Историки охотно признают, что распространение научных знаний было важной частью петровского проекта модернизации России. В этой связи они часто упоминают адресованный Петру план Готфрида Лейбница, высоко ценившего пытливый ум и открытость русского царя. Первый набросок этого плана был изложен немецким ученым в записке 1697 года на французском языке. Представляя его, он использовал понятие «пересадки» (transplanter) научного знания на новую почву наподобие пересадки растений8. Почти десять лет спустя в «Записке» на ту же тему, составленной теперь на немецком языке, Лейбниц предлагал Петру более подробный вариант своего плана. Теперь он говорил о «введении» (Einführung) «наук и художеств» в России, которое должно было состоять из двух этапов: «переноса» (Beibringung) и последующего «возделывания» (Fortpflanzung)9. На первом из них, считал Лейбниц, главную роль должны играть люди, хорошо разбирающиеся в науках (Leute die sie wohl verstehen), и научные книги (Bühern)10. О последних он говорит особенно подробно. «Ученые» книги, по его мнению, должны составить библиотеку, включающую издания по всем важнейшим областям научных знаний: от математики до истории. В большинстве своем эти книги должны быть на латыни, хотя в России, добавлял он, стоит также иметь «хорошие сочинения на немецком, английском, голландском, французском и итальянском языках»11.

Многие из изложенных в этих записках предложений знаменитого ученого не были, конечно, откровениями для Петра. Мы знаем, что «перенос» научных знаний он начал осуществлять уже в самом начале своего царствования, приглашая в Россию из европейских стран инженеров, архитекторов, кораблестроителей, военных, мореплавателей. Не вызывает сомнений, что молодой Петр прекрасно понимал и особую роль, которую должна сыграть печатная книга в строительстве новой России. Однако, в отличие от Лейбница, он считал, что главным способом просвещения его подданных должно стать не собрание библиотеки на иностранных языках, а печатание сочинений европейских авторов в русских переводах. И книгоиздательская политика Петра, в результате которой на русском языке впервые появились тысячи томов «ученых» книг, является лучшим тому свидетельством12. Очевидно, что важнейшим инструментом переноса научных знаний в этом случае был письменный перевод. Так массово издававшиеся труды европейских ученых положили начало процессу складывания русского языка науки.

Перенос европейских научных знаний в Россию начался, конечно, не с Петра, и происходил он не только через печатные, но и через рукописные переводы. Русским читателям были доступны сотни названий этих переводов, имевших широкое хождение параллельно с печатными книгами вплоть до начала XIX века13. Этот параллелизм обычно объясняют двумя причинами. Прежде всего тем, что, несмотря на стремительный рост объема типографской продукции, ее репертуар не мог удовлетворить все многообразие запросов читателей. Соответственно, многочисленные лакуны в самых разных областях знаний восполняла рукописная книга (от историй о разорении Трои до азбуковников, арифметик и травников). Широкое хождение в России рукописных книг исследователи объясняют также тем, что они обходились покупателям сравнительно дешево14.

И все же с первых десятилетий XVIII века, несмотря на продолжение практики «списывания» книг, основные тенденции в распространении европейских научных знаний в российском обществе стали определять книги печатные. Именно они сыграли решающую роль в реформировании русской культуры, происходившем на протяжении всего XVIII века15. Помимо массовых тиражей печатных книг, этому способствовало еще одно их важное преимущество перед книгами рукописными – унифицированное содержание16. Типографский станок, в отличие от копииста, не мог «улучшить» исходный текст, внести в него сокращения, исправления, добавления, поменять расположение материала и т. д.

Петровский издательско-просветительский проект отчетливо распадается на два этапа: иностранный и российский. На первом – русские книги светского содержания издавались за рубежом (почти все в Амстердаме), на втором – в России, созданным специально для них новым «гражданским» шрифтом. Дальше речь пойдет в основном о первом этапе, гораздо менее изученном. О втором вкратце будет сказано в эпилоге, где он рассматривается в связи с двумя темами: «Петр-переводчик» и «трудности складывания русского научного языка».

Вряд ли, отправляясь весной 1697 года в Европу, молодой Петр не осознавал важности «революции Гутенберга» для практических нужд управления государством. В первую очередь эти практические нужды были связаны с изданием географических карт и описаний земель – как его собственных владений, так и соседних с Россией стран. При Алексее Михайловиче потребности такого рода частично удовлетворяли рукописные переводы иностранных изданий, выполненные в Посольском приказе. Однако теперь, в связи с усложнением и расширением функций государственного аппарата, эти рукописные копии уже не отвечали новым задачам администрирования обширных российских владений. Не исключено, что дополнительным импульсом к печатанию такого рода изданий стали две публикации Николааса Витсена, вышедшие в Амстердаме на голландском языке: карта восточной и южной части Евразии и описание Сибири. Поскольку обе включали посвящения Петру и были ему поднесены, он, несомненно, был с ними знаком18.

Однако замысел Петра явно не ограничивался чисто утилитарными задачами государственного управления. Он не мог не осознавать значение изобретения Гутенберга для реализации главной цели своего правления, которую современные историки обозначают понятием «модернизация России». Тем более что с ранних лет общаясь с иностранцами – особенно близко с его учителями Францем Лефортом и Францем Тиммерманом, – он постоянно ощущал скудость познаний россиян в области европейских «наук и художеств». Скорее всего, через этих двух людей состоялось и первое знакомство Петра с печатными трудами европейских ученых на иностранных языках, имевшимися в библиотеке русских царей. Среди них было немало книг и карт, изданных в Амстердаме19. Хотя весной 1697 года в планы царя вряд ли входило создание русской типографии в Голландии – Великое посольство изначально задумывалось для решения других задач, в первую очередь политических20. Тем не менее именно в Голландии он задумал свой первый проект издания «ученых» книг на русском языке21.

17 мая 1698 года, уже на обратном пути в Россию, Петр и его свита подошли на трех яхтах к городу Неймеген, где сделали остановку, поджидая отставшее судно с имуществом – как сказано в документах, с «рухлядью»22. Во время этой остановки (а может быть, и немного раньше, на пути в Неймеген) царь занялся текущей рутиной – рассмотрением разных дел, не имевших первостепенной государственной важности. Процедура эта была вполне обыденная, имевшая собственное название – «читать дела». Петр заслушивал поступившие на его имя челобитные (если они были на иностранных языках, то в переводе) и по каждой сообщал свое решение, которое тут же записывалось, приобретая силу государева указа.

Одним из дел, прочитанных Петру в этот день, была челобитная голландского купца Яна Тессинга, поданная им тремя днями раньше в Амстердаме через русских послов23. С формальной точки зрения обращение купца было вполне заурядным: он испрашивал у русского царя привилегию на изготовление, ввоз и продажу в России своего товара. Незаурядным был лишь сам товар: разного рода печатная продукция на русском (или, как его еще называли тогда в документах, «славянском», «славенском», «славянороссийском», «славеноросском», «московском») и немецком языках. В зачитанном Петру переводе челобитной этот товар определялся как «всякие земные и морские картины или чертежи, листы и всякое книги о земных и морских ратных людех, о математике, архитектуре, городовом строении и иные художественные книги»24.

Из содержания челобитной следовало, что ко времени ее написания Тессинг уже получил устное согласие Петра на свою просьбу и, не дожидаясь письменного подтверждения, приступил к делу («намерение воспринял и ныне трудится во изготовлении и делании всяких печатных листов и книг»)25. Решение Петра по этой челобитной, по-видимому, было скорым. Во всяком случае, в статейном списке Посольского приказа о нем сказано кратко: «великий государь, царь, слушав того его челобитья, пожаловал галанца Ивана Тесенга»26. Во исполнение этого решения Тессингу (по-видимому, сопровождавшему Петра и его свиту по воде или по суше) в тот же день была выдана «отписка», включавшая подробные условия предоставления привилегии27. В полученном купцом документе определялся пятнадцатилетний срок действия привилегии и прописывался порядок продаж печатной продукции Тессинга в России. Помимо этого, «отписка» включала наказ архангельскому воеводе князю Михаилу Лыкову-Оболенскому записать государево волеизъявление в книгу «для сведения будущих воевод и приказных людей», а также оповестить о нем находящихся в Архангельске иностранцев28.

Не вызывает сомнений, что Тессинг получением «отписки» был доволен. Тем более что по содержанию она почти целиком (а во многих случаях даже дословно) повторяла условия, испрашиваемые им в челобитной. Он тут же распорядился перевести ее на голландский язык и, чтобы придать свою сделку с русским царем широкой огласке, издал какое-то количество экземпляров документа типографским способом29.

Однако купцу этого было мало. В дополнение к «отписке» он рассчитывал получить от Петра и официальную государственную грамоту, оформленную по всем правилам документов подобного рода. Очевидно, что она была нужна ему как новое доказательство его особых отношений с русским царем. И уже через два месяца, 8 (18) июля 1698 года, Тессинг шлет Петру новую челобитную с напоминанием, что продолжает терпеливо ожидать государева документа «о печатаньи и продавании книг»30. В добавление к этой просьбе он сообщает Петру, что уже со рвением приступил к исполнению условий контракта: «Аз не щажу ни трудов, ни убытков для продолжения сего дела охотою и ревностию…»31 И здесь же сокрушается, что из‑за нехватки переводчиков издание русских книг идет не так скоро, как ему бы хотелось: «Токмо мне скудость, милостивейший государь, в перевотчиках; инако же бы великие дела почал»32.

Купцу пришлось долго ждать Парадную грамоту русского царя. Она была изготовлена в Москве только полтора года спустя и получена Тессингом за несколько месяцев до его смерти. Но это была уже не деловая «отписка», а красочно оформленный документ, заверенный подписью секретаря Посольского приказа и государственной печатью.

После смерти купца грамота перешла его наследникам, которые долго и бережно ее хранили. Голландский писатель и историк Яков Шельтема рассказывает, что через сто с лишним лет после описываемых событий, он видел ее у одного из потомков Тессинга:

И в конце этого описания добавляет от себя:

В парадной государевой грамоте 1700 года условия печатания книг в Амстердаме и последующего их распространения в России приобрели окончательные формулировки. В целом они были те же, что и в «отписке», однако теперь содержали несколько существенных уточнений, касающихся репертуара продукции Тессинга и порядка ее продаж. В грамоте также специально подчеркивалось, что привилегия дана купцу за услуги, оказанные Петру и его подданным в Голландии («за учиненные… великому посольству Нашему верныя службы»)34.

Репертуар печатной продукции типографии определялся как «земныя и морския картины, и чертежи, и листы, и персоны, и математическия, и архитектурския, и градостроительныя, и всякия ратныя и художественныя книги на Славянском и на Латинском языке вместе, тако и Славянским и Голландским языком по особу». Новым по сравнению с «отпиской» было и добавление, указывавшее на цель, которой должны служить издания Тессинга: «от чего б Нашего Царскаго Величества подданные много службы и прибытка могли получити и обучатися во всяких художествах и ведениях»35.

Здесь также подробно прописывались коммерческие и организационные условия реализации контракта с Тессингом36. Кроме подтверждения пятнадцатилетнего срока его действия, в грамоте определялся и точный размер государственной пошлины, которую должен был уплачивать купец при ввозе своего товара в Россию («по осьми денег с рубля»). Эту пошлину ему предписывалось внести один раз в Архангельске, после чего он и его приказчики могли торговать книгами по всей России («где похотят, повольною торговлею») без каких-либо дополнительных сборов37. Документ содержал также требование, чтобы все экземпляры книг скреплялись подписью Тессинга и клеймом его типографии – очевидно, для выявления контрафактной продукции, которая могла появиться в будущем.

Грамота устанавливала также три ограничения на репертуар изданий новой типографии. Первое касалось церковных книг кириллической печати («кроме церковных Славянских Греческаго языка книг»). Оно объяснялось тем, что издание этих книг является прерогативой Московского печатного двора, призванного следить за их «исправлением» в соответствии с церковной реформой Никона («книги церковныя Славянския Греческия со исправлением всего православнаго Устава Восточныя Церкви, печатаются в Нашем царствующем граде Москве»)38. Второе ограничение относилось к изданиям о Сибири и восточных российских владениях – привилегия на них раньше уже была дана Петром «московскому торговому иноземцу» Избранту Идесу39. Последнее, третье, относилось к политическому содержанию продукции Тессинга. Оно недвусмысленно требовало, чтобы изданные в его типографии книги прославляли русского царя и Российское государство, не содержали никакой на них хулы и были обращены во благо его подданных:

Добавлю, что это последнее требование – одно из первых документальных подтверждений усилий Петра по созданию благоприятного образа русского государства и его правителя в печатном слове. И одновременно – убедительное свидетельство его отчетливого понимания сугубой важности изобретения Гутенберга для распространения общественно-значимых сведений.

Ян Тессинг принадлежал к одной из известных в Амстердаме купеческих семей и являлся старшим из трех братьев41. Дело они унаследовали от их отца Хендрика Тессинга, имевшего давние связи с Московией, в частности в качестве участника крупного контракта по доставке мачтового леса из Архангельска в Амстердам. Кроме закупок леса, Хендрик занимался еще сбытом готовых мачт в Европе и другими коммерческими операциями, не связанными с лесоторговлей. Свои дела с Россией он обычно вел из Амстердама, однако с 1657 года несколько раз посещал и Архангельск. Судя по всему, его торговля шла вполне успешно – во всяком случае ко времени кончины купца в 1680 году его сыновья Ян, Эгберт и Фредерик, которым тогда было соответственно 21, 19 и 16 лет, получили солидное наследство.

Ян и Эгберт, продолжая дело отца, занимались закупкой в России мачтового леса, продавали там сукно и изготавливали пиломатериалы. В конце столетия дела Тессингов стали требовать длительного пребывания братьев в Архангельске и Вологде, где младший Фредерик торговал сукном. Ян, находясь в России, немного освоил «московский» язык и в Архангельске, судя по всему, однажды был представлен Петру42. Впоследствии это знакомство, по-видимому, сыграло свою роль в его отношениях с царем: когда в августе 1697 года Петр и его свита прибыли в Амстердам, Ян быстро сошелся с русскими и стал оказывать им разного рода услуги. В частности, вместе с другими голландскими купцами выступил посредником при размещении военных заказов Петра в Европе: на литье пушек, закупку мушкетов и кремниевых ружей43.

Давние связи дома Тессингов с Россией явно способствовали расположению Петра к Яну. О степени близости их отношений можно судить по тому, что Петр бывал в его доме (по его собственному свидетельству – «на загородном дворе купца Яна Тессинга в компании»), где вел беседы с хозяином и другими гостями о кораблестроении44. Не вызывает сомнений, что разговоры царя в доме купца вопросами кораблестроения не ограничивались. По-видимому, после одной из таких бесед в ноябре 1697 года, получив предварительно одобрение Петра, Ян подал послам «мемориал о понижении вывозных пошлин на мачтовые деревья в Архангельске»45. В нем он приводил аргументы в пользу снижения государственных сборов ради успешной конкуренции русского порта с Нарвой и Ригой. Вероятно, в это время у Петра и созрела мысль предложить предприимчивому купцу печатать в Амстердаме русские книги.

На первый взгляд кажется, что согласие Тессинга на это предложение русского царя (судя по дальнейшему развитию событий, даже охотное) выглядит довольно неожиданно – известно, что по роду своих занятий он никак не был связан с книгоизданием и не обладал знаниями, необходимыми для организации славянской типографии. Однако еще большая его трудность в этом новом деле заключалась в составлении учебных книг на русском языке, который он знал явно недостаточно. Как уже говорилось, Тессинг говорил по-русски, а в письме Петру от 8 (18) июля 1698 года утверждал даже, что занимается переводом с латыни биографии Александра Македонского (хотя, скорее всего, перевод по его заказу делал другой человек, о котором будет подробно сказано дальше)46. Тессинг должен был также знать латынь (по крайней мере, на гимназическом уровне) и немецкий язык (на нем написаны несколько из его писем). Вполне также вероятно, что, как и немало голландцев того времени, он в какой-то мере владел еще французским. Мы знаем также, что он собирал предметы искусства и антиквариат, писал стихи, то есть был человеком, как мы бы сегодня сказали, вполне культурным и образованным47. Однако никаких специальных знаний и никакого опыта составления русских книг научного содержания и организации русской типографии он явно не имел. Это значило, что для реализации договоренности с русским царем ему нужен был партнер (или помощник) для решения нескольких сложных задач.

Им должен был стать человек, который не только хорошо знал церковнославянский и разговорный русский, но и владел основными языками европейской науки – современными и древними. К тому же этот человек должен был иметь достаточно знаний и умений, чтобы сделать понятным содержание трудов ученых европейцев российским читателям. В общем, не вызывает сомнений, что, соглашаясь на предложение царя, купец брал на себя очень непростые обязательства.

Впрочем, риск, которому он себя подвергал, заключался не только в перечисленных трудностях, но и в коммерческой стороне нового предприятия. Вряд ли для Тессинга, как и для других голландских купцов, торговавших с Московией, было секретом, что особого коммерческого успеха от продаж там «ученых» книг ожидать не стоит48. Безразличие московитов к учению в Европе того времени вообще считалось чем-то само собой разумеющимся. О полном отсутствии у них тяги к наукам на протяжении по меньшей мере двух столетий писали иностранцы, посещавшие владения русских государей. Самым известным автором среди них был Сигизмунд Герберштейн, «Записки о Московии» которого в XVI веке выдержали десятки изданий на немецком, латинском, итальянском, английском языках. Это сочинение Герберштейна часто издавалось под одной обложкой с рассказами о Московии Паоло Джовио и Антонио Поссевино, свидетельствовавшими о том же самом. Голландцам, интересовавшимся русскими делами, должна была быть известна и книга Жака Маржерета «Состояние Российской державы и Великого княжества Московского», второе французское издание которой вышло в 1669 году49. В ней Маржерет объявлял о бедственном положении наук в российском государстве не менее прямолинейно, чем другие европейские путешественники – как до, так и после него50. Тессинг, конечно, совсем не обязательно был знаком с книгой Маржерета – как и с сочинениями Герберштейна, Джовио и Поссевино. Однако он не мог не слышать подобные суждения об общем положении дел с науками в России от кого-нибудь из своих современников.

Двое из этих современников жили в то время в Амстердаме и имели самое непосредственное отношение к издательскому делу51. Первый – это Ян Блау II, сын и преемник известного картографа и типографа Яна Виллема Блау I. Когда до Блау-младшего дошло известие о намерении Яна начать печатание русских книг по указу Петра, он высказался о его перспективах совершенно недвусмысленно: дело это заведомо обречено на провал из‑за полного отсутствия у московитов интереса к учению. Причем их безразличие к наукам он считал совершенно очевидным и потому не нуждающимся ни в каких объяснениях. «…Москвитяне, как и вам это известно, – писал он в 1700 году, – нисколько тем не интересуются; они все делают по принуждению и в угоду царю, а умри он – прощай наука»52. Корреспондентом Блау-сына в данном случае был шведский ученый-славист и дипломат Юхан Спарвенфельд, живо интересовавшийся русскими делами, в особенности русским книгоизданием. Интерес же его к предприятию купца был вполне прагматичным: ученый швед искал славянскую типографию для публикации латинско-русского словаря (Lexicon Slavonicum), работе над которым посвятил долгие годы и который считал главным трудом своей жизни53.

Помимо отсутствия у московитов тяги к наукам, успех нового предприятия вызывал сомнения современников Тессинга еще и вследствие отсутствия у того знаний, необходимых для организации работы русской типографии. О его неготовности к этому делу свидетельствовал другой голландский информатор Спарвенфельда, амстердамский издатель Себастиаан Петцольд, как и Блау II, скорее всего, узнавший о петровском указе из его перевода, напечатанного купцом. В отправленном в этом же году письме в Стокгольм Петцольд высказывался о перспективах предприятия купца довольно скептически: «У Тессинга привилегия на 15 лет, но он очень еще мало сделал, да и нет у него к тому способностей»54. К такому заключению Петцольд еще прибавлял, что купцу будет трудно найти в Амстердаме знающего компаньона, необходимого для создания типографии и ее успешной работы: «…разве захочет человек более ученый вмешаться в это дело и сделаться товарищем по предприятию, что очень бы хотелось Тессингу; но трудно ему будет сыскать такого человека»55.

Вряд ли Тессинг знал о содержании этих писем Спарвенфельду, однако трудно предположить, что, принимая предложение Петра, он не отдавал себе отчета о высказанных в них сомнениях. Но тогда, спрашивается, почему он дал царю свое согласие? Ответ у меня получается один: он рассчитывал заключить с ним в будущем другие, более выгодные контракты. Охотное согласие купца исполнить волю Петра, скорее всего, подкреплялось еще и тем, что необходимый для нового предприятия «человек более ученый» на примете у него уже имелся. Это был выходец из белорусских земель Великого княжества Литовского Илья Федорович Копиевский (или Копиевич), протестантский пастор, обучавший в 1697–1698 годах в Амстердаме русских дворян и волонтеров разным наукам56.

Если Тессинг явно был не самой подходящей кандидатурой для реализации этого издательского проекта Петра, то родной город купца Амстердам – едва ли не лучшим выбором из всех возможных. В конце XVII века, оттеснив на второй план Венецию, он стал важнейшим книгоиздательским центром Европы, производившим огромное количество самой разнообразной печатной продукции: от различных объявлений, каталогов товаров, газет и листовок до многотомных, богато иллюстрированных трудов по картографии, морскому делу, астрономии, анатомии и всем другим наукам, известным в то время в Европе.

Новое место Амстердама в европейском книгопечатании было обусловлено не только его возросшей ролью в мировых финансах и торговле, но также в науке и культуре. Тому, что город стал в это время культурной столицей Европы, сравнимой по своему значению с Лондоном и Парижем, в значительной мере способствовала и открытость политики правительства Голландии в отношении иммигрантов, которые, спасаясь от религиозных и/или политических преследований, стекались сюда со всей Европы. Большинство их были протестантами, причем нередко – людьми известными: писателями, учеными, богословами, уже завоевавшими признание у себя на родине. Эти новые граждане Республики Соединенных провинций сыграли важную роль в превращении ее в новый центр европейской науки. Во многом благодаря им старейший в стране Лейденский университет во второй половине XVII века завоевал славу центра кальвинистского образования, а университет Амстердама с его богатой библиотекой получил известность как один из центров распространения в Европе философских и исторических знаний.

Массовая иммиграция в Голландию сформировала и новый демографический состав ее населения: полиэтничный, поликонфессиональный, мультикультурный и мультиязычный. В особенности Амстердама, где, по подсчетам Фернана Броделя, в конце XVII столетия проживало около 200 000 человек, до половины из которых составляли иммигранты первого поколения57. Необычайная пестрота населения страны не могла не оказать влияние на разнообразие репертуара производившейся в ней печатной продукции, выходившей здесь, помимо голландского, на десятках других языков. В первую очередь, конечно, на наиболее распространенных в Европе того времени французском, немецком, итальянском, английском и латинском, но также и на гораздо менее востребованных вроде идиша, армянского или грузинского58. Известно также, что в Амстердаме второй половины XVII века имелись и словолитчики, изготавливавшие кириллические шрифты59.

Так что вряд ли выбор места для русской типографии Петром был спонтанным или случайным. Скорее, случайностью можно считать, что за это дело взялся купец, далекий от наук. Однако у него было достаточно средств на приобретение оборудования и бумаги, наем работников и, главное, на привлечение к составлению и изданию русских книг Ильи Копиевского, без которого Тессингу не удалось бы реализовать обещанное Петру.

Гипотетически, царь, конечно, мог приказать печатать «ученые» книги не в Амстердаме, а в Москве на Печатном дворе, где для этого имелось достаточно типографских возможностей. Однако на практике сделать это было очень непросто в силу иных обстоятельств. Прежде всего из‑за того, что в Московской типографии традиционно издавались книги духовного содержания, причем с обязательного благословения патриарха. При таком положении дел печатание в ней карт и разных учебных книг по арифметике, истории, астрономии, мореплаванию и т. д. вряд ли было уместным. Тем более что это были переводы или переложения сочинений иноверцев. Их появление явно могло озадачить русских читателей, привыкших извлекать из изданий Московского печатного двора исключительно сакральные смыслы60.

Но все же главным препятствием здесь, по-видимому, была бы позиция иерархов Русской православной церкви, открыто демонстрировавших нетерпимость ко всему иноверческому. Хорошо известно, что в 1689 году непримиримый противник западного влияния на Русскую церковь патриарх Иоаким по голословному обвинению иезуитов в мятеже настоял на высылке их из страны. Он также наставлял российских государей всячески остерегаться любого сближения с иноверцами и не только запрещать им строить молитвенные дома, но и снести уже имевшиеся61. Вступивший на патриарший престол в 1690 году преемник Иоакима Адриан оказался еще большим традиционалистом и ригористом. Он открыто выступал против намерений Петра европеизировать русскую культуру, в частности против обучения российских подданных, следуя европейским образцам.

Замысел Петра начать печатание светских учебных книг в Голландии имел, по-видимому, и еще одну причину – в Москве конца XVII века вряд ли имелась возможность подготовить к печати русские издания «ученой» тематики. Причем проблема заключалась не в нехватке знающих языки образованных людей – найти их можно было, например, среди переводчиков Посольского приказа62. В России отсутствовало необходимое для этого условие – собрание иностранных книг, на основе которых следовало составлять учебные пособия на русском языке63.

Революционный характер амстердамского издательского проекта Петра особенно отчетливо виден при знакомстве с репертуаром печатной продукции, доступной русским читателям того времени.

До начала XVIII века подавляющее большинство изданий учебного характера в России составляли книги религиозного содержания. Это были почти исключительно вышедшие в Москве пособия по церковнославянскому языку, в первую очередь предназначенные для обучения чтению богослужебных книг (и в меньшей степени – письму). Эти азбуки, буквари, грамматики включали молитвы, краткие пересказы житий святых, извлечения из книг Библии, символы веры, перечни грехов и добродетелей, отрывки из сочинений иерархов восточной церкви. Такого рода учебная литература не была рассчитана на то, чтобы обучающиеся по ней языку читали книги светского и тем более научного содержания. О религиозном характере и соответствующем предназначении этих учебников недвусмысленно свидетельствуют их названия: «[Азбука] Началное учение человеком, хотящим разумети божественного писания» (1634, 1637); Мелетий (Смотрицкий) «Грамматики славенския правилное Синтагма» (1648) (1‑е изд. – Евье, 1619); «Букварь языка славенска, сиречь начало учения детем, хотящым учитися чтению писаний» (1657, 1664); «Букварь языка славенска, писаний чтения учитися хотящым» (1667, 1669); Симеон Полоцкий «Букварь языка славенска, сиречь начало учения детем, хотящым учитися чтению писаний» (1679); «[Букварь языка славенска (Азбука с орацией)]» (1679); Карион Истомин «Букварь славенороссийских писмен уставных и скорописных, греческих же латинских и полских, со образованми вещей, и со нравоучителными стихами» (1694); [Карион Истомин] «Букварь языка славенска хотящым детем учитися чтения писаний начало всех писмен достолепное начертание: К сему и иныя главизны потребныя во обучении должности христианския с душеспасителною ползою» (1696)64. Из всех изданий Московского печатного двора к книгам собственно светского содержания относились только две: учебник военного дела и свод законов Русского царства65. Помимо московских, российским читателям XVII века были также в какой-то мере доступны книги, выходившие в типографиях Юго-Западной Руси. Однако поскольку подавляющее их большинство также составляла богослужебная литература, они не меняли общей картины. Единственным исключением здесь был «Синопсис» Иннокентия Гизеля, впервые напечатанный в типографии Киево-Печерской лавры в 1674 году и до начала XVIII века переиздававшийся там же как минимум дважды66.

Список Очевидно, что издание в конце XVII – начале XVIII века по указу Петра серии светских учебных книг открыло новую страницу не только в истории русского книгопечатания, но и в истории русской культуры в целом. Эти одиннадцать книг, составленные и/или переведенные Ильей Копиевским, представлены дальше списком, включающим их краткие библиографические описания. Десять из них были изданы им в Амстердаме (в том числе семь в типографии Тессинга) и одна – в польском Штольценберге. Все они, кроме панегирика на взятие Азова (№ 9), самым непосредственным образом преследовали образовательные цели. Не исключением в данном случае является и перевод басен Эзопа (№ 6) – на учебное предназначение книги указывают и двуязычность издания, и нравоучительный характер сочинения древнегреческого автора.

Не/популярность Обычно считается, что все (или почти все) книги Копиевского в том или ином количестве были доставлены в Россию, однако не получили здесь широкого распространения и, соответственно, не сыграли заметной роли в петровских образовательных реформах. Исследователи второй половины прошлого века иногда говорили, что сам Петр не был удовлетворен их тематикой и научным содержанием, а также далеким от совершенства русским языком. Некоторые также добавляли, что издание русских книг за рубежом вообще не могло увенчаться успехом93. Т. А. Быкова в целом разделяла эту точку зрения и приводила в ее поддержку два главных аргумента: малоизвестность амстердамских книг в России и их неудовлетворительное научное содержание94. Насколько убедительно выглядят эти аргументы сегодня?

Причиной малоизвестности изданий Копиевского – Тессинга исследовательница называет возможные потери части их тиражей при транспортировке в Архангельск. Поскольку никаких данных в подтверждение этой гипотезы она не приводит, то такое мнение выглядит не слишком убедительно. К тому же мои попытки найти хотя бы косвенные намеки на такие потери и в архивных документах о торговле голландских купцов в России, и в исторической литературе оказались безуспешными95. Что же касается неудовлетворительного содержания этих книг («научной легковесности» и «учебной неполноценности»), то при ближайшем рассмотрении эти суждения также оказываются спорными. В подтверждение их Т. А. Быкова приводит два основных довода. Первый – что «Руковедение во Аритметыку» сильно проигрывало в содержательном отношении «Арифметике» Магницкого96. Второй – что известный педагог петровского времени Эрнст Глюк указывал на многочисленные ошибки «Латинской грамматики»97. Безусловно, в обоих случаях речь действительно идет о недостатках. Однако вряд ли они могли стать причиной невостребованности этих книг в России. Как известно, основательный учебник Магницкого был напечатан лишь спустя четыре года после выхода амстердамской «Аритметыки», которая к тому же предназначалась для начального обучения. Оценить же достоинства или недостатки учебника латинской грамматики русские читатели в большинстве своем вообще не могли, поскольку раньше никаких латинских грамматик просто не видели. В отличие, необходимо добавить, от Эрнста Глюка, обучавшегося в Виттенбергском и Лейпцигском университетах.

Впоследствии к мнению о несущественной роли книг Копиевского – Тессинга в процессе становления научного знания в России историки добавили еще один аргумент: европейским знаниям препятствовали православная ортодоксия и общий традиционалистский характер русской культуры. По мнению Макса Окенфусса, эта характерная особенность российского общества и привела к провалу амстердамского издательского проекта Петра98. Однако такой вывод он основывал исключительно на суждениях отдельных церковных писателей, считая, что по их трудам можно судить о русской культуре петровского времени в целом. Между тем новые исследования убедительно показывают, что культура России петровского времени была далеко не однородной и что значительная часть российского общества конца XVII – начала XVIII века охотно принимала европейские научные знания. В частности, Даниэль Уо в качестве одного из примеров ее гетерогенности указал на ученые занятия хлыновского дьячка Семена Попова, «списавшего», кроме прочих, две книги Копиевского99. Об интересе русских людей к европейским научным знаниям свидетельствуют и многочисленные владельческие записи на печатных экземплярах амстердамских учебников, оставленные дворянами, чиновниками, священнослужителями, торговыми людьми, студентами100.

Наконец, еще одно основание для заключения о малоизвестности этих учебников в России основывается на сведениях библиографов XIX–XX веков. Прежде всего, на подсчетах количества их экземпляров в главных библиотеках СССР и на суждениях составителей старых каталогов русской старопечатной книги. Последние обычно добавляли к описаниям изданий Копиевского – Тессинга пометки вроде «книга чрезвычайно редкая», «встречается очень редко», «книжка очень редкая» и т. п.101 В наши дни к этим пометкам нужно, однако, относиться с осторожностью: теперь мы знаем, что этих изданий сохранилось гораздо больше, чем считалось раньше. К тому же их выявление в собраниях библиотек и музеев все еще продолжается – как в России, так и за рубежом.

И все же, учитывая, что некоторые книги Копиевского печатались значительными по тем временам тиражами, можно согласиться, что до нас их дошло немного. Но здесь нужно помнить о специфических условия их бытования – количество сохранившихся экземпляров старой книги зависит от самых разных обстоятельств и потому далеко не всегда является свидетельством ее прежней популярности или наоборот. Что касается учебной литературы, то здесь случай особый – она быстро приходит в физическую негодность из‑за активного использования и потому редко живет долго. К тому же учебники Копиевского были небольшими по объему и не отличались полиграфическими достоинствами – соответственно, вряд ли они часто помещались их владельцами в дорогие переплеты и особо бережно ими хранились. Здесь можно было бы, скажем, сравнить число этих учебников с числом дошедших до нас «Арифметик» Магницкого (1703, тираж 2400 экземпляров) или «Букварей» Поликарпова-Орлова (1701, тираж 3000 экземпляров)102. Однако нельзя забывать, что такое сравнение будет не вполне репрезентативно: оба московских издания существенно превосходили книги Копиевского как по объему, так и по качеству печати, благодаря чему имели гораздо больше шансов сохраниться до сегодняшнего дня.

Размышляя об известности/неизвестности амстердамских книг в России, нужно еще помнить, что они были лишь первым шагом в реализации грандиозного проекта Петра по печатанию светской учебной литературы. Через несколько лет после их выхода на российских читателей обрушился целый поток разнообразных «ученых» изданий, печатавшихся уже не в далеком «Амстеродаме», а в Москве и Санкт-Петербурге. Очевидно, что этот поток не мог не оттеснить книги Копиевского на второй план. Однако совсем забыты они, конечно, не были, продолжая служить для русских людей источником знаний вплоть до последних десятилетий XVIII века103. А, по крайней мере, в одном случае, о котором речь пойдет в следующей главе, и до середины следующего столетия.

«Благородные юноши» В предисловии к первой изданной им книге, «Введению краткому», Копиевский адресовал ее «благородным юношам»117. Очевидно, что к этой же аудитории он прежде всего обращался и в других своих учебных пособиях. Насколько эта аудитория была широкой и из кого состояла? К сожалению, за исключением единичных случаев мы мало что о ней знаем. Известно только, что в числе этих «благородных юношей» оказались десятки или в лучшем случае несколько сотен учеников духовных училищ и первых российских светских школ.

В первые же месяцы после выхода из печати Латинской грамматики несколько ее экземпляров, несмотря на свое критическое отношение к книге, закупил для своего училища Эрнст Глюк118. По этому же учебнику осваивали начала латыни ученики Новгородской славяно-греческой школы братьев Лихудов и, вероятно, нескольких других духовных и светских учебных заведений119. Помимо Латинской грамматики, особенно востребованными, судя по всему, оказались еще две книги: пособие по русскому языку и русско-латинско-немецкий «номенклатор»120. О популярности последнего могут свидетельствовать три его переиздания в первые десятилетия XVIII века. Последнее, вышедшее в Санкт-Петербурге в 1732 году под названием «Латинороссийская и немецкая словесная книга», помимо обеих столиц, использовалось в латинской школе Екатеринбурга121. Что касается сведений об учебнике русского языка, то он был в употреблении в Устюжской семинарии и, по-видимому, в латинской католической школе Немецкой слободы в Москве122. Историки русского образования считают, что по книгам Копиевского обучались также в цифирных школах и Школе навигацких и математических наук123. Впрочем, поскольку образование в России во времена Петра и еще долго после было преимущественно домашним, вряд ли ученики школ и училищ составили большинство их читателей. Скорее, этим большинством были просто любознательные русские люди самых разных возрастов и сословий.

Размышляя о месте учебных книг Копиевского – Тессинга в петровском проекте модернизации России, уместно задаться вопросом о количестве их экземпляров, дошедших до нас. Поскольку специально к выявлению этих книг исследователи приступили только недавно, их результаты имеют лишь предварительный характер128. Однако очевидно, что амстердамских изданий сохранилось значительно больше, чем считалось раньше. Ниже приводятся мои предварительные подсчеты по электронным и карточным каталогам российских и зарубежных библиотек с указанием: а) общего количества выявленных экземпляров; б) экземпляров в Российских книгохранилищах (с их названиями); в) экземпляров, находящихся за рубежом (только с обозначением страны)129.

Что могут сказать приведенные цифры о распространенности этих книг в России начала XVIII века? Учитывая тысячные тиражи, которыми они издавались, сохранилось их явно немного. Однако из такого заключения вовсе не следует, что они были малоизвестны и малодоступны русским читателям. Как выше уже отмечалось, помимо тиража, количество дошедших до нас экземпляров той или иной книги зависит от разных обстоятельств и далеко не всегда является свидетельством ее прежней популярности (или наоборот).

Как мы уже знаем, главным действующим лицом в реализации проекта Петра по изданию серии светских учебных пособий на русском языке выпало стать Илье Копиевскому, и первым его учебником было краткое пособие по всемирной истории, уместившееся в скромную семидесятистраничную книжку. Объясняя во введении читателям, почему именно учебник истории он издает первым, Копиевский отсылал их к суждению Цицерона об истории как наставнице жизни. Сообщив о том, что вскоре для них будут напечатаны и другие учебники («математическия, геометричныя, архитектонские и ратные земные и морские книги, и прочия всякия художные»), он добавлял, что путь к пониманию других наук открывает именно история: «И тако избрахом помощию всемогущаго Господа Бога нашего, сицевую книгу, имущую имя введения, неточию бо ведет во всякую историю, но и во всякую выже именнованную книгу, и по подобию ключа всякую отворит…»147

Совершенно очевидно, что, составляя свой учебник, Копиевский не претендовал на звание историка и свою первоочередную задачу видел в том, чтобы в сжатом виде передать русским читателям основное содержание исторических трудов европейских ученых. Соответственно, и книгу он строил по принятому в их трудах порядку: введение и основная часть из двух разделов. В первом давалось общее представление о предмете истории, а во втором, основном, рассказывалось об исторических событиях от сотворения мира до первой половины XVII века. Поскольку в Европе того времени история нередко преподавалась вместе с географией, в этот второй раздел Копиевский на нескольких страницах добавил и краткое географическое описание мира.

Совершенно очевидно и то, что он стремился сделать содержание своего учебника максимально ясным и понятным читателям. Это особенно заметно по его усилиям по систематизации разнообразного исторического материала: каждая из небольших главок разбита им на параграфы и/или включает пронумерованные перечни понятий, обозначений исторических периодов, имен правителей, названий государств, топонимов и т. д. Примером такой систематизации может служить классификация видов исторических сочинений в первой главе первого раздела книги. Этих видов Копиевский насчитывает шесть: «кроника» (ее прототипом он называет Паралипоменон, ветхозаветные книги священной истории), «временописие» (так им обозначается краткое собрание «деяний или дел»), «летописие или деяние» (по его определению, это «книги по церковнославянскому», в которых «всякого лета деяния пишутся»), «деннописие» (то есть поденные хроники, где «всякого дне деяния или дела содержатся»), «властописие» (вероятно, здесь имеются в виду хроники правления королей и императоров – «в ним же власти, по обычаю римлян, всякия деяния, или дела на всякое лето пишутся») и, наконец, «житияписие», то есть биография («жития поведение или бытия некоторых людей и деяния или дел их»). В последнем случае жанровая атрибуция не вызывает никаких затруднений благодаря ссылке Копиевского на общеизвестный пример: «Сицевыи же есть Плютарх, иже многих описа житие и дела».

Главное содержание второго, основного раздела – изложение событий всемирной истории. Он существенно превосходит первый по объему и включает три главы: «В первой сама синопсис историчная», «Вторая заключает летописие» и «Третия – описание всея вселенныя». «Синопсис» – это и есть краткое изложение событий «всея истории», выстроенное в соответствии со все еще распространенной в историографии XVII века средневековой периодизацией. Рассказ о прошлом человечества разделен здесь на две основных части, до Потопа и после, на две бо́льшие по объему части разделена и история после Потопа: до и после рождения Христа.

Представление допотопной истории традиционно строится на ключевых эпизодах ветхозаветных рассказов: сотворение мира, грехопадение, «братоубийство каиново», «изобретение всякаго рукоделия» и т. д. После Потопа – по четырем монархиям (вавилонской, персидской, македонской и римской). О самих исторических событиях здесь говорится очень кратко и схематично: по каждой из монархий приводится список «царей» с указанием времени их правления – и только в заключение к каждому из списков даются скупые пояснения.

В центре исторического повествования находится Римская монархия: сведения о ней занимают целых десять страниц, то есть седьмую часть книги. Список римских правителей начинается у Копиевского традиционно с Юлия Цезаря и заканчивается императором Священной Римской империи германской нации Фердинандом II. В пояснениях к этому списку он сообщает читателям, что от Цезаря до Константина Великого империя была едина, но затем разделилась на две части, Восточную и Западную. Примечательно, что этот разрыв он объясняет «отвержением Запада», а не наоборот, то есть отступает от западноевропейской историографической традиции. Из такого объяснения выходит, что прямой наследницей Древнего Рима является Византия, а не Священная Римская империя, как считали европейцы: «Восточнии или константинопольскии [императоры] царствоваху прежде отвержения Запада от Константина Великаго даже до Кароля Великаго и Ницефора, по отвержении же Запада от Никефора, даже до Палеолога. Под ним же взят есть Константинополь или Царь Город»148.

В следующей главе, «О летописии» (этим полонизмом в книге обозначается то, что мы сегодня назвали бы временным измерением истории), прервав обрушенный на читателей поток имен, дат и событий, Копиевский возвращается к истолкованию исторических понятий. Теперь он представляет им еще три: «хронология», «эпоха» и «синхронизм». «Синхронизм, – разъясняет он, – есть подобие или соглашение в делах народов или князей». И дальше делает отсылку к семантике этого слова в греческом языке: «Синхронизм у греков нарицается от сих иже воедино время совокуплени бывают и паки зовутся единолетнии, единовременнии». Это не очень внятное толкование он подкрепляет историческими примерами, проясняющими эрудированному читателю смысл понятия: «Яко Сервии Туллий римский царь и Писистрат афиниенский мучитель во едино время быша, такожде и Питагор философ и царь Тарквиний Гордый в едино время и лето быша…»

Завершает же вторую часть книги глава «Вселеннописие», содержащая краткий обзор географических знаний о водном пространстве и суше, необходимый для знакомства со всемирной историей. Сведения о суше (в основном это названия стран и гор) представлены в ней по трем «древним» частям света (Европа, Африка и Азия) и двум «новым». К последним относятся «Островы северные» («Исландия», «Фрисландия», «Спесберга», «Гринландия, зелены остров», «Новая земля») и Америка («Северная и Полуденная»). После географического обзора следует перечень европейских мер длины и их сопоставление со славянскими, а вслед за ним – изображение «круга земли» с указанием его диаметра и периметра в милях. Последнее предложение в книге – это традиционная благочестивая формула, заключающая сочинение христианского писателя: «Конец. Слава Господу Богу, давшему совершити».

Читателей «Введения краткого» и других своих учебников Копиевский обычно называет «славянороссийским народом». Это словосочетание, восходящее к «Синопсису» Иннокентия Гизеля, в конце XVII – начале XVIII века было широко распространено и в большинстве случаев имело в виду подданных Российского государства. Очевидно, что для такой читательской аудитории автору нельзя было ограничиться простым пересказом западноевропейских ученых книг – трансляция европейского исторического знания в Россию требовала также переформатирования их содержания. В русской версии это знание должно было стать не только понятным, но и максимально благожелательно принятым читателями, удаленными от большинства стран и народов Европы в географическом, культурном, религиозном и языковом отношениях.

И мы видим, как в разных местах «Введения» его автор разными способами стремится приблизить западноевропейскую картину мировой истории к «горизонту ожидания» своих читателей. Например, объясняя им суть различий в летоисчислении от Сотворения Мира до рождения Христа в Европе и России. Однако разъяснение различий в летоисчислении на Руси и в странах Европы было далеко не единственной и далеко не главной задачей Копиевского. Гораздо важнее было убедить читателей в «правильности» своей книги. Об этой «правильности» с самого начала свидетельствовало ее предисловие, озаглавленное по образцу предисловий богоугодных книг Московского печатного двора: «Читателю благочестивому и благоразумному в Господе радоватися, здравствовати и умудрятися». Эта традиционная формула, хорошо знакомая русским книжникам, указывала на благочестивое содержание «Введения», а повторяющиеся дальше настойчивые отсылки к православной вере читателей служили этому дополнительным подтверждением: «Зде обрящеши, православныи читателю», «на милость православных читателей», «молимся, православныи читателю…», «веждь, православныи читателю…», «восприми же, православныи читателю».

Примечательно, что о своей принадлежности к реформатской церкви Копиевский здесь благоразумно умалчивает, заверяя лишь, что так же, как и его читатели, является христианином149. И не устает на разные лады подчеркивать собственную принадлежность к христианской вере: «И тако избрахом помощию всемогущаго Господа Бога нашего…», «помощию всемогущаго Господа Бога нашего», «Бог мира и Отец щедротам, да совершит всякаго благочестиваго читателя во всяком деле блазе творити…», «…благоугодно Господем нашим Иисус Христом».

Ясно, что, рассказывая о прошлом человечества «славянороссийскому народу», Копиевский не мог ограничиться скудными и предвзятыми сведениями о московитах, содержавшимися в его время в обзорах всемирной истории западноевропейских авторов. Из-за нехватки времени и недостаточного знакомства с предметом у него вряд ли была также возможность эти сведения самостоятельно разыскать и переработать. В итоге явно ожидавшийся его читателями обстоятельный рассказ о «славянороссийском народе» он заменяет высокопарным превознесением его достоинств.

В предисловии он объявляет, что не стал бы писать свою книгу «варварскому какову народу». К славянороссийскому же обращается без всяких колебаний, поскольку тот не только не принадлежит к числу «варварских», но даже превосходит прославленные европейские. Первое его превосходство – «благоразумие» («славянороссийский народ славно прославися паче всех народов своим благоразумием»). Под благоразумием Копиевский в данном случае имеет в виду особое достоинство, дарованное свыше, – язык, распространенный едва ли не по всему свету. «Прочия народы, – заявляет он, – и порубежнаго не разумеют языка. Славянороссийский же народ сие дарование Божие имеет, яко едва не всю Европу о своим языке преидет». И дальше приводит доказательство сказанному: «Не помяну зде полския земли, прус, чехов, моравов, венгров, волошан, словаков, кашубов, иллириан, даже до Азыи россеаном откровенныи язык»150.

Другое превосходство славянороссийского народа имеет нравственную природу и состоит в его скромности и смирении – двух достоинствах, также дарованных Богом («по благодати Духа Святаго»). Оба эти достоинства Копиевский противопоставляет порокам других народов, прежде всего, высокомерию и заносчивости. Он приводит и подтверждение этого превосходства: «Славнии италиане, французы, но точию в своей земли, за рубежем – варвари тщеславнии. Славянороссийский же народ славный, не тщеславный, смиреномудренно держится, аще же паче всех тех язык родоязычия имеет»151.

Очевидно, что в представлении всемирной истории читателям «Введения краткого» Копиевский не мог ограничиться возвеличением их достоинств, не указав на особое место в этой истории Московского государства. Решая эту задачу в последней главе, «О еографии или описанию всея вселенныя», он, в обход европейской историографии, напрямую сопрягает прошлое Руси с историей библейских времен. В разделе «Славнейшие реки восточные», следуя распространенному в то время представлению, название Москвы-реки он соотносит с именем «праотца российского» Мосоха152. И следом, используя ветхозаветные образы, уподобляет Российское государство новому раю, а его правителя – величайшим из всех царей153.

В этом месте после упоминания Днепра, реки Москвы и Двины сухой стиль географического описания неожиданно превращается в панегирический: «Сие же три реки, Днепр, Москва и Дзвина, от единаго изшедши (аки из Едема) места, разыдошася на три начала по образу райскому». Затем Копиевский призывает читателя обратить на это подобие с раем сугубое внимание: «Иже чтет да разумеет, зде мудрость есть, иже имать ум». После чего приступает к ревностной проповеди богоизбранности населяющего этот новый рай народа:

Вслед за этим вполне ожидаемо следует прославление правителя этого богоугодного государства:

Помимо такого принципиально важного переформатирования исторического метанарратива в угоду ожиданиям «славянороссийского народа», Копиевскому приходилось решать в своем учебнике и менее масштабные, хотя и тоже непростые задачи. В частности, связанные с переложением на русский язык иностранных географических и исторических названий и имен. Поскольку в Амстердаме в его распоряжении не было славянских рукописных переводов европейских историков, во многих случаях ему приходилось переводить их самостоятельно.

Несмотря на старания Копиевского сделать представления европейских ученых о прошлом человечества не только понятыми, но и благожелательно принятыми «славянороссийскими читателями», многих из них не могло не озадачить ее содержание. Прежде всего потому, что оно рисовало новую неожиданную для них «западоцентричную» картину всемирной истории. Если не считать начала этой истории, известного на Руси по книгам Библии, а также сочинениям античных и ранневизантийских авторов, то она была им чужда, поскольку рассказывала почти исключительно о государствах, возникших на территории Западной Римской империи. Истории же Византии, традиционно составлявшей основу представлений русских людей о прошлом человечества, во «Введении кратком» было отведено всего две страницы. То есть вместо единственно знакомой массовому русскому читателю «восточноцентричной» картины оно рисовало им совершенно иную. Также новым и неожиданным для русских книжников был и способ изложения исторических событий. Вместо привычного анонимного летописного свода, включавшего сочинения разных авторов и жанров, они встретились здесь с рассказом, содержание и построение которого определялись замыслом одного человека – автора154.

Чтобы лучше уяснить, в чем состояли эти новизна и неожиданность, рассмотрим дальше два вопроса: а) какие книги по всемирной истории были доступны в Московии ко времени выхода учебника Копиевского и б) что и как эти книги рассказывали о прошлом человечества? Первая, самая многочисленная их группа включала «восточноцентричные» компиляции, составленные, как тогда говорили, «по обычаю летописцев». Такие компиляции на Руси были известны под общим названием хронографов. Во вторую, почти неизвестную массовому читателю, входили «западоцентричные» сочинения европейских историков. Их, в отличие от первых, именовали составленными «по чину историчному» или «по обычаю историографов»155.

Греческим словом «хронограф» в славянских языках обозначались получившие широкое распространение в Византии, Болгарии, Сербии и России рукописные своды, включавшие книги Ветхого Завета, труды античных писателей, византийские хроники, жития святых, тексты других жанров156. Содержание этих сводов отличалось в зависимости от времени и места их составления: одни входившие в них рассказы сокращались, другие, наоборот, дополнялись, третьи исчезали вовсе, заменяясь новыми. На Руси хронографы на протяжении столетий были едва ли не самым популярным жанром письменности и оставались таковыми по меньшей мере до первых десятилетий XVIII века, когда практика их составления прекратилась157.

Первым русским хронографическим сводом был «Хронограф» по великому изложению конца XI века158. Он состоял из рассказов о библейской истории, монархиях Древнего Востока, империи Александра Македонского и государствах, возникших после ее распада, до первой половины X века: Древнем Риме и Византийской империи. Помимо книг Библии, главными его источниками были сочинения византийских хронистов Георгия Амартола и Иоанна Малалы. В XIII–XIV веках на Руси появляются хронографы, включающие другие тексты и доводящие историческое повествование до времени их составления. Еще позже, с начала XVI века, в хронографы начинают включать рассказы по русской истории, вследствие чего эти обновленные своды получили в историографии название «Русский Хронограф». Поскольку все сочинения такого рода представляли собой рукописные компиляции, переписчики были вольны добавлять в них одни истории, удалять другие, редактировать третьи, приписывать что-то от себя и т. д. То есть, как отмечал О. В. Творогов, «Русский Хронограф» «претерпевал в каждой новой редакции изменения, частично сокращаясь, но почти в той же степени расширяясь за счет введения новых сведений из новых источников»159.

Древнейшая редакция «Русского Хронографа» начала XVI века состояла из 208 глав и охватывала период от сотворения мира до падения Византийской империи160. В первых девяноста пяти, повествовавших о древнейшей истории, пересказывались книги Ветхого Завета и исторические предания о царях Лидии и Персии по «Летописцу Еллинскому и Римскому». Затем следовали рассказы об Александре Македонском и его наследниках, излагавшие содержания двух «Александрий»: «Хронографической» и «Сербской» (главы 96–105). После этого шла история Троянской войны по «Хронике» Константина Манассии и южнославянской «Притче о кралех» (глава 106). Рассказы о Древнем Риме (главы 107–118) и Византии (главы 119–208), как и в прежних редакциях, строились по «Летописцу Еллинскому и Римскому», однако с привлечением новых источников: «Истории Иудейской войны» Иосифа Флавия и двух «Хроник»: Константина Манассии и Иоанна Зонары.

Как видим, история Византии занимала бо́льшую часть этой редакции. Она начиналась с императора Константина и заканчивалась захватом Константинополя турками в 1453 году. Начиная со 166‑й главы в эту историю включались сведения о Южных и Восточных славянах (Руси). Последние излагались в основном по Сокращенному летописному своду 1495 года и Симеоновской летописи.

Очевидно, что большинство сочинений, лежавших в основе «Хронографа» этой редакции, были каноническими для восточнохристианской культурной традиции и представляли картину всемирной истории, созданную ее творцами. В центре этой «восточноцентричной» картины находились Византийская империя как единственная законная наследница Древнего Рима и православие как единственная истинно христианская вера. Русь же представлялась неотъемлемой частью этого мира, после падения Константинополя и захвата турками большинства православных народов занявшей в нем центральное положение.

Принципиально новые редакции «Хронографа» (вторая и третья) появились только в следующем столетии – они были значительно дополнены сведениями о всеобщей и русской истории, рассказ о которой доводился до начала XVII века. Во второй («основной») редакции 1617 года «Хронограф» содержал 169 глав и имел дополненное заглавие: «Книга, глаголемая Гранограф, рекше начало писменом царских родов, от многих летописец. Прежде от Бытии о сотворении мира, от книг Моисеовых, и от Исуса Навина, и от Судей июдейских, и от четырех Царств, та же и о асирийских царех, и о Македонии, и о римских царех, еллин же и благочестивых и от руских летописец и сербских, и болгарских»161. Библейская история здесь была существенно сокращена, а русская и всемирная, наоборот, заметно расширены. Русская обогатилась рассказами о событиях Смутного времени и продолжилась до воцарения Михаила Федоровича. Всемирная значительно расширилась за счет фрагментов польской «Хроники Мартина Бельского», рассказывавших о Древней Греции, о возникновении Польского и Чешского государств, об открытии Америки и других исторических сюжетах162.

Понятно, что православный составитель «Хронографа» заимствовал эти фрагменты из сочинения католика Бельского не механически – он производил отбор сведений, редактировал их, а в некоторых случаях даже давал пояснения к своим изменениям. Так, один из списков «Хронографа» XVII века включает перечень имен римских пап, однако доводится только до времени разделения церквей. В связи с этим сокращением православный книжник поясняет: «И тако совершенно удалишася православныя веры, и к тому уже о папах Римских писати нечего. Папа бо нарицается отец священнаго чина, смирению начало, всех благ ходатай, иже всех благ лишишася»163.

Включение в «Хронограф» западноевропейских исторических сюжетов обогатило его рассказами о малоизвестных или вовсе не известных русскому читателю странах, намекая тем самым на существование какой-то иной всемирной истории, отличавшейся от ему знакомой. Однако спорадическое появление этих новых сюжетов не изменило сути его содержания. «Замечательно, – писал об этом А. Н. Попов, – что „Хронограф“, составленный первоначально по источникам Византийским, Югославянским и Русским, удерживал на Руси более ста лет, считая с 1512 года, свой исключительно православный характер. В нем не найдем ни одной статьи не православного происхождения, ни одной заметки из Западноевропейской истории. Священная история Ветхого и Нового Завета, классическая история, с обширными повестями о Троянской войне и об Александре Македонском, Византийская история и тесно связанные с нею – Болгарская, Сербская и Русская, – этим ограничивался исторический мир для первого собирателя „Хронографа“, и мы с полным основанием имеем право назвать „Хронограф“ древнеисторическим памятником православного Славянства. Только при второй редакции „Хронографа“ в 1617 году в первый раз в состав его входят статьи из источников западных»164. И дальше историк делал важный для нашей темы вывод: включение в XVII веке в «Хронограф» сочинений западноевропейских авторов не оказало принципиального влияния на его содержание. Эти новые дополнения были существенными, однако все же имелись «не в таком количестве, чтобы изменить основной характер памятника»165. То есть, несмотря на них, «Хронограф» по-прежнему представлял читателю малоупорядоченную восточноцентричную картину всемирной истории, основанную на византийской летописной традиции.

Ко времени появления «Введения краткого» «Хронограф», безусловно, являлся главным источником представлений о содержании и ходе всемирной истории для книжников Московской Руси. Хотя им были доступны и другие жанры, включавшие фрагменты исторических сочинений западноевропейских авторов. Русский читатель XVII века мог встретить эти фрагменты, например, в переводах знаменитой «Космографии» Герарда Меркатора166. Картографические изображения отдельных стран и земель в этом труде соседствовали с пространными компиляциями разнообразных сведений о них, в том числе и исторических. Однако в силу особенностей жанра эти сведения не составляли связную историческую картину, соседствуя с описаниями географического положения стран, их рек, городов, политического устройства, флоры и фауны, климата, нравов и обычаев народов и т. д. В качестве примера неупорядоченности исторических сведений у Меркатора можно привести его рассказ о России в первом переводе «Космографии» на русский язык 1637 года167.

Если говорить о сочинениях по всемирной истории, последовательно рисовавших «западоцентричную» картину в соответствии с принятым у европейских ученых порядком изложения материала «по чину историчному», то подавляющее большинство читателей книги Копиевского с ними не были знакомы168. То есть «Введение краткое» было для них необычным и по своему содержанию, и по форме изложения исторического материала. Во-первых, речь в нем шла почти исключительно о странах Западной Европы и, во-вторых, рассказ о них строился по вполне определенному историографическому канону. Именно о таком «ученом» способе представления прошлого человечества Копиевский заявлял на титульном листе своей книги «Введение краткое во всякую историю по чину историчному…».

Очевидно, что основная его задача состояла в том, чтобы кратко представить «славянороссийскому народу» знания о всемирной истории европейских ученых, то есть составить краткий конспект их сочинений. Трудно сказать точно, какие именно из этих сочинений он использовал, однако вполне можно предположить, что одним из них была книга профессора Лейденского университета Георга Хорна «Краткое и ясное введение во всемирную историю»169. В ней, как и в учебнике Копиевского, исторические события представлялись максимально кратко, изложение их следовало традиционной периодизации по четырем монархиям и имелась отдельная глава об Америке. Представление мировой истории у Хорна, разумеется, было «западноцентричным» – страны и народы, удаленные от Священной Римской империи в географическом, религиозном и культурном отношении, занимали здесь периферийное положение. В полной мере это относилось и к Московии, истории которой он отвел меньше страницы.

Другим источником компиляции Копиевского вполне мог быть также один из самых популярных обзоров всемирной истории раннего Нового времени, впервые изданный еще в середине XVI века профессором права Страсбургского университета Иоганном Слейданом – «О четырех великих империях»170. История последней из этих империй, Римской, составляла его главное содержание и была доведена до Карла V. В многочисленных переизданиях этого обзора она продолжалась последователями Слейдана вплоть до начала XVIII века.

Копиевский также вполне мог что-то почерпнуть и из впервые напечатанной в 1588 году, а впоследствии тоже многократно переиздававшейся «Всеобщей гражданской и церковной истории» врача и ученого-естествоиспытателя Яна Йонстона171. Как, впрочем, и из вышедшей почти сто лет спустя после нее «Церковной и гражданской истории» немецкого протестантского теолога Даниэля Хартнака172.

О том, что еще в середине 1670‑х годов подобного рода труды западноевропейских ученых были незнакомы русским книжникам, свидетельствует любопытный текст неустановленного автора, изданный под названием «Предисловие к исторической книге, составленной по повелению царя Федора Алексеевича»173. Текст этот является введением к новой истории Московского государства и его народа, составление которой «Божиею десницею» задумал старший брат Петра. Если судить по содержанию «Предисловия», то новизна этой истории как раз и должна была состоять в изложении событий в соответствии с европейской традицией, то есть «по чину историчному».

Таких трудов, разъясняет царю автор, на Руси раньше не было вследствие отсутствия здесь «ученого» историописания («народ российский… лишен был учения историческаго»)174. Что же касается летописных сводов россиян, то они не складываются в последовательный упорядоченный рассказ («преж сего о своих предках и народов, хотя и розные повести и летописцы словенским языком написали, однакож несовершенным описанием и не по обычаю историческому»)175. К тому же сведения, которые сообщаются в этих сводах, полны противоречий («не согласуются меж собою все те летописцы»)176.

Дальше, после критики летописного способа историописания, автор «Предисловия» формулирует требования, на основе которых должна строиться «ученая» история Российского государства. Этой новой истории, заявляет он, надлежит: а) опираться на непротиворечивые мнения заслуживающих доверия писателей, б) критически их осмысливать, в) вести рассказ в соответствии с общепринятой периодизацией мировой истории и г) «согласовывать» сообщаемые сведения с преданиями и обычаями народов. Примечательно, что все эти требования представляются им как вполне очевидные:

Завершается этот своеобразный манифест новой русской историографии разъяснением его цели. Автор берет здесь на себя смелость (очевидно, не без оснований) заявить, что требования к «ученому» историописанию, которые он вкратце изложил, на Руси раньше не были известны:

То есть если верить автору этого предисловия, то за четверть века до появления учебника Копиевского российским читателям была незнакома ни «западоцентричная» картина всемирной истории, ни исторические сочинения, написанные «по чину историчному».

Замысел царя Федора Алексеевича по составлению новой российской истории снова актуализировался в период петровских реформ. И, как показывают новейшие исследования, на начальном этапе его реализация не обошелся без книги Копиевского.

Первое документальное подтверждение этого относится к 24 мая 1703 года, когда дьяк Герасим Потапиев со слов стольника Ивана Мироновича Кологривова составил грамоту, излагавшую государев наказ собрать материалы для составления истории России. Как было в ней сказано, «взят к Москве на время» из книгохранилищ и ризниц российских монастырей и казенных учреждений «книги летописные степенные и дарственные старинные писменные на хартиях и на бумаге». Грамота содержала также распоряжение главе Монастырского приказа боярину Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину «с товарыщи» составить соответствующую «отписку» и объявить в ней о высочайшей воле. О цели же сбора рукописей в грамоте говорилось, что они требуются «для исправления на печатном дворе Нового Летописца»179.

В июне этого же года на Печатный двор, находившийся в ведении Монастырского приказа, стали поступать первые книги, работу с которыми возглавил Тихон Макарьевский – глава патриаршего казенного приказа и патриарший казначей. В приказных документах объяснение цели сбора этих книг содержало важное дополнение к сказанному в грамоте Кологривова: они были необходимы «для исправления нового печатного летописца»180. Пометы на самих книгах, поступивших на Печатный двор, также подтверждают, что «новый летописец», с которым предстояло работать Тихону, был печатным181. В частности, на трех из них, полученных из Троице-Сергиева монастыря, значилось: «…принята из Монастырского приказу июня в 20 день 1703 году для исправления печатного летописца»182. О каком «новом печатном летописце» здесь идет речь?

В 1703 году, помимо учебника Копиевского, на «славянороссийском» языке имелась только одна печатная книга по истории – «Синопсис» Иннокентия Гизеля, впервые вышедший в Киеве в 1674 году. В Московии он был хорошо известен: пять экземпляров первого издания находилось в библиотеке Алексея Михайловича, издание 1678 года – в библиотеке Петра. Он также использовался в конце 1670‑х годов московскими книжниками при составлении исторических компиляций183. То есть назвать ее «новым печатным летописцем» авторы цитированных выше документов никак не могли. К тому же два указания на то, что «печатный летописец» – именно «Введение краткое», содержатся в одной из поздних редакций Степенной книги («Хронографическая редакция Латухинской Степенной книги»). В ее тексте обнаружены: а) три ссылки на некий «Летописец Амстердамский» и б) хронологические таблицы, очень схожие с таблицами из учебника Копиевского184.

О дальнейшем ходе работы по исправлению «Нового Летописца» ничего не известно. Скорее всего, замысел Петра по составлению новой российской истории «по чину историчному», как и замысел его брата 1670‑х годов, остался нереализованным. И этому вряд ли стоит удивляться: условия для появления «ученого» историописания сложились в России только столетие спустя.

Рассказ о всемирной истории «по чину историчному», ее «западоцентричная» картина и типографский способ тиражирования текста сделали скромный учебник Копиевского заметным событием в истории исторического знания в России. Он положил начало знакомству массового российского читателя с картиной прошлого человечества западноевропейских авторов и «научным» способом ее изложения185. Впоследствии это знакомство продолжилось выходом в 1718 и 1723 годах в Санкт-Петербурге «Введения в гисторию европеискую» Самуэля Пуфендорфа186. Затем изданием в Москве сокращенного перевода исторического сочинения кардинала Цезаря Барония, получившего русское название «Деяния церковные и гражданские»187. А еще спустя несколько лет изданным в Санкт-Петербурге обзором всемирной истории немецкого протестантского писателя Вильгельма Стратемана «Феатрон, или Позор исторический»188. Все три книги, написанные «по чину историчному» и представлявшие русским людям западоцентричную картину прошлого человечества, были переведены и изданы общим тиражом по меньшей мере в пять тысяч экземпляров. Оценивая влияние этого потока новой литературы на представления русского читателя о всемирной истории, нельзя забывать, что, в отличие от неустойчивых по содержанию рукописных хронографов, каждое из этих печатных изданий в точности воспроизводило одинаковый текст.

Еще через несколько десятилетий в результате деятельности профессоров и переводчиков сначала Петербургской академии наук, а затем и Московского университета в истории исторического знания в России произошел новый поворот, в результате которого представления европейцев о всемирной истории приобрели статус научных189. А к концу XVIII столетия эти представления стали для образованных российских читателей уже не только привычными, но и естественными190. Что же касается восточноцентричной картины всемирной истории, запечатленной в хронографах «по обычаю летописцев», то их интерес к ней окончательно пропал. В новой России этот старый жанр исторических компиляций оказался навсегда забытым – за ненадобностью.

Теперь пора спросить: а что нам известно о распространении и бытовании «Введения краткого» после его выхода из Амстердамской типографии Тессинга? Какими путями оно попадало к читателям? Много ли этих читателей было? К каким слоям общества они принадлежали? Известны ли их имена? Можно ли судить о востребованности у них этой книги по количеству ее экземпляров, дошедших до нас? Третья часть главы состоит из поиска ответов на эти вопросы.

Начну с поступления ее в Россию. Вместе с другими книгами, изданными в типографии Тессинга, история Копиевского была доставлена по морю в Архангельск, а оттуда в Москву и другие российские города, где распространялась «повольною торговлей». Уже в первые месяцы после выхода из печати она поступила к царю и в Посольский приказ. По-видимому, одновременно «Введение краткое» оказалось и в другом казенном учреждении – Московском печатном дворе, имевшем собственную библиотеку. Вместе с другими амстердамскими изданиями оно попало также в книжные собрания лиц, близких ко двору: Д. М. Голицына и митрополита Иова. Мы знаем еще, что как минимум по одному экземпляру книги было вскоре приобретено неустановленными лицами в Киеве и Ярославле191.

Трудно сказать, дошло ли «Введение» до первых российских учебных заведений192. Можно лишь предположить, что им пользовались в школе Феофана Прокоповича – единственной в России начала XVIII века, где история была включена в учебную программу193. Скорее всего, большинством его читателей были люди, выучившиеся грамоте в семье или доме священника и читавшие «ученые» книги для самообразования. Кто были эти люди? Когда и как к ним попала всемирная история Копиевского? Чем она их привлекла? Обстоятельные ответы на эти вопросы могло бы дать тщательное изучение записей на сохранившихся ее экземплярах. Пока же придется строить предположения на основе всего нескольких примеров.

Начну с записи на последней странице экземпляра «Введения» из Отдела рукописей и старопечатных книг Государственного исторического музея. В ней рассказывается о покупке этой книги одним из тверских посадских:

Попробуем выяснить, о чем и о ком здесь идет речь.

О еще одной встрече «Введения» с российским читателем (теперь – читательницей) рассказывает запись на его экземпляре, хранящемся в Отделе редких книг Российской национальной библиотеки. Как и в предыдущем случае, она сделана на последнем чистом листе книги скорописью первой половины XVIII века. Однако текст ее более лаконичен и незамысловат: это список книг, «отданных» (выданных для прочтения?) их неизвестным владельцем двум лицам. Вот что в ней сказано:

О том, кем был этот владелец, можно только гадать. Почти точно – не книгопродавцем. Учет продаж в магазине (или коммерческой «библиотеке») велся бы в отдельной тетради и с обязательным указанием отпускной цены каждого экземпляра. Скорее всего, это был человек, имевший небольшое книжное собрание, которым пользовались люди из круга его близкого общения (не исключено, конечно, что за какую-то плату). Примечательно, что человек этот сделал запись об «отдаче» «Введения» в другом экземпляре той же самой книги. Следовательно, у него этих экземпляров было как минимум два.

Прежде чем обратиться к учебнику Копиевского, который значится в списке как «Краткое введение во всякую историю по чину историческому», попробуем определить другие названные в нем издания. Первое устанавливается достаточно легко – это «Царский путь Креста Господня, воводящий в живот вечный». Книга с таким названием была издана в Чернигове в конце 1709 года будущим митрополитом Тобольским и всея Сибири Иоаннном (Иваном Максимовичем)200. Содержание ее составляет переложение на русский язык труда монаха-бенедиктинца Бенедикта ван Хафтена «Regia via crucis», рассказывающего о том, как ангел указывает путь заблудившейся в лесу девушке.

Третьей книгой, после «Введения», скорее всего, значится «Истинная политика знатных и благородных особ» неустановленного автора. Это сочинение, также нравоучительное по содержанию, было дважды издано в Санкт-Петербурге в переводе с французского В. К. Тредиаковского201.

Четвертую книгу, названную в списке «Феотрон или позорище», установить сложней, поскольку в первой четверти XVIII века было напечатано по меньшей мере два сочинения со схожими названиями202. Первое из них, «Феатрон или Позор нравоучительный», так же как и «Царский путь Креста Господня», было издано Иваном Максимовичем в Чернигове. Оно включало советы и наставления, адресованные государям («царем, князем, владыкам») с примерами из народных преданий, библейских историй и произведений античных писателей203. Второе сочинение – уже упоминавшийся раньше «Феатрон, или Позор исторический», вышедший в Санкт-Петербурге в 1724 году и представлявший собой перевод труда по всемирной истории немецкого протестантского писателя Вильгельма Стратеманна204. Поскольку в соответствии с давней традицией исторические события рассматриваются в этом обзоре как назидательные примеры, очень похоже, что труд Стратеманна также считался читателями того времени душеполезным205. Какая из этих двух книг названа в списке? Принимая во внимание, что исторический «Феатрон» был издан не в провинциальном Чернигове, а в российской столице, причем немалым по тем временам тиражом в 1200 экземпляров, можно предположить, что это был именно он. Однако в пользу черниговского «Феатрона» говорит и содержание книги, сближающее ее с упомянутым в списке «Царским путем Креста Господня», а также имя Ивана Максимовича.

Последнее пятое издание – это, судя по всему, перевод немецкой биографии Марка Аврелия с приложением философских размышлений императора «К самому себе», вышедший в Санкт-Петербурге в 1740 году двумя стереотипными изданиями206.

13 февраля 2020 года в Москве на аукционе «Литфонд» за два миллиона двести тысяч рублей был продан еще один экземпляр «Введения краткого», местонахождение которого мне неизвестно. В нем содержатся владельческие записи, сделанные в разное время, по которым можно проследить его судьбу на протяжении более ста лет215. Приведу сначала эти записи, объединив их в три группы и расположив в хронологической последовательности216.

1. Первая запись вкладная, с первого до предпоследнего листа книги:

Вторая, сделанная той же рукой и, скорее всего, одновременно с ней, находится на обороте последней страницы: «В Пустоозерном Остроге».

2. Три следующие, тоже одной руки, встречаем соответственно на форзацах 1б, 2б и титульном листе:

3. Последние две записи, как и предыдущие, одной руки, располагаются на форзаце 1б и 2б:

Что нового могут сказать эти автографы к уже обозначенным раньше эпизодам бытовании «Введения краткого» в России? Попробуем разобраться.

1. Из первых двух следует, что 29 октября 1737 года книга находилась в городе Пустозерск Архангельской губернии во владении копииста Михаила Михайловича Крылова. Скорее всего, за тридцать с лишним лет до этого она была куплена кем-то на Архангельской ярмарке, где, как мы знаем, велась тогда торговля изданиями Тессинга, привезенными голландскими купцами.

О ее обладателе, служащем канцелярии местного воеводства Михаиле Крылове, никаких сведений мне разыскать не удалось. Могу лишь предположить, что он был человеком молодым, скромным и застенчивым. Известно, что должность копииста в российской чиновничьей иерархии считалась низшей и занимающий ее человек, обычно владевший лишь первоначальными основами грамоты, часто был предметом насмешек. Свидетельства этого нередко встречаются в русской художественной литературе, в частности в комедии А. Н. Островского «Без вины виноватые». Здесь актер провинциального театра Незнамов, отвечая на колкости товарища, представляет своего обидчика жалким копиистом сиротского суда, уволенным за нерадивость217. Не менее выразительна и характеристика копииста Василия Андреевича Светлова в романе И. В. Омулевского «Шаг за шагом». Здесь он представляется читателям как ничтожный провинциальный служащий, образование которого ограничивалось домашним обучением грамоте по Псалтыри. Такое образование, традиционное для допетровской России, в основном сводилось к обучению чтению и только иногда – письму218. Очень похоже, что именно из‑за этой своей малообразованности, умноженной ничтожностью занимаемого им служебного положения, копиист Пустозерского воеводства Михаил Крылов и признался в собственном невежестве («недоуменною рукою»).

2. Три следующие записи свидетельствуют, что 13 марта 1811 года у книги появился новый владелец и что она оставалась в его собственности долгое время. Семьдесят с лишним лет, прошедших после пустозерской записи, говорят о том, что она попала к этому новому владельцу не от Михаила Крылова, а прошла еще через чьи-то руки, по крайней мере одни. Мы узнаем, что теперь ее собственником стал студент Архангельской духовной семинарии Александр Павлов («Из книг студента Александра Павлова», «Принадлежит ученику семинарии А. Павлову»). То есть больше, чем через сто лет после выхода из печати, «Введение краткое» оказалось в губернской столице во владении молодого человека, избравшего карьеру священнослужителя.

Об этом человеке известно, что он принял монашеский постриг с именем Павел, был рукоположен в сан архимандрита и в 1817 году возведен в должность настоятеля Свято-Троицкого Антониево-Сийского монастыря в Холмогорском уезде. Одновременно с этой должностью по сложившейся в Архангельской епархии традиции архимандрит Павел исполнял обязанности ректора духовной семинарии219. Еще известно, что он участвовал в деятельности Архангельского отделения Российского библейского общества и что в июле 1819 года возглавляемый им монастырь посетил император Александр I220. Вполне можно заключить, что после рукоположения в сан архимандрита Павел и посчитал необходимым обновить владельческую надпись на книге. Теперь он поместил ее на титульном листе, гордо указав, что ее владелец уже не семинарист, а один из высших монашеских чинов («Архим. Павла»). Здесь же на титульном листе он особо отметил, что книга старинная («Древняя книга»).

3. Еще через сорок с лишним лет учебник истории Копиевского перешел к новому владельцу, священнику Покшен<ь>ского прихода Николаю Дмитриевичу Кудрявину. В сделанной им 2 мая 1854 года записи говорится, что получил он ее из книжного собрания архимандрита Павла, которое распродавалось овдовевшей попадьей Марьей Диомидовной. Из следующей записи, сделанной 26 октября 1855 года, мы узнаем, что книгу отец Николай прочитал и нашел в ней ученые достоинства («мудро написанную»). Удивительно, но получается, что он совсем не считал устаревшим содержание книги, написанной сто пятьдесят с лишним лет назад. Потому что раньше не читал книг по всемирной истории? Допустить это, конечно, вполне возможно, хотя отец Николай вряд ли относился к числу дремучих приходских священников. Во всяком случае, в круг его общения входили люди весьма знающие и начитанные. Одним из этих людей был, например, выпускник Архангельской духовной семинарии, а затем и Санкт-Петербургской духовной академии, священник Андреевского собора в Кронштадте Иоанн Ильич Сергиев (Иоанн Кронштадтский)221.

Мы знаем, что главная задача Копиевского как автора-составителя-переводчика учебных книг состояла в том, чтобы доходчиво донести до русских читателей научные знания европейцев. Что касается содержавшихся в этих книгах «художеств», а также выбора сочинений для перевода, то конкретные указания на этот счет он в некоторых случаях получал непосредственно от Петра и президента Посольских дел Ф. А. Головина.

Так, в записке Петру 1699 года Копиевский просит царя подтвердить прежде данный ему наказ о составлении «Книги политычной» и приводит уже подготовленный им подробный план ее содержания224. Из нескольких других документов мы узнаем, что «Книгу учащую Морского Плавания» Копиевский перевел по прямому распоряжению Головина. Из них же следует, что первая версия перевода того не удовлетворила, и Копиевскому пришлось переводить ее повторно225. Еще один сохранившийся документ свидетельствует, что Головин был первым читателем рукописи «Краткого собрания Льва миротворца»226.

Впрочем, у Копиевского, судя по всему, было достаточно свободы в определении тематики своих книг – как издававшихся в типографии Тессинга, так и в созданной им позднее вместе с де Ионгом. Его челобитная Головину от декабря 1697 года указывает на то, что помимо порученного ему перевода Деграфа к этому времени он составил также «Грамматыку латинскую и рускую вкупе», изданную им позднее под названием «Latina grammatica in usum scholarum»227. О более-менее широкой самостоятельности Копиевского в выборе тематики своих изданий свидетельствуют и опубликованные им три списка книг, над которыми он работал (или только собирался начать работать) с 1698 по 1701 год. В них мы встречаем названия сочинений, которые едва ли были актуальны для просветительского проекта Петра, в частности переводы и сборники трудов религиозного содержания228.

Копиевского вряд ли можно было назвать человеком ученым, во всяком случае, по европейским стандартам. Он, правда, получил неплохое образование в основанной Янушем Радзивиллом Слуцкой кальвинистской гимназии – старейшей школе на территории современной Беларуси. По окончании гимназии он несколько лет проработал в ней учителем, а затем, после сдачи пасторского экзамена и рукоположения в священнический сан, приступил к служению в общинах радзивилловских владений (об этом и других эпизодах биографии Копиевского будет подробно сказано в следующей главе). Перебравшись в Голландию, где, по его словам, он также исполнял обязанности кальвинистского пастора, к его познаниям в иностранных языках и богословии явно добавились новые, хотя никаких сведений о том, что он учился здесь в университете или где-либо еще, историками не обнаружено.

Пожалуй, главным достоинством Копиевского как транслятора европейских научных знаний в Россию было его владение языками: западнорусским, церковнославянским, латынью, голландским и польским (а также в какой-то мере немецким и древнегреческим). Помимо них, он бегло говорил и писал на «московском» языке, который был особенно важен при составлении и переводе учебных пособий. Степень владения Копиевским русским современные исследователи, правда, оценивают по-разному. Они лишь единодушны в том, что отдельные фразы и обороты речи в его книгах зачастую следуют грамматическим и стилистическим нормам церковнославянского языка. Что касается латыни, то высокий уровень владения ею Копиевского не вызывает никаких сомнений: с латинского сделаны почти все его переводы (единственное исключение – переведенное с голландского пособие по мореплаванию Деграфа). К тому же на латыни он вел переписку с европейскими учеными, в частности Генрихом Лудольфом, Августом Франке и членами Королевского Прусского научного общества.

В отношении его знаний немецкого имеющиеся сведения разнятся. С одной стороны, Копиевский, как мы знаем, был составителем русско-латинско-немецкого словаря. С другой – известно письмо Петру Якова Брюса с утверждением, что тот владеет немецким недостаточно и что ему лучше поручить перевод исторических сочинений с польского229. Хотя позднее ведавший посольскими делами Г. И. Головкин ссылался на волеизъявление Петра о переводе им «Введения в европейскую историю» Самуэля Пуфендорфа с латинского или немецкого. Головкин также распорядился подготовить соответствующий указ о его зачислении в должность «для переводу книг с иностранных языков (которых он умеет, а именно Латинскаго, Немецкаго и Голанскаго) на руской»230.

Составлению Копиевским учебных пособий разнообразной тематики, безусловно, способствовал также легкий доступ к трудам европейских ученых в библиотеках и книжных магазинах Амстердама. Это подтверждается, в частности, тем, что почти все книги, использованные им для переводов и компиляций, были изданы в Голландии. А то, что его перевод «Притч Эссоповых» был сделан на основе популярного школьного пособия, использовавшегося здесь в XVII веке, определил еще П. П. Пекарский231. С голландского издания середины XVII века Копиевский выполнил и перевод руководства по мореплаванию Деграфа232. О широкой доступности в Амстердаме книг научного содержания свидетельствует также то, что их покупали здесь ученики Копиевского233.

В подготовке русских учебных книг Копиевскому, несомненно, существенно помогал еще его опыт преподавания «более году» дворянам и волонтерам Великого посольства234. Известно, что для них он составлял пособия, которые использовал во время своих занятий (см. об этом в следующей главе). Два из этих пособий, по мореплаванию и латинскому языку, уже упоминались раньше, но, вероятно, были и другие235. Не вызывает сомнений, что подготовка такого рода «руководств» и преподавание по ним русским ученикам стали для него ценным опытом, открывшим «горизонт ожиданий» читателей его книг.

Однако перечисленные возможности Копиевского отнюдь не делали задачу «переноса» европейских наук в Россию легкой. Препятствия, с которыми ему приходилось сталкиваться на этом пути, были серьезными и разнообразными.

Одним из них с самого начала стали его конфликты с Тессингом. Будучи исключительно амбициозным человеком, к тому же первоначально рассчитывавшим на славу главного исполнителя петровского проекта, он не мог смириться с положением наемного работника в типографии купца. И при любом удобном случае с нескрываемой обидой заявлял о своей главной, но неоцененной по достоинству роли в реализации просветительского замысла царя. Сначала 18 декабря 1699 года он жалуется Петру на скудное вознаграждение, которое получает от Тессинга за свои непомерные усилия – «не может мне заплатить противу великих трудов моих»236. Разного рода жалобы на купца он не раз повторяет и в других челобитных и даже в учебнике латинской грамматики, напечатанном после разрыва с Тессингом237.

Помимо распрей с Тессингом, от трудов по составлению и переводу учебных пособий Копиевского отвлекал огромный объем повседневной работы в типографии. В отсутствие возможности опереться в Амстердаме на опыт русских печатников ему пришлось создавать типографию и издавать книги славянским шрифтом фактически «с нуля». И одновременно самому учиться новому для него печатному делу. Сетования Копиевского на то, что участие в книгоиздательском процессе отвлекает его от основных занятий, не раз встречаются в предисловиях к его книгам, начиная с самой первой, учебника истории: «…литеры еще не исправные суть, и печатники в деле, яко не умеющии языка славянороссийскаго»238.

Трудности Копиевского, несомненно, были связаны также с необходимостью издания книг в сжатые сроки. С одной стороны, к этому его понуждал не терпящий проволочек в исполнении его воли Петр, с другой, он сам понимал, что от успеха в этом деле зависит расположение к нему русского царя. К тому же Копиевский был человеком очень скромного достатка и, безусловно, рассчитывал, что государево поручение существенно поправит его материальное положение. Так что ничуть не удивительно, что он проявляет в это время удивительную работоспособность, спешно готовя и печатая одну книгу за другой. И в конце 1699 года уже шлет Петру список из 21 их названия, четыре из которых обозначены в нем как напечатанные («отдрукованы суть»), тринадцать – как готовящиеся к печати («которыя в друк идут») и еще четыре – как только им задуманные («Сия вскоре даст ли Бог совершатся»)239.

Если говорить только о содержании учебников, то главная трудность Копиевского состояла, по-видимому, в отсутствии в русском языке устойчивых эквивалентов терминов, общепринятых в европейской научной литературе. Рукописные переводы некоторых трудов европейских ученых, конечно, имели хождение в России XVII века, однако они были недоступны в Амстердаме. К тому же эти переводы по своей тематике не соответствовали запросам Петра, поскольку почти не включали сочинения современных европейских авторов (см. о репертуаре переводной рукописной книги дальше). Но даже если бы в распоряжении Копиевского и имелась более-менее полная их библиотека, это вряд ли принципиально облегчило бы его положение. Дело в том, что перевод научной лексики в рукописных книгах был мало упорядочен, и одно и то же слово (в большинстве случаев латинское) могло быть представлено на русском языке по-разному. Так что при отсутствии устойчивых русских аналогов иноязычных научных терминов, не зная о тех, которые уже имелись в рукописных переводах, Копиевский нередко изобретал эти аналоги сам, то есть создавал свой собственный вариант русского языка науки240.

Что было известно о европейских науках тем русским людям, которым Копиевский адресовал свои книги? Понятно, что на этот вопрос здесь может быть дан только самый общий и поверхностный ответ, однако без поиска хотя бы такого дальше не обойтись. И начать его нужно с вывода современных исследователей об ошибочности ранее общепринятого мнения о нераспространенности и невостребованности на Руси европейских научных знаний (особенно математических и естественно-научных)241. В российском обществе постоянно требовалось использование знаний из разных наук: арифметика была необходима при проведении финансовых расчетов; геометрия – при измерении земельных наделов; физика – в градостроительстве и военном деле, а все они вместе – при решении многоразличных задач государственного управления. В XVII веке в подавляющем большинстве случаев эти знания содержались в рукописных сборниках смешанного содержания242.

Помимо этих сборников, русским книжникам конца XVII века были доступны и другие, включавшие разнообразные знания по истории, географии, медицине, военному делу, астрономии, астрологии. В большинстве случаев они содержались в переводах разнообразных польско-латинских и немецких сочинений243. По мнению А. И. Соболевского, из всех наук в Москве XVII столетия читатели чаще всего интересовались тремя (в порядке убывания): географией, историей и медициной. Но русским читателям были известны и переводные сочинения по коневодству и выездке, сельскому хозяйству, риторике. В допетровской Руси имели также хождение несколько иностранных словарей, перевод поваренной книги и одного-двух сочинения по охоте с собаками244. Однако того, что можно назвать научной классикой раннего Нового времени, среди русских переводов почти не было: по одному труду из геометрии, астрономии и зоологии. Правда, в XVII веке на русском языке появились труды знаменитых средневековых философов, содержавшие помимо прочих и научные знания: Альберта Великого, Раймонда Луллия и Иоанна Скота Эриугены245. Большинство переводов в это время делалось с латинского, польского, немецкого и голландского (в конце столетия) чаще всего свободно владевшими как минимум латинским и польским языками выходцами из Юго-Западной Руси, служившими в Посольском приказе.

К этим наблюдениям А. И. Соболевского нужно добавить, что большинству московитов XVII века были хорошо известны повсеместно использовавшиеся в образовательных целях азбуковники, включавшие элементарные сведения о разных науках. Кроме того, популярным видом сочинений по практической медицине в самых разных слоях российского общества в XVII веке были травники и лечебники246. Высшим должностным лицам государства, приказным людям и церковным иерархам в это время были также доступны полные редакции переводов космографий и атласов, включавшие обстоятельные знания по географии, астрономии и истории247. Что касается полной редакции знаменитой «Космографии» Меркатора, то ее читателями в петровское время были по большей части москвичи – «как близкие ко двору, так и отдаленные от него: думные люди Л. К. Нарышкин, А. С. и А. А. Матвеевы, кн. Щербатовы, боярин М. П. Головин, стольники Кологривовы, Татищев, дворянин И. Е. Власов, подьячие А. Чистой Иванов, Л. Львов, посадские люди Гр. Талицкий и И. Короткий, из духовенства – протопоп Андрей Постников, дьякон Федор»248. На Русском Севере (Соловки, Холмогоры, Архангельск) в основном имела хождение ее краткая редакция249. Кроме того, разного рода космографии и атласы находились в Посольском приказе и библиотеках Троице-Сергиева, Соловецкого и Новоиерусалимского монастырей, а иногда попадали даже и в провинциальные города250.

Здесь следует еще раз напомнить, что все эти сочинения, транслировавшие в Россию европейские научные знания, были рукописными. Это означало, что их переводы делались по специальным заказам и затем копировались переписчиками, причем число изготовленных ими копий в силу разных обстоятельств сильно различалось. Известно немало случаев, когда они были доступны лишь очень узкому кругу – царю, его семье и их ближайшему окружению. Что касается печатных изданий, доступных в России, то почти все они имели религиозное содержание (включая буквари, предназначавшиеся главным образом для обучения чтению богослужебных книг). Исключения здесь составляли два упоминавшиеся раньше издания Московского печатного двора, вышедшие при Алексее Михайловиче: быстро разошедшийся свод законов Русского царства и, напротив, оставшийся почти невостребованным перевод руководства по военному делу Иоганна Вальхаузена. Единственное доступное в Московии светское издание Юго-Западной Руси – также упоминавшийся знаменитый исторический обзор Иннокентия Гизеля, впервые напечатанный в 1674 году в типографии Киево-Печерской лавры и до начала XVIII века переиздававшийся там как минимум дважды. Таким образом, за всю историю русского книгопечатания, кроме книги Вальхаузена, читатели Московской Руси не видели ни одной научной книги, «тиснутой» в типографии. При Петре положение дел с репертуаром печатных книг изменилась радикально. За время его правления, по подсчетам В. В. Данилевского, книг научно-технического содержания было издано около шестисот251. И учебники Копиевского стояли в этом длинном ряду первыми.

Очевидно, что в этой ситуации переложение Копиевским на «российский диалект» европейских научных знаний было делом очень непростым. Ему приходилось не только искать русские эквиваленты иностранных ученых слов, принимать решения относительно лексико-грамматических и стилистических норм, но и самостоятельно истолковывать смыслы иноязычных терминов и понятий в процессе переноса их в иноязычную среду. Больше того, чтобы сочинения европейцев были не только поняты его читателями, но и приняты ими, ему нужно было активно вмешиваться в содержание исходных текстов: сокращать, включать добавления от себя и даже видоизменять их содержание. То есть, создавая русские учебные книги, Копиевский выступал не только – и даже не столько – как переводчик в современном смысле слова, сколько как толкователь, компилятор, редактор и автор, причем эти роли в его книгах часто невозможно разделить. И объясняется это не только переводческими традициями того времени. Главная задача Копиевского состояла в том, чтобы европейские знания соответствовали «горизонту ожиданий» российских читателей помимо научного еще и в общекультурном смысле. Или, если употребить используемое в этом исследовании в качестве рабочего инструмента понятие, их следовало «локализовать».

Как человек, выросший в мультикультурном и мультиконфессиональном Великом княжестве Литовском и имевший опыт жизни в Московии, Копиевский не мог не понимать, что составленные и изданные им книги могут быть встречены многими их читателями настороженно или даже враждебно. Тем более что, как значилось на титульных листах, они печатались не в Москве и даже не в Киеве, а в каком-то мало кому известном «Амстеродаме». По-видимому, еще лучше он понимал, что они должны были быть благосклонно приняты также и их главными заказчиками: Петром I и Федором Головиным.

В этой ситуации, чтобы добиться расположения и тех и других, он начинает свои книги с увещеваний о том, что они «правильны» по содержанию, то есть безупречны с вероисповедной точки зрения. Настойчивые повторения этих увещеваний обычно содержатся в их введениях, названия которых повторяют традиционные формулы предисловий богослужебных книг Московского печатного двора: «Читателю благочестивому и благоразумному в Господе радоватися, здравствовати и умудрятися», «Читателю благочестивому в Боге радоватися и здравствовати», «Читателю благочестивому и благоразумному в Господе радоватися, здравствовати же и умудрятися» и т. д.252

Одновременно Копиевский на разные лады повторяет, что обращается он именно к православному читателю. Почему-то особенно настойчиво – в предисловии к пособию по мореплаванию Дегафа: «Сие же известно ти буди, православный читателю…», «Веждь о сем, всяк православный читателю…», «Благоизволишь ли, православный читателю…», «Благоизволит ли, православный читателю, вникнуть в сию книгу: обрящеши в ней пречудныя дела Божия…», «Веждь же о сем, всякий православный читателю, яко сия книга полезна есть к обучению и желаемому благоискусству…»253. Другим приемом, который использовал Копиевский для расположения читателей, было прославление «славянороссийского народа» – об этом уже говорилось раньше на примере учебника всемирной истории.

Копиевский не мог не понимать, что читателями его книг не будут поняты и приняты полные дословные переводы пространных сочинений. К тому же у него не было времени и, вероятно, достаточных знаний, чтобы такие переводы подготовить. Поэтому свою задачу он свел к тому, чтобы радикально сократить исходные тексты, донеся до «славянороссийского народа» только их основное содержание. В результате его книги нередко превращались в пересказы и/или компиляции, за которыми оригинальные сочинения едва угадываются.

Показательным примером в данном случае является «Введение краткое», где изложение всемирной истории вместе с географическим описанием Земли и толкованием исторических понятий укладывается меньше чем в семьдесят страниц. При подготовке этого учебника Копиевский явно заимствовал сведения из нескольких латинских сочинений, однако выяснить, каких именно, можно только очень приблизительно (см. об этом в предыдущей главе). Другой пример – его перевод/пересказ книги о воинском искусстве254. В латинском издании трактат Льва VI включает двадцать глав, тогда как в русском их четырнадцать, к тому же содержание некоторых передано в сильно сокращенном виде255. В итоге текст Копиевского получился примерно в двадцать раз короче латинского оригинала256. То же самое можно сказать и о сочинениях, включенных в стостраничное приложение к труду византийского императора («Синопсис вторая или краткое собрание с книги Староволскаго и от разных летописцев, и многих царей, князей, и храбрых гетманов и воинов о деле воинственном, в притчах списано…»): русский текст здесь как минимум в пять раз меньше оригинала Старовольского257. Не является исключением и «Книга учащая морского плавания»: переложение Копиевским на русский язык содержания семисотстраничного труда голландского математика заняло в ней меньше ста пятидесяти страниц258.

Очевидно, что следствием таких существенных сокращений исходных текстов становилось упрощение их содержания. Однако в некоторых случаях, особенно когда Копиевский обращал книгу к юным читателям, это упрощение являлось вполне обоснованным и даже необходимым. Об этом, в частности, он говорит сам в предисловии к учебнику арифметики, представлявшему на тринадцати страницах ряд натуральных чисел и четыре основных арифметических действия с примерами. Здесь прямо сказано, что поскольку книга обращена к детям, в ней содержатся лишь элементарные знания, необходимые для осуществления самых простых вычислений: «…в ней же списано есть пять частей правилных аритметыцких или счотных, ащеже и кратко, но внятно, откровенно и совершенно, яко и малое отроча скоро познает и увесть всяк счот удобее помощию Божиею». Из другого заявления в конце учебника, сделанного Копиевским после представления арифметических действий, также следует, что его книжица предназначена для детей и содержит лишь самые элементарные сведения: «Сицеже чрез все числа преити может отроча в кратце и совершенно познает основание твердое»259.

Стремясь к тому, чтобы его книги были благосклонно приняты «славянороссийским народом», Копиевский включает в переводы-пересказы-компиляции сочинений иностранных авторов собственные добавления, «улучшающие» исходные тексты. Задача этих добавлений состояла в том, чтобы максимально приблизить содержание трудов европейских ученых к «горизонту ожиданий» русских читателей.

Одним из наиболее выразительных примеров здесь является процитированная в предыдущей главе вставка в учебник всемирной истории, где ради создания образа Руси как древнейшего и величайшего государства Копиевский обращается к библейским сюжетам. Очевидно, что это неожиданное отступление в тексте учебника, представляющего традиционный для европейской историографии «западноцентричный» рассказ о всемирной истории, должно было компенсировать отсутствие в этом рассказе не только каких-то сведений о прошлом российского государства, но даже упоминаний о нем.

Схожее по своей сути «улучшение», призванное сделать содержание его книги максимально соответствующим «горизонту ожидания» читателей, Копиевский вносит и в «Краткое собрание Льва Миротворца»260. В этом случае он добавляет в свой перевод главку «О народе славянороссийском» (разумеется, отсутствующую в сочинении византийского императора), где Льву VI приписывает слова, этот народ прославляющие: «Славянороссийский народ в велие множество возрасте, народ крепкий и можный, ето же отец мой Василий кесарь греческий, помощию Божию, святым крещением просвети (sic!) и властители по обычаю своему им устави. / Сии славяне древних лет великое разорение делаша в земли греческой»261. Примечательно, что это добавление Копиевский не считает отклонением от точности своего перевода. Во всяком случае, на титульном листе книги он во всеуслышание заявляет, что в ней сочинение византийского императора «от латинскаго языка на славяно российский достоверне преведено»262.

Разумеется, Копиевскому не требовалось добиваться расположения читателей к книгам, содержавшим знания научно-технического характера. В этом случае его задача состояла исключительно в том, чтобы в сокращенном и упрощенном виде донести до них основы европейских наук. Поскольку основная трудность здесь заключалась в отличиях специальных знаков, символов и терминов, принятых в России и Европе, свои главные усилия он направил на установление соответствий между ними. Эта задача упрощалась тем, что многие из них, особенно элементарные, были известны его читателям из рукописных книг – преимущественно арифметические, астрономические, геометрические и землемерные263. Сложнее обстояло дело с обозначениями узкоспециальными. В этих случаях Копиевскому нередко приходилось самому изобретать их русские эквиваленты, давая им собственные истолкования.

Самые элементарные соответствия европейских и российских символов Копиевский дает в «Аритметике», представляя арабские и римские числа в соотношении с их буквенными славянскими обозначениями. Сначала он приводит здесь ряд арабских цифр с их названиями на русском языке, затем – тот же ряд параллельно со славянскими буквенными обозначениями, наконец – ряд римских цифр, еще раз параллельно со славянскими. В последнем случае Копиевский делает примечательное добавление общеобразовательного свойства. Римские цифры, разъясняет он юным читателям, применяются в ученых книгах европейцев – «…Книжных числ всея Европы римских»264.

Очевидно, что все три обозначения цифрового ряда были известны русским книжникам второй половины XVII века265. Однако их наглядное представление в виде таблиц с безыскусными пояснениями помогало закрепить в памяти учеников соотношение славянской системы счета с принятыми в Европе. Эту же дидактическую цель Копиевский преследовал и когда бесхитростно рекомендовал использовать при счете пальцы на обеих руках, не забывая, как в этом случае нужно обозначить ноль: «Всякое число по единому перст знаменует, оник с первом десятой перст изобразует»266.

Малознакомые русским читателям имена, названия и термины Копиевский употребляет здесь только в редких случаях, приводя следом их славянские синонимы и истолкования. Например, для мало кому понятного словосочетания «стол Питагорев» он приводит синоним «лествица умножения перстов» (то есть таблица умножения)267. Как отмечает в этой связи современная исследовательница, использование иностранных обозначений Копиевским свидетельствует о его желании «с одной стороны, дать школьникам разные названия терминов, познакомить с западной традицией, с другой стороны, сделать текст понятнее, адаптировать его именно для русского читателя, ученика…»268.

В ходе сближения России с Европой, стремительно ускорившегося в конце XVII века, немаловажным в практическом отношении было разъяснение читателям различий между русским календарем и календарями европейцев. Это разъяснение далось Копиевскому непросто в силу как давней и запутанной истории способов и порядка исчисления времени, так и причин возникновения этих расхождений. Однако очевидная актуальность этой задачи, судя по всему, не оставляла ему выбора.

В предисловии к учебнику всемирной истории он говорит о двух системах летоисчисления: «историчного» (от рождества Христова) и «еврейского» (от сотворения мира) – и добавляет, что от рождества Христова между российским и европейским счетом времени различия отсутствуют («вся вселенная в летописию соглашается»)269. Однако дальше, не ограничиваясь этими лапидарными сведениями, Копиевский путанно и с ошибками (якобы у римлян год некогда составлял восемь месяцев) пытается пояснить, как сложилось это «согласие» календарей исторически:

С календарно-астрономическими измерениями времени связана и любопытная вставка в учебнике арифметики – таблица времени восхода и захода солнца «по старому календарю», которая «согласуется с преславным и великим градом Москвою»271. Из этой таблицы следует, что самый длинный день в Москве приходился на 11 июня (восход солнца в 3:24, заход в 8:36 пополудни), самый же короткий – на 24 декабря (восход солнца в 8:30, заход в 3:30 пополудни). Вполне можно предположить, что представление точного времени рассвета и заката в разное время года в столице и ее округе было востребовано не только юными читателями, которым «Аритметика» была адресована в первую очередь.

При переносе прикладных научных знаний особенно часто требовалось соотносить принятые в Европе единицы измерения длины с российскими272. Решению этой задачи должен был помочь один из разделов географического обзора, помещенного в учебник всемирной истории «О помере земном еометрычном». Содержание его Копиевский представляет как «Помер земный, с летописцов изъяснейших зело полезный и по всей вселенней употребляемый»273.

Сначала он знакомит читателей с несколькими европейскими мерами длины (двумя немецкими милями, французской, польской и итальянской), затем приводит различия между ними и наконец дает их соотношение с русскими (верстой и шагом): «1. Миллиаре, сиречь миля немецкая великая, содержит в собе пять тысящ степеней, подвигов 40. Пять верст русских, 5000 степеней» и т. д.274 В некоторых случаях к представлениям европейских мер и сравнениям их с русскими Копиевский добавляет пояснения исторического характера275. Наконец им приводятся более мелкие европейские меры длины (локоть, стопа, ладонь, перст и др.), которые снова сопоставляются с русскими.

В дополнение к представлению единиц измерения конца XVII века Копиевский делает историческое отступление, рассказывая о древнеримских миле и стадии, приводит их величины, сообщает о происхождении этих единиц. Заканчивает же он этот раздел изображением земного круга с указанием длины его окружности и диаметра в милях.

Однако помимо этих элементарных сведений Копиевскому приходилось представлять своим читателям и более сложный материал, требующий от них не только усвоения специальных научно-технических терминов и понятий, но и умения практически использовать новые знания. Больше всего такого материала содержалось в пособии по мореплаванию Деграфа, по которому русским морякам следовало научиться определять местоположение корабля. Они должны были получить представление о работе со специальными навигационными приборами, овладеть методами геометрических измерений, познакомиться с основами космографии и географии, осуществлять математические вычисления с помощью логарифмических таблиц и т. д. Малознакомые или вовсе незнакомые русским людям научные термины включали также учебник астрономии и оба «номенклятора», хотя их содержание не имело сравнимого с пособием Деграфа практического значения. К тому же сугубо научные лексемы встречались в них гораздо реже276.

Сокращение и упрощение книги Деграфа Копиевским отнюдь не противоречило его задаче максимально точно и ясно переложить на русский язык ее основное содержание. Этого требовал сам характер издания, предназначенного для использования в качестве практического руководства для мореплавателей277. К тому же перевод/пересказ Копиевским этого труда рецензировал Федор Головин, по распоряжению которого и готовилась его публикация278. Больше того, мы знаем, что к этой работе Копиевскому пришлось возвращаться дважды, поскольку первый ее вариант, подготовленный в 1697 году, Головина не удовлетворил279. О том, что опубликованный перевод/пересказ был повторным и улучшенным, говорит и титульный лист книги, свидетельствующий, что он «совершенней перваго». Об этом же говорится и в посвящении Головину в ее начале: «…совершенный… и во мнозе исправней писаныя и пространней прибавивши»280.

В предисловии, представляющем читателям научное содержание книги, Копиевский объявляет, что помимо мудреных латинских терминов она включает и их истолкования. В частности, когда речь идет о небесном своде («Всякого круга [небесного] имя Латинския литеры сказывают и толкование их совершенно изъявляет»). Он также обращает внимание читателей на то, что после изложения содержания труда голландского ученого им добавлены его собственные разъяснения, относящиеся к наиболее трудным ее местам («Труднейшыя имена и речения, к лучшему познанию, на концы сея книги положих»). И, по своему обыкновению, не забывает добавить, что перевел труд голландца ясно и точно («верне, внятно и вразумително в переводе моем написах»)281.

Очевидно, что переложение научно-технических сведений на русский давалось здесь Копиевскому очень непросто. Ему приходилось объяснять читателям много новых для них вещей: как осуществлять расчет отклонения компаса, определять направление движения по значению румба и географическую широту по солнцу или звездам, как применять градшток для измерения высот светил и т. д. Тем не менее он убеждает их, что после прочтения книги они приобретут важнейшие знания и умения, необходимые мореплавателю («вознесение солнца или звезды полуденное различными инструментами, сиречь посудами, может высмотрети; от них же первеишее место имать жезл астрономичный, сиречь лук, зовомый немецки Градбоген» и т. д.)282.

Не ограничиваясь разъяснением существа этих практических знаний и умений, для закрепления теоретического материала Копиевский включает в раздел «Искушение или свидетельство Шыперское» двадцать навигационных задач Деграфа с ответами283. Наконец, в отдельном приложении, в точности перепечатанном из голландского издания, он приводит логарифмические таблицы, необходимые штурманам для облегчения математических вычислений.

С точки зрения конкретной практики переноса знаний особенно показательны в книге заключение переводчика и краткий толковый словарь, добавленный им в конце. В заключении Копиевский объявляет об огромной пользе, которую принесет этот труд не только морякам и путешествующим по суше, но и вообще всем россиянам («дома сидящым»). Здесь же, демонстративно исправив ошибку, допущенную «неискусным» художником в изображении глобуса, в очередной раз подчеркивает свое стремление к точной передаче смыслов исходного текста284. В небольшом словарике, многообещающе озаглавленном «Толкования имен труднейшых в сей книзе писаных, а не всякому знаемых», он приводит несколько русских синонимов латинских научных лексем, по его мнению, наиболее понятных русскому читателю: «инструменты – посуды», «экватор – верстатель», «зодиак – животворный круг», «горизонт – окоем» и т. д.285 Не исключено, что такая навязчивая демонстрация стремления к точности перевода была здесь показной: хорошо помня, что его предыдущая версия была отвергнута Головиным, Копиевский просто хотел объявить во всеуслышание, что эта лишена прежних недостатков.

Без разъяснения специальных научных терминов и обозначений Копиевскому было не обойтись и в сорокастраничном учебнике астрономии, которому, как и другим своим книгам, он дал многообещающее название «Уготование и толкование ясное и зело изрядное, краснообразнаго поверстания кругов небесных»286. Эти разъяснения содержатся здесь в специальном разделе «Толкование греческих и латинских слов или имен». Как и в других случаях, они, как правило, незамысловаты и сводятся к подбору русских синонимов иноязычных лексем: «Глобус. Знаменует: 1. круглость, 2. обод, 3. окружение неба и земли. Цыркулюс: круг всякий. Градус: степень, сей степень» и т. д.

Более сложную задачу Копиевскому пришлось решать при передаче на русском языке латинских названий созвездий в приложенной к учебнику небесной карте северного полушария. Сугубая важность «правильности» их русских обозначений диктовалась практическими потребностями: по этой карте читатели (прежде всего, путешественники, но не только) должны были легко найти эти созвездия на ночном небе.

«Изобретая» русские обозначения созвездий, Копиевский использовал разные стратегии. Одной из них была адаптация общепринятых латинских названий к условиям жизни «славянороссийского народа». Так Волопаса (лат. Boötes) он превращает в «Медведника», справедливо полагая, что образ мужика-скомороха, ведущего на цепи медведя, хорошо известен его читателям («Боот или пастырь, который волы женет, но лучше наречется Медведником, есть убо деревенский мужик»)287.

В другом случае вместо прямого перевода, восходящего к греческой мифологии и малознакомого русскому читателю названия Pegasus, он обращается к сходству очертаний созвездия с летающим конем. Здесь он сначала дает транслитерированный оригинал соответствующего латинского словосочетания, а затем его русский перевод: «Еквус Алятус, есть Летающый Конь»288. А в описании созвездия Ориона, очевидно, чтобы приблизить свое обозначение к «горизонту ожиданий» русских читателей, Копиевский использует христианскую символику: три звезды в поясе древнегреческого охотника он соотносит с тремя царями, пришедшими к младенцу Христу («Орион, великий ловец, который Быку сопротивляется; его же Псы последуют, пояс его суть трие царие»)289.

Впрочем, в большинстве случаев при обозначении созвездий он поступает проще: сначала приводит русский перевод латинского названия, а следом его транслитерированный оригинал (либо наоборот). Как, например, при представлении созвездия Козерога: «Козел или Кожирожек, зовомый Каприкорнус»290.

Трудности перевода Копиевскому пришлось преодолевать и в двух тематических словарях (латинско-русско-немецком и латинско-русско-голландском), включавших одинаковый набор лексических единиц, по большей части не связанных с сугубо научной или технической лексикой291. Однако, хотя их словник состоял в основном из бытовых лексем, в нем встречались и специальные термины, в частности использовавшиеся в астрономии и особенно медицине292.

Достаточно очевидно, что при истолковании латинских терминов Копиевский чаще всего руководствовался здесь немецкой языковой традицией. Так, например, в разделе «О мире, стихиях и небеси» латинско-русско-немецкого номенклатора читаем: «Cometa, cometes / Комета, или метла на небеси / Stern mit einem Schwand». То же самое и при переводе в этом же разделе латинского названия созвездия Большой Медведицы: «Ursa Major / Воз или колесница на небе / Der Wagen». Зависимость русского понятия от немецкого снова не вызывает сомнений и в разделе «О болезнях и немощах»: «Vertigo / Заворот главы / Schwindel»; «Cancer / Чырей, рак или волк / Krebs, oder fressend Wolff»; «Dysenteria / Кровная немощь / Die rote Ruhr oder blutgang». Как и в разделе «О изрядных мастерах» (то есть об ученых), где астроном обозначается Копиевским путем дословного перевода с немецкого: «Astronomus / Учитель подвигов небесных / der von des Himmels lauff lehret»293.

Фигура главного исполнителя первого издательского проекта Петра, Ильи Федоровича Копиевского (Копиевича), уже давно привлекает внимание историков. Однако о первых сорока пяти годах его жизни до последнего времени было известно совсем немного, причем в основном с его собственных слов303. Ситуация изменилась после обнаружения документов в литовско-польских архивах и Городском архиве Амстердама304. Они содержат новые сведения о важных обстоятельствах биографии этого человека от рождения до прибытия в Голландию Великого посольства.

Илья Копиевич (Eliasz Kopiiewicz) родился в белорусских землях Великого княжества Литовского в семье мелкопоместного шляхтича протестантского вероисповедания в 1651 году305. Скорее всего, в городке Койданов (ныне Дзержинск) или, в нескольких десятках километров от него, Копыле (оба сегодня находятся в Минской области)306. Здесь во владениях Радзивиллов в XVII – начале XVIII века имелись влиятельные реформатские общины, центром которых был Слуцк, где располагался кальвинистский собор и знаменитая в округе гимназия307.

В этой местности в те годы проживало немало Копиевичей, в том числе влиятельных лиц духовного звания308. Самым известным среди них был племянник Ильи Богуслав Копиевич, в разное время занимавший должности начальника и суперинтенданта округа. В 1717–1718 годах по делам общины он совершил поездку в Германию, Шотландию и Англию, где удостоился аудиенции у короля Георга I. Богуслав также несколько лет был проректором Слуцкой гимназии и строил планы об открытии в Койданове новой, третьей в Великом княжестве Литовском309.

За полстолетия до Богуслава, в 1660–1662 годах, в Слуцкой гимназии преподавательскую должность занимал еще один Копиевич, Филипп310. В 1663 году он был рукоположен в священники и затем, после занятия в 1694 году должности окружного суперинтенданта, стал видной фигурой местной общины311.

Важные сведения о роде Копиевичей содержат метрические книги кальвинистских церквей округи. В частности, в кайдановской церкви была сделана запись о вступлении в брак некоей Регины Копиевич (скорее всего, сестры Ильи) с Павлом Жарнавцем, также происходившим из семьи местных протестантских пасторов312. А другая запись, от 15 октября 1676 года, сделанная в этой же церкви, свидетельствует о регистрации брака Ильи Копиевича с двенадцатилетней местной дворянкой Еленой Жидович (о браке Ильи и Елены и их отношениях будет сказано дальше).

Но вернемся к более ранним годам его биографии. Скорее всего, после первого причастия семилетний Илья пошел в койдановскую кальвинистскую школу313. В Великом княжестве Литовском в таких школах обучали тогда чтению и письму на польском, литовском и русском (в белорусских землях), а также основам латыни, счету, катехизису и Закону Божьему314. О первом драматическом эпизоде своей жизни Копиевский много позднее рассказал сам в не вошедшем в печатное издание 1700 года предисловии к переводу «Краткого собрания Льва Миротворца»315. Из этого рассказа следует, что во время Русско-польской войны 1654–1667 годов его отец пользовался покровительством русского царя, взявшего под защиту родовое поместье Копиевичей («…а отцу моему пощадил великий государь, повелевши совсем дом его сохранити, придавши караул из двух трубачей, иже оглашаша, дабы никто не посмел во двор заехати, не токмо запаляти»). Однако во время похода князя И. А. Хованского на Ляховичи оно все же было захвачено одним из русских воевод. Тогда же этот воевода – очевидно, в расчете получить выкуп за его освобождение – увез Илью в новгородские земли. Произошло это, когда тому было восемь лет («в девятом году»), скорее всего, после смерти его отца в 1659 году316.

Из плена, в который, как уверяет Копиевский, он попал вопреки царской воле («полонения, противного наказу великаго государя»), ему удалось бежать, судя по всему, в Москву, где он находился до своего освобождения в 1666 году («был под великим государем шесть лет»). Свободу же Илья получил после визита в столицу уполномоченного Великого княжества Литовского Николая Цехановецкого, с которым и вернулся на родину («По шести же летех умилосердился великий государь и повелел меня пустити в свою землю с Цехановецким, воеводою мстиславским»). Впрочем, его радость от освобождения, рассказывает дальше Копиевский, была омрачена новой бедой – по возвращении в родные края, «иезуиты, попы Римския веры» обвинили его в измене («сказоваша, что я еретик изменник передался великому государю») и убедили короля Казимира отобрать его имение317. Вряд ли, впрочем, сказанному здесь Копиевским следует полностью доверять – очевидно, что в этой автобиографической истории он всячески пытался «обелить» российскую власть и, наоборот, «очернить» польскую. Однако его нахождение в детские и юношеские годы в России не вызывает сомнений.

События следующих двадцати лет его жизни можно реконструировать на основе материалов, приведенных в упоминавшейся статье белорусских историков318. Из них можно заключить, что с 1668 года Илья большую часть времени жил сначала в Копыле или его окрестностях, а затем в Слуцке. До 1772 года он учился в слуцкой гимназии, по окончании которой стал ее преподавателем319.

Слуцкая гимназия в это время была одним из главных центров образования в ВКЛ. Общее руководство ее работой осуществлял суперинтендант евангелических церквей Новогрудского округа, резиденция которого также находилась в Слуцке. Ректор и конректор гимназии являлись лицами духовного звания и преподавали в старших и средних классах соответственно. В младших же обязанности учителей часто исполняли ее выпускники. В конце XVII – первой половине XVIII века программа обучения в ней была в целом традиционной для европейских классических гимназий. В нее входили Закон Божий, языки (польский, латинский, греческий, древнееврейский), риторика, этика, история, право, математика. Преподавание шло сначала на польском, потом на латыни, в качестве языка-посредника здесь также использовали старобелорусский320.

Работая учителем, Копиевский, называвшийся в церковных записях «братом» или «фратером», читал службу в Слуцке и его округе на похоронах местных кальвинистов321. В конце 1676 года, вскоре после женитьбы на Елене Жидович, он был рукоположен в сан священника и назначен казначеем собрания в деревню Осташино Новогрудского повета. Здесь он провел почти пять лет один, время от времени навещая оставшуюся в Слуцке жену. В 1679 году в их семье родилась дочь Екатерина. Еще через два года по протекции старшего брата Филиппа, исполнявшего обязанности нотариуса синода, Илья был переведен казначеем в Копысь, небольшой городок Оршанского повета, куда прибыл вместе с женой и дочерью. Здесь они прожили пять лет, испытывая постоянные материальные затруднения из‑за нерегулярных выплат содержания священника общиной. Вероятно, по этой причине их семейная жизнь на новом месте не сложилась: между супругами часто происходили ссоры, одна из которых в октябре 1686 года закончилась трагически.

Судя по материалам состоявшегося следствия, Илья толкнул (по другой версии ударил) Елену, вследствие чего она некоторое время спустя скончалась322. После ее трагической гибели старшины местной общины решили, что до принятия синодом решения в отношении Копиевского ему лучше уехать из Копыси в город Венгрув Подляского воеводства Царства Польского, куда его брат Филипп был переведен казначеем. Неизвестно, добрался ли до Венгрува Илья, но в мае 1687 года он был уже в Гданьске, где, скорее всего, также находился кто-то из его многочисленной родни. Тем временем стало известно решение Синода в отношении беглеца: Илья Копиевский был лишен сана и отлучен от церкви323. После этого ему ничего не оставалось, как уехать еще дальше от родных мест.

Для кальвиниста, родившегося в полиэтничном, полилингвальном и поликонфессиональном Великом княжестве Литовском (по определению Вяч. Вс. Иванова, «странном веротерпимом союзе разных религий и языков»), его выбор Голландии в качестве своего нового отечества выглядит вполне естественным324. К тому же в Республике Соединенных провинций, особенно в Амстердаме, тогда проживало немало польских единоверцев Копиевского, на помощь которых он, очевидно, мог рассчитывать325.

Встреча в Амстердаме с Петром и его окружением круто изменила жизнь Копиевского. Он принял решение отказаться от карьеры священника и целиком отдать себя просвещению «славянороссийского народа»: преподаванию, переводам, составлению и изданию учебных книг. Прибывших в составе Великого посольства дворян и волонтеров он стал обучать иностранным языкам, морскому делу, астрономии и, возможно, каким-то наукам еще. Если верить его словам, учеников у него было много, и он усиленно занимался с ними не один месяц. Об этом Копиевский, в частности, сообщал 18 декабря 1699 года в челобитной Петру: «Известно есть твоему пресветлейшему величеству, колико я князей и дворян твоего пресветлейшаго царскаго величества учил более году, а за тое не желал от них денег, аще же трудился, их ради, днем и нощию»343. Здесь же он назвал и имена некоторых из них: стольника Семена Андреевича Салтыкова, князя Осипа Ивановича Щербатова, а также некоего «татачюка» (скорее всего, также прибывшего в Голландию в составе Посольства грузинского царевича Александра Арчиловича Имеретинского из рода Багратионов)344.

Среди учеников Копиевского был и Петр Ларионов, приехавший в Амстердам вместе со своим отцом, подьячим Михайлой Ларионовым. Пользуясь возможностью дать сыну европейское образование за казенный счет, Михайло направил царю соответствующее прошение, и вскоре в расходной книге Посольства появилась запись: «реформатскому пастору Илье Федорову за учение подьячего Михайлова сына Ларионова Петра и на покупку ему латинских книг 15 золотых»345.

Параллельно с преподаванием Копиевский усиленно работал над переводами и составлением учебников. За несколько месяцев он подготовил на русском языке рукописи пособий по истории, арифметике, астрономии, латинскому языку, мореплаванию, по которым занимался со своими подопечными346.

В челобитной Головину О некоторых обстоятельствах первых месяцев этих новых занятий Копиевского мы узнаем из его челобитной главе российского дипломатического ведомства Ф. А. Головину, поданной в декабре 1697 года347. Поводом для обращения к нему стал визит к Копиевскому некоего человека за рукописью перевода учебника по мореплаванию («шыперской книги»), который к тому времени уже был им закончен348. Свой труд Копиевский этому человеку не отдал и теперь просил Головина подтвердить, что он был послан действительно от него:

Свой отказ отдать рукопись челобитчик объяснял опасением быть обманутым, поскольку работа над книгой стоила ему не только многих трудов, но и серьезных финансовых затрат. О последних Копиевский сообщает особенно подробно. По его словам, отказавшись от пастырского служения, он лишился церковных доходов, в результате чего полгода жил за счет собственных сбережений, переехал в более скромное жилище и потратил тридцать рублей из собственных средств, включая расходы на нужды своих русских учеников:

Эти подробности о понесенных им убытках Копиевский заключает подобострастным заверением о том, что совсем о них не жалеет, поскольку он понес их во имя русского царя и российского государства:

Однако все сказанное до этого момента является только прелюдией к главному содержанию челобитной – жалобе на учеников и нанесенный ими ущерб. Как выясняется дальше, они тайно переписали переведенную Копиевским «шыперскую книгу», отдали ее другому наставнику («мужику»), перешли к нему и стали насмехаться над своим прежним учителем:

Разумеется, просить Головина о том, чтобы тот вернул обратно перебежчиков и вместе с ними потерянные доходы за их обучение, было бессмысленно. Однако Копиевский вполне мог надеяться на денежную компенсацию за незаконное использование его перевода:

Никаких конкретных финансовых претензий он при этом не предъявляет, однако заявляет, что знает цену своим знаниям и затраченным усилиям:

Впрочем, дальше, как бы подсказывая Головину размер ожидаемой компенсации, Копиевский приводит пример составленной им латинско-русской грамматики, работа над которой потребовала от него гораздо меньше усилий. За эту грамматику, по его заверению, он получил 10 рублей – хотя мог продать ее и в полтора раза дороже:

Конкретная же просьба челобитчика состояла в том, чтобы Головин устроил публичное разбирательство этого случая. «Мужику» (теперь названному им «мастером») следовало приказать прийти с книгою, по которой тот учит перебежчиков, и, пригласив в качестве эксперта «наставника всех шыпров [= шкиперов] здешних», в присутствии Копиевского рассудить, кто ее автор («чия книга и наука будет»)356. Таким образом истина восторжествует, и «тот виноватый будет виноват пред Величеством Вашея Велможности Государем моим много милостивым»357. Копиевский явно рассчитывал, что после такого разбирательства ему хотя бы частично будут возмещены убытки, о которых он так подробно рассказывал Головину раньше. Впрочем, не исключено, что он надеялся на их компенсацию и без всякого разбирательства.

Скорее всего, задумывая создание русской типографии в Амстердаме, Петр сначала рассчитывал именно на Копиевского как исполнителя своей воли364. Однако у того, едва сводившего концы с концами, не было средств на заведение собственной «друкарни». В результате, вопреки ожиданиям Копиевского (о них будет сказано дальше), привилегию на печатание составленных и переведенных русских книг получил Ян Тессинг, не имевший никакого отношения ни к наукам, ни к издательскому делу. Почему Петр сделал такой выбор? Скорее всего, в первую очередь по экономическим соображениям: тратить государственные деньги на создание русской типографии за границей он не хотел (вероятно, из‑за рискованности этого предприятия), а у Тессинга, в отличие от неимущего Копиевского, денег для такого дела было предостаточно.

О том же, что первоначально Петр намеревался предоставить право издания и продажи книг в России Копиевскому, можно сделать вывод из опубликованной П. П. Пекарским челобитной Петру 4 августа 1700 года. Она была написана рукою Копиевского от имени амстердамского купца Яна де Ионга, с которым он в это время поддерживал деловые отношения (о них также пойдет речь дальше). В этом документе совершенно недвусмысленно утверждается, что сначала Петр хотел поручить печатание русских книг именно ему: «…прежде Тесинга ему был дан указ твоего пресветлейшаго царскаго величества печатать книги, яко шыперскую книгу морского плавания на русском языке и прочия». За этим утверждением, как будто в укор решению Петра, следует добавление: «И много книг он написал, точию не смеет печатать, зане Тессингу указаная… дана грамота»365.

Хотя привилегия – и, соответственно, слава издателя первых русских учебных книг – досталась Тессингу, главным исполнителем замысла Петра, вне всяких сомнений, стал Копиевский, вынужденный сотрудничать с купцом в качестве наемного работника366. За короткий срок им было издано в типографии Тессинга семь книг, в большинстве своем скромных по объему (компиляций, переводов и оригинальных текстов – провести различие здесь часто невозможно)367.

Очевидно, что статус наемного работника с самого начала не давал покоя немалым амбициям Копиевского, вследствие чего их отношения с Тессингом постоянно рождали конфликты. Во всяком случае, все известные высказывания Копиевского о купце содержат те или иные упреки в его адрес. Так, 18 декабря 1699 года он жалуется Петру, что плата, которую получает за свои труды у Тессинга, несоразмерна его стараниям. И к этому добавляет, что несмотря на такую явную несправедливость, он принял решение отказаться от поездки в Берлин к прусскому курфюрсту и остаться в Амстердаме ради служения русскому государю368.

И позже при любой возможности Копиевский во всеуслышание говорит о недооценке Тессингом его роли в создании и деятельности типографии, нерадении купца в исполнении петровского наказа по изданию русских книг и всякого рода интригах. Так, в предисловии к вышедшей уже после разрыва их отношений «Книге учащей морского плавания» он заявляет, что опубликовать ее у Тессинга он не мог из‑за козней последнего (не называя, впрочем, купца по имени): «К тому здешный житель Амстеродамский препятие великое соделал: и сам книг не печатал, и хотящым запрещал даже и сам издаше»369.

Любопытно, что Копиевский предпринял попытку публично объявить о своей главной роли в создании новой «друкарни» уже в самом начале сотрудничества с купцом. В библиотеке Амстердамского университета хранится экземпляр «Введения краткого во всякую историю», первой книги, вышедшей в типографии Тессинга. Титульный лист этого экземпляра отличается от остальных мне известных последней строкой. После названия типографии («в друкарни Ивана Андреева Тесинга») здесь следует приписка: «Юже созда Elias Федоров Копиевский». Как это понимать? Судя по всему, Копиевский первоначально напечатал какое-то количество экземпляров книги именно с таким титульным листом, чем вызвал протест Тессинга. После этого между обоими возникли препирательства, в результате которых Копиевскому пришлось уступить купцу. Он распорядился затереть на медной пластине (титульный лист книги был выгравирован) свою приписку и напечатать основную часть тиража с исправленным титульным листом. Вполне вероятно, что похожий конфликт Копиевского с Тессингом произошел и при издании обоих «номенкляторов»370. В этом случае титульные листы исправлены не были, и обе книги пришлось продавать в России без них. Любопытно также, что оба «номенклятора» лишены предисловий, неизменно присутствующих в других изданиях Копиевского. Может быть, их содержание тоже не устроило Тессинга?

Хотя большинство книг Копиевского, вышедших в типографии Тессинга, содержало всего по нескольку десятков страниц, огромный объем проделанной им за считанные месяцы работы не может не удивить. За это время он составил, перевел и опубликовал целую серию учебных пособий: по истории, арифметике, астрономии, военному делу, два трехъязычных словаря и в добавление к этому еще басни Эзопа с параллельным латинским текстом.

Очевидно, что эта работа далась ему нелегко, причем по самым разным причинам. Можно предположить, что главными среди них были не пробелы в образовании или недостаток литературных способностей, а условия работы, особенно отсутствие квалифицированных помощников и постоянные конфликты с Тессингом. Нужно также не забывать, что, выступая посредником между двумя лингвокультурными традициями, Копиевскому приходилось предпринимать немалые интеллектуальные усилия, о которых подробно говорилось в предыдущей главе. В отсутствие в Амстердаме русских рукописных книг, из которых он мог бы почерпнуть научную терминологию соответствующей тематики, он оказался в положении первопроходца, вынужденного рассчитывать почти исключительно на собственные силы371.

Впрочем, сам Копиевский все свои трудности по изданию русских книг относил исключительно на чужой счет. Как правило, он связывал их с препятствиями, чинимыми Тессингом и организацией работы в его типографии. Причем в последнем случае особенно часто жаловался на несовершенные шрифты и отсутствие умелых наборщиков со знанием языка: «…литеры еще не исправные суть, и печатники в деле, яко не умеющии языка славянороссийскаго»372.

К сказанному можно добавить, что мнение о недостаточном знании Копиевским русского языка, не раз высказывавшееся исследователями раньше, при внимательном знакомстве с текстами его книг, а также челобитных Петру и Головину явно требует пересмотра. Эти тексты свидетельствуют, скорее, как раз об обратном373. «Славянороссийский диалект» Копиевского, действительно, содержит немало украинизмов, полонизмов и галлицизмов, однако такое смешение было естественным для языка Московской Руси конца XVII – начала XVIII века374.

Летом 1700 года Копиевский окончательно прекращает отношения с Тессингом и для продолжения издания книг, обещанных им Петру, создает новую типографию375. Теперь при финансовом участии другого амстердамского купца, Яна де Ионга, так же как и Тессинг торговавшего в России и знакомого с Петром лично376.

Первой из новой «друкарни» выходит двуязычная латинская грамматика, специально адресованная русскому читателю377. В предисловии к ней Копиевский традиционно сетует на затраченные им непомерные усилия в процессе ее издания, на понесенные финансовые издержки и на отсутствие в его распоряжении знающих славянский язык наборщиков. И добавляет, что все эти трудности довели его даже до душевного расстройства. На русском (текст предисловия дается сначала на латыни) эти его сетования звучат особенно выразительно:

Привилегию на продажу «Латинской грамматики» в Голландии и Вестфалии Копиевский получил 17 сентября 1700 года от правительства Республики Соединенных провинций379. Однако не вызывает сомнений, что он рассчитывал на распространение ее в России, чему мешала монополия на ввоз в страну книг славянской печати, выданная Петром на 15 лет Тессингу. Чтобы обойти это препятствие, 4 августа 1700 года от имени де Ионга Копиевский составляет челобитную Петру с просьбой разрешить продажу в «великороссийском государстве» книг «латинския с русским толкованием»380. Судя по тому, что тираж «Латинской грамматики» вскоре попал в Россию, эта просьба Копиевского/де Ионга была удовлетворена. На это указывают и процитированные выше слова Копиевского о том, что ему удалось организовать отправку книги в Россию «последними караванами» (очевидно, перед окончанием навигации)381. На том же основании привилегию Тессинга могла обойти и другая книга Копиевского – панегирик на взятие Азова, написанный «стихами поетыцкими»382. Как и Латинская грамматика, она имела второй заголовок «Gloria triumphorum & trophaeorum» и была двуязычной (хотя русский текст в ней, безусловно доминировал). Здесь уместно добавить, что вряд ли компаньоны рассчитывали на коммерческий успех от продаж этого издания. Скорее, они преследовали иную цель: получить указ Петра, разрешающий распространять в России изданные ими книги. И очень похоже, что вскоре они такого разрешения добились – скорее всего, в устной форме. Во всяком случае, в предисловии к «Книге учащей морского плавания» – третьей, изданной при участии де Ионга, Копиевский заявляет, что вышла она по распоряжению Петра: «…дан мне был указ Великаго Государя на печатование сея книги»383. Дальше он снова сетует на трудности его трудов в новой типографии и признается, что они были настолько изнурительны, что стоили ему душевного расстройства: «избыточных ради трудов преогорчих душу мою, сам един труждаяся и в строении книг, и в друкарне, обучая мастеров в сицевом деле»384.

На «Книге учащей морского плавания» сотрудничество Копиевского с де Ионгом и прервалось. Вскоре после того как она была напечатана, между ними возник спор, завершившийся в 1702 году судебным разбирательством, инициированным де Ионгом.

О сути конфликта между партнерами можно получить представление из челобитной де Ионга Петру от июля 1703 года, где купец жалуется, что был ограблен «обманщиком Ильей Копиевским». Грабеж же, по его словам, заключался в том, что из изданной за его счет «Книги учащей морского плавания» тот изъял «четыре листа или 32 страницы с фигурами» и скрылся с ними за границей («держится ныне в Польше или в Пруссах»)385. После этого де Ионг сетует царю, что книги, в издание которых им были вложены собственные средства, продаются в России плохо: «Я печатанием книг и похвальных виршей к пользе вашего царскаго величества много убытку имею, понеже купцов и охотников в землях вашего царскаго величества зело мало»386.

Конкретные обстоятельства разрыва отношений Копиевского с де Ионгом содержит документ, недавно обнаруженный в Городском архиве Амстердама387. Помимо подтверждения совершенной Копиевским кражи, он включает и другие подробности, относящиеся к истории конфликта между обоими. Документ этот представляет собой черновик нотариального акта, составленного нотариусом Питером ван дер Мейленом в ответ на обращение к нему Яна де Ионга. По всей вероятности, заверенная копия этого акта была выдана заявителю и впоследствии стала основанием для подачи им судебного иска к Копиевскому. Из содержания документа становятся яснее туманные обвинения в адрес Копиевского в процитированном выше фрагменте письма де Ионга Петру от июля 1703 года.

Помимо этого письма де Ионга, необходимый контекст для понимания содержания нотариального акта дает исследование Т. А. Быковой388. Из него следует, что весной 1702 года между компаньонами произошел окончательный разрыв отношений, за которым последовал отъезд Копиевского в Берлин, а затем и судебное разбирательство. Решение суда, считает исследовательница, было в целом вынесено в пользу истца – во всяком случае, «друкарню» Копиевский должен был у де Ионга выкупать, уплачивая ему ежегодно «по сороку по четыре рубли». Хотя уже изданные в ней книги были признаны его собственностью (возможно, частично)389. Какие подробности и уточнения к этой картине добавляет документ амстердамского нотариуса?

Согласно его содержанию, 10 мая 1702 года в контору Питера ван дер Мейлена (Pieter van der Meulen) явился Ян де Ионг (Jan de Jongh) в сопровождении трех свидетелей: доктора медицины Кристофера Беккера (Christoffer Becker), священника Якоба де Ионга (Jacobus de Jong, скорее всего, родственник Яна) и господина Авраама Бремана (Abraham Breeman). Все трое заявили, что слышали, как в марте 1702 года «человек Копиевского» (Elias Federoff Copejowits) говорил им, что тот несколько раз объявлял о своем намерении покинуть Амстердам и отправиться с семьей в Берлин. При этом он якобы добавлял, что был вызван туда для продолжения своих занятий типографским делом, и показывал письмо с соответствующим приглашением. Свидетели также утверждали, что спустя несколько недель после слышанного ими Копиевский покинул свой дом, находившийся на окраине города («в самом дальнем переулке»).

Наиболее подробные сведения об отъезде Копиевского сообщил Авраам Бреман (очевидно, это и был названный в документе «человек Копиевского»). Бреман рассказал, что в конце марта 1702 года, незадолго до того, как Копиевский приостановил печатание книги Деграфа, он слышал от него о его намерении отправиться в Берлин, куда был вызван для каких-то работ по книгоизданию. В связи с необходимостью отъезда он пригласил Бремана в свой дом и предложил поступить к нему на службу печатником. Из дальнейшего рассказа Бремана следует, что это предложение он принял и приступил к работе. В последних числах месяца, по его словам, Копиевский, распродав лучшую мебель, уехал в Берлин, попросив его поторопиться с набором и печатанием книги, поскольку он сам будет занят другими делами. Однако, когда некоторое время спустя Бреман явился утром для завершения порученной ему работы, то обнаружил, что дом Копиевского опустошен и продан, печатный станок разорен (druckpers heeft afgebroken) и пропали четыре последние листа (vier laeste bladen) книги.

Подытожим теперь эти сообщения свидетелей. Из них следует, что с марта 1702 года Копиевский во всеуслышание объявлял, что собирается переехать в Берлин для продолжения там своих печатных работ. Известно, что это его намерение было связано с проектом Прусской академии по созданию русской типографии и что Копиевский действительно вел с ней переговоры390. Затем в конце месяца он уехал, потом вернулся, продал свой дом и оставшееся в нем имущество, разобрал печатный станок и, прихватив его, а также четыре последние листа книги Деграфа, работу над которой заканчивал нанятый им Авраам Бреман, тайно уехал из города навсегда. Упомянутые в документе четыре последних листа – это, скорее всего, четыре медные пластины с гравированными таблицами логарифмов, которые должны были стать в книге приложением. По-видимому, эти пластины представляли значительную материальную ценность, и Копиевский хотел каким-то образом использовать их в дальнейших тяжбах с де Ионгом.

Помимо этих подробностей конфликта Копиевского со своим компаньоном и обстоятельств появления русского учебника по мореплаванию, документ позволяет сделать два важных уточнения библиографического характера. Во‑первых, печаталась книга не в типографии Авраама Бремана, как можно понять из надписи на ее титульном листе (такой типографии в Амстердаме, судя по справочникам, никогда не существовало), а в доме/типографии Копиевского нанятым им Авраамом Бреманом. Во-вторых, работа над изданием «Книги учащей морского плавания» была закончена не в 1701 году, как свидетельствует ее титульный лист, и даже не в следующем. Документ РГАДА, о котором пойдет речь дальше, указывает на то, что окончательный вариант пособия Деграфа, включающий отсутствовавшее в ней в 1702 году приложение, был завершен не раньше 1705 года.

Документ этот – недавно обнаруженное в РГАДА письмо де Ионга к Федору Головину от февраля 1705 года391. Поскольку оно имеет смешанное содержание, приведу здесь только ту его часть, которая связана с историей книги Деграфа:

Что нового из этого отрывка мы узнаем об истории появления русской версии пособия Деграфа? Во-первых, что ко времени его написания отсутствие в ней приложения из тридцати двух страниц было каким-то образом восполнено: либо де Ионг получил их от Копиевского по суду, либо напечатал заново, взяв из голландского оригинала. Во-вторых, что прежде, чем отправить тираж книги в Россию, де Ионгу требовалось заручиться одобрением ее содержания со стороны «московских математиков». Очевидно, это было условием Головина, отклонившего первый перевод Копиевского из‑за его неудовлетворительного качества393. Поскольку книга продавалась в России, нет оснований сомневаться в том, что в этот раз его одобрение было получено. В-третьих, де Ионг заявляет о том, что права на книгу принадлежат ему («изобретатель сеа книги есмь»). Как я уже говорил в первой главе, по каким-то причинам он называет «своими» и другие книги Копиевского, как напечатанные при его финансовом участии, так и выкупленные у их автора позднее. Наконец, нельзя не обратить внимание на то, что купец выражает надежду получить государеву привилегию на продажу амстердамских книг в России – не только «штюрманской», но и других, которые также считает своими. Что касается его заявления в начале отрывка о том, что книга «всеуниженно приписанна» Головину от его имени, то это справедливо лишь отчасти, поскольку в посвящении значится и имя Копиевского: «…вернейшии и нижайшии раби Иван Иевлев сын молодой, Elias Копиевич». Почему он не упомянул здесь своего бывшего компаньона, можно легко догадаться.

Неясной из содержания письма остается просьба о получении новой привилегии на продажу в России амстердамских изданий. Как мы видели раньше, в учебнике Деграфа дважды утверждается, что он печатается по указу Петра, причем этот указ якобы распространяется и на другие, будущие издания. Зачем же было де Ионгу снова просить Головина о ходатайстве в получении новой привилегии? Может быть, печатая посвящение и предисловие к книге в 1701 году Копиевский и де Ионг поспешили, выдали обещанное за действительное? Второй возможный вариант ответа – де Ионг хотел получить привилегию исключительно для себя, не деля никаких прав с Копиевским.

С содержанием этой челобитной де Ионга удивительным образом перекликаются челобитные Копиевского Петру и Головину, обе отправленные из Гданьска в декабре того же 1705 года394. В них также речь идет о завершении работы над книгой Деграфа и получении привилегии на продажу амстердамских изданий в России. Главное отличие челобитья Копиевского состоит в том, что он объявляет пособие Деграфа своим (так же как и другие амстердамские издания) и просит у Петра привилегию для себя395. Но в них есть и еще одно существенное их отличие. Если де Ионг даже косвенно не упоминает своего бывшего партнера, Копиевский, обращаясь к Петру, не только называет имя де Ионга, но и обвиняет его в обмане, предлагая даже царю конкретный способ взыскания с него ущерба. Поскольку о содержании этой челобитной Копиевского царю будет подробно сказано дальше, остановлюсь здесь только на сведениях из его краткого письма Головину.

В нем Копиевский сообщает, что отправляет ему «Книгу морского плавания», которую просит передать Петру. К этой просьбе он добавляет, что в книге пока отсутствует приложение (очевидно, он имеет в виду таблицы логарифмов – «деклинацыи»), однако он обещает вскоре дослать его из Гданьска396. Примечательно, что здесь же он просит Головина узнать у царя, не следует ли ему допечатать какие-то из ранее изданных им книг и в каком количестве («книги, которыя имам прежде в печать издавать, и колико числом»)397. Из этих слов выходит, что он был готов продолжить в Гданьске печатание книг, ранее выходивших в Амстердаме.

Противоречивые сведения о сотрудничестве Копиевского с де Ионгом и их отношениях в приведенных документах оставляют множество неясностей и, конечно, не позволяют ответить на вопрос, кто был прав в их затяжном конфликте. Однако они дают ответ на вопрос, который немаловажен для историков русского книгопечатания петровского времени. Очевидно, что вопреки заявлениям Копиевского и де Ионга в «Книге учащей морского плавания», царской привилегии на печатание книг за границей и ввоз их в Россию в 1705 году ни тот ни другой не имел.

Разрыв отношений с де Ионгом весной 1702 года был связан с новой попыткой Копиевского найти поддержку своей издательской деятельности, к тому времени уже получившей известность в Европе. Первыми Копиевского-издателя приметили лютеранские пиетисты – еще по книгам, вышедшим в типографии Тессинга. Немцы рассчитывали с его помощью наладить печатание переводной литературы религиозного содержания для распространения в России надконфессиональной ecclesia universalis398. Намек на этот их интерес мы видим в уже цитировавшейся челобитной Копиевского Петру от 18 декабря 1699 года, где он говорит о своем отказе ехать в Берлин к «курфирстовскому величеству»399. В дальнейшем интерес к славянскому «друку» Копиевского стало проявлять находившееся под сильным влиянием пиетистов Прусское научное общество, в 1701 году получившее статус королевского. Очевидно, что на установление долговременного сотрудничества с Обществом и рассчитывал Копиевский, расставаясь с де Ионгом и спешно уезжая весной 1702 года из Амстердама в Берлин.

Первоочередная цель его поездки заключалась в проведении переговоров с руководством Общества о создании при нем типографии для печатания книг славянским шрифтом. С немецкой стороны в обсуждении перспектив сотрудничества обеих сторон и подготовке текста договора принимал участие его президент Готфрид Вильгельм Лейбниц, в то время уже прославленный ученый, член Лондонского королевского общества и иностранный член Французской академии наук. Имеются документальные свидетельства о том, что с трудами Копиевского он был знаком еще тогда, когда тот находился в Амстердаме. В ноябре 1701 года в адресованном королю Фридриху I проекте «Propagatio fidei per scientias» Лейбниц упоминал о намерениях вступить с Обществом в переговоры некоего проповедника, литовца реформатской веры, хорошо знающего славянский язык и занимающегося составлением славянского словаря400. К этим сведениям о «литовце» Лейбниц добавлял, что Петр выдал ему привилегию на печатание на славянском языке Библии и других религиозных книг, однако из‑за интриг другого лица (также не названного по имени), их издание не началось401. Потребность Общества в литературе на русском языке Лейбниц объяснял задачами миссионерской деятельности: путь протестантских проповедников в Китай – их главную цель – шел через просторы России, где им также следовало щедро нести «слово Божье». Для того же, чтоб их там гостеприимно принимали, разъяснял он, эти проповедники должны быть людьми образованными и полезными в практических делах: в геодезических измерениях, навигации, определении сторон света с помощью компаса и т. д.402

23 мая 1702 года о намерении руководства Общества приступить к переговорам с Копиевским было объявлено в издававшихся в Гамбурге «Исторических записках». Объявление это публиковалось без подписи автора, однако его содержание свидетельствует о том, что составлено оно было либо со слов Копиевского, либо им самим. В нем, в частности, сообщалось, что по привилегии царя Московии в 1698 году Элиасом Копиевичем в Амстердаме была создана славянская типография и приводился подробный список латинских названий его книг (как и во всех других списках Копиевского в трех частях: напечатанные, подготовленные к печати и запланированные). По содержанию этот список был лишь слегка обновлен по сравнению с напечатанным в 1700 году в «Латинской грамматике»403.

Весной 1702 года, вскоре после прибытия Копиевского в Берлин, переговоры начались, однако они были осложнены тем, что для ввоза книг в Россию в обход привилегии, полученной ранее Тессингом (а не Копиевским, как считал Лейбниц), требовалось разрешение Петра. Чтобы преодолеть это препятствие, в июне 1702 года Общество направило запрос («мемориал») на получение такого разрешения русскому послу в Гааге Андрею Артамоновичу Матвееву. Черновик его, включающий мало кому известные подробности деятельности Копиевского, был явно составлен не без участия его самого404. В «мемориале», в частности, сообщалось, что сначала Копиевский работал вместе с амстердамским купцом, получившим привилегию на печатание «научных и душеполезных книг», а после его смерти, хотя многие искали сотрудничества с ним, опасаясь обмана, решил уехать из Голландии. Свои же услуги Обществу, как было сказано дальше, он предложил потому, что разделял его цель «распространить свет знаний возможно шире у тех берегов и народов, которые меньше всего просвещены». После этой декларации следовало заявление о намерении Общества организовать с помощью Копиевского типографию для печатания русских книг – на выбор царя или кого-то из его доверенных лиц. Документ предполагал также и возможный порядок их распространения: изданные книги «Копиевский будет доставлять в Гамбург или Архангельск для продажи специальным уполномоченным»405.

На переговорах, затянувшихся не на один месяц, шло обсуждение конкретных условий контракта, составленных на основе предложений «мемориала». Черновик проекта контракта, включавший финансовые условия работы типографии, был составлен лично Лейбницем, окончательная же его редакция была вынесена для обсуждения на пленарных заседаниях Общества 18 и 24 августа в присутствии Копиевского. После этих обсуждений переговоры еще некоторое время продолжались заочно, пока в ноябре не были прерваны406. Все известное об этих переговорах историкам говорит о том, что они шли трудно – то ли из‑за неуступчивости сторон, то ли из‑за нежелания Петра предоставить Обществу право на распространение его печатной продукции в России.

Для Копиевского, очень рассчитывавшего на создание русской типографии в Берлине, их провал стал очередной серьезной неудачей – он лишился не только перспективы улучшить свое финансовое положение, но и возможности удовлетворить свои амбиции лучшего в Европе издателя «ученых» славянских книг. Оставшись без каких-либо источников существования, обремененный платежами по иску де Ионга, он начал искать любые возможности для возобновления своей издательской деятельности, ставшей теперь главным делом его жизни.

Не забывал Копиевский, конечно, и о своих прежних тесных связях с русским правительством, рассчитывая получить от него хоть какую-то поддержку. В ноябре 1702 года по приглашению русского посла в Дании А. П. Измайлова, с которым летом встречался в Берлине, он переезжает из Берлина в Копенгаген. Однако этот переезд не оправдал его ожиданий: кроме переводов, платы за которые ему едва хватало на жизнь, никакой помощи от русских в Дании он не получил.

Между тем интерес к Копиевскому как издателю славянских книг не угасал со стороны иностранных лингвистов и богословов евангельско-пиетистского направления. Одним из них был шведский ученый и дипломат Юхан Спарвенфельд, рассчитывавший с его помощью издать латинско-русский словарь, работе над которым он посвятил долгие годы и который считал главным трудом своей жизни407. Другим известным ученым, заинтересованным в использовании русской типографии Копиевского, был автор вышедшей в 1696 году в Оксфорде первой грамматики русского языка Генрих Лудольф408. Последний был хорошо осведомлен не только о книгах Копиевского, но и о его переговорах со шведами об издании словаря Спарвенфельда. Об этих переговорах в 1703 году он подробно сообщал в письме лектору «Конгрегации евангелизации народов» в Риме Ивану Пастричу (Ivan Paštrić, Iohannes Pastritius, Giovanni Pastrizio), допуская возможность переезда ученого «белоруса» в Швецию:

Внимание Лудольфа к Копиевскому было связано, однако, не со словарем Спарвенфельда, а с новой волной интереса немецких пиетистов к изданию религиозной литературы на русском языке. Этот интерес теперь инициировал их признанный глава – знаменитый богослов и педагог, профессор университета в Галле Август Франке. Имея обширные связи среди своих единомышленников в Европе, он вел переписку со многими из них в разных странах, включая Россию. В частности, среди его корреспондентов были пастор Глюк и его преемник Иоганн Паус, информировавшие Франке о событиях, происходивших в Москве410.

По свидетельству Копиевского, в 1702 году Франке встречался с ним в Берлине для обсуждения возможностей их будущего сотрудничества411. Через полтора года их переговоры возобновились в Копенгагене при посредничестве находившегося там Лудольфа. 15 февраля 1704 года, явно с его подачи, Копиевский направляет Франке письмо с выражением готовности приступить к изданию русских книг в Галле412. Из содержания этого письма следует, что к тому времени «типография» Копиевского уже находилась в Копенгагене, однако за нее ему еще оставалось выплатить значительную сумму – 100 империалов (1000 рублей). Извещая Франке об этом обременении, Копиевский просил его «измыслить пути, способы и средства для высвобождения типографии». Судя по сказанному в письме дальше, его финансовое положение в это время действительно было критическим. Он пишет, что готов отправиться в Галле, однако лишь при условии, что его снабдят «хоть какими-нибудь средствами на путешествие». И следом сетует на тягостные условия жизни в Копенгагене: «Что касается меня самого, то я сижу как в клетке, прельщенный господином московским послом многими посулами, однако начисто покинутый»413.

Спустя четыре дня, 19 февраля, Лудольф информировал Франке о подробностях своих переговоров с Копиевским. Он подтверждал его намерение отправиться в Галле и указывал сумму, которую Франке будет достаточно заплатить ему за славянские шрифты – 100 талеров. Из письма Лудольфа также следовало, что из‑за неуступчивости Копиевского их переговоры шли очень непросто.

До Галле Копиевский, видимо, так и не доехал, однако сделка с Франке все же была заключена: он, как и предлагал Лудольф, продал ему центнер своих шрифтов414. Это, безусловно, существенно улучшило материальное положение Копиевского, однако не оправдало его ожиданий в целом: от сотрудничества с Франке он рассчитывал получить гораздо больше. В упомянутом раньше письме от 15 февраля 1704 года он предлагал ему не славянские шрифты, а свои услуги типографа и издателя, в том числе и собственных сочинений: «Итак, – писал он, – если вам, почтеннейшему повелителю, будет благоугодно иметь в Галле московскую типографию заодно со мной и моими рукописями для продолжения сего великого дела, то я буду готов к вашим услугам»415.

Очевидно, что проданные Франке шрифты составляли лишь часть «типографии» Копиевского. Остальную он по-прежнему надеялся использовать для печатания русских книг, в частности для издания латинско-русского словаря Спарвенфельда в Швеции. Как мы уже знаем из письма Лудольфа Пастричу, посредником в переговорах с Копиевским об этом выступал магистр философии Николай Бергиус, автор вышедшего в Стокгольме в 1704 году описания религии московитов и бывший лифляндский суперинтендант416. Обсуждение условий соответствующего соглашения велось не один год и, к несчастью для Копиевского, снова находившегося в бедственном материальном положении, окончились безрезультатно. Прерваны они были, по-видимому, не из‑за его неуступчивости, а по каким-то политическим причинам, скорее всего, связанным с активизацией военных действий между Швецией и Россией417.

Из Дании Копиевский перебрался на север Польши, в Гданьск. Почему именно туда? Очень похоже, что из‑за родственных связей с кем-то из местных жителей, а также из‑за неожиданного интереса, проявленного к изданию русских календарей профессором математики Торуньской гимназии протестантского вероисповедания Павлом Патером418. Чтобы получить у короля Речи Посполитой Августа II необходимую для их печатания привилегию, 23 января 1703 года Патер обратился с соответствующим прошением к бургомистру Торуни. В прошении помимо прочего говорилось, что единственная в Европе русская типография находится в Амстердаме и что ее возглавляет Ян Копиевич (вместо Ильи Патер ошибочно назвал имя его племянника). Вскоре Патер перебрался в Гданьск, куда приехал и Копиевский, однако печатание русских календарей в Польше в силу разных обстоятельств так и не состоялось419.

Прибыл Копиевский в Гданьск, скорее всего, в середине 1705 года, где и решил возобновить издание обещанных ранее Петру русских книг. Об этом его намерении свидетельствует уже упомянутая челобитная, отправленная им царю в декабре того же года. Содержание ее включает три темы: 1) жалобу на «побравшего» его де Ионга, из‑за которого он лишился более тринадцати тысяч гульденов и своей «печатни», а также просьбу ее «освободить» и взыскать с обидчика полную сумму нанесенного им ущерба; 2) «милостиво принять» книгу Деграфа (судя по всему, она была отправлена Петру вместе с челобитной); 3) издать указ о праве Копиевского продавать его книги в России, выдав ему соответствующую «грамоту с прочетом» (то есть подлежащую оглашению привилегию наподобие выданной раньше Тессингу).

Приведу дальше текст этой челобитной целиком:

Как мы знаем, петровской привилегии «привозить и продавать» книги в России Копиевский не получил. Скорее всего, не получил он и какой-либо компенсации за ущерб, который ему якобы нанес де Ионг. Однако надежды на успех своих трудов он не потерял и руки не опустил, целиком отдавшись осуществлению своего нового проекта – составлению русской грамматики для иностранцев. Работа над книгой заняла у него несколько месяцев, и в марте 1706 года ее рукопись уже была подготовлена им к печати. Скорее всего, Копиевский сначала рассчитывал издать ее в Гданьске, однако сделать это у него не получилось в силу политических обстоятельств. Поскольку шведские войска находились недалеко от города, гданьский магистрат запретил печатать в городских типографиях книгу, включавшую посвящение Петру. Издать же ее своим «друком» Копиевский не мог, поскольку для книги требовался также латинский шрифт, которого у него не было. В итоге издателя удалось найти только в близлежащем Штольценберге, на который не распространялась юрисдикция городских властей Гданьска. Там, в мало кому известной типографии Христиана Филиппа Гольца, «Руковедение в грамматыку» и вышло421. Поскольку основной текст книги был латинским, Копиевский мог рассчитывать, что разрешение Петра на ее продажу в России будет им получено. Возможно даже, что он получил его от царя заранее в устной форме через кого-то из его приближенных еще до начала работы над ней (как и в случае с Латинской грамматикой и переводом сочинения Деграфа, о которых говорилось раньше).

Между тем в марте следующего 1707 года в Торуни расположилась штаб-квартира войск генерала Карла Ренне, и находившийся в двухстах километрах севернее Торуни Гданьск оказался под контролем русской военной администрации422. Эти военные события, очевидно, подтолкнули Копиевского к новому сближению с российскими властями. В июле он отправляется из Гданьска в Варшаву, где в то время находился Петр, там пишет прошение о поступлении на государственную службу и после принятия присяги 30 августа зачисляется переводчиком в Посольский приказ423.

Поскольку текст этой присяги содержит важные подробности, связанные с его последующей судьбой, приведу его целиком:

И в конце почерком Копиевского добавлено:

Из содержания документа можно заключить, что составлен он был в Варшаве, где в то время находилась Походная канцелярия Посольского приказа, и что Копиевскому вскоре предстояла поездка в Гданьск. Одной из целей этой поездки, как сообщал Копиевский позднее в письме к Петру, было исполнение государева наказа о покупке иностранных книг по военному искусству, для чего из царской канцелярии ему было выдано 50 ефимок. В этом же письме он сообщал, что смог найти только одну из заказанных, «Браунову артиллерию», которую и отправил Петру425. Однако в Гданьск он отправился не только и даже не столько с целью покупки книг, сколько для того, чтобы привезти остававшиеся там личные вещи и шрифты своей русской типографии.

Поступление на государственную службу стало последним крутым поворотом в биографии Копиевского. И, как и предыдущие, оно не принесло ему ни материального достатка, ни общественного признания, ни душевного покоя. К тому же его служба началась с новых несчастий: вскоре после вступления в должность, на пути из Гданьска в Варшаву, куда он направлялся со своими пожитками и «типографией», Копиевский, судя по его заявлениям, был ограблен, причем дважды.

Первый раз – шведами, отнявшими у него шрифты, которыми они вскоре начали печатать пропагандистские воззвания к населению областей, в которых шли военные действия. Из-за возникших в этой связи опасений русского правительства произошедшее получило широкую огласку и имело большой политический резонанс.

Первое известное мне упоминание об этом ограблении содержится в письме Петра царевичу Алексею от 24 февраля 1708 года426. На следующий день о случившемся и его опасных последствиях сообщалось в государевой грамоте, отправленной в Киев, Смоленск и Псков427. В ней, в частности, говорилось, что в русских городах появились «возмутителные письма», напечатанные шведами шрифтом Тессинга (на самом деле это был шрифт, изготовленный Копиевским позднее), и строго предписывалось всеми возможными средствами остановить их распространение. Более обстоятельно об этом случае рассказывалось в «Боярском приговоре» «Об открытии присылаемых от неприятеля из Данцига возмутительных писем и о задержании тех, кои с оными явятся». «Приговор» этот, составленный на основании императорского указа, зачитанного в Ближней канцелярии 1 марта 1708 года, разъяснял суть инцидента длинной цитатой из письма Петра царевичу. Приведу здесь начало этого разъяснения:

По-видимому, обеспокоенность русских властей захватом шведами шрифта Копиевского была нешуточной – как и реальная угроза, которую представляло распространение в российских владениях «переметных листов». Во всяком случае, даже спустя несколько месяцев после произошедшего, 10 июля 1708 года, Петр повторно предупреждал об опасности шведских листовок Ивана Мазепу:

Поскольку подробные обстоятельства этого ограбления не известны, остается лишь строить догадки о случившемся. И даже сомневаться в том, что Копиевский действительно был ограблен. Неужели неприятель силой отобрал у него русский шрифт, заранее зная, каким образом его можно будет использовать в военных целях? Т. А. Быкова допускает, что на самом деле никакого ограбления не было, а Копиевский, доведенный до отчаяния своими материальными трудностями, просто решил продать шведам свой «друк»430. Действительно, в челобитной Петру, отправленной в мае 1708 года, Копиевский не упоминает ни о каком ограблении шведами, сообщая ему лишь о втором ограблении, совершенном казаками: «И моих ради несчастков, в пути на меня напали казаки и тое румедишку отнели и, сверх того, били меня довольно»431. На обоснованность предположения Т. А. Быковой могут косвенно указывать и формулировки письма Петра царевичу, повторенные затем в императорских грамотах. Ни в одном из этих документов не говорится, что «друк» был взят у Копиевского силой – он просто был у него «взят». Вероятно, Т. А. Быкова обратила внимание и на сообщение Петра о том, что «мастер» был беден («не имея чем кормиться»). Для чего Петр сделал это добавление? Неужели в оправдание сделки Копиевского со шведами?

Второе ограбление Копиевского на пути из Гданьска в Варшаву, напротив, не имело широкого резонанса. Подробности о нем известны только из его челобитной, поданной больше, чем через два года после случившегося. Теперь своими обидчиками он называет не шведов, а русских – казаков из полка Карла Ренне. На реке Висла они, помимо его собственного имущества, отобрали две штуки швабского полотна на сумму тридцать ефимков, которые он вез в Варшаву по заказу графа Г. И. Головкина. Копиевский свидетельствует здесь, что полотно, купленное им за деньги графа, не было возвращено, и его стоимость не была ему компенсирована. Рассчитывая на то, что справедливость будет восстановлена, он указывает имя человека, которого надлежит привлечь к ответу: полковника Чамардина, «удержавшего» дорогостоящий заказ Головкина432. Имела ли какие-то последствия эта челобитная, неизвестно.

В первые месяцы службы в Посольской походной канцелярии Копиевский был прикомандирован к генерал-поручику артиллерии Якову Брюсу, редактировавшему тогда перевод «Брауновой артиллерии», недавно купленной им в Гданьске по поручению Петра433. Сначала он находился при Брюсе в Варшаве, а затем после нескольких переходов вместе с русским войском оказался в Смоленске. Совершенно очевидно, что это первое назначение не порадовало ни самого Копиевского, ни его начальника.

О недовольстве новым подчиненным Брюса можно судить по его письму Петру, отправленному в конце мая 1708 года, где он просит перевести Копиевского в Москву под начало ведавшего посольскими делами Гавриила Головкина. Брюс объяснял свою просьбу тем, что в Москве от него будет больше пользы, и даже называл книги, переводами которых он мог бы там заняться:

Почти одновременно с Брюсом к Петру с похожей просьбой обратился также Копиевский, ссылаясь на свою усталость от разъездов и желание регулярно получать содержание, соответствующее его должности:

Оба прошения были Петром удовлетворены, хотя и не сразу: Копиевский был отозван из Смоленска в Москву по распоряжению Головкина только 4 сентября 1708 года. Ему был установлен ежегодный оклад и дано первое задание – перевести во исполнение государевой воли «Введение в европейскую историю» Самуэля Пуфендорфа:

Из приложенного к этому распоряжению Головкина письма следовало, что секретарю и дьякам по прибытии Копиевского в Москву надлежало составить «указ Великого Государя, что ему быть в службе Его Ц. В. в Посольском приказе для переводу книг с иностранных языков (которых он умеет, а именно Латинскаго, Немецкаго и Голанскаго) на руской…»437. Еще из одного документа Посольской канцелярии мы узнаем, что 27 сентября 1708 года Копиевский с этим письмом явился в Приказ и что указ о его назначении был готов уже на следующий день438.

О жизни и работе Копиевского в Москве известно не очень много. Он трудился над несколькими переводами, однако по каким-то причинам ни один из них не был опубликован. Рукопись «Истории» Пуфендорфа, над которой ему было велено работать при поступлении на службу, осталась неизданной в бумагах Посольского приказа439. Помимо нее, до нас дошла еще рукопись его перевода «Истории Александра Македонского» Квинта Курция Руфа440. По сообщению вдовы Копиевского, среди завершенных им переводов были также три катехизиса. Вызванная 19 октября 1715 года в Посольский приказ на допрос, она свидетельствовала, что это были «три книги катизмусы», которые ее муж «сочинил и написал на словенском языке своею рукою… о разных верах, выбирая из разных книг с латинского, з галанскаго, с полского языков»441. Эти рукописи, по ее утверждению, были переданы им П. П. Шафирову. Позднее она же принесла в Приказ еще черновики сделанных Копиевским переводов каких-то книг Ветхого и Нового Заветов и незаконченный латинско-польский лексикон442.

Известно еще, что помимо переводов в Посольском приказе Копиевский принимал экзамены на знание языков у поступающих на службу. В частности, в 1710 году у Петра Ларионова – того самого, отец которого Михайло двенадцатью годами раньше подверг его публичному унижению и насмешкам, а теперь в качестве старшего подьячего ведал первым повытьем Посольского приказа443. В прошедшие после учебы у Копиевского годы Петр продолжал свое образование в Европе и работал в российской дипломатической миссии во Франции444. Теперь, по возвращении в Москву, он подал в Посольский приказ прошение о назначении на должность, соответствующую его знаниям и опыту («чином и государевым жалованьем против наук моих и трудов»). На основании этого прошения 11 января 1710 года в Приказе было решено «освидетельствовать его в науке иностранных языков». Назначенная для этого экзаменационная комиссия состояла из трех переводчиков: Михаила Шафирова (младшего брата вице-канцлера барона П. П. Шафирова), Матвея Белецкого и Ильи Копиевского. Они проверили Петра на знания латинского, немецкого, французского и голландского языков и пришли к заключению, что он «в науках оных языков искусен и переводчиком тех языков может быть свободно»445.

Больше никаких примечательных известий о московском периоде жизни Копиевского и его трудах в Посольском приказе не известно. Отсутствие заметных следов его деятельности в государственных документах и особенно тот факт, что за семь лет им не было опубликовано ни одной книги, дают историкам повод говорить о частичной утрате им работоспособности446. Намеки на это действительно можно найти уже в документах о приеме Копиевского на службу. Так, в письме Головкина дьякам и секретарю Посольского приказа после подтверждения государева распоряжения о переводе Копиевским «Истории» Пуфендорфа дается наказ тщательно контролировать его работу: «и вы в том его понуждайте, чтоб с прилежанием оную переводил»447. А в петровском указе о принятии Копиевского в должность о том же самом говорится еще более определенно: «…чтобы он, сыскав Гисторию Буфендорфову, с Латинского или Немецкого языка переводил на русское реченье с прилежанием, и в том его понуждать, дабы он в переводе оной книги продолжения не чинил»448.

Кое-что о московском периоде биографии Копиевского можно узнать еще из трех документов, составленных после его смерти. Все они недвусмысленно говорят об одном – достатка в его московском доме не было и близко. Первые два – прошения о материальной помощи его семье, лишившейся кормильца. 8 октября 1714 года его вдова составила в Посольском приказе челобитную, в которой сокрушалась, что от мужа ей досталось множество долгов: «…муж мой умре, а после ево остались долги многие, и мне рабе Вашей немочно тех долгов после ево оплатить». К этому она прибавляла, что в доме нет денег даже на то, «чтоб его погребсти»449. Об оставшихся после Копиевского долгах и бедственном положении осиротевшей семьи говорится и в поданном его вдовой в январе 1715 года прошении о выдаче ей его годового жалованья450. Последнее свидетельство бедности семьи Копиевских – уже не раз процитированный допрос в Посольском приказе, в ходе которого вдова покойного сообщила, что в счет долга в 8 рублей была вынуждена заложить «з десять» оставшихся после мужа латинских книг «жене Фонзалена» (возможно, имея в виду жену инженера-полковника, «немчина», Вильяма фон Залена)451.

В феврале 1710 года, когда Копиевский трудился переводчиком в Посольском приказе в Москве, в разделе «Новости литературы» авторитетного французского периодического издания «Журналь де треву» под заголовком «Из Московии» была опубликована заметка об успехах культурных преобразований Петра:

Дальше в заметке приводились названия семи книг, напечатанных в Москве гражданским шрифтом в 1708–1709 годах, и отдельно следовало добавление: «Илья Копиевич переводит Квинта Курция на тот же язык. Скоро появится и много других книг»467.

В июньском номере «Журналь» за тот же год литературные вести из Московии начинались уже сразу с имени Копиевского: «Очень высоко оценен элегантный перевод Горация на славянский язык, который царь приказал сделать господину Илье Копиевичу, одному из своих секретарей, автору славянского перевода Квинта Курция и нескольких других книг»468. Наконец, в сентябрьском номере следующего 1711 года в заметке «Новая литература из Московии» сведения о Копиевском и его трудах давались читателям в подробностях. Начиналась заметка с повторения традиционного в Европе того времени суждения о бедственном положении наук в России, после которого шло описание успехов военных реформ Петра, и вслед за этим описанием приводились свидетельства его первых успешных преобразований в области словесности:

Сразу после этих слов называлось имя Копиевского как человека, более других русских способствовавшего устремлениям Петра по просвещению народа: «Илья Копиевич – тот из его подданных, кто лучше всех помог в осуществлении его замыслов в области литературы» (Elie Kopieuvicz est celui de tous ses sujets qui a le mieux servi ses desseins pour la literature)470. Затем воздавалась хвала его таланту и усердию: «…произведения, которые он уже опубликовал и подготовил к публикации, являются неоспоримыми доказательствами щедрости его счастливого гения и его неустанной преданности работе»471. И в самом конце приводился список из двадцати четырех названий книг Копиевского во французском переводе – изданных, подготовленных к печати и тех, работу над которыми он только планировал472.

В скором времени фрагменты этих сообщений появились в лондонском периодическом издании Memoirs of Literature, опубликованном иммигрировавшим в Англию гугенотом Мишелем де Ла Рош. Заметка от 27 марта 1710 года была почти дословным переводом заметки в февральском номере «Журналь» за этот же год. Она также заканчивалась известием о том, что Илья Копиевич переводит Квинта Курция, и обещанием, что в скором будущем благодаря его стараниям выйдет еще несколько русских книг473. Дополнением к ней стало сообщение от 17 июля, целиком посвященное Копиевскому: «Илья Копиевич, один из секретарей его Царского Величества, опубликовал по указу этого государя прекрасный перевод Горация на славянский язык. Этот джентльмен также перевел Квинта Курция и несколько других книг на язык Московии»474.

Благодаря этим публикациям имя Копиевского и его просветительская деятельность в России стали достоянием многих представителей европейского ученого сообщества и сведения о нем вошли в авторитетные словари и энциклопедии475. Сначала – во второе издание «Большого исторического словаря» Морери (1740), где повторялись сообщения «Журналь де треву» за сентябрь 1711 года (в том числе и ошибочное утверждение о том, что Копиевский был урожденным московитом и что Петр в 1698 году взял его с собой в Великое посольство)476. А затем – в знаменитый биографический словарь Мишо, также почти дословно пересказывавший сообщения «Журналь». Копиевский был назван здесь русским филологом XVII века, который своими способностями привлек внимание царя Петра и вследствие благодеяний своего господина «достиг больших успехов в словесности и истории» (fit de grands progrès dans la litterature et dans la histoire)477.

Возможно, именно на эту статью словаря Мишо отозвался Пушкин, поместив Копиевского в «Арапе Петра Великого» в число образованнейших людей из окружения царя: «Ибрагим видал Петра в сенате, оспориваемого Бутурлиным и Долгоруким, разбирающего важные запросы законодательства, в адмиралтейской коллегии утверждающего морское величие России, видел его с Феофаном, Гавриилом Бужинским и Копиевичем…»478 Хотя во время работы над романом он мог уже пользоваться и другими, русскими материалами.

В России имя Копиевского впервые кратко упоминалось в словаре Новикова: «Копиевич, Илия, сочинил стихами панагирик, или похвальное слово на победы Петра Великаго; также сочинил Латинскую с Российским грамматику, и перевел книгу Деграфа, или морское плавание. Все сии книги напечатаны 1700 и 1701 годов в Амстердаме»479. Через полстолетия более подробные сведения о нем привел Н. И. Греч – сначала в «Сыне отечества», а затем в двух обзорах русской литературы480. Он стал первым, кто сообщил русским читателям о Копиевском как о переводчике и издателе, хотя и не выделял особенно его роль в петровских преобразованиях. Сразу после Греча о Копиевском как писателе и переводчике напомнил А. А. Писарев. Его статья повторяла некоторые фактические ошибки, допущенные в публикациях Греча, однако включала и новое для русского читателя: перевод заметки из сентябрьского номера «Журналь де треву» за 1711 год с перечнем названий книг Копиевского481. Не делая вывода о выдающемся вкладе Копиевского в культурные преобразования петровского времени, А. А. Писарев тем не менее указал на необходимость более обстоятельного изучения его биографии и его литературного наследия. Этими несколькими заметками и статьями исчерпываются публикации на русском языке о Копиевском до того, как Пушкин включил его в круг приближенных царя в «Арапе Петра Великого».

Складывается впечатление, что подчеркивание весомости вклада Копиевского в русскую культуру петровского времени в иностранных энциклопедиях и словарях XVIII–XIX веков целиком обязано заметкам в «Журналь де треву». В этой связи вполне логично предположить, что тщеславный Копиевский сам эти заметки и писал482. Однако на поверку это предположение выглядит не слишком убедительно. В сентябрьском номере «Журналь» за 1711 год, например, говорится, что «царь, видя в этом молодом московите ум и расположенность к наукам, послал его в 1698 г. в Голландию»483. Сам Копиевский вряд ли мог такое написать – не только потому, что это не соответствовало действительности в принципе, но также и потому, что в ученом мире Европы начала XVIII века он был небезызвестным человеком, не делавшим тайны из своего происхождения и вероисповедания. Трудно предположить также, что он во всеуслышание бесстыдно объявлял о не существовавших публикациях своих переводов Горация и Квинта Курция – такой обман также мог быть сразу обнаружен сведущими людьми. Имеется гораздо больше оснований считать, что во французский журнал эти сообщения писал не он – или, если все же он, то только, так сказать, отчасти. Скажем, Копиевский вполне мог переправлять во Францию заметки о литературной жизни в России на латыни (о том, что он владел французским, нигде нет никаких упоминаний), которые затем кем-то переводились, редактировались и печатались в «Журналь». Однако все могло быть и иначе. Например, что писавший эти сообщения француз был знаком по крайней мере с одним из печатных списков книг Копиевского и имел связи с Россией484. А может быть, материалом для этих публикаций стали сведения, ранее опубликованные в Германии и включавшие список латинских названий книг Копиевского?485 Но почему во французском журнале Копиевский представляется ключевой фигурой в петровских преобразованиях культуры начала XVIII века? Ответ на этот вопрос остается открытым. Как, впрочем, и многие другие, связанные с биографией этого человека, его сочинениями и деятельностью по просвещению «славянороссийского народа» в целом.

Очевидно, что практика упорядочивания переводов существовала в России и до Петра. Что мы о ней знаем? В каких направлениях она осуществлялась? Каким образом ее реализовывали светские и духовные власти? В качестве еще одного введения к заявленному в этой части книги сюжету попробуем найти ответы на эти вопросы – хотя бы самые общие и приблизительные.

В случае с церковной печатью картина вырисовывается достаточно отчетливо. Как известно, в XVII веке особое внимание к содержанию печатных книг светские и духовные власти стали проявлять в ходе реформы Никона, когда к работе над новыми переводами богослужебных текстов были привлечены наиболее авторитетные ученые-богословы и знатоки языков (греческого и славянского). Они предлагали свои исправления, которые после обсуждения церковными иерархами выносились на церковный собор и после одобрения им становились каноническими для русского православия501. В новых изданиях над точным соответствием утвержденных исправлений печатному тексту устанавливался строгий надзор справщиков Правильной палаты типографии Московского печатного двора502. Что же касается книг, изданных здесь раньше, то они массово изымались из церквей и монастырей и заменялись новоисправленными503. Церковный надзор осуществлялся и в отношении ввозившихся в Московское государство изданий Юго-Западной Руси: они подвергались предварительному досмотру Патриархом или другими церковными иерархами. В этом случае опасность виделась в возможном «латинском» влиянии на содержание переводов, в первую очередь католическом504. Власти предпринимали попытки «нормализации» содержания также рукописных богослужебных книг, однако они были не столь решительными и, по понятным причинам, гораздо менее успешными505.

Что касается переводных печатных книг светского содержания, то, поскольку до начала XVIII века в России была издана только одна, никакой необходимости в «нормализации» переводов до этого времени не было506. Не была она, по-видимому, актуальной также для переводных рукописных книг, хотя и по другим причинам. О процессе их создания, распространении, репертуаре (о нем см. в первой главе) и количестве имевших хождение копий на сегодняшний день имеется только самое общее представление. Немного также известно о том, кто их переводил, переписывал и распространял. Тем не менее обрисовать примерную картину их создания и распространения в российском обществе до начала массового книгопечатания петровского времени все же можно.

Сначала иностранные книги (чаще всего печатные) по индивидуальным заказам переводили служащие Посольского приказа, после чего их рукописи, также по индивидуальным заказам, тиражировались: копировались подьячими, дьячками и просто людьми, как тогда говорили, «охочими до чтения». В процессе копирования переписчики далеко не всегда заботились о точности воспроизведения исходного текста, зачастую считая возможным его «улучшить» по своему разумению (сократить, добавить что-нибудь от себя, заменить непонятные слова другими и т. д.). Эти более-менее точные копии переводов они «списывали» в отдельные тетради, которые затем сшивались их владельцами в конволюты вместе с какими-то другими сочинениями, часто самой разнообразной тематики. Либо по отдельности, либо в составе конволютов они затем разными путями (нередко через вторые и третьи руки) попадали на рынки, где продавались вместе с печатными книгами и другими товарами, не имевшими к ним никакого отношения. В Москве начала XVIII века, например, их можно было встретить не только в книжном, но также «самопальном» и «овошном» рядах507.

Поскольку содержание рукописных переводов светской литературы в большинстве случаев не составляло общественной значимости, будучи либо чисто практически-прикладным (например, лечебники), либо отвлеченно-умозрительным (например, истории Троянского цикла), потребность в их «нормализации» у властей не возникала. В результате языковые стандарты в переводах, в том числе и научно-технического содержания, были мало упорядочены508.

Очевидно, что в новых изданиях петровского времени массовое распространение научных знаний на русском языке требовало специальных организационных усилий. И самодержавная власть Петра способствовала их успеху. В частности, облегчала быстрое и неукоснительное исполнение указаний царя, связанных не только с тематическим репертуаром печатной продукции, ее содержанием, тиражами, но и переводами конкретных текстов.

В большинстве случаев Петр сам отбирал книги для перевода, формируя тем самым библиотеку научных изданий российских читателей. В условиях продолжавшейся войны со шведами значительную ее часть составляли предназначенные для решения практических задач текущей внешней политики России сочинения по военному искусству, инженерному делу, кораблестроению509. Однако, не ограничиваясь этими чисто утилитарными знаниями, Петр включил в русскую научную библиотеку также сочинения по истории, географии, праву и разного рода литературу универсального содержания510. В целом же она была призвана служить разностороннему просвещению подданных царя во имя создания новой России, главной его цели. Впрочем, выбор конкретных сочинений Петром, по-видимому, определяли также и разного рода случайные обстоятельства. Так, на одном из праздников после возвращения из персидского похода 1722–1723 годов он рассуждал о языческой религии и, узнав от кого-то из присутствовавших про сочинение Аполлодора, немедленно приказал Синоду сделать его перевод. Петр также распорядился, чтобы Феофан Прокопович снабдил этот перевод предисловием, разъясняющим пользу труда язычника для православного читателя511.

Примечательно, что, отдавая распоряжения о переводах десятков книг, Петр, как и во всех других случаях, не терпел никаких проволочек в их исполнении. Наглядным примером этого служит опубликованная П. П. Пекарским переписка начальника Монастырского приказа графа И. А. Мусина-Пушкина с начальником Приказа книг печатного дела Ф. П. Поликарповым. В первом письме Поликарпову от 21 сентября 1718 года Мусин-Пушкин сообщал, что царь на свадьбе (sic!) у князя Голицына высказывал недовольство задержкой перевода энциклопедического труда «Об изобретателях вещей» Полидора Вергилия, порученного Ф. Л. Лопатинскому512. Спустя некоторое время он снова пишет Поликарпову о том же, предупреждая теперь о последствиях, грозящих переводчику: «Отцу Лопатинскому скажи, чтоб перевел книги, которые к нему посланы. А великий государь часто изволит напоминать, для чего долго не присылаются, и что бы не навел гневу…»513 Наконец, в третьем письме Поликарпову Мусин-Пушкин опять сообщает ему о недовольстве Петра в связи с задержкой работы, называя конкретное наказание, грозящее переводчику: «писал я к тебе многажды о перевод книг и чтобы говорил ты отцу Лопатинскому, дабы скорее переводил, а ныне великий государь приказал, ежели не переведут книг лексикона и прочих, до того времени жалованья не выдавать, пока не переведут…»514

Одной из проблем, с которой в той или иной мере сталкивались переводчики светской литературы в петровское время, был выбор языка. Раньше было принято считать, что конец XVII века в России был периодом двуязычия, когда, согласно емкой формулировке Генриха Лудольфа, «разговаривали по-русски, а писали по-славянски»515. Эту двойственную языковую ситуацию ученый разъяснял следующим образом: «Для русских… знание славянского языка необходимо потому, что не только Св. Библия и остальные книги, по которым совершается богослужение, существуют только на славянском языке, но невозможно ни писать, ни рассуждать по каким-нибудь вопросам науки и образования, не пользуясь славянским языком»516. К этому он добавлял примечательную характеристику употребления церковнославянского («славянского») языка на письме и в разговоре: «Поэтому, чем более ученым кто-нибудь хочет казаться, тем больше примешивает он славянских выражений к своей речи или в своих писаниях, хотя некоторые и посмеиваются над теми, кто злоупотребляет славянским языком в обычной речи»517. И дальше: «Так у них и говорится, что разговаривать надо по-русски, а писать по-славянски. И большинство русских, чтобы не казаться неучами, пишут слова не так, как произносят, а так, как они должны писаться по правилам Славянской грамматики»518.

Такая характеристика двуязычия, как не раз отмечали современные исследователи, является слишком общей и не охватывает все многообразие языковой ситуации в России конца XVII века. Очевидно, что в это время русскими уже достаточно широко использовался и светский письменный язык – в Посольском приказе, частной переписке, законодательных актах, делопроизводстве и т. д.519 Однако Лудольф был, несомненно, прав в том, что письменный церковнославянский все еще сохранял ореол языка единственно «правильного». И это вполне объяснимо, поскольку практически все печатные книги, доступные российским читателям, были написаны и изданы на церковнославянском. В петровское же время этот книжный язык начинает быстро утрачивать статус нормативного, вытесняясь «простым» письменным. Как отмечал в этой связи В. М. Живов, в новом столетии «традиционный книжный язык оказывается атрибутом старой культуры… Новая культура должна была создать для себя новый язык, отличный от традиционного»520. Одним из факторов, способствовавших появлению этого нового языка, стало массовое издание переводов «ученых» книг.

Показательным примером коллизии церковнославянского и складывающегося «простого» русского письменного языка служат обстоятельства перевода «Географии» Бернхарда Варена, который Петр поручил Ф. П. Поликарпову, известному приверженцу традиционных взглядов на русский язык521. 2 июня 1717 года И. А. Мусин-Пушкин, излагая волю царя, ранее ознакомившегося с этим переводом, отправил Поликарпову письмо, передававшее критические замечания Петра: «…При сем же посылаю к тебе и географию перевода твоего, которая за неискусством либо каким переведена гораздо плохо. Того ради исправь хорошенько не высокими словами славенскими, но простым русским языком… а исправя, вели напечатать к приезду царского величества…» Дальше в письме следует приписка, сделанная Мусиным-Пушкиным собственноручно (по всей видимости, в ней также излагалась государева воля): «Со всем усердием трудися и высоких слов славенских класть не надобят, но Посольского приказу употреби слова»522.

Очевидно, что изначально Поликарпов имел иное представление о поставленной перед ним задаче. Он считал, что ученый труд Варена, написанный на латыни, следует переводить именно церковнославянским языком, а не «низким» разговорным: «не общенародным диалектом российским переводити… дабы тако изъясних высоту и красоту слова и слога авторова»523. Хотя в предисловии к рукописи своего перевода, отправленной им Петру, он заявлял, что для лучшего понимания учениками содержания «Географии» ему пришлось пойти на отдельные уступки высокому стилю: «снисходя немощи юновозрастных студентов науки сея (да не скрывается сенс от их понятия) того ради употребих наречия и сочинения общенароднаго российскаго паче, нежели славенскаго»524.

Несмотря на это обещание Поликарпова употреблять «общенародный» язык, царь, как было сказано, остался переводом недоволен и вернул рукопись ему на доработку. Однако справиться самостоятельно с ее исправлением тот или не смог в силу иного взгляда на свою задачу переводчика, или просто не захотел. Как бы то ни было, но Поликарпов перепоручил исполнение указания Петра Софронию Лихуду, который и переписал его труд «простым русским языком»525. Этот отредактированный Лихудом перевод Петр одобрил, и книга пошла в печать. Примечательно, что в предисловии к ней («К любомудрому читателю») Поликарпов признается в трудностях, с которыми столкнулся при переводе: «малым и худым кораблецем смысла моего с прочими на широкий сей океан толкования пуститися дерзнул»526. И дальше, как бы оправдываясь, добавляет, что он не следовал высоким нормам церковнославянского языка, а использовал «гражданское наречие», стремясь сохранять при этом смысл исходного текста: «Моя должность объявити, яко преводих сию не на самый высокий славенский диалект против авторова сочинения и хранения правил грамматических, но множае гражданскаго посредственнаго употреблял наречия, охраняя сенс и речи оригинала иноязычнаго»527.

Петр также вмешивался в содержание работы переводчиков, и самым непосредственным образом. Он знакомился с десятками поступавших к нему рукописей, часть из них отправлял им на доработку, затем просматривал заново исправленные и только после окончательного утверждения отдавал в печать. Мы не знаем точно, сколько из присланных царю переводов и какие именно были им отвергнуты окончательно. Однако очевидно, что заказал он их гораздо больше, чем велел в конечном итоге публиковать528.

Обычно свои критические замечания Петр доносил до переводчиков через посредников. Одним из этих посредников был И. А. Мусин-Пушкин, помимо «Географии» Варена принимавший участие в подготовке к печати «Разговоров» Эразма Роттердамского, по крайней мере двух словарей и еще какого-то количества изданий529. После учреждения Синода эта посредническая функция была частично переложена с Мусина-Пушкина на членов нового государственного органа. Впрочем, в некоторых случаях, о которых речь пойдет дальше, Петр высказывал рекомендации переводчикам и напрямую.

В конце 1708 года ему был доставлен перевод книги о механике голландского военного инженера Менно ван Кугорна, выполненный Андреем Виниусом. Познакомившись с рукописью, Петр заключил, что она требует существенной правки, однако решил не возвращать ее на доработку Виниусу, а поручить редактуру присланного перевода Якову Брюсу. Очевидно, одной из причин такого решения царя было невысокое мнение самого Виниуса о книге голландца, которое он высказал в двух письмах, осмелившись даже советовать Петру ее не печатать.

В первом, от декабря 1708 года, Виниус оправдывал несовершенство своего перевода книги «трудностью материи», имея в виду сложную терминологию автора («в ней же некоих имен без лексиконов перевести было трудно»), а также невразумительную отрывочную манеру изложения этой «материи» самим ван Кугорном: «Аще ли же явятся в переводе некоторые периоды к выразумению трудны, молю – сие не моему нерадению, но творца той книги зело сокращенному слогу приписати»530. Во втором письме, от января 1709 года, продолжая ту же тему, Виниус просит Петра взвесить необходимость печатания своего перевода, объясняя эту просьбу сомнительной ценностью сочинения Кугорна для российских читателей: «Однакож униженно молю величество ваше, дабы прежде изволил есм тот трактат выслушать и свыше данный вам разумом (sic!) разсудить, от неа какая польза людем будет ли? Понеже автор сего трактата писал зело сокращенно и прикрыто, не толико зря на пользу людскую, елико на субтильность своего философскаго письма. Однакож над всем да будет воля величества вашего»531.

С аргументами Виниуса Петр не согласился и 21 февраля 1709 года отправил перевод книги Кугорна Брюсу, указав в сопроводительном письме на необходимость исправления ошибок и устранения неясностей: «При сем же послали к вам книшку о механике купно и с переводом на словенском языке, которой со временем, когда будет досуг, выправ, понеже переводил оную Андрей Виниюс, и во многих местах есть неисправно и непонятно»532. Как известно, в этом же году книга была издана533.

Разумеется, Петр не имел возможности внимательно знакомиться со всеми переводами, которые по его указам спешно готовились к печати. Поэтому в некоторых случаях его надзор за их правильностью состоял только в предварительном просмотре русских оглавлений. О существовании такой практики свидетельствует, в частности, его указ от 30 августа 1723 года о переводе трех сочинений по экономике: «…отданные от Е. В. три экономические на немецком диалекте книги перевести на славенский и, переведши исперва оглавления, предложить к разсмотрению Е. В. немедленно»534.

Мы знаем также немало случаев, когда Петр распоряжался внести в переводы конкретные изменения и даже правил их сам. Так, например, он собственноручно внес исправления в рукопись перевода немецкой книги о землемерии, выполненного Яковом Брюсом. Этот перевод, как известно, стал первой книгой, напечатанной гражданским шрифтом535. В работу переводчиков он продолжает активно вмешиваться и в последующие годы – вплоть до последних месяцев своей жизни.

Для уяснения сути требований Петра к способу переложения европейских знаний на русский язык показательно его письмо Ивану Зотову от 25 февраля 1709 года в связи с переводом руководства по фортификации Блонделя536. Петр начинает его с похвалы стараниям Ивана при передаче в книге бесед учителя и ученика, изложенных французским автором: «розговоры зело хорошо и внятно переведены»537. Однако вслед за этим переходит к критике неточностей и неясностей, касающихся конкретных знаний, которые имели практическое значение для российских строителей военных укреплений. По сделанному переводу, указывает Петр, они не смогут извлечь из труда Блонделя самое главное: «…но как учит оной фортофикацию делат, также в табелеф мера не именовано, руты ль или тоузы, то зело темно и непонятно переведено»538. После этого он извещает Ивана, что сам внес в его рукопись необходимую правку, вклеив ее в соответствующем месте. И добавляет, что в дидактических целях им приложен и его неудачный перевод: «…которой лист, переправя, вклеили в книгу, а старай, вырезаф, при том же посылаем, где сами увидите погрешение или невнятность». Дальше Петр наказывает переводчику усвоить этот урок, особенно важный в случае сочинений, содержащих практические знания: «И того ради надлежит вам и в той книжке, которою ныне переводите, остеретца в том, дабы внятнее перевесть, а особливо те места, которыя учат, как делат».

В последнем наставлении Ивану Петр повторяет мысль, которую не раз адресовал другим переводчикам: в их деле нужно не слепо идти за языком оригинала, а делать смысл иностранного сочинения понятным русскому читателю: «и не надлежит речь от речи хранить в переводе, но точию, сенс вразумеф, на своем языке уже так писат, как внятнее может быт»539. Здесь вполне можно предположить, что эти настойчивые требования царя избегать буквализма при переложении иностранных текстов на русский язык были вызваны его неудовлетворенностью первыми изданиями иностранных книг, в которых труды европейских ученых часто переводились слово в слово540.

Очевидно, что для массового издания «ученых» книг требовались десятки умелых переводчиков, причем не только с латинского, но и с современных европейских языков. Первоначально эту роль выполняли приближенные Петра, в основном из иностранцев на русской службе, однако очень скоро они перестали справляться с быстро растущим потоком его заказов541. Тогда в помощь им пришлось искать других: среди образованных выходцев из Юго-Западной Руси, выучившихся за границей русских, а также знающих славянские языки переводчиков в других странах.

Примечательно, что подбор последних Петр осуществлял с сугубой тщательностью, вникая не только в детали, относящиеся к их профессиональной подготовке и оплате их труда, но и к специфике их работы. Об этом можно судить по его переписке с резидентом при германском императорском дворе А. П. Веселовским и И. А. Мусиным-Пушкиным 1715–1716 годов. Речь в ней в основном шла об организации переводов двух лексиконов (скорее всего, это были словари универсального содержания) и какого-то немецкого труда по юриспруденции542.

В одном из первых писем на эту тему, отправленном 16 декабря 1715 года, Петр наказывал Веселовскому приобрести указанные им книги и отправиться с ними в Прагу, чтобы там найти для них переводчиков среди учителей иезуитских школ. Предвидя предстоявшие в работе иезуитов трудности из‑за различий в чешском и русском языках, он добавлял, что готов послать им в помощь знающих латынь русских: «И как их сыщешь, надобно тебе съездить в Прагу и там в езувицких школах учителям говорить, чтоб они помянутые книги перевели на словенской язык. И о том с ними договоритесь, почем они возмут за работу от книги, и о том нам пишите ж. И понеже некоторые их речи не сходны с нашим славенским языком, и для того можем к ним прислать русских несколко человек, которые знают по-латыне и лутче могут несходные речи на нашем языке изъяснить»543. Заканчивал Петр это распоряжение призывом к адресату проявить усердие: «В сем горазда постарайся, понеже нам сие горазда нужно»544.

В следующем письме, от февраля 1716 года, Петр дает Веселовскому новые распоряжения. Он велит привлечь чехов, помимо названных трех книг, и к другим переводам, напоминая, что в помощь им будут направлены «латинники» из носителей русского языка. Здесь же он делает коррективы к своему первоначальному плану в связи с возникшими новыми обстоятельствами и дает в отношении их подробные пояснения:

Эту же тему Петр продолжает в апреле 1716 года в письме Мусину-Пушкину. Он поручает ему подыскать в России редакторов переводов и отправить их в Прагу, а для помощи им направить еще и переписчиков:

Наконец, в письме Петра Веселовскому от 8 июня 1716 года мы встречаем новые подтверждения того, что царь вникал во все подробности этого дела, даже самые незначительные:

Привлекая в качестве переводчиков иностранцев, Петр, конечно, понимал, что они могли принести пользу только на начальном этапе его грандиозного издательско-просветительского проекта. Для его же безусловного и полного успеха в первую очередь нужны были переводчики из «природных русских». Однако он также прекрасно понимал, что их подготовка – процесс нескорый, а европейские научные знания необходимы были в России безотлагательно. Так что к вопросу об их обучении он обратился лишь в конце своего царствования в наброске одного из указов548. Главная мысль Петра состояла здесь в том, что для качественного перевода «ученых» трудов одного знания иностранных языков русским людям недостаточно: им необходимо еще иметь представления о той науке, которой посвящен исходный текст: «никакой перевотчик, не умея того художества, о котором переводит, перевесть не может»549. Соответственно, чтобы добиться наилучшего результата, знающих языки следует учить наукам – и наоборот: «которые умеют языки, а художеств не умеют, тех отдат учитца художествам; а которые умеют художества, а языку не умеют, тех послат учитца языком»550. К этому соображению он добавляет другое, объясняющее первостепенную необходимость привлечения к переводам «природных русских». Им, справедливо утверждал Петр, гораздо легче переводить с иностранного языка, чем иностранцам на русский: «…и чтоб все из руских или иноземцы, кои или здес родилис, или зело малы приехали и наш язык как природной знают, понеже на (с)вой язык всегда лехче переводит, нежели (с)воево на чюжей»551. Из этого следовал очевидный вывод: в будущем переводы «ученых» книг должны делать именно они.

В дошедших до нас документах требования Петра к переводам можно сформулировать в виде четырех общих тезисов: они должны точно передавать главное содержание исходных текстов, быть понятны русским читателями, исключать второстепенные подробности и не противоречить православной вере.

Если говорить о первом, то самый известный пример здесь – это история Якоба Штелина, выразительно названная им «Петра Великаго тщательность о переводе иностранных книг на Российской язык»552. В ней речь идет о резкой критике царем перевода «Введения в европейскую историю» Самуэля Пуфендорфа, выполненного Гавриилом Бужинским. Когда Гавриил, утверждает Штелин, принес свою рукопись Петру, тот стал с нею знакомиться, сначала пребывая в благожелательном расположении духа. Однако дойдя до одной из последних глав, неожиданно сильно разгневался. Дальше представлю слово рассказчику:

Впрочем, при этих настойчивых требованиях к точности передачи содержания исходного текста, Петр не считал, что переводчик должен всегда воспроизводить его «от слова до слова». Из его наказов можно заключить, что по крайней мере в двух случаях делать сокращения в нем можно и даже необходимо. Первый – когда оригинал содержит подробности, имеющие второстепенное значение; второй – когда в нем изложены вероучения, противные православию. Необходимость сокращений первого рода он обосновывает в указе Синоду 16 сентября 1724 года в связи с переводом пространного немецкого руководства по ведению домашнего и сельского хозяйства. Царь здесь сообщает, что из присланного ему текста он удалил лишнее, приводит основания для сделанного сокращения и высказывает пожелание, которое должно впредь служить назиданием переводчикам: «…О хлебопашстве трактат выправил, [вычерня негодное,] и для примеру посылаю, дабы по сему книги перевожены были без лишних разказоф, которые время толко тратят и у чтущих охоту отемлют»555. Решение удалить подробности он предваряет общей сентенцией относительно стиля немецких книг и повторяет требование о внесении соответствующей правки в перевод: «Понеже немцы обыкли многими расказами негодными книги свои наполнят, толко для того, чтоб велики казались, чего, кроме самого дела и краткого пред всякою вещию разговора, переводит не надлежит»556.

Издание тысячными тиражами сочинений иноверцев создавало другую проблему, не связанную с языком, – необходимость соблюдения вероисповедной чистоты русских книг. Петр был обязан следить за тем, чтобы появление в России переводов сочинений католиков и протестантов не несло вреда вере его подданных. Об этой заботе свидетельствует его поручение Синоду, согласно которому из двух трактатов Пуфендорфа следовало перевести только один, «О должности человека и гражданина». Исключение же второго, «О вере христианской», Петр объяснил его ненужностью для русского читателя («понеже в другом не чаю к ползе нужде быт»)557.

Заботой о сохранении чистоты православной веры его подданных продиктован и упоминавшийся раньше указ Петра Синоду от 19 февраля 1723 года об издании перевода «Мифологической библиотеки» Аполлодора. Помимо предисловия Гавриила Бужинского, царь приказывал включить в эту книгу также отрывки из сочинений христианских писателей, критикующих заблуждения язычников: «в конце той книги окончание из христианских писаний для ведения тое книгу прочитающим, в которых обявить, како язычницы, прежде познания христианского благочестия в неверствии своем заблуждали и каковых богов имели»558.