодвинул трусики в сторону, натирает клитор.

— Ну же, Вита, давай, дай мне больше влаги, кончи.

Бедра трясутся, я вспыхиваю спичкой, сгорая в руках своего отчима, кончая, выполняя это по его приказу, получая свое наказание — его власть надо мной.

Долго отхожу, тяжело дышу, отвернувшись в сторону, медленно убирая руки, сжимая кулаки. Белье мокрое, становится холодно.

— Посмотри на меня.

— Нет, уходи и больше так не делай.

Смех оглушает, поворачиваюсь, глаза привыкли к темноте, глаза Дмитрия блестят, он демонстративно облизывает пальцы, на которых я кончала совсем недавно.

— Ты будешь делать всегда то, что захочу я. Иначе то, что происходит сейчас, будет твоим самым лучшим моментом в жизни. Все остальное станет адом. Ты понимаешь меня, девочка?

— Не надо мне угрожать. Я знаю, чего ты хочешь. Я много что знаю про тебя. И я не мать, которая будет смотреть на тебя как влюбленная дура.

Что вообще я несу? Молчать надо, собирать информацию и не дать заполучить компанию, которую построил мой отец.

— О, я знаю, какие мысли сейчас копошатся в твоей маленький прекрасной головке.

Он гладит по волосам, я дергаюсь в сторону.

В моем положении, когда я сижу практически голая, с раздвинутыми ногами, спорить смешно и глупо.

— Но ты уже моя. Запомни. Моя и ничья больше. А если еще раз увидишься с тем щенком, дальше включи фантазию и представь худший вариант.

О чем он говорит? Снова угрожает?

— В следующий раз я тебя трахну, и ты будешь не против, ты будешь кричать подо мной, стонать и просить еще, — шепчет на ухо, а я кусаю губы, понимая, что совершила очередную глупость.

Уходит, оставляя шлейф терпкого парфюма и запах секса и моего стыда, въевшегося в кожу вместе с его поцелуями. Хочется провалиться сквозь землю и там зарыться в глубокую нору. Как вообще я могла вновь ему это позволить? Трогать, целовать, говорить так со мной?

Нужно срочно в душ. Спрыгиваю с комода, иду в ванную, снимая на ходу джинсы. В голове пустота, лишь тело все еще помнит прикосновения, ласки, соски покалывает, низ живота тянет.

Глупая, какая глупая дура. Как вообще назвать то, что сейчас произошло? Измена? Предательство? Горн изменяет своей жене с ее дочкой? Господи, какой стыд.

Включаю холодную воду, плотно сжимаю челюсти. Стою так, пока не начинает трясти. Вздрагиваю, когда слышу хлопок, словно что-то упало. Смотрю под ноги, выхожу из душа и чуть не падаю назад, но удерживаюсь за стену.

— Придурок! Напугал меня! Идиот! Какого хрена ты здесь делаешь?

Хватаю полотенце, прикрываюсь. Антон просто стоит и смотрит, улыбается, скривив губы, в глазах блеск и похоть. Чешет пах, член торчит в брюках.

— Совсем дурак?! Пошел вон отсюда! Вон, я сказала!

— Если можно дяде, то можно и мне.

— Что? А ну, вон пошел! Вон, я сказала!

Кричу, хватаю все подряд со столешницы, кидаю в Антона. Не хватало еще завести личного маньяка в собственном доме.

Фингал под левым глазом и на скуле Антоши радовал.

Не то чтобы я была такая кровожадная или желала ему зла, но не нужно заходить без спроса ко мне в ванную, когда я там голая, и уж тем более не нужно пускать на меня слюни и демонстрировать стояк.

Извращенец.

На всей левой части лица был отек, парень жевал с трудом, а на завтраке, где на удивление собрались все домочадцы, царила гробовая тишина. Но она меня вполне устраивала. Почти поминки по моей гордости и целомудрию.

Не знаю, кто так постарался и разукрасил Антошу, вышел он из моей комнаты без увечий. Кинутые в его спину несколько предметов не считаются, но сама экзекуция осталась за кадром, а я бы хотела на нее посмотреть.

Нет, все-таки я кровожадная.

Мать за столом молчала, вяло ковырялась в тарелке, мучила салат и кусок огурца, даже не пила мартини и сок, нарушая традиции, не иначе как дождь пойдет в январе. Антоша несколько раз кидал на меня злобные взгляды, а мне хотелось показать ему средний палец.

На Дмитрия Германовича старалась не смотреть, но кожей чувствовала его внимание. Я все помню, что было вчера: свое наказание, свои эмоции, свое моральное падение и такие яркие чувства. Я хотела его, хотела большего — именно с ним, с этим загадочным и недоступным для меня мужчиной. Мне нравились его власть надо мной, его голос, то, что он говорил и делал, а главное — как.

Снова снились странные сны: я на каменной плите, обнаженная, но меня уже ничего не сковывает, я все делаю добровольно, смотрю на человека в маске, а потом размазываю по телу теплую кровь, которой он меня поливает.

Бред. Но такой красочный.

— Я уезжаю вечером на пару дней, надеюсь, ничего не случится за время моего отсутствия?

Слова пронеслись эхом по кухне. Все посмотрели на Горна, а он на меня. Эти слова были адресованы мне.

— Если кто-то хочет выйти, делает это в сопровождении Вальтера и придумывает вескую причину.

— Но, Дмитрий…

— Ты меня плохо расслышала, Инна? Это касается всех!

— Нет, хорошо, извини, дорогой.

Смотреть противно было, как мать унижается. Я бросила вилку, привлекая к себе внимание:

— А с какого это времени я должна у кого-то спрашивать разрешение, чтобы покинуть дом, и еще находиться в сопровождении? Я не пленница и не гостья, я здесь живу и могу уходить и приходить, когда хочу.

Федор сзади кашлянул, Горн медленно поднял на меня глаза, откинулся на спинку стула. У меня дыхание перехватило от одного взгляда, движения, от того, как он повел бровью и провел пальцами по щетине, показывая череп с огненными глазницами на кисти.

Он черт, дьявол, порок. Три в одном.

Моя душа уже горит в огне его порочного пламени, а я, вместо того чтобы бежать, добровольно прыгаю в его пекло. И меня не останавливает ничего — ни то, что он муж моей матери, ни то, что она — это заметно — влюблена в него и смотрит, как на божество, а Горн лишь позволяет быть рядом.

Меня ничего не останавливает, может быть, лишь крупицы совести, а вот его, если он захочет трахнуть меня прямо здесь, сейчас, на глазах у всех, на этом столе, не остановит ничто и никто.

— Затем, что, пока ты здесь, ты живешь по моим правилам, Виталина. Все живут так, и никто не жалуется, да, Инна?

Дмитрий демонстративно берет мать за руку, целует пальцы, смотрит на меня с хитрым прищуром. От этого по спине бежит ледяной пот, в груди колет, сжимаю брошенную недавно вилку до белых костяшек.

Что это? Ревность? Нет, это недопустимо.

— Да, милый, да. И не надо сопротивляться, Вита, Дмитрий знает, как лучше всем нам.

Он, что, мозги ей промыл?

— Даже как лучше для компании? Именно для этого он скупил через подставных лиц акции, и именно для того, чтобы заполучить ее полностью, я здесь.

Чуть заметный наклон головы, уничтожающий взгляд, вот сейчас мне самое время провалиться сквозь землю или сгореть дотла заживо. О, этого хотели все собравшиеся за завтраком, я уверена.

— Что еще? Что еще скажет мисс догадливость? Что я всемирное зло, сам дьявол во плоти? Так вот, девочка, я гораздо хуже, в десятки, сотни раз.

— Мама, ты знаешь? Ты знала, что задумал твой муж? Отобрать у нас все. Он уже забрал дом, практически забрал компанию! — Я срываюсь на крик ненависти, она сейчас кипит во мне, обжигает нутро.

— Еще, говори еще, как ты меня ненавидишь!

— Дмитрий, хватит.

— Молчи, Инна, пусть говорит твоя дочь.

Он прав, я его ненавижу, но не осознаю, что сейчас больше ненавижу себя — за те эмоции, что Горн вызывает во мне, за тягу, что испытываю к нему.

— Да пошел ты! Вы все пошли к черту! И никто мне не указ в моем доме, а он еще мой! И ты не смотри на меня так, козел извращенский!

— Вита! Как ты себя ведешь?! Успокойся!

— И тебя я ненавижу, ты худшая мать, которая может быть на свете. — Я встаю, отталкиваю стул, он падает с грохотом. — Ты все эти годы винила меня в гибели отца, девчонку, которая сама не понимала, что произошло, которая нуждалась в поддержке, в ласке, в заботе, ты отослала меня в академию.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты сама этого хотела.

— Конечно хотела. А куда мне еще было деться? Когда собственная мать смотрит с ненавистью и уверяет, что это по моей вине и прихоти погиб отец!

— А по чьей? По моей? Если бы ты не захотела тогда эту чертову куклу, которую Роберт забыл тебе купить в тот день, но обещал… Он всегда потакал твоим капризам больше, чем нужно, всегда!

Вот оно, истинное лицо Инны Тумановой, сейчас она не та покорная овечка, какой была несколько минут назад, когда преданно смотрела в глаза мужу, со всем соглашаясь. В глазах холод, губы поджаты, на лице проступили морщины, которые мать так отчаянно пытается скрыть, впрочем, у нее это получается. Но сейчас на меня смотрит ее сущность, которая держит обиду и зло все эти годы на маленькую девочку, на свою дочь.

Как такое вообще возможно?

— Господи, да что с тобой?

Не понимаю, не укладываются в сознании такие отношения между матерью и дочерью.

— Хватит. Все замолчали.

Удар кулаком по столу, голос, режущий по нервам, Горн обращает на себя внимание. Он зол, очень зол.

— Всех вас к черту! Уроды, вот вы кто все. Моральные уроды!

Убегаю в свою комнату, не лучший поступок девятнадцатилетней девушки. Но я так же убегала в детстве, когда нуждалась в матери, а она только отталкивала меня своим холодным взглядом, словами, обвиняя в гибели отца.

Да, я хотела куклу, увидела, что в магазине появилась куколка-балерина. Просила неделю, чтобы папа мне ее купил, а когда вечером он ее не привез, расплакалась. Я помню, как все было, словно вчера, как папа меня утешал, вытирал слезы, как, не заходя в дом, снова поехал в город, сев сам за руль.

Я ждала, очень ждала, сидела на крыльце, сжав кулачки в предвкушении своей встречи с куклой. В моих фантазиях она была совершенная — в белой пачке, на пуантах, а в волосах диадема.

Зашла в комнату, хлопнула дверью и, вместо того чтобы упасть в слезах на кровать, жалеть себя, думать о том, какие все вокруг гады, и собирать чемодан в академию, в шоке смотрела на ту самую кровать, по которой были раскиданы мои изрезанные вещи.

— Антоша, сука подлая!

Вещи было жалко, придется покупать новые, даже нижнее белье и то порвано. Обиду сменила злость, я сжала кулаки, хотела сорваться в скандал, кричать, оскорблять и пинать ногами племянника Горна, но остановила себя. Достала телефон, сделала пару снимков бардака, чтобы было что предъявить.

Слишком много эмоций. Нужно взять себя в руки и нагадить этому скоту его методами. Дмитрия не будет несколько дней, нужно успеть поквитаться и избавиться от этого урода.

Горн

— Наконец-то моя дочь выглядит прилично, а не как подросток-переросток.

Мать прошла мимо, они с Антоном куда-то собрались, она раздражена, Горна нет три дня, может быть, из-за этого. Кто ее знает, насколько она от него зависима?

— Буду считать, что это комплимент. И предай этому упырю, чтобы и близко не подходил ко мне и к моей комнате. Извращенец долбаный.

Обратилась к матери, потому что с племянником Горна у нас натянутые отношения. Антон хмыкнул, но отвел взгляд, мне все еще было интересно, кто ему навалял, но мысль о том, что это сделал Дмитрий, допускаю. Я не отомстила, решила быть выше, но Антоша понял мой намек.

— Вита, как ты себя ведешь? Антон — наш родственник.

— Вот именно, путь не тянет ко мне свои мерзкие лапы. Родственник.

— Я этого не делал, сколько раз можно говорить? Ты долбаная психопатка!

— Ой, да ладно, кроме тебя некому!

— Замолчите! Оба! Вы как дети! Вита, успокойся, мы во всем разберемся, у тебя теперь новая одежда, тебе идет. Антон, пойдем, мы опаздываем. Федор! Федор! Где его носит? Машина готова или нет?

Мать берет парня под руку, они уходят, Федору точно влетит.

Вообще странная парочка, почему она постоянно везде за собой его таскает, как собачку? Или у Антоши задание от Горна, чтоб он контролировал Инну, или я вообще ничего не понимаю.

Да, новым гардеробом я обязана Антону, ну, я так считаю, он отрицает свою причастность к его истреблению. Выбирали шмотки вместе с Вальтером, было даже забавно.

Подошла к зеркалу, рассматривая себя. Как там мать меня назвала? Подросток-переросток? Наверное, она права, в своей прежней одежде, в простых широких джинсах, безразмерных футболках и худи с толстовками, я была именно такой.

Что изменилось? Что меня заставило выбрать другой стиль? Стать другой?

Горн.

Я не хочу, чтобы он видел во мне подростка.

Стоило признаться в этом самой себе.

Теперь в моем гардеробе есть платья, юбки, классические брюки, строгие джинсы, джемперы, колготки, даже красивое нижнее белье вместо спортивных топов и слипов. И сейчас в большом зеркале холла отражается другая Виталина Туманова. Плотные черные колготки, юбка ниже колен, белый джемпер, собранные в высокий хвост волосы. Даже сделала легкий макияж, пробовала накрасить губы, выбрала красную помаду, но потом стерла.

— Вы прекрасно выглядите, Виталина Робертовна.

— Спасибо, Вальтер, ты тоже.

У нас некое перемирие, я устала говорить слуге Горна, что я не живу и не буду жить по их правилам. На нем сегодня темно-синяя жилетка и черный бархатный пиджак, не хватает трости для завершения образа.

— Пойду погуляю.

— Да, хорошее решение, только оденьтесь теплее, погода обманчива.

Любезен так, что сводит желудок. Одеваюсь, купила даже новые ботинки, но пуховик старый, натянула шапку, вышла на крыльцо, солнце слепило, но воздух был морозным. За почти три дня удалось исследовать дом, подружиться с пираньями, задать сто вопросов Федору, на которые он не отвечал, чаше убегая от меня.

В кабинете, несмотря на то что там точно есть камера, без стеснения обыскала стол, перетряхнула все книги. Непонятно было, что конкретно я ищу, может быть, записку отца, тайное завещание, объяснение того, кто такой Горн. Отец знал его, точно знал, я чувствую, он не мог появиться просто так, из ниоткуда, и решить прибрать к рукам его компанию.

Но как только я хотела проникнуть в правое крыло дома, кто-то возникал на пути. То мать, то Антон, то Вальтер или Федор. Можно было сделать это сейчас, пока нет Горна и все уехали, но я решила найти Марину, горничную, она говорила, что живет вместе с поваром и управляющим на территории.

Иду за дом, бросая взгляды на камеры, уверенно продолжая путь. Одноэтажный кирпичный домик на самом краю участка за высокими елями, он был здесь и раньше, но пустовал, я о нем и забыла.

— Марина! Марина, ты дома?

Стучу в двери, заглядывая в окна, но никто не отвечает. Не видела ее давно, но хочется расспросить, что же там скрывается в правом крыле дома и в комнате Горна.

— Ой.

— Виталина Робертовна, что вы здесь делаете?

Федор резко открыл двери, смотрит испуганно, оглядываясь по сторонам, застегивая пиджак и молнию пуховика. Слишком взволнованный и встревоженный. Впрочем, он всегда такой, но сейчас это слишком заметно.

— Я ищу Марину, она здесь?

— Ей нездоровится.

— Ничего, я быстро.

— Зачем она вам?

— А я должна отчитываться? — Федор теряется, когда на него давят, этим я и воспользовалась. — Вы куда-то торопитесь? Бегите, вас Вальтер искал, что-то срочное.

— Срочное? Что это может быть?

— Коллапс, может быть, канализацию прорвало, по дому ужасная вонь.

Такой забавный, верит всему.

Проводила мужчину взглядом, вошла в дом. Здесь было довольно мило и просто. Холл, слева коридор, там несколько дверей, справа что-то вроде гостиной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Марина! Привет, ты здесь? Эй!

Тишина. Сделала несколько шагов, остановилась. По спине прошел холодок, воображение живо нарисовало, что я сейчас за одной из дверей найду бездыханное тело Марины.

— Привет.

— Господи, ты меня напугала!

Я стала такая пугливая и нервная за последнее время. Марина кутается в махровый халат, поправляет волосы, я бы не сказала, что у нее болезненный вид.

— У вас роман? С Федором.

Озвучила первую возникшую в голове догадку, ткнула пальцем в небо — и угадала. Девушка покраснела, отвернулась, я закатила глаза, как же все просто.

— Не переживай, я никому не скажу, но думаю, что он для тебя старый. Впрочем, это не мое дело. Ты заболела? Я искала тебя.

— Зачем?

— Поговорить хотела, здесь, знаешь, толком и пообщаться не с кем, а мне запретили выходить из дома без сопровождения, ну а Вальтер тот еще «друг».

— Он меня пугает, странный очень.

— Есть немного, но я уже привыкла. Так как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Значит, нет никакой болезни?

— Вчера вечером была температура, Федор разрешил отлежаться, заходил проверить, как я. Я бы предложила чаю, но тебе нельзя здесь находиться.

— Почему? Это мой дом, мой участок и все, что на нем, тоже мое.

Вообще, Марина стала какая-то странная, в первую нашу встречу более разговорчивая была, сейчас закрытая, напуганная.

— Мы все связаны договором и работаем на Дмитрия Германовича, он нас нанял.

— И там было написано, что вы не должны разговаривать со мной?

— Да, ни с кем из жильцов дома.

Как все трудно. Запуганные работники, скованные каким-то договором, словно они подписывали его кровью.

— Хорошо, я узнаю все сама, без тебя. Поправляйся.

— Не лезь в это, лучше не лезь. Бабушка говорит, Горн — страшный человек, он одержим дьяволом и местью.

— Как забавно, ты меня предупреждаешь о том, что он опасен, но помочь не хочешь. — Стало противно видеть вот таких «доброжелателей», которые стоят в стороне и лишь предупреждают, что делать нельзя. — Он хочет завладеть бизнесом отца, да? Я знаю. Но у него ничего не выйдет. С тобой или без тебя, но я узнаю, кто он такой.

— Что ты хочешь?

— Ключи от всех дверей. Они должны быть у тебя. Не можешь говорить, просто дай мне их, и я все узнаю сама.

Шла не за этим, просто поговорить, но пусть будет так.

— Нет, я не могу, это недопустимо.

Марина говорит громко, но сама прикладывает палец к губам, призывая молчать, и кивает.

— Хорошо, и не надо.

Я подыгрываю ей, выхожу, хлопнув дверью, снова щурюсь на солнце.

Как-то надо добраться до деревни и поговорить с бабушкой Марины, я помню ее, милая и добрая женщина. Странно, что какая-то тетя Зоя знает больше меня и называет Горна одержимым дьяволом.

Согласна с ней, он дьявол. Мой личный. Дьявол порока и соблазнения, о котором я стараюсь не думать.

Но получается плохо. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу его. Каждый мой сон — это откровенное порно, в котором я отдаюсь ему в самых развратных формах. Голодная, дикая, но в то же время покорная.

Снова семейный ужин.

Мне хватило и одного, но сейчас за столом и Вальтер. Он из всех собравшихся самый приятный, как бы странно это ни звучало. Но к нему и его воспитательным моментам я привыкла.

Мать какая-то тихая, смотрит только на Горна, как преданная болонка, которая соскучилась по хозяину. Антон уткнулся в тарелку, этот, как нашкодивший пес, боится поднять голову. Вальтер спокоен, а Дмитрий Германович возвышается над всеми нами Зевсом с Олимпа.

Это все начинает напрягать.

Он приехал совсем недавно, и сразу стало заметно, как в доме изменилась атмосфера, воздух стал тяжелым. Марина так и не пришла и не принесла ключи, не знаю, что вообще с ней, но Федор деловито снует по коридорам и подносит нам блюда.

Сегодня тоже не пельмени и оливье, какое-то мудреное меню от молчаливого повара. У меня выдалась возможность увидеть его — высокий, огромный, как скала, восточный мужчина. Он так лихо орудовал топориком, разделывая ребра ягненка, что я даже засмотрелась. Но как бы я ни пыталась его разговорить, не услышала ни звука, лишь стук топорика.

Дом полон странных людей, это именно то, чего мне не хватало на каникулах, но хорошо, что скоро они закончатся и я вернусь в свой привычный мир. Соскучилась по Ксюхе, по язве Афанасьевой, надеюсь, ее кости срослись, по Авдееву Костику, спасибо ему, что не уронил меня на сцене, даже по занятиям и Белле скучаю.

И все, не будет ничего этого, вообще ничего. Не хочу видеть свою «семью».

— Как прошли эти дни без меня?

Горн задал вопрос, все посмотрели на него, но сам Дмитрий Германович прожигал взглядом меня. Не могу привыкнуть к этому, но с удивлением обнаружила, что мне этого не хватало. Того чувства, когда под кожей начинает растекаться горячая лава, когда воздух выходит из легких и покалывает кончики пальцев.

Мое тело помнит все, что Горн делал с ним. То, как я возбуждалась, как кончала на его пальцах и как получала удовольствие.

— Все хорошо. Я вчера была в клинике…

Мать начала тихо, я нахмурилась.

Что за клиника? Я считала, что они с Антошкой выбирают трусы в бутиках. Новые титьки? Подтяжка? Но Горн отреагировал странно. Повел подбородком, сжал челюсти, повернулся, посмотрел на свою жену:

— Инна, я просил тебя этого не делать. Или ты меня в первый раз плохо расслышала?

— Но… Дима…

— Я сказал: никаких «но»!

Удар ладонью по столу, звон посуды, кусок ягненка встал поперек горла.

— А что вообще происходит? Какая клиника? Мама, ты больна? — задаю вопросы, которые имею право задавать.

— Ничего, Вита, ничего не происходит, это не твое дело.

— Да, я смотрю, здесь все не мое дело. А то, что посторонний человек по каким-то своим причинам втерся к тебе в доверие и женился, то, что он оккупировал наш дом, по которому даже ходить нельзя, это вообще сущая ерунда, да, мама? То, что персонал запуганный и зашуганный, то, что его племянник-придурок распускает слюни, руки и член из штанов и портит мою одежду, это тоже так, ничего особенного. С меня хватит, я нагостилась и завтра улетаю в академию, к тому же каникулы подошли к концу.

Снова устроила скандал, это стало почти традицией — срывать семейный ужин. Если мне ничего не говорят, то какой вообще тогда смысл находиться здесь?

— Сядь за стол!

Повышенный тон Горна бьет по нервам, как хлыстом по спине.

— А то что? Что ты мне сделаешь? Я не боюсь тебя и знаю, чего ты добиваешься. Хочешь акций компании отца, моих акций? Так вот, нет, ты их не получишь, если только тебе не придется нас с матерью убить.

По спине стекает ледяной пот, внутри все скручивает ужасом и страхом, такого взгляда Дмитрия я еще не видела. Он приковывает к месту, как у зверя, готового в любую секунду кинуться и вгрызться в горло зубами, вырывая вены.

— Сядь на место, я сказал!

Тишина, лишь слышно, как вздохнул Вальтер и Антошка выдал ехидный смешок. Сука, надо было сделать ему гадость.

— И не подумаю, а уйду прямо сейчас и минуты не останусь в этом доме.

Уверенно и неспешно, сжимая кулаки, иду к выходу, беру пуховик, накидываю на плечи, без шапки, без сапог выхожу на крыльцо. Достаю телефон, набираю Пашу, направляясь к воротам, но он не отвечает, слушаю длинные гудки.

Погода испортилась, ветер и метель, снег обжигает щеки, я еще вырядилась в черное платье выше колена и колготки. Холодно очень. Еще на нервах колотит так, что зуб не попадает на зуб, но меня никто не останавливает.

— Откройте ворота! Я сказала, откройте ворота!

Охранник, выбежав из домика, ничего не понимает, парень кутается в пуховик и меховой капюшон. Что-то говорит, но я не слышу, хочу уйти прямо сейчас. Не самая лучшая моя затея, но я задыхаюсь в собственном доме, мне там плохо, плохо рядом с Горном и матерью, которой я не нужна.

Чувствую, как что-то обжигает щеки, это слезы, но их тут же остужают ветер и снег, колючие снежинки царапают лицо. Детский и глупый поступок, на уровне подсознания я жду, что меня остановят, вернут, но этого не происходит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Не знаю, кто и что сказал охране, но они беспрепятственно открыли калитку. Не медля ни секунды, я вышла, плотно запахнув на себе пуховик, огляделась по сторонам. Темно, лишь несколько фонарей освещают пространство перед домом, часть дороги и лес.

Гениальная идея. Да, давай, Виталина, иди в туфлях по дороге через лес в ночь, к утру, может быть, выйдешь к трассе, а скорее всего, замерзнешь на половине пути. Упадешь около сосны, и твой окоченевший труп найдут, присыпанный снегом. Молодец. Нечего сказать.

Второй раз набрала Павла, теперь даже не было гудков, словно в этом месте не ловит связь, такое вполне возможно. Прошла вдоль забора влево, стараясь не оборачиваться. Пальцы заледенели, не слушаются, не могу разблокировать экран телефона.

Хотела хотя бы написать ему сообщение, вернулась, прошла несколько шагов в другую сторону, крутясь на месте, но сигнал сети так не появился, деления вообще пропали.

— Вот же черт, черт, черт, ну давай…

Слезы снова навернулись на глаза, шмыгнула носом, не хотела плакать и не хотела возвращаться, как побитая собака, которая нашкодила, убежала, но все равно вернулась к своему хозяину. Грею руки, дышу на них, снова и снова пытаясь набрать сообщение.

Но вот рывок, меня куда-то тащат, я вскрикиваю от страха и неожиданности. Прижимают к воротам, сжимают шею, горячие ладони обжигают кожу, чувствую дыхание на щеке.

— Ты помнишь, что я обещал сделать, если ты еще раз ослушаешься, помнишь, Виталина? Никому не позволено так разговаривать со мной и так себя вести. Никому!

Нет, Дмитрий не кричит, хотя в моем сознании раздается громкое эхо его слов. Он говорит тихо, на ухо, вдавливая меня в холодный металл массивных ворот. Мужчина без верхней одежды, на нем лишь рубашка. Подняв голову, смотрю в его лицо, оно бледное, глаза горят огнем, обещая кромешный ад.

— Отпусти… — Хриплый шепот, но он для него ничего не значит.

— Лишь мне решать, когда тебя отпустить. Ты моя, Виталина, моя, запомни.

Если еще минуту назад было холодно, то сейчас в грудной клетке разгорается огненный шар, разливаясь по венам раскаленной лавой. А когда он меня целует, накрывая холодные губы своими, сердце выламывает ребра, готовое вырваться наружу.

Как назвать то, что произошло?

Не знаю, это не укладывается в сознании. Я была пьяна или под действием чего-то психотропного и запрещенного? Но ничего такого я не употребляла, и меня не опаивали.

Это все Горн.

Его немыслимая и невероятная сила притяжения.

Не знаю, как у него это получается — ломать сопротивление, направлять мою же силу против меня самой. Поцелуй на улице, на морозном ветру, обжигал, заставлял кровь закипать в венах, терять разум и силу воли.

Я хотела его, как хочет женщина мужчину, и была уверена, что, если этого не случится, я умру, взорвусь, рассыплюсь на атомы.

Но вышло все иначе. Я умирала потом совсем от другого, рассыпалась, распадалась в его руках, под напором его губ и тела.

Я хотела Дмитрия, своего отчима, и не было ни малейшего сомнения, что этого делать нельзя. Гор был именно тем, с кем должен случиться мой первый раз.

Задыхалась, хотела еще, прижимаясь к мужчине, кусая его губы. Не помню, как мы оказались в моей комнате, как наша одежда полетела на пол, как я оказалась совершенно обнаженной и ничего не стеснялась.

— Ты понимаешь, что назад пути уже нет? — Хриплый и низкий голос бил по нервам, возбуждал еще больше.

— Да.

— Что после ты уже навсегда будешь моя.

Не вопрос, утверждение. А мне было плевать, я была готова просить, умолять взять меня, сделать женщиной. Стать куклой в его руках, чтобы прекратить эту агонию.

— Посмотри, посмотри мне в глаза!

Дмитрий сжимает волосы на затылке, заставляет смотреть на него, а я вновь начинаю задыхаться, как от поцелуя, когда вижу в его ставших черными глазах огонь и отражение себя. Я горела в этом пламени, я сама добровольно шагнула в свой личный ад и горела.

— Ты понимаешь?

— Да… да…

Нет, это была не я. Это какая-то другая Виталина — воплощение пороков и грехов.

Горн словно ждал одобрения, ждал сигнала, моего согласия, чтобы переступить черту. И когда услышал это, его сорвало с цепи, как бешеного пса, но не чтобы убить меня, перегрызть глотку, а чтобы заставить понять, что, как раньше, уже не будет.

Его губы на моих губах, он подхватывает меня под ягодицы, я трусь сосками о его грудь, чувствуя влагу между ног. Он трогает меня именно там, бросая на кровать, и, возвышаясь огромной скалой, снимает белье. Даже в свете тусклого фонаря за окном я вижу узоры татуировок по телу, вся правая рука охвачена пламенем огня и цветами, сгорающими в нем.

Крупные ладони блуждают по телу, я помню, как он меня трогал между ног, царапаю плечи мужчины, выгибаюсь навстречу. Он горячий, мощный, целует шею, грудь, засасывая соски, играя с ними языком. Треск ткани, от моих новых кружевных трусиков остаются лишь ошметки.

Касания настойчивые, размазывает влагу, которой много, по половым губам по всей промежности, давит на клитор, из груди вырывается стон. Мое тело покрыто испариной, жарко, невыносимо хорошо. Закрыв глаза, сжимаю пальцами покрывало, Дмитрий дышит тяжело, я слышу, нет, чувствую, как сердце вырывается из его груди, оно стучит с моим в унисон.

— А-а-а… а-а-а… а-а-а…

Сжимаюсь, хочу свести ноги, не дает. Он разрывает меня на части, слишком больно, после того как секунду назад было хорошо. Член большой, он вошел в меня резко, глубоко, я даже не поняла, что это вот-вот должно случиться.

— Дыши… дыши, смотри на меня, расслабься… расслабься, Вита.

Целует лицо, глаза, скулы, губы, замирая внутри меня, давая привыкнуть. Воздуха снова не хватает, рядом с ним так всегда, задыхаешься и горишь. Глотаю слезы, понимая, что больно было бы все равно, это надо пережить, перетерпеть, я сама этого хотела.

Снова толчки, медленные, неглубокие, я вся мокрая, Дмитрий приподнимается, опирается на колени между моих широко разведенных ног. Дышу часто, пытаясь расслабить мышцы. Его пальцы скользят по телу, трогают ребра, живот, касаются клитора, он натирает его, ласки отзываются в теле.

Сквозь ресницы, чуть приоткрыв глаза, наблюдаю, как мужчина напряжен, как, склонив голову и округлив спину, хрипло дышит, медленно двигаясь во мне. Слишком большой, не могу привыкнуть, кусаю губы, чувствуя на них привкус крови.

— Дьявол… дьявол, что же ты делаешь со мной, девочка?

Медленно выходит из меня, продолжая ласкать, член сменяют пальцы, становится легче. А когда Горн склоняется и накрывает клитор губами, начинает ласкать языком, скользить по половым губам, кричу уже в голос от удовольствия, забыв про недавнюю боль.

Кончаю, мечусь в своем оргазме на кровати, хочу свести ноги, но Дмитрий силой удерживает. Клитор слишком чувствительный, набухший, эпицентр моего удовольствия, хочу, чтобы он его больше не трогал, но Горн продолжает жадно засасывать его в рот, кружит языком, приближая мой второй оргазм.

Отрывается, входит членом, натягивая на себя глубоко, делает несколько движений бедрами. Я уже не чувствую боли, ее перекрыло удовольствие. Но он стал больше, задевает внутри меня какие-то точки.

А потом кончает он сам, замирает, запрокидывая голову. Как дикое животное, красиво, страстно, сжимая мои бедра, впиваясь в них пальцами. Хрипит, выпуская своего монстра наружу. Это завораживает, это очень красиво. Даже не думала, что это может так возбуждать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Он точно сам дьявол, монстр, для которого я кукла.

Нет, осознание случившегося придет и накроет меня потом, не сейчас. Сейчас было слишком хорошо и накрывала усталость. Дмитрий отстранился, повернулась на бок, я закрыла глаза, чувствуя, как пульсирует между ног, как легкая боль все еще пронзает низ живота, а еще слишком влажно, но сил нет встать и принять душ.

Меня окутывает что-то теплое, я проваливаюсь в черную тягучую бездну сна. Я танцую. Пустая пыльная сцена, лишь яркий луч софита освещает мою фигуру. Я в красном, распущенные волосы, выполняю пируэт за пируэтом, закручиваясь в вихре, начинаю гореть, воспламеняюсь изнутри, вспыхивая ярким пламенем.

Просыпаюсь. Жарко, очень жарко. Голова раскалывается от боли, в груди давит, с трудом открываю глаза, уже светло. Сажусь, ведет в сторону, во рту сухо, хочется пить. Все тело покрыто холодным липким потом, но голова горячая.

Встаю, откидывая покрывало, иду в ванную, нужно просто принять душ, смыть все с себя, и все будет хорошо. Кое-как, медленно ступая, захожу в душевую, включаю воду, а меня начинает колотить озноб, делаю погорячее, но не помогает. Дышать больно, воздуха не хватает, а боль в груди становится острее.

Сажусь на пол в каком-то полуобморочном состоянии, перед глазами все плывет, хочется лечь и заснуть.

— Вита! Вита, что с тобой? Вита!

Знакомый голос, это Горн.

— Вот же черт! Вита! Очнись! Ты слышишь меня?

Подхватывают на руки, куда-то несут, холодно, очень холодно.

— Вальтер! Вальтер! Вызывай «скорую», срочно! Вальтер!

Не понимаю, зачем «скорая», кому она нужна? Что за паника? Кому-то плохо? Но в груди снова давит, я морщусь, сил нет открыть глаза. Что со мной? Это наказание за вчерашнее, за то, что я переспала с мужем матери? Отдалась отчиму? Предала единственного близкого человека, свою мать, какой бы она ни была?

Или я уже начинаю гореть в аду своих грехов? И это мое наказание?

Горн

С трудом открыла глаза, выныривая из пустоты и темноты.

Тело словно невесомое, ватное, во рту сухо, так что язык с трудом шевелится, прилип к нёбу. Запах лекарств, хлорки и сладких духов. Белый потолок, неяркий свет, слышу хорошо, ощущая чье-то присутствие.

— Ну наконец-то, привет, спящая красавица. Как у тебя дела?

Не сразу, только спустя несколько секунд фокусирую взгляд на человеке перед собой. Это женщина, голубая шапочка, такого же цвета рубашка, наверное, доктор или медсестра. Круглое приятное лицо, большие глаза, на носу веснушки.

Не знаю, как у меня дела. Понятия не имею.

— Какой сегодня день?

— Бог дал, шестнадцатое с утра было.

— Шестнадцатое чего?

— Января, конечно, каникулы закончились, нас накрыли будни. Хотя какие у нас тут каникулы? Да и хорошо, что они закончились, то обмороженные, то поломанные.

Голова не соображает совсем. Как шестнадцатое января? Я должна быть в академии, а не на больничной койке. Пытаюсь подняться, но сил нет даже на это.

— И куда ты собралась? Марафон бежать? — У женщины странное чувство юмора, мне нравится. — Нет-нет, тебе надо лежать, у тебя строгий постельный режим.

— А что случилось? — Голос хриплый, в горле скребет болью.

Смотрю по сторонам. Хочу поднять руку, но выходит с трудом, в вене игла, от нее трубка, капельница. Пахнет странно, как в академии в столовой, когда уборщица моет там пол.

— Так почти с того света вытащили.

Нет, на тот свет не хочу, не вариант, совсем никак.

— Можно мне попить?

— Да, конечно, моя хорошая.

Кровать начинает приподниматься, обзор открывается больше. Шкаф, тумбочка, на ней тускло светит лампа, значит, за окном ночь или вечер, жалюзи плотно закрывают его.

— Вот так, аккуратно, не торопись. Все хорошо, все будет хорошо, не дай бог через такое пройти, но сейчас все будет хорошо. У нас золотой доктор, самый прекрасный, самый лучший, поставит тебя на ноги.

Хотелось бы не просто на ноги, а на пуанты встать.

Точно, да, помню, был доктор. Невысокий мужчина в медицинской шапочке и маске щупал меня, что-то спрашивал. Я даже отвечала, но все в каком-то тумане, как в замедленной съемке старого кино, которое я наблюдала со стороны, из зрительного зала.

Когда пропадал доктор, прекращались его вопросы и забота, появлялся другой мужчина — с голубыми пронзительными глазами. Он смотрел иначе, в его взгляде было много боли.

А потом я вновь проваливалась в сон, где танцевала на сцене, выбиваясь из сил, кружилась так, что земля горела под ногами. Становилось нечем дышать, а сердце вырывалось из груди, я то взмывала над сценой, то падала, больно ударялась, горела, а потом замерзала.

— Где я? — Напившись воды, я тяжело выдохнула.

Засыпать больше нельзя, надо приходить в себя.

— Так центральная городская больница. У тебя отдельная палата, самый лучший доктор. И даже не знаю, кем приходится тебе тот мужчина, который приходит каждый день и сидит по несколько часов рядом. — Не в меру любопытная медсестра или санитарка — даже не знаю, кто она, — смотрит лукаво, улыбается. — Да не смотри так серьезно, шучу я, шучу. Шутки у меня такие, смены скучные, все спят, поговорить не с кем, а я страсть как люблю поговорить.

— Как вас зовут?

— Я Татьяна, а ты Виталина, я знаю, мы все знаем. Тот мужчина, что тебе привез, такой переполох устроил, наши девчонки до сих пор вспоминают. Кричал, грозился всех наказать, потом начал сорить деньгами, все были в шоке, но доктор его немного успокоил, хотя все равно он на местных наводит страх и ужас. А кто он тебе, тот мужчина? Неужели отец? Нет, быть не может.

Да, Татьяна была слишком разговорчива. Значит, Горн меня сюда привез, начал всем угрожать, чтобы лечили качественно, понятно, а привез сюда из моей комнаты.

Я потеряла сознание в душе — это я помню — после ночи, проведенной вместе. Точнее, даже не ночи, а страстного и горячего секса. Надо же было так — с ложа любви прямиком свалиться в больничную койку. После первого секса на такое способна только я.

— Так что, может, покушаем? Тебе надо кушать, такая тощая, смотреть страшно, вон, одни глазищи на лице. Мне строго-настрого наказали, как придешь в себя и будешь задавать вопросы, сразу начать кормить. Организм так не придет в норму после воспаления с осложнением.

— Есть не хочу, только пить.

— А есть придется. Давай я сейчас по-быстрому сбегаю в холодильник, тот мужчина все приносит каждый день, все свежее. А потом приходится все выкидывать.

— Не выкидывайте, сами ешьте.

— Нам нельзя.

— Собакам отдайте.

— У нас собак нет, обойдутся собаки. Я скоро приду.

— Подождите, постойте, Татьяна, где мой телефон? Мне позвонить надо.

— Да, хорошо, сейчас. Он наказал, если что ты попросишь, все дать.

Женщина достала из тумбочки телефон, протянула мне, а потом вышла из палаты. Я включила телефон, долго слушала, как поступают сигналы уведомлений о сообщениях и непринятых звонках.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Паша, Ксюша, даже Борька несколько раз звонили, директриса академии, которая меня наверняка потеряла. Но, может быть, у Дмитрия хватило ума сообщить, что я загремела в больничку и не смогу приступить к занятиям так скоро.

Набрала подругу, Ксюша ответила с первого гудка, я даже испугалась ее звонкого голоса:

— Вита, Виталина! Господи, это ты, Витка? Ты слышишь меня?

— Это я, и не кричи так. — Мой голос тихий, но улыбаюсь.

— Господи, что с тобой случилось? Мы здесь все ничего понять не можем, где ты, куда пропала? На звонки не отвечаешь, сообщения не читаешь, вообще нет в сети. Я уже не знала, что думать, хотела папу подключить, чтобы по своим бандитским каналам пробил тебя. Или морги начать обзванивать, а директриса-жаба телефон твоей матери не дает. Вита, что с тобой? Ты не молчи!

— Все нормально, живая я, приболела немного, простыла. Заработала пневмонию, в больнице лежала почти без сознания. Сейчас все хорошо, сейчас я в мире живых, морги отменяются, и первым делом звоню тебе.

— Ой, ты не представляешь, что у нас было! Директриса грозилась тебя отчислить, кричала так, что стекла дрожали. Симона качала головой, не понимала, кто теперь будет исполнять Джульетту, но больше всех Белла Францевна переживает, спрашивает о тебе каждый день.

— Очень трогательно, передай всем привет. И Авдееву с Афанасьевой, я скоро встану на ноги и такой балет им выдам — закачаются!

— Борька тоже волновался и я. Ты не представляешь, как я волновалась.

— Спасибо тебе, милая, но у меня все хорошо.

— А кто тот мужчина, который звонил Марии Кирилловне? Отчим, да, это он был?

— Он звонил?

— Наверное, я не знаю. Но все как-то успокоились, а Кирилловна сказала, что позвонили и ты будешь позже, но я не поверила. Ты представляешь, не поверила, мало ли к каким аферистам и в какую передрягу ты попала. Сама говорила, твоя мамаша ненадежная, еще и отчим.

— Ладно, Ксюша, не накручивай, у меня все хорошо. Я надеюсь, что все будет хорошо. Ты сильно не переживай и на кровати моей не спи, приеду — проверю. Давай, пока, целую тебя, устала.

— Я завтра тебе напишу и позвоню. Выздоравливай, моя милая.

Ксюша отключилась, и в палату зашла Татьяна:

— А вот и я, все разогрела, сейчас будем кушать. Так, подожди, еще выше тебя поднимем, вот столик.

— Я правда не хочу.

— А придется. Что здесь у нас: грибной суп-пюре с гренками и пирог с семгой, а еще на десерт запеченная груша с карамелью. Слушай, ресторанная еда, тот мужчина так постарался, да?

От аромата чего-то вкусного практически закружилась голова, живот заурчал. Да, пару ложек надо съесть, иначе я так совсем не встану на ноги, не то что на пуанты. А Тиграну надо будет сказать спасибо.

И Дмитрию надо будет сказать спасибо, ведь мог просто забить на меня, оставить в комнате, уехать куда-нибудь на пару дней, мать даже не пришла бы проверить и спросить, как у меня дела. Она, наверное, и в больницу не приезжала, а вот он приходил.

Я видела его.

Я помню.

А если не видела, то чувствовала, что он рядом. И мне это придавало сил.

— Скажи ей.

— Почему именно я? Больше некому?

— Может быть, потому что ты мать? От тебя это будет слышать не так тяжело и больно.

— Ты видел, какая она нервная? Ей кто бы что ни сказал, она все принимает в штыки. Нет, я не могу и не буду этого делать.

За дверью палаты голоса. Мать и отчим. Они думают, что я сплю и ничего не слышу. Но я слышу каждое слово, и эти слова меня напрягают.

Что мне должны сказать? Из-за чего мне будет больно? Снова загадки.

— И вообще, пусть это делает доктор, это его специфика и обязанность. — Мать говорит громким шепотом.

Это третий за неделю ее визит ко мне, можно сказать, перебор. Я думала, вообще ее не увижу, и нисколько бы не огорчилась. Но даже хорошо, что ее посещения разбавляли визиты Горна.

Он только и делал, что смотрел тяжело, хмуря брови. Я не хотела ничего у него спрашивать или требовать объяснений о том, что произошло. Почему это произошло, как так вышло, что между нами случился секс?

Я не жалею, нет, это было бы глупо. Но отчетливо помню каждое его прикосновение, каждый поцелуй, укус, шепот, горячее дыхание, движения в моем теле, свои ощущения. И чем больше я прихожу в себя и иду на поправку, тем чаще и отчетливее это вспоминаю.

Я прокручиваю в памяти все, что было. И чем чаще я это делаю, тем больше хочу это повторить.

Ненормальная. Или озабоченная? Не знаю, как назвать это мое состояние.

Вся моя решимость вывести таинственного Дмитрия Горна на чистую воду лопается мыльными пузырями. Все идеи о том, как не дать захватить компанию отца, ничтожны.

Ничему этому даже не суждено было сбыться. Я слабая и безвольная. Этот мужчина обладает практически безграничной властью, имея какое-то необъяснимое влияние на всех, и я не исключение.

Даже не знаю, чем это все закончится. Горн может просто выгнать нас с матерью на улицу, и тогда уже наступит совсем другая жизнь. А я так и буду теряться под его взглядом и притворяться спящей, когда он сидит рядом.

Села, свесила ноги с кровати. Мне сейчас значительно легче, но продолжают ставить уколы, брать какие-то анализы. Доктор приходит каждый день, спрашивает, как я себя чувствую, щупает, слушает, хмурит брови и ничего не говорит.

Нормально я себя чувствую, только в груди иногда давит. Наверное, от нервов и потому, что Татьяна кормит постоянно.

— Пусть ей все скажет доктор, он здесь главный, я даже не подберу нужных слов.

Снова голоса за дверью. Интересно, что такого должны мне сказать и почему моя мать так боится это сделать? Если бы она знала, что произошло между мной и ее мужем, ее бы здесь не было или она давно перерезала бы мне горло от ревности.

— Может быть, уже зайдете? Я вас слышу, незачем там громко шептать на всю больницу.

Дверь открылась через несколько секунд, зашла мать, улыбнулась, поправила идеально уложенные волосы. Кожа бледная, под глазами синяки, которые не скрывает даже тональный крем. Она оглядывается по сторонам, смотрит на своего мужа, а у меня дыхание перехватывает, когда он рядом.

Его энергетика окутывает моментально, сжимает в тисках, не давая пошевелиться. Кролик перед удавом, готовый сделать все, даже пойти на смерть, быть его завтраком. Наверное, со стороны я похожа на мать, она смотрит на него одержимо, готовая сделать все.

Опускаю глаза, сжимаю пальцами больничное постельное белье, костяшки белеют, кусаю губы, не хочу их всех видеть.

— Вита, как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Но доктор говорит, что анализы не такие хорошие.

— Это пройдет.

— Да, но… но об академии и балете, скорее всего, придется забыть.

— Что? — Получилось громко и нервно.

Смотрю на мать, та оборачивается на Горна:

— Я же говорила! Уволь меня от этого, пусть доктор это делает сам.

— Что делает? — Это уже вопрос Дмитрию, но тот лишь пристально смотрит на меня. Сейчас в его взгляде нет ничего, ни сострадания, ни жалости, но она и не нужна мне, он знает об этом. — Вы мне ответите? Или так и будем играть в загадки?

— Ты больше не вернешься в академию.

— Что? Кто это сказал? Ты? Ты это решил?

— Будем считать так.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! И ты не будешь указывать, что мне делать! Никогда!

Эмоции переполняют, у Горна получается одной фразой, как одним поцелуем и прикосновением, вывести на эмоции.

— Вита! Прекрати так себя вести!

— И тебя ненавижу, ты только и делала, что упрекала меня в гибели отца, мать всегда была из тебя хреновая!

— Да, так, значит, ты заговорила после всего, что я для тебя сделала? Неблагодарная дрянь!

— Инна, закрой рот!

Мать меняется в лице, меня всю колотит от ненависти, но тот взгляд, который она кидает на своего мужа, очень красноречивый.

— Хочешь трахнуть ее, да? Или ты это уже сделал? Думаете, я не понимаю, что происходит? Думаете, я такая тупая и слепая? А я вижу, как ты на нее смотришь, и та корзина роз от тебя была.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Лицо Дмитрия Горна не выражало ничего, лишь легкая презрительная ухмылка появилась на губах. У матери начиналась истерика, а мне стало как-то не по себе. Накрыло чувство вины, так, как я, поступать было нельзя при любом раскладе, и неважно, любит Горн Инну или нет.

— Это не твое дело. Ты забыла, что обещала мне, когда выходила замуж?

— Я не забыла, но я не буду терпеть и не буду закрывать на это глаза.

— Что здесь происходит, что за крики? — Вошедший в палату доктор прервал нарастающий скандал. — Я вам в качестве исключения разрешил посещения, а вы уже устроили скандал? Прошу удалиться, больной нужен покой.

Мать выбежала первой, Горн, помедлив несколько секунд, задержав на мне тяжелый взгляд, вышел следом.

— Вита, как ты себя чувствуешь?

— Вы задаете мне этот вопрос по несколько раз в день. Нормально я себя чувствую, хочу домой, но не в этом городе, хочу обратно в академию.

— Об этом я и хотел с тобой поговорить. Родственники ничего не сказали?

— А что они должны были сказать?

Не нравится мне все это — то, что доктор снял маску и присел рядом, то, как смотрит.

— Игорь Олегович, что происходит?

— Я не говорил, ждал, когда ты немного окрепнешь. Да и анализы нужно было перепроверить.

— Что не говорили?

— Давно в груди боли?

— В груди? При чём здесь это? — Я ничего не понимаю, но знаю, что не хочу слышать то, что сейчас скажет доктор.

— Давно?

Соврать не вариант.

— Не помню, наверное, года два.

— И ты не обращалась к доктору?

— Раз в год у нас бывали обследования, но мне говорили, что у меня со здоровьем все в порядке.

Волнение нарастает, ладони потеют, хочется пить.

— Вита, придется оставить балет, нужно лечить сердце. Пневмония может дать серьезные осложнения. Нарушена циркуляция крови по венечным артериям. Ты слишком молода, и я полагаю, что это наследственное. Отец твой не жаловался на сердце, не знаешь?

— Нет… нет, я не знаю, он разбился на машине давно, я маленькая была.

Все как в тумане, воздуха не хватает реально, из-за слез на глазах пелена. Нет, этого не может быть! А как же мечта детства? Папа знал, как я этого хотела, поэтому, даже погибнув, исполнил ее. А я, значит, его подвела?

— Не плачь, не расстраивайся, этого делать нельзя. Все будет хорошо, жизнь не останавливается, она прекрасна, ты увидишь, ты еще поймешь это.

Игорь Олегович прижимает меня к себе, я плачу тихо, без истерики, слезы обжигают щеки, не замечаю. Может быть, было бы лучше, если бы я умерла? Зря Дмитрий меня спас.

— Виталина Робертовна, вам все-таки стоит что-нибудь поесть, я настоятельно рекомендую это сделать.

Вальтер заходит в мою комнату уже в седьмой раз. Он единственный в этом доме, кому есть до меня хоть какое-то дело и кто развлекает своими визитами. На мужчине сегодня жилет бутылочного цвета и черный бархатный пиджак, ему идет.

Вырываю из блокнота изрисованный лист бумаги, комкаю, кидаю в мужчину. Он, конечно, не долетает, падает в кучу к остальным, седьмой по счету. Каждый раз, когда заходит Вальтер, я проделываю одну и ту же манипуляцию, мы можем похвастаться постоянством.

Не хочу даже с ним разговаривать, а есть — тем более. Я погружена в свои черные мысли, рисую в блокноте черт-те что, больше балерин со сломанными ногами, дико завидую Афанасьевой. Она, сломав ногу, не сыграла всего лишь Джульетту, я теперь не сыграю никого.

Прошла уже неделя, как я дома, после такой же печальной недели, проведенной в больнице. Торопиться мне некуда, времени для мыслей хоть отбавляй. Можно рыдать, рвать на голове волосы, печально смотреть в окно — дел очень много.

После новости доктора и кучи медицинских терминов о моем здоровье были слезы, истерика, еще больше таблеток и успокоительных, под действием которых я становилась сонной мухой. Пришлось быстро принять ситуацию, чтобы не загреметь в психушку.

Горн заходил редко, чаще его вообще не было дома. Мать при встрече задавала одни и те же вопросы про здоровье и про самочувствие, но тоже куда-то уезжала. Антоша, словно поселившись в доме дяди на постоянной основе, иногда составлял компанию, когда я сидела в гостиной и просто смотрела на темный огромный экран телевизора.

Но и он находился рядом недолго, я не отвечала на вопросы и не поддерживала беседу, а парень хоть и упырь, но старался. Вообще, какого хрена, спрашивается, он сидит дома, когда надо работать или учиться?

Пару раз между нами случались словесные перепалки, Антоше доставались самые мерзкие эпитеты и отборный мат, которым владел наш академический дворник дядя Валера, а я его выучила, как фуэте на уроке Симоны. Наши ссоры давали разрядку, но ненадолго.

Моя жизнь перестала быть прежней, мир рухнул и придавил толстой могильной гранитной плитой. Как жить без цели, я еще не понимала, раньше она была. Мы с Ксюхой хотели стать великими, популярными балеринами, блистать на сцене Большого театра, быть примами, исполнить все ведущие партии во всех возможных постановках. Ездить по всему миру с гастролями, принимать от поклонников дорогие подарки и огромные букеты. Но сейчас в углу моей комнаты стоит корзина увядших бордовых роз, это от Дмитрия Германовича, я знаю. Такие же были в первую нашу с ним встречу. Отвратительно пошлые розы, как можно додуматься подарить такие?

Бутоны за неделю стали увядать, засыхать и темнеть, скоро это будет гербарий, и уже не бордовых, а черных роз. Марина предлагала полить либо поставить их в вазу, а может, опустить в наполненную ледяной водой ванну, чтобы реанимировать.

Я отказалась. Пусть погибают, как я.

— Вальтер, а как поживают рыбки?

— Что, простите?

— Домашние любимцы — после вас, конечно. Пираньи. Их кто-нибудь кормит, когда хозяина нет дома?

Чуть не сказала «нашего» хозяина или «общего». Интересно, Вальтер знает о том, что между нами с Дмитрием было? Конечно, не факт, что Горн исповедался и рассказал все своему старшему товарищу, но все-таки Вальтер не дурак, все видит, очень многое понимает и замечает.

Это мать, может быть, прикидывается дурой либо такая на самом деле и есть и ничего не замечает. А между мужем и женой за эти две недели был секс?

Поморщилась от мыслей. Понимаю, что начинаю ревновать. Во рту появились горечь и привкус железа, с силой сжала кулак, карандаш хрустнул, уперся острием в ладонь. Да, ревность самая натуральная, отчаянная, злая, колючая.

Как эти умершие розы, их нет, они превратились в ничто. Но если тронуть стебли, они будут колоться и могут ранить до крови. У меня так же, меня почти нет, я умерла, но боль осталась.

— Тигран приготовил суп-пюре, салат с креветками, на десерт «Наполеон».

Вальтер не ответил на вопрос про рыбок, перешел на гастрономию. Его любимое занятие — это спрыгивать с темы, я заметила. С едой не отставал, такой противный и дотошный, как вообще Дмитрий его терпит? Но он сейчас донимает не его, а меня.

— На обед больше никто не выйдет?

— Дома никого нет, Дмитрий Германович с супругой по делам в городе. Антон тоже уехал, куда — не доложил.

Получается, я одна во всем доме, не считая прислуги.

— Звучит аппетитно, хорошо, я скоро буду, и можно не накрывать, сама возьму. А вы идите отдохните, вы сегодня бледны больше обычного.

Вальтер странно на меня посмотрел, словно подозревая, что я задумала какую-нибудь гадость. Поджал губы, демонстративно достал из маленького кармашка жилетки часы, посмотрел на них. Что у него в голове, было загадкой.

Когда он ушел, я отбросила блокнот, посмотрела на телефон. С Ксюхой сегодня еще не разговаривали, в академии занятия, завидую им. Мы по сто пятьдесят раз обсуждали мою трагедию, болезнь, которая не позволит вернуться на учебу и продолжить ее. Лекарств выписали целое ведро, а еще соблюдать покой и не нервничать, больше гулять, дышать свежим воздухом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Общаемся с Пашей, он хороший, веселит меня, предлагает найти хорошего доктора, но от этого мой диагноз не станет легче. Он уже улетел обратно, зовет в гости, обещает не приставать. Да, он милый, даже трогательный до слез, но мне же это неинтересно, мне скучно, мне нужна жесть. Сарказм, но правдивый.

Надела тапочки, выглянула в коридор — никого. Тихо вышла и пошла к лестнице. Выглянула вниз, прислушалась, вроде тихо, не знаю, где кто. Федор и Вальтер могут появиться внезапно. С услужливым и нервным Федором можно еще разобраться, а вот Вальтер — это проблема проблем.

Покосилась на правое крыло дома, куда заходить было категорически запрещено, но пришло время нарушать запреты и не бояться, что за это что-то будет. Горн не Дракула, он человек из плоти и крови, и сейчас я больше боюсь не его, а себя и свою реакцию на этого мужчину.

Пошла по коридору, раньше в конце него была родительская спальня, не чтобы быть дальше от ребенка, просто там комната больше. Подняла голову, ища камеры, они были, маленькие такие, но огоньки красные не мигали.

Первая дверь, здесь должна быть гостевая, место обитания упыря Антошки. Повернула ручку, открыла, воровато огляделась, нет, его нет дома, так Вальтер сказал. Было интересно пошарить в его вещах, насыпать в трусы перца, спрятать половину носков, сделать пару мелких гадостей, но не сейчас. У меня немного другие цели.

Двинулась дальше, еще одна дверь, здесь тоже была гостевая, хотя я не помню, чтобы отец приглашал много друзей и они оставались на ночь. Потянула ручку вниз, даже не веря, что могу открыть дверь. Замерла, внезапно, как по щелчку пальцев, в памяти начали всплывать картинки.

Кафе в городе, мы с папой ели мороженое, я так долго ждала того, чтобы куда-то с ним пойти. Мне лет десять, папа сказал, что сейчас вернется, после того как ему кто-то позвонил. Охрана, которая везде нас сопровождала, осталась со мной, но я кинулась следом за ним, чтобы попросить купить коктейль.

Он был не один, у входной двери рядом с ним стоял мужчина. Темные джинсы, черная кожаная куртка, что-то торчало из кармана. Но стоило мне взять отца за руку, мужчина напрягся, впился в меня взглядом. Холодный взгляд зеленых глаз, в них ненависть и боль. Темные густые брови, острые скулы, плотно сжатые губы.

Это был он. Тогда я видела его. Видела и забыла, не придала значения.

Это был Горн. Моложе, но он уже тогда ненавидел моего отца и хотел убить.

Горн

Руки дрожат. Колотит, словно в припадке.

Ненавижу его. Ненавижу так, что хочу убить.

Его взгляд холодных глаз. Его власть надо мной.

Его наглость, то, как он берет, что хочет, а я позволяю, потому что слабая и ничего не могу сделать. Он управляет мной, гасит гнев, заставляет испытывать невероятные эмоции от близости.

Ненавижу сама себя за это!

Делаю воду холоднее, странно, внутри все горит огнем, а трясет, как от холода. Я кончала вместе с ним, цеплялась за плечи, не кричала, а уже хрипела. Горячий, притягательный, я хотела еще, его всего, мне было мало.

Сперма стекала по бедрам, он гладил меня по лицу, а когда заглянул в глаза, как током ударило. Горн не отпустит меня.

— Моя, ты моя, Виталина.

— Отпусти.

— Запомни.

— Отпусти!

Вырвалась, словно опомнившись, после того что случилось. Кое-как оделась, выбежала из кабинета, как назло, столкнулась у лестницы с Антоном. Быстро вошла в свою комнату, потом в ванную, встала под воду, начала раздеваться, не понимая, что со мной происходит.

Навалилось все сразу. Болезнь, отчаяние, непонимание того, что будет дальше. У меня была цель, я жила с ней, училась, другого не знала. И все рухнуло.

Еще и отчим. Мать непонятно в каких истериках и перепадах настроения, Антоша, Вальтер, прислуга в доме — молчаливый Тигран, нервный Федор, пугливая Марина. Спасали только Ксюха, наши долгие разговоры, и Паша, который писал и звонил каждый день.

Немного пришла в себя, пора завязывать так истерить и уже разобраться с собой и с тем, что происходит вокруг. Если отец Павла говорил правду и Гону нужен полный контроль над бизнесом отца, то странно, почему он ничего не предпринимает и не уговаривает меня и мать все переписать на него?

Нет, я не сильна во всех этих вопросах, я от них далека, как никто, но нужно хоть попытаться в чем-то разобраться. Если не Горн, то кто будет управлять компанией и позволять нам жить, ни в чем не нуждаясь?

Вышла из душа, завернулась в полотенце, посмотрела на себя в зеркало. Вид странный, губы припухли, глаза огромные, в них блеск. По телу все еще идут отголоски яркого удовольствия. Стыдно вспомнить и признаться самой себе, но мне понравилось.

Оказывается, я любительница жесткого секса, это было бы смешно, если бы не было так грустно, и если бы Горн не был мужем моей матери. На эту тему можно размышлять сколько угодно, но не хочу, даже лучшей подруге, можно сказать, единственному и родному человеку, не рассказала о своей связи с Дмитрием.

Вышла из ванной, испуганно замерла на месте, в кресле вальяжно сидел Антон, листая книгу.

— Какого хрена ты здесь делаешь? Или тебе мало было того фингала под глазом? Пошел вон из моей комнаты, а желательно из моего дома.

— Твоего здесь практически ничего нет, а скоро так совсем ничего не останется, и пойдешь ты, Виталина, на трассу продавать тело за небольшие деньги.

— Ты болен, Антоша? Или еще вдобавок глухой? Я сказала, вон пошел!

Некровный родственник начинает напрягать, у него это хорошо получается — одним лишь видом выводить меня на эмоции. То вопросы задает, выказывает показное сочувствие, то вот с такой ухмылкой пытается задеть. У него это получается, сука.

— А то что? Закричишь? Позовешь на помощь? Ты ведь уже не девочка, дядя постарался, успел, так сказать, сорвать вишенку.

Внутри все холодеет, сжимаю полотенце на груди сильнее, до боли в суставах. Какое этому уроду вообще дело до моей личной жизни? Или он решил, что теперь, после дяди, можно воспользоваться и самому мною, а дядя на это благословил?

— Я клянусь, Антоша, рано или поздно тебе кто-то отрежет яйца вместе с членом и засунет все… нет, не жопу, как ты наверняка любишь, а в глотку… и заставит проглотить.

Антон на мгновенье теряет самообладание, бросает книгу на тумбу, я вздрагиваю от грохота. Подходит, не двигаюсь с места, я таких гондонов бояться не должна и не буду.

— Как интересно все в этом доме происходит, все друг друга трахают, и никто ничего не замечает. А если мать твоя узнает, как шикарно ее дочурка проводит время с ее же мужем?

— Чего ты хочешь? — Я задаю правильный вопрос, отпираться и оправдываться — это значит признать то, что происходит, а я сама еще не осознала масштаб своего греха и катастрофы.

— Какая догадливая и сообразительная, ты меня удивляешь, Виталина. Нужно завещание твоего отца, я уверен, оно у тебя или ты знаешь, где оно лежит. Принеси его мне.

Поворот неожиданный.

Завещание?

Значит, ни у кого его нет или есть, но не то, какое нужно? Отец Павла, Сергей Викторович, говорил, что мать только с моего согласия — как, видимо, и я с ее — может распоряжаться своей долей в компании и кому-либо ее передавать, дарить, продавать.

Кажется, Горн именно с этим расчетом и привез меня в дом отца, чтобы как-то втереться в доверие, убедить продать за копейки акции. Мать уже согласна на все ради него, заглядывает в рот, как под гипнозом, слушается, как собачонка. А в скором времени и я начну так себя вести, к этому все идет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Твоя просьба согласована с Горном? Или это самодеятельность и отсебятина?

— Да что ты знаешь, сука, вообще?

Не думала, что столь простой вопрос вызовет у Антона эмоциональный всплеск, даже сделала шаг назад, меня продолжало трясти от ненависти к нему и его дяде.

— Объясни, я слушаю!

— Это все из-за твоего отца, из-за суки Туманова! Это он убил моих родителей, они сгорели заживо в машине, а дядя успел выбраться. Это твой отец заказал их, а перед этим кинул моего отца, отобрав у него компанию, которую он основал. Потому что это мой отец нашел золото и основал там прииск, а Туманов, гнида, все присвоил себе!

Столько ненависти в свой адрес я не чувствовала давно. Антошу разрывало на части, губы тряслись, он побледнел еще больше, на лбу выступила испарина, вены на шее напряглись, а кулаки сжались. Наверное, в таком приступе гнева можно и убить.

— Ненавижу и презираю вас всех, тебя, мать твою, шлюху конченую, все, что с вами связано!

Пришлось сделать еще и еще шаг назад, Антон наступал, казалось, еще немного, скажи я хоть слово, и он просто вцепится мне в горло и задушит. Разум понимал, что надо молчать, не провоцировать. Но когда я слушала его?

— Так убей себя, выпрыгни из окна или вскройся, чего ты живешь с этим?

— Я лучше, сука, вас всех поубиваю!

Уперлась в комод, правой рукой наткнулась на статуэтку, это была балерина, отец подарил давно еще, я забрала ее из академии, как знала, что не вернусь.

Взмах, удар. Антон не ожидал, был не готов к такому.

На виске кровь, в глазах парня ужас и боль. Сжимаю статуэтку в руке, в голове шум, адреналин зашкаливает. Когда я успела стать такой жестокой и начала ненавидеть людей?

— Тварь… Какая же ты, сука, тварь! — Антон трогает голову, видит на пальцах кровь, звереет еще больше.

Не представляю, что бы было со мной, не загляни в комнату Вальтер:

— Что здесь происходит?

— Уйди, я сам с ней разберусь! Пошел вон, я сказал!

Нет, зря он так с Вальтером, даже я поняла, что зря.

— Антон, я прошу вас выйти из комнаты девушки, — сказал тот уверенным стальным тоном.

— Я сказал, сам уйди, мне нужно с ней разобраться, эта сука чуть не убила меня!

— С вашего позволения, Виталина Робертовна.

Можно было и не спрашивать разрешения, чтобы избавить меня от этого дерьма.

Но Антошку легко взяли за шиворот и вытолкали за дверь. Я, конечно, предполагала, что у меня есть враги, но не до такой степени. А если Антон и правда зайдет ко мне ночью с молотком и ударит по голове, а потом мать?

Но странная просьба дать ему завещание, о котором я не знаю, удивила. А откровение о гибели родителей Антона шокировало.

Но это были еще не все скандалы этого дня.

— Дмитрий, что происходит? Ты думаешь, я не вижу, как ты на нее смотришь? Между вами что-то было? Можешь не отвечать, я уверена, что было. Ты трахаешь ее, трахаешь мою дочь в моем собственном доме?

Мать кричит так, что слышно на лестнице, можно даже не прислушиваться. Я остановилась, вцепилась в перила. Слушаю истерику и наблюдаю за тем, как Федор с Мариной разбирают елку.

Психоделическая рождественская ель из дома уходит, а сумасшествие остается. Это даже не шутка. Это горькая правда.

Мать не дура, она догадывается. Интересно, будь я чьей-то женой, я бы догадалась, что муж мне изменяет? Не знаю, не могу представить себя в этой роли. Но то, что между мной и отчимом что-то происходит, я отрицать не буду. И это не просто отношения отчима и падчерицы.

Я призналась уже самой себе, что этот мужчина имеет надо мной безграничную власть. Я не я рядом с ним. Что это, как не притяжение, страсть, влечение? Наверняка нечто больное, что будет отравлять мне жизнь вечно, пока я не избавлюсь от него.

Но в том-то и проблема, что я не хочу этого делать. Мне некуда идти и нечем пока заняться. Я сама в прострации, балет для меня закрыт, даже не хочу возвращаться в академию.

Надо попросить Ксюху, чтобы собрала оставшиеся вещи и выслала их. Как соберусь с мыслями, съезжу сама и заберу документы.

— Почему ты мне не отвечаешь? Я для тебя как пустое место всегда была и останусь. Дмитрий, посмотри на меня! Все, что я делаю, я делаю ради нас, ради нашего будущего, и клиника…

— Закрой рот. Закрой уже свой рот. Я тебе сколько раз говорил про клинику? Не смей даже думать, этого никогда не будет!

Федор с Мариной подняли головы вверх, но тут же их опустили, делая вид, что ничего не слышали. Слышно было всем.

Что за клиника, никак понять не могу? Не первый раз о ней слышу. Куда мать постоянно ездит, задевая эту тему, выбешивая своего мужа? Пластические операции? Да пусть делает сколько угодно. Или Горну не нравятся силиконовые женщины?

При мыслях о том, какие женщины ему могут нравиться, по телу прошла дрожь. Ему нравятся такие, как я, это очевидно. То, как он смотрел, трахая глазами, трахая языком мой рот, а потом своим членом меня, это говорит о многом.

Даже при воспоминании о том, что случилось, о тех двух страстных половых актах между нами, можно понять, что здесь не все так просто. И его слова, которые он постоянно повторяет, что я его. Ты моя… моя.

Это подкупает. Это заставляет сердце биться чаще и больнее. Оно теперь всегда так делает, но быть чьей-то — это что-то на уровне животных инстинктов. Я его самка. Он мой самец. И каждый, кто посягнет на меня, будет убит.

Так и рехнуться можно.

Услышав громкие шаги, я вышла из ступора своих раздумий, начала спускаться, понимая, что можно даже не оборачиваться — это Горн, следом идет он. Все-таки на последней ступеньке сделала это, и меня сразу обдало жаром.

Мои эмоции и реакция на мужчину не дают мне покоя. В глазах Дмитрия были холод, ненависть и презрение. И ничего того, что я видела в них несколько часов назад, когда он брал меня в своем кабинете, не давая дышать, заставляя сокращаться на его члене, получать удовольствие, кричать, царапая кожу.

А потом Антошей были сказаны все слова о том, как он ненавидит меня и всю мою семью за то, что его родители погибли по вине Туманова, сгорев в машине, в которой был и сам Дмитрий. Вот откуда у него огромный ожог на спине. Я не видела его, только в своих видениях, но я чувствовала пальцами неровности кожи, это пробуждало страх и интерес.

— Федор, когда будет готов ужин?

— Дмитрий Германович, все приготовят через сорок минут. Тигран уже заканчивает.

— Хорошо. Да, правильно, давно пора убирать елку, праздники закончились.

Я села на диван, закинув на журнальный стол ноги. Я сейчас вполне демократично одета, для девушки в самый раз. Облегающие светлые легинсы, длинная толстовка — вполне домашний вариант. Но по Дмитрию Германовичу было заметно, что он остался недоволен. Да плевать я хотела на его удовольствие, хотя нет, плевать — это опрометчиво.

Нужно было во всем разобраться, а мысли были заняты только им, тем, что случилось, нашим сексом. Что вообще происходит между нами? Как долго это будет продолжаться и когда это закончится? Казалось, что никогда, я сама должна буду положить этому конец.

— Виталина, все в порядке?

Наконец обратил на меня внимание.

— Да, Дмитрий Германович, все просто прекрасно. Не считая вашего племянника. Вы, пожалуйста, умерьте его пылкий нрав или каких таблеток дайте от бешенства. А лучше — предлагаю посадить его на цепь со строгим ошейником. Чтобы он не заходил больше ко мне в комнату, когда я принимаю душ, и не пытался задушить или трахнуть. Иначе в его голову полетит не только статуэтка, а что потяжелее.

Горн побледнел, желваки заиграли на скулах, губы плотно сжались. То ли ему не понравилось, как я отзываюсь о его племяннике, то ли то, что этот племянник посягал на меня. Одному дьяволу известно, что у него в голове.

— Да, Вальтер рассказал об этом инциденте.

Инцидент — он так это называет? Я почти пробила парню голову, была кровь. Это всего лишь был инцидент? Хорошо, хозяин-барин, пусть будет так, Дмитрию Германовичу виднее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— А еще он просил меня…

— Извини.

У Дмитрия зазвонил телефон, он недовольно посмотрел на экран, отошел, начал разговаривать. Понятно, сейчас не до меня. И тут меня как осенило. Антон говорил о каком-то тайном завещании. Или я так решила, что это тайное завещание отца, что оно есть.

Но если он об этом говорит, значит, это не пустые слова, значит, действительно оно существует и его надо найти. Так, Виталина, включи мозг. Включи мозг и начинай соображать. Не думай ни о чем, только о деле.

Мысли закопошились в голове, начали всплывать картинки из прошлого. Нет, практически ничего не помню, что говорил отец, лишь какие-то старые книги, мы с ним однажды перебирали сказки.

Да, это были сказки, антикварные книги, им больше ста лет, я любила их листать. Там были странные картинки, нарисованные от руки. Где они сейчас, в кабинете с пираньями?

Надо бы сходить и проверить. Быстро пошла в кабинет, дверь была не заперта, мельком взглянула на милых рыбок, мысленно передала им привет, начала перебирать корешки книг. Но все было не то.

Поискала в столе, но там было практически пусто, ничего лишнего, чистые листы бумаги, пара карандашей. Кто вообще здесь работает? Этот кабинет был безжизнен, не считая большого аквариума с пираньями и подсветки над ним.

Чердак. Точно, там было мое тайное место, и папа о нем знал. Но если после ремонта вход в него заделали, то попасть туда будет сложно. Стараясь не бежать, поднялась на второй этаж, в коридорах было пусто, прошла до конца мимо своей комнаты.

Слева была неприметная дверь, там был чулан, хранились старые коробки, какие-то вещи. Так было раньше, сейчас здесь стояли стремянка, тоже коробки, не стала проверять, что в них, а наверх все-таки остался лаз.

Поставила стремянку, забралась, начала открывать дверь в потолке, поддалась она с трудом, но я справилась. Запыхавшись, залезла наверх, было темно, пару раз кашлянула, глотая пыль, достала телефон из кармана толстовки, включила фонарик, начала оглядываться.

Да, вот куда перенесли все старые вещи, мать, наверное, не позволила их выкинуть, и поэтому они здесь. В самом дальнем углу чердака было небольшое углубление, ниша, где я пряталась, отгораживаясь старыми стульями и покрывалом, делая свою тайную комнату.

Зазвонил телефон, я испугалась, дернулась, ударилась головой. Это была Ксюха.

— Ну, как у тебя дела, еще не перерезала вены? И не смей этого делать, жизнь наладится, вот увидишь, все будет хорошо. А у нас здесь, знаешь, не сахар. Я, наверное, завалю экзамены. У папы какие-то проблемы, говорит о том, что меня надо спрятать куда-то, увезти, так что даже не факт, что я завершу этот год.

Пока Ксюха говорила и жаловалась на жизнь, я нашла выключатель. Тусклая лампочка осветила пространство. Слушая подругу, начала открывать коробки, разглядывать их содержимое, но ничего похожего на старые книги не обнаружила.

Вообще непонятно, то и там ли я ищу? Может быть, это лишь моя фантазия?

За столом была гробовая тишина. Антоша лениво гонял кусок рыбы по тарелке, вид удручающий, на голове пластырь. Вальтер сосредоточился на поглощении пищи, Горн смотрел поверх меня, куда-то в сторону, задумчив, суров, взгляд нечитаемый.

Мать злая, бледная, губы поджаты, перебирает в тонких пальцах салфетку. Странно вообще, что я пошла и села с ними со всеми за один стол. Они мне неприятны, кроме Вальтера, который, кажется, из всех самый человечный, хоть и странный.

На чердаке, пока разговаривала с Ксюхой, нашла коробку с книгами, но рассмотреть их не смогла, позвали на ужин, да так настойчиво, что я побоялась быть застуканной наверху. Пришлось отложить свои поиски клада и некого мифического завещания, в которое я даже не верила, и спуститься на ужин.

Как только спустилась по стремянке, добежала по коридору до своей комнаты, появился Вальтер, приглашая взглядом пройти в столовую. Заняла свое место, оглядела присутствующих.

Нужна была срочная разрядка обстановки, а то кусок в горло не лез, но как это сделать, не знала, да и не собиралась. Ужинали молча, каждый думал о своем, я не исключение, тайком рассматривала родственников.

Тигран принес десерт, Федор начал подавать чай, я обратила внимание, что прежде немногословный и безэмоциональный повар задержал свой взгляд на Инне. При этом мать поправила волосы, склонив голову набок, облизнула губы.

Нет, это у меня какая-то паранойя прогрессирует, начинаю в других замечать детали, так дойдет и до своеобразных выводов. Не знаю, что там у матери на уме и какие клиники она посещает, но надо с ней поговорить. Обозначить, так сказать, свое положение и то, чем я буду заниматься дальше.

Может быть, пойду учиться в сентябре в университет, надо только забрать документы. Поступлю на какой-нибудь скучный экономический факультет, встану плечом к плечу в бизнесе отца рядом с Дмитрием.

Это даже звучит смешно и страшно. Не понимаю, что будет дальше с компанией, что будет дальше со мной и Дмитрием. С нами все слишком запутанно и сложно.

— Антон, что опять произошло между тобой и Виталиной?

Мать неожиданно решила углубиться в наши с племянником ее мужа острые отношения.

— Эта сука чуть не пробила мне голову. У меня кровь шла.

— А тебя, козла, никто не звал ко мне, сам виноват.

Разговариваю с кретином на знакомом ему языке хамства и грубости.

— Она чуть не убила меня, ее нужно изолировать, избавиться, психушка по ней плачет.

— А может, это ты сделаешь милость и убьешь себя сам, чтобы руки марать не пришлось о такую сволочь?

— Сука дикая.

— Дебил! Собирай свои манатки и вали из моего дома!

— Молчать!

Громкий рык, удар кулаком по столу, звон стекла. Все вздрогнули, даже Тигран остановился на половине пути к кухне, Федор обернулся. Могла возникнуть очередная драка, я была готова воткнуть Антоше вилку в руку, чтобы эта тварь замолчала и не оскорбляла меня в моем же собственном доме.

— Виталина! Замолчи!

Горн заострил свое внимание на мне, а не на своем племяннике, который все начал. Это я, оказывается, должна была замолчать. Мы смотрели друг на друга как враги. Но совсем недавно между нами было совсем другое. Как же, оказывается, короток путь от любви до ненависти.

— Она…

— Все замолчали!

— Дмитрий, что происходит? Ты ее защищаешь? Она чуть не убила Антона.

— Что? А почему ты, мама, защищаешь хрен пойми кого? Ты вообще мне мать или кто?

Инна впервые за вечер подняла на меня глаза, и мне показалось, что я захлебнусь в ее ненависти. Холодный, колкий, уничтожающий взгляд.

— Я тебе не позволю, я не позволю отнять у меня второго мужа, как ты это сделала с Робертом! Не позволю, слышишь? Мы семья! Одна семья, которая станет больше, я рожу своему мужу ребенка. Нашего ребенка, а ты нам не нужна!

Шок. Просто шок. Можно было догадаться давно, что собственная мать забила на меня, но услышать эти слова, кинутые в лицо, страшно. Вскочила с места, сжимая в кулаке салфетку, тишина стала густой, я слышала, как стучит мое сердце и болью отдает в груди.

— Инна, закрой рот! — Горн крикнул так, что заложило уши.

— А то что? Что ты сделаешь? У нас все было хорошо, пока не появилась она! Пока ты не повелся на ее милое личико и не стал трахать в моем доме, не скрываясь ни от кого!

Не заметила при знакомстве, что между матерью и Горном было «хорошо», он лишь позволял ей быть рядом с ним, а она, как преданная болонка, путалась между ног.

— Я думаю, всем стоит остыть и выпить чаю. Зеленый, успокаивающий. — Вальтер влез с советом, а я ничего уже не слышала и не видела.

На глазах пелена слез обиды, лицо Дмитрия расплывается, его ставшие черными глаза смотрят с тревогой, мать что-то говорит, еще немного — и я упаду в обморок. Нет, этого допустить нельзя. Выпускаю салфетку из рук, впиваюсь ногтями в кожу, прикусываю до боли и привкуса крови губу.

— Я ненавижу вас всех! Вас всех, вместе взятых! А тебя, мать родная, больше всех. Ты не мать, ты… ты тварь… Чтоб ты сдохла! Лучше бы ты тогда погибла, а не отец!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Слова дались с трудом, в них горечь, злость, обида, моя детская боль и слезы. Все то, о чем я думала, но боялась сказать, боялась пожелать, считая, что это неправильно, что так не должно быть.

Развернулась, не дожидаясь ответа, не побежала, пошла с прямой спиной, тяжело ступая, на второй этаж.

— Вита, останься! Остановись!

Дмитрий крикнул вслед, я показала ему и всем за столом средний палец, знак моего презрения и ненависти, знак того, чтобы они катились к херам, желательно сразу все, из моей жизни.

Сдерживаю слезы, в комнату заходить не стала, там совсем расклеюсь и начну рыдать, как маленькая. А кто-нибудь придет утешать, Горн может, это в его стиле. Залезла на чердак, не включая свет, забилась в дальний угол, в нишу, где я играла и строила свой сказочный замок, представляя себя принцессой.

Но принц не спас, лишь прилетел дракон и практически испепелил меня. Странно, но слезы высохли, в голове шум, устроилась поудобнее, опершись на стену, наблюдая, как за круглым окном чердака светит огромная пузатая луна.

Скорей бы уже весна, а лучше надо бы валить отсюда, узнать, сколько у меня денег на счету, они должны быть, и свалить на юг. Купить или снять маленькую квартирку, завести кота или сразу двух, чтобы одному скучно не было.

Оперлась рукой о пол, нащупав неровность доски, она больно царапнула ладонь. Надавила сильнее, но она лишь выскочила из паза. Пришлось достать телефон, включить фонарик и понять, что доска отходит не просто так, это тайник. Как я могла о нем забыть? Папа мне показывал и говорил, что хозяин, у которого он купил этот дом, был чудаком и здесь много тайников.

Убрала доску, посветила внутрь. Железная коробка. Я достала ее, смахнула пыль, после ремонта ее здесь много. Открыла и зажала рот рукой, удерживая плач, там лежали мои детские секретики.

Несколько игрушек из «Киндер-сюрприза», ручка с перышком, блокнот с Барби, кораблик из конструктора, фантики от любимых конфет и даже сами конфеты, жвачка, пластмассовые бусы и браслет, брошюра о поступлении в балетную академию, вырезки из журнала с красивыми, тонкими балеринами.

Посмотрела снова в проем, там было что-то еще. Черная шкатулка и книга. В груди сдавило болью, я поняла, что это та самая книга, которую я искала.

— Назовите вашу фамилию, имя и отчество.

— Я уже говорила.

— Начнем сначала, мы ведь никуда не торопимся?

В маленьком тесном кабинете сильно накурено, окно открыто, но даже оно не дает свежего воздуха. На нем решетка, а за ним, снаружи, февральская морозная ночь.

Стол завален бумагами, папками, там же стоит недопитая кружка чая с красной звездой на белом фоне. Мужчина морщится, делая глубокую затяжку, смотрит на меня сквозь сигаретный дым и что-то, не глядя, чиркает в блокноте. Рисует, что ли, понять не могу.

— Это допрос? Вы допрашиваете меня? На каком основании?

— Мне повторить вопрос? Или сказать громче?

Повторять не надо, я девушка не тупая. Но упорно молчу, рассматривая мужика через отросшую темную челку. Ему около сорока, но я бы дала больше. Усталый, обросший и заросший, под глазами мешки — наверняка проблемы с почками на фоне алкоголизма.

Черная водолазка, на спинке стула потертая кожанка-авиатор. Такой стандартный мент, опер, замученный работой и начальством, которое требует больше раскрытых преступлений. А статистика хромает, и все из-за того же алкоголя.

А для меня все происходящее — как второсортное кино или дешевый сериал. Там такие же замученные менты сидят в таких же прокуренных кабинетах и допрашивают вот таких, как я, глупых куриц.

Сейчас он добрый, все так вежливо, почти. Мол, назовите свою фамилию, словно он ее не знает, недавно только крутил паспорт в руках, читая и сканируя каждую страницу.

— Фамилия, имя, отчество?

— Туманова Виталина Робертовна.

Мужчина снова делает жадную затяжку, почти до фильтра, выпуская дым в сторону окна, тушит окурок в переполненной пепельнице:

— Та самая Туманова? Неужели?

Морщусь, опускаю глаза, смотрю на руки, начинает бить озноб. Засохшие пятна крови на руках, одежде, пальцы от нее розового цвета, пытаюсь оттереть, не получается.

Его вопрос про «ту самую Туманову» вполне уместен, фамилия достаточно знаменитая была в свое время.

— Место рождения?

— В паспорте написано.

— Я тебя спросил, Туманова.

— Город N.

— Дата рождения?

— Первое января две тысячи пятого года.

— Совершеннолетняя уже?

— Да.

— Значит, сядешь на всю катушку за убийство.

— Я не убивала! Я никого не убивала! Это я вызвала полицию, это я обо всем сообщила, я не убийца!

Поднимаю голову, смотрю открыто, убирая с лица волосы, срываюсь на крик, слезы наворачиваются на глаза, кусаю губы. Я так хочу, чтобы он мне верил!

Мужик зависает на долю секунды, кашляет, тянется за новой сигаретой. Всегда нравилась мужчинам постарше, даже когда совсем была малолеткой. Не знаю, что во мне так или, наоборот, не так, но удовольствия от этого мало, точнее, одни проблемы.

— В таком случае, как ты оказалась рядом с трупом?

Молчу.

Часто дышу.

Прикрываю глаза на несколько секунд, в сознании вспыхивают яркие картинки. В гостиной полумрак, на полу что-то лежит, в луже крови отражается свет фонарей за окном.

Нервы сдают, в горле ком, слезы текут по щекам сами собой. Это как некий транс и непринятие ситуации. Нет, это все не со мной произошло, этого не может быть на самом деле, это сон, бред. Чья-то злая шутка.

Смотрю на кружку с красной звездой — копия кремлевской. Сжимаю кулаки, ногти до боли впиваются в кожу. Хочу хоть как-то прийти в себя и мыслить здраво.

— Ну, чего замолчала, Виталина Туманова? А я тебе расскажу, подробно расскажу. В красках, чтобы ты тут не сидела и не моргала ресницами, строя из себя невинную девочку. Я тебе расскажу наизусть статью, по которой ты сядешь.

Мужчина говорит четко, повышая с каждым произнесенным словом голос, а меня вновь накрывает истерика, потому что я не виновата.

Я ни в чем не виновата. Лишь в том, что родилась, и то не просила об этом. Этого не может быть. Потому что не может быть со мной.

— Я никого не убивала. Я никого не убивала, никого…

В груди кольнуло, уже в третий раз за ночь, но сейчас должно пройти, так теперь часто бывало.

— Да ладно? Точно?

— Я сказала! Нет!

— Ого-го, да ты не овца, как прикидывалась до этого. Крутая, да? Вся в папашу своего крутая? А напомнить, как он кончил?

— Нет, мне не надо ни о чем напоминать! Но все, что со мной сейчас здесь происходит, это называется беспределом! Вы не имеете права меня допрашивать без адвоката и предъявлять обвинения без доказательств! — Я вскакиваю со стула, упираясь кулаками в стол.

— А ну сядь и рот закрой! В папашу своего решила поиграть? Не выйдет!

— Я требую звонок и адвоката!

— Сядь, сказал, и рот закрой! — Мужчина стучит по столу ладонью, чуть не опрокидывая пепельницу на пол. — За тобой уже едут, но это не говорит о том, что ты невиновна. Все вы овцы невинные, ничего не делали и ничего не видели. Думаешь, ты одна такая сидела напротив меня и лила слезы? Только вчера девица одна так же плакала, говорила, ничего не делала, а сама сожителя топором зарубила, пока он спал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Сажусь на место, мысли путаются, но надо действительно держать эмоции под контролем. Нет, топором бы я точно не могла никого зарубить, хотя кандидатура есть.

Но все, что в последнее время происходит в моей жизни, напоминает один большой кошмар. Считала, что хуже уже быть не может, что я прошла почти все круги своего ада, но то, что случилось сегодня ночью, стало настоящим кошмаром.

— Можно мне воды?

— Можно, там графин на тумбочке, налей сама.

Мужчине позвонили, отвечал односложно, вопросов не задавал, только слушал и смотрел в мою сторону. Пытаясь успокоиться, дрожащими руками налила стакан воды из графина, начала пить мелкими глотками.

Я спала в своей комнате, задернув шторы, ничего не слышала, абсолютно ничего, что происходило в доме. А народу в нем всегда было достаточно, еще камеры.

Вернулась на свое место, холодными пальцами сжав стакан. Знобит даже в пальто, накинутом на пижаму, в кроссовках зябнут голые ноги.

Меня не могут посадить в тюрьму, не могут сейчас предъявлять обвинения без суда и следствия. И этот человек не имеет права кидаться обвинениями.

Но с чего начался мой кошмар? Что стало той точкой невозврата к прежней, как я считала, вполне счастливой жизни?

Рождественский концерт, куда мать приехала со своим новым мужем?

Или это случилось еще раньше?

— Вот тебе бумага и ручка, садись за тот стол, пиши все. Как все было. Где была, что делала, как убила свою мать.

— Я ее не убивала! — Я вновь не сдерживаю эмоции, сминаю бумагу пальцами, сжимая их в кулак.

— Где она?

Мне достаточно лишь услышать голос, как цепенею на месте, спину сковывает холод.

Громко хлопает дверь, в кабинет входит мужчина, за ним еще несколько человек, но все рядом с ним кажутся ничтожными и мелкими. Воздух стал сгущаться, энергия — концентрироваться.

— Что она здесь делает?! Я спрашиваю: что?!

— Черт… — Следователь морщится, представляю, как ему сейчас стремно.

— Вита, подойди ко мне! Тебе сделали больно? — Мужчина тянет ко мне руку — черная перчатка, крупная ладонь.

— Нет, нет… Не надо, не трогай меня… нет…

— Подойди ко мне, пойдем, все будет хорошо.

— Нет, нет, это ты! Это ты убил ее! Ты!

— Не говори глупости, дай руку, и пойдем! Мы во всем разберемся дома.

Несколько шагов — и он рядом, стальной хваткой до боли сжимая плечи.

— Посмотри на меня!

— Это все ты, я знаю, это все ты виноват!

— Тихо, тихо, девочка, тихо.

— Отпусти.

Заставляет меня смотреть на него, сжав пальцами подбородок:

— Разве ты не поняла еще, что ты моя?!

— Это неправильно.

— Мне решать, что правильно, а что нет! Ты МОЯ, и никто не имеет права даже касаться тебя!

Молчу, ледяной взгляд холодом пробирает до костей. Все, что происходит после встречи с этим мужчиной, все неправильно.

Он решил разрушить мою жизнь, растоптать, лишить будущего. Но страшнее всего — он решил, что я принадлежу ему.

Я кукла для него — красивая, хрупкая, доверчивая.

Он монстр.

Он мой отчим.

— Ты убил ее, это ты во всем виноват! Это все из-за тебя, я не виновата, я бы не смогла, — захлебываюсь слезами, говорю тихо, смотрю в глаза мужчине.

Ему была выгодна ее смерть— она развязывает руки, дает свободу. Я сама желала ей в душе зла, ненавидела за те слова, что она сказала за ужином. Но я бы никогда не убила. Я вообще всю ночь практически просидела на чердаке, не знаю, что происходило в доме.

— Пойдем, мы во всем разберемся, дай руку.

Горн протягивает мне свою, сняв перчатку. Не могу понять свои ощущения, могу я ему верить или нет? Но Дмитрий, бледный, уставший, ждет, а я сомневаюсь.

— Я бы хотела поговорить с Сергеем Викторовичем Беловым, — обращаюсь я к мужчине за столом.

— Он будет утром, я передам ему о вас.

— Спасибо.

Надо отдохнуть, подумать, принять таблетки — грудь сдавливает болью. Не подаю руки, выхожу из кабинета, надо домой, надо самой во всем разобраться.

— Где ты был, когда все произошло? Почему не задержали тебя?

— Меня не было в доме. Я уехал сразу после ужина, заходил к тебе в комнату, не нашел. Решил, что ты бродишь по территории. Уехал, чтобы не накалять обстановку и не разжигать скандал.

Горн говорит монотонно, смотрит вперед, в одну точку. Делает попытку накрыть своей ладонью мою руку, я отдергиваю. Не хочу находиться рядом с ним: становится душно и жарко.

За рулем Вальтер, едем домой, не могу поверить в то, что это случилось, что матери больше нет. Что все случившееся реально. Нет, пока до моего сознания это не дошло.

Когда я выбралась из своего укрытия на чердаке, глаза резало от боли после чтения мелкого текста. Я действительно в книге нашла завещание, если так можно было назвать те бумаги отца, заверенные нотариусом за три дня до его гибели.

В нем было много незнакомых терминов, но главное было в том, что вся его компания вместе с домом, землей и квартирой в городе, о которой я знала, но мы там практически не бывали, принадлежат только мне. Управлять компанией должен назначенный человек до тех пор, пока я этого хочу либо пока не буду способна управлять ею сама.

Отец Павла в недавней беседе говорил о другом, что мне с матерью принадлежат определенные проценты и распоряжаться ими мы можем только вместе. Я тогда решила, что Горн меня привез на каникулы только для того, чтобы уговорить каким-то образом переписать на него свою долю. Но он пока ни словом об этом не заикнулся.

Но самым шокирующим было не это.

В книге, как в каком-то загадочном детективе, лежал неприметный, вдвое сложенный тетрадный лист. Я бы могла его не заметить, если бы не стала перелистывать книгу.

Это было письмо. Письмо моего отца мне. Письмо из прошлого в будущее.

Когда я начала его читать, буквы плясали перед глазами, слезы мешали, руки дрожали. Я не могла понять, что было написано, казалось, что это какой-то сон, нереальный, страшный. И то, что он пишет, не может быть правдой. Какая-то дикая фантазия или чья-то дурацкая шутка. Да, именно шутка, но я не думаю, что мой отец когда-нибудь так мог бы пошутить.

«Виталина, милая. Я не знаю, найдешь ли ты это письмо, прочтешь или этого не случится. Но мне очень странно писать своей дочери в будущее, зная, что меня в нем может не быть.

Но мы очень хотели с твоей мамой, чтобы ты была счастлива и не горевала, если меня не будет рядом. Знай, я все равно рядом. Я слежу за тобой. Помогаю тебе. Я радуюсь любым твоим успехам и грущу с тобой о неудачах.

Про компанию, надеюсь, тебе все понятно. Ты нашла завещание и можешь свободно ею владеть либо поручить управляющему, Дронов — толковый мужик, у него есть помощники, они все сделают правильно. А нет, так продай ее и займись, чем хочешь.

Я пишу тебе уже взрослой, зная, что ты поймешь меня и сделаешь правильные выводы, не будешь обижаться и простишь…»

Я тогда не поняла, за что прощать своего отца, накрывала истерика, но я держалась из последних сил. Стирая слезы, разбирая неровный почерк, читая по слогам, лишь шевеля губами, пропуская через себя каждое слово, написанное отцом… А потом поняла, и накрыло непонимание. Точнее, наоборот, я поняла, и все то, что раньше мне было дико и странно, стало вдруг простым и понятным.

«…Твою маму зовут Любовь, твою настоящую маму. Она была бы очень счастлива увидеть тебя хоть раз, но этого не получилось. Она умерла, когда ты родилась, мы попали в аварию, как раз ехали в роддом, из нас двоих выжил я, и родилась ты, Вита, что означает жизнь. Не знаю, почему я тебе об этом не говорил? Как-то сразу появилась Инна, она была приветлива, поддерживала, не давала мне упасть в пропасть депрессии, много времени проводила с тобой. Я не стал объяснять маленькому ребенку, что она не настоящая мама, Инна вполне справлялась со своей ролью».

Выронила листок из рук, закрыла глаза, стараясь выровнять дыхание, но не получалось. Это какой-то шок. Самый настоящий шок. Оказывается, моя мать не моя мать.

Что за дешевое индийское кино и чертова «Санта-Барбара»? Почему нельзя было сказать ребенку правду? Мне было почти одиннадцать лет. Я могла все понять уже тогда.

Можно, конечно, было догадаться и самой, что Инна не испытывает ко мне нежных и трепетных чувств. А ее поступок — обвинение ребенка в гибели мужа — отвратителен. Да, она любила отца, я не спорю. Но нашла единственный выход своему горю, выместив боль на маленькой девчонке, которая сама нуждалась в поддержке. Так легче, я понимаю.

Ну, это значит, что Дмитрий Горн — мой отчим чисто формально, а его жена — не биологическая мать, значит, они все мне чужие люди? Но какая бы Инна ни была мать, родная или нет, я не желала ей зла.

Не стала дочитывать письмо отца, сложила все обратно в книгу, прижала к себе, спустилась. Времени уже было второй час ночи, в коридоре тихо. Может быть, мне лишь показалось, но из правого крыла доносились голоса. Это мог быть кто угодно: Антоша, Горн снова ругается с женой.

Не стала придавать этому значения, ушла к себе, умылась, сняла толстовку и легла на кровать, накрылась одеялом, снова прижала к груди книгу и сама не заметила, как провалилась в сон.

Проснулась неожиданно, словно кто-то меня толкнул. Осмотрелась по сторонам, на экране телефона время: четыре сорок семь. Жутко болела голова, решила пойти вниз, найти таблетку, Федор показал, где находится аптечка на экстренные случаи, накинула халат.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но как только дошла до лестницы и взялась за перила, почувствовала что-то неладное. Холодок страха пробежал по спине, я начала медленно спускаться и поначалу не поняла, что вижу в свете уличных фонарей. На белом мраморном полу прихожей лежало тело, около головы чернело пятно.

Нет, я больше не хотела никаких сюрпризов, мне они были не нужны. Я вообще в первую секунду решила, что это какой-то розыгрыш. Шутка Антоши, наверняка это он там лежит, неестественно раскинув руки, чтобы напугать меня.

Но как он мог знать, что я выйду именно в это время? Совсем, что ли, ненормальный, раз решил такое учудить? А когда я все-таки спустилась, то не могла даже кричать, не могла дышать.

На полу лежало тело матери. Подол длинного пеньюара задрался, обнажая длинные ноги и черное нижнее кружевное белье. Она лежала на спине, голова запрокинута, около нее лужа крови.

Решила, что ей еще можно помочь, упала на колени, начала ощупывать тело, трогать шею, пытаясь почувствовать пульс. Слез не было, лишь ужас и паника. Закричала, но хрипло, меня всю трясло, посмотрела на свои руки, они были в крови.

Побежала на второй этаж, заглянула в комнату Антона, его там не было. Затем в спальню матери, она тоже была пустая. Начала звать на помощь, но никто не отвечал. Получается, я в доме одна? Что вообще происходит? Где все?

Кинулась к себе в комнату, кое-как нашла телефон, вызвала полицию и начала ждать.

— Ты знал? — наконец нарушив тишину, задала вопрос.

— О чем? — Горн напряжен, ему не доставляет удовольствия происходящее.

— Что Инна мне не мать?

Молчит, смотрит вперед, на скулах играют желваки.

— Да.

— Знал и не сказал?

— Она просила этого не делать.

— Поэтому ты ее убил, чтобы не мешалась под ногами, не лезла с ребенком? Чтобы спокойно трахать меня без угрызений совести? Она была уже не нужна, не имела вес в компании и от нее ничего не зависело? Ее можно было убрать? Кто это сделал, ты или Антоша? Кто? Ты монстр! Самое настоящее чудовище!

— Дура! Мать твою, какая же ты дура, Вита! Разве не видишь, что со мной? Я люблю тебя!

Выкрикнул громко, разрывая тишину, схватил за плечи, тряхнул, заглядывая в глаза. А в его собственных глазах было столько боли и отчаяния, что мне самой захотелось сдохнуть.

Потому что я тоже люблю его.

Люблю и ненавижу.

Второй раз на кладбище за свою жизнь.

Плохая я дочь, если за все это время не пришла к отцу. Но сегодня было другое событие — похороны Инны.

Солнце светило так ярко, что если не смотреть на термометр, то казалось, что за окном весна. Но нет, холод был адский, ресницы покрывались инеем, все кутались в шубы и шарфы, народу собралось достаточно.

А я считала, что у мамы — да, мамы, как мне еще называть ту женщину, которая воспитывала, как умела? — подруг и знакомых нет совсем. Но оказывается, они были, и я о них не знала. После церемонии отпевания невинно убиенной рабы божьей Инны была прощальная панихида; замерзшая в камень земля, брошенная в открытую могилу, ударялась о крышку гроба так, что холодело и замирало сердце.

Не могла на это смотреть, отошла в сторону, стоя у подножия памятника отцу, который был просто в виде большого осколка черного гранита, дала волю слезам. Они обжигали щеки, как и морозный февральский воздух легкие. Доктор сказал беречься, но разве это возможно?

— Не вышло из твоей дочери балерины, папа, совсем не вышло. И письмо я твое нашла, там ты написал, кто моя мама настоящая, но даже фотографии не оставил.

И тут меня как током ударило, повернулась налево, вытерла слезы варежкой. Недалеко стоял такой же кусок гранита, только белого цвета. Не мог папа лежать без своей Любви. Почти на ватных ногах, переступая цепь ограды, по сугробам пробралась к камню, упала на колени, начала расчищать под собой снег, добираясь до надгробия.

Любовь Михайловна Вересова, дата рождения, дата смерти и надпись всего в несколько слов: «Я всегда буду рядом…»

Это папа, только он так мог сказать, всегда так мне говорил, когда я куда-то уезжала или боялась что-то сделать. Господи, ей всего двадцать два года было, и дата смерти — это дата моего рождения. Вот только странно, что фамилия у нее другая.

Нервы сорвало окончательно, все три дня, что меня прессовали следователи, держалась как каменная, стояла на своем, говорила только при адвокатах, хотя и понимала, что ни в чем не виновна. Выдвигала свои версии, кто мог быть причастен к гибели Инны, имя Антон Горн звучало из моих уст сотни раз, потому что он чертов псих и орал на весь дом, что всех нас ненавидит и убьет.

А сейчас накрыло, да так, что согнулась, зажимая рот варежкой, и просто начала выть, оплакивая свою настоящую мать, которую я не знала. Никто ко мне не подошел, не спросил, чем я занята, а немного погодя, когда уже ноги начали неметь от холода, начала очищать надгробие дальше.

Нашла выгравированный на камне образ молодой девушки, она улыбалась, волосы развевал ветер, глаза огромные, она была похожа на меня.

— Вита, нам пора. — Дмитрий, лишь он подошел. — Вита.

— Ты знал? — спросила чуть слышно, но он понял:

— Да.

— Снова знал и не сказал? Что ты за сука такая, Горн?

— Идем, ты можешь простыть. Вставай, мы потом сюда приедем, я обещаю.

Слишком слаба была, чтобы сопротивляться, кое-как поднялась, Дмитрий взял за руку, сжал ладонь, повел к выходу. Оказывается, церемония закончилась, я обернулась, рядом с двумя камнями, черным и белым, возвышался курган, застеленный красными живыми розами. Накатила тошнота, но тут же прошло.

— Что? Что опять? Ты хочешь словить здесь рецидивы, чтобы тебя уже не вытащили?

Пронзительный взгляд холодных зеленых глаз, от Горна веет таким же могильным холодом, как и от кладбища, но ладонь горячая, чувствую это через его перчатку и свою варежку.

— Обещай мне, что никогда, никогда в жизни не подаришь мне красных роз.

— Обещаю, идем.

У нас очень странные отношения, Горн признался в любви при Вальтере, тот при этом покачал головой, мол, это плохо, очень плохо, хозяин, а я пережила второе потрясение. Разве он умеет любить? Он демон, чудовище, он сам Дракула во плоти… или я сама его таким себе придумала? Какую злую шутку со мной сыграло подсознание?

Он не требовал ответа, ему он был не нужен. Дмитрий просто тогда сжал мою шею пальцами, дернул на себя, впился в губы и сразу отпустил.

Клеймо любимой женщины демона было поставлено.

Аминь.

Я не сказала ему о найденном письме и завещании, хочу видеть, что он предпримет дальше, это как наступать самой себе на горло, ждать предательства и удара ножом в спину. Но Инну кто-то убил, может, непреднамеренно, случайно столкнул с лестницы, там такой скользкий каменный пол, о который действительно можно разбить череп и размазать мозги.

Полиция побывала в каждом углу и заглянула под каждый плинтус, допрашивала всех по очереди не раз, забрала все записи с камер наблюдения. Не знаю, к какому выводу они пришли, но меня так, как было вначале, больше не прессовали.

— Что сейчас?

— Поминки, они будут дома, только самые близкие.

Дмитрий говорил тихо, в салоне «линкольна» было тепло, он закурил, приоткрыв окно, было заметно, как дрожат его пальцы, это меня остановило от новых порций упреков. В том, что не рассказал всю правду обо мне, о матери, что Инна таковой не являлась.

— Не рекомендую так много курить. — Вальтер, как всегда, дал дельный совет, который у него не спрашивали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Да, а то помрешь раньше положенного времени. Хотя я вот не знаю, кому какое положено время. Инна тоже не знала, матерью хотела стать настоящей, родить тебе ребенка, но ты сопротивлялся. Что так, Дима? Почему?

— Вита, прекрати.

— Ты постоянно затыкаешь мне рот и ей затыкал. Мать из нее, я скажу, такая себе, поверь мне, но, черт, о покойниках либо хорошо, либо вообще никак, верно, Вальтер?

— Верно, Виталина Робертовна.

— Хреновая смерть — лететь головой вниз и разбить голову. Она так умерла? Сама или ей кто-то помог? Дима!

— Помог.

Ответ в одно слово, не глядя на меня. Брови нахмуренные, он делает глубокую затяжку, выпуская дым перед собой, бледный, уставший. Разве демоны бывают такими? Или ему нужна свежая кровь, чтобы возродиться?

— Помог? Откуда знаешь? — Пальцы начинают холодеть. — А если и мне кто-то захочет так помочь? Или тебе? Это Антон, это твой придурочный племянник, а потом все спишут на детскую травму, что, мол, у него родители погибли и сейчас он творит дичь! Ты сам понимаешь, что привел в дом убийцу? Он уверен, что мой отец убил его родных!

— Так и есть, Вита.

Снова спокойно смотрит уже на меня, выбросив окурок в окно. А у меня по спине бежит холодок.

— Нет.

— Да, Вита, так и было. Роберт заказал своего друга и партнера. Я сам нашел исполнителя и уничтожил его. Они сгорели в машине, меня выкинуло на трассу, обгорел немного. Давай не будем об этом сейчас, тошно, мы похоронили Инну, нужно по-человечески проститься.

Никогда не видела Горна таким, даже страшно от спокойного тона и тихого голоса, словно это не он, а его уставшая тень. Я могу не принимать его слова за чистую монету, я не хочу верить, что мой любящий отец мог совершить такое преступление и его руки в крови.

Но я не могу не верить сейчас словам Дмитрия.

Замкнутый круг.

Дальше ехали молча, в доме было много народу, Антоша сидел у камина и много пил, косясь на меня. Федор суетился, Марина подносила закуски с заплаканным лицом, вся в черном, как и все присутствующие. Из всех, кто мог тогда быть в доме, я не увидела Тиграна.

Пошла на кухню, мужчина стоял спиной к двери, черная рубашка, черный китель. Его плечи дрожали, он плакал молча, не роняя ни звука. Что это, слезы раскаяния или утраты?

Хотела подойти, но появилась Марина, быстро бросила на меня взгляд и сразу отвела глаза.

— Что ты знаешь? — Я схватила девушку за руку, потащила по коридору.

— О чем ты? Отпусти, — громким шепотом сказала она, оглядываясь.

— Об убийстве. Ты точно что-то знаешь, говори.

— Я не знаю… Ничего не знаю, и мы с Федором увольняемся. Как только будет можно и позволит следователь, мы сразу уедем.

— Крысы бегут с тонущего корабля? Ты себя слышишь? Трясешься, не смотришь в глаза, что ты знаешь?

— Все готово, Марина, ты где?

Впервые услышала голос Тиграна, низкий, бархатный, с акцентом. Он выглянул в коридор, держа в руке огромный нож.

Если бы он хотел убить, как бы он это сделал?

Нож. Топор. Голые руки. Что угодно. А потом плакать о содеянном.

— И что, у вас там реально все плохо?

— Да, Ксюха, все плохо.

— Не знаю, что могло быть хуже твоей болезни, вроде как весь мир рухнул, а здесь еще такое. Не представляю, что будет со мной, если погибнет Борька или отец.

— Ты просто не думай об этом, не кличь беду.

— Инна реально не твоя мать? Я в шоке, просто нет слов, их у меня нет. Но она могла и сказать тебе про это, ты вроде как взрослая девочка, поняла бы, разве нет?

Я бы все поняла, веди она себя иначе и расскажи мне все, всю правду. Зачем играть этот спектакль много лет и строить из себя мать, если ты даже ею не хочешь быть? Или это касалось лично меня? Да, скорее всего, так это и было.

Инна не простила отцу, что он продолжал любить другую женщину. А конкурировать с умершей — дело провальное. Отец любил свою Любовь, красиво звучит. Может, и не боялся смерти, наоборот, ждал ее, чтобы быть рядом? Жалко, что мамы нет, нам бы было о чем поговорить.

— Так ты когда приедешь?

— Не знаю. Наверное, не скоро, у нас у всех подписка о невыезде. Мы даже по городу перемещаться не можем, но я туда не рвусь.

— А что Паша, тот самолетный поклонник?

— Не знаю, улетел в Москву вроде, у него там работа, дела. Иногда пишет, шлет смешные картинки.

— И что, у вас ничего не было?

— Нет, Ксения, у нас ничего не было.

— Слушай, у нас же здесь ЧП, Афанасьева залетела. Блюет по утрам так, что слышит вся академия. Короче, кто будет исполнять Джульетту, под большим вопросом.

Я, конечно, молчу, не говорю своей подруге, что у меня что-то было с совершенно другим мужчиной. Не знаю почему, ведь раньше мы рассказывали друг другу все секретики, делились самыми дикими фантазиями. А сейчас нет, не могу сказать, и не потому, что мне стыдно, а потому, что это мой секретик.

Это мой Дмитрий Горн. Мой отчим, мой первый мужчина, демон моего сердца и повелитель души. Я себя ощущаю именно так рядом с ним, желание подчиниться и сопротивляться одинаково сильное. Он мой порок.

Разговариваю с Ксюшей, выслушивая последние сплетни академии, Афанасьева, конечно, учудила. Смотрю в окно, поминки закончились, все гости разошлись. Думаю, что надо бы сходить в дом к прислуге и поговорить с Мариной без посторонних, но сейчас там как раз полно посторонних.

Федор, Тигран — их тоже никто не выпускает за территорию дома. Даже охрана в двойном составе находится все это время здесь и не уезжает далеко. А что, если у Инны был роман с кем-то из охраны? Дико допускать такую гипотезу, но почему нет? Они парни здоровые, крепкие, если без мозгов, то вполне кто-то и мог закрутить интрижку.

Нет, в ту ночь входная дверь была закрыта, не знаю, на сигнализацию или нет, но холодом с улицы не веяло, да и мокрых следов на кафеле не было.

Вот как раз Тигран очень подозрительный, от меня не укрылось, как он смотрел на Инну. Сейчас начинаю вспоминать все в деталях, как дрожали его плечи — он плакал, я уверена, да, он именно оплакивал ее.

А Марина чего-то или кого-то боится, а точнее, что-то знает и не говорит. Она всегда чего-то боится, маленькая пугливая мышка. Федор. Что можно сказать о нем? Услужливый, расторопный, немного рассеянный.

У Федора тоже был повод ненавидеть Инну, она постоянно к нему придиралась, кричала, капризничала, требовала выполнения ее прихотей и приказов. Так самого спокойного мужика можно довести, и он тоже способен убить.

Сижу в темной гостиной на полу, из панорамного окна хороший вид на ворота, домик охраны и тропинку. Ксюха продолжает выдвигать версии, от кого залетела Афанасьева, ей понятно как божий день, что Костик Авдеев там и голый рядом не лежал, развлекает меня подружка.

Слышу шаги, выглядываю из-за дивана, силуэт мужской, не могу сказать кто. Он останавливается, оглядывается, достает телефон. Антон, это он. Отключаюсь, не простившись с подругой, наблюдаю. Как эта скотина может вообще находиться в этом доме после того, что совершил? Я уверена, что это он убил Инну, пусть ненамеренно, но убил. Я так и сказала следователю, что он угрожал нам. И почему его еще не закрыли?

Набирает сообщение, нервничает, тихо ругается, а потом кому-то звонит:

— Это я, да. Нет, я не могу приехать, нас не выпускают. Да, все в силе, будь готов, я наберу, как будет хорошая возможность.

И что там у него за мутки, что этот упырь опять задумал? Если он не может приехать, значит, его кто-то сильно ждет, а значит, происходит что-то важное. Антон хочет приехать, но не может, потому что не хочет привлекать к себе внимание. К чему надо быть готовым и когда представится хорошая возможность, а главное, для чего?

Спряталась за диван, прижала свой телефон в груди, хоть бы Ксюха не позвонила, иначе эта сволочь узнает о моем укрытии. Шаги начали удаляться, он пошел на кухню. Я метнулась в сторону лестницы, быстро поднялась, огляделась по сторонам, пошла к себе в комнату. А когда зашла и закрыла дверь, поняла, что не одна, в ванной лилась вода.

Остановилась, вдохнула полной грудью, терпкий аромат — горький миндаль, кориандр, табак и вишня. Положила телефон на комод, пошла на шум воды, сделала несколько шагов, заглядывая в душевую. Мужчина. Дмитрий Горн во плоти. Он стоял, подняв руки, опершись ими о стену, по его волосам, плечам, спине стекала вода.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Смуглая кожа. Татуировки. Главная из них — это половина лика демона с огненными глазами, ветвистыми рогами и разинутой пастью на всю спину. Слишком реалистичный, страшный, пугающий. Этот демон живет внутри Горна, он с ним сроднился, он стал его частью.

Другая половина спины напоминает скомканный и расправленный наспех лист бумаги, бугристая кожа с белыми выпирающими шрамами. Это ожог на половину спины до самых ягодиц. Сердце защемило в груди, я понимаю, когда он появился, в тот момент и день, когда погиб его брат с женой, и это случилось по заказу моего отца.

Кусаю губы, наворачиваются слезы. Я понимаю, как это — терять близких. Дмитрий знает, что я пришла, но не поворачивается, не предпринимает ничего, просто стоит. Лишь плечи стали подыматься тяжелее и пальцы сжались в кулаки.

Раздеваюсь, скидываю одежду на пол. Делаю шаг к нему — добровольно, потому что я так хочу. Хочу сейчас быть рядом, хочу облегчить боль, так же как и свою. Касаюсь пальцами ожога, чувствую, как он вздрагивает. Не могу представить, насколько ему было больно, когда он горел заживо.

Прижимаюсь, обнимая со спины, там, где было больно, слезы смешиваются с водой, но я не успеваю впасть в истерику, когда Дмитрий быстро разворачивается, сжимает мое лицо пальцами, заставляя смотреть на него, и целует.

Но я все равно всхлипываю, плачу, Дмитрий вжимается в меня. Его тело словно из камня, провожу руками по спине, по напряженным мышцам. Кожа гладкая, очень горячая. Он всегда такой горячий, что можно обжечься, скорее всего, со мной так и будет. Я уже давно горю в этом грехе и согласна стать пеплом.

Разрываю поцелуй, запрокидываю голову, провожу пальцами по лицу, Дима прикрывает глаза, позволяет мне себя изучать. Медленно веду по лбу, темным бровям, ровному носу, останавливаюсь на губах, осторожно трогаю, пальцы начинает слегка покалывать. Встаю на цыпочки, медленно тянусь своими губами к его, прикасаюсь так нежно, кончиком языка слегка скольжу по ним.

— Не играй, Вита.

А меня накрывает волна его голода, он терзает губы, сильно притягивает к себе, трется пахом и возбужденным членом о мой живот, по нам стекают струи воды, она проникает везде, в глаза, в рот, мы словно этого не замечаем.

Меня толкают к стене душевой, он словно дикий ураган, его губы и руки везде, шея, чувствительные соски, он сосет один, сжимает другой пальцами. Я так часто дышу, мои сдавленные крики — как отклик на каждое его прикосновение. Скользит между моих ног, пальцами проникая внутрь, ноги не держат, царапаю плечи.

Сама не понимаю, что делаю, но обхватываю его член рукой, скольжу вверх, обвожу головку пальцами, затем вниз, глажу, сжимаю.

— Да, да, маленькая моя…

Откровения заводят, я ласкаю его, он ласкает меня, проникая пальцами глубже, растягивая. Стоять трудно, внутри все горит и скручивает узлом.

— Не могу больше…

Сил совсем нет, все так порочно и откровенно.

Разворачивает спиной, наклоняет, руки упираются в кафель, над нами клубы пара, но я ничего не замечаю. Его член скользит по промежности, заполняет меня одним толчком. Кафель мокрый, мне не за что зацепиться, в ответ на каждое его движение во мне из груди вырывается глухой протяжный стон.

Сильные руки до боли сжимают бедра, держат, чтобы я не упала. Правая ладонь опускается, находит мой набухший клитор, трет его, а толчки становятся сильнее. Он разрывает меня, насаживая, как сучку, так по-животному дико, а у меня голова идет кругом.

Сжимаю свою грудь, ощущаю приближение оргазма, он сметает все мысли, тело начинает потряхивать, мышцы вибрируют. Очередной толчок, и меня накрывает.

Сердце готово вырваться из груди, Горн прижимает меня к себе сильнее, делает последний толчок, кончает вместе со мной. Я чувствую его пульсацию, от этого снова сжимаются мышцы, пронося по телу последнюю волну оргазма.

Разве так бывает? Я люблю своего отчима. Это нормально?

Горн

Прошла почти неделя.

Несколько раз приезжали следователи, задавали одни и те же вопросы, допрашивали нас по одному. Я все больше присматривалась к окружающим — к Тиграну, Федору, Антону, который не проявлял никакой агрессии по отношению ко мне.

Даже к молчаливому и невозмутимому Вальтеру, предполагая, что любой мог совершить это страшное преступление. Либо это все было лишь случайностью, трагическим стечением обстоятельств. Инна кого угодно могла довести до белого каления, каждый мог в сердцах толкнуть ее, ударить, и хрупкая женщина не выдержала.

Но что больше всего меня поражало, это то, как легко я начала привыкать к Дмитрию Горну. Он стал открываться с другой стороны, ушли загадочность и мрачность, появилось нечто другое, то, что мне хотелось изучать. Мне хотелось его трогать, познавать мир секса, который он мне подарил. Иногда страстный, одержимый, голодный, а иногда очень нежный и трепетный.

Это все мне нравилось в нем, я понимала, что не просто влюблена, я люблю его. Люблю уже давно, наверное, с того момента, когда увидела и сердце предательски заныло в груди. Оно уже знало, что не принадлежит мне.

А я растворяюсь в нем, отдаюсь, погружаясь все больше, и мне это нравится. Я счастлива, я первый раз в жизни счастлива и не хочу, чтобы это закончилось.

Показала ему письмо отца, которое было найдено в книге на чердаке, он, оказывается, его там не видел, а вот о завещании знал, но оставил все как есть, понимая, что я обязательно его найду и приду с вопросами.

Дмитрий долго и внимательно читал письмо, перелистывая страницы, там в самом конце была приписка, до которой я раньше не дошла. Но когда прочла ее недавно, меня как осенило, все начало складываться в картину, которой я раньше не видела. Прошлое, не все его поступки мне казались идеальными, но, как бы он ни поступал и как бы мне ни было горько, Роберт Туманов был и останется моим отцом, моим горячо любимым отцом.

«А еще, дочка, хочу покаяться — не перед тобой, но больше перед собой, — что совершал поступки, из-за которых не будет мне прощения ни на этой земле, ни на том свете.

Другу меня был хороший. Мы вместе с ним нашли клад, помнишь, я рассказывал тебе сказку? А потом как бес в меня вселился, я захотел владеть всем сам, один, чтобы все принадлежало мне. Что-то черное, страшное разъедало меня изнутри.

Согрешил, тяжело согрешил, погубил две жизни и две искалечил. Я знаю, придет время, я заплачу за это, заплачу высокую цену. Я к этому готов, и когда родилась ты и умерла Любовь, это была лишь первая часть расплаты.

Я понял, за что Господь у меня ее забрал, поэтому я хочу все взять на себя, боюсь, что можешь пострадать ты. Что этот человек не остановится и причинит тебе боль. Я не хочу этого, всем сердцем не хочу.

Если ты встретишь его, передай, передай мои слова, что Роберт Туманов просит у него прощения и пощады для его дочери, а еще, как бы это ни было странно, я прошу его оберегать и защищать тебя. Передай ему, пожалуйста!

Люблю тебя, моя девочка».

Когда читала эти строки, плакала навзрыд, а потом следила за реакцией Дмитрия. Отец стал почти пророком, знал, что могут прийти за мной, могут убить меня в уплату за совершенное им зло. Но Дмитрий мне еще до прочтения этого письма сказал, что не тронул бы меня.

— Все так и есть, твой отец прав.

— Правда?

— Так все и было. Я хотел его убить, отомстить за брата, за его жену, за мою искалеченную жизнь, но не успел. Говорю тебе откровенно, я бы сделал это, но не успел, меня опередили. У Роберта было слишком много врагов. Многим людям он перешел дорогу, показывая свое тщеславие и гордыню, мало с кем хотел делиться. Его заказал другой человек, и его уже нет на этом свете. Мой гештальт закрыт навсегда, и оно к лучшему, что это сделал не я. Теперь у меня впереди новая задача.

— Какая?

— Выполнить то, что хотел твой отец. Как бы это странно ни звучало, человек, который погубил мою семью, заслуживает, чтобы исполнили его последнюю просьбу. Я буду оберегать тебя, защищать и делать все, чтобы ты была счастлива, моя куколка.

Целует нежно и трогательно, на глаза снова наворачиваются слезы, даже мелькнула какая-то мысль, что это последний, прощальный его поцелуй и я больше не увижу его. Испуганно прижалась, вдохнула полной грудью терпкий аромат парфюма, крепко обняла.

Нет, нет, этого не может случиться. Я не могу его потерять. Все будет хорошо. Мы найдем виновного в смерти Инны, но мы со всем справимся и будем жить долго, долго и счастливо.

— Мне нужно в город, в офис, давно там не был. Бизнес не любит, когда его надолго оставляют, да нужно отдать кое-какие распоряжения по поводу поминок, завтра уже девять дней.

— Я с тобой. Возьми меня, пожалуйста. Я не хочу оставаться без тебя. Мне же можно ехать?

— Да, можно. Конечно можно, моя девочка. Тебе со мной можно все.

Гладит по волосам, целует в висок, а меня разрывает от счастья. Не хочу отпускать его, хочу быть рядом. Как так получилось, что всего за какой-то месяц я влюбилась в мужчину старше себя? Узнала правду об отце, потеряла ненастоящую мать, но я все равно счастлива.

Вальтер был за рулем «линкольна», мы ехали в город, чувствовалось приближение весны, солнце светило так ярко, да и небо было такое синее, что казалось, что все беды закончились. Пробираясь через автомобильные пробки, долго ехали к офису.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Дмитрий сидел рядом, держал меня за руку, что-то изучал в телефоне, а я, просто прикрыв глаза, слушала музыку, доносящуюся из динамиков, было что-то легкое, ненавязчивое, не попсовое. Девушка пела на иностранном языке о любви, о своей судьбе, о том, что все позади и она счастлива. Почти про меня.

Я даже не поняла, что произошло, все случилось за какие-то считаные секунды. Разбилось стекло со стороны пассажира, раздался хлопок, Дима как-то странно дернулся, а я не могла произнести ни слова. Длинное дуло пистолета, черная перчатка, синий мотоциклетный шлем.

Дальше рокот удаляющегося мотоцикла, все звуки слились в один, и вот тогда я вышла из ступора, понимая, что только что стреляли в Горна. Отодвинула край пальто, светлая рубашка слева у плеча моментально пропиталась кровью, и пятно увеличивалось с каждой секундой.

— Вальтер! Гони в больницу, быстрее, Вальтер! Жми на газ! Поехали уже, поехали!

Не знаю, каким чудом Вальтер, не сказав ни слова, лишь обернувшись, кивнул, все понимая, вырулил из пробки и поехал прямо по тротуару, сигналя прохожим. Мне казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы подъехали к крыльцу больницы.

Я бросилась внутрь, начала кричать и звать на помощь. Прибежали доктора, а дальше все закрутилось, завертелось, а на моих руках снова была кровь.

Я сидела в длинном коридоре на полу, меня не пускали даже к двери операционного блока. Смотрела на руки, молчала и тихо плакала. Нет, так не должно быть, его не могут отнять у меня. Никто, абсолютно никто. Но если это получится, я убью каждого, каждого, кто в этом виновен.

— Виталина, пойдемте. Мы сейчас ничем не поможем. Пойдемте в квартиру, там отдохнете.

— Нет, я не хочу никуда, не поеду. Ты знаешь и понимаешь это, не уговаривай. Я должна быть рядом.

Мужчина поджал губы, сел рядом со мной на пол, сжал пальцы, на которых засохла кровь Дмитрия.

— Я понимаю, вы очень сильная девушка. Я очень рад, что Дмитрий вас встретил, и знаете, я, если честно, не возлагал на вас никаких надежд. Мне вы казались обычной пустышкой, которая любит крутить ногами на сцене. А еще дерзить и идти наперекор правилам.

— Серьезно? Но о сцене можно забыть, мои ноги там больше не будут крутиться.

— Очень жаль. Вы красиво исполняли свою партию. Я даже засмотрелся.

— Вальтер, похвала от вас дороже, чем от кого-то другого. Спасибо.

— Я с большим удовольствием буду шафером Дмитрия на вашей свадьбе.

— На нашей свадьбе?

Было странно от такого мужчины слышать подобное.

— Да. Почему нет? Дмитрий обязательно выживет и обязательно женится на вас. Я вижу, кто кому предназначен судьбой.

— Что же вы видите еще?

— Все будет хорошо, только не плачь, девочка, не плачь. Все будет хорошо.

Вальтер сжал мою руку сильнее, стало тепло и спокойно. У меня появилась семья, любимый мужчина, его помощник. Я наконец счастлива.

Горн обязан выжить, иначе я сама достану его с того света.

Через несколько часов наконец-то к нам вышли, доктор сказал, что жизни Дмитрия ничего не угрожает, что пулю удалось извлечь, но сейчас он еще в реанимации и увидеть его можно будет только завтра.

Я не хотела никуда уезжать, хотела быть рядом, утро было совсем близко, нужно только немножко подождать. Заснула прямо в кресле приемного покоя, не обращая внимания на шум и свет. Когда разбудили, увидела перед собой того самого следователя, уставшего и мрачного, который допрашивал меня совсем недавно.

— Виталина Робертовна, доброе утро.

— Уже утро? Да, здравствуйте. Зачем вы здесь?

— Нужно задать потерпевшему пару вопросов.

— К Дмитрию Германовичу нельзя.

— Я знаю, уже говорил с доктором. Но у меня хорошие новости.

— Расскажите. — Я посмотрела на Вальтера, он сидел рядом, как верный пес, и хранил мой сон. — Вы нашли убийцу Инны?

— Нет, но новость вам понравится. Мы задержали того, кто стрелял в Дмитрия Германовича, вы, наверное, будете удивлены, но это оказался его племянник Антон. Сейчас он в камере, требует адвоката, но по регистраторам и камерам наружного наблюдения, которых в городе большое количество, его удалось быстро вычислить и задержать.

— Спасибо. Вот за это огромное спасибо.

Новость оказалась не то чтобы шоком. Я предполагала, что этот гаденыш что-нибудь да выкинет, устроит какую-нибудь гадость, и вот, пожалуйста, хотел убить собственного дядю.

— Кстати, на той неделе я слышала его разговор, он к чему-то готовился, но я не предполагала, что к покушению. А что все-таки с Инной, кто убил ее, вам удалось узнать?

— Нет, но следствие над этим работает.

Через пару часов, после трех выпитых стаканов кофе из автомата, меня наконец пустили к Диме. Он был бледный, устало улыбался, плечо перебинтовано. Доктор сказал, что было потеряно много крови и делали переливание, но он здоровый и крепкий мужчина, а значит, быстро восстановится.

— Привет.

— Привет, моя куколка.

— Ты меня напугал.

— Извини, я больше так не буду. Обещаю. — Он пытается смеяться, морщится и кусает губы.

Наклоняюсь, быстро целую, прикасаюсь к его губам своими, снова отстраняюсь. Мне надо его чувствовать, беру за руку, сжимаю пальцы.

— Все будет хорошо. Не плачь.

— Я не плачу. Уже не плачу. Мы с Вальтером ждали, когда ты проснешься, да и следователь скоро придет, у него вопросы, но киллера уже поймали.

— Кто?

— Антон, — ответила я, чуть помедлив.

Дима нахмурился.

Долго разговаривать не разрешили, Вальтер увез меня в городскую квартиру, там, приняв душ, я снова уснула, понимая, что все позади. Навещала каждый день, проводила у него в палате много времени — Дмитрий шел на поправку, — даже не знала, как дела в доме.

Но когда в один из дней позвонила охрана, я удивилась. Оказывается, Тигран вскрыл себе вены, его нашли в доме прислуги, прибежала перепуганная Марина, бледная, кричала что-то невнятное. Когда пошли разбираться, нашли мужчину в ванне, на кафеле лежал нож и там же записка.

В ней он признавался, что не хотел убивать Инну, что он ее любил, что вышло все случайно и он не может с этой ношей больше жить.

Вот вам печальный конец одной любви. Тигран, наверное, не вынес новости о том, что Инна собирается родить Горну ребенка, у них вышел разговор на эмоциях, он ее толкнул, она упала с лестницы и умерла. Признаться во всем полиции и сдаться правосудию горячему Тиграну смелости не хватило, а вот вскрыть вены — да. Хотя это всего лишь мои предположения случившегося, теперь никто не узнает, что у них случилось на самом деле.

Снова приходил следователь, задавал вопросы, меня вызывали на опознание мотоциклиста, что стрелял в Дмитрия. Я опознала его по одежде и шлему, это действительно оказался Антон. Нашли байк, пистолет, который он не выбросил, вычислили того, кто незаконно ему продал оружие.

Антоше грозит немалый срок, адвокаты не помогут, надеюсь лишь, что жизнь его научит хоть чему-то, кроме мести. Но я даже понимаю, почему он хотел убить своего дядю, а не меня. Горн бы все узнал, свернул бы ему шею, а нет дяди — нет угрозы, только какая-то девка мешается под ногами, но ее легко можно убрать и присвоить компанию себе.

Глупец.

Было уже поздно, когда я снова приехала в больницу, не пускали, но я уговорила, сунула санитарке в халат денег. Открыла дверь, заглянула в палату, было тихо, свет лишь от уличных фонарей. Подошла к кровати, сняла толстовку, стянула спортивные штаны, накинула белый халат. Хочу остаться на ночь с ним, а еще рассказать одну новость.

Дима лежал на спине, повернув голову, не удержалась и провела рукой по лицу, щетине, задевая губы. Всматриваюсь в его черты, морщинки около глаз и глубокую складку между бровей. Так захотелось его поцеловать.

Склоняюсь ниже, невесомо касаюсь губами его губ, но Дима тянет меня себе на грудь, целует сам. Господи, как я соскучилась по его поцелуям. Все так жадно, горячо, остро, прижимает к себе здоровой рукой.

— Так соскучился по тебе, малышка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Он хрипит, задирая мою майку.

— Я тоже.

Стягиваю ее через голову, усаживаясь сверху. Наклоняюсь, целую, ерзая на его бедрах.

— Скучала по тебе, думала, умрешь, бросишь меня.

Продолжаю целовать, Дима накрывает мою грудь рукой, сжимая до стонов чувствительный сосок, приподнимает меня, тянет на себя, всасывает его в рот. Возбуждение вспыхивает за секунду, подставляю для поцелуя другую грудь. Дима мнет ее, перекатывает соски между пальцев, кусает, зализывает, нежно сосет.

— Не могу, иди ко мне.

Скользит пальцами по промежности, отодвигая трусики. Сердце колотится, пальцы скользят по половым губам, собирая влагу, давит на клитор. Громкий стон разрывает тишину палаты.

— Помоги мне, сними белье.

Дрожащими руками оттягиваю резинку на его штанах. Он возбужден, ласкаю член двумя руками, скользя по стволу, смотрю на раздутую головку.

— Вита…

Ползу наверх, приподнимаюсь, направляю член, сажусь на него. Стараюсь не опираться на плечи, медленно веду бедрами, прикрываю глаза, раскачиваюсь, ловлю свой первый кайф от наполненности. По телу проносится легкая судорога, вся сжимаюсь внутри.

— Дьявол… м-м… я лучше сдохну так, чем от пули.

Улыбаюсь, мне нравится его дразнить, но сейчас не до этого, слишком мы оба голодные друг до друга. Ускоряю темп, клитор трется о его лобок, ласкаю грудь, по спине бежит пот. Чувствую, как член стал больше внутри меня, как мужчина хрипло задышал.

Дима тянет на себя, упираясь ногами в кровать, начинает вколачиваться резкими движениями. Из легких выбивает воздух, стон разносится на всю палату, кричу, когда наконец накрывает оргазм.

Тело трясет, мышцы сводит болью, он держит мои бедра, кончает с громким рыком. Чувствую его горячую сперму, чувствую, как сама теку на нем, пока он пульсирует глубоко во мне. Падаю на грудь, вся мокрая, с последними стонами целую в губы:

— Люблю тебя, хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя.

— Люблю тебя, моя девочка, люблю больше жизни.

Смотрит, гладит лицо. Я почти голая на нем, его член все еще во мне. Трусь щекой о щетину, мне так хорошо, как не было никогда, и к черту балет, если я счастлива без него.

— Мне надо еще кое-что тебе сказать.

— Говори, куколка.

— У меня задержка. Но я даже не знаю, как быть, ты против детей, как я поняла.

Говорю так специально, чтобы позлить, делаю серьезный взгляд, а у Горна вспыхивает в глазах огонь. Целует, прижимает к себе, шепчет, что любит.

— Будет девочка, я уверен.

Горн