В один из теплых, приятных дней, радующих взор золотистыми облаками, Сюзан Бейкер с удовлетворением, которым так и веяло от всей ее фигуры, опустилась в кресло в большой гостиной Инглсайда. Было уже четыре часа пополудни, и Сюзан, трудившаяся без перерыва с шести утра, чувствовала, что честно заработала час отдыха и может провести его за приятной беседой. В эту минуту Сюзан была совершенно счастлива; все шло до невероятности хорошо и благополучно в ее кухне в тот день. Доктор Джекилл не был Мистером Хайдом[1], и потому не действовал ей на нервы; а из кресла, в котором она сидела, ей был виден предмет ее особой гордости — пионы, которые она сама посадила и за которыми заботливо ухаживала. Так, как цвели эти пионы — темно-красные, серебристо-розовые и снежно-белые, — не цвели и не могли цвести пионы — ни на одной другой клумбе во всем Глене св. Марии.

На Сюзан была новая черная шелковая блузка, не уступавшая по сложности покроя ни одному из нарядов миссис Эллиот, а также белый крахмальный передник, обшитый замысловатым, ручной работы кружевом, добрых пять дюймов шириной, не говоря уже о гармонирующих с ним кружевных вставках. А посему приятное сознание того, что ее можно считать хорошо одетой женщиной, грело душу Сюзан, когда она раскрыла новый номер «Дейли Энтерпрайз» и приготовилась прочесть гленские «Заметки». Крупный заголовок на первой полосе «Энтерпрайз» извещал, что какой-то эрцгерцог Фердинанд убит в месте с чудным названием Сараево[2], но Сюзан не задержалась на этом неинтересном, несущественном сообщении; она искала что-нибудь по-настоящему важное. Ага, вот оно… «Новости Глена св. Марии». И Сюзан увлеченно приступила к чтению, произнося вслух каждую фразу, чтобы получить от нее как можно больше удовольствия.

Миссис Блайт и ее гостья, мисс Корнелия — или миссис Эллиот, — оживленно беседовали, сидя возле ведущей на крыльцо открытой двери, через которую восхитительный прохладный ветерок приносил в гостиную обольстительные ароматы сада и чарующее веселое эхо из уютного, увитого плющом уголка, где разговаривали и смеялись Рилла, мисс Оливер и Уолтер. Где бы ни появлялась Рилла Блайт, там всегда звучал смех.

Также в гостиной присутствовал — лежал, свернувшись клубочком на кушетке, — еще один обитатель Инглсайда, и его никак нельзя обойти вниманием, поскольку он обладал исключительно яркой индивидуальностью, а сверх того, имел честь быть единственным живым существом, которого Сюзан по-настоящему ненавидела.

Все кошки загадочны, но этот кот, носивший имя Доктор Джекилл и Мистер Хайд — а для краткости Док, — был втройне загадочен. Как уверяла Сюзан, он был одержим дьяволом. Начать с того, что в самом его появлении на свет было нечто сверхъестественное. Четыре года назад Рилла получила в подарок премиленького, белого как снег, с кокетливым черным пятнышком на кончике хвоста котеночка, которого назвала Снежком и о котором нежно заботилась. Сюзан невзлюбила его с первого дня, хотя не могла или не желала привести никакого разумного обоснования своей неприязни.

— Помяните мое слово, миссис докторша, дорогая, — обычно предрекала она зловещим тоном, — этот кот плохо кончит.

— Но почему вы так думаете? — спрашивала миссис Блайт.

— Я не думаю… я знаю, — вот весь ответ, которым удостаивала ее Сюзан.

Все остальные в Инглсайде считали Снежка своим любимцем; он всегда был таким чистеньким и ухоженным, на его великолепном белом костюме никогда не видели ни одного пятнышка; он так очаровательно мурлыкал и уютно сворачивался клубочком; он был неизменно и безупречно честен.

А затем в Инглсайде произошла домашняя трагедия: у Снежка родились котята!

Невозможно даже описать торжество Сюзан. Разве не уверяла она с самого начала, что этот кот окажется иллюзией и западней? Теперь они сами могут в этом убедиться!

Рилла оставила себе одного котенка, очень красивого, с необычно гладкой блестящей шерсткой, темно-желтой с оранжевыми полосками, и большими, атласными золотистыми ушками. Она назвала его Золотце; имя казалось вполне подходящим для маленького игривого существа, которое, пока оставалось котенком, не проявляло никаких признаков своей дурной натуры. Сюзан, разумеется, предупреждала всю семью, что ничего хорошего нельзя ожидать от отпрысков Снежка, этого исчадия ада; но ее пророчества, подобно пророчествам Кассандры[3], были оставлены без внимания.

Блайты так привыкли считать Снежка существом мужского пола, что продолжали употреблять местоимение «он», хотя звучало это нелепо. Посетители обычно вздрагивали, когда Рилла вскользь упоминала «котят, родившихся у нашего Снежка» или строго говорила Золотцу: «Отправляйся к своей матери, чтобы он вылизал тебе шерстку».

— Это неприлично, миссис докторша, дорогая, — с горечью говорила бедная Сюзан.

Сама она выходила из положения, называя Снежка не иначе как «животное» или «белая зверюга», и одна душа уж точно не болела, когда «животное» случайно насмерть отравилось чем-то в следующую зиму.

Через год стало очевидно, что имя Золотце совершенно не подходит рыжему котенку, и Уолтер, читавший в то время повести Стивенсона, заменил его более длинным, но точным — Доктор Джекилл и Мистер Хайд. Пребывая в расположении духа Доктора Джекилла, кот оставался ленивым, ласковым, домашним, любил мягкие подушки и был счастлив, если за ним ухаживали, его поглаживали, с ним нежничали. Особенно любил он лежать на спинке и мурлыкать в сонном удовлетворении, пока кто-нибудь почесывал его лоснящуюся шейку. Он был замечательным мурлыкой — еще никогда в Инглсайде не было кота, который мурлыкал бы так постоянно и так самозабвенно.

— Единственное, что вызывает у меня зависть к кошкам, — это их мурлыканье, — заметил однажды доктор Блайт, слушая звучную мелодию, выводимую Доком. — Нет в мире другого звука, который выражал бы более глубокое удовлетворение.

Док был очень красив; каждое его движение было сама грация; его позы отличались величественностью. Когда он, обернувшись длинным полосатым хвостом, усаживался на крыльце и подолгу, не мигая, смотрел в пространство, Блайты чувствовали, что даже египетский сфинкс не мог быть более подходящим божеством-хранителем дома.

Когда же на него находило расположение духа Мистера Хайда — что неизменно случалось перед тем, как начинались дожди или поднимался сильный ветер, — он становился диким существом с горящими глазами. Превращение всегда происходило внезапно. Он выходил из задумчивости со свирепым рычанием, бешено взвиваясь с места и впиваясь зубами в любую руку, пытающуюся остановить или приласкать его. Его мех, казалось, темнел, а глаза светились дьявольским пламенем. В такие минуты его красота была поистине сверхъестественной. Если это превращение случалось в сумерки, все в Инглсайде испытывали нечто вроде ужаса перед котом. В такие моменты он был страшным зверем, и одна только Рилла защищала его, уверяя, что он «такой славный, рыщущий котик-охотник». И он действительно «рыскал».

Доктор Джекилл любил парное молоко; Мистер Хайд презирал молоко и свирепо рычал, пожирая мясо. Доктор Джекилл спускался по лестнице так тихо, что его никто не слышал. Мистер Хайд передвигался тяжелой поступью, звучавшей как мужские шаги. Несколько раз, когда Сюзан вечером была одна в доме, он, по ее уверениям, «напугал ее до смерти», топая таким образом по лестнице. Он мог целый час неподвижно просидеть на полу посреди кухни, не сводя своих ужасных немигающих глаз с бедной Сюзан. Это самым пагубным образом действовало ей на нервы, но благоговейный страх, который она испытывала перед Мистером Хайдом, не позволял ей сделать даже робкую попытку его прогнать. Лишь однажды она решилась бросить в него щепкой, но он тут же с яростью прыгнул в ее сторону. Сюзан вылетела за дверь и больше никогда не связывалась с Мистером Хайдом — хотя потом карала за его злодеяния невинного Доктора Джекилла, выгоняя беднягу из своих владений, едва лишь он осмеливался сунуть туда нос, и лишая его лакомств, о которых он мечтал.

— «Две недели назад мисс Фейт Мередит, а также Джеральд Мередит и Джеймс Блайт, — продолжала читать Сюзан, произнося эти имена так, словно они были сладкими кусочками, которые стоило подольше подержать на языке, — возвратились из Редмондского университета домой, где их с радостью приветствовали многочисленные друзья. Джеймс Блайт, получивший год назад степень бакалавра гуманитарных наук, только что окончил первый курс медицинского факультета».

— Девушки красивее Фейт Мередит я еще не видела, — заметила мисс Корнелия, не отрываясь от работы над филейным кружевом. — Удивительно, как расцвели все дети священника, с тех пор как Розмари Уэст поселилась в их доме. Никто уже не вспоминает, какими проказниками прежде были эти четверо. А вы, Аня, душенька, сможете когда-нибудь забыть, что они вытворяли? Просто поразительно, до чего хорошие отношения сложились у них с Розмари. Она им скорее подруга, чем мачеха. Все они ее очень любят, а Уна прямо-таки преклоняется перед ней. Что же до маленького Брюса, то Уна добровольно отдалась ему в рабство. Хотя он, конечно, очарователен. Но вы когда-нибудь видели, чтобы ребенок был так похож на свою тетушку, как Брюс похож на Эллен? Он точно такой же смуглый и точно такой же решительный, как она. Я не вижу в нем ни одной черты Розмари. Норман Дуглас громогласно уверяет всех, что Брюс предназначался ему и Эллен, но аист по ошибке принес младенца в дом священника.

— Брюс обожает Джема, — заметила миссис Блайт. — Всякий раз, приходя к нам в гости, он повсюду следует за Джемом, словно верная маленькая собачонка, и с восторгом смотрит на него снизу вверх из-под своих густых черных бровей. Ради Джема он готов на что угодно — я в этом уверена.

— Джем и Фейт, похоже, собираются пожениться?

Миссис Блайт улыбнулась. Все хорошо знали, что мисс Корнелия, некогда закоренелая мужененавистница, под старость увлеклась таким интересным занятием, как сватовство.

— Пока, мисс Корнелия, они просто добрые друзья.

— Исключительно добрые, поверьте мне, — выразительно кивнула мисс Корнелия. — Мне все известно о делах нашей молодежи.

— У меня нет сомнений в том, что Мэри Ванс старается, чтобы вы не оставались в неведении, миссис Эллиот, — сказала Сюзан подчеркнуто, — но, на мой взгляд, просто возмутительно говорить, будто дети собираются пожениться.

— Дети! Джему двадцать один, а Фейт девятнадцать, — возразила мисс Корнелия. — Не следует забывать, Сюзан, что мы, пожилые люди, не единственные совершеннолетние на свете.

Возмущенная Сюзан, которая терпеть не могла никаких намеков на свой возраст — не из тщеславия, но от навязчивого страха, как бы окружающие не подумали, будто она уже слишком стара, чтобы работать, — вернулась к чтению газетных заметок.

— «В прошлую пятницу домой из Королевской учительской семинарии вернулись Карл Мередит и Ширли Блайт. Как нам стало известно, Карл получил должность школьного учителя в Харбор-Хед, и мы не сомневаемся, что он будет любим всеми учениками и добьется больших успехов в преподавательской работе».

— Ну уж, всему, что связано с жуками и пауками, он детей, наверняка, обучит, — улыбнулась мисс Корнелия. — Мистер Мередит и Розмари хотели, чтобы он после окончания семинарии сразу поступил в Редмонд, но Карл очень независимый и хочет, хотя бы частично, сам заработать на свое университетское образование. Что ж, это пойдет ему на пользу.

— «Уолтер Блайт, который последние два года преподавал в лоубриджской школе, подал заявление об уходе, — продолжала читать Сюзан, — и намерен этой осенью начать учебу в Редмондском университете».

— Достаточно ли Уолтер окреп после болезни, чтобы отправиться в Редмонд? — озабоченно спросила мисс Корнелия.

— Мы надеемся, что к осени он будет совершенно здоров, — ответила миссис Блайт. — Летний отдых на свежем воздухе поможет ему оправиться.

— Нелегко оправиться после тифа, — выразительно заметила мисс Корнелия, — особенно когда лишь чудом удалось избежать самого страшного исхода, как это было с Уолтером. Думаю, ему было бы лучше отложить поступление в университет еще на год. Но, с другой стороны, он такой целеустремленный. А Ди и Нэн тоже едут в университет?

— Да. Обе хотели еще год преподавать в школе, но Гилберт считает, что им лучше отправиться в Редмонд уже этой осенью.

— Я очень рада. Они будут приглядывать там за Уолтером, чтобы он не слишком утомлял себя учебой. Я полагаю, — продолжила мисс Корнелия, искоса бросив взгляд на Сюзан, — что, после того как меня несколько минут назад осадили, будет не совсем безопасным высказать предположение, что Джерри Мередит заглядывается на Нэн.

Сюзан проигнорировала это заявление, а миссис Блайт снова засмеялась.

— Дорогая мисс Корнелия, вы сами видите: у меня и так полно хлопот со всеми этими мальчиками и девочками, которые заглядываются друг на друга. Если бы я принимала происходящее близко к сердцу, оно этого не вынесло бы. Но я не смотрю серьезно на их отношения… мне еще слишком трудно осознать, что они стали взрослыми. Глядя на моих двух высоких сыновей, я удивляюсь, неужели они могли быть пухленькими, очаровательными младенцами, которых я целовала, ласкала, которым пела колыбельные… еще вчера… еще только вчера, мисс Корнелия. Разве не был Джем прелестнейшим младенцем в нашем старом Доме Мечты? А теперь он бакалавр гуманитарных наук и ухаживает за девушкой.

— Все мы стареем, — вздохнула мисс Корнелия.

— Единственное, что ощущает признаки старости, — призналась миссис Блайт, — это лодыжка, которую я сломала еще в Зеленых Мезонинах, когда Джози Пай вызвала меня пройти по коньку крыши дома Барри. Лодыжка у меня обычно побаливает, когда дует восточный ветер. Я не соглашусь признать, что это ревматизм, но она болит — это правда. Что же до детей, то они вместе с Мередитами собираются отлично провести лето, прежде чем вернутся осенью к упорной учебе. Это такая дружная, веселая компания. Когда они здесь, мы живем в непрерывном вихре забав и развлечений.

— Теперь, когда Ширли закончил учительскую семинарию, туда отправится Рилла?

— Этот вопрос еще не решен. По мнению Гилберта, напряженная учеба вдали от дома ей не по силам… она слишком быстро вытянулась, но еще недостаточно окрепла… рост у нее нелепо большой для девочки, которой не исполнилось и пятнадцати. Да и я сама не спешу с ней расстаться… право же, было бы ужасно, если бы в следующую зиму ни один из моих детей уже не жил со мной дома. Мы с Сюзан начали бы ссориться друг с другом только для того, чтобы нарушить однообразие нашего унылого существования.

Шутка вызывала улыбку у Сюзан. Что за мысль! Ссориться с ее дорогой «миссис докторшей»!

— А сама Рилла хочет продолжить учебу? — поинтересовалась мисс Корнелия.

— Нет. По правде говоря, Рилла — единственная из моих детей — не отличается честолюбием. Я, право, даже хотела бы, чтобы у нее было чуть больше амбиций. У нее нет никаких серьезных жизненных идеалов… Все, к чему она, как кажется, стремится, — это весело проводить время.

— А почему бы ей и не проводить его весело, миссис докторша, дорогая? — воскликнула Сюзан, которая не могла вынести ни одного слова осуждения в адрес кого-либо из обитателей Инглсайда — даже от одного из «своих». — Молоденькая девушка должна весело проводить время — в этом я абсолютно уверена. У нее еще найдется время, чтобы подумать о латыни и греческом.

— Мне хотелось бы видеть ее хоть немного более ответственной, Сюзан. И, как вы сами знаете, она очень самодовольна.

— У нее есть все основания быть довольной собой, — возразила Сюзан. — Она самая хорошенькая девушка в Глене св. Марии. Вы думаете, что все эти Макаллистеры, Крофорды и Эллиоты с той стороны гавани смогут отыскать в четырех поколениях хоть одну девушку с таким цветом лица, как у Риллы? Не смогут! Нет, миссис докторша, дорогая, я знаю свое место, но не могу позволить вам пренебрежительно отзываться о Рилле… А послушайте-ка вот это, миссис Эллиот.

Сюзан представился удобный случай рассчитаться с мисс Корнелией за намеки на любовные истории инглсайдской «детворы». Она с большим удовольствием прочла следующую заметку:

— «Миллер Дуглас отказался от намерения переехать на Запад. По его словам, добрый старый остров Принца Эдуарда вполне устраивает его, а потому он продолжит трудиться на ферме своей тети, миссис Дейвис, вдовы Алека Дейвиса».

Сюзан бросила пристальный взгляд на мисс Корнелию.

— Я слышала, миссис Эллиот, что Миллер ухаживает за Мэри Ванс.

Выстрел пробил броню невозмутимости мисс Корнелии. Ее добродушное лицо вспыхнуло.

— Я не позволю Миллеру Дугласу крутиться возле Мэри, — сухо отрезала она. — Он из плохой семьи. Сами Дугласы не желали общаться с его отцом, а его мать была из этих ужасных Диллонов с той стороны гавани.

— Насколько мне известно, миссис Эллиот, родители самой Мэри Ванс не принадлежали к тем, кого можно назвать аристократией.

— Мэри Ванс получила прекрасное воспитание, и она толковая, сообразительная, умелая девушка, — возразила мисс Корнелия. — Она может найти себе более достойную пару, чем Миллер Дуглас, поверьте мне! Ей известно, что я об этом думаю, а Мэри еще никогда меня не ослушалась.

— Ну, думаю, вам не о чем беспокоиться, миссис Эллиот, поскольку вдова Алека Дейвиса так же решительно настроена против этого брака, как и вы. Она говорит, что ни один из ее племянников никогда не женится на безродной девушке, вроде Мэри Ванс.

Чувствуя, что одержала победу в обмене колкостями, Сюзан «вернулась к своим баранам» и прочла еще одну заметку.

— «Мы с удовольствием узнали, что мисс Оливер продолжит преподавать в школе Глена св. Марии в следующем учебном году. Предстоящие, вполне заслуженные, каникулы она проведет у себя дома, в Лоубридже».

— Я так рада, что Гертруда решила остаться, — сказала миссис Блайт. — Нам ужасно не хватало бы ее, если бы она уехала. К тому же она так благотворно влияет на Риллу, которая от нее в восторге. Они близкие подруги, несмотря на разницу в возрасте.

— Кажется, говорили, что она выходит замуж?

— Разговоры об этом шли, но, как я поняла, свадьбу отложили на год.

— Кто жених?

— Роберт Грант, молодой адвокат из Шарлоттауна. Надеюсь, Гертруда будет счастлива. Жизнь у нее была невеселой; на ее долю выпало множество лишений, и она с ужасной остротой переживает все происходящее вокруг нее. Ее первая молодость позади, а родни у нее практически нет. Она одна на белом свете. Эта новая любовь, что так неожиданно вошла в ее жизнь, кажется таким чудесным подарком судьбы, что, боюсь, Гертруда почти не смеет верить в свое счастье. Она так пала духом, когда свадьбу пришлось отложить… хотя отсрочка имеет место явно не по вине мистера Гранта. Возникли какие-то осложнения в связи с завещанием его отца — его отец умер прошлой зимой, — так что нельзя было сыграть свадьбу, пока не будут урегулированы все юридические вопросы. Но я думаю, Гертруда считает это дурным предзнаменованием и боится, что счастье может как-то ускользнуть от нее.

— Недопустимо, миссис докторша, дорогая, так привязываться всей душой к смертному существу, — торжественно заявила Сюзан.

— Мистер Грант так же сильно влюблен в Гертруду, как и она в него, Сюзан. Вовсе не ему она не доверяет… она не доверяет судьбе. Интерес ко всему мистическому у нее в характере. Некоторые, как я полагаю, назвали бы ее суеверной. Она очень верит своими снам и, несмотря на все наши насмешки, не отказывается от своего странного убеждения, будто они могут быть вещими. Хотя, должна признаться, некоторые из ее снов… нет, право же, не хватало еще, чтобы Гилберт услышал, как я намекаю на такую ересь… Что там еще такое, Сюзан? — поинтересовалась миссис Блайт, так как у Сюзан вырвался возглас удивления.

— Только послушайте, миссис докторша, дорогая! «Миссис София Крофорд решила покинуть свой дом в Лоубридже и в ближайшее время поселится у своей племянницы, миссис Крофорд». Да это же моя родная кузина София, миссис докторша, дорогая! Мы с ней поссорились еще в детстве — из-за того, кому в воскресной школе достанется открытка, на которой в венке из розочек было написано «Бог — это Любовь», — и с тех пор друг с другом не разговаривали. А теперь она переезжает сюда и будет жить прямо через дорогу от нас!

— Вам придется забыть старую вражду, Сюзан. Никак не годится быть в натянутых отношениях с соседями.

— Ссору затеяла кузина София, так что ей и делать первый шаг к примирению, миссис докторша, дорогая, — высокомерно заявила Сюзан. — Если она сделает его, то надеюсь, что я достаточно хорошая христианка, чтобы пойти ей навстречу. Оптимизмом София никогда не отличалась и своим унынием вечно портила всем настроение. Когда я видела ее в последний раз, на лице у нее была тысяча — или около того — горестных морщин… все от беспокойства и дурных предчувствий. Как она рыдала на похоронах своего первого мужа! Это было что-то ужасное! Но не прошло и года, как она снова вышла замуж… Следующая заметка, как я вижу, посвящена описанию праздничной службы в нашей церкви в прошлое воскресенье. Отмечается, что украшения были великолепны.

— Кстати, об украшениях… Мистер Прайор очень неодобрительно относится к цветам в церкви, — заметила мисс Корнелия. — Когда этот человек только переехал сюда из Лоубриджа, я предупреждала, что без неприятностей не обойдется. А уж назначать его церковным старостой никак не следовало… это была ошибка, и мы еще о ней пожалеем, поверьте мне! Я слышала, как он говорил, что, если девушки продолжат «замусоривать церковную кафедру сорняками», он перестанет посещать церковь.

— Дела в нашей церкви шли прекрасно, до того как в Глен переехал Луна с Бакенбардами, и, по моему глубокому убеждению, дела пойдут так же хорошо, когда он нашу церковь покинет, — отозвалась Сюзан.

— Да кто, скажите на милость, дал ему такое забавное прозвище? — засмеялась миссис Блайт.

— Лоубриджские мальчишки издавна называли его именно так, миссис докторша, дорогая. Я всегда это прозвище слышала, сколько себя помню. А причина, по всей вероятности, в том, что у него такое круглое, красное лицо с бахромой рыжеватых баков вокруг. Впрочем, произносить это прозвище, если он поблизости и может вас слышать, довольно опасно… в этом вы можете не сомневаться! Но куда хуже, чем забавные бакенбарды, миссис докторша, дорогая, то, что он на редкость неразумный человек с превеликим множеством престранных идей. Он сейчас церковный староста и считается весьма религиозным человеком, но я прекрасно помню, миссис докторша, дорогая, как двадцать лет назад его застали на лоубриджском кладбище, когда он пас там свою корову. Я всегда вспоминаю об этом, когда он встает на собрании, чтобы произнести молитву. Ну вот, это была последняя заметка. Больше в газете ничего сколько-нибудь важного нет. У меня никогда не вызывает особого интереса то, что происходит в чужих краях. Какого-то вот тут эрцгерцога убили. Кто он такой?

— Что нам до того? — пожала плечами мисс Корнелия, еще не ведая о том, что рок уже готовит ужасный ответ на ее вопрос. — В этих балканских государствах кто-нибудь вечно кого-нибудь убивает. Для них это обычное дело, и я, право же, считаю, что нашим газетам не следует перепечатывать из европейских газет такие возмутительные сообщения. Ну, я должна идти домой. Нет, Аня, душенька, бесполезно уговаривать меня остаться к ужину. Маршалл считает, что, если меня нет дома, не стоит и ужинать — чего же еще ожидать от мужчины? Ох, спаси и помилуй! Аня, душенька, да что ж это такое с вашим котом? Припадок у него, что ли?

Дело в том, что Док внезапно бросился на коврик, на котором стояла мисс Корнелия, прижал уши, свирепо зашипел на нее, а затем одним безумным прыжком вылетел из гостиной в окно и окончательно исчез.

— Нет-нет. Он просто превратился в Мистера Хайда, а это означает, что ночью пойдет дождь или поднимется сильный ветер.

— Ну, я рада, что на этот раз он ушел и будет буянить во дворе, а не в моей кухне, — сказала Сюзан. — А я как раз собираюсь пойти и позаботиться о предстоящем ужине. Когда в доме столько народу, сколько сейчас у нас, следует своевременно думать о том, что подашь на стол.

На широкой лужайке за стенами инглсайдского дома золотистые озера солнечного света перемежались с островками манящей тени. Рилла Блайт качалась в гамаке под большой сосной; рядом, у корней той же сосны, сидела Гертруда Оливер, а Уолтер растянулся в полный рост на траве и с головой ушел в чтение рыцарского романа, в котором славные герои и красавицы давно ушедших веков вновь оживали перед ним с необыкновенной яркостью.

Рилла была «младшенькой» в семье Блайтов и постоянно кипела тайным негодованием, так как никто не верил, что она уже взрослая. Совсем скоро ей должно было исполниться пятнадцать, так что она уже называла себя пятнадцатилетней, и к тому же она была такой же высокой, как Ди и Нэн, а вдобавок почти такой хорошенькой, какой ее считала Сюзан. У нее были огромные, мечтательные карие глаза, молочно-белая кожа, усеянная маленькими золотистыми веснушками, и изящно изогнутые брови, придававшие ее лицу застенчивое, вопросительное выражение, которое вызывало у людей, особенно у юношей, желание дать на него ответ. Волосы у нее были сочного рыжевато-коричневого цвета, а маленькая ямочка над верхней губой выглядела так, словно при рождении Риллы какая-то добрая фея-крестная нажала там пальчиком. Рилла — чьи друзья, даже лучшие, не могли отрицать наличие известной доли тщеславия в ее натуре — была вполне довольна своим лицом, но волновалась из-за своей фигуры и очень хотела как-нибудь повлиять на мать, чтобы та позволила ей носить платья подлиннее. «Пышечка» в давние дни веселых игр в Долине Радуг, она была теперь невероятно худой: в этом возрасте всегда кажется, что подросток состоит преимущественно из рук и ног. Джем и Ширли терзали душу сестры, называя ее Долгоножкой. Однако ей удалось избежать обычной для подростков неуклюжести. Было в ее движениях нечто, наводившее на мысль, что она не ходит, а танцует. Ее очень баловали в семье и этим чуточку испортили, но все же, по общему мнению, Рилла Блайт была очень мила, пусть даже и не так умна, как Нэн и Ди.

Рилла, которая по-прежнему, засыпая, зажмуривала глаза так, что казалось, будто она смеется во сне, открыла их, зевнула, потянулась и улыбнулась Гертруде Оливер. Та приехала накануне вечером из Лоубриджа и ее удалось уговорить остаться, чтобы посетить вместе с Риллой и остальными танцы на маяке Четырех Ветров, которые планировались на предстоящий вечер.

— Новый день стучится в окно! Мне очень интересно, что он принесет нам.

Мисс Оливер невольно содрогнулась. Она никогда не приветствовала наступление нового дня с таким энтузиазмом, как Рилла. Она прожила на свете достаточно долго, чтобы понять, что день может принести не только радость, но и что-нибудь ужасное.

— Я думаю, что самое большое очарование каждого нового дня — это его непредсказуемость, — продолжила Рилла. — Так приятно проснуться в такое ясное золотистое утро и помечтать минут десять, прежде чем встать, воображая множество великолепных событий, которые могут произойти прежде, чем наступит вечер.

— Надеюсь, сегодня случится что-нибудь очень неожиданное, — сказала Гертруда. — Хорошо бы пришли известия, что война между Германией и Францией предотвращена.

— О… да, — пробормотала Рилла невнятно. — Я полагаю, будет ужасно, если ее не предотвратят. Но нас это по-настоящему не касается, ведь правда? Мисс Оливер, как вы думаете, надеть мне сегодня вечером белое платье или новое зеленое? Зеленое, конечно, гораздо красивее, но мне немного страшно надевать его на такие танцы — вдруг с ним что-нибудь случится, ведь танцевать будем под открытым небом, на берегу. И пожалуйста, уложите мне волосы по новой моде, хорошо?.. Еще ни одна девушка в Глене не носит такую прическу, и я произведу такую сенсацию.

— Как тебе удалось упросить твою маму позволить пойти на танцы?

— Ее уговорил Уолтер. Он знал, что сердце мое будет разбито, если я не смогу пойти. Это моя первая настоящая взрослая вечеринка, мисс Оливер, и целую неделю я не спала по ночам, думая о ней. Когда я увидела сегодня утром сияющее солнце, мне захотелось закричать от радости. Это было бы просто ужасно, если бы сегодня к вечеру пошел дождь. Думаю, я рискну и надену зеленое платье. Я хочу выглядеть как можно лучше на первой в моей жизни вечеринке. Кроме того, оно на дюйм длиннее, чем белое. А еще я надену мои серебристые туфельки. Миссис Форд прислала их мне на прошлое Рождество, и у меня еще не было случая обновить их. Они просто прелесть! Ах, мисс Оливер, я так надеюсь, что кто-нибудь из мальчиков пригласит меня танцевать. Я умру от унижения — вправду умру! — если никто меня не пригласит и мне придется весь вечер просидеть под стенкой. Конечно, Карл и Джерри не будут танцевать, потому что они сыновья священника, а иначе я могла бы надеяться, что они спасут меня от полнейшего унижения.

— У тебя будет полно кавалеров: на танцы приедут все мальчики с той стороны гавани, так что будет гораздо больше мальчиков, чем девочек.

— Как хорошо, что я не дочь священника! — засмеялась Рилла. — Бедная Фейт в такой ярости из-за того, что не сможет потанцевать сегодня вечером. Уне-то, конечно, все равно. Кто-то попытался утешить Фейт, сказав, что те, кто не танцует, будут варить молочные конфетки в кухне, и видели бы вы, какую мину она при этом состроила! Думаю, они с Джемом просидят большую часть вечера вдвоем на скалах. А вы знали, что мы все пойдем пешком до маленького ручья за старым Домом Мечты, а уже оттуда поплывем на парусных лодках к маяку? Это будет совершенно восхитительно, правда?

— Когда мне было пятнадцать, моя речь была такой же восторженной, — насмешливо сказала мисс Оливер. — Думаю, что вечеринка в самом деле обещает быть приятной для молодежи. Но мне, скорее всего, будет скучно. Никто из этих мальчиков не возьмет на себя труд пригласить на танец старую деву вроде меня. Только Джем и Уолтер пригласят меня по одному разу — из любезности. Так что ты не можешь рассчитывать на то, что я буду ждать сегодняшнего вечера с твоим трогательным восторгом юности.

— Разве вам не было весело на вашей первой вечеринке, мисс Оливер?

— Нет. Я отвратительно провела время. Я была плохо одета, некрасива, и никто не пригласил меня танцевать, кроме одного мальчика, еще более некрасивого, чем я. Он был так неуклюж, что я сразу возненавидела его… и даже он не пригласил меня на второй танец. У меня не было настоящей юности, Рилла. Это невозместимая потеря. Вот почему я так хочу, чтобы у тебя была прекрасная, счастливая юность. И я очень надеюсь, что твоя первая вечеринка станет событием, о котором ты всю жизнь будешь вспоминать с удовольствием.

— Прошлой ночью мне снилось, будто я на танцах и в самый разгар веселья замечаю, что на мне халат и домашние тапочки, — вздохнула Рилла. — Я проснулась, задохнувшись от ужаса.

— Кстати, о снах… мне приснился странный сон, — сказала мисс Оливер рассеянно. — Один из тех удивительно ярких снов, какие мне иногда снятся… не те смутные, запутанные сны, что видишь обычно… а такие же отчетливые и реальные, как сама жизнь.

— Что же вы видели во сне?

— Я стояла на ступенях крыльца, здесь, в Инглсайде, и смотрела вниз, на гленские поля. Неожиданно вдали я увидела набегающую на них длинную, серебристую, блестящую волну. Она приближалась все ближе и ближе… просто череда маленьких белых волн, как та, что набегает иногда на песчаный берег. Волны поглотили весь Глен. Я подумала: «Инглсайд высоко; волны, наверняка, не дойдут сюда», но они подходили все ближе и ближе… так стремительно, что, прежде чем я успела двинуться с места или крикнуть, они уже заплескались прямо у моих ног… и все исчезло… там, где прежде стоял Глен, не было уже ничего, кроме бушующих вод. Я попыталась отступить… и вдруг увидела, что подол моего платья мокрый от крови… и я проснулась… вся дрожа. Не нравится мне этот сон. Есть в нем какой-то зловещий смысл. Такого рода яркие сны всегда сбываются в моей жизни.

— Надеюсь, это не значит, что с востока приближается буря, чтобы испортить вечеринку, — озабоченно пробормотала Рилла.

— О неисправимые пятнадцатилетние! — сухо отозвалась мисс Оливер. — Нет, Рилла-моя-Рилла, не думаю, чтобы этот сон предвещал нечто настолько ужасное.

В атмосфере Инглсайда вот уже несколько дней ощущалось какое-то внутреннее напряжение. И только Рилла, поглощенная радостями своей собственной расцветающей жизни, его не чувствовала. Доктор Блайт теперь постоянно выглядел озабоченным и мало говорил, просматривая ежедневную газету. Джем и Уолтер живо интересовались печатавшимися в ней новостями. В тот вечер Джем нашел Уолтера в саду и взволнованно сообщил ему:

— Вот это да! Германия объявила войну Франции! Это значит, что Англия, вероятно, тоже вступит в схватку… а если она вступит… что ж, Крысолов, которого ты когда-то воображал, придет наконец к нам.

— Это было не воображение, — медленно произнес Уолтер. — Это было предчувствие… видение… Да, Джем, я действительно на миг увидел его в тот давний вечер. Что, если Англия вступит в войну?

— Ясное дело! Нам всем придется выступить ей на подмогу, — весело воскликнул Джем. — Не можем же мы оставить «седую мать морей полночных» сражаться в одиночестве, ведь правда? Но тебе не удастся отправиться на войну: тиф лишил тебя такой возможности.

Уолтер молча смотрел на голубую рябь гавани за полями Глена.

— Мы еще щенки… нам придется драться не на жизнь, а на смерть, если дойдет до настоящей схватки, — продолжил Джем бодро, взъерошивая свои рыжие кудри сильной, мускулистой и изящной смуглой рукой — рукой прирожденного хирурга, как часто думал его отец. — Вот это было бы приключение! Но я полагаю, Грей[9] или еще кто-нибудь их этих осторожных стариков уладит дело в последнюю минуту. Впрочем, это будет поистине позорище, если они покинут Францию в беде. Если же нет, мы еще увидим кое-что интересное. Ну, думаю, пора одеваться — нас ждут танцы на маяке.

Джем удалился, напевая «С сотней волынщиков мы пойдем»[10], но Уолтер еще долго стоял на том же месте. На лбу у него залегла небольшая складка. Все эти перемены надвинулись стремительно, как черная грозовая туча. Несколько дней назад никто ни о чем таком и не думал. Да и теперь казалось нелепым думать об этом. Какой-то выход, наверняка, найдется. Война представлялась чем-то адским, ужасным, отвратительным… слишком ужасным и отвратительным, чтобы такое могло происходить в двадцатом веке между цивилизованными нациями. Сама мысль о войне была чудовищна, и та угроза красоте жизни, которую война несла с собой, заставляла Уолтера чувствовать себя несчастным. Он не будет думать о ней… он решительно выбросит эту мысль из головы. Как красив родной Глен в августовскую урожайную пору со своими протянувшимися цепью тенистыми старыми фермами, возделанными полями и тихими садами! Небо на западе напоминало громадную золотистую перламутровую раковину. Далеко внизу поверхность гавани покрылась, словно инеем, светом восходящей луны. Воздух наполняли удивительной красоты звуки: сонное посвистывание малиновок, чудесное, печальное и нежное, бормотание ветра в окутанных сумраком деревьях, шелест тополей, переговаривающихся отчетливым шепотом и потряхивающих своими изящными, в форме сердечек листами, звонкий юный смех, доносящийся из окон комнат, где девушки наряжались на танцы. Мир купался в сводящей с ума прелести звуков и красок. Он, Уолтер, будет думать только об этой красоте и о глубокой, утонченной радости, которую она доставляет ему. «Во всяком случае, никто не потребует от меня, чтобы я пошел на войну, — думал он. — Как говорит Джем, тиф избавил меня от этой необходимости».

Из окна своей комнаты высунулась Рилла, уже одетая для танцев. Желтая маргаритка выскользнула из ее волос и полетела вниз с подоконника, словно золотой метеор. Рилла попыталась схватить ее, но напрасно… впрочем, в ее волосах оставалось еще вполне достаточно цветов. Мисс Оливер сплела из них венок, чтобы украсить головку своей любимицы.

— Как тихо и как красиво… разве это не замечательно? Нам предстоит великолепная ночь. Прислушайтесь, мисс Оливер… я отчетливо слышу, как звенят в Долине Радуг наши старые бубенчики. Они провисели там больше десяти лет.

— Их перезвон под порывами ветра всегда напоминает мне об эфирной, небесной музыке, которую слышали Адам и Ева в мильтоновском раю[11], — отозвалась мисс Оливер.

— Как весело мы играли в Долине Радуг, когда были маленькими, — задумчиво сказала Рилла.

Теперь никто не предавался шумным играм в Долине Радуг. Летними вечерами там было очень тихо. Уолтер любил уединяться там с книгой. Джем и Фейт часто назначали там свидания; Джерри и Нэн ходили туда, чтобы непрерывно спорить и ссориться, обсуждая серьезные теоретические вопросы — таков, казалось, был их излюбленный способ «ухаживания». А у Риллы была там своя собственная любимая лощинка среди деревьев, куда она обычно ходила, чтобы посидеть и помечтать.

— Я должна сбегать в кухню и показаться Сюзан, прежде чем мы отправимся на танцы. Она ни за что мне не простит, если я этого не сделаю.

Рилла вихрем ворвалась в сумрачную инглсайдскую кухню, где Сюзан прозаично штопала носки, и там сразу стало светлее от блеска девичьей красоты. На Рилле было зеленое платье, вышитое гирляндами маргариток, шелковые чулки и серебристые туфельки. Золотистые маргаритки были приколоты к ее волосам и к вырезу платья. Она выглядела такой хорошенькой, юной и взволнованной, что даже кузина София Крофорд не могла не залюбоваться ею… а кузина София Крофорд редко восхищалась чем-либо земным и преходящим. С тех пор как кузина София переехала в Глен, они с Сюзан успели помириться или, точнее сказать, не вспоминали о давней вражде, и кузина София часто заходила по вечерам в Инглсайд как добрая соседка. Сюзан приветствовала ее отнюдь не с восторгом, поскольку кузину нельзя было назвать приятной гостьей, приводящей всех в хорошее настроение.

— Бывают гости, чей приход — визит, а бывают и такие, чей приход — наказание Господне[12], миссис докторша, дорогая, — сказала однажды Сюзан, позволяя сделать вывод, что кузина София относится ко вторым.

У кузины Софии было длинное, бледное, морщинистое лицо; длинный, тонкий нос; длинный, тонкий рот и очень длинные, худые, бледные руки, обычно покорно сложенные на коленях, где они особенно выделялись на фоне черного ситцевого платья. Все в ней казалось длинным, худым и бледным. Она со скорбным видом взглянула на Риллу и спросила:

— Это твои собственные волосы?

— Разумеется! — с негодованием воскликнула Рилла.

— А! — Кузина София вздохнула. — Возможно, было бы лучше для тебя, если бы их было поменьше! Рост таких густых волос ослабляет человека. Это, как я слышала, признак предрасположенности к чахотке. Да и танцев я никогда не одобряла. Я когда-то знала девушку, которая упала замертво во время танца. Не могу постигнуть, как это кто-то может танцевать после подобной кары Божьей.

— А что, она снова танцевала после этого? — дерзко спросила Рилла.

— Я же сказала тебе, что она упала замертво. Разумеется, она уже никогда больше не танцевала, бедняжка. Она была из лоубриджских Керков. Ты же не пойдешь прямо так, с голой шеей, правда?

— Сегодня жаркий вечер! — запротестовала Рилла. — Но я накину шарф, когда мы сядем в лодки.

— Я знала компанию молодых людей, которые вышли под парусом в эту гавань сорок лет назад, в такую ночь, как эта… точно такую ночь, — сказала кузина София мрачно, — и лодка опрокинулась, и все они утонули… все до одного. Надеюсь, ничего подобного не случится с вами сегодня. Ты когда-нибудь пыталась избавиться от веснушек? Мне раньше очень помогал сок подорожника.

— Да, уж ты-то, София, должна быть настоящим экспертом по части веснушек, заметила Сюзан, решительно выступая на подмогу Рилле. — Кожа у тебя в юности была пятнистее, чем у любой жабы. У Риллы веснушки появляются только летом, но твои сидели на физиономии и летом, и зимой; да и таким цветом лица, как у Риллы, ты похвастаться не могла. Ты выглядишь очень хорошо, Рилла, и новая прическа тебе очень к лицу. Но ты ведь не собираешься идти пешком до самой гавани в этих туфельках, правда?

— Конечно нет! Мы все пойдем в наших старых ботинках, а бальные туфли понесем с собой. Вам нравится мое платье, Сюзан?

— Оно напоминает мне платье, которое я носила, когда была девушкой, — вздохнула кузина София, прежде чем Сюзан успела ответить. — Оно тоже было зеленое, вышитое розовыми букетиками и все в оборках от талии до подола. Мы не носили таких куцых платьев, какие носят девушки теперь. Ах, времена изменились и, боюсь, не к лучшему. Я прорвала большую дырку в полотнище юбки в тот вечер, а кто-то облил меня всю чаем. Платье было совершенно испорчено. Но надеюсь, ничего такого не случится сегодня с твоим платьем. Думаю, его следовало бы сделать чуточку подлиннее… у тебя ужасно длинные и тощие ноги.

— Миссис Блайт против того, чтобы маленькие девочки одевались, как взрослые, — сказала Сюзан высокомерно.

Она хотела просто осадить кузину Софию, но Рилла почувствовала себя обиженной. Маленькая девочка! Надо же такое сказать! Она вылетела из кухни, возмущенная до глубины души. Но ее настроение улучшилось, когда она оказалась в веселой толпе, направляющейся на мыс Четырех Ветров.

Блайты покинули Инглсайд под меланхоличную музыку: в амбаре завывал Понедельник, которого заперли там, чтобы он не стал незваным гостем на маяке. В деревне они захватили с собой Мередитов, а остальные присоединились к ним на прибрежной дороге. Мэри Ванс, во всем великолепии голубого крепа под кружевным чехлом, вышла из ворот дома мисс Корнелии и пристроилась к Рилле и мисс Оливер, которые шли вместе и приветствовали ее без особой сердечности. Рилла не испытывала к Мэри Ванс теплых чувств. Она не могла забыть унижение того дня, когда Мэри гналась за ней по деревне с сушеной треской. Мэри Ванс не пользовалась успехом у своих знакомых. И все же они получали удовольствие от ее общества: оно очень бодрило, так как Мэри была весьма остра на язык.

— Для нас Мэри Ванс — привычка… мы не можем обойтись без нее даже тогда, когда она нас бесит, — заметила однажды Ди.

Почти все в маленькой толпе разбились на парочки. Джем, разумеется, шел с Фейт Мередит, а Джерри Мередит с Нэн Блайт. Ди и Уолтер шагали рядом, увлеченные доверительной беседой, что вызвало зависть у Риллы.

Карл Мередит шел с Мирандой Прайор — больше для того, чтобы досадить Джо Милгрейву, чем по какой-либо иной причине. Было известно, что Джо всей душой стремится к упомянутой Миранде, но робость мешает ему даже прогуляться с ней при всяком удобном случае. Джо, вероятно, набрался бы храбрости, чтобы пройтись рядом с Мирандой, если бы вечер был темным, но в свете луны он просто не мог на это решиться. Так что он плелся в конце процессии и думал о Карле Мередите нечто такое, что недопустимо произносить вслух. Миранда была дочерью Луны с Бакенбардами; нелюбовь к ее отцу не распространялось на нее, но поухаживать за ней стремились немногие, так как она была бледным, бесцветным созданием, склонным к нервному хихиканью. У нее были серебристого оттенка светлые волосы, а ее глаза, большие, круглые, бледно-голубые, смотрели так, словно бедняжку ужасно напугали в детстве и ей так и не удалось оправиться от испуга. Она гораздо охотнее прогулялась бы с Джо, чем с Карлом, с которым чувствовала себя отнюдь не уверенно. Однако это было довольно лестно — оказаться спутницей мальчика, закончившего учительскую семинарии, и к тому же сына священника.

Ширли Блайт шел рядом с Уной Мередит; оба почти всю дорогу молчали, поскольку от природы не отличались разговорчивостью. Ширли был шестнадцатилетним пареньком, скромным, уравновешенным, вдумчивым, любящим добродушную шутку. Со своими темными волосами, темными глазами и загорелой кожей он по-прежнему оставался «смуглым малышом» Сюзан. Он любил ходить с Уной Мередит, так как она никогда не пыталась заставить его разговориться и не надоедала ему собственной болтовней. Уна была все такой же милой и застенчивой, как в дни игр в Долине Радуг, и ее большие темно-голубые глаза смотрели так же мечтательно и печально. Она была втайне влюблена в Уолтера Блайта, что заботливо скрывала и о чем не подозревал никто, кроме Риллы. Рилла сочувственно относилась к этой влюбленности и очень хотела, чтобы Уолтер ответил Уне взаимностью. Рилле Уна нравилась больше, чем Фейт, которая отчасти затмевала, благодаря своей красоте и апломбу, других девушек… а Рилла не любила оставаться в тени.

Но в эту минуту она чувствовала себя совершенно счастливой. Было так приятно шагать с друзьями по темной, блестящей дороге, вдыхая смолистый запах разбросанных по обочине маленьких елочек и сосенок. На западе, за холмами, виднелись луга в призрачном свете угасающего заката. А перед холмами лежала сверкающая гавань. В маленькой церкви на другом берегу звонил колокол, и сонные звуки медленно затихали среди тускло освещенных, похожих на аметисты фиолетово-пурпурных скал. Вдалеке, в отблесках вечерней зари, все еще светился серебристо-голубым светом залив. Рилла чувствовала, что любит жизнь. Ей предстояло отлично провести время. Не было абсолютно ничего, о чем стоило бы волноваться… не имели значения даже веснушки и слишком длинные ноги… ничто не имело значения… если не считать небольшого навязчивого опасения, что никто не пригласит ее танцевать. Было прекрасно и радостно просто жить на свете… быть пятнадцатилетней… быть хорошенькой. Рилла глубоко вздохнула в полном восторге… и довольно резко оборвала свой вздох. Джем рассказывал Фейт какую-то историю… о том, что произошло во время Балканской войны.

— Этот доктор потерял обе ноги… они были раздроблены… и остался на поле боя — умирать. И он ползал, пока мог, от одного раненого солдата к другому и делал все возможное, чтобы облегчить их страдания… совершенно не думая о себе… и скончался в тот момент, когда перевязывал одного из них. Когда доктора нашли, его мертвые руки крепко сжимали повязку, наложенную на ногу раненого. Благодаря этому кровотечение было остановлено и жизнь солдата спасена. Настоящий герой! Ты согласна, Фейт? Признаюсь, когда я прочитал об этом…

Джем и Фейт прошли мимо, так что их больше не было слышно. Гертруда Оливер неожиданно содрогнулась. Рилла сочувственно сжала ее руку повыше локтя.

— Ужасно, правда, мисс Оливер? Не понимаю, зачем Джем рассказывает такие отвратительные истории, когда мы все идем на веселую вечеринку.

— Ты считаешь эту историю отвратительной, Рилла? Я думаю, она чудесна… прекрасна. Услышишь такую историю, и сразу становится стыдно за то, что сомневался в величии человеческой натуры. Тот человек совершил богоподобное деяние. И какой отклик вызывает у человечества этот идеал самопожертвования! А содрогнулась я… сама не знаю почему. Вечер сегодня довольно теплый. Вероятно, кто-то идет сейчас по темному, освещенному только звездами месту, где будет моя могила. Так объясняет старинное поверье это неожиданное ощущение могильного холода. Но я не буду думать о смерти в такой прелестный вечер. Знаешь, Рилла, именно с наступлением вечера я обычно радуюсь, что живу в деревне. Нам знакомо подлинное вечернее очарование, которого никогда не узнают жители городов. В сельской местности красив каждый вечер — даже ненастный. Я очень люблю яростный ночной шторм на берегу этого так хорошо знакомого залива. А такая ночь, как эта… она кажется слишком красивой… это ночь юности и страны грез, и я немного боюсь ее.

— У меня такое чувство, будто я часть этой ночи, — сказала Рилла.

— О да, ты еще достаточно молода, чтобы не бояться того, что кажется великолепным. Ну, вот мы и у Дома Мечты. Он выглядит сиротливо в это лето. Форды не приезжали?

— Нет, ни мистер, ни миссис Форд, ни Персис. Только Кеннет приехал… но он остановился у родственников матери на той стороне гавани. Мы почти не видели его в это лето. Он немного хромает, так что мало ходит по окрестностям.

— Хромает? Что с ним случилось?

— Он сломал лодыжку, когда играл в футбол прошлой осенью, и провел в гипсе большую часть зимы. С тех пор он немного хромает, но ему становится все лучше, и он надеется, что скоро будет совсем здоров. Он приходил в Инглсайд только два раза.

— Этель Риз просто с ума по нему сходит, — сообщила Мэри Ванс. — Она сама на себя не похожа, когда дело касается Кена. Он проводил ее домой с последнего молитвенного собрания в пресвитерианской церкви на той стороне гавани, и она с тех пор так важничает, что смотреть на нее тошно. Будто торонтский парень, вроде Кена Форда, станет всерьез думать о деревенской девчонке, вроде Этель!

Лицо Риллы вспыхнуло. Ей нет никакого дела до того, что Кеннет Форд провожает домой Этель Риз… пусть провожает хоть десятки раз — ей, Рилле, нет никакого дела! Ей вообще нет до него никакого дела! Он на тысячу лет ее старше. Он дружит с Нэн, Ди и Фейт, а на нее, Риллу, смотрит как на ребенка, которого замечает только для того, чтобы подразнить. И она всегда терпеть не могла Этель Риз, а Этель Риз ненавидела ее… всегда ненавидела, с тех самых пор, как Уолтер отлупил Дэн. Но с какой стати следует считать, будто она не стоит внимания Кеннета Форда только потому, что выросла и живет в деревне? А что касается Мэри Ванс, то она становится закоренелой сплетницей и думает только о том, кто кого провожает домой!

На берегу гавани, чуть поодаль от Дома Мечты, находился маленький причал, и там были пришвартованы две лодки. Шкипером одной стал Джем Блайт, а другой — Джо Милгрейв, который отлично разбирался во всем, связанном с лодками, и горел желанием продемонстрировать это Миранде Прайор. Они понеслись наперегонки по гавани, и лодка Джо вышла победительницей. Другие лодки подходили к мысу со стороны Харбор-Хед и с западного берега гавани. Повсюду слышался смех. Большая белая башня на мысе Четырех Ветров была ярко освещена, а высоко, на ее верхушке, вспыхивал над головами гостей вращающийся маяк. Семья из Шарлоттауна — родственники смотрителя маяка, проводившие здесь лето, — устраивала эту вечеринку, на которую была приглашена вся молодежь из Четырех Ветров, Глена св. Марии и с другого берега гавани. Когда лодка Джема свернула к берегу возле маяка, Рилла, спрятавшись за спину мисс Оливер, торопливо скинула ботинки и надела серебристые туфельки. Она с первого взгляда заметила, что с обеих сторон от вырубленных в скале ступеней, ведущих к маяку и освещенных китайскими фонариками, стоят юноши, и твердо решила, что не поднимется по этим ступеням в тяжелых ботинках, которые надела в дорогу по настоянию матери. Серебристые туфельки ужасно жали, но никто и не догадывался об этом, когда Рилла, улыбаясь, взбежала по ступеням. Ее мягкие, темные глаза блестели и, как всегда, казалось, спрашивали о чем-то; румянец на щеках становился все ярче. В ту самую минуту, когда она добралась до верхней ступеньки лестницы, какой-то мальчик с другой стороны гавани пригласил ее танцевать, а в следующую минуту они уже были в павильоне. Это было восхитительное место: высоко над головой навес из еловых лап и повсюду развешены фонарики. За павильоном лежало море, сияющее и мерцающее в свете огней башни маяка; слева — залитые лунным светом гребни и впадины песчаных дюн, справа — скалистый берег с чернильного цвета тенями и сверкающими, как хрусталь, бухтами. Рилла и ее партнер закружились в толпе танцующих. Ах! Восхищенная Рилла глубоко вздохнула. Какую волшебную музыку извлекал из своей скрипки Нед Бэрр, приехавший из Верхнего Глена… его скрипка заставляла вспомнить о волшебных дудочках из старой сказки — дудочках, которые заставляли всех, кто слышал их, пускаться в пляс. Каким прохладным и свежим был ветерок с залива! Каким белым и чудесным лунный свет на всем вокруг! Вот это жизнь… волшебная жизнь! У Риллы было такое чувство, словно ее ноги и душа обрели крылья.

Первая вечеринка в жизни Риллы стала для нее настоящим триумфом… вернее, так ей сначала казалось. У нее было так много партнеров, что приходилось делить каждый танец между несколькими. Ее серебристые туфельки, казалось, танцевали сами, и, хотя они продолжали жать ее пальцы и натирать пятки, это ничуть не мешало ей получать удовольствие от танцев. Лишь Этель Риз доставила ей несколько неприятных минут, когда с таинственным видом поманила ее к выходу из павильона и затем шепнула, с типичной для всех Ризов дурацкой улыбкой, о прорехе на заднем полотнище юбки и пятне на оборке. Огорченная Рилла бросилась в ту комнату маяка, которая была отведена под дамскую раздевалку, и обнаружила, что пятно — всего лишь крошечный след от травы, да и «прореха» — там, где вырвался один из крючков застежки — ничуть не больше по размеру. Ирен Хауард любезно пришила ей крючок на место и покровительственно сделала несколько приторных комплиментов. Рилле льстило покровительство Ирен, девятнадцатилетней девушки из Верхнего Глена, которая, казалось, всегда предпочитала общество более юных девушек… чтобы — как утверждали недоброжелательные приятельницы — разыгрывать роль королевы в отсутствие соперниц. Но Рилла считала, что Ирен — просто прелесть, и даже любила ее за покровительственное отношение. Ирен была хорошенькой и элегантной; она божественно пела и проводила каждую зиму в Шарлоттауне, где брала уроки музыки. Ее тетя жила в Монреале и присылала ей оттуда восхитительные наряды; а еще говорили, будто у Ирен была несчастная любовь… никто не знал, как именно все произошло, но сама тайна, окутывавшая эту историю, очаровывала. Рилла чувствовала, что комплименты Ирен — вершина счастья в этот вечер. Она весело бросилась назад к павильону и, на миг задержавшись в ярком сиянии огней возле самого входа, окинула взглядом танцующих. На один миг в кружащейся толпе образовался разрыв, и Рилла мельком увидела Кеннета Форда, стоящего у противоположной стены павильона.

Сердце Риллы на миг остановилось… или — если остановка сердца физиологически невозможна — она подумала, что оно остановилось. Итак, он все-таки был здесь. Она с самого начала решила, что он не придет… хотя это, разумеется, не имело ни малейшего значения. Увидит ли он ее? Обратит ли на нее внимание? Танцевать он ее, конечно, не пригласит… на такое невозможно было и надеяться. Он считал ее всего лишь ребенком. И трех недель не прошло с тех пор, как он назвал ее Долгоножкой, когда заглянул однажды вечером в Инглсайд. После этого она плакала в своей комнате и злилась на него. Но теперь ее сердце замерло, когда она увидела, что он пробирается вдоль стены павильона к ней. Неужели он идет к ней… неужели?., неужели?.. Да, к ней! Он искал ее взглядом… он остановился рядом с ней… смотрел на нее пристально сверху вниз, и в его темно-серых глазах было что-то, чего Рилла никогда еще в них не замечала. О, это было почти невыносимо прекрасно! А вокруг все шло как прежде… танцоры кружились, мальчики, которые не смогли найти партнерш, бродили по павильону, любезничающие парочки сидели на прибрежных скалах… никто, казалось, не сознавал, что произошло событие громадной важности.

Кеннет был высоким молодым человеком приятной внешности, с небрежной грацией в движениях, отличавшей его от всех остальных юношей, которые рядом с ним казались напряженными и неуклюжими. Говорили, что он потрясающе умен; жизнь в далеком большом городе и учеба в крупном университете обеспечивали ему романтический ореол в глазах девушек. К тому же его считали в известной мере сердцеедом. Но, скорее всего, причиной такой репутации был полный скрытого смеха бархатный голос, который ни одна девушка не могла слышать без сердцебиения, и опасная манера слушать собеседницу так, словно она говорила именно те слова, которые всю свою жизнь он жаждал услышать.

— Это Рилла-моя-Рилла? — спросил он негромко.

— Т-та, — сказала Рилла, и ей тут же захотелось броситься вниз головой со скалы или каким-то другим способом покинуть этот злой и насмешливый мир.

В раннем детстве она заметно шепелявила, но с возрастом это прошло. Только при особенном напряжении или волнении этот недостаток вновь заявлял о себе. Она не шепелявила уже год, а теперь, в тот самый момент, когда ей так хотелось казаться взрослой и умудренной опытом, она вдруг взяла и зашепелявила, как ребенок! Это было слишком унизительно; она почувствовала, что сейчас зарыдает… да, просто зарыдает… ей хотелось, чтобы Кеннет ушел… она жалела, что он вообще подошел к ней. Вечеринка была испорчена. Все ее надежды рухнули.

А ведь он назвал ее Рилла-моя-Рилла — не Долгоножка, не Детка, как называл прежде, когда не обращал на нее вообще никакого внимания. Ее совсем не обидело то, что он употребил ласкательное имя, придуманное для нее Уолтером. Произнесенное этим негромким ласковым голосом, с чуть заметным ударением на «моя», оно прозвучало прелестно… Все было бы замечательно, если бы она не выставила себя дурой. Она не смела поднять глаз, опасаясь, что встретит его насмешливый взгляд. Так что она печально смотрела вниз, не подозревая о дразнящем очаровании своих длинных, темных ресниц. Кеннет подумал, что, пожалуй, именно Рилла окажется наиболее красивой из трех инглсайдских девочек. Он хотел заставить ее поднять глаза… чтобы снова поймать этот застенчивый, вопросительный взгляд. Она была самой хорошенькой девушкой на вечеринке — в этом не могло быть сомнения.

Что он говорит? Рилла едва могла поверить собственным ушам.

— Потанцуем?

— Да, — ответила Рилла.

Она произнесла это слово с такой страстной решимостью не шепелявить, что буквально выпалила его, и тут же снова внутренне содрогнулась. Это «да» прозвучало так пылко… так настойчиво… как будто она просто бросалась на него! Что он подумает о ней? Ох, ну почему эти ужасные неприятности случаются именно тогда, когда девушка хочет произвести самое благоприятное впечатление?

Кеннет вовлек ее в круг танцующих.

— Надеюсь, что по меньшей мере один танец моя искалеченная лодыжка выдержит, — сказал он.

— Она еще болит? — спросила Рилла.

Ох, почему она не придумала ничего другого, что можно было бы сказать? Ведь она знала, что ему до смерти надоели расспросы о его ноге. Она слышала, как он говорил об этом, когда заходил в Инглсайд… слышала, как он сказал Ди о своем намерении носить на груди плакат, объявляющий всем и каждому, что ему уже лучше и все такое. А тут она вдруг взяла и снова задала ему этот надоевший вопрос.

Кеннет действительно устал от расспросов о его ноге. Но, с другой стороны, его не так уж часто спрашивал об этом ротик с такой очаровательной, словно созданной для поцелуев ямочкой над верхней губой. Возможно, именно поэтому он ответил очень терпеливо, что лодыжка болит все меньше и не очень ему досаждает, если он не проводит слишком много времени на ногах.

— Доктора обещают, что со временем она будет такой же выносливой, как прежде, но этой осенью мне придется отказаться от игры в футбол.

Они танцевали, и Рилла знала, что каждая девушка, которой они попадаются на глаза, завидует ей. После танца они спустились по вырубленным в скалах ступеням к воде. Кеннет отыскал маленькую весельную лодку, и они переплыли через залитый лунным светом канал к дюнам, где гуляли по песку, пока лодыжка Кеннета не дала о себе знать. Тогда они сели среди дюн. Кеннет говорил с ней так, как говорил раньше только с Нэн и Ди. Рилла, охваченная робостью, причин которой не понимала, говорила мало и думала, что он, наверное, считает ее ужасно глупой, но, несмотря на этот страх, все было совершенно чудесно: великолепная лунная ночь, сияющее море, крошечные волны, с шуршанием набегающие на песок, прохладный и озорной ночной ветер, тихонько напевающий в жестких травах на гребнях дюн, негромкая сладкая музыка, доносящаяся с маяка.

— «Под песенку лунного света танцуют русалки в воде», — негромко сказал Кеннет, цитируя строку одного из стихотворений Уолтера.

Только он и она, вдвоем, здесь, где все чарует слух и взор! Если бы только ее туфельки не жали так ужасно! И если бы только она могла говорить так же остроумно, как мисс Оливер… нет, если бы она только могла говорить так, как обычно говорит с другими мальчиками! Но она не могла найти нужных слов; она могла только слушать да изредка бормотать в ответ что-нибудь банальное. Но, возможно, ее мечтательные глаза и ямочка над верхней губой и стройная шейка достаточно красноречиво говорили вместо нее. Во всяком случае, Кеннет, казалось, не спешил с предложением вернуться на маяк, а потом, когда они все-таки вернулись, все уже сидели за ужином. Кеннет нашел для нее место за столиком у окна кухни маяка и сидел на подоконнике рядом с ней, пока она ела мороженое и торт. Рилла смотрела вокруг и думала о том, какой прелестной оказалась ее первая вечеринка. Она никогда не забудет эти танцы.

Среди юношей, толпившихся возле двери, возникло небольшое замешательство; какой-то молодой человек протолкался вперед и, остановившись на пороге, огляделся по сторонам с довольно угрюмым видом. Это был Джек Эллиот с другой стороны гавани, студент университета Макгилла[13], молчаливый парень, не такой уж большой любитель вечеринок. Он получил приглашение на танцы, но никто не ожидал, что он появится на них, так как ему предстояла в тот день поездка в Шарлоттаун, откуда он мог вернуться лишь поздно вечером. И однако вот он, стоит в дверях… и держит в руке свернутую газету.

Гертруда Оливер, смотревшая на него из угла, в котором сидела, во второй раз за этот день содрогнулась. Она, неожиданно для себя, получила большое удовольствие от вечеринки, так как среди гостей оказался один из ее шарлоттаунских знакомых. Как человек посторонний и к тому же гораздо старше большинства присутствующих, он чувствовал себя несколько потерянным на этом празднике и был очень рад встрече с умной девушкой, способной говорить о последних событиях в мире с почти мужским пылом и заинтересованностью. Увлеченная приятной беседой с ним, она забыла о дурных предчувствиях, с утра осаждавших ее. Теперь они неожиданно вернулись к ней. Какие новости принес Джек Эллиот? Ей в голову вдруг пришли строки: «В ночи шумел весельем пышный бал… Чу! Тише! Что там? Что там? Ужели погребальный звон? Или набат?»[14] Почему она вдруг сейчас вспомнила эти строки? Почему Джек Эллиот молчит… если ему есть что сказать.

— Спросите его о новостях… спросите, — горячо обратилась она к Аллану Дейли.

Но кто-то другой уже задал этот вопрос. Неожиданно в комнате стихли все звуки. За окнами скрипач остановился, чтобы передохнуть, так что там тоже было тихо. Можно было слышать отдаленный, негромкий стон волн в заливе — предвестник шторма, приближающегося из Атлантики. Со скал донесся девичий смех и тут же затих, словно испуганный неожиданно наступившей тишиной.

— Англия объявила войну Германии, — медленно произнес Джек Эллиот. — Новость пришла по телеграфу перед самым моим отъездом из города.

— Боже, помоги нам! — прошептала чуть слышно Гертруда Оливер. — Мой сон… мой сон! Первая волна накатила. — Она взглянула на Аллана Дейли и попыталась улыбнуться. — Это Армагеддон[15]?

— Боюсь, что да, — ответил он мрачно.

Вокруг раздался хор восклицаний — выражавших, по большей части, легкое удивление и праздный интерес. Лишь немногие осознали важность сообщения… еще меньше было тех, кто понимал, что оно имеет какое-то отношение к ним. Вскоре танцы возобновились, и шум веселья был таким же громким, как и прежде. Гертруда Оливер и Аллан Дейли продолжали тихо, озабоченным тоном обсуждать новость. Уолтер Блайт побледнел и вышел из комнаты. На берегу он столкнулся с Джемом, который торопливо поднимался по вырубленным в скале ступеням.

— Слышал новость, Джем?

— Да. Крысолов пришел. Ура! Я знал, что Англия не бросит Францию в беде. Я пытался уговорить капитана Джосаю поднять флаг, но он говорит, что это не по правилам и надо подождать рассвета. Джек сказал, что с завтрашнего дня начнут набирать добровольцев.

— Что поднимать шум по пустякам! — презрительно заявила Мэри Ванс, глядя вслед убегающему Джему. Она сидела рядом с Миллером Дугласом на ловушке для омаров, которая была не только весьма неромантичным, но и крайне неудобным сиденьем. Но оба — и Мэри, и Миллер — чувствовали себя в высшей степени счастливыми, сидя на ней. Миллер Дуглас был крупным, рослым, неуклюжим парнем, который считал, что у Мэри Ванс исключительно хорошо подвешен язык, а ее глаза — звезды первой величины, и ни он, ни Мэри не имели ни малейшего понятия о том, почему Джем Блайт захотел поднять флаг на маяке. — Ну, если и начнется там, в Европе, война, какое это имеет значение? Я уверена, что нас это не касается.

Уолтер посмотрел на нее, и на него сошел, как это порой случалось, пророческий дух.

— Прежде чем кончится эта война, — сказал он… или Нечто сказало его устами, — каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в Канаде почувствует ее последствия на себе… ты, Мэри, почувствуешь их… ты прочувствуешь их всем сердцем. Эта война заставит тебя плакать кровавыми слезами. Крысолов пришел… и он будет играть на своей дудочке, пока во всех уголках мира не услышат его страшную музыку, зову которой невозможно противиться. Пройдут годы, прежде чем кончится танец смерти… годы, Мэри. И за эти годы разобьются миллионы сердец.

— Чудно?! — сказала Мэри, которая всегда говорила так, когда никакого другого ответа не приходило ей в голову.

Она не понимала, о чем говорит Уолтер, но ей стало немного не по себе. Уолтер Блайт всегда говорил странные вещи.

— Не слишком ли ты сгущаешь краски, Уолтер? — спросил Харви Крофорд, который подошел к ним как раз в эту минуту. — Эта война не будет длиться годами… все кончится через месяц или два. Англия сотрет Германию с карты мира в два счета.

— Неужели ты думаешь, что война, к которой Германия готовилась двадцать лет, закончится через несколько недель? — пылко воскликнул Уолтер. — Нет, Харви, это не мелкая стычка в балканском закоулке Европы. Это смертельная схватка. Германия вступает в нее, чтобы победить или погибнуть. А ты знаешь, что случится, если она победит? Канада станет колонией Германии.

— Ну, думаю, до этого еще далеко, — пожал плечами Харви. — Для начала немцам пришлось бы разгромить британский флот, а во-вторых, есть еще мы с Миллером, чтобы устроить тарарам, правда, Миллер? Пусть никакие немцы не зарятся на нашу старую добрую Канаду, верно?

И Харви со смехом сбежал по ступеням.

— Ну и ну! Я думаю, что все вы, мальчишки, мелете сущий вздор, — с отвращением сказала Мэри Ванс.

Она встала и потащила Миллера за собой на прибрежные скалы. У них не так уж часто появлялась возможность прогуляться вместе, и Мэри была твердо намерена не позволить Уолтеру Блайту с его глупой болтовней о Крысоловах, немцах и прочих глупостях испортить такой хороший вечер. Уолтер остался стоять в одиночестве на ступенях, задумчиво глядя на ночную красоту Четырех Ветров.

Лучшая часть вечера завершилась и для Риллы. С той минуты, когда прозвучало неожиданное сообщение Джека Эллиота, для нее стало очевидным, что Кеннет уже не думает о ней. Она вдруг почувствовала себя одинокой и несчастной. Это было даже хуже, чем если бы он вообще не заметил ее на вечеринке. Неужели в жизни всегда так: происходит что-нибудь восхитительное, а потом, как раз тогда, когда вы наслаждаетесь им, оно от вас ускользает? Рилла жалостно говорила себе самой, что чувствует себя на несколько лет старше с того момента как покинула Инглсайд в тот вечер. Может быть, она действительно чувствовала себя так… а может быть, и в самом деле стала намного старше. Кто знает? Нехорошо смеяться над страданиями молодости. Они ужасны, потому что молодость еще не узнала, что «минует и это»[16].

— Устала? — спросил Кеннет, мягко, но рассеянно… ох, до чего рассеянно. «На самом деле ему и дела нет, устала она или нет», — подумалось ей.

— Кеннет, — робко начала она, — ты ведь не думаешь, что эта война коснется нас, канадцев?

— Коснется? Разумеется, она коснется тех счастливчиков, которые смогут принять в ней участие. Я не смогу… из-за этой проклятой лодыжки. Вот незадача!

— Не понимаю, почему канадцы должны сражаться в войнах, которые ведет Англия! — воскликнула Рилла. — Она вполне способна воевать самостоятельно.

— Дело не в этом. Мы часть Британской империи. Это такие же отношения, как в семье. Мы должны стоять друг за друга горой. Самое печальное, что все это кончится прежде, чем я снова буду на что-то годен.

— Ты хочешь сказать, что добровольно пошел бы на войну, если бы не твоя нога? — недоверчиво спросила Рилла.

— Разумеется. Вот увидишь, добровольцев будут тысячи. Джем пойдет, готов об заклад побиться… Уолтер, я полагаю, еще не окреп после тифа. И Джерри Мередит… он непременно пойдет! А я-то огорчался из-за такого пустяка, что не смогу играть в этом году в футбол!

Рилла была слишком ошеломлена и испугана, чтобы что-нибудь ответить. Джем… и Джерри! Глупости! Папа и мистер Мередит их не отпустят! Они еще не закончили учебу. Ох, почему Джек Эллиот принес эту отвратительную новость?

Подошел Марк Уоррен и пригласил ее на танец. Рилла согласилась, зная, что Кеннету все равно, уйдет она или останется. Час назад на песчаной косе он смотрел на нее так, словно во всем мире она была единственным существом, что-то значившим для него. А теперь она была никто. Его мысли были заняты Великой Игрой, которую предстояло сыграть на залитых кровью полях и в которой ставкой были империи… Игрой, в которой женщины не могли принять участие. Женщинам, как печально думала Рилла, остается лишь сидеть дома и плакать. Но все это конечно же были глупости! Кеннет не мог записаться добровольцем… он сам это признал… и Уолтер не мог… слава Богу… и у Джема с Джерри, наверняка, хватит здравого смысла, чтобы этого не делать. Она не станет тревожиться… она будет веселиться. Но до чего этот Марк Уоррен неуклюжий! Как он путается в фигурах! Ну, скажите на милость, почему мальчики, которые ничего не понимают в танцах, пытаются танцевать? И вдобавок с такими большущими, как корыта, ступнями!

Она танцевала и с другими мальчиками — правда, без прежнего увлечения — и постепенно начала сознавать, что туфли причиняют ей ужасную боль. Кеннет, похоже, ушел… во всяком случае, его нигде не было видно. Ее первая вечеринка была испорчена, хотя одно время казалась такой удачной. Голова у нее болела… пальцы на ногах горели. Но худшее было еще впереди. Вместе с несколькими знакомыми она спустилась на скалистый берег, где все они сели, чтобы поболтать, пока над их головами в павильоне возле маяка проходили танец за танцем. На берегу было так прохладно и приятно, а они очень устали. Рилла сидела молча, не принимая участия в оживленном разговоре. Она обрадовалась, когда сверху кто-то крикнул, что лодки гостей с другой стороны гавани отплывают. Со смехом и веселой толкотней все стали взбираться наверх. В павильоне еще кружились несколько пар, но толпа поредела. Рилла огляделась в поисках гленских юношей и девушек. Никого из них не было видно. Она вбежала в здание маяка. И там никого. В ужасе она бросилась к вырубленным в скале ступеням, вниз по которым спешили гости с другого берега гавани. Она видела несколько лодок, стоявших внизу у причала… Где лодка Джема?.. Где лодка Джо?

— О, Рилла! Я думала, ты давно уехала домой, — сказала Мэри Ванс.

Она махала шарфом вслед лодке, которая неслась через канал и которой правил Миллер Дуглас.

— Где остальные? — задыхаясь, спросила Рилла.

— Да уехали все… Джем уехал час назад… Уна сказала, что у нее разболелась голова. А остальные минут пятнадцать назад уехали с Джо Миллером. Вон, смотри… они как раз огибают Березовый Мыс. Я не поехала: ветер поднимается, а меня всегда укачивает, когда волны большие. Я не прочь пройтись отсюда до дома пешком. Это всего полторы мили. Я думала, ты уехала. Где ты была?

— На скалах, с Джимом и Молли Крофорд. Ах, почему никто меня не поискал?

— Они искали… но тебя нигде не было. Тогда они решили, что ты, должно быть, уехала на другой лодке. Не пугайся. Переночуешь у меня, а в Инглсайд мы позвоним и скажем, где ты, чтобы никто не волновался.

Рилла осознала, что другого выхода нет. Ее губы задрожали, к глазам подступили слезы. Она отчаянно моргнула… Мэри Ванс не увидит ее плачущей! Но чтобы тебя вот так забыли! И никто не подумал, что стоит труда выяснять, где она… даже Уолтер. Затем она вдруг с ужасом вспомнила еще об одном обстоятельстве.

— Мои ботинки! — воскликнула она. — Я оставила их в лодке.

— Ну и ну, — покачала головой Мэри. — В жизни не видела такого беспечного ребенка. Тебе придется попросить Хейзл Луисон одолжить тебе ботинки.

— Ни за что! — воскликнула Рилла, которая терпеть не могла упомянутую Хейзл. — Уж лучше пойду босиком!

Мэри пожала плечами.

— Как хочешь. Страдай, если такая гордая. Впредь будешь осмотрительнее. Ну, потопали!

И они «потопали». Но «топать» по изрытой глубокими колеями, усыпанной галькой дорожке в непрочных туфельках на высоких каблуках не слишком увлекательно. Рилла кое-как умудрилась доковылять до прибрежной дороги, но идти дальше в этих отвратительных туфлях она не могла. Сняв их и свои дорогие шелковые чулки, она пошла босиком. Это тоже было отнюдь не приятно: галька и неровности дороги причиняли боль ее нежным ступням. Ее пятки, натертые и покрытые волдырями, горели. Но муки унижения были так сильны, что она почти не замечала физической боли. В хороший же переплет она попала! Если бы Кеннет Форд мог видеть ее сейчас, хромающую, как какая-нибудь маленькая девочка с разбитой коленкой! И так отвратительно завершается ее чудесная вечеринка! Не плакать просто невозможно… это слишком ужасно. Никому не было дела до нее… никто даже не тревожился о ней. Рилла украдкой вытерла глаза шарфом — носовые платки, похоже, исчезли так же, как ботинки! — но не шмыгать носом она не могла. Чем дальше, тем хуже!

— У тебя, я вижу, насморк, — сказала Мэри. — Неудивительно! Сидела у самой воды на ветру. Надо было соображать, что можешь простудиться. Твоя мать не скоро снова отпустит тебя куда-нибудь; это я тебе точно могу сказать. Эта сегодняшняя вечеринка была совсем неплоха. Надо признать, что Луисоны знают, как устраивать вечеринки… хотя Хейзл Луисон не в моем вкусе. До чего мрачный вид у нее был, когда она смотрела, как ты танцуешь с Кеном Фордом. И у этой маленькой бесстыдницы Этель Риз тоже. Какой он, однако, любитель пофлиртовать!

— Я не думаю, что он любитель пофлиртовать, — возразила Рилла с вызовом, дважды отчаянно шмыгнув носом.

— Ты будешь лучше разбираться в мужчинах, когда тебе исполнится столько лет, сколько мне, — сказала Мэри покровительственно. — Имей в виду, не стоит верить всем их словам. Не давай Кену Форду повода думать, будто стоит ему лишь сделать вид, что он остановил свой выбор на тебе, и ты сразу позволишь водить себя за нос. Не будь такой слабовольной, детка.

Выслушивать такие оскорбления и поучения от Мэри Ванс было просто невыносимо! И просто невыносимо было шагать по каменистой дороге босиком со стертыми пятками! И просто невыносимо было плакать и не иметь под рукой носового платка и быть не в силах удержаться от слез!

— Я о Кеннете (хлюп!) Форде (хлюп!) совершенно (хлюп-хлюп!) не думаю! — воскликнула несчастная Рилла, хлюпая носом.

— Ни к чему горячиться, детка. Слушай, что тебе старшие советуют. Я видела, как ты перебралась потихоньку на дюны с Кеном, и оставались вы там очень долго. Твоя мать не была бы довольна, если бы узнала об этом.

— Я сама расскажу маме об этом… и мисс Оливер расскажу… и Уолтеру, — выдохнула Рилла в промежутках между новыми «хлюп-хлюп». — Ты, Мэри Ванс, сама просидела не один час с Миллером Дугласом на той ловушке для омаров! Что сказала бы миссис Эллиот, если бы это узнала?

— О, я не собираюсь ссориться с тобой, — сказала Мэри, вдруг принимая высокомерный вид. — Я лишь говорю, что лучше такого не делать, пока ты еще маленькая.

Рилла оставила все попытки скрыть слезы. Все было испорчено… даже тот прекрасный романтический час, проведенный с Кеннетом на освещенных луной дюнах, был опошлен. Она испытывала отвращение к Мэри Ванс.

— Да что стряслось? — спросила озадаченная Мэри. — О чем ты плачешь?

— Ноги… ужасно болят… — всхлипнула Рилла, цепляясь за остатки своей гордости.

Менее унизительно было признаться, будто плачешь из-за боли в ногах, чем из-за… из-за того, что молодой человек внушил тебе ложные надежды своим вниманием, твои друзья бросили тебя, а другие считают себя вправе разговаривать с тобой снисходительно.

— Да уж, могу себе представить! — сказала Мэри не без сочувствия. — Но ничего. Я знаю, где в кладовой Корнелии стоит горшок с гусиным жиром, а он помогает получше всяких новомодных кольдкремов. Я намажу тебе пятки, перед тем как мы ляжем спать.

Пятки, смазанные гусиным жиром! Вот чем кончается ваша первая вечеринка с вашим первым поклонником и вашим первым романтическим разговором под луной!

Проливать слезы в таком положении показалось Рилле бессмысленным, так что она перестала плакать и уснула в постели Мэри Ванс со спокойствием отчаявшегося человека. За окнами занимался серый рассвет, прилетевший на крыльях шторма, и на маяке Четырех Ветров верный своему слову капитан Джосайя поднял британский государственный флаг, который развевался на бешеном ветру, на фоне облачного неба, как великолепный и негасимый сигнальный огонь.

Рилла пробежала через залитое солнцем великолепие кленовой рощи за Инглсайдом к своему любимому уголку в Долине Радуг. Там она села на камень среди папоротников и, подперев руками подбородок, долго смотрела отсутствующим взглядом в ослепительно голубое небо августовского дня… такое голубое, такое мирное… точно такое, каким оно было над этой долиной каждый год в приятные, погожие дни позднего лета, с тех пор как она себя помнила.

Ей хотелось побыть одной… подумать… приспособиться, если это возможно, к совершенно новому миру, в который она, казалось, перенеслась настолько внезапно и безвозвратно, что не до конца понимала, кто же она теперь. Была ли она… могла ли она быть… той же Риллой Блайт, которая танцевала на мысе Четырех Ветров шесть дней назад… всего шесть дней назад? Рилле казалось, что она пережила за эти шесть дней столько же, сколько за всю свою предшествующую жизнь, и если это правда, то следовало бы считать время не секундами и минутами, а биениями ее сердца. Тот вечер, с его надеждами, страхами, триумфами и унижениями, казался теперь древней историей. Неужели она действительно могла плакать лишь из-за того, что ее оставили одну и ей пришлось идти домой пешком с Мэри Ванс? Ах, какой пустячной и нелепой казалась ей теперь подобная причина для слез. Теперь у нее были все основания плакать… но она не заплачет… ей нельзя… Как сказала мама — мама с побелевшими губами и страдальческими глазами, такая, какой Рилла никогда не видела ее прежде:

Да, это правда. Она должна быть храброй… как мама… как Нэн… как Фейт… Фейт, которая воскликнула с горящими глазами: «О если бы я тоже была мужчиной и могла записаться добровольцем!» И только тогда, когда, как сейчас, у нее щипало глаза, а горло пересыхало, ей приходилось ненадолго скрываться от всех в Долине Радуг, чтобы подумать и вспомнить, что она уже не ребенок… она взрослая, а женщинам приходится мужественно переносить такие испытания. Но все же было… приятно… иногда уединиться там, где никто не мог ее видеть и где она не чувствовала, что другие считают ее малодушной, когда слезы наворачиваются на глаза, несмотря на все ее усилия.

Каким сладким, по-настоящему лесным был запах папоротников! Как мягко качались и шептались над ее головой огромные, пушистые еловые лапы! Как волшебно позванивали бубенчики на Влюбленных Деревьях… только звякнут мелодично изредка, когда мимо пролетит ветерок! Какой призрачной была лиловая дымка на отдаленных холмах, напоминающих алтари. Как белели нижние стороны крутящихся на ветру кленовых листьев, создавая иллюзию, будто роща расцветает бледно-серебристыми цветами! Все выглядело именно так, как сотни раз прежде, когда она сидела здесь; и тем не менее весь облик этого мира казался изменившимся.

Большая гостиная в Инглсайде казалась снежно-белой от рулонов хлопчатой ткани. Из штаб-квартиры Красного Креста пришло сообщение о том, что потребуются простыни и перевязочный материал, и потому Нэн, Ди и Рилла были поглощены работой. Тем временем на втором этаже, в комнате мальчиков, миссис Блайт и Сюзан занимались более личным делом. С сухими, страдальческими глазами они упаковывали вещи Джема. На следующее утро он должен был отправиться в Валкартье. Приказа ожидали, и все же, когда он пришел, это стало ужасным ударом.

Рилла впервые в жизни подгибала и наметывала края простыней, которые предстояло подрубить. Когда пришло известие, что Джем должен явиться в лагерь, она выплакалась среди сосен в Долине Радуг, а затем пришла к матери.

— Мама, я хочу делать что-нибудь полезное. Я всего лишь девочка… я не могу сделать ничего, чтобы выиграть войну в Европе… но, находясь здесь, я должна чем-то помогать.

— Привезли ткань на простыни, — сказала миссис Блайт. — Помоги Нэн и Ди подшить их. А еще, Рилла… как ты думаешь, ты не могла бы организовать местное отделение молодежного Красного Креста? Я думаю, молоденьким девушкам больше понравится иметь свою организацию, и работать они будут лучше, чем если бы им пришлось делать все вместе со старшими.

— Но, мама… я никогда ничем таким не занималась.

— В предстоящие месяцы нам всем придется делать немало такого, чем мы никогда раньше не занимались.

— Ну… — Рилла отважилась на решительный шаг, — я попробую, мама… если ты скажешь, с чего начать. Я все обдумала и решила, что должна быть смелой и самоотверженной — быть настоящей героиней.

Ударение, сделанное Риллой на последнем слове, не вызывало улыбки у миссис Блайт. Быть может, ей было не до улыбок, а быть может, за романтической позой героини, которую приняла дочь, она сумела разглядеть драгоценную крупицу стремления к высокой цели. И вот Рилла уже наметывала простыни и, не переставая работать иглой, мысленно организовывала молодежное отделение Красного Креста; более того, это занятие доставляло ей удовольствие — не шитье, разумеется, а организация молодежного отделения. Работа обещала быть интересной, и Рилла — что удивило ее саму — обнаружила у себя нечто вроде природной склонности к организаторскому делу.

Кто же будет председателем? Только не она. Старшим девочкам это не понравилось бы. Ирен Хауард? Нет, почему-то Ирен не пользовалась среди девушек той популярностью, которой заслуживала. Марджори Дрю? Нет, Марджори не хватает твердости характера. Она вечно соглашается с последним из выступающих. Бетти Мид… спокойная, умелая, тактичная Бетти… она как раз подойдет! А Уну Мередит — в казначеи… ну, а если будут очень настаивать, то могут выбрать ее, Риллу, секретарем. Что же до разных комитетов, то их предстояло избрать после того, как будет создано молодежное отделение, но Рилла уже сейчас точно знала, кого куда следует назначить. Они будут встречаться поочередно в домах разных членов… и никакого угощения… Рилла знала, что по этому вопросу ей предстоит генеральное сражение с Олив Керк… но все должно быть обставлено исключительно по-деловому. А ее тетрадка для протоколов должна иметь белую обложку с изображением красного креста… И не стоит ли завести что-то вроде униформы, которую они все могли бы надевать на концерты, которые будут устраивать для сбора пожертвований… что-нибудь простенькое, но элегантное?

— Ты загнула и заметала один край простыни на лицевую сторону, а другой на изнаночную, — сказала Ди.

Рилла принялась распарывать только что сделанные стежки, думая о том, какое все-таки противное занятие — шитье. Руководить молодежным Красным Крестом будет гораздо интереснее.

А наверху миссис Блайт говорила:

— Сюзан, помните тот день, когда Джем протянул ко мне свои маленькие ручки и впервые назвал меня «маа»… самое первое слово, которое он попытался произнести?

— Нет ничего, связанного с этим благословенным младенцем, чего бы я не помнила, — мрачно отозвалась Сюзан.

— Сюзан, я сегодня весь день вспоминаю, как он однажды ночью плакал и звал меня. Ему было тогда всего несколько месяцев. Гилберт не хотел, чтобы я шла в детскую… говорил, что ребенок здоров, ему тепло и не следует потакать ему, поощряя дурные привычки. Но я пошла… и взяла его на руки… и до сих пор чувствую, как его маленькие ручки крепко обнимают меня за шею. Сюзан, если бы я не пошла в детскую в ту ночь, двадцать один год назад, и не взяла моего малютку на руки, когда он плакал, я не пережила бы завтрашнего утра.

— Не знаю, как мы, в любом случае, переживем его, миссис докторша, дорогая. Но не говорите мне, что это будет окончательное прощание. Джему еще дадут отпуск после военной подготовки, чтобы он простился с нами, прежде чем отправится в Европу, разве не так?

— Мы очень надеемся, что он получит отпуск, но полной уверенности в этом нет. Я примирилась с мыслью, что отпуска не будет, так что меня не ждет никакое разочарование. Сюзан, я твердо решила, что завтра провожу моего мальчика с улыбкой. Он не унесет с собой воспоминание о безвольной матери, у которой не хватило мужества проводить, когда у него хватило мужества пойти. Надеюсь, никто из нас не заплачет.

— Я плакать не собираюсь, миссис докторша, дорогая, и в этом вы можете быть уверены, но вот сумею ли я улыбнуться или нет — это уж как решит Провидение… и в зависимости от того, какое у меня будет ощущение под ложечкой. Найдется тут еще местечко для этого фруктового пирога? А для песочного печенья? А для пирожка с изюмом? Этот благословенный мальчик не будет голодать, независимо от того, будут их кормить в этом квебекском местечке или нет. Все вокруг, как кажется, начало вдруг меняться, не правда ли? Даже старый кот, что жил в доме священника, умер. И я не стала бы горевать, миссис докторша, дорогая, если бы эта зверюга Хайд тоже околел. Он почти все время оставался Мистером Хайдом, с тех пор как Джем вернулся домой в военной форме, и я утверждаю, что это неспроста. Не знаю, что будет делать Понедельник, когда Джем уедет. Эллен Уэст вечно поносила кайзера, и мы прежде считали ее сумасшедшей, но теперь я вижу, что была в ее безумии своя логика.

Джем Блайт и Джерри Мередит уехали на следующее утро. День был пасмурный, все предвещало дождь, небо затянули лежавшие тяжелыми серыми грядами облака, но почти все, кто жил в Глене, Четырех Ветрах, Харбор-Хед, Верхнем Глене и на другой стороне гавани — за исключением Луны с Бакенбардами, — пришли на станцию, чтобы проводить их. Все Блайты и Мередиты улыбались. Даже Сюзан — как предопределило Провидение — растянула губы в улыбке, хотя впечатление было, пожалуй, даже более тяжелым, чем если бы она плакала. Фейт и Нэн были очень бледны и держались очень мужественно. Рилла подумала, что тоже очень хорошо справилась бы со своей задачей, если бы что-то не сжимало ей горло и если бы ее губы не дрожали так временами. Присутствовал там и Понедельник. Джем попытался проститься с ним в Инглсайде, но в глазах Понедельника была такая красноречивая мольба, что Джем смягчился и позволил ему пойти на станцию. Пес крутился возле самых ног любимого хозяина и следил за каждым его движением.

— Не могу видеть глаз этой собаки, — сказала миссис Мередит.

— У животного куда больше здравого смысла, чем у большинства людей, — отозвалась Мэри Ванс. — У Миллера тоже эта блажь в голове завелась, насчет того, чтобы пойти добровольцем, но я живо его отговорила. Впервые в жизни я и Китти Дейвис придерживаемся одного мнения. Такое чудо вряд ли когда-нибудь повторится. Смотри, Рилла, вот и Кен.

Рилла знала, что Кен на станции. Она остро сознавала это с того самого момента, когда он соскочил с подъехавшей повозки Лео Уэста. Теперь он с улыбкой подошел к ней.

— Изображаешь, как вижу, мужественную улыбающуюся сестру. Куча народу тут, однако, по гленским меркам! Ну, я и сам через несколько дней уезжаю домой.

На Риллу вдруг повеяло странным ветром одиночества, которого не вызвал даже отъезд Джема.

— Почему? У тебя же еще целый месяц каникул.

— Да… но я не могу болтаться в Четырех Ветрах и развлекаться, когда мир горит в огне. В старом родном Торонто я найду какой-нибудь способ принять участие в общем деле, несмотря на эту проклятую ногу. Не могу смотреть на Джема и Джерри… прямо зеленею от зависти. Вы, девочки, молодцы… ни слез, ни мрачного страдальческого вида. Ребята уедут с приятным впечатлением. Надеюсь, Персис и мама будут держаться так же мужественно, когда придет мой черед.

— О, Кеннет… война закончится раньше, чем придет твой серед.

Ну вот! Опять она зашепелявила. Еще один великий момент в жизни испорчен! Что ж, такова ее судьба. Да и неважно это все. Кеннет уже отошел… он говорил теперь с Этель Риз, которая вырядилась — и это в семь утра! — в то платье, которое надевала на танцы, и заливалась слезами. О чем, скажите на милость, ей плакать? Ни один из Ризов не идет на войну. Рилле тоже захотелось заплакать… но нет, она не заплачет. Что там говорит маме эта отвратительная старая миссис Дрю своим вечно плаксивым тоном?

— Не знаю, как вы только это переносите, миссис Блайт. Я не перенесла бы, будь это мой бедный мальчик.

А мама… о, на маму всегда можно положиться! Как вспыхнули ее серые глаза на бледном лице!

— Могло быть хуже, миссис Дрю… в том случае, если бы мне пришлось уговаривать его пойти добровольцем.

Миссис Дрю не поняла, зато поняла Рилла. Она гордо вскинула голову. Ее брата не пришлось уговаривать пойти на фронт. Вскоре она обнаружила, что стоит в одиночестве и до нее доносятся обрывки разговоров проходящих мимо людей.

— Я сказала Марку, чтобы он подождал и посмотрел, не объявят ли второй призыв. Если объявят, я его отпущу… но, скорее всего, второго призыва не будет, — сказала миссис Бэрр.

— Думаю, я закажу его со сборчатым бархатным кушаком, — сказала Бесси Клоу.

— Мне страшно взглянуть в лицо мужу — вдруг я увижу, что он тоже хочет пойти на фронт, — сказала молоденькая новобрачная с другой стороны гавани.

— Я до смерти боюсь, — сказала эксцентричная супруга Джима Хауарда, — я до смерти боюсь, что Джим захочет записаться добровольцем… и до смерти боюсь, что не захочет.

— Война кончится еще до Рождества, — сказал Джо Викерс.

— Пусть эти европейцы сами между собой разбираются, — сказал Эбнер Риз.

— На карту поставлено существование Британской империи, — сказал методистский священник.

— Есть, несомненно, что-то такое в военной форме, — вздохнула Ирен Хауард.

— В конечном счете это война за коммерческие интересы, а они не стоят ни одной капли благородной канадской крови, — сказал какой-то незнакомый постоялец прибрежной гостиницы.

— Блайты не принимают отъезд их мальчика близко к сердцу, — сказала Кейт Дрю.

— Эти молодые дураки просто ищут приключений, — проворчал Натан Крофорд.

— Я твердо верю в Китченера, — сказал доктор с той стороны гавани.

За эти десять минут Рилла испытала головокружительную череду чувств — негодование, желание рассмеяться, презрение, уныние и воодушевление. Ох, люди были… забавны! Что они вообще понимали? «Не принимают близко к сердцу!» Надо же такое сказать, когда даже Сюзан глаз в эту ночь не сомкнула! Кейт Дрю всегда была противной девчонкой. Рилле казалось, что все это какой-то нелепый ночной кошмар.

И вот… поезд подходил все ближе… мама держала Джема за руку… Понедельник лизал другую его руку… все прощались… поезд подошел к платформе! Джем поцеловал Фейт на глазах у всех… старая миссис Дрю истерически вскрикнула… мужчины под руководством Кеннета хором прокричали «ура»… Рилла почувствовала, как Джем пожал ей руку… «До свиданья, Долгоножка»… кто-то поцеловал ее в щеку… кажется, это был Джерри, но точно она не знала… они вошли в вагон… поезд тронулся… Джем и Джерри махали всем… все махали им… мама и Нэн все еще улыбались, но так, словно просто забыли снять с лиц маски… Понедельник с отчаянным воем рвался вслед за поездом, и методистский священник с трудом удерживал его на месте… Сюзан махала своей лучшей шляпкой и кричала «ура», как мужчина… с ума она сошла, что ли? Поезд исчез за поворотом. Они уехали.

Рилла, с трудом вздохнув, пришла в себя. Внезапно наступила тишина. Теперь не оставалось ничего, кроме как идти домой… и ждать. Сначала никто не хватился Понедельника. Когда же о собаке вспомнили, Ширли вернулся на станцию. Он нашел Понедельника под одним из расположенных возле станции навесов для транспортных контейнеров и попытался увести его домой. Понедельник лежал, свернувшись клубочком. Он помахал хвостом, чтобы показать, что не испытывает враждебных чувств, но никакими уговорами невозможно было заставить его двинуться с места.

— Думаю, Понедельник решил ждать там возвращения Джема, — попытался рассмеяться Ширли, вновь присоединившись к остальным.

Именно такое решение и принял Понедельник. Его любимый хозяин уехал… он, Понедельник, был преднамеренно и по заранее обдуманному злому умыслу лишен возможности отправиться с ним, что стало делом рук дьявола, замаскировавшегося под методистского священника. А посему он, Понедельник, будет оставаться на этом самом месте и ждать, пока дымящее, пыхтящее чудище, которое увезло его героя, не привезет его обратно.

Да, ты будешь ждать на этом самом месте — маленький верный пес с выражением печали и недоумения в ласковых глазах. Но пройдет немало долгих мучительных дней, прежде чем твой веселый и озорной, как мальчишка, товарищ вернется к тебе.

Доктор в ту ночь уехал по вызову к больному, и Сюзан, перед тем как лечь спать, зашла в комнату миссис Блайт, чтобы убедиться, что ее обожаемой миссис докторше «удобно и покойно». Она торжественно остановилась в ногах кровати и изрекла:

— Миссис докторша, дорогая, я решила быть героиней.

«Миссис докторшу» охватило ужасное желание расхохотаться… что было явной несправедливостью, так как прежде у нее не вызвало смеха заявление Риллы о таком же стремлении проявить высокий героизм. Разумеется, Рилла была худенькой девушкой, в белом платье, со свежим, как цветок, лицом и похожими на звезды глазами, горевшими глубоким чувством, а Сюзан — пожилой женщиной в простой и узкой ночной рубашке из серой фланели с повязанной вокруг ее седой головы полоской красной шерстяной ткани — нечто вроде амулета от невралгии. Но это не должно было иметь существенного значения. Разве не дух был самым важным? Однако миссис Блайт лишь с большим трудом удалось удержаться от смеха.

— Впредь я не стану, — продолжила Сюзан твердо, — горевать или плакаться или сомневаться в мудрости Всевышнего, как делала это в последнее время. Нытье, попытки уклониться от исполнения долга или возложить вину на Провидение нам не помогут. Мы все должны просто решительно браться за любую стоящую перед нами задачу, будь то прополка лука или руководство правительством. Я буду стараться преодолеть все трудности. Эти благословенные мальчики ушли на войну, а мы, женщины, миссис докторша, дорогая, должны оставаться дома, поддерживать огонь в очаге и проявлять выдержку.

— Льеж и Намюр… а теперь еще и Брюссель[27]! — Доктор Блайт покачал головой. — Не нравится мне это… не нравится.

— Не отчаивайтесь, доктор, дорогой: эти города защищали всего лишь иностранцы, — сказала Сюзан внушительно. — Подождите, пока германцы встретятся с британцами. Это будет совсем другая история, и в этом вы можете быть уверены.

Доктор снова покачал головой, но чуть менее мрачно; возможно, все они подсознательно разделяли убеждение Сюзан, что британская линия обороны не может быть прорвана, даже в ходе стремительного победного наступления миллионов поставленных под ружье немцев. Во всяком случае, когда пришел ужасный день — первый из множества ужасных дней — и принес весть о том, что британская армия отступает[28], они уставились друг на друга в растерянности и ужасе.

— Это… это неправда! — недоверчиво воскликнула Нэн, пытаясь хоть ненадолго утешиться тем, что сообщение может оказаться ошибочным.

— Я чувствовала, что сегодня придут дурные вести, — сказала Сюзан, — так как этот кот превратился сегодня утром ни с того ни с сего в Мистера Хайда, а такое явно ничего хорошего предвещать не могло.

— «Отступающая, разбитая, но не деморализованная армия», — пробормотал доктор, цитируя лондонскую депешу. — Неужели это говорится об английской армии?

— Пройдет еще много времени, прежде чем закончится эта война, — сказала миссис Блайт с безысходностью в голосе.

Но вера Сюзан в победу, на миг ослабевшая, вновь восторжествовала.

— Помните, миссис докторша, дорогая, что британская армия это еще не британский флот. Никогда не забывайте об этом. И русские тоже на подходе[29], хотя о русских я не так уж много знаю и, следовательно, ручаться за них не могу.

— Русские не успеют подойти вовремя, чтобы спасти Париж, — заметил Уолтер мрачно. — Париж — сердце Франции, а дорога на него теперь открыта для немцев. О, как бы я хотел… — Он внезапно умолк и вышел из комнаты.

Проведя день в беспомощной растерянности, потрясенные обитатели Инглсайда нашли возможным «взять себя в руки», даже несмотря на всё более страшные новости, поступавшие из Европы. Сюзан с ожесточением трудилась в кухне, доктор совершал обходы пациентов, Нэн и Ди вернулись к работе в Красном Кресте; миссис Блайт отправилась в Шарлоттаун на съезд местных отделений Красного Креста; а Рилла — после того как отвела душу в бурном приступе слез, уединившись в Долине Радуг, и излила свои чувства на страницах дневника — вспомнила, что решила проявлять мужество и стойкость. И настоящим геройством с ее стороны — так она считала — было добровольно взять на себя тяжкий труд проехать по Глену и Четырем Ветрам на старой серой кобыле Эбнера Крофорда, чтобы собрать обещанные жителями разнообразные пожертвования для Красного Креста. Одна из инглсайдских лошадей захромала, на другой уехал к пациенту доктор, так что не оставалось ничего другого, кроме как одолжить у Крофорда его клячу, невозмутимую, неторопливую толстокожую животину с привычкой то и дело останавливаться на дороге, чтобы сбить муху с одной ноги копытом другой. Рилла чувствовала, что это — вместе с тем обстоятельством, что немцы всего в пятидесяти милях от Парижа, — почти невыносимо. Однако она смело отправилась исполнять поручение, результаты которого оказались совершенно неожиданными.

К концу дня она, в заполненной свертками повозке, проезжала мимо того места, где начиналась поросшая травой дорожка с глубокими колеями, ведущая на берег гавани, к дому Андерсонов. Андерсоны были крайне бедны, и вряд ли миссис Андерсон могла что-то пожертвовать Красному Кресту. С другой стороны, ее муж, англичанин по происхождению, находившийся в момент объявления войны на заработках в Кингспорте, немедленно отплыл в родную Англию, чтобы там записаться добровольцем (не удосужившись, как следует заметить, даже заехать домой или хотя бы прислать сколько-нибудь значительную сумму денег). Так что, пожалуй, миссис Андерсон, будучи женой солдата, могла обидеться, если бы ее обошли вниманием. Рилла решила все же заехать к ней. Впоследствии в ее жизни были отдельные моменты, когда она очень жалела об этом своем решении, но, в общем и целом, оставалась благодарна судьбе за случившееся.

Дом Андерсонов был маленьким, полуразвалившимся. Казалось, будто он присел на корточки у самого берега среди потрепанных ветрами елей, словно стыдился собственного вида и очень хотел от всех спрятаться. Рилла привязала свою серую клячу к шаткой изгороди и направилась к дому. То, что Рилла увидела с порога, на время лишило ее дара речи и заставило застыть на месте.

Дверь в небольшую спальню была открыта, и Рилла увидела миссис Андерсон, лежащую на неприбранной постели, и миссис Андерсон была мертва. В этом не могло быть никаких сомнений; не могло быть их и в том, что рослая, неопрятная, невероятно толстая женщина, сидящая возле дверной притолоки и преспокойно покуривающая трубку, была очень даже живой. Она лениво раскачивалась взад и вперед среди царившего в грязной комнате беспорядка и не обращала никакого внимания на пронзительные крики, которые неслись из стоявшей посреди комнаты колыбели.

Рилла знала эту женщину в лицо и слышала отзывы о ней от других людей. Звали ее миссис Коновер; она была двоюродной бабушкой миссис Андерсон, жила в рыбацкой деревушке и не только курила, но также частенько выпивала. Первым желанием Риллы было круто повернуться и убежать. Но не годилось поступать подобным образом. Возможно, эта женщина, какой бы отвратительной она ни была, нуждалась в помощи… хотя по ее виду никак нельзя было сказать, что отсутствие этой помощи ее сколько-нибудь тревожило.

— Заходите, — сказала миссис Коновер, вынимая трубку изо рта и глядя на Риллу своими маленькими крысиными глазками.

— Неужели… неужели миссис Андерсон мертва? — спросила Рилла робко, перешагнув через порог.

— Мертвее не бывает, — отвечала миссис Коновер бодро. — Полчаса назад концы отдала. Я послала Джен Коновер позвонить по телефону гробовщику да позвать кого-нибудь из нашей деревни, чтоб помогли. А вы докторская дочка, да?

— Это случилось… очень неожиданно?

— Да чахла-то она с тех самых пор, как этот ее никчемный Джим уплыл в Англию… уж лучше бы он, право слово, с самого начала оттуда не уезжал. Я думаю, она собралась помирать, как только услыхала такую новость. Этот вот мелкий родился две недели назад, и с тех пор она день ото дня все слабее становилась, а сегодня взяла да померла, когда никто этого от нее не ждал.

— Я могу что-нибудь сделать… чем-то помочь? — нерешительно спросила Рилла.

— Да чем тут поможешь… разве вот только коли знаешь, как с детишками обходиться. Я не знаю. Этот вот мелкий вопит день и ночь, не переставая. Я просто решила не обращать внимания.

Рилла на цыпочках осторожно подошла к колыбели и еще осторожнее приподняла верхний конец грязного одеяльца. Она не имела никакого намерения прикасаться к младенцу… она тоже не знала, как «обходиться с детишками». Перед ней, завернутое в кусок старой грязной фланели, лежало ужасно некрасивое крошечное существо с красным, искаженным от крика личиком. Более некрасивого младенца ей видеть не доводилось. Однако ею вдруг овладело чувство жалости к заброшенному, осиротевшему крошке.

— Что будет с младенцем? — спросила она.

— Один Господь ведает, — сказала миссис Коновер откровенно. — Мин ужасно тревожилась об этом перед смертью. Все причитала: «Ох, что будет с моим бедным малюткой», пока меня в конец не извела. Я не собираюсь вешать на себя эту обузу; это я могу вам точно сказать. Я сказала Мин, что придется отправить его в сиротский приют, а там видно будет, вернется ли вообще Джим, чтобы о сынке позаботиться. Ее это не обрадовало. Но больше тут говорить было не о чем.

— А кто будет ухаживать за ним, пока его не отправят в приют? — настаивала Рилла. Почему-то ее беспокоила судьба младенца.

— Мне, наверное, придется, — проворчала миссис Коновер. Она отложила трубку и с полнейшим бесстыдством сделала изрядный глоток из черной бутылки, которую достала с висевшей рядом полки. — Я считаю, что долго он все равно не протянет. Хилый. Мин всегда слабосильной была, и он, думаю, такой же. Скорее всего, он никому долго досаждать не будет, и тем лучше, скажу я вам.

Рилла еще чуть-чуть потянула одеяльце.

— Да на нем даже распашонки нет! — в ужасе воскликнула она.

— А кто должен был его наряжать, хотела бы я знать? — спросила миссис Коновер язвительным тоном. — У меня на это времени не было… я за Мин ухаживала. Старая миссис Крофорд — она была здесь, когда он родился, — выкупала его и запеленала в эту фланель, а потом Джен иногда им занималась. Не замерзнет. Жарища такая стоит, что все плавится.

Рилла молчала, глядя на плачущего младенца. Она никогда прежде не сталкивалась ни с одной трагедией, и эта поразила ее до глубины души. Ее сердце сжалось при мысли о бедной матери, которая брела в одиночестве через долину смертной тени, беспокоясь о своем младенце, и рядом с которой не было никого, кроме этой отвратительной старухи. Если бы только она, Рилла, пришла в этот дом чуть раньше! Но что она смогла бы сделать… что она может сделать сейчас? Она не знала, но чувствовала, что должна что-нибудь сделать. Она терпеть не могла младенцев… но было просто невозможно уйти и оставить это бедное маленькое существо с миссис Коновер… которая в эту минуту снова приложилась к своей черной бутылке… и будет, вероятно, мертвецки пьяна, прежде чем кто-нибудь придет.

«Остаться я не могу, — подумала Рилла. — Мистер Крофорд сказал, что я непременно должна вернуться домой к ужину, так как вечером лошадь понадобится ему самому. Ох, что же мне делать?»

И тут, поддавшись внутреннему порыву, она приняла отчаянное решение.

— Я возьму младенца с собой, — сказала она. — Можно?

— Конечно, коли хочешь, — сказала миссис Коновер любезно.

— Но я… я не смогу нести его на руках, — сказала Рилла. — Мне придется править лошадью, и я могу его уронить. Есть здесь… э-э… корзинка, в которую я могла бы его положить?

— Нет никакой, насколько я знаю. Тут, могу тебе сказать, почти ничего нет. Мин была такой же бедной и беспомощной, как Джим. Коли откроешь тот ящик, то найдешь там кое-какие вещички для младенца. Лучше тебе их тоже забрать.

Рилла взяла «вещички» — жалкие одежки из тонкой, дешевой материи, которые, как могла, постаралась приготовить бедная мать. Но они никак не помогли решить самую насущную проблему, а именно — как транспортировать младенца? Рилла беспомощно огляделась кругом. Ох, если бы тут была мама… или Сюзан! Ее взгляд упал на огромную синюю супницу, стоявшую на нижней полке буфета.

— Можно мне взять это… чтобы положить туда ребенка? — спросила она.

— Ну, супница не моя, но думаю, ты можешь ее взять. Только постарайся не разбить… Джим может поднять шум из-за нее, коли вернется домой живым, а он вернется — это как пить дать, потому как никому от него никакого проку. Он привез эту старую супницу с собой из Англии… говорил, у них в семье ее испокон веку по наследству передавали. Они с Мин ею не пользовались… супа у них никогда не было столько, чтоб в нее наливать… но Джим ею очень гордился. Насчет посуды он был изрядный привереда, но зато ничуть не тревожился, что еды в доме всегда маловато, так что нечего в эту посуду класть.

В первый раз в жизни Рилла коснулась младенца… взяла его на руки… завернула в одеяло, дрожа от страха, как бы не уронить его и… и не сломать. Затем она положила его в супницу.

— Не задохнется он там? — спросила она озабоченно.

— Коли и задохнется, невелика потеря, — сказала миссис Коновер.

В ужасе Рилла слегка отодвинула одеяло от лица младенца. Малютка перестал плакать и смотрел на нее, медленно мигая. У него были большие темные глаза, резко выделявшиеся на ужасно некрасивом маленьком личике.

— Лучше прикрой ему лицо, — предупредила миссис Коновер. — А то еще захлебнется ветром.

Вот так получилось, что Рилла Блайт, которая приехала к дому Андерсонов, испытывая, по ее собственному признанию, отвращение к маленьким детям, уехала из него, увозя с собой младенца в синей фарфоровой супнице, стоявшей у нее на коленях!

Рилле казалось, что она никогда не доберется домой. В супнице царила зловещая тишина. С одной стороны, она была рада, что младенец не плачет, но ей хотелось, чтобы он хоть изредка давал о себе знать. А вдруг он задохнулся? Развернуть одеяло и посмотреть Рилла не решалась, опасаясь, как бы младенец не «захлебнулся ветром» — что бы ни означало это выражение, — тем более что ветер усилился. Она вздохнула с глубоким облегчением, когда наконец добралась до Инглсайда.

Рилла внесла супницу в кухню и поставила на стол перед Сюзан. Сюзан заглянула в супницу и единственный раз в жизни была настолько ошеломлена, что не могла вымолвить ни слова.

— Что это у тебя, скажи на милость? — спросил, входя в кухню, доктор.

Рилла на одном дыхании рассказала всю историю.

— Я была просто вынуждена привезти его, папа, — заключила она. — Я не могла оставить его там.

— Что же ты собираешься с ним делать? — невозмутимо спросил доктор.

Такого вопроса Рилла, пожалуй, не ожидала.

— Мы… мы можем подержать его немного у себя… разве не так… пока не придумаем что-нибудь? — запинаясь, смущенно выговорила она.

Минуту или две доктор Блайт расхаживал взад и вперед по кухне, пока младенец таращил глаза на белые стенки супницы, а Сюзан проявляла первые признаки возвращения к жизни. Затем доктор остановился перед Риллой.

— Маленький ребенок означает массу дополнительной работы и беспокойства в доме. Нэн и Ди на следующей неделе уезжают в Редмонд, а ни твоя мать, ни Сюзан в нынешних обстоятельствах не могут взять на себя заботу о ребенке, у них и так хватает хлопот. Если ты хочешь, чтобы младенец остался здесь, тебе придется самой ухаживать за ним.

— Мне ухаживать! — Рилла была в таком ужасе, что забыла о правилах грамматики. — Что ты, папа… я… я не смогу!

— Многим девочкам моложе тебя приходится ухаживать за младенцами. Я и Сюзан всегда готовы помочь тебе советом. Но если ты считаешь, что не справишься, то младенец должен вернуться к Мег Коновер. В этом случае его жизнь будет недолгой, так как очевидно, что ребенок слабый и требует особого ухода. Я сомневаюсь, что он выживет, даже если его отправить в сиротский приют. Но я не могу перегружать работой твою мать и Сюзан.

Доктор вышел из кухни с весьма суровым и непреклонным видом. В глубине души он прекрасно знал, что маленький обитатель большой супницы в любом случае останется в Инглсайде, но ему хотелось посмотреть, можно ли вызвать у Риллы желание оказаться на высоте положения.

Рилла сидела, безучастно глядя на младенца. Было нелепо даже подумать, что она сможет заботиться о нем. Но… та несчастная молодая умершая мать, которая так беспокоилась о нем перед смертью… и та ужасная старая Мег Коновер…

— Сюзан, как ухаживают за младенцем? — спросила она печально.

— Ты должна следить, чтобы он не зяб, чтобы пеленка не была мокрой, и купать его каждый день, и проверять при этом, не слишком ли вода горячая или холодная, и кормить его каждые два часа, и, если у него колики, класть ему на живот бутылку с теплой водой, — сказала Сюзан, довольно вяло и невыразительно, что было на нее совсем не похоже.

Младенец снова заплакал.

— Он, должно быть, голодный… его все равно придется накормить, — сказала Рилла с безнадежностью в голосе. — Скажите мне, что для него приготовить, Сюзан, и я приготовлю.

Следуя указаниям Сюзан, она разбавила молоко водой, подогрела и налила в рожок, который принесла из кабинета доктора. Затем она вынула младенца из супницы и покормила. С чердака она принесла старую корзинку, в которой сама провела первые месяцы жизни, и положила в нее младенца, успевшего крепко уснуть. Супницу она убрала в кладовую. Затем она села, чтобы обдумать произошедшее.

Результатом размышлений стало то, что, когда младенец проснулся, она снова пошла в кухню к Сюзан.

— Сюзан, я решила посмотреть, на что я способна. Я не могу допустить, чтобы это бедное маленькое существо вернулось к миссис Коновер. Скажите мне, как его купать и одевать.

Под наблюдением Сюзан Рилла выкупала младенца. Сюзан не осмелилась помочь ничем, кроме рекомендаций, поскольку доктор сидел в гостиной и в любой момент мог заглянуть в кухню. Сюзан знала по собственному опыту, что, если доктор Блайт принимал окончательное решение и объявлял о нем, его слово было законом. Рилла стиснула зубы и действовала решительно. Во имя всего святого, сколько же всяких складочек и ямочек на теле младенца! Да его и держать-то не за что! Ох, что, если он выскользнет у нее и уйдет под воду… он весь так и вихляет у нее в руках! Если бы только он перестал так завывать! Как может такой крошечный человечек поднимать такой невероятный шум! Его визг был слышен по всему Инглсайду — от погреба до чердака.

— Как вы думаете, Сюзан, я делаю ему очень больно? — спросила она жалобно.

— Нет, милочка. Просто большинство новорожденных до ужаса не любят купаться. У тебя очень ловко получается, если учесть, что ты делаешь это впервые. Держи все время руку под его спинкой и не горячись.

Не горячись! Рилла успела вся покрыться испариной. Когда младенец наконец был вытерт, одет и временно умолк, умиротворенный очередным рожком, полным молока, она почувствовала, что совершенно измочалена.

— Что я должна делать с ним сегодня ночью, Сюзан? И в дневное-то время младенец был поистине ужасен, но ночью… об этом страшно было даже подумать!

— Поставь корзинку на стул возле своей кровати и держи ее накрытой. Тебе придется встать раз или два, чтобы покормить его теплым молоком, так что лучше взять с собой наверх керосинку. Если увидишь, что не справляешься, позови меня, и я приду, что бы там ни говорил доктор.

— Но, Сюзан, что, если он будет плакать?

Однако младенец больше не плакал. Он вел себя на удивление хорошо… возможно, по той причине, что его бедный желудок был наконец наполнен подходящей едой. Он проспал большую часть ночи, но Рилла — нет. Заснуть ей мешал страх, что с младенцем что-нибудь случится. В три часа ночи она приготовила ему очередную порцию молока, преисполненная мрачной решимости ни в коем случае не звать Сюзан. Ох, не снится ли ей это? Неужели действительно это она, Рилла Блайт, попала в такое дурацкое положение? Ей уже не было дела, насколько близко к Парижу подошли немцы… ей не было дела, если они уже вошли в Париж… только бы младенец не плакал, только бы не поперхнулся, только бы не задохнулся, только бы у него не начались судороги! Ведь у младенцев бывают судороги? Или не бывает? Ох, как это она забыла спросить Сюзан, что надо делать, если у младенца начнутся судороги? Не без горечи в душе она думала о том, что папа очень заботится о здоровье мамы и Сюзан, но как насчет ее здоровья? Он думает, что она выживет, если совсем не будет спать? Но отступать она не собиралась… этого от нее не дождутся! Она будет ухаживать за этим маленьким существом, даже если это доведет ее саму до смерти. Завтра же она возьмет пособие по уходу за младенцами, прочитает от корки до корки и ни от кого зависеть не будет. Она никогда не пойдет к отцу за советом… она не будет беспокоить маму… и унизится до обращения к Сюзан лишь в самой безвыходной ситуации. Они еще увидят! Так что, когда два дня спустя миссис Блайт вернулась домой из города и спросила, где Рилла, ее заставил вздрогнуть спокойный ответ Сюзан:

— Она наверху, миссис докторша, дорогая, укладывает спать своего младенца.

Как семьи, так и отдельные люди очень быстро привыкают к новым обстоятельствам и принимают их, не задавая лишних вопросов. Прошла неделя, а казалось, что младенец Андерсонов всегда жил в Инглсайде. После первых трех ужасных, бессонных ночей Рилла снова начала спать, просыпаясь по привычке в положенное время, чтобы позаботиться о своем подопечном. Она купала, кормила и пеленала его так умело, словно занималась этим всю жизнь. Ей по-прежнему не нравились ни все эти занятия, ни сам младенец; она все еще держала его осторожно, словно маленькую — и к тому же хрупкую — ящерицу, однако выполняла она свою работу ответственно, и не было в Глене св. Марии более чистого, более ухоженного младенца. Она даже стала ежедневно взвешивать его и записывала результаты в свой дневник, но иногда жалобно спрашивала саму себя, почему жестокая судьба вообще привела ее к дому Андерсонов в тот роковой день. Ширли, Нэн и Ди не дразнили ее так безжалостно, как она того ожидала. Они все были просто поражены самим тем фактом, что Рилла взяла на воспитание младенца. Уолтер, разумеется, никогда ни из-за чего не дразнил ее; а однажды он сказал ей прямо, что она молодец.

— Чтобы взяться обслуживать эти пять фунтов живого младенческого веса, тебе, Рилла-моя-Рилла, потребовалось больше храбрости, чем потребовалось бы Джему, чтобы встретиться с полчищами немцев. Хотел бы я быть хоть отчасти таким храбрым, как ты, — добавил он печально.

Рилла была очень горда похвалой Уолтера; тем не менее в своем дневнике она в тот вечер, с унынием в душе, писала:

«Я бы очень хотела, чтобы мне хоть немного нравился этот младенец. Тогда было бы легче. Но он мне не нравится. Я слышала от других, что, когда ухаживаешь за младенцем, привязываешься к нему… но это не так… во всяком случае, со мной это не так. И он огромное неудобство… он мешает всем моим планам. Он просто связал меня по рукам и ногам… и вдобавок именно сейчас, когда я пытаюсь организовать работу молодежного Красного Креста. А еще я не смогла пойти на вечеринку к Элис Клоу вчера вечером, хотя мне до смерти хотелось сходить. Конечно, папа не настолько суров, чтобы отказаться войти в мое положение, так что я всегда могу рассчитывать на свободный час или два в вечернее время, когда это необходимо, но я знаю, что он не потерпел бы, если бы я провела половину ночи в гостях и заставила Сюзан или маму ухаживать за младенцем.

Впрочем, я полагаю, даже лучше, что я осталась дома, так как у него случилась колика… или еще что-то в час ночи. Он не брыкался и не оцепенел, так что я поняла — учитывая, что пишет Морган, — ребенок не капризничает; и голоден он не был, и никто ему не докучал. Но он визжал, пока у него не побагровело лицо. Я встала, подогрела воду, налила в бутылку и положила ему на животик, а он заорал еще хуже и согнул в коленках свои крошечные тощие ножки. Я испугалась, что обожгла его, но, право, не думаю, что вода была слишком горячей. Тогда я походила с ним на руках, хотя у Моргана в его «Уходе за новорожденным» говорится, что этого никогда не следует делать. Я прошагала по комнате, наверное, несколько миль, и ох до чего я была усталой и унылой, и злой… да, я злилась. Я охотно встряхнула бы это противное существо, если бы оно было достаточно большим, чтобы его встряхнуть… но оно было слишком маленьким. Папа уехал по вызову к больному, у мамы болела голова, а Сюзан в последние дни смотрит на меня косо, поскольку, когда она и Морган расходятся во мнениях, я настаиваю на том, чтобы придерживаться точки зрения Моргана, и поэтому я твердо решила, что постараюсь не обращаться к ней без особой необходимости.

Наконец ко мне вошла мисс Оливер. Она теперь живет в одной комнате с Нэн, а не со мной — и все из-за младенца, — и у меня сердце от этого разрывается. Мне так не хватает наших прежних долгих разговоров перед сном. Это было единственное время, когда я могла побыть с ней наедине. Мне было ужасно неприятно, что вопли младенца разбудили ее, так как ей теперь и так нелегко. Мистер Грант тоже в Валкартье, и мисс Оливер невыносимо страдает из-за этого, хотя старается не показывать вида и держится замечательно. Она думает, что он никогда не вернется, и, когда я вижу ее глаза, у меня душа переворачивается — так они трагичны. Она взяла маленького негодника, положила к себе на колени, лицом вниз, и слегка похлопала по спинке, и он перестал визжать, сразу заснул и преспокойно проспал остаток ночи. А я уснуть не смогла: слишком была измотана.

Я пытаюсь наладить работу молодежного Красного Креста — приходится преодолевать совершенно ужасные трудности. Мне удалось добиться, чтобы Бетти Мид избрали председателем, сама я теперь секретарь, но казначеем назначили Джен Викерс, а я презираю ее. Она из тех девушек, что называют любого умного, красивого или достойного человека, с которым едва знакомы, по имени… за глаза. А еще она хитрая и двуличная. Уне-то, конечно, все равно, что ее не выбрали. Она готова выполнять любую работу, и ее совершенно не заботит, дали ей какую-нибудь должность или нет. Она сущий ангел, в то время как я ангел только местами, а местами сущий демон. Я хотела бы, чтобы Уолтер влюбился в нее, но у него, похоже, никогда не возникает никаких мыслей о ней, хотя я слышала однажды, как он сравнил ее с чайной розой. И это очень справедливое сравнение. А еще она позволяет другим сваливать на нее всю работу просто потому, что она такая отзывчивая и старательная, но я не позволю никому сваливать работу на Риллу Блайт, и «в этом вы можете быть уверены», как выражается Сюзан.

Как я и ожидала, Олив Керк упорно настаивала на том, что мы должны на наших собраниях подавать угощение. У нас произошла из-за этого настоящая баталия. Большинство выступило против угощения, и теперь меньшинство дуется. Ирен Хауард была на стороне тех, кто настаивал на угощении, и со времени того собрания очень холодна со мной, так что я чувствую себя совершенно несчастной. Я часто думаю, случаются ли подобные неприятности у мамы и миссис Эллиот в их Красном Кресте. Думаю, что да, но они просто продолжают спокойно работать, несмотря ни на что. Я тоже продолжаю… но не спокойно… я бешусь и плачу… но делаю это в уединении и «выпускаю пар» на страницах моего дневника, а когда он выпущен, я обещаю себе, что еще им всем покажу. Я никогда не дуюсь. Терпеть не могу тех, кто дуется. Во всяком случае, наше молодежное отделение начало действовать. Мы собираемся встречаться раз в неделю, и каждая решила научиться вязать.

Мы с Ширли вдвоем ходили на станцию, чтобы еще раз попытаться вернуть Понедельника домой, но потерпели неудачу. Уже вся семья пыталась, и ни у кого ничего не вышло. Три дня спустя после отъезда Джема Уолтер насильно привез Понедельника домой в бричке и запер на три дня в сарае. Тогда Понедельник объявил голодовку и выл, как безумный, день и ночь. Нам пришлось выпустить его, а иначе он умер бы с голоду.

Так что теперь мы решили оставить его в покое. Папа договорился с мясником, чья лавка стоит возле станции, чтобы Понедельника кормили косточками и обрезками. Вдобавок почти каждый день кто-нибудь из нас туда ходит, чтобы ему что-нибудь отнести. Он просто лежит там, свернувшись под навесом, а всякий раз, когда подходит поезд, выскакивает на платформу, выжидательно машет хвостом и крутится вокруг каждого, кто сходит с поезда. Затем, когда поезд уходит и становится ясно, что Джем не приехал, Понедельник уныло тащится назад, под навес, и ложится, чтобы терпеливо ждать следующего поезда. Однажды какие-то мальчишки бросали в него камни, но старый Джонни Мид, про которого всегда говорили, будто он никогда не обращает внимания на то, что происходит вокруг него, вдруг схватил топор для рубки мяса с прилавка в лавке мясника и погнался за ними по деревне.

Кеннет Форд вернулся в Торонто. Он приезжал вечером два дня назад попрощаться. Меня не было дома: надо было сшить кое-какие вещички для младенца, и миссис Мередит предложила мне свою помощь, так что я сидела в это время в доме священника. Он велел Нэн попрощаться за него с Долгоножкой и просил меня за моими увлекательными материнскими обязанностями не забывать начисто о нем. Если он мог передать подобное легкомысленное, оскорбительное послание, это ясно свидетельствует, что прекрасный час, проведенный нами на дюнах, ничего для него не значил, а потому я собираюсь впредь не вспоминать ни о Кеннете, ни о том часе.

У Мередитов я застала Фреда Арнольда, и он проводил меня домой. Он сын нового методистского священника, очень милый, умный и был бы довольно красив, если бы не его нос. Нос поистине чудовищный. Когда он рассуждает о повседневных вещах, его нос не имеет особого значения, но, стоит ему заговорить о поэзии или об идеалах, я не в силах вынести такой контраст между его носом и речами, и мне хочется расхохотаться. Это конечно же несправедливо по отношению к нему, так как все, что он говорит, приятно слушать, и если бы такие речи вел кто-нибудь, вроде Кеннета, то я была бы в восторге. Пока я слушала его, опустив глаза, я была околдована, но, как только подняла глаза и увидела его нос, чары рассеялись. Он тоже хочет пойти на фронт добровольцем, но не может, так как ему лишь семнадцать. Когда мы шли через деревню, нам навстречу попалась миссис Эллиот, и на ее лице изобразился такой ужас, словно она застала меня прогуливающейся с самим кайзером. Миссис Эллиот терпеть не может методистов и всего, что с ними связано. Папа говорит, что это у нее навязчивая идея».

Перед первым сентября большинство обитателей Инглсайда и дома священника покинули Глен. Фейт, Нэн, Ди и Уолтер уехали в университет, Ширли в учительскую семинарию, а Карл отправился учительствовать в школе Харбор-Хед. Рилла осталась одна в Инглсайде и чувствовала бы себя очень одиноко, если бы у нее на это было время. Ей очень не хватало Уолтера; со дня их разговора в Долине Радуг они очень сблизились, и Рилла обсуждала с ним свои трудности, о которых никогда даже не упоминала в разговорах с другими. Но она была так занята молодежным Красным Крестом и своим младенцем, что у нее редко оставалась свободная минута, чтобы ощутить собственное одиночество. Иногда вечером, уже в постели, ей случалось немного поплакать в подушку из-за того, что рядом нет Уолтера, из-за того, что Джем в Валкартье, а также из-за неромантичного прощального послания Кеннета, но обычно она засыпала прежде, чем расплакаться по-настоящему.

— Следует ли мне написать в Хоуптаун насчет отправки ребенка в приют? — спросил доктор недели две спустя после прибытия младенца в Инглсайд.

На миг у Риллы возникло искушение сказать «да». Младенца можно было отправить в Хоуптаун… там за ним будет неплохой уход… у нее снова появятся свободные дни и спокойные ночи. Но… но… та бедная молодая мать не хотела, чтобы он оказался в приюте! Рилла не могла заставить себя не думать об этом. А к тому же в то самое утро она обнаружила, что младенец прибавил в весе восемь унций[30], с тех пор как прибыл в Инглсайд. Это вызвало у Риллы гордость.

— Ты… ты говорил, что он, возможно, не выживет, если отправить его в Хоуптаун, — сказала она.

— Возможно. Приютский уход, как бы хорош он ни был, не всегда позволяет добиться успеха в случае со слабенькими младенцами. Но ты знаешь, Рилла, что будет означать твое желание оставить его здесь.

— Я ухаживала за ним две недели… и он набрал полфунта веса! — воскликнула Рилла. — Я думаю, нам лучше подождать, хотя бы до тех пор, пока мы не получим весточку от его отца. Он, возможно, не захочет, чтобы его сына отправляли в сиротский приют, когда он сам сражается за родину.

Доктор и миссис Блайт обменялись веселыми улыбками удовлетворения за спиной Риллы, и больше о Хоуптауне никто не заговаривал.

Но улыбка скоро исчезла с лица доктора: немцы были в двадцати милях от Парижа. В газетах начали появляться ужасные истории о том, что творили германские полчища на оккупированной территории несчастной Бельгии. Старшие в Инглсайде жили в постоянном душевном напряжении.

— Мы питаемся военными новостями, — сказала как-то раз Гертруда Оливер в разговоре с миссис Мередит; она попыталась при этом рассмеяться, но безуспешно. — Мы изучаем карты и умудряемся разгромить всю германскую армию несколькими хорошо рассчитанными стратегическими маневрами. Но «папа Жоффр»[31] не имеет возможности пользоваться нашими благими советами… а потому Париж… должен… пасть.

— Неужели они доберутся до него… неужели не вмешается какая-нибудь могучая рука? — пробормотал Джон Мередит.

— Я теперь веду уроки как во сне, — продолжила Гертруда, — а потом возвращаюсь домой, закрываюсь в своей комнате и все хожу и хожу. Я уже протоптала дорожку на ковре Нэн. Мы так ужасно близки к этой войне.

— Эти немцы уже в Сенлисе[32]. Ничто и никто не сможет спасти теперь Париж, — простонала кузина София.

Кузина София пристрастилась к чтению газет и на семьдесят первом году жизни узнала гораздо больше о географии севера Франции (если и не о произношении французских географических названий), чем сумела выучить в школе.

— Я не такого плохого мнения о Всевышнем, да и о Китченере тоже, — упрямо возразила Сюзан. — Я вижу, есть в Штатах какой-то Бернсторфф[33], который утверждает, будто война окончена и Германия победила… и, как я слышала, Луна с Бакенбардами говорит то же самое и очень этим доволен, но я могла бы напомнить им обоим, что довольно опрометчиво считать цыплят до наступления осени и что встречались медведи, жившие еще долго после того, как их шкуры поделили.

— Почему же британский флот не вмешается? — упорствовала кузина София.

— Даже британский флот не может плавать по суше, София Крофорд. Я не оставляю надежды на победу и не оставлю, несмотря на Томаскоу и Моббадж[34] и все прочие подобные места с варварскими названиями. Миссис докторша, дорогая, не можете ли вы сказать мне Rheims — это Раймс? Или Римз? Или Реймс? Или Ремз?

— Я думаю, Сюзан, это скорее похоже на «Рэнс».

— Ох, эти французские названия! — простонала Сюзан.

— Говорят, что там немцы почти полностью разрушили церковь[35], — вздохнула кузина София. — Прежде я всегда думала, что немцы — христиане.

— Разрушение церкви — ужасное преступление, но то, что они вытворяют в Бельгии, гораздо хуже, — сказала Сюзан мрачно. — Когда я услышала, как доктор читал, что они поднимали младенцев на штыки, миссис докторша, дорогая, я тут же подумала: «Ох, а если бы это был наш маленький Джем?» Я помешивала суп, когда мне в голову пришла эта мысль, и у меня мгновенно возникло ощущение, что если бы я могла схватить эту кастрюлю, полную кипящего супа, и швырнуть ее в кайзера, то моя жизнь была бы прожита не зря.

— Завтрашний день… завтрашний день… принесет нам известие, что немцы в Париже, — сказала Гертруда Оливер, почти не разжимая губ.

Она была из тех душ, что, словно приговоренные к смерти на костре, вечно горят в огне страданий окружающего мира. Не говоря уже об интересе к войне, вызванном обстоятельствами личной жизни, ее мучила мысль, что Париж попадет в безжалостные руки тех свирепых орд, что сожгли Лувэн[36] и превратили в руины великолепный собор Реймса.

Но на следующее утро пришло, а еще через день подтвердилось известие о чуде на Марне[37]. Рилла, как безумная, примчалась домой с почты, размахивая свежим номером «Энтерпрайз» с его напечатанными красной краской огромными заголовками. Сюзан выбежала из дома, чтобы дрожащими руками поднять возле дома флаг. Доктор расхаживал крупным шагом по гостиной, бормоча: «Слава Богу!» Миссис Блайт сначала заплакала, потом засмеялась и снова заплакала.

— Пока Бог лишь протянул Свою руку и коснулся их… только и всего… не больше, — сказал мистер Мередит в тот вечер.

Рилла пела в своей комнате, укладывая младенца спать. Париж был спасен… война закончилась… Германия проиграла… скоро все будет позади… Джем и Джерри вернутся домой. Черные тучи пронеслись мимо.

— Только посмей надоедать мне своими коликами в эту радостную ночь, — пригрозила она младенцу. — Если у тебя будут колики, я живо запихну тебя обратно в твою супницу и отправлю в Хоуптаун… в багажном вагоне… первым утренним поездом. У тебя красивые глаза… и ты уже не такой красный и морщинистый, каким был… но у тебя нет ни клочка волос… и руки точно маленькие клешни… и ты мне не нравишься — точно так же, как и прежде. Но я надеюсь, твоя бедная мама знает, что ты уложен в мягкую корзинку с бутылочкой молока, настолько жирного, насколько разрешает Морган… вместо того чтобы умирать медленной смертью у старой Мег Коновер. Но я надеюсь, она не знает, что я чуть не утопила тебя в первое утро, когда Сюзан не было дома, а ты выскользнул у меня из рук прямо в воду. Ну почему ты такой скользкий? Нет, ты мне не нравишься и никогда не понравишься, но, несмотря на это, я собираюсь сделать из тебя нормального, здорового младенца. И прежде всего ты будешь таким толстеньким, каким должен быть уважающий себя малыш. Я не допущу, чтобы люди говорили: «Какое хилое, крошечное существо этот младенец Риллы Блайт», как сказала старая миссис Дрю вчера на собрании взрослого Красного Креста. Если любить тебя я не могу, то хочу хотя бы гордиться тобой.

— Война теперь кончится не раньше весны, — сказал доктор Блайт, когда стало очевидно, что долгая битва на Эне привела к патовой ситуации.

Рилла в это время бормотала про себя «четыре лицевых, одна изнаночная» и одной ногой качала колыбель младенца. Морган не одобрял укачивания младенцев, но Сюзан была другого мнения, и стоило иногда немного пожертвовать научными принципами ради того, чтобы ее ублажить. Рилла на минуту опустила вязание и воскликнула: «Ох, и как только нам удастся выносить все это так долго?» и затем, снова схватив свой носок, продолжила работу. Рилла, какой она была два месяца назад, бросилась бы в Долину Радуг и разрыдалась.

Мисс Оливер вздохнула, а миссис Блайт на миг заломила руки. Тогда Сюзан сказала бодро:

— «Дело делается в любом случае»[38] — таков, как мне говорили, девиз англичан, миссис докторша, дорогая, и я взяла его на вооружение. Я буду помнить, что Китченер у руля и Жоффр действует совсем неплохо для француза. Я сегодня приготовлю коробку пирожных для маленького Джема, а еще закончу очередную пару носков. Носок в день — норма, которую я для себя установила. Даже кузина София пристрастилась к вязанию, миссис докторша, дорогая, и это благо, так как, когда ее руки заняты спицами, вместо того чтобы оставаться праздно сложенными на животе, ей в голову не приходит так много печальных мыслей, которые она могла бы высказать. Она думает, что к концу следующего года мы все будем немцами, но я говорю ей, что потребуется больше года, чтобы сделать из меня немку. А вы знаете, миссис докторша, дорогая, что Рик Макаллистер записался добровольцем? И Джо Милгрейв, как говорят, тоже записался бы, только боится, что, если он пойдет на фронт, Луна с Бакенбардами не отдаст за него Миранду.

— Даже сын Билли Эндрюса идет на войну… и единственный сын Джейн Эндрюс… и маленький Джек Дианы, — сказала миссис Блайт. — Сын Присиллы приехал для этого в Англию из Японии, а сын Стеллы записался добровольцем в Ванкувере… И оба мальчика преподобного Джо тоже идут в армию. Филиппа пишет, что ее сыновья сразу записались добровольцами — нерешительность, которой она вечно страдала, не передалась им по наследству.

— Джем пишет, что, вероятно, их теперь очень скоро отправят в Европу и что он не сможет получить отпуск, чтобы съездить перед этим домой, так как приказ поступит всего за несколько часов до отправки, — сказал доктор, передавая письмо жене.

— Это нечестно! — с негодованием воскликнула Сюзан. — Неужели сэр Сэм Хьюз[39] совершенно не желает считаться с нашими чувствами? Выдумал тоже! Перебросить этого благословенного мальчика в Европу, не дав нам даже взглянуть на него в последний раз перед отъездом! На вашем месте, доктор, дорогой, я написала бы об этом безобразии в газеты.

— Возможно, так даже лучше, — сказала разочарованная мать. — Не думаю, что я вынесла бы новое расставание с ним. Ох, только бы… но нет, я не произнесу этих слов! Как Сюзан и Рилла, — заключила миссис Блайт, заставив себя рассмеяться, — я намерена быть героиней.

— Вы все молодцы, — сказал доктор. — Я доволен моими домашними. Даже Рилла, моя «полевая лилия», вкладывает огромную энергию в организацию молодежного Красного Креста и спасает одну маленькую жизнь для родной Канады. Это немало. Рилла, дочь Анны, как ты собираешься назвать своего солдатского младенца?

— Я жду вестей от Джима Андерсона, — сказала Рилла. — Может быть, он захочет сам выбрать имя для собственного ребенка.

Но проходила неделя за неделей, а Джим Андерсон, о котором ничего не слышали, с тех пор как он отплыл из Галифакса, и которому, казалось, не было дела до судьбы жены и ребенка, не подавал о себе никаких вестей. В конце концов Рилла решила назвать ребенка Джеймсом, а Сюзан выразила мнение, что к этому имени следует добавить Китченер. Так что Джеймс Китченер Андерсон стал обладателем имени, несколько более внушительного, чем он сам. В Инглсайде его быстро сократили до выразительного Джимс, но Сюзан упрямо называла младенца «маленьким Китченером» — и никак иначе.

— Джимс — неподходящее имя для христианского ребенка, миссис докторша, дорогая, — сказала она неодобрительным тоном. — Кузина София говорит, что оно слишком легкомысленное, и на сей раз я считаю, что она говорит дело, хотя открыто в этом ни за что не признаюсь, чтобы она не радовалась. Что же до ребенка, то он становится похож на настоящего младенца, и, должна признать, Рилла замечательно справляется с ним, хотя я не собираюсь тешить ее самолюбие, говоря это ей в лицо. Миссис докторша, дорогая, никогда, о нет, никогда не забуду я, каким увидела впервые этого младенца, в той громадной супнице, завернутого в грязную фланель. Не так-то просто ошарашить Сюзан Бейкер, но тогда я была ошарашена, и в этом вы можете не сомневаться. На один ужасный миг мне в голову пришла мысль, что рассудок покинул меня и все это мне мерещится. Но тут я подумала: «Нет, я никогда не слышала, чтобы у кого-нибудь было видение супницы, так что уж супница-то должна быть реальной», — и тогда я почувствовала себя увереннее. А когда я услышала, как доктор сказал Рилле, что она должна сама позаботиться о младенце, то приняла это за шутку, так как не могла предположить, что она захочет или сможет сделать это. Но вы сами видите, что произошло, и эта работа многому учит ее. Когда мы вынуждены взяться за какое-то дело, миссис докторша, дорогая, нам не остается ничего другого, как суметь его сделать.

Новое подтверждение этой заключительной сентенции Сюзан предоставила в один из октябрьских дней. Доктора и его жены не было дома. Рилла сидела в своей комнате и присматривала за погруженным в послеобеденный сон Джимсом, провязывая четыре изнаночных и одну лицевую с неиссякаемой энергией. Сюзан расположилась на заднем крыльце, где лущила горох; ей помогала кузина София. Мирный покой окутал Глен; небо было покрыто серебристыми, сверкающими барашками облаков. Долина Радуг лежала в мягкой осенней дымке сказочного лилового оттенка. Кленовая роща пламенела, словно неопалимая купина, а живая изгородь из кустов шиповника, которой был обнесен задний двор, поражала нежнейшими оттенками красок осени. Казалось, что в мире нет и не может быть никакой борьбы или вражды, и верное сердце Сюзан ненадолго успокоилось, хотя большую часть предыдущей ночи она пролежала в постели без сна, думая о маленьком Джеме, который плыл в это время через Атлантику на одном из кораблей огромного флота, перевозившего в Европу первую канадскую армию. Даже кузина София выглядела менее унылой, чем обычно, и признала, что день не так уж плох, хотя, на ее взгляд, не было сомнения, что это затишье перед бурей.

— Слишком уж спокойно, чтобы так могло продолжаться, — заметила она.

Словно в подтверждение ее слов, самый невероятный грохот неожиданно раздался у них за спиной. Совершенно невозможно описать какофонию ударов, дребезжания, сдавленного визга и воя, доносившуюся из кухни и периодически усиливавшуюся грохотом бьющейся посуды. Сюзан и кузина София в ужасе уставились друг на друга.

— Да что ж это там? С цепи кто-то сорвался, что ли? — ахнула кузина София.

— Должно быть, Хайд окончательно взбесился, — пробормотала Сюзан. — Я всегда этого ждала.

На крыльцо через заднюю дверь гостиной выскочила Рилла и спросила:

— Что случилось?

— Я не в состоянии ответить на твой вопрос, но явно причина всего — эта твоя одержимая дьяволом зверюга, — сказала Сюзан. — Не приближайся к нему, по крайней мере. Я открою дверь и загляну. Ну вот, снова посуда бьется вдребезги. Я всегда говорила, что, по моему глубокому убеждению, в нем сидит дьявол.

Сюзан открыла дверь и заглянула. Пол был усыпан осколками битой посуды, так как, похоже, трагедия произошла в буфете, на длинных полках которого стояли в образцовом порядке сверкающие чистотой глиняные и фаянсовые миски, использовавшиеся для приготовления еды. По кухне метался обезумевший кот с головой, застрявшей в старой консервной банке из-под лосося. С визгом и гневными воплями он носился, ничего не видя, от стенки к стенке, то отчаянно колотя банкой обо все, что попадалось на его пути, то тщетно пытаясь лапами стащить ее с головы. Зрелище было таким забавным, что Рилла скорчилась от смеха. Сюзан взглянула на нее с упреком.

— Не вижу ничего смешного. Это животное разбило большую голубую миску твоей мамаши, которую она привезла с собой из Зеленых Мезонинов, когда вышла замуж. Но сейчас следует в первую очередь подумать о том, как снять эту жестянку с головы Хайда.

— Ни в коем случае не трогай его! — воскликнула кузина София. — Запри кухню и пошли за Альбертом.

— Не в моих привычках посылать за Альбертом, когда в доме неприятности, — высокомерно заявила Сюзан. — Это животное мучается, и, каково бы ни было мое мнение о нем, для меня невыносимо видеть его страдающим от боли. Держись подальше, Рилла, ради маленького Китченера, а я попробую что-нибудь сделать.

Сюзан, схватив старый плащ доктора, бесстрашно прошествовала в кухню и, после безумной погони и нескольких неудачных бросков и прыжков, ухитрилась накинуть плащ на кота и консервную банку. Затем она принялась перерезать жестянку консервным ножом, в то время как Рилла держала извивающееся животное, завернутое в плащ. Ничего подобного воплям Дока во время этой процедуры никогда не слышали в Инглсайде. Кот, когда его освободили, был в ужасном негодовании и ярости. Очевидно, он считал, что все это было подстроено нарочно, чтобы его унизить. Вместо того чтобы выразить благодарность, он бросил на Сюзан злобный взгляд и кинулся прочь из кухни, чтобы найти убежище в густых зарослях живой изгороди, где провел остаток дня. Сюзан с мрачным видом выметала из кухни битую посуду.

— Большего разгрома не смогли бы учинить здесь даже полчища германцев, — сказала она с горечью. — До чего дожили! Порядочная женщина не может покинуть на несколько минут свою кухню без того, чтобы какой-нибудь дьявол в образе кота с консервной банкой на голове не принялся бы в этой кухне буянить.

Октябрь прошел, и потянулись унылые дни ноября и декабря. Мир сотрясался от грома сражений; Антверпен пал…[40] Турция объявила войну…[41] храбрая маленькая Сербия собралась с силами и нанесла смертельный удар своему притеснителю[42], а за тысячи миль от них, в тихом, окруженном холмами Глене св. Марии приходящие каждый день газетные сообщения заставляли каждое сердце то биться надеждой, то замирать от страха.

— Несколько месяцев назад, — сказала мисс Оливер, — мы обсуждали новости Глена св. Марии. Теперь мы говорим о военной тактике и дипломатической интриге.

Было только одно великое событие каждого дня — приход почты. Даже Сюзан признавала, что с той минуты, когда повозка почтальона загромыхает на маленьком мосту между станцией и деревней, и до тех пор, пока газеты не будут принесены домой и прочитаны, она не может работать как следует.

— Мне тогда приходится брать свое вязание, миссис докторша, дорогая, и прилежно вязать, пока не придут газеты. Только когда я увижу заголовки — неважно, хорошие они или плохие, — я успокаиваюсь и способна снова заниматься своим делом. Это большое неудобство, что газеты привозят именно тогда, когда надо готовить обед, и, на мой взгляд, правительство могло бы более разумно организовать работу почты. Но наступление на Кале провалилось[43] — а я была совершенно уверена, что это произойдет, — так что в этом году кайзер не будет пировать на Рождество в Лондоне. Ну, сегодня я должна пошевеливаться: надо упаковать рождественский пирог для маленького Джема. Благословенный мальчик съест его с удовольствием, если только не утонет в грязи до того времени.

Джем находился в лагере на равнине Солсбери[44] и, несмотря на осеннюю грязь, писал веселые, бодрые письма. Уолтер оставался в Редмонде, и его письма к Рилле были отнюдь не радостными. Вскрывая каждое из них, она содрогалась от страха: оно могло принести известие, что Уолтер записался добровольцем. То, что он чувствовал себя несчастным, заставляло страдать и ее. Ей хотелось обнять его и утешить, как она сделала это в тот памятный день в Долине Радуг. Она ненавидела каждого, кто заставлял Уолтера испытывать душевные муки.

— Он все-таки пойдет на фронт, — печально пробормотала она однажды, когда сидела одна в Долине Радуг, читая его письмо, — он все-таки пойдет… а если он пойдет, я этого просто не перенесу.

Уолтер написал, что кто-то прислал ему конверт, в котором лежало белое перо[45].

«Я заслужил это, Рилла. Я почувствовал, что мне следовало бы приколоть его на грудь и носить… открыто объявляя всему Редмонду, что я действительно трус и понимаю это. Мальчики моего возраста уходят в армию… уходят. Каждый день двое или трое записываются добровольцами. Иногда я почти решаюсь сделать то же самое… а затем вижу себя, вонзающего штык в другого человека… мужа, жениха или сына какой-нибудь женщины… может быть, отца маленьких детей… я вижу себя, лежащего в одиночестве, растерзанного и искалеченного, измученного жаждой, на холодном мокром поле, окруженного мертвыми и умирающими… и я знаю, что никогда не смогу решиться. У меня не хватает духу даже думать об этом. Как же смогу я не дрогнуть, когда это станет реальностью? Порой я жалею, что вообще родился на свет. Жизнь всегда казалась мне такой красивой… а теперь она отвратительна. Рилла-моя-Рилла, если бы не твои письма… твои милые, занимательные, веселые, забавные, комичные, полные надежды письма… думаю, я бы окончательно пал духом. А также письма Уны! Уна действительно молодец, правда? Под всей ее девичьей застенчивостью и печальной задумчивостью чувствуешь удивительное благородство и стойкость. Она не обладает твоим даром писать послания, способные вызвать веселый смех, но есть в ее письмах нечто… не знаю что… заставляющее меня чувствовать — по меньшей мере пока я их читаю, — что я мог бы даже пойти на фронт. Не то чтобы она хоть словом обмолвилась об этом… или намекнула, что мне следует так поступить… она не такая. Это просто моральная сила, которой веет от этих писем… индивидуальность, проявленная в них. И все же я не могу стать солдатом. Твой брат оказался трусом».

— Ох, лучше бы Уолтер не писал таких слов, — вздохнула Рилла. — Мне больно их читать. Он не трус… нет… нет!

Она окинула печальным взглядом все вокруг… и маленькую лесистую долину, и седые одинокие волны вдали. Как все напоминало ей об Уолтере! Красные листья все еще не облетели с кустов шиповника, склонившихся над излучиной ручья; их ветви были усеяны жемчужинами капель недавно прошедшего легкого дождика. Именно такими в одном из своих стихотворений описал их Уолтер. Ветер вздыхал и шуршал среди побуревших, покрытых инеем больших папоротников, затем грустно затихал, удаляясь вниз по ручью. Уолтер сказал однажды, что любит эту меланхолию ноябрьского ветра. Верные Влюбленные Деревья, как и прежде, держали друг друга в нежных объятиях, и ветви Белой Леди, давно превратившейся в громадное дерево, белели, красивые и изящные, на фоне серого бархата затянутого тучами неба. Уолтер дал им эти имена много лет назад, а в прошлом ноябре, когда проходил вместе с ней и мисс Оливер через Долину Радуг, заметил, глядя на ствол и голые ветви Белой Леди, над которой висел серебристый молодой месяц: «Белая береза — прекрасная юная язычница, не утратившая известного в раю секрета, как не стыдиться своей наготы». Мисс Оливер сказала: «Вложи эту мысль в стихотворение, Уолтер». Он последовал ее совету и прочитал им на следующий день чудесное стихотворение… совсем короткое, каждая строка которого дышала причудливой фантазией. О, как счастливы они были тогда!

Ну вот… Рилла торопливо поднялась… время истекло. Джимс совсем скоро проснется… надо приготовить для него второй завтрак… выгладить его распашонки… вечером предстоит собрание одного из комитетов молодежного Красного Креста… и хорошо бы закончить новый мешочек для хранения спиц и клубков… отличный будет мешочек, красивее, чем у любой другой девушки в молодежном Красном Кресте… красивее даже, чем у Ирен Хауард… так что надо возвращаться домой и браться за работу… Все эти дни она была занята с утра до ночи. Этот маленький проказник Джимс отнимал так много времени. Но он рос… он явно рос! Иногда она испытывала настоящую гордость за него, а иногда ей ужасно хотелось его отшлепать. Но она никогда не целовала его, и у нее не возникало такого желания.

— Немцы заняли Лодзь[46], — сказала мисс Оливер тихим декабрьским вечером, когда вместе с миссис Блайт и Сюзан сидела в уютной гостиной — все три были заняты шитьем или вязанием. — Мои познания, по меньшей мере в географии, благодаря этой войне существенно расширяются. Хоть я и «учительша», три месяца назад понятия не имела, в какой части света находится такое место, как Лодзь. Если бы кто-нибудь упомянул его название, мне оно ничего не сказало бы и не вызвало никаких чувств. Теперь я знаю о нем все: численность населения, местоположение, стратегическое значение. Вчера, когда я услышала известие о том, что германская армия захватила его в ходе второго наступления на Варшаву, душа у меня ушла в пятки. А потом я проснулась посреди ночи и с тревогой думала о нем. Меня не удивляет, что младенцы всегда плачут, когда просыпаются в ночной темноте. Все тогда гнетет мою душу, и кажется, что ни у одной тучи нет светлой изнанки.

— Когда я просыпаюсь ночью и не могу снова уснуть, — заметила Сюзан, которая одновременно вязала и читала газету, — я коротаю время, подвергая кайзера мучительной смерти. Прошлой ночью я изжарила его в кипящем масле, и это стало для меня громадным утешением, так как я не могу забыть тех бельгийских младенцев.

— Нам велят любить врагов наших, Сюзан, — сказал доктор внушительно.

— Да, доктор, дорогой, наших врагов, но не врагов короля Георга[47], — уничтожающим тоном парировала Сюзан. Она была невероятно довольна тем, что сумела своим ответом привести доктора в полнейшее замешательство, и даже улыбнулась, протирая свои очки. Сюзан никогда прежде не прибегала к очкам, но теперь обзавелась ими, чтобы иметь возможность читать фронтовые сводки в газетах… и ни одно сообщение не проходило мимо нее. — Вы можете сказать мне, мисс Оливер, как правильно произносить «Млауа» и «Бзюра» и «Прземисл»[48]?

— Это последнее — загадка, которую еще никто, похоже, не разгадал, Сюзан. И насчет двух других я могу только высказать предположения.

— Эти иностранные названия, по моему мнению, звучат совершенно неприлично, — сказала Сюзан с отвращением.

— Смею думать, Сюзан, что австрийцы и русские были бы почти такого же плохого мнения о наших Саскачеване и Маскедобите[49], — заметила мисс Оливер.

Тем временем Рилла в своей комнате наверху отводила душу, делая записи в дневнике.

«Все дела у меня на этой неделе шли вкривь и вкось, как говорит Сюзан. Часть этих неприятностей произошла по моей вине, а другая часть по чужой, но я, похоже, одинаково несчастна как по причине первых, так и по причине вторых.

На днях я отправилась в город, чтобы купить себе новую шляпу. Впервые в моей жизни никто не настоял на том, чтобы поехать со мной и помочь мне в выборе, и я почувствовала, что мама действительно больше не считает меня ребенком. И я нашла прелестнейшую шляпу… просто умопомрачительную. Бархатная, именно того оттенка глубокого зеленого цвета, что создан для меня. Он так мне идет, великолепно подчеркивая рыжевато-коричневые тона моих волос и цвет лица, который мисс Оливер так удачно назвала «сливочностью». Только один раз в жизни была у меня шляпа точно такого оттенка зеленого. Когда мне было двенадцать, я ходила в маленькой фетровой шляпке именно такого цвета, и все девочки в школе приходили от нее в восторг. Стоило мне увидеть эту бархатную шляпу, как я почувствовала, что просто должна купить ее… и купила. Цена была очень высокая. Я не стану приводить ее здесь, так как чувствую свою вину и не хочу, чтобы мои потомки узнали, что я заплатила так много за шляпу и вдобавок во время войны… когда все стараются или, по крайней мере, должны стараться быть экономными.

Когда я вернулась домой и примерила ее перед зеркалом в моей комнате, на меня напали сомнения. Безусловно, она была мне очень к лицу, но почему-то казалась слишком изысканной и нарядной для того, чтобы носить ее в церковь и на наши скромные деревенские встречи… короче, слишком бросающейся в глаза. В шляпном магазине она мне такой не казалась, но здесь, в моей маленькой белой комнатке, все было иначе. И этот ужасный ценник! А в Бельгии люди голодают! Когда мама увидела шляпу и ценник, она только посмотрела на меня. Мама — мастерица говорить взглядом.

— Ты думаешь, Рилла, — начала она тихо… слишком тихо… — что поступила правильно, потратив так много на шляпу, тем более сейчас, когда в мире так много нужды и горя?

— Мама, я заплатила за нее из моих карманных денег! — воскликнула я.

— Дело не в этом. Сумма, которая выдается тебе на карманные расходы, была определена исходя из принципа разумной цены каждой необходимой тебе вещи. Если ты платишь слишком много за что-то одно, тебе придется урезать себя в чем-то другом, а это нехорошо. Но, если ты, Рилла, считаешь, что поступила правильно, мне больше нечего сказать. Я оставляю это на твоей совести.

До чего я не люблю, когда мама оставляет что-нибудь на моей совести! К тому же оставляй на совести или не оставляй, что я могла сделать? Вернуть шляпу в магазин было невозможно: я надевала ее на концерт в городе… так что я должна была оставить ее себе! Я чувствовала себя настолько неловко, что меня охватил гнев — холодный, спокойный, убийственный гнев.

— Мама, — начала я высокомерно, — мне жаль, что тебе не нравится моя шляпа…

— Не сама шляпа, — сказала мама, — хотя я считаю, что она не совсем подходит такой молодой девушке… но, прежде всего, цена, которую ты заплатила за нее.

То, что меня перебили, никак не могло умерить мой гнев, так что я продолжила, еще более холодным, спокойным и убийственным тоном, чем прежде, — так, словно и не слышала маминых слов.

— …но я вынуждена оставить ее себе. Однако я обещаю, что не куплю себе другой шляпы в следующие три года или до завершения войны, если она продлится дольше трех лет. Даже ты, — о какой сарказм я вложила в это «ты», — не сможешь сказать, что я заплатила слишком много, если сумма будет распределена по меньшей мере на три года.

— И трех лет не пройдет, как эта шляпа тебе надоест, — сказала мама с раздражающей улыбкой, которая, если перевести ее на язык слов, означала, что я не сдержу обещания.

— Надоест или нет, а носить ее я буду именно столько, сколько сказала, — заявила я, а потом ушла к себе наверх и там плакала, вспоминая, как язвительно говорила с мамой.

Я уже ненавижу эту шляпу. Но я сказала, что проношу ее три года или всю войну, и я буду ее носить! Я поклялась в этом и сдержу клятву, чего бы то ни стоило.

Это одно, что пошло «вкривь и вкось». Другое — то, что я поссорилась с Ирен Хауард… или она со мной… или нет, мы поссорились друг с другом.

Вчера члены молодежного Красного Креста встречались у нас в Инглсайде. Собрание должно было начаться в половине третьего, но Ирен появилась в половине второго, так как ей представилась удобная возможность доехать с кем-то, кто направлялся в нашу деревню из Верхнего Глена. Ирен ужасно нелюбезна со мной с тех пор, как вышел этот спор насчет угощения, а кроме того, я уверена, она обижается, что ее не выбрали председателем. Но я твердо решила, что никаких раздоров быть не должно, и потому ни разу ничего ей об этом не сказала, а вчера, когда она пришла к нам, она казалась опять очень милой и славной, и я надеялась, что она больше не обижается и мы сможем дружить совсем как прежде.

Но как только мы сели в гостиной, Ирен принялась, как говорится, гладить меня против шерсти. Я заметила, как она бросила взгляд на мой новый мешок для спиц и клубков. Все девочки твердили мне, что Ирен завистлива, но прежде я никогда не верила им.

Первым делом она набросилась на Джимса… Ирен притворяется, будто обожает младенцев… она выхватила его из колыбели и расцеловала все его лицо. А ведь Ирен отлично известно, что я не люблю, когда Джимса целуют подобным образом. Это негигиенично. А потом, затормошив его до того, что он начал капризничать, она взглянула на меня с противным легким смешком, но сказала самым сладеньким тоном:

— Рилла, дорогая, у тебя такой вид, словно ты думаешь, что я отравлю ребенка.

— О, нет, Ирен, я этого не думаю — сказала я точно так же сладенько, — но ты знаешь, Морган говорит, что ребенка следует целовать исключительно в лобик, чтобы не заразить его какими-нибудь микробами, и я всегда придерживаюсь этого правила в отношении Джимса.

— Помилуй, неужели у меня столько микробов? — спросила Ирен жалобно.

Я знала, что она подшучивает надо мной, и у меня внутри все закипело… хотя внешне ничего не было заметно — ни пара, ни бульканья. Я была твердо намерена не ссориться с Ирен.

Затем она посадила Джимса себе на колени и начала его подкидывать. Так вот, Морган говорит, что для младенца нет ничего хуже, чем такое подкидывание. Я никогда не позволяю никому подкидывать Джимса. Но Ирен подкидывала его, и несносному ребенку это нравилось. Он улыбнулся… впервые в жизни. Ему уже четыре месяца, а до этого дня он еще ни разу не улыбнулся. Даже маме и Сюзан не удалось выманить улыбку у этого существа, как они ни старались. А тут он улыбался, потому что Ирен Хауард подкидывала его! И говорите после этого о благодарности!

Должна признать, что улыбка очень изменила его лицо. На щеках у него появились две премилые ямочки, а его большие карие глаза лучились смехом. Впрочем, я считаю, что восторги Ирен из-за этих ямочек были просто глупыми. Можно было подумать, что она считает их творением своих рук. Но я продолжала невозмутимо шить и не восторгалась, так что вскоре Ирен, устав подкидывать Джимса, положила его назад в колыбель. Ему это, после того как с ним так долго играли, очень не понравилось, и он начал плакать и капризничал до самого вечера, хотя, если бы только Ирен не приставала к нему, он не причинил бы никому никакого беспокойства.

Ирен поглядела на него и спросила, часто ли он так плачет, словно никогда прежде не слышала, как плачет младенец. Я терпеливо объяснила, что дети должны плакать столько-то минут в день, чтобы разрабатывать легкие. Так говорит Морган.

— Если Джимс совсем не плачет, мне приходится заставлять его поплакать по меньшей мере минут двадцать, — сказала я.

— О, неужели? — воскликнула Ирен со смехом, словно не веря мне.

Моргановский «Уход за новорожденным» остался в комнате наверху, а иначе я живо убедила бы ее в своей правоте. Затем она сказала, что у Джимса мало волос… она никогда не видела такого лысого четырехмесячного ребенка.

Я сама знаю, что у Джимса мало волос… пока; но Ирен сказала это тоном, который, казалось, подразумевал, что в отсутствии у него волос виновата исключительно я. Я сказала, что видела десятки младенцев, таких же лысых, как Джимс, а Ирен сказала, что «о, все в порядке» и что она не хотела меня обидеть… когда я вовсе не была обижена.

Так продолжалось целый час… Ирен продолжала то и дело подпускать мне шпильки. Девочки всегда говорили, что она очень мстительная, если ее ненароком обидеть, но я никогда не верила в это прежде. Я считала Ирен совершенством, и мне было ужасно неприятно обнаружить, что она может унизиться до этого. Но я скрыла свои чувства и шила, ни на минуту не отвлекаясь, ночную рубашечку для бельгийского ребенка.

И тогда Ирен сказала мне самую низкую, самую отвратительную ложь, какую я только слышала в жизни, об Уолтере. Я не запишу здесь ее слов… я не могу. Разумеется, она сказала, будто слышала это от кого-то и все такое и будто ее это привело в бешенство… но ей незачем было повторять мне эту ложь, даже если она ее от кого-то слышала. Она заговорила об этом только для того, чтобы причинить мне боль. Я прямо-таки взорвалась.

— Как ты, Ирен Хауард, смеешь являться сюда и повторять такую ложь о моем брате? — воскликнула я. — Я тебе этого никогда не прощу… никогда. Твой брат не записался добровольцем… и не имеет ни малейшего намерения это делать.

— Что ты, Рилла, дорогая, не я сказала это, — запротестовала Ирен. — Я же объяснила, что это была миссис Бэрр. А я сказала ей…

— Я не желаю слышать, что ты сказала ей. Не смей больше никогда разговаривать со мной, Ирен Хауард.

Конечно, мне не следовало так говорить. Но эти слова просто вырвались у меня. Затем вошли толпой другие девочки, и мне пришлось успокоиться и постараться как можно лучше сыграть роль радушной хозяйки. Все остальное время Ирен провела с Олив Керк и ушла, даже не взглянув на меня. Так что, вероятно, она решила поймать меня на слове, но меня это не волнует, так как я не хочу дружить с девушкой, которая готова повторять такую ложь об Уолтере. Но все равно мне стало неприятно. Мы с Ирен всегда были добрыми подругами, и до последнего времени она была очень мила со мной, но теперь пелена спала с моих глаз, и у меня такое чувство, словно и не бывает на свете настоящей, верной дружбы.

Папа заплатил старому Джо Миду, чтобы тот построил будку для Понедельника на станции, возле складского навеса. Мы надеялись, что с началом холодов Понедельник вернется домой, но он не вернулся. Ничто и никто на земле не может заставить Понедельника отойти от этого навеса даже на несколько минут. Там он остаемся, чтобы встречать каждый поезд. Так что нам пришлось позаботиться о том, чтобы ему было удобно. Сегодня будка уже готова, так что Понедельник сможет, лежа в ней, видеть платформу, и мы надеемся, что он в ней поселится.

Наш Понедельник стал чем-то вроде знаменитости. Репортер газеты «Энтерпрайз», приезжавший из города, сфотографировал его и написал целую статью о том, как он преданно ждет хозяина. Статья появилась не только в «Энтерпрайз», но и была перепечатана всеми канадскими газетами. Но бедному маленькому Понедельнику нет до этого дела; Джем уехал… Понедельник не знает куда и почему, но будет ждать его возвращения. Почему-то это обнадеживает меня; глупо, наверное, но поведение собаки дает мне уверенность в том, что Джем обязательно вернется, а иначе Понедельник не стал бы так упрямо ждать его.

Джимс сопит рядом со мной в своей колыбели. Это насморк вызывает сопение — не аденоиды. У Ирен вчера был насморк, и я знаю, что она заразила Джимса, когда целовала его. Он уже не такая обуза для меня, как прежде, и не такой мягкотелый и безвольный — держит спинку и может сидеть очень даже мило. И еще он теперь любит купаться: плещется с серьезным видом в воде, вместо того чтобы извиваться и визжать. Я пощекотала его чуточку сегодня вечером, когда раздевала… подкидывать его я ни за что не стала бы, но про щекотку у Моргана нет ни слова… пощекотала только для того, чтобы посмотреть улыбнется ли он мне, как улыбнулся Ирен. И он улыбнулся… и на щеках мгновенно появились ямочки. Какая жалость, что его мать не могла их видеть!

Я закончила сегодня шестую пару носков. Когда я вязала первые три пары, пятку за меня делала Сюзан. Но потом я подумала, что пытаюсь увильнуть от трудного дела, и сама научилась делать пятку. Терпеть не могу вязать пятки… но с четвертого августа я делаю так много такого, чего терпеть не могу, что одним неприятным делом больше, одним меньше — это не имеет значения. Я просто вспоминаю о Джеме, который отпускает шуточки о грязи на равнине Солсбери, и берусь за работу».

На Рождество все студенты приехали домой, и ненадолго в Инглсайде вновь стало весело. Но присутствовали не все. Впервые одного из членов семьи не было за праздничным столом. Джем, их Джем, с упрямо сложенными губами и бесстрашными глазами, был далеко от родного дома, и Рилла чувствовала, что не в силах смотреть на его пустующий стул. Сюзан настояла на том, чтобы осуществить пришедшую ей в голову фантазию, и, как обычно, накрыла на стол и для Джема, положив рядом с его столовым прибором маленькое витое кольцо для салфетки, которым он пользовался с детства, и поставив старинный высокий бокал, который прислала ему когда-то в подарок тетя Марилла из Зеленых Мезонинов, — Джем всегда требовал, чтобы ему дали именно этот бокал.

— У этого благословенного мальчика должно быть свое место за нашим столом, миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан твердо, — и пусть это не вызывает у вас грусти, так как вы можете быть уверены, что мысленно он с нами, а на следующее Рождество будет с нами собственной персоной. Вот подождите, весной начнется Большое Наступление, и война мигом кончится.

Они все старались так думать, но, несмотря на их решительное намерение веселиться, к каждому незаметно подкрадывалось уныние. Уолтер тоже был молчалив и печален на протяжении всех каникул. Он показал Рилле жестокое анонимное письмо, которое получил в Редмонде… письмо, в котором было гораздо больше явной злобы, чем патриотического негодования.

— Тем не менее все, сказанное в нем, соответствует истине, Рилла.

Рилла выхватила у него письмо и швырнула в камин.

— В нем нет ни слова правды, — страстно заявила она. — Уолтер, ты стал видеть все в мрачном свете. Мисс Оливер говорит, что с ней такое случается, когда она слишком долго думает о чем-нибудь одном.

— Рилла, в Редмонде я не могу не думать об этом. Весь университет в горячке патриотизма в связи с войной. На совершенно здорового молодого человека, достигшего призывного возраста, но не записавшегося добровольцем, смотрят как на уклоняющегося от исполнения своего долга перед родиной… и соответственно относятся к нему. Я всегда пользовался особой симпатией доктора Милна, нашего профессора английского языка, но два его сына ушли на фронт, и теперь я чувствую перемену в его отношении ко мне.

— Это несправедливо… ты еще не в том состоянии…

— Физически я годен к службе. Вполне здоров. Я не годен по своему душевному состоянию, а это пятно на репутации и позор. Ну-ну, не плачь, Рилла. Я не ухожу на фронт… если ты этого боишься. Музыка Крысолова звучит у меня в ушах день и ночь… но я не могу последовать за ним.

— Мы с мамой будем убиты горем, если ты пойдешь на войну, — всхлипывала Рилла. — Ох, Уолтер, послать одного сына на войну — этого вполне достаточно для любой семьи.

Рождественские праздники стали невеселым временем для нее. И все же то, что Нэн, Ди, Уолтер и Ширли были дома, помогало терпеливо выносить все огорчения. Вдобавок Кеннет Форд прислал ей к Рождеству поздравления и книгу в подарок. Некоторые фразы его письма вызвали горячий румянец на ее щеках и ускоренное биение сердца… пока она не дошла до заключительного абзаца, заставившего ее похолодеть.

«Нога моя почти поправилась, будто и не ломал ее вовсе. Еще пара месяцев, Рилла-моя-Рилла, и я буду готов пройти медицинскую комиссию. До чего будет приятно надеть наконец военную форму! Тогда малыш Кен сможет прямо смотреть в лицо всему миру и ни у кого не будет в долгу. А то у меня было препоганое чувство в последнее время, с тех пор, как я уже не прихрамываю. Люди, которые ничего не знают о моей ноге, бросали на меня взгляды, говорившие: «Уклоняешься, парень!» Ну, скоро у них уже не будет возможности смотреть на меня так».

— Ненавижу эту войну! — заявила Рилла с горечью, глядя в окно на кленовую рощу в холодном великолепии розового с золотом зимнего заката.

— Тысяча девятьсот четырнадцатый прошел, — сказал доктор Блайт в первый день нового года. — Он начался великолепным рассветом, но кончился кровавым закатом. Что принесет нам тысяча девятьсот пятнадцатый?

— Победу! — сказала Сюзан, на этот раз весьма лаконично.

— Вы действительно верите, Сюзан, что мы выиграем войну? — мрачно спросила мисс Оливер.

Она приехала из Лоубриджа на один день, чтобы повидать Уолтера и девочек, прежде чем они вернутся в Редмонд. Настроение у нее было плохое, она была склонна проявлять цинизм и видеть во всем дурную сторону.

— Верю ли я, что мы выиграем войну? — воскликнула Сюзан. — Нет, мисс Оливер, дорогая, я не верю… я знаю. Мы должны просто положиться на Бога и делать большие пушки.

— Иногда я думаю, что пушки лучше, чем надежда на Бога, — сказала мисс Оливер.

— Нет, нет, дорогая, вы так не думаете. В битве при Марне у германской армии были пушки, разве не так? Но с ними разобралось Провидение. Не забывайте об этом. Просто вспомните, как это было, когда вас одолеют сомнения. Вцепитесь пальцами в ручки вашего кресла, сидите и повторяйте: «Пушки — это хорошо, но Всевышний лучше, и Он на нашей стороне, что бы ни говорил об этом кайзер». Моя кузина София, подобно вам, склонна к унынию. «Ох, и что только мы будем делать, если немцы придут сюда», — причитала она вчера в разговоре со мной. «Хоронить их, — сказала я, не задумываясь. — Места для могил полно». Кузина София сказала, что я легкомысленна, но я не была легкомысленна, мисс Оливер, дорогая, я лишь была спокойна и совершенно уверена в британском флоте и наших канадских парнях.

— Я теперь ужасно не люблю ложиться спать, — сказала миссис Блайт. — Всю жизнь я любила эти веселые, беспечные, великолепные полчаса, когда можно что-нибудь вообразить, перед тем как заснешь. Теперь я по-прежнему воображаю перед сном. Но совсем другое…

— А я, пожалуй, рада, когда приходит время ложиться в постель, — отозвалась мисс Оливер. — Я люблю темноту, потому что могу под ее прикрытием быть собой… не нужно ни улыбаться, ни стараться, чтобы в моих речах звучал оптимизм. Но иногда и мое воображение выходит из-под контроля, и я вижу, как вы… ужасные картины… ужасные годы, которые нам предстоят.

— Я очень рада, что у меня почти нет воображения, — сказала Сюзан. — Чаша сия меня миновала… Вот тут в газете я вижу, что кронпринц снова убит. Как вы думаете, есть надежда, что на этот раз он останется мертв? И я также вижу, что Вудро Вильсон[50] собирается писать очередную ноту. Интересно, — заключила Сюзан с горькой иронией, которая в последнее время всегда звучала в ее словах, когда ей случалось упомянуть о несчастном американском президенте, — жив ли школьный учитель этого человека?

В январе Джимсу исполнилось пять месяцев, и Рилла отпраздновала эту дату тем, что перестала его пеленать.

— Он весит четырнадцать фунтов[51], — объявила она, сияя от гордости. — Ровно столько, сколько должен, согласно Моргану, весить в пять месяцев.

Никто уже не сомневался, что Джимс становится очень привлекательным малышом. Его щечки стали округлыми, упругими и розовыми, его глаза — большими и яркими; на крошечных ручках появились ямочки у основания каждого пальчика. У него даже начали расти волосики, к невыразимому облегчению Риллы. Бледно-золотой пушок, появившийся на всей его головке, был отчетливо заметен при подходящем освещении. Он был хорошим младенцем, обычно спавшим и переваривавшим пищу именно так, как предписывал Морган. Иногда он улыбался, но никогда не смеялся, несмотря на все старания вызвать у него смех. Это также тревожило Риллу, так как Морган утверждал, что младенцы обычно громко смеются начиная с третьего месяца жизни и до пятого. Джимсу было пять месяцев, а он не проявлял никакого желания смеяться. Почему? Было ли это отклонение от нормы?

Однажды вечером Рилла поздно вернулась домой с собрания, на котором гленских юношей призывали записываться добровольцами. Она выступала на этом собрании с чтением патриотических стихов. Прежде Рилла неохотно соглашалась декламировать на публике. Она боялась зашепелявить; этот давний дефект речи давал о себе знать, когда она нервничала. Когда ее попросили выступить на собрании в Верхнем Глене, она сначала отказалась, но затем начала тревожиться. Не было ли это проявлением трусости? Что подумал бы Джем, если бы узнал о ее отказе? Промучившись сомнениями два дня, Рилла позвонила по телефону председателю Патриотического общества и сказала, что выступит. И она выступила, и несколько раз зашепелявила, и потом пролежала большую часть ночи без сна в муках уязвленного самолюбия. Затем, два дня спустя, она снова декламировала, на этот раз в Харбор-Хед. За этим последовали выступления в Лоубридже и на другой стороне гавани, и она смирилась с тем, что иногда язык плохо произносит некоторые звуки. Казалось, никто, кроме нее самой, не обращал на это внимания. Ведь она была такой искренней и обаятельной, и глаза ее так сияли! Не один юноша записался добровольцем именно потому, что глаза Риллы, казалось, смотрели прямо на него, когда она с жаром требовала ответа на вопрос, может ли быть более прекрасная смерть, чем гибель в битве за «могилы своих отцов и за храмы своих богов»[52], или уверяла своих слушателей дрожащим от волнения голосом в том, что «славы час один ценней безвестности веков»[53]. Даже флегматичный Миллер Дуглас так воодушевился на одном из этих собраний, что Мэри Ванс потребовалось не меньше часа, чтобы его вразумить. Мэри Ванс с горечью сказала тогда, что Рилла Блайт только на словах переживает из-за ухода Джема на фронт, а иначе не стала бы убеждать братьев и друзей других девушек записываться добровольцами.

В этот вечер Рилла чувствовала себя усталой и замерзшей, так что она с радостью юркнула в свою теплую постель и уютно устроилась под одеялами, хотя, как обычно, с грустью задумалась, каково приходится сейчас Джему и Джерри. Она как раз начала согреваться и засыпать, когда Джимс неожиданно заплакал… и продолжал плакать… Рилла свернулась в постели клубочком, твердо решив, что даст ему пореветь. В свое оправдание она могла сослаться на Моргана. Джимсу было тепло, удобно… плакал он не от боли… и его животик был настолько полон, насколько это было полезно для его здоровья. В таких обстоятельствах суетиться вокруг него было бы простым потаканием его капризам, а потакать им она не собиралась. Он может плакать, пока не устанет и не заснет снова.

Но затем воображение начало тревожить Риллу. Предположим, думала она, я крошечное беспомощное существо, всего лишь пяти месяцев отроду, и мой отец воюет во Франции, а моя бедная мать, так тревожившаяся обо мне, уже в могиле. Предположим, я лежу в корзинке в большой темной комнате, и на целые мили вокруг — насколько мне видно или известно — ни одного пятнышка света, ни одной живой души. Предположим, нигде нет ни единого человеческого существа, которое любило бы меня… так как отец, никогда меня не видевший, не может так уж любить меня, особенно учитывая то, что он даже ни разу не написал и не спросил обо мне. Разве бы я не заплакала? Разве не почувствовала бы я себя такой одинокой, заброшенной, испуганной, что просто не могла бы не заплакать?

Рилла вскочила. Она вынула Джимса из его корзинки и взяла в свою постель. Ручки у него были холодные — бедный малыш! Но плакать он тут же перестал. А затем, когда она привлекла его к себе в темноте, он вдруг засмеялся… это был настоящий, журчащий, довольный, восхищенный и восхитительный смех.

— Ах, дорогой мой крошка! — воскликнула Рилла. — Тебе так приятно, что ты не одинок в этой громадной темной комнате? — Она почувствовала, что хочет расцеловать его, и расцеловала.

Она поцеловала его шелковистую, приятно пахнущую головку, его пухлую щечку, его маленькие холодные ручки. Ей захотелось крепко обнять его… прижать к себе, как она прежде обнимала и прижимала к себе котят. Какое-то восхитительное чувство нежной заботливости овладело ею. Она никогда не испытывала ничего подобного прежде.

Через несколько минут Джимс крепко спал, и Рилла, прислушиваясь к его легкому, равномерному дыханию и ощущая рядом с собой его теплое маленькое тело, осознала, что… наконец… полюбила этого младенца.

— Он стал… таким… очаровательным, — подумала она сквозь дрему, сама уплывая в страну сновидений. В феврале Джем, Джерри и Роберт Грант уже были в окопах; известие об этом внесло в инглсайдскую жизнь еще больше напряженности и страха. А в марте появившееся в газетах слово Ипр — «Ипрез», как произносила его Сюзан, — приобрело для всех пугающее значение[54]. В газетах начали ежедневно печатать списки убитых и раненых, и никто в Инглсайде не мог, отвечая на телефонный звонок, не чувствовать, как ужасный холод сжимает сердце, — ведь это мог быть начальник станции с сообщением, что пришла телеграмма из Европы. И никто не мог проснуться утром, не испытав при этом внезапного мучительного страха перед тем, что может принести новый день.

«А раньше я так радостно приветствовала каждое утро», — думала Рилла.

Однако повседневная жизнь с ее привычными обязанностями шла, как всегда, очень размеренно, и почти каждую неделю один из гленских юношей, который еще вчера был озорным школьником, надевал военную форму.

— Вечер сегодня студеный, миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан, входя в дом и оставляя позади бодрящий холод безоблачных и звездных зимних канадских сумерек. — Я все думаю, тепло ли нашим мальчикам в окопах.

— Как все возвращает наши мысли к этой войне, — воскликнула Гертруда Оливер. — Мы не можем убежать от нее… даже когда говорим о погоде. Я сама, выходя из дома в эти темные холодные вечера, не могу не думать о солдатах в окопах… не только о наших близких, но о близких всех других людей. У меня было бы то же самое чувство, если бы даже никого из моих знакомых не было на фронте. Когда я уютно устраиваюсь в моей теплой постели, меня мучают угрызения совести оттого, что мне удобно. Кажется, что безнравственно с моей стороны жить в тепле и уюте, когда столь многие их лишены.

— Я только что встретила в магазине миссис Мередит, — сказал Сюзан, — и она сказала мне, что они очень волнуются за маленького Брюса — он все так близко принимает к сердцу. Целую неделю засыпал в слезах, все думал о голодающих бельгийцах. «Ох, мама, — говорил он ей, так умоляюще, — ведь самые маленькие не голодают… уж самые-то маленькие, мама! Только скажи, что самые маленькие не голодают!» А сказать, что они не голодают, невозможно, так как это была бы ложь, и миссис Мередит говорит, что ума не приложит, как выйти из положения. Они стараются скрывать от него то, что печатают в газетах, но он все равно узнаёт, и тогда они не могут его утешить. У меня самой сердце разрывается, когда я об этих бельгийских младенцах читаю, миссис докторша, дорогая, и я не могу утешить себя мыслью, что эти рассказы — выдумка. Но мы должны продолжать жить.

Джек Крофорд говорит, что идет на войну, так как ему надоело работать на ферме. Надеюсь, он найдет приятной такую перемену в жизни. А жена Ричарда Эллиота с той стороны гавани совсем извелась от горя, так как она раньше всегда ругала мужа за то, что дым от его трубки портит шторы в гостиной. А теперь, когда он записался добровольцем, она ужасно жалеет, что вообще об этих шторах упоминала. Луна с Бакенбардами уверяет, что он не сторонник немцев; называет себя пацифистом. Не знаю, что это означает, но ничего приличного означать явно не может, а иначе Луна с Бакенбардами не сделался бы этим самым пацифистом, и в этом вы можете быть уверены. Он говорит, что крупная победа британских войск под Нев-Шапель не стоила тех потерь, что они понесли[55], и запретил появляться у своего дома Джо Милгрейву, так как Джо поднял флаг на отцовской ферме, когда пришли известия об этой победе. Вы обратили внимание, миссис докторша, дорогая, что царь переименовал тот Прш… и не выговоришь!.. в Перемышль? Это доказывает, что у человека есть здравый смысл. Джо Викерс сказал мне, когда я встретила его в магазине, что видел вчера вечером в небе, со стороны Лоубриджа, очень странную штуковину. Вы не думаете, миссис докторша, дорогая, что это мог быть цеппелин[56]?

— Думаю, это маловероятно, Сюзан.

— Ну, я бы так не волновалась из-за этой штуковины, если бы Луна с Бакенбардами не жил в Глене. Говорят, будто видели, как он на днях производил поздно вечером какие-то странные маневры с фонарем на своем заднем дворе. Некоторые думают, что он подавал сигналы.

— Кому… и зачем?

— Ах, в этом вся тайна, миссис докторша, дорогая. На мой взгляд, правительству следовало бы приглядывать за этим человеком, если оно не хочет, чтобы нас всех однажды ночью убили прямо в постелях. Сейчас я только быстренько просмотрю газеты и пойду писать письмо маленькому Джему. Две вещи я никогда не делала в своей жизни, миссис докторша, дорогая, — не писала писем и не читала о политике. Но вот я делаю то и другое регулярно и нахожу, что все-таки в политике что-то есть. Чего хочет Вудро Вильсон, я постигнуть не могу, но надеюсь, что еще разгадаю эту загадку.

Сюзан, продолжая следить за Вильсоном и политическими событиями, вскоре наткнулась на газетное сообщение, которое обеспокоило ее, и она воскликнула с горьким разочарованием в голосе:

— У этого чертова кайзера оказался всего лишь фурункул.

— Не ругайтесь, Сюзан, — сказал доктор Блайт, делая постную физиономию.

— «Чертов» — не ругательство, доктор, дорогой. Я всегда считала, что ругательство — это только богохульство и употребление имени Всевышнего всуе, разве не так?

— Ну, это слово… гм… не употребляют благовоспитанные люди, — сказал доктор, лукаво взглянув на мисс Оливер.

— Нет, доктор, дорогой, черт и кайзер — если это действительно два разных лица — отнюдь не благовоспитанные существа. И благовоспитанно говорить о них просто невозможно. Так что я стою на том, что сказала, хотя вы можете заметить, что я стараюсь не употреблять таких выражений, когда поблизости маленькая Рилла. И я держусь того мнения, что газеты не имеют права сообщать, будто у кайзера воспаление легких, и тем самым внушать людям надежду, а потом вдруг заявлять, что у него всего лишь фурункул. Фурункул, в самом деле! Хорошо бы он покрылся ими с головы до пят.

Сюзан решительным шагом вышла в кухню и села там, чтобы ответить на полученное в тот день от Джема письмо, некоторые фрагменты которого навели ее на мысль, что он нуждается в словах поддержки от домашних.

«В этот вечер, папа, мы сидим в старом винном погребе, — писал он. — Воды по колено. Везде крысы… огня не разводим… моросит дождик… довольно тягостная обстановка. Но могло быть хуже. Сегодня я получил посылку от Сюзан; все дошло в лучшем виде, и мы устроили пир. Джерри со своим подразделением где-то дальше по линии фронта; говорит, что паек у них, пожалуй, похуже, чем «то же самое» тетушки Марты, которым она кормила их в давние времена. Но здесь у нас кормят неплохо… только все время одно и то же. Передай Сюзан, что я заплатил бы ей годовое жалованье за хорошую порцию ее печенья на черной патоке; но предупреди ее, чтобы она не вдохновилась и не стала посылать их сюда — все равно испортятся в пути.

Мы под обстрелом начиная с последней недели февраля. Одного парня — он был из Новой Шотландии — убили вчера прямо рядом со мной. Снаряд разорвался поблизости от нас, а когда дым рассеялся и все улеглось, он уже лежал мертвый… даже не искалеченный… просто выглядел немного удивленным. Я впервые в жизни оказался рядом с убитым человеком, и чувство было мучительно неприятное, но здесь быстро привыкаешь ко всяким ужасам. Мы в совершенно другом мире. Единственное, что осталось прежним, — это звезды… впрочем и созвездия не там, где мы привыкли их видеть.

Скажи маме, чтобы не беспокоилась. Я в порядке — здоров, бодр и рад, что пошел на войну. Перед нами, по ту сторону линии фронта, находится то, что должно быть сметено с лица земли, вот и все… воплощение зла, которое, если его не уничтожить, навсегда отравит жизнь во всем мире. Его необходимо уничтожить, папа, сколько бы времени на это ни потребовалось и какова бы ни была цена, и это ты передай нашим гленцам. Они пока не осознали, какая злая сила вырвалась здесь на свободу… я тоже не сознавал вначале, когда еще только записывался добровольцем. Я думал, это будет интересно. Так вот, интересного тут ничего нет! Но я здесь на своем месте — не сомневайтесь! Когда я увидел, что сделали немцы с домами, садами и людьми… знаешь, папа, мне показалось, что я вижу, как банды этих гуннов маршируют через Долину Радуг и Глен и наш инглсайдский сад. Здесь тоже были сады, прекрасные старые сады, и во что они превращены теперь? Изуродованы, осквернены! Мы сражаемся, чтобы в наших любимых, родных местах, где мы играли детьми, смогли в безопасности играть новые поколения мальчиков и девочек… сражаемся, чтобы защитить и сохранить все хорошее, доброе, здоровое в этом мире.

Когда бываешь на станции, не забывай погладить за меня Понедельника. Подумать только! Верный малый так ждет меня! Поверь, папа, иногда в окопах этими темными холодными ночами меня бесконечно поддерживает и греет мысль о том, что за тысячи миль отсюда на железнодорожной станции нашего старого Глена маленький пятнистый песик бодрствует, как и я.

Скажи Рилле, я очень рад, что ее младенец так хорошо развивается, а Сюзан передай, что я бью во всю и гуннов, и бекасов»[57].

— Миссис докторша, дорогая, — вполголоса очень серьезно спросила Сюзан, — а что это за «бекасы»?

Миссис Блайт ответила ей, тоже шепотом, а затем, в ответ на испуганное восклицание Сюзан, добавила:

— Так всегда бывает в окопах, Сюзан.

Сюзан покачала головой и, ничего не сказав, с мрачным видом ушла, чтобы распороть уголок приготовленной для Джема посылки, которую уже зашила в ткань, и всунуть туда частый гребень.

«Как могла весна прийти и быть прекрасной среди такого ужаса? — писала Рилла в своем дневнике. — Когда сияет солнце и на ивах у ручья появляются пушистые желтые сережки, а сад начинает хорошеть с каждым днем, я не могу представить, что такие страшные дела творятся сейчас во Фландрии. Но они творятся!

Эта последняя неделя была ужасна для всех нас, так как пришли новости о боях вокруг Ипра и сражениях за Лангемарк и Сен-Жюльен[58]. Наши канадские ребята великолепно себя проявили: генерал Френч[59] говорит, что они «спасли положение», когда немцы почти прорвали фронт. Но я не испытываю ни гордости, ни ликования, ничего, кроме гнетущей тревоги за Джема, Джерри и мистера Гранта. Списки потерь появляются в газетах каждый день… ох, как их много! Я не могу читать их, так как боюсь, что найду там имя Джема… уже были случаи, когда люди видели имена своих мальчиков в газете прежде, чем приходила официальная телеграмма. А что касается телефона, то я день или два просто отказывалась отвечать на звонки, так как чувствовала, что больше не вынесу этого ужасного мгновения между моим «алло» и ответом в телефонной трубке. Казалось, это мгновение длится сотни лет, так как я дрожала от страха, ожидая, что услышу: «Поступила телеграмма для доктора Блайта». Затем, после того как я трусила таким образом два дня, мне стало стыдно, что я сваливаю все на маму или Сюзан, и теперь я заставляю себя подходить к телефону. Но мне все так же тяжело. Гертруда ведет уроки в школе, проверяет сочинения, готовит экзаменационные билеты, так как она делала это всегда, но я знаю, что мыслями она постоянно во Фландрии. Мне не дает покоя выражение, которое я вижу в ее глазах.

И Кеннет теперь тоже в военной форме. Он получил звание лейтенанта и ждет отправки в Европу в середине лета — так он написал мне. Больше в его письме почти ничего не было — он, похоже, не думает ни о чем, кроме предстоящего отъезда на фронт. Я не увижу его перед отъездом… возможно, я больше никогда не увижу его. Иногда я спрашиваю себя, не приснился ли мне тот вечер на маяке Четырех Ветров. Это вполне можно считать сном… кажется, это случилось в какой-то другой жизни, много лет назад… и все, кроме меня, забыли тот вечер.

Уолтер, Нэн и Ди вчера вечером приехали домой из Редмонда. Когда Уолтер сошел с поезда, Понедельник бросился ему навстречу, обезумевший от радости. Вероятно, он думал, что Джем тоже приехал. После первой минуты встречи он уже не обращал никакого внимания на Уолтера и его ласки, но просто стоял, нервно помахивая хвостом и глядя мимо Уолтера на других пассажиров, выходивших на платформу. Глаза у него при этом были такие, что я чуть не заплакала. Я не могла не думать в ту минуту, что, быть может, Понедельник никогда больше не увидит, как Джем выходит из поезда. Затем, когда все пассажиры вышли, Понедельник поднял глаза на Уолтера, слегка лизнул его руку, словно говоря: «Я знаю, это не твоя вина, что он не приехал. Извини, что я чувствую себя разочарованным», а затем побежал назад под навес этой своей странной рысцой, когда кажется, будто его задние ноги бегут в направлении прямо противоположном тому, куда устремились передние.

Мы попытались уговорить его вернуться домой вместе с нами… Ди даже присела и поцеловала его между глазами и сказала: «Понедельник, дружок, не сходишь ли с нами домой только на один этот вечер?» А Понедельник сказал — да, сказал! — в ответ: «Мне очень жаль, но я не могу. Понимаешь, у меня здесь назначено свидание с Джемом, а следующий поезд приходит в восемь».

Так приятно, что Уолтер снова дома, хотя он такой же молчаливый и печальный, каким был на Рождество. Но я собираюсь показать ему, что люблю его всей душой, и буду стараться подбодрить его и заставить смеяться, как он смеялся прежде. Мне кажется, что с каждым днем Уолтер все больше значит в моей жизни.

На днях Сюзан мимоходом упомянула, что в Долине Радуг появились перелески. Я случайно взглянула на маму, когда Сюзан это говорила. Ее лицо изменилось, и у нее вырвался странный сдавленный возглас. Мама почти все время такая энергичная и веселая, что никак не догадаешься, какие чувства она испытывает в глубине души; но иногда случаются какие-то вот такие мелочи, которых она не выдерживает, и тогда мы видим то, что обычно скрыто. «Перелески! — сказала она. — Джем приносил мне перелески в прошлом году!» И она встала и вышла из комнаты. Я бы охотно бросилась в Долину Радуг и принесла ей целую охапку, но я знала, что не этого она хочет. А когда Уолтер вернулся домой вчера вечером, он незаметно отлучился и принес маме из долины столько перелесок, сколько смог найти. Никто ничего ему не говорил — он просто сам вспомнил, что раньше Джем приносил маме первые весенние цветы, так что теперь он заменил Джема и принес их маме. Это говорит о том, какой он нежный и заботливый. И находятся люди, которые присылают ему жестокие письма!

Кажется странным, что мы продолжаем жить обычной жизнью, словно в Европе не происходит ничего, имеющего к нам хоть какое-то отношение… словно нет опасности, что любой день может принести нам ужасное известие. И все же мы можем жить и живем, как жили. Сюзан сажает овощи в огороде; вместе с мамой они сделали в доме весеннюю уборку, а мы, молодежное отделение Красного Креста, устраиваем концерт для сбора пожертвований в помощь Бельгии. Мы репетировали целый месяц, и не было конца хлопотам и неприятностям из-за всяких вздорных людей. Миранда Прайор обещала помочь с постановкой одного из диалогов, но, когда она уже выучила свою роль, ее отец решительно воспротивился и запретил ей вообще участвовать в концерте. Не то чтобы я в чем-то винила Миранду, но мне кажется, она могла бы иногда проявить немного больше твердости. Если бы она иногда могла решительно воспротивиться, ей удалось бы вынудить отца принять ее условия, поскольку она ведет его хозяйство. Что стал бы он делать, если бы она «объявила забастовку»? Будь я на месте Миранды, у меня нашелся бы способ укротить Луну с Бакенбардами. Я бы отхлестала его кнутом или укусила, если бы ничто другое не помогло. Но Миранда — кроткая и послушная дочь, и продлятся дни ее, и хорошо ей будет на земле[60].

Мне не удалось найти никого на эту роль, так как никому она не нравилась, так что в конце концов пришлось самой взяться за нее. Олив Керк входит в комитет по организации концерта и постоянно вставляет мне палки в колеса. Но я все-таки настояла на том, чтобы пригласить из города миссис Чаннинг, которая споет для нас. Она великолепная певица и привлечет такую толпу слушателей, что выручка от концерта будет гораздо больше той суммы, которую нам придется заплатить ей за выступление. Олив Керк считала, что мы можем обойтись нашими местными талантами, а теперь Минни Клоу ни за что не соглашается петь в нашем хоре, так как стесняется выступать в присутствии такой знаменитости, как миссис Чаннинг. А Минни — наше единственное хорошее контральто! Иногда я испытываю такую досаду, что мне хочется заявить: я умываю руки и больше меня это дело не касается. Но, описав несколько кругов по своей комнате в настоящей ярости, я остываю и снова пытаюсь что-нибудь предпринять. В эту минуту меня терзает страх, что у детей Айзека Риза начинается коклюш. Они все ужасно простужены, а пятеро из них получили ответственные роли, и как я выйду из положения, если вдруг окажется, что это не простуда, а коклюш? Скрипичное соло Дика Риза — одна из наших лучших находок для этого концерта, а Кит Риз участвует практически во всех сценах, и три младшие девочки исполняют очаровательный номер, маршируя с флагом. Я потратила несколько недель на то, чтобы отрепетировать с ними этот номер, а теперь представляется весьма вероятным, что все мои труды пойдут прахом.

У Джимса сегодня прорезался первый зубик. Я очень рада, так как ему почти девять месяцев и Мэри Ванс намекала, будто отсутствие зубов — признак того, что он ужасно отстает в развитии. Он начал ходить на четвереньках, но не ползает, как ползают большинство младенцев. Во всяком случае, никто не может сказать, будто он отстает в том, что касается ходьбы на четвереньках… он даже опережает других детей, так как Морган указывает, что в среднем возраст, в котором начинают ходить на четвереньках, составляет десять месяцев. Он такой милый и сообразительный. Будет ужасно жаль, если его отец никогда его не увидит. Волосы у него тоже растут отлично, и я не теряю надежды, что они будут кудрявыми.

Всего на несколько минут, пока я писала о Джимсе и о концерте, мне удалось забыть об Ипре, об отравляющих газах, о списках раненых и убитых. Теперь все эти мысли нахлынули опять, с новой силой. Ох, если бы мы только могли точно знать, что у Джема все в порядке! Раньше я так злилась на Джема, когда он называл меня Долгоножкой. А теперь, если бы он только вошел, весело насвистывая, в переднюю и окликнул меня, как бывало: «Привет, Долгоножка», я подумала бы, что это прелестнейшее в мире прозвище».

Рилла отложила свой дневник и вышла в сад. Весенний вечер был удивительно красив. Длинная, узкая зеленая долина, тянущаяся в сторону моря, погрузилась в сумрак, а за ней лежали окрашенные закатом луга. Гавань сверкала яркими красками в лучах заходящего солнца: кое-где пурпур, местами лазурь, остальное — опал. Кленовая роща начинала затягиваться зеленой дымкой молодой листвы. Рилла с грустью смотрела вокруг. Кто сказал, будто весна — самое радостное время года? Ее приход вызывает в душе мучительную боль. Больно и от этих бледно-лиловых рассветов, и от звездочек нарциссов, и от шепота ветра в ветвях старой сосны. Вернется ли когда-нибудь прежняя жизнь, в которой не было ужасного страха?

— Так приятно снова увидеть здешние наши сумерки, — сказал Уолтер, присоединяясь к ней. — Я успел забыть, что море такое голубое, дороги такие красные, а в укромных лесных уголках не бывает никого, кроме фей. Да-да, феи все еще обитают здесь. Клянусь, я мог бы отыскать добрых два десятка фей под фиалками в Долине Радуг.

На миг Рилла почувствовала себя счастливой. Его слова напомнили ей прежнего Уолтера. Она надеялась, что он начинает забывать о терзавших его тревогах.

— А какое удивительно голубое небо над Долиной Радуг, правда? — сказала она, проникаясь настроением брата. — Голубое… голубое… пришлось бы произнести это слово сотню раз прежде, чем удалось бы выразить, до чего оно голубое.

Мимо прошла Сюзан; голова у нее была повязана платком, а в руках она несла охапку садовых инструментов. Док с дико горящими глазами крался за ней через кусты таволги.

— Может быть, небо и голубое, — заметила Сюзан, — но этот кот весь день был Мистером Хайдом, так что, вероятно, вечером пойдет дождь… об этом говорит и то, что я чувствую в плече ревматизм…

— Может быть, дождь и пойдет… но не думайте о ревматизме, Сюзан… думайте о фиалках, которые расцветут после него, — сказал Уолтер весело… слишком, пожалуй, весело, как показалось Рилле.

Сюзан взглянула на него неодобрительно.

— Право, Уолтер, дорогой, не знаю, что ты имеешь в виду, уговаривая меня думать о фиалках, — ответила она холодно, — а ревматизм не повод для шуток, в чем ты, возможно, сам когда-нибудь убедишься. Надеюсь, я не принадлежу к тем людям, которые вечно жалуются, что у них тут болит, а там ноет… особенно теперь, когда приходят такие ужасные новости. Ревматизм, конечно, не сахар, но я сознаю — и как нельзя лучше, — что это пустяки по сравнению с газовой атакой гуннов.

— О, боже мой, что вы говорите! — с чувством воскликнул Уолтер. Он круто повернулся и пошел обратно к дому.

Сюзан покачала головой. Она относилась с большим неодобрением к подобным восклицаниям с упоминанием Всевышнего.

— Надеюсь, он не скажет ничего подобного в присутствии своей матери.

Рилла стояла среди зацветающих нарциссов, и глаза ее наполнялись слезами. Вечер был испорчен для нее; она испытывала отвращение к Сюзан, которая своими речами причинила боль Уолтеру… И Джем… неужели он пострадал во время газовой атаки? Неужели он умер в мучениях?

— Я больше не в силах выносить эту неизвестность, — сказала Рилла в отчаянии.

Но она выносила ее — как и другие — еще неделю. Потом пришло письмо от Джема. У него все было хорошо.

«Папа, я вышел из этих боев без единой царапины. Не знаю, как мне и другим нашим ребятам это удалось. Ты найдешь подробности сражения в газетах… я не могу писать о том, как все было. Но гунны не прошли… и не пройдут! Джерри оглушило взрывом снаряда; он потерял сознание, но это была только легкая контузия. Через несколько дней он оправился. Грант тоже невредим».

Нэн получила письмо от Джерри. «Я пришел в сознание на рассвете, — писал он. — Не помнил, что случилось со мной, но думал, что мне конец. Я был совсем один и испуган… ужасно испуган. Со всех сторон от меня на этих отвратительных серых, мокрых, склизких полях лежали мертвые солдаты. Мне страшно хотелось пить… я думал о Давиде и колодезе Вифлеемском…[61] и о маленьком родничке под кленами в Долине Радуг. Мне казалось, я вижу его прямо перед собой… и ты, смеющаяся, стоишь по другую сторону его… и я подумал, что умираю. И мне было все равно. Честное слово, мне было все равно. Я испытывал лишь ужасный ребяческий страх оттого, что так одинок и вокруг меня мертвецы, а также нечто вроде удивления, как такое могло случиться со мной. Потом санитары нашли меня и увезли, а довольно скоро я обнаружил, что никаких серьезных травм у меня нет. Завтра возвращаюсь в окопы. Там нужен каждый, кто только может держать оружие».

— Смех ушел из мира, — сказала Фейт Мередит, которая зашла в Инглсайд, чтобы рассказать о письмах, полученных с фронта. — Помню, как я когда-то давным-давно сказала старой миссис Тейлор, что мир полон веселья и смеха. Но мир уже не тот.

— Теперь мир — это одни страдальческие стоны, — сказала Гертруда Оливер.

— Мы должны сохранить в нем немного смеха, девочки, — сказала миссис Блайт. — Иногда добродушный смех помогает почти так же хорошо, как молитва… но только иногда, — добавила она чуть слышно.

Последние три недели ей было очень трудно рассмеяться… ей, Анне Блайт, которая всегда смеялась так легко и от души. И, что было еще тяжелее, она так редко слышала теперь смех Риллы… Риллы, которую она прежде находила слишком беспечной хохотушкой. Неужели вся юность девочки будет омрачена войной? Но какой сильной, умелой и женственной она растет! С каким терпением она вяжет и шьет и руководит этими капризными и ненадежными членами молодежного Красного Креста! А как замечательно она справляется с Джимсом!

— Она не могла бы лучше ухаживать за этим ребенком, даже если бы до этого вырастила дюжину детей, миссис докторша, дорогая, — торжественно заявила однажды Сюзан. — В тот день, когда она нежданно-негаданно явилась сюда с той фарфоровой супницей, я никак не могла предположить, что она проявит такие способности.

— Я очень боюсь, миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан, которая только что вернулась со станции, куда носила лучшие косточки для Понедельника, — что случилось что-нибудь ужасное. Луна с Бакенбардами сошел с шарлоттаунского поезда с очень довольным видом. Не припомню, чтобы я когда-нибудь видела на его лице такую улыбку. Разумеется, он мог просто радоваться тому, что надул кого-нибудь, когда продавал скот, но у меня ужасное предчувствие, что немцы прорвали фронт.

Возможно, Сюзан была несправедлива, связывая улыбку мистера Прайора с потоплением «Лузитании»[62], известие о котором стало передаваться из уст в уста, как только поступила почта. Но в ту ночь гленские мальчишки, все до одного, вышли на улицу и перебили ему все окна в неистовом порыве благородного негодования, вызванного преступлениями кайзера.

— Я не говорю, что они поступили правильно, и не говорю, что они поступили неправильно, — сказала Сюзан, когда услышала об этом. — Я только говорю, что сама была бы не прочь вместе с ними швырнуть несколько камней. Одно известно точно: в тот день, когда поступила новость о потоплении, Луна с Бакенбардами сказал на почте, в присутствии свидетелей, что люди, которые не сидят дома, после того как их предупредили об опасности[63], не заслуживают лучшей участи. Норман Дуглас буквально бесится и брызжет слюной, когда говорит об этом. «Если дьявол не заберет к себе этих мерзавцев, которые потопили «Лузитанию», то нет смысла в существовании дьявола!» — кричал он вчера вечером в магазине мистера Картера. Норман Дуглас всегда верил, что каждый, кто против него, выступает заодно с дьяволом, но даже такой человек иногда оказывается прав.

Брюс Мередит горюет об утонувших детях. Похоже, он горячо просил о чем-то в молитве в прошлую пятницу, но не получил того, о чем просил, и был немного разочарован. Но, услышав о «Лузитании», он сказал матери, что теперь понимает, почему не получил ответа на свою молитву: Бог был слишком занят, Ему надо было принять души всех тех людей, которые пошли на дно вместе с «Лузитанией». Ум этого ребенка, миссис докторша, дорогая, на сотню лет старше его тела. Что же до «Лузитании», то, с какой стороны ни посмотреть, это ужасное событие. Но Вудро Вильсон собирается написать об этом ноту, так что стоит ли огорчаться? Хорош президент! — И Сюзан гневно загрохотала кастрюлями. Она все чаще предавала президента Вильсона анафеме в своей кухне.

В один из вечеров в Инглсайд заглянула Мэри Ванс, чтобы сообщить, что она не против вступления Миллера Дугласа в армию.

— Эта история с «Лузитанией» меня доконала, — сказала Мэри отрывисто. — Если этот кайзер уже взялся топить невинных детей, пора кому-нибудь его осадить. Надо довести войну до конца. Я эту мысль медленно усваивала, но теперь целиком за. Так что я пошла и сказала Миллеру, что он может записаться добровольцем — я его не держу. Но старую Китти Дуглас не переубедишь. Пусть даже все корабли на свете будут атакованы подводными лодками и все младенцы утонут, Китти и глазом не моргнет. Но я тешу себя надеждой, что это из-за меня Миллер оставался дома, а не из-за прекрасной Китти. Возможно, я ошибаюсь… но мы увидим!

И они увидели. Когда в следующее воскресенье Миллер Дуглас вошел в гленскую церковь с Мэри Ванс, он уже был в военной форме. А Мэри была столь полна гордости за него, что ее глаза так и сверкали. Джо Милгрейв, сидевший в глубине церкви, под галереей, посмотрел на Миллера и Мэри, затем перевел взгляд на Миранду и вздохнул так тяжело, что все сидевшие в радиусе трех скамей от него услышали этот вздох и поняли, о чем он печалится. Уолтер Блайт не вздохнул. Но Рилла, с тревогой взглянув на него, увидела на его лице выражение, поразившее ее в самое сердце. Всю следующую неделю оно постоянно вспоминалось ей и отдавалось тайной болью в душе, хотя внешне казалось, что основная причина ее страданий — приближающийся концерт молодежного Красного Креста и связанные с ним хлопоты. Простуда Ризов, к счастью, не превратилась в коклюш, так что с их номерами дело уладилось. Но многое другое, от чего зависел успех всей затеи, висело на волоске; а накануне концерта пришло письмо от миссис Чаннинг, в котором она выражала сожаление, что не сможет приехать и выступить. Она должна была срочно выехать к сыну, который во время пребывания в Кингспорте, куда перевели его полк, заболел воспалением легких и находился в тяжелом состоянии.

Члены комитета по организации концерта смотрели друг на друга в растерянности и ужасе. Что же делать?

— Вот что выходит, когда полагаются на помощь со стороны, — сказала Олив Керк сварливым тоном.

— Мы должны что-то придумать! — воскликнула Рилла; в таком отчаянном положении было не до того, чтобы обращать внимание на тон Олив. — Мы везде развесили объявления о концерте… и придут толпы народу… даже из города приедут большой компанией… а у нас и так было мало музыкальных номеров. Мы должны найти кого-нибудь, кто споет вместо миссис Чаннинг.

— Не знаю, кого тебе удастся найти в последний момент, — сказала Олив. — Ирен Хауард могла бы спеть; но мало надежды, что она захочет помочь, после того как ее здесь оскорбили.

— Кто ее здесь оскорбил? — спросила Рилла тоном, который обычно называла «холодно-сухим». Но, как ни был этот тон холоден и сух, он не устрашил Олив.

— Ты ее оскорбила, — заявила она без обиняков. — Ирен все мне рассказала… она была буквально убита горем. Ты велела ей никогда больше с тобой не заговаривать… и, как сказала мне Ирен, она просто не может понять, какие из ее слов или поступков заслуживали такого наказания. Именно поэтому она больше не ходит на наши собрания и присоединилась к Красному Кресту в Лоубридже. Я ничуть ее не виню, и я, со своей стороны, не собираюсь просить ее снизойти до того, чтобы выручить нас в этой неприятной ситуации.

— Надеюсь, вы не ожидаете, что я попрошу ее выступить? — хихикнула Эми Макаллистер, также состоявшая в комитете по организации концерта. — Мы с ней уже сто лет не разговариваем. Ее вечно кто-нибудь «оскорбляет». Но поет она чудесно; это я готова признать. Люди послушали бы ее с таким же удовольствием, как и саму миссис Чаннинг.

— Если бы ты ее даже попросила, это ни к чему не привело бы, — сказала Олив многозначительно. — В апреле, когда мы еще только начали обдумывать программу концерта, я случайно встретила Ирен в городе и спросила, не поможет ли она нам. Она сказала, что была бы очень рада, но, право же, не знает, как она могла бы участвовать в концерте, который организует Рилла Блайт, после того как Рилла так странно с ней обошлась. Вот так-то! И в хорошеньком же мы теперь положении с этим концертом — вся затея провалится с треском.

Рилла пошла домой и закрылась наверху в своей комнате. В душе ее была буря чувств. Она не могла унизиться до того, чтобы принести извинения Ирен Хауард! Ирен была виновата в ссоре не меньше Риллы и вдобавок рассказывала повсюду свою версию произошедшего, изображая все в лживом, искаженном виде и выставляя себя недоумевающей, оскорбленной страдалицей. Рилла никогда не могла заставить себя изложить свой взгляд на причины их ссоры. То обстоятельство, что ей пришлось бы упомянуть об оскорбительных выпадах в адрес Уолтера, заставляло ее молчать. Так что большинство знакомых считало, что с Ирен обошлись несправедливо, и лишь несколько девочек, которым Ирен никогда не нравилась, встали на сторону Риллы. И однако… концерт, ради которого она так упорно трудилась, был обречен на провал. Четыре сольных номера миссис Чаннинг были гвоздем всей программы.

— Мисс Оливер, что вы об этом думаете? — спросила она в отчаянии.

— Я думаю, что извиняться должна была бы Ирен, — сказала мисс Оливер. — Но, к несчастью, мое мнение не поможет тебе заполнить пробелы в программе концерта.

— Я уверена, что, если бы я пошла и смиренно попросила прощения у Ирен, она согласилась бы спеть, — вздохнула Рилла. — Она очень любит выступать перед публикой. Но я знаю, что, если пойду к ней, она непременно воспользуется случаем, чтобы покуражиться надо мной… Я отдала бы все на свете, лишь бы не идти. Вероятно, мне следует пойти… если Джем и Джерри могут встать лицом к лицу с гуннами, я, несомненно, могу встать лицом к лицу с Ирен Хауард и подавить мое самолюбие, чтобы попросить ее об одолжении ради голодающих бельгийцев. В эту минуту мне кажется, я не смогу на это решиться, но все же у меня такое предчувствие, что после ужина вы увидите, как я с кротким видом спешу через Долину Радуг к дороге, ведущей к Верхнему Глену.

Предчувствие Риллы оправдалось. После ужина она нарядилась в голубое, вышитое бисером, креповое платье — поскольку подавить тщеславие труднее, чем гордость, а Ирен всегда замечала любые изъяны и недостатки во внешности других девушек. К тому же, как сама Рилла однажды — ей тогда было девять лет — сказала маме, «гораздо легче быть приветливой, когда хорошо одета».

Рилла уложила волосы в красивую прическу и, опасаясь проливного дождя, надела плащ. Но, пока она одевалась, ей ни на минуту не удавалось забыть о предстоящем неприятном разговоре, и она мысленно репетировала свою роль. Ей очень хотелось, чтобы разговор поскорее остался позади… она жалела, что вообще взялась за организацию концерта в помощь бельгийцам… она жалела, что поссорилась с Ирен. В конце концов, презрительное молчание было бы гораздо более действенным оружием против клеветнических нападок на Уолтера. Было глупостью и ребячеством вспылить, как вспылила она… что ж, впредь она будет умнее, но пока приходилось есть горький хлеб унижения, а этот полезный диетический продукт нравился Рилле Блайт ничуть не больше, чем любому из нас.

Солнце уже начинало садиться, когда она подошла к двери дома Хауардов — затейливого, с претензией на элегантность здания, с белым орнаментом в виде завитков по карнизу и многочисленными эркерами, выглядевшими издали на его стенах как кожная сыпь. Миссис Хауард, полная, словоохотливая женщина, встретила Риллу с чрезмерным радушием и оставила в гостиной дожидаться, пока она поднимется наверх и позовет Ирен. Рилла сбросила плащ и критическим взглядом окинула свое отражение в зеркале над каминной полкой. Волосы, шляпа, платье — все было в порядке… у мисс Ирен не будет повода посмеяться над ней. Рилла вспомнила, какими остроумными и забавными казались ей прежде язвительные замечания Ирен в адрес других девушек. Теперь она поняла, что пришел ее черед.

Вскоре Ирен сбежала вниз по лестнице. На ней было элегантное платье, ее соломенного цвета волосы были уложены по самой последней моде, вокруг нее распространялся приторный аромат духов.

— О, как поживаете, мисс Блайт? — сказала она любезно. — Ваш визит — очень приятная неожиданность для меня.

Рилла встала, чтобы пожать протянутые ей холодные кончики пальцев Ирен, а затем, снова опускаясь на стул, увидела нечто, заставившее ее онеметь на несколько минут. Ирен тоже увидела это, когда садилась, и легкая, дерзкая, насмешливая улыбка появилась на ее губах и оставалась там на всем протяжении разговора.

На одной ноге Риллы была изящная туфелька с металлической пряжкой и полупрозрачный голубой шелковый чулок. На другой — грубый и довольно поношенный ботинок и черный фильдекосовый чулок!

Бедная Рилла! Она переобулась или, вернее, начала переобуваться после того, как надела платье. Вот что получается, когда, делая одно дело, думаешь совсем о другом. Ох, какое дурацкое положение… и к тому же в присутствии не кого-нибудь, а именно Ирен Хауард… Ирен, которая таращилась на ноги Риллы так, словно никогда прежде не видела ничьих ног! А когда-то она, Рилла, считала Ирен исключительно тактичной! Все слова, которые Рилла приготовилась сказать, вылетели у нее из головы. Тщетно пытаясь поджать ногу в злосчастном ботинке под свой стул, она выпалила:

— Я пришла попрошить тебя, Ирен, об одолжении.

Ну вот… еще и зашепелявила! Ох, она готовилась вынести унижение, но не такого масштаба! Право же, всему есть предел!

— Да? — сказала Ирен спокойным, вопросительным тоном, на миг подняв свои неглубоко посаженные, дерзкие глаза на залитое густым румянцем лицо Риллы и снова опуская их, словно не могла оторвать зачарованного взгляда от потрепанного ботинка и изящной туфельки.

Рилла взяла себя в руки. Она не будет шепелявить… она будет спокойной и невозмутимой.

— Миссис Чаннинг не сможет выступить на нашем концерте, так как у нее заболел сын в Кингспорте, и я пришла по поручению комитета, чтобы попросить тебя оказать нам любезность и спеть вместо нее. — Рилла так старательно и четко произносила каждое слово, что казалось она повторяет заученный урок.

— Приглашаете в последнюю минуту, только чтобы концерт не провалился, да? — сказала Ирен с неприятной улыбкой.

— Олив Керк просила тебя помочь, когда мы только задумали этот концерт, а ты отказалась, — возразила Рилла.

— Ну, я едва ли могла помочь… тогда… разве не так? — начала Ирен жалобно. — После того как ты велела мне никогда больше с тобой не разговаривать? Это поставило бы нас обеих в очень неудобное положение; тебе так не кажется?

Ну, вот он — горький хлеб унижения.

— Я хочу извиниться перед тобой, Ирен, за то, что это сказала, — произнесла Рилла ровным голосом. — Мне не следовало этого говорить, и я очень жалела о случившемся с того самого дня. Ты согласна простить меня?

— И спеть на вашем концерте? — спросила Ирен сладенько и с намеком.

— Если ты хочешь сказать, — продолжила несчастная Рилла, — что я не извинилась бы перед тобой, если бы не концерт, то, вероятно, это правда. Но правда и то, что я, с тех пор как мы поссорились, очень жалела о сказанных мною словах, и мне было неприятно из-за этого всю зиму. Это все, что я могу сказать. Если ты чувствуешь, что не можешь простить меня, то я полагаю, говорить больше не о чем.

— О, Рилла, дорогая, не напускайся так на меня, — взмолилась Ирен. — Конечно, я прощу тебя… хотя я ужасно переживала из-за этого… надеюсь, тебе никогда не доведется испытать таких страданий. Я проплакала не одну неделю. А ведь я ничего плохого не сказала и не сделала!

Рилла едва удержалась от возражений. В конце концов, не имело никакого смысла спорить с Ирен, а бельгийцы умирали от голода.

— Ты не думаешь, что могла бы выступить на концерте, чтобы помочь нам? — выдавила она из себя.

Ох, если бы только Ирен перестала смотреть на этот ботинок! Рилле казалось, что она слышит, как Ирен рассказывает Олив Керк об этом визите.

— Право, не знаю, как я могу выступить, когда вы приглашаете меня в последнюю минуту, — возразила Ирен. — Нет времени разучить что-нибудь новое.

— О, ты знаешь множество прелестных песен, которых еще никто не слышал в Глене, — сказала Рилла. Ей было известно, что Ирен всю зиму ездила в город брать уроки пения, и скудость репертуара всего лишь отговорка. — Они все будут новыми для тех, кто придет тебя послушать.

— Но у меня нет аккомпаниатора, — выдвинула новое возражение Ирен.

— Уна Мередит могла бы аккомпанировать тебе, — сказала Рилла.

— Ох, ее я об этом попросить не могу, — вздохнула Ирен. — Мы не разговариваем с прошлой осени. Она так неприязненно отнеслась ко мне, когда мы готовили концерт для воскресной школы, что мне просто пришлось порвать с ней все отношения.

Ну и ну, неужели Ирен была в ссоре абсолютно со всеми? А насчет того, что Уна Мередит к кому-то отнеслась неприязненно… Сама мысль об этом была так нелепа, что Рилле пришлось приложить все усилия, чтобы не рассмеяться прямо в лицо Ирен.

— Мисс Оливер — блестящая пианистка и сможет сыграть любой аккомпанемент с листа, — сказала Рилла, хватаясь за соломинку. — Она сыграет для тебя, и ты легко сможешь прорепетировать с ней все песни завтра вечером в Инглсайде перед концертом.

— Но мне нечего надеть. Мое новое вечернее платье еще не пришло из Шарлоттауна, а я просто не могу надеть старое на такой большой концерт. Оно слишком поношенное и немодное.

— Мы устраиваем этот концерт, — медленно произнесла Рилла, — для сбора средств в помощь умирающим от голода бельгийским детям. Ты не думаешь, Ирен, что один раз могла бы надеть старое платье ради них?

— А ты не думаешь, что во всех этих рассказах об отчаянном положении бельгийцев слишком много преувеличений? — спросила Ирен. — Я уверена, что они не могут умирать от голода… в двадцатом-то веке! Газеты вечно стремятся раздуть шумиху.

Рилла решила, что унижалась достаточно. В конце концов, существовала и такая вещь, как самоуважение. Хватит уговоров; даже ради концерта не стоит продолжать этот неприятный разговор. Она встала.

— Мне жаль, что ты не можешь помочь нам, Ирен, но ничего не поделаешь, нам придется постараться самим как-то выйти из этого неприятного положения.

Такое никак не устраивало Ирен. Она очень хотела выступить на концерте, и все ее возражения были вызваны исключительно желанием добиться того, чтобы ее согласие выглядело как огромное благодеяние. Кроме того, ей хотелось вернуться к прежним дружеским отношениям с Риллой. Чистосердечное, простодушное обожание со стороны Риллы очень льстило Ирен. К тому же было бы очень приятно снова посетить Инглсайд, особенно когда на каникулы домой вернулся такой красивый студент, как Уолтер. Она отвела взгляд от ног Риллы.

— Рилла, дорогая, не делай таких поспешных выводов. Я искренне хочу, если удастся, помочь вам. Сядь, пожалуйста, и давай все обсудим.

— К сожалению, не могу. Мне пора домой… ты же знаешь, я должна покормить Джимса и уложить его спать.

— О да… младенец, которого ты растишь по всем правилам науки. Это так мило с твоей стороны — заниматься им, когда ты терпеть не можешь детей. Как ты рассердилась на меня, когда я его расцеловала! Но мы все это забудем и снова станем подругами, не правда ли? Ну, а насчет концерта… думаю, я отправлюсь завтра утренним поездом в город, возьму у портнихи мое новое платье и вернусь другим поездом после обеда, так что останется вполне достаточно времени, чтобы подготовиться к концерту, если ты попросишь мисс Оливер мне аккомпанировать. Я не смогла бы обратиться к ней с просьбой… она такая невероятно надменная и высокомерная, что наводит ужас на меня, маленькую и несчастную.

Рилла не стала тратить время и силы на попытки защитить мисс Оливер. Она холодно поблагодарила Ирен, внезапно ставшую очень приветливой и разговорчивой, и ушла. Она была счастлива, что разговор позади, но знала, что они с Ирен уже никогда не будут подругами. Дружелюбными знакомыми — да… но не подругами. Да ей и не хотелось дружить с Ирен. Всю прошедшую зиму, несмотря на другие более серьезные тревоги и заботы, она постоянно испытывала сожаление оттого, что потеряла близкую подругу. Теперь это чувство внезапно прошло. Ирен, как выразилась бы миссис Эллиот, не принадлежала к племени знающих Иосифа. Рилла не сказала себе и даже не подумала, что она переросла Ирен. Если бы эта мысль пришла ей в голову, она нашла бы ее нелепой, так как ей еще не было семнадцати, а Ирен исполнилось двадцать. Но дело обстояло именно так. Ирен была все той же, что и год назад… той же, какой ей предстояло оставаться и дальше. Характер Риллы Блайт за тот же год изменился, она повзрослела, стала серьезнее. Теперь она видела Ирен насквозь с поразительной ясностью — различая под всем ее поверхностным очарованием такие черты, как мелочность, мстительность, неискренность, отсутствие чувства собственного достоинства. Ирен навсегда потеряла свою верную поклонницу.

Но, лишь преодолев основную часть обратного пути и оказавшись в безлюдной, испещренной пятнами лунного света Долине Радуг, Рилла вновь обрела спокойствие духа. Она остановилась под высокой дикой сливой, призрачно белой и прекрасной в легкой дымке распускающихся бутонов, и рассмеялась.

— Сейчас имеет значение лишь одно: чтобы Антанта выиграла войну, — сказала она вслух. — Из этого, бесспорно, следует, что не имеет никакого значения, в какой обуви я ходила к Ирен Хауард. Тем не менее я, Берта Марилла Блайт, торжественно клянусь и беру в свидетели луну, — Рилла драматическим жестом подняла руку к упомянутой луне, — что никогда больше не выйду из моей комнаты, не посмотрев самым внимательным образом на обе мои ноги.

Весь следующий день во дворе Инглсайда развевался флаг: Сюзан подняла его в честь вступления в войну Италии.

— Самое время было итальянцам сделать это, миссис докторша, дорогая, учитывая, как начинает оборачиваться дело на русском фронте[64]. Хорошо для Италии, что она выступила на стороне тех, кто сражается за правое дело[65], но хорошо ли это для Антанты, предсказать не берусь, пока не узнаю побольше об итальянцах. Однако Италия заставит задуматься этого старого негодяя Франца Иосифа[66]. Хорош император! Одной ногой в могиле, а затеял такую бойню! — И Сюзан принялась месить и уминать тесто с такой яростью, с какой она, вероятно, молотила бы Франца Иосифа, если бы он имел несчастье попасться ей в руки.

Уолтер уехал в город утренним поездом, а Нэн вызвалась приглядывать за Джимсом, чтобы Рилла могла посвятить все свое внимание концерту. Весь день Рилла была безумно занята: помогала украшать гленский клуб и руководила последними приготовлениями. Вечер был тихим и ясным, несмотря на то, что, по слухам, мистер Прайор открыто выразил надежду на «проливной дождь» и при этом умышленно пнул ногой собачку Миранды[67]. Рилла, бегом вернувшаяся домой из клуба, торопливо одевалась у себя в комнате. Все наконец шло на удивление хорошо, и даже Ирен уже была в гостиной, где репетировала свои песни с мисс Оливер. Рилла, взволнованная и счастливая, на время забыла даже о событиях на Западном фронте. Она трудилась не покладая рук несколько недель и сумела довести дело до успешного завершения, и это давало ей ощущение победы. Она знала, что не было недостатка в людях, которые думали и намекали, будто Рилла Блайт не обладает тактом и терпением, необходимыми для того, чтобы подготовить концертную программу. Она показала им, на что способна! Одеваясь, она напевала, чувствуя, как радость бьет в ней ключом. Она подумала, что выглядит очень хорошо. Волнение вызвало на ее округлых кремовых щеках легкий румянец, очень красивший ее и совершенно скрывший немногочисленные веснушки, а ее волосы отливали красновато-коричневым блеском. Вколоть в них цветы дикой яблони или надеть узкий, украшенный жемчугом обруч? После мучительных колебаний она приняла решение в пользу дикой яблони и воткнула маленькую веточку белых вощеных цветов в прическу за левым ухом. Теперь последний взгляд на ноги. Да, обе туфельки надеты. Она поцеловала спящего Джимса… какое у него милое, розовое личико… и поспешила вниз с инглсайдского холма к зданию клуба. Зрители уже заполняли его — скоро он будет набит битком. Концерт обещал принести его устроительницам блестящий успех.

Первые три номера прошли отлично. Рилла стояла в маленькой гримерной за сценой, глядя в окно на залитую лунным светом гавань, и повторяла стихи, с которыми ей предстояло выступить. Она была одна, остальные исполнители находились в большой раздевалке по другую сторону холла. Неожиданно она почувствовала, как чьи-то нежные руки обняли ее за талию, а затем Ирен Хауард запечатлела легкий поцелуй на ее щеке.

— Рилла, прелесть моя, у тебя сегодня просто ангельский вид. И поразительное самообладание… я думала, тебе будет ужасно тяжело из-за того, что Уолтер записался добровольцем, и вряд ли ты вообще сможешь не сломиться под тяжестью горя, но вот нахожу тебя совершенно невозмутимой. Как я хотела бы быть хотя бы вполовину такой мужественной, как ты.

Рилла стояла совершенно неподвижно. Она не испытывала абсолютно никаких эмоций… она ничего не чувствовала. Мир чувств вдруг опустел.

— Уолтер… добровольцем… — услышала она свой собственный голос… а затем услышала притворный смешок Ирен.

— Неужели ты не знала? Я была уверена, что ты все знаешь, иначе я не упомянула бы об этом. Вечно-то я вмешиваюсь не в свое дело, правда? Да, для этого он ездил сегодня в город… он сказал мне об этом, когда сегодня вечером мы вернулись в Глен одним поездом… я была первой, кому он сказал… Он еще не в военной форме… на складе временно кончилось обмундирование… но получит ее дня через два. Я всегда говорила, что Уолтер — такой же храбрец, как все остальные. Уверяю тебя, Рилла, я почувствовала, что горжусь им, когда он сообщил мне эту новость. О, Рик Макаллистер закончил декламировать. Я должна бежать. Я обещала аккомпанировать хору в следующем номере… у Элис Клоу разболелась голова.

Она ушла… о, слава Богу, она ушла! Рилла вновь была одна и, стоя совершенно неподвижно, смотрела на неизменившуюся, призрачную красоту гавани Четырех Ветров в лучах лунного света. Чувства вернулись к ней… душевная боль была такой острой, что казалась почти физической и словно рвала ее на части.

— Я не переживу этого, — произнесла она. А затем у нее мелькнула ужасная мысль, что, возможно, она переживет и что, возможно, впереди целые годы этой страшной муки.

Она должна убежать… она должна броситься домой… она должна побыть одна. Она не могла выйти на сцену и играть марши, декламировать стихи, разыгрывать сценки. Если она уйдет, половина концерта будет испорчена, но это не имело значения… ничто не имело значения. Была ли это она, Рилла Блайт… это страдающее существо, которое лишь несколько минут назад чувствовало себя совершенно счастливым? На сцене квартет распевал: «Мы флаг британский не уроним»… Казалось, музыка доносилась откуда-то издалека. Почему она не могла плакать, как плакала, когда Джем сказал, что должен идти на фронт? Если бы она сумела заплакать, то, быть может, это ужасное нечто, которое, казалось, завладело самой ее жизнью, отпустило бы ее. Но слез не было! Где ее шарф и плащ? Она должна уйти и спрятаться, как смертельно раненое животное.

Но не было ли это трусостью — убежать вот так? Вопрос встал перед ней неожиданно, словно его задал кто-то другой. Она подумала о бойне на фронтах Фландрии… она подумала о брате и о друге детства. Что подумали бы они о ней, если бы она уклонилась от исполнения своего долга здесь… маленького, скромного долга — довести до конца концерт, организованный Красным Крестом? Но она не могла остаться… она не могла… но… как это сказала мама, когда Джем уходил на фронт? «Когда женщинам нашим храбрость изменит, сохранят ли бесстрашие наши мужчины?» Но это… это было невыносимо.

И все же она остановилась на полпути к двери и вернулась к окну. На сцене теперь пела Ирен. Ее красивый голос… единственное, что было в ней неподдельного… чистый и чарующий, разносился по всему зданию. Рилла знала, что за этим последует марш фей. Сможет ли она выйти на сцену и аккомпанировать девочкам? Теперь у нее болела голова… в горле пересохло. О, зачем Ирен объявила ей новость именно сейчас, когда это не могло привести ни к чему хорошему? Ирен была очень жестока. Рилла вдруг вспомнила, что несколько раз в тот день заметила, как мама смотрела на нее со странным выражением лица. Но Рилла была слишком занята тогда, чтобы задуматься, что это может означать. Теперь она поняла. Мама знала, почему Уолтер уехал в город, но не хотела говорить ей, пока концерт не кончится. Сколько у мамы выдержки и силы духа!

— Я должна остаться здесь и довести дело до конца, — сказала Рилла, стискивая свои холодные руки.

Остаток вечера потом всегда вспоминался ей как горячечный сон. Тело ее было в толпе людей, но душа оставалась одна в страшном застенке. Однако она уверенно сыграла аккомпанемент для марша фей и прочла стихи, ни разу не запнувшись. Она даже надела нелепый костюм старой ирландки и сыграла в одной из сценок ту роль, от которой пришлось отказаться Миранде Прайор. Но она не придала своему «ирландскому» акценту того неподражаемого звучания, которого ей удавалось добиться на репетициях, а ее декламации не хватало обычной страсти и воодушевления. Стоя перед публикой, она видела лишь одно лицо… лицо красивого, темноволосого юноши, сидевшего рядом с ее матерью… и видела то же лицо в окопах… видела его, холодное и мертвое, обращенное к звездам… видела его страдальческим в тюрьме… видела, как гаснет свет этих глаз… она видела сотни страшных картин, стоя там на украшенной флагами сцене гленского клуба, и ее собственное лицо было белее, чем молочно-белые цветы в ее волосах. В промежутках между своими номерами она беспокойно ходила взад и вперед по маленькой гримерной. Неужели этот концерт никогда не кончится?

Наконец он все-таки кончился. Олив Керк подбежала к ней и с восторгом сообщила, что они собрали сотню долларов.

— Очень хорошо, — машинально сказала Рилла.

Затем она ушла от всех них… о, слава Богу, она ушла… Уолтер ждал ее у двери. Он молча взял ее под руку, и они вместе пошли по залитой лунным светом дороге. В болотах распевали лягушки; тускло освещенные, посеребренные луной знакомые поля тянулись вокруг. Весенняя ночь была прелестной и волнующей. У Риллы было такое чувство, словно самой своей красотой ночь наносит оскорбление человеческому страданию. Она всегда будет ненавидеть лунный свет.

— Ты уже знаешь? — спросил Уолтер.

— Да. Ирен мне сказала, — ответила Рилла сдавленным голосом.

— Мы не хотели, чтобы ты узнала об этом раньше, чем кончится концерт. Когда ты вышла, чтобы сыграть марш фей, я понял, что ты уже все знаешь. Сестренка, я вынужден был сделать это. С тех пор как была потоплена «Лузитания», я не мог оставаться в ладу с самим собой. Когда я рисовал в воображении тела тех мертвых женщин и детей в безжалостной, холодной морской пучине… ну, сначала мне просто тошно стало жить. Я хотел уйти из мира, где могло такое произойти… отряхнуть его ненавистный прах с моих ног навсегда. Тогда я понял, что мне придется пойти на фронт.

— Там… достаточно солдат… без тебя.

— Дело не в этом, Рилла-моя-Рилла. Я иду на войну ради самого себя… чтобы сохранить живой мою душу. Она сожмется и станет чем-то маленьким, жалким и безжизненным, если я не пойду. Это было бы хуже, чем слепота и увечье и все то, чего я боялся.

— Тебя могут… убить, — Рилла чувствовала отвращение к самой себе, произнося эти слова… она знала, что говорить так — проявление слабости и трусости… но она совсем потеряла присутствие духа после страшного напряжения этого вечера.

процитировал Уолтер. — Не смерти я боюсь… я давно говорил тебе об этом. Может оказаться так, что человек платит чересчур высокую цену просто за жизнь, сестренка. В этой войне так много мерзости… я должен пойти и помочь очистить от нее мир. Я иду сражаться за красоту жизни, Рилла-моя-Рилла… это мой долг. Возможно, есть более высокий долг… но мой долг таков. Это мой долг перед жизнью и перед Канадой, и я должен исполнить его. Рилла, в этот вечер я впервые с того дня, как Джем ушел на фронт, вновь обрел самоуважение. Теперь я мог бы написать стихотворение, — засмеялся Уолтер. — А ведь я был не в состоянии написать ни строчки с прошлого августа. В этот вечер я полон вдохновения. Сестренка, будь стойкой… ты держалась так мужественно, когда провожала Джема.

— Это… другое, — Рилле приходилось делать паузу после каждого слова, чтобы подавить рвущиеся из груди рыдания. — Я люблю Джема… конечно… но, когда он… ушел… мы думали, что… война… скоро кончится… а ты… для меня всё, Уолтер.

— Ты должна быть мужественной, чтобы помочь мне, Рилла-моя-Рилла. Я сегодня возбужден… опьянен восторгом победы над самим собой… но не избежать и других моментов, когда все будет иначе… тогда мне понадобится твоя поддержка.

— Когда… ты… уезжаешь? — Она должна была сразу узнать худшее.

— Еще неделю пробуду здесь… затем мы поедем в Кингспорт, в учебный лагерь. Я предполагаю, что нас отправят в Европу в середине июля… но точно еще не знаем.

Неделя… всего лишь еще одна неделя с Уолтером! Слишком юная и неопытная, она не представляла, как сможет жить дальше.

Когда они вошли в ворота Инглсайда, Уолтер остановился в тени старых сосен и привлек к себе Риллу.

— Рилла-моя-Рилла, в Бельгии и Фландрии были такие же милые и невинные девушки, как ты. Ты… даже ты… знаешь, какова была их участь. Мы должны сделать все, чтобы такое никогда, пока существует этот мир, не смогло повториться. Ты ведь поможешь мне?

— Я постараюсь, Уолтер, — сказала она. — О, я обещаю, что постараюсь.

И когда она прильнула к нему и уткнулась лицом в его плечо, ей уже было ясно, что все решено. Там и тогда она смирилась с этим. Он должен уйти на войну… ее прекрасный Уолтер с его прекрасной душой, мечтами, идеалами. И она всегда знала, что рано или поздно это случится. Она видела, что эта разлука приближается… приближается… приближается… как видят черную тень тучи, набегающую на солнечный луг, быстро и неотвратимо. Ей было мучительно тяжело, но вместе с тем в глубине души она испытывала странное чувство облегчения: прошла та чуть заметная боль, в существовании которой она не желала признаваться самой себе. Теперь никто… никто не сможет сказать, будто Уолтер уклоняется от военной службы.

В ту ночь Рилла не спала. Вероятно, не спал и никто другой в Инглсайде, кроме Джимса. Тело растет медленно и постоянно, но душа растет стремительно и скачками. Она может достичь своего полного развития за один час. С той ночи душа Риллы Блайт была уже душой женщины — она обрела способность к глубоким переживаниям, силу и стойкость.

Когда пришел горький рассвет, Рилла поднялась с постели и подошла к окну. Перед ним росла большая яблоня, громадный пышный конус из розовых соцветий. Уолтер посадил ее много лет назад, когда был маленьким мальчиком. Над Долиной Радуг тянулась гряда облаков, о которую, как о берег, разбивались небольшие волны первого света утренней зари. Над этой грядой сияла далекой, холодной красотой одинокая звезда, все еще медлившая на небе. Почему в этом мире весенней прелести приходится так терзаться сердцам?

В следующую минуту Рилла почувствовала себя в чьих-то спасительных, ласковых объятиях. Это была мама… бледная, с огромными глазами.

— О, мама, как тебе удается выносить эту боль? — воскликнула Рилла.

— Рилла, дорогая, я еще несколько дней назад поняла, что Уолтер собирается записаться добровольцем. Так что у меня было время, чтобы… взбунтоваться, а потом постепенно смириться с неизбежным. Мы должны отпустить его. Это Зов более могучий и настойчивый, чем зов нашей любви… Уолтер откликнулся на него. Мы не должны делать еще тяжелее приносимую им жертву.

— Мы приносим большую жертву, чем он, — горячо воскликнула Рилла. — Наши мальчики жертвуют только собой. Мы жертвуем ими.

Прежде чем миссис Блайт успела ответить, в комнату заглянула Сюзан, никогда не обременявшая себя такими излишествами этикета, как стук в дверь. Глаза у нее были подозрительно красными, но она лишь сказала:

— Я могу принести вам завтрак сюда, миссис докторша, дорогая.

— Нет-нет, Сюзан. Мы все сейчас спустимся к столу. Вы знаете… что Уолтер записался добровольцем?

— Да, миссис докторша, дорогая. Мне вчера вечером доктор сказал. Я полагаю, что у Всевышнего свои причины допускать такое. Мы должны покориться и надеяться на лучшее, ведь все в жизни имеет свою хорошую сторону. Военная служба, возможно, хотя бы излечит его от увлечения стихоплетством, — Сюзан продолжала считать, что поэты и бродяги одним миром мазаны, — а это уже кое-что. Но, слава Богу, — пробормотала она чуть тише, — что Ширли еще слишком мал…

— Разве это не то же самое, как если бы вы благодарили Бога за то, что сыну какой-то другой женщины приходится идти воевать вместо Ширли? — спросил доктор, остановившись на пороге.

— Нет, не то же, доктор, дорогой, — сказала Сюзан с вызовом, взяв на руки Джимса, который открыл свои большие темные глаза и протянул к ней из колыбели свои пухлые ручки. — Не приписывайте мне слов, которые я никогда и не подумала бы произнести. Я простая женщина и не могу спорить с вами, но я не благодарю Бога за то, что кому-то приходится идти воевать. Я только знаю, что, похоже, кто-то непременно должен идти на фронт, если мы не хотим, чтобы нас всех сделали подданными кайзера. А теперь, погоревав и высказавшись, я соберусь с духом и, если не могу выглядеть вполне довольной, постараюсь выглядеть настолько довольной, насколько смогу, — заключила она, а затем, выставив в стороны костлявые локти и заботливо прижимая к себе Джимса, направилась вниз, в столовую.

— Немцы снова захватили Перемышль[69], — с безнадежностью в голосе сказала Сюзан, поднимая глаза от газеты, которую читала, — и теперь, я полагаю, нам придется снова употреблять его прежнее варварское название. Кузина София была здесь, когда пришла сегодняшняя почта, и, едва лишь услышала эту новость, издала вздох, который исходил из самых глубин ее желудка, миссис докторша, дорогая, а затем простонала: «Ах, я не сомневаюсь, что скоро они захватят Петроград». А я сказала ей: «У меня не настолько обширные познания в географии, как мне хотелось бы, но мне представляется, что от Перемышля до Петрограда довольно далеко». Тогда кузина София снова вздохнула и простонала: «Я разочаровалась в великом князе Николае»[70]. — «Постарайся, чтобы он об этом не узнал, — сказала я. — Он, вероятно, очень расстроился бы, а у него и без того сейчас полно неприятностей». Но сколько ни вкладывай сарказма в свои слова, подбодрить кузину Софию невозможно, миссис докторша, дорогая. Она вздохнула в третий раз и простонала: «Но русские стремительно отступают», а я сказала: «Ну и что из того? Им есть куда отступать, разве не так?» Но все равно, миссис докторша, дорогая, хоть я никогда и не признаюсь в этом кузине Софии, положение на восточном фронте мне не нравится.

Оно не нравилось никому, но все лето русские продолжали отступать… это выглядело как затянувшаяся агония.

— Я все спрашиваю себя, настанет ли такой день, когда я снова смогу ожидать прихода почты спокойно… о том, чтобы ожидать его с удовольствием, не может быть и речи, — сказала Гертруда Оливер. — Мысль, которая преследует меня днем и ночью, — удастся ли немцам полностью разгромить русских, чтобы затем бросить всю их восточную армию, окрыленную победой, на Западный фронт?

— Не удастся, мисс Оливер, дорогая, — ответила Сюзан, выступая в роли провидицы. — Во-первых, Всевышний не допустит этого, а во-вторых, великий князь Николай, хоть он и разочаровал нас в некоторых отношениях, умеет отступать как следует и организованно, а это весьма полезное умение, когда вас преследует германская армия. Норман Дуглас уверяет, что великий князь просто заманивает немцев в ловушку, и на одного убитого русского приходится десяток убитых немцев. Но, по моему мнению, у великого князя нет выхода, и он просто делает все, что в его силах, учитывая сложившиеся обстоятельства, точно так же, как делал любой из нас. Так что не надо ходить далеко и искать себе новые неприятности раньше времени, мисс Оливер, когда их и так уже полно возле самого нашего порога.

Уолтер уехал в Кингспорт первого июня. Нэн, Ди и Фейт также уехали, чтобы поработать в каникулы в городском отделении Красного Креста. В середине июля Уолтер вернулся домой — ему дали недельный отпуск перед отправкой в Европу. Все то время, пока брат отсутствовал, Рилла жила надеждой на эту неделю, и теперь, когда долгожданный отпуск начался, упивалась каждой его минутой, сожалея даже о тех часах, которые приходилось отдавать сну, — ей казалось, что множество драгоценных мгновений пропадает зря. Хоть и печальная, эта неделя была прекрасной, полной дорогих сердцу, незабываемых часов, когда они вдвоем с Уолтером подолгу гуляли, беседовали и молчали вместе. В эти дни он всецело принадлежал ей, и она знала, что он черпает силу и находит утешение в ее сочувствии и понимании. Было приятно знать, что она так много значит для него… сознание этого очень помогало ей в некоторые минуты, которые иначе были бы невыносимы, и давало ей силы улыбаться… и даже иногда смеяться. Когда Уолтер уедет, она, возможно, позволит себе искать утешение в слезах, но не сейчас, пока он здесь. Она даже не разрешит себе поплакать ночью, чтобы утром ее не выдали красные глаза.

В последний вечер отпуска они пошли вместе в Долину Радуг и сели на берегу ручья, под ветвями Белой Леди, где в давние безоблачные годы устраивались веселые пиршества. В тот вечер над Долиной Радуг раскинулся шатер необыкновенно великолепного заката; его сменил чудесный серый сумрак, слегка окрашенный светом звезд; а затем мир преобразило лунное сияние, скрывая одни предметы, обнажая другие, лишь намекая на третьи, ярко освещая одни маленькие лощинки и оставляя другие в густой, бархатистой тени.

— Когда я буду «где-то во Франции»[71], — сказал Уолтер, глядя влюбленными глазами на всю эту, дорогую его душе красоту, — я буду вспоминать эти места, тихие, росистые, насквозь пропитанные лунным светом. Смолистый запах елей, покой этих серебристых заводей лунного сияния, «мощь холмов»… до чего красиво это сказано в Библии. Рилла! Взгляни на эти привычные холмы вокруг нас… холмы, глядя на которые в детстве мы пытались угадать, что ждет нас в мире, раскинувшемся за ними. Как они спокойны и могучи… как терпеливы и неизменны… как сердце женщины. Рилла-моя-Рилла, знаешь ли ты, чем ты была для меня в этот минувший год? Я хочу сказать тебе, прежде чем уеду. Я не пережил бы это время, если бы не ты — маленькое, любящее, верящее в меня сердце.

Рилла не решилась заговорить; она лишь осторожно взяла руку Уолтера и крепко сжала ее.

— И когда я буду там, Рилла, в том аду на земле, который создали люди, забывшие Бога, мысль о тебе будет помогать мне больше всего. Я знаю, ты будешь такой же смелой и терпеливой, какой проявила себя в этот последний год… Я не боюсь за тебя. Я знаю, что бы ни случилось, ты будешь Риллой-моей-Риллой… что бы ни случилось.

Рилла подавила слезы и вздох, но не смогла подавить легкую дрожь, и Уолтер понял, что сказанного достаточно. С минуту они молчали, давая друг другу обещание без слов, а затем он сказал:

— Ну, а теперь мы забудем о рассудительности. Мы заглянем в будущее… в то время, когда война кончится, когда Джем, Джерри и я вернемся походным порядком домой и когда все мы снова будем счастливы.

— Мы не будем… счастливы… так, как прежде, — сказала Рилла.

— Нет, не так. Никто, кого затронула эта война, никогда не будет счастлив точно так, как прежде. Но, я думаю, это будет счастье, которое мы заслужили. Ведь мы были очень счастливы, прежде чем началась война, правда? В таком чудесном родном доме, как Инглсайд, с такими папой и мамой, как наши, мы не могли не чувствовать себя счастливыми. Но то счастье было даром жизни и любви; оно не принадлежало нам по-настоящему… жизнь могла в любое время отобрать его у нас. Она никогда не может отобрать у нас то счастье, которое мы завоевываем сами, исполняя свой долг. Я осознал это с тех пор, как надел военную форму. Несмотря на то что порой я впадаю в прежнюю ошибку, заранее переживая еще не случившееся, и тогда меня осаждают мои прежние страхи, я чувствую себя счастливым с того майского вечера, когда сделал решительный шаг. Рилла, я прошу тебя очень заботиться о маме, пока меня не будет здесь. Ужасно, я думаю, быть матерью в эту войну… для матерей, сестер, жен и невест это самое тяжелое время. Рилла, моя маленькая красавица, ты тоже чья-нибудь невеста? Если так, скажи мне об этом, прежде чем я уеду.

— Нет, — сказала Рилла. Затем, стремясь быть абсолютно искренней с Уолтером в этом разговоре, который мог быть последним в их жизни, она добавила, отчаянно краснея в лунном свете: — Но если бы… Кеннет Форд… захотел, чтобы я…

— Понимаю, — сказал Уолтер. — А Кен тоже в военной форме. Бедная девочка, нелегко тебе во всех отношениях. Ну, а я ухожу, не оставляя здесь никакой девушки горевать обо мне… слава Богу.

Рилла бросила взгляд в сторону дома священника на соседнем холме. Ей было видно огонек в окошке Уны Мередит. У нее возникло искушение сказать что-нибудь… однако она тут же почувствовала, что делать этого не следует. Это был чужой секрет; к тому же она ничего не знала точно… только догадывалась.

Уолтер с грустью и любовью смотрел на все, что окружало его. Это место всегда было особенно дорого ему. Как весело было всем им здесь в доброе старое время. Призраки былого, казалось, ходили по тропинкам, испещренным пятнами лунного света, и весело выглядывали из-за покачивающихся еловых лап… Джем и Джерри, загорелые школьники, закатав штанины, удили рыбу в ручье и жарили ее на огне; Нэн, Ди и Фейт, очаровательные в своей улыбчивой, быстроглазой детской красоте; Уна, милая и робкая; Карл, сосредоточенно изучающий муравьев и жуков; грубоватая, острая на язык, добросердечная Мэри Ванс… и сам прежний Уолтер, что, лежа на траве, читал стихи или бродил по дворцам, созданным его фантазией. Все они были там вокруг него… он мог видеть их почти так же ясно, как видел Риллу… так же ясно, как видел однажды в последнем свете сумерек Крысолова, спускающегося со своей дудочкой в долину. И они, эти веселые маленькие призраки прежних дней, говорили ему: «Мы были детьми вчера, Уолтер… тебе предстоит сражаться за детей сегодняшнего и завтрашнего дня».

— Где ты, Уолтер? — с легким смехом воскликнула Рилла. — Вернись… вернись.

И Уолтер, с долгим вздохом, вернулся. Он встал и медленно обвел взглядом прекрасную, освещенную луной долину, словно для того, чтобы навсегда запечатлеть в уме и сердце все ее очарование… громадные темные конусы елей на фоне серебристого неба, величественную Белую Леди, верные Влюбленные Деревья, волшебство танцующего ручья, манящие к себе извилистые тропинки.

— Я буду видеть ее такой в мечтах, — сказал он и отвернулся.

Они возвратились в Инглсайд. Там уже были мистер и миссис Мередит и Гертруда Оливер, приехавшая из Лоубриджа, чтобы попрощаться с Уолтером. Все казались довольно бодрыми и оживленными, но в отличие от тех дней, когда на фронт уходил Джем, никто теперь не говорил о скором окончании войны. Они вообще не говорили о войне… хотя думали только о ней. Наконец они собрались вокруг фортепьяно и запели торжественный старый гимн:

— Мы все возвращаемся к Богу в эти дни переоценки наших ценностей, — сказала Гертруда, обращаясь к Джону Мередиту. — В прошлом мне не раз казалось, что я не верю в Бога… как в Бога… верю только в безличную Великую Первопричину, признаваемую учеными. Теперь я верю в Него… не могу не верить… нам не на что положиться, кроме Бога… положиться смиренно, полностью и безоговорочно.

— «Наш оплот из рода в род»… все тот же вчера, сегодня и во веки веков, — мягко отозвался священник. — Когда мы забываем Бога… Он помнит о нас.

На следующее утро на станции Глена не было толпы желающих проводить Уолтера. Это становилось обычным делом: одетый в военную форму молодой человек, чей последний отпуск кончился, уезжал первым утренним поездом. Кроме родных Уолтера, присутствовала только семья священника и Мэри Ванс. За неделю до этого Мэри, с застывшей на лице решительной улыбкой, проводила на фронт своего Миллера и теперь считала себя авторитетом по части того, как следует вести себя при прощании с солдатом.

— Главное — это улыбаться и вести себя так, будто ничего особенного не происходит, — наставляла она обитателей Инглсайда. — Все парни терпеть не могут, когда кто-нибудь распускает нюни. Миллер сказал мне, чтобы я даже не появлялась возле станции, если буду реветь. Так что я заранее выплакалась, а под конец только сказала ему: «Удачи, Миллер! Если ты вернешься, то найдешь меня прежней, а если не вернешься, я всегда буду гордиться, что ты пошел на войну, и, что бы ни случилось, смотри, не влюбись там в какую-нибудь француженку». Миллер торжественно обещал, что не влюбится. Во всяком случае, когда он в последний раз видел меня, я улыбалась — шире некуда. Право слово, у меня потом до конца дня было такое ощущение, словно мое лицо накрахмалили, заложили на нем, как складку, улыбку и выгладили.

Несмотря на советы и пример Мэри, миссис Блайт, проводившей Джема с улыбкой, не удалось изобразить на лице такую же при прощании с Уолтером. Но хорошо было уже то, что никто не заплакал. Понедельник вышел из своей конуры и сидел у ног Уолтера, энергично постукивая хвостом по доскам платформы всякий раз, когда Уолтер обращался к нему, и доверчиво глядя в его лицо, словно говоря: «Я знаю, ты найдешь Джема и привезешь ко мне».

— Пока, старина! — бодро сказал Карл Мередит, когда настало время для последних прощальных слов. — Передай им там, чтобы держались и не унывали — скоро и я подоспею на подмогу.

— Я тоже, — немногословно добавил Ширли, протягивая брату свою смуглую, крепкую ладонь. Сюзан услышала его, и ее лицо вдруг сделалось очень бледным.

Уна спокойно пожала руку Уолтеру, глядя на него печальными, задумчивыми темно-голубыми глазами. Впрочем, глаза Уны всегда казались печальными. Уолтер склонил красивую черноволосую голову в фуражке и поцеловал Уну теплым, дружеским поцелуем брата. Он никогда не целовал ее прежде, и на один миг лицо Уны дрогнуло. Оно непременно выдало бы ее, если бы кто-нибудь обратил на нее внимание. Но никто ничего не заметил; проводник кричал: «Посадка окончена!» и все старались выглядеть радостными. Уолтер обернулся к Рилле. Она больше не увидит его, пока не начнет день дышать прохладою и не убегут тени…[72] и она не знала, настанет желанный миг в этом мире или в том, что ждет за гробом.

— До свидания, — сказала она.

В ее устах эти слова были лишены той горечи, которую они обрели за века печальных расставаний, но обладали сладостью любви всех женщин, которые когда-либо любили и молились за любимого.

— Пиши мне почаще и расти Джимса в полном соответствии с учением Моргана, — сказал Уолтер шутливо, так как все серьезное было сказано накануне вечером в Долине Радуг. Но в последний момент он взял ее лицо в свои ладони и глубоко заглянул в ее полные отваги глаза. — Благослови тебя Господь, Рилла-моя-Рилла, — произнес он мягко и нежно. — Не так уж трудно сражаться за страну, у которой такие дочери.

Он вышел на заднюю площадку вагона и махал им все время, пока поезд отъезжал. Рилла осталась в одиночестве, но к ней подошла Уна Мередит, и две девушки, которым он был дорог, стояли рядом, крепко сжимая холодные руки друг друга и следя, как поезд удаляется, огибая лесистый холм.

Затем Рилла провела час в Долине Радуг — час, о котором никому никогда потом не рассказывала; она даже не записала ничего о нем в своем дневнике… а когда этот час истек, просто пошла домой шить ползунки для Джимса. Вечером она отправилась на собрание одного из комитетов молодежного Красного Креста и держалась весьма деловито.

— Глядя на нее, ни за что не подумаешь, что Уолтер ушел на фронт только сегодня утром, — сказала Ирен Хауард, обращаясь к Олив Керк, когда они возвращались с собрания. — Но некоторые люди неспособны на глубокие чувства. Хотела бы я обладать умением Риллы Блайт не принимать ничего близко к сердцу.

— Варшава пала[73], — с видом покорности судьбе сказал доктор Блайт, когда в один из теплых августовских дней принес домой почту.

Гертруда и миссис Блайт с ужасом переглянулись, а Рилла, кормившая Джимса по моргановской диете заботливо простерилизованной ложкой, опустила эту ложку прямо на поднос, совершенно забыв о микробах, и воскликнула: «Ох, какой ужас!» таким трагическим тоном, как будто новость была громом среди ясного неба, а не естественным следствием событий, сообщения о которых приходили всю последнюю неделю. До этого им казалось, что они совершенно смирились с предстоящим падением Варшавы, но теперь каждый понял, что, как всегда, надеялся на чудо.

— Что ж, давайте возьмем себя в руки, — призвала Сюзан. — Скорее всего, это не так ужасно, как мы думаем. Вчера я читала сообщение в монреальской газете «Геральд» — оно занимало три колонки… так вот там доказывалось, что Варшава не имеет никакого значения с военной точки зрения. Так что, доктор, дорогой, давайте встанем на военную точку зрения.

— Я тоже читала это сообщение, и оно меня чрезвычайно ободрило, — сказала Гертруда. — Я знала, когда читала, и знаю сейчас, что все в нем ложь от начала и до конца. Но я в таком душевном состоянии, что даже ложь улучшает настроение, если только это ободряющая ложь.

— В таком случае, мисс Оливер, дорогая, лучшее чтение для вас — официальные рапорты германского командования, — саркастически заявила Сюзан. — Я никогда не читаю их теперь, так как они меня страшно злят. После порции такого чтива я не могу как следует сосредоточиться на моей работе. Даже это известие о взятии Варшавы охладило мой трудовой пыл, так что я не смогу сделать все дела, которые наметила на сегодняшний день. Беда никогда не приходит одна. У меня сегодня пригорел хлеб… и теперь вот Варшава пала… а наш маленький Китченер хочет подавиться этой ложкой.

Джимс явно пытался проглотить свою ложку. Рилла машинально спасла его от гибели и собиралась продолжить кормление, когда случайно оброненные слова отца вызвали такой трепет в ее душе, что она во второй раз уронила злополучную ложку.

— Кеннет Форд приехал. Остановился, как обычно, у Мартина Уэста, — говорил доктор. — Его полк отправляют на фронт, но по какой-то причине им пришлось задержаться в Кингспорте, и Кен получил отпуск, чтобы проститься с родственниками матери на нашем острове.

— Надеюсь, он зайдет повидать нас! — воскликнула миссис Блайт.

— Он здесь, как я думаю, всего на день или два, — сказал доктор рассеянно.

Никто не заметил, как вспыхнуло лицо и задрожали руки Риллы. Даже самые заботливые и бдительные из родителей не видят всего, что происходит под самым их носом. Рилла предприняла третью попытку накормить многострадального Джимса, но на уме у нее был лишь вопрос: придет ли Кен повидать ее перед отъездом? Она давно ничего не слышала о нем. Неужели он совсем забыл ее? Она будет знать, что это так, если он не появится в Инглсайде. Возможно, есть даже… какая-нибудь другая девушка в Торонто. Наверняка есть. Она была маленькой дурочкой, что вообще думала о нем. Она не будет думать о нем. Придет — хорошо. Будет лишь жестом вежливости с его стороны нанести прощальный визит в Инглсайд, где он прежде был частым гостем. Не придет — тоже хорошо. Это не имеет особого значения. Никто не собирается досадовать из-за этого. Эти рассуждения ее полностью успокоили… она была совершенно равнодушна… но тем временем кормила Джимса с такой поспешностью и небрежностью, что, если бы ее видел Морган, он пришел бы в ужас. Самому Джимсу это тоже не понравилось: он был методичным ребенком, привыкшим глотать еду по одной ложке и получать достаточный промежуток времени между ними, чтобы перевести дух. Он протестовал, но ничего не добился. Рилла, насколько это касалось ухода за младенцами и их кормления, была совершенно деморализована.

Рилла прочитала первое в своей жизни любовное письмо в затененном елями укромном уголке Долины Радуг, а получение первого любовного письма, что бы ни думали об этом пресыщенные люди постарше, событие громадного значения, если вам еще не исполнилось двадцати. После того как полк Кеннета покинул Кингспорт, прошли две недели томительной тревоги, и, когда прихожане в воскресный вечер пели в церкви:

у Риллы всегда срывался голос, так как при этих словах воображение рисовало ей мучительно яркую картину: корабль, обстрелянный торпедами с подводной лодки, погружается в безжалостную океанскую пучину под крики пытающихся спастись и утопающих людей. Затем пришло известие, что полк Кеннета благополучно прибыл в Англию, и теперь перед Риллой было его письмо. Оно начиналось со слов, на миг сделавших Риллу в высшей степени счастливой, и кончалось абзацем, заставившим ее щеки запылать от удивления, радости и восторга. А между началом и концом письмо было таким же веселым, полным новостей посланием, какое Кеннет мог бы написать любому из своих друзей. Но из-за чудесного начала и конца Рилла много недель спала с этим письмом под подушкой, иногда просыпаясь среди ночи, чтобы просто коснуться его пальцами, и смотрела с тайной жалостью на других девушек, чьи любимые никогда не смогли бы написать им ничего даже вполовину такого чудесного и изысканного. Кеннет не зря был сыном знаменитого романиста. Он обладал даром выразить свою мысль на бумаге в нескольких точных, полных значения словах, которые говорили больше, чем казалось на первый взгляд, и которые никогда не становились банальными, невыразительными или глупыми, сколько бы их не перечитывали. Рилла возвращалась домой из Долины Радуг так, словно она скорее летела по воздуху, чем шла по земле.

Но такие мгновения душевного подъема бывали редки в ту осень. Выдался, правда, один день в сентябре, когда пришла замечательная новость о большой победе войск Антанты на Западном фронте[75]. Сюзан бросилась тогда во двор и подняла флаг — подняла в первый раз, после того как русские отступили со своих оборонительных рубежей, и в последний перед долгими месяцами, полными мрачных событий.

— Наконец-то началось Большое Наступление, миссис докторша, дорогая, — воскликнула она, — и скоро мы увидим окончательное поражение гуннов. Теперь наши мальчики будут дома к Рождеству. Ура!

Сюзан устыдилась своего «ура» в ту же минуту, как выкрикнула это слово, и кротко извинилась за такое бурное проявление чувств.

— Но, право же, миссис докторша, дорогая, хорошие новости ударили мне в голову после этого ужасного лета с поражениями русских и галлиполийскими неудачами.

— Хорошие новости! — с горечью отозвалась мисс Оливер. — Назовут ли их хорошими женщины, чьи мужчины погибли в последних боях. Только потому, что наши мужчины не на том участке фронта, мы радуемся, словно победа не стоила ни одной жизни.

— Что вы, мисс Оливер, не стоит так смотреть на дело, — возразила Сюзан. — У нас было мало поводов для радости в последнее время, а мужчин все равно убивали в боях. Не позволяйте себе падать духом, уподобляясь бедной кузине Софии.

У кузины Софии был богатый выбор причин для пессимизма в ту мрачную осень, и даже Сюзан, неисправимой старой оптимистке, с трудом удавалось не унывать. Когда Болгария вступила в войну на стороне Германии, Сюзан лишь заметила презрительно: «Еще одна нация хочет, чтобы ее отлупили», но греческий внутренний конфликт[76] обеспокоил ее настолько, что, при всем своем философском отношении к жизни, она не могла спокойно выносить сообщения о нем.

— У короля Константина жена — немка[77], миссис докторша, дорогая, и это обстоятельство убивает всякую надежду на лучшее. Подумать только! Я дожила до того, что меня интересует, что за жена у Константина греческого. Несчастное существо под каблуком у жены, а это неподходящее место для любого мужчины. Я старая дева, а старой деве приходится держаться независимо или ее раздавят. Но, будь я замужней, миссис докторша, дорогая, я держалась бы кротко и смиренно. На мой взгляд, эта София греческая — распутница.

Сюзан была в ярости, когда пришло известие, что премьер-министр Венизелос вновь отправлен в отставку.

— Я отшлепала бы этого Константина, а потом спустила бы с него шкуру, да, так я и сделала бы! — воскликнула она с горечью.

— О, Сюзан, вы меня удивляете, — сказал доктор. — Неужели вас не волнуют приличия? Спускайте с него шкуру, если хотите, но обойдитесь без шлепков.

— Если бы его несколько раз хорошенько отшлепали в детстве, он, возможно, был бы сейчас более здравомыслящим человеком, — возразила Сюзан. — Но, я полагаю, принцев никогда не шлепают; это их и губит. Я прочла в газете, что руководители Антанты отправили ему ультиматум. Я могла бы сказать им, что потребуется нечто большее, чем ультиматумы, чтобы содрать шкуру с такой коварной змеи, как Константин. Возможно, морская блокада, о которой предупреждает Антанта, поможет вбить хоть немного разума в его голову, но на это потребуются недели и месяцы, а что за это время произойдет с бедной Сербией?

Скоро они увидели, что произошло с Сербией[78], и все это время жить в одном доме с Сюзан было почти невозможно. В гневе она оскорбляла всё и вся, за исключением Китченера, а уж бедного президента Вильсона была готова разорвать в клочья.

— Если бы он выполнил свой долг и давным-давно вступил в войну, нам не довелось бы увидеть это безобразие в Сербии, — уверяла она.

— Это очень серьезно, Сюзан, — ввергнуть такую громадную страну, как Соединенные Штаты, с ее смешанным населением, в войну, — заметил доктор, иногда выступавший в защиту президента — не потому, что думал, будто Вильсон в этом нуждается, но движимый своим вечным нечестивым желанием поддразнить Сюзан.

— Возможно, доктор, дорогой… возможно! Но ситуация напоминает мне историю о девушке, которая сообщила своей бабушке, что собирается замуж. «Выйти замуж — это очень серьезно», — сказала почтенная леди. «Разумеется, но не выйти — еще серьезнее», — возразила ей девушка. И это я могу засвидетельствовать, исходя из собственного опыта, доктор, дорогой. И я думаю, что для янки куда серьезнее держаться в стороне от войны, чем вступить в нее. Однако, хоть я и не так уж много о них знаю, на мой взгляд, мы еще увидим, как они, невзирая на Вудро Вильсона, скажут свое слово, когда до них дойдет, что война не школа заочного обучения.

А вскоре в один из бледно-золотистых, ветреных дней октября на фронт ушел Карл Мередит. Он записался добровольцем в день своего восемнадцатилетия. Джон Мередит провожал его с каменным лицом. Два его сына ушли на фронт… остался лишь маленький Брюс. Он горячо любил Брюса и его мать; но Джерри и Карл были сыновьями от его первой жены, и Карл, единственный из всех его детей, имел точно такие глаза, как у Сесилии. И когда эти глаза с любовью смотрели на него, побледневшему священнику вдруг вспомнился день, когда он в первый и последний раз в жизни попытался высечь Карла. Именно тогда он впервые осознал, как похожи глаза Карла на глаза Сесилии. Теперь он осознал это заново. Какой он крепкий, стройный, красивый паренек! Еще вчера Карл был маленьким мальчуганом — выискивал жуков в Долине Радуг, брал с собой в постель ящериц и, ко всеобщему возмущению жителей Глена, приносил лягушек в воскресную школу. Казалось, едва ли… правильным… что он «годен к службе» и уже в военной форме. Однако, когда Карл сказал отцу, что должен пойти на фронт, тот не стал пытаться отговорить его.

Рилла тяжело переживала уход Карла на фронт. Они всегда оставались близкими друзьями. Он был лишь немного старше, и в детстве они всегда играли вместе в Долине Радуг. Медленно шагая домой со станции после проводов Карла, она вспоминала все их давние забавы и проказы. Полная луна выглядывала в разрывы между несущимися по небу облаками, заливая мир таинственным светом, телефонные провода пели на ветру странную пронзительную песню, и высокие стебли увядшего, с серыми головками, золотарника в углах ограды качались и отчаянно кивали ей, словно компания старых ведьм, наводящих на мир злые чары.

Раньше, много лет назад, в такой вечер Карл пришел бы к Инглсайду и свистом вызвал ее к калитке. «Рилла, пойдем играть в прятки с луной», — сказал бы он, и они вдвоем, вприпрыжку, побежали бы в Долину Радуг. Рилла никогда не боялась его жуков и пауков, хотя змеи были уже за пределами установленной ею жесткой границы дозволенного. Они делились друг с другом всеми своими секретами, и в школе их дразнили «женихом и невестой»; но однажды вечером, когда им было лет по десять, они торжественно пообещали друг другу, возле старого источника в Долине Радуг, что никогда не поженятся. В тот день в школе Элис Клоу «соединила» их имена на своей грифельной дощечке, и стало известно, что они «поженились». Им обоим такое объявление совершенно не понравилось, отсюда торжественное обещание в Долине Радуг. Рилла засмеялась, вспомнив эту историю… а затем вздохнула.

В этот самый день в официальном сообщении, опубликованном в одной из лондонских газет, бодро констатировалось, что «в данный момент положение на фронте представляется наиболее мрачным со времени начала войны». Оно, действительно, представлялось мрачным, и Рилле отчаянно хотелось сделать что-нибудь для победы, а не просто ждать и стараться быть полезной дома, когда каждый день все новые гленские мальчики, которых она хорошо знала, уходили на фронт. Если бы только она тоже была юношей в военной форме, спешащим вместе с Карлом на Западный фронт! Такое желание впервые появилось у нее, когда на фронт ушел Джем, но тогда это был лишь романтический порыв, за которым не стояло никаких серьезных чувств. Теперь они появились. Иногда ждать исхода событий, в безопасности и уюте родного дома, казалось просто невыносимым.

Луна победно прорвалась сквозь особенно густое облако, и по Глену волнами погнались друг за другом тень и серебряный свет. Рилле вспомнился один лунный вечер из детства, когда она сказала маме: «У луны такое грустное, грустное лицо». Она подумала, что и сейчас луна выглядит именно так — страдальческое, измученное тревогой лицо, словно она видит внизу страшные картины. Что видит луна на Западном фронте? В разгромленной Сербии? На изрытом воронками от снарядов Галлиполийском полуострове?

— Я устала, — сказала в тот день мисс Оливер; это была одна из редких для нее вспышек раздражения, — устала от этой ужасной пытки постоянным напряжением чувств, когда каждый день приносит какой-нибудь новый кошмар или страх предчувствия. Не смотрите на меня с упреком, миссис Блайт. Сегодня во мне нет ничего от героини. Я пала духом. Я жалею, что Англия не бросила Бельгию на произвол судьбы… я хотела бы, чтобы Канада никогда не посылала в Европу ни одного солдата… я хотела бы, чтобы мы держали наших юношей на привязи возле себя и не позволили ни одному из них уйти на фронт. О… через полчаса я буду стыдиться своей слабости… но в эту самую минуту я говорю то, что думаю. Неужели войска Антанты никогда не нанесут решающий удар?

— Терпение — усталая кляча, но она продолжает трусить по дороге[79], — сказала Сюзан.

— А тем временем кони Армагеддона мчатся с грохотом, топча наши сердца, — возразила мисс Оливер. — Сюзан, скажите мне… у вас никогда… никогда… не появляется чувство, что вы должны завопить… или выругаться… или что-нибудь разбить… просто потому, что ваше страдание достигло той точки, когда оно уже невыносимо?

— Я никогда не произносила ругательств, мисс Оливер, дорогая, и желания выругаться у меня не возникало, но, откровенно говоря, — сказала Сюзан с видом человека, решившего чистосердечно признаться во всем раз и навсегда, — бывают иногда минуты, когда я нахожу облегчение в том, чтобы чем-нибудь погрохать.

— А вы не думаете, Сюзан, что это тоже нечто вроде ругательства? Какая разница — яростно хлопнуть дверью или сказать про…

— Мисс Оливер, дорогая, — перебила Сюзан, полная отчаянной решимости спасти, если это в человеческих силах, Гертруду от нее самой, — вы совершенно измотаны, нервы у вас расшатались… и немудрено: весь день учите этих буйных юнцов, а домой придете, тут вам плохие новости с фронта. Но пойдите-ка вы наверх, там приляжете, а я принесу вам чашечку горяченького чайку и жареный хлебец, и очень скоро у вас пройдет желание хлопать дверьми или ругаться.

— Сюзан, вы добрая душа! Но, Сюзан, это было бы таким облегчением… сказать только разочек, вполголоса, тихонько, коротко, одно маленькое прокл…

— А еще я принесу вам бутылку с горячей водой, чтобы положить к ногам, — решительно перебила Сюзан, — а то слово, которое у вас на уме, мисс Оливер, не принесло бы утешения, даже если его произнести, и в этом вы можете быть уверены.

— Ну, хорошо, я попробую сначала обойтись бутылкой с горячей водой, — сказала мисс Оливер, раскаиваясь в том, что дразнила Сюзан, и удалилась наверх, к огромному облегчению последней.

Наполняя бутылку горячей водой, Сюзан качала головой с мрачным видом. Война явно самым прискорбным образом отразилась на нормах поведения. Вот и мисс Оливер, по ее собственному признанию, уже готова выругаться.

— Нам надо обеспечить отток крови от ее головного мозга, — сказала Сюзан, — и, если эта бутылка не поможет, посмотрим, на что способен горчичник.

Гертруда почувствовала себя лучше и снова стала держаться мужественно. Лорд Китченер поехал в Грецию, после чего Сюзан предсказала, что Константин скоро одумается. Ллойд Джордж[80] начал забрасывать союзников Англии требованиями обратить внимание на боевую технику и вооружения, и Сюзан заявила, что он еще себя покажет. Храбрые анзаки[81] отступили с Галлиполийского полуострова, и Сюзан одобрила этот шаг, правда, с оговорками. Началась осада Кут-Эль-Амара[82], и Сюзан внимательно изучала карты Месопотамии и осыпала оскорблениями турок. Генри Форд[83] отправился в Европу, и Сюзан бичевала его своими саркастическими замечаниями. Сэра Джона Френча сменил сэр Дуглас Хейг[84], и Сюзан, с сомнением покачав головой, высказалась в том духе, что менять коней на переправе — плохая политика. Ни одно перемещение фигуры на громадной шахматной доске, будь то король, слон или пешка, не ускользало от внимания Сюзан, которая когда-то читала лишь гленские «Заметки».

— Было время, — говорила она с грустью, — когда мне дела не было до того, что происходит за пределами нашего острова, а теперь меня тревожит даже зубная боль русского царя или китайского императора. Это, возможно, расширяет кругозор, как сказал доктор, но причиняет глубокие душевные муки.

Когда вновь пришло Рождество, Сюзан не стала накрывать места за праздничным столом для отсутствующих. Два пустых стула — это было слишком даже для Сюзан, которая еще в сентябре надеялась, что на Рождество вся семья уже будет в сборе.

«Это наше первое Рождество без Уолтера, — писала Рилла в тот вечер в своем дневнике. — Джем иногда уезжал на Рождество в Авонлею, но Уолтер — никогда. Сегодня я получила письма от него и от Кена. Они все еще в Англии, но предполагают, что очень скоро будут в окопах. А тогда… но я надеюсь, мы как-то сумеем это вынести. Для меня самым странным из всего странного, начавшегося в 1914 году, стало то, как мы научились выносить прежде казавшееся невыносимым… и продолжать жить так, словно происходящее в порядке вещей. Я знаю, что Джем и Джерри в окопах… что скоро там будут Кен и Уолтер… что, если один из них не вернется домой, мое сердце разорвется от горя… однако я продолжаю работать и строить планы… а порой даже радуюсь жизни. Да, бывают минуты, когда нам по-настоящему весело — всего лишь недолгие минуты, когда мы не думаем о войне, а затем… мы вдруг вспоминаем… и это еще мучительнее, чем если бы мы думали о ней постоянно.

День сегодня выдался пасмурный и мрачный, а вечер, как говорит Гертруда, достаточно бурный, чтобы удовлетворить любого романиста, ищущего подходящего пейзажа для убийства или тайного бегства влюбленных. Струйки дождевой воды на оконных стеклах похожи на текущие по лицу слезы, и ветер воет в кленовой роще.

Минувший рождественский день не был приятным ни в каком отношении. У Нэн разболелся зуб; Сюзан ходила с красными глазами и, чтобы мы не догадались, что она плакала, напускала на себя легкомысленный вид, производивший странное и пугающее впечатление, а у Джимса весь день был ужасный насморк, и я опасаюсь крупа. У Джимса этой осенью уже два раза был круп. В первый раз я перепугалась чуть ли не до смерти, так как дома не было ни папы, ни мамы… папы, как мне кажется, всегда нет дома, когда у нас кто-нибудь заболевает. Но Сюзан оставалась хладнокровной и точно знала, что надо делать, так что к утру Джимс был здоров.

Этот ребенок — нечто среднее между утенком и чертенком. Ему год и четыре месяца, он топочет повсюду, но умеет говорить лишь несколько слов. И у него такая прелестная манера называть меня «Вилла-вил». Мне всегда сразу вспоминается тот ужасный, забавный, восхитительный вечер, когда Кен зашел попрощаться, и я была так разгневана и так счастлива. Время от времени я обнаруживаю у Джимса то тут, то там новые хорошенькие ямочки. Мне всегда не верится, что он то самое существо, которое я привезла домой в фарфоровой супнице… тот тощий, желтый, страшненький младенец, словно оставленный коварными эльфами взамен похищенного из колыбели ребенка. Никто так до сих пор и не получил никаких известий от Джима Андерсона. Если он не вернется домой, я оставлю Джимса у себя навсегда. Все в доме обожают и балуют его… или, вернее, баловали бы, если бы Морган и я не противодействовали этому без всякого сочувствия. Сюзан говорит, что Джимс — самый умненький малыш, какого она только видела: когда он видит дьявола, сразу понимает, кто перед ним… это потому, что Джимс однажды выкинул бедного Дока из окна второго этажа. Док, пока летел, превратился в Мистера Хайда. Я попыталась утешить его кошачью душу блюдцем молока, но он даже не притронулся к нему и до конца дня оставался Мистером Хайдом. Последним из выдающихся деяний Джимса стал рисунок, выполненный патокой на подушке большого кресла на нашей застекленной террасе. Прежде чем кто-либо из домашних успел его обнаружить, к нам по делам Красного Креста пришла миссис Клоу, жена Фреда Клоу, и села в это кресло. Ее новое шелковое платье оказалось совершенно испорчено, и, разумеется, никто не мог винить ее за то, что она рассердилась. Но она, как это с ней бывает, вышла из себя, наговорила гадостей и так распекала меня за «потакание» Джимсу, что я тоже чуть не вскипела. Но я скрывала свои чувства до тех пор, пока она не ушла вперевалку, точно утка, и только тогда я взорвалась.

— Толстая, неуклюжая, отвратительная старуха! — сказала я с чувством… и о! какое удовлетворение доставили мне мои слова.

— У нее три сына на фронте, — с упреком отозвалась мама.

— Не думаю, что это оправдывает всю ее невоспитанность, — возразила я.

Но мне стало стыдно… так как это правда: все ее сыновья ушли на войну, и она проводила их очень мужественно и продолжает держаться самоотверженно; и она надежная опора гленского Красного Креста. Довольно трудно упомнить всех наших героинь. И все же это было ее второе новое шелковое платье за год… сейчас, когда все стараются, или, во всяком случае, должны стараться «экономить и помогать фронту».

Недавно мне пришлось снова достать зеленую бархатную шляпу и опять начать носить ее. Я все не сдавалась и носила голубую соломенную с плоскими полями до самых холодов. До чего я ненавижу эту зеленую бархатную шляпу! Она такая замысловатая и так бросается в глаза. Не понимаю, как она могла мне нравиться. Но я торжественно обещала носить ее и слово свое сдержу.

Сегодня утром мы с Ширли ходили на станцию: отнесли маленькому Понедельнику отличный рождественский обед. Понедельник по-прежнему ждет и несет свою вахту все с той же надеждой и уверенностью, что и раньше. Иногда он бродит вокруг здания станции, а остальное время сидит возле своей маленькой будки и смотрит, не мигая, на железнодорожный путь. Мы теперь даже не пытаемся уговорить его вернуться домой: знаем, что это бесполезно. Когда Джем вернется, Понедельник придет домой вместе с ним; а если Джем… никогда не вернется… Понедельник будет ждать его там столько, сколько будет биться его верное собачье сердце.

Вчера к нам заходил Фред Арнольд. В ноябре ему исполнилось восемнадцать, и он собирается записаться добровольцем, как только его мать оправится от операции, которую недавно перенесла. Он последнее время заходит очень часто, и, хотя мне он нравится, чувствую я себя от этого неловко, так как, боюсь, он надеется, что я могла бы его полюбить. Я не могу рассказать ему о Кене… потому что, в конце концов, о чем тут рассказывать? Но все же мне не хочется держаться с Фредом холодно и отчужденно, когда ему так скоро предстоит уйти на фронт. Все это ужасно сложно. Помню, я раньше думала, как будет весело иметь десятки поклонников… а теперь я до смерти встревожена, потому что два — слишком много.

Я учусь готовить. Уроки мне дает Сюзан. Я пыталась научиться когда-то, давным-давно… нет, надо сказать честно, Сюзан пыталась научить меня, а это совсем другое дело. У меня тогда ничего не выходило, и я была обескуражена. Но с тех пор, как мальчики ушли на фронт, мне захотелось научиться самой печь для них пироги и печенье, так что я начала снова и на этот раз добиваюсь удивительных успехов. Сюзан говорит, что все дело в том, как я решительно сжимаю при этом губы, а папа уверяет, будто мое подсознание теперь настроено на учебу. Смею думать, что правы оба. Во всяком случае, я могу испечь отличное песочное печенье и кекс с цукатами. На прошлой неделе я зазналась и решила испечь пирожные со взбитыми сливками, но потерпела полную неудачу. Они вышли из печи убитые, как подметка. Я думала, что, может быть, если наполнить их кремом еще раз, они станут пухлыми, но ничего не вышло. Я думаю, Сюзан втайне была довольна. Она настоящая мастерица печь такие пирожные и была бы страшно расстроена, если бы кто-нибудь еще в доме научился печь их так же хорошо. Интересно, не подстроила ли Сюзан… но нет, я не хочу подозревать ее в таком неблаговидном поступке.

Несколько дней назад к нам приходила Миранда Прайор, чтобы помочь мне кроить рубашки для Красного Креста, известные всем как «антипаразитные». Сюзан сказала, что считает это название не совсем приличным, и тогда я предложила ей называть их «безбекасное исподнее», вслед за старым Горцем Сэнди. Но она в ответ лишь покачала головой, а потом я слышала, как она говорила маме, что, по ее мнению, «бекасы» и «исподнее» неподходящая тема разговоров для молодых девушек. Она была особенно шокирована, когда Джем написал маме в своем последнем письме: «Скажи Сюзан, что я сегодня славно поохотился на бекасов — поймал пятьдесят три штуки!» Сюзан сделалась желто-зеленой и сказала: «Миссис докторша, дорогая, в годы моей молодости, если у приличных людей, к несчастью, появлялись… те насекомые… они, по возможности, старались держать это в секрете. Я не хочу показаться особой с предрассудками, миссис докторша, дорогая, но я по-прежнему считаю, что лучше о таких вещах не упоминать». Миранда разоткровенничалась, пока мы занимались этими рубашками, и рассказала мне обо всех своих неприятностях. Она отчаянно несчастна. Они с Джо Милгрейвом помолвлены, а Джо в октябре записался добровольцем и с тех пор проходит военную подготовку в Шарлоттауне. Ее отец пришел в ярость, когда узнал об этом. Бедный Джо ожидает, что скоро его отправят в Европу, и хочет, чтобы Миранда вышла за него до его отъезда. Миранда хочет выйти за него, но не может и уверяет, что, если они не поженятся, сердце ее будет разбито.

— Почему бы тебе не убежать из дома и не выйти за него? — спросила я.

Давая ей этот совет, я ни в чем не шла против своей совести. Джо Милгрейв — отличный парень, и мистер Прайор явно благоволил к нему, пока не началась война, и я знаю, что мистер Прайор простил бы Миранду очень быстро, так как все равно дело было бы сделано и ему захотелось бы, чтобы она снова вела его хозяйство. Но Миранда горестно покачала своей серебристой головкой.

— Джо хочет, чтобы я так и поступила, но я не могу. Когда мама умирала, последнее, что она мне сказала: «Никогда, никогда не убегай ни с кем из дома, Миранда», и я обещала.

Мать Миранды умерла два года назад, а в молодости сама она — так, во всяком случае, уверяет Миранда — убежала из дома, чтобы выйти замуж за отца Миранды. Вообразить Луну с Бакенбардами героем любовной истории и тайного побега мне не по силам. Но так было, и миссис Прайор всю жизнь раскаивалась в своем поступке. Ей невесело жилось с мистером Прайором, и она считала это наказанием за то, что убежала из дома. Так что она заставила Миранду пообещать, что та никогда, ни по каким соображениям не убежит из дома.

Безусловно, нельзя требовать от девушки, чтобы она нарушила обещание, данное умирающей матери, так что я ни видела другого выхода для Миранды, кроме как позвать Джо к себе, когда отца не будет дома, и пожениться. Но Миранда сказала, что это неосуществимо. Ее отец, кажется, подозревает, что она может решиться на что-нибудь в таком роде, и потому никогда не отлучается из дома надолго, а Джо конечно же не сможет получить отпуск в тот же момент, как она ему позвонит.

— Нет, мне придется отпустить Джо без всякой свадьбы, и он погибнет на фронте… я чувствую, что он погибнет… и мое сердце разорвется от горя, — сказала Миранда; слезы текли у нее по щекам ручьями и обильно орошали антипаразитные рубашки!

Я пишу так не потому, что не испытываю искреннего сострадания к бедной Миранде. Просто у меня появилась привычка придавать всему, о чем я рассказываю, комическое звучание — особенно тогда, когда я пишу Джему, Уолтеру или Кену, — чтобы вызвать у них смех. Мне действительно жаль Миранду, которая влюблена в Джо, насколько куколка из голубого фарфора может быть в кого-либо влюблена, и которая ужасно стыдится прогерманских настроений своего отца. Думаю, она догадалась о моем сочувствии, так как говорит, что захотела рассказать мне все о своих бедах, так как я проявляла все большее и большее участие к ней в прошедшем году. Сама я не уверена, что его проявляла. Я знаю, что была эгоистичным, невнимательным существом… настолько эгоистичным и невнимательным, что мне стыдно теперь об этом вспоминать, и этот стыд свидетельствует, что я изменилась.

Я бы очень хотела помочь Миранде. Это было бы очень романтично ухитриться устроить солдату свадьбу перед отправкой на фронт, и я получила бы огромное удовольствие, если бы удалось оставить в дураках Луну с Бакенбардами. Но решающее слово в этой истории еще не сказано.

— Я прямо скажу вам, доктор, дорогой, — заявила Сюзан, бледная от гнева, — эта Германия ведет себя поистине возмутительно!

Все домашние присутствовали в этот момент в большой инглсайдской кухне. Сюзан замешивала тесто для сухариков к ужину, Миссис Блайт пекла песочное печенье для Джема, а Рилла готовила все необходимое, чтобы сварить конфеты для Кена и Уолтера… прежде мысленно она говорила «Уолтер и Кен», но постепенно, совершенно неосознанно поменяла их местами. Казалось вполне естественным, что имя Кена стоит на первом месте. Кузина София с вязанием в руках так же присутствовала в кухне.

В эту мирную обстановку ворвался доктор, разгневанный и возбужденный, с известием о пожаре в здании парламента в Оттаве. Такой же разгневанной и возбужденной мгновенно сделалась и Сюзан.

— Что еще учинят эти гунны? — вопрошала она. — Явиться сюда и сжечь наш парламент! Слыхано ли о таком безобразии?

— Мы пока не знаем, лежит ли ответственность за пожар на немцах, — сказал доктор… хоть и был совершенно уверен в том, что лежит. — Бывает, что пожары начинаются и без их злого умысла. К примеру, у дядюшки Марка Макаллистера на прошлой неделе сгорел амбар. Вряд ли вы, Сюзан, можете обвинить в этом немцев.

— Не знаю, доктор дорогой, не знаю. — Сюзан со зловещим видом медленно покачала головой. — Луна с Бакенбардами был поблизости от этого амбара в тот самый день. Пожар начался спустя полчаса после его ухода. Это факт… хотя я не готова — пока не получу доказательств — обвинять старосту пресвитерианской церкви в том, что он спалил чей-то амбар. Однако все знают, что оба сына дядюшки Марка ушли на фронт и что сам дядюшка Марк выступает с речами на всех собраниях, где агитируют за вступление в армию. Так что, вне всякого сомнения, Германия хотела бы с ним рассчитаться.

— Я никогда не смогла бы выступить на таком собрании, — мрачно заметила кузина София. — Моя совесть никогда не позволила бы мне попросить сына другой женщины пойти на фронт, чтобы убивать и быть убитым.

— Не смогла бы? — отозвалась Сюзан. — Что ж, София Крофорд, а вот у меня вчера вечером было такое чувство, что я могла бы попросить об этом кого угодно. Оно возникло, когда я прочитала, что в Польше не осталось в живых ни одного ребенка младше восьми лет. Задумайся об этом, София Крофорд, — Сюзан погрозила Софии измазанным тестом пальцем, — ни одного… ребенка… младше… восьми… лет!

— Я полагаю, немцы их всех съели, — вздохнула кузина София.

— Ну, не-е-ет, — неохотно сказала Сюзан, словно ей было очень неприятно признавать, что есть какое-то преступление, в котором нельзя обвинить гуннов. — Немцы еще не стали людоедами… насколько мне известно. Эти дети умерли от голода и холода, бедные крошки. Но все равно, это зверское убийство невинных, София Крофорд. Я есть и пить спокойно не могу — все думаю об этих детях.

— Тут пишут, что Фред Карсон из Лоубриджа получил медаль «За безупречную службу», — заметил доктор, продолживший чтение газеты.

— Я слышала об этом на прошлой неделе, — сказала Сюзан. — Он связной батальона и совершил что-то в высшей степени замечательное, проявив отвагу и дерзость. Письмо, в котором он рассказывал своим родным об этом, пришло, когда его старая бабушка Карсон умирала. Ей оставалось жить всего несколько минут, и присутствовавший у ее постели священник епископальной церкви спросил ее, не хочет ли она, чтобы он произнес молитву. «О да, да, можете помолиться, — сказала она нетерпеливо… в девичестве она была Дин, а Дины, доктор, дорогой, всегда отличались мужеством… — можете помолиться, но умоляю вас, молитесь потише и не мешайте мне. Я хочу подумать об этом замечательном известии, а у меня остается на это не так много времени». В этом вся Альмира Карсон. Она души не чаяла во Фреде. Ей было семьдесят пять, а на голове, как мне говорили, ни одного седого волоса.

— Кстати, вы мне напомнили… я нашла сегодня у себя первый седой волос… самый первый, — сказала миссис Блайт.

— Я заметила этот седой волос несколько дней назад, миссис докторша, дорогая, но ничего не сказала. Подумала про себя: «У нее и так огорчений полно». Но теперь, когда вы нашли его сами, позвольте мне напомнить вам, что седина почтенна.

— Я, должно быть, старею, Гилберт. — Миссис Блайт рассмеялась, немного печально. — Люди начинают говорить мне, что я выгляжу очень молодо. Пока вы молоды, они никогда вам этого не говорят. Но я не стану огорчаться из-за первой серебряной нити в моих волосах. Мне никогда не нравились рыжие волосы.

— Вы заметили, — спросила мисс Оливер, подняв взгляд от книги, которую читала, — каким далеким от жизни кажется все, что было написано до войны? Кажется, будто читаешь что-то такое же древнее, как Илиада. Вот хоть это стихотворение Вордсворта — оно есть в программе выпускного класса — я как раз перечитывала его. Классическое спокойствие, умиротворение и красота строк кажутся принесенными на землю с другой планеты; они имеют так же мало общего с нынешним бушующим миром, как вон та вечерняя звезда.

— Единственное чтение, которое приносит мне в эти дни большое утешение, — это чтение Библии, — заметила Сюзан, проворно задвигая поднос с печеньем в печь. — Там так много стихов, в которых, как мне кажется, сказано прямо про гуннов. Старый Горец Сэнди утверждает, что, вне всякого сомнения, кайзер — антихрист, о котором говорится в Откровении святого Иоанна, но я не захожу так далеко в своих суждениях о кайзере. Это было бы, по моему скромному мнению, миссис докторша, дорогая, слишком большой честью для него.

Несколько дней спустя, ранним утром, Миранда Прайор ускользнула из дома и пришла в Инглсайд, якобы для того, чтобы заняться шитьем рубашек для Красного Креста, но на самом деле ей хотелось обсудить с сочувственно настроенной Риллой огорчения, которые она уже была не в силах выносить в одиночестве. С собой она привела свою собачку — раскормленное, кривоногое маленькое животное, дорогое сердцу Миранды, так как его, еще щенком, подарил ей Джо Милгрейв. Мистер Прайор отрицательно относился к любым собакам, но в те дни он благосклонно смотрел на Джо как на возможного жениха Миранды, а потому позволил ей оставить щенка в доме. Миранда была так благодарна, что попыталась доставить удовольствие отцу, назвав свою собачку в честь его политического кумира, великого вождя либералов, сэра Уилфрида Лорье[85] — хотя его пышное полное имя было скоро сокращено до фамильярного Уилфи. Сэр Уилфрид рос, процветал и толстел, но Миранда продолжала невероятно баловать его, хотя никому, кроме нее самой, он не нравился. Риллу он особенно раздражал своей отвратительной манерой ложиться на спину и махать лапами, упрашивая почесать ему лоснящийся животик. Покрасневшие белесые глаза гостьи явно свидетельствовали о том, что она проплакала всю ночь, и Рилла, догадываясь, что Миранда хочет изложить ей свою скорбную повесть, предложила подняться наверх, чтобы уединиться в спальне, но Сэру Уилфриду было приказано оставаться внизу.

— Нельзя ли ему пойти с нами? — печально попросила Миранда. — Бедный Уилфи нам не помешает… и я так тщательно вытерла ему лапки, прежде чем ввести его в дом. Ему всегда ужасно одиноко без меня в незнакомом месте… а очень скоро он будет… все… что у меня останется… на память… о Джо.

Рилла уступила, и торжествующий Сэр Уилфрид, с вызовом загнув хвост на свою пятнистую спину, рысцой направился вверх по лестнице впереди них.

— Ох, Рилла! — всхлипнула Миранда, когда они уединились в спальне. — Я так несчастна. Не могу выразить, до чего я несчастна. Сердце мое разрывается, в полном смысле слова.

Рилла опустилась на кушетку рядом с ней. Сэр Уилфрид присел на задние лапки перед ними, высунув дерзкий розовый язычок, и приготовился слушать.

— Что стряслось, Миранда?

— Сегодня вечером Джо приезжает домой в последний отпуск. В субботу я получила от него письмо — понимаешь, он посылает мне письма через Боба Крофорда, из-за папы… и ох, Рилла, он пробудет здесь только четыре дня… в пятницу утром ему надо будет уезжать… и, возможно, я его больше никогда не увижу.

— Он по-прежнему хочет, чтобы вы поженились? — спросила Рилла.

— О да! В письме он умоляет меня убежать и выйти за него замуж. Но я не могу сделать этого, Рилла, даже ради Джо. Меня утешает только то, что я смогу повидать его завтра днем. Отцу придется отлучиться в Шарлоттаун по делам. Мы хотя бы сможем один раз спокойно поговорить на прощание. Но ох… потом… Рилла, я знаю, папа даже не позволит мне пойти на станцию в пятницу утром, чтобы проводить Джо.

— Почему, скажи на милость, вам с Джо не пожениться завтра днем у тебя дома?

Миранда проглотила слезы в таком изумлении, что почти задохнулась.

— Что ты… что ты, Рилла… это невозможно.

— Почему? — отрывисто уточнила организатор молодежного Красного Креста и перевозчик младенцев в фарфоровых супницах.

— Ну… ну… мы об этом даже не думали… у Джо нет лицензии на брак… у меня нет платья… я не могу пойти на собственную свадьбу в черном… я… я… мы… ты… ты… — Миранда совершенно запуталась, а Сэр Уилфрид, видя, что она в полной растерянности, запрокинул голову и меланхолически тявкнул.

Несколько минут Рилла Блайт торопливо и напряженно размышляла. Затем она сказала:

— Миранда, если ты доверишься мне, я устрою так, что к четырем часам завтрашнего дня ты будешь замужем за Джо.

— У тебя ничего не выйдет.

— Я могу это сделать и сделаю. Но тебе придется точно исполнять мои указания.

— Ох… я… не знаю… ох, папа убьет меня…

— Чепуха. Я полагаю, он очень рассердится, но неужели ты боишься гнева отца больше, чем того, что Джо никогда к тебе не вернется?

— Нет, — сказала Миранда, с неожиданной твердостью в голосе.

— Тогда ты сделаешь все, что я тебе скажу?

— Да, сделаю.

— Тогда сейчас же звони Джо и скажи ему, чтобы он сегодня же вечером получил лицензию и купил кольцо.

— Ох, я не могу, — простонала ошеломленная Миранда, — это… это было бы настолько… настолько неделикатно.

Рилла закрыла рот так решительно, что ее маленькие белые зубки лязгнули.

«Боже, дай мне терпение», — пробормотала она про себя.

— Тогда я сама сделаю это, — сказала она вслух, — а ты пока иди домой и приготовь что можешь. Когда я позвоню тебе и попрошу прийти сюда, чтобы помочь мне шить рубашки, сразу же приходи.

Как только Миранда, смертельно бледная и перепуганная, удалилась, Рилла подлетела к телефону и сделала заявку на междугородний звонок в Шарлоттаун. Ее соединили с такой поразительной быстротой, что она тут же поверила в одобрение Провидением ее затеи, но прошел еще добрый час времени, прежде чем ей удалось дозвониться до военного лагеря и связаться с Джо Милгрейвом. В ожидании соединения она нетерпеливо расхаживала по комнате и молилась, чтобы, когда она начнет говорить с Джо, на телефонной линии не оказалось никого, кто мог бы передать содержание их разговора Луне с Бакенбардами.

— Это ты, Джо? Говорит Рилла Блайт… Рилла… Рилла… о, пустяки. Слушай. Прежде чем поедешь домой сегодня вечером, получи брачную лицензию… брачную лицензию… да, брачную лицензию… и купи обручальное кольцо. Понял меня? Ты это сделаешь? Отлично, постарайся… это твой единственный шанс.

Окрыленная успехом — так как единственным ее опасением было то, что не удастся вовремя найти Джо, — Рилла набрала номер Прайоров. На этот раз ей не так повезло — ответил Луна с Бакенбардами.

— Это ты, Миранда? О… мистер Прайор! Мистер Прайор, будьте так добры, спросите Миранду, не сможет ли она прийти сегодня после обеда, чтобы помочь мне шить. Это очень срочно, иначе я не стала бы ее беспокоить. О… спасибо.

Мистер Прайор довольно ворчливо, но все же согласился отпустить Миранду… он не хотел обидеть доктора Блайта и к тому же знал, что, если не позволит дочери работать на Красный Крест, общественное мнение станет слишком неблагоприятным для того, чтобы он мог спокойно продолжать жить в Глене. Рилла вышла в кухню, закрыла все двери с таинственным выражением лица, сразу встревожившим Сюзан, и торжественно сказала:

— Сюзан, вы можете испечь сегодня свадебный пирог?

— Свадебный пирог?! — Сюзан в изумлении уставилась на нее.

Однажды Рилла, без всякого предупреждения, принесла ей солдатского младенца. Неужели теперь она, так же неожиданно, собирается привести мужа?

— Да, свадебный пирог… великолепный свадебный пирог, Сюзан… красивый, пышный, сдобный свадебный пирог с лимонной корочкой. И другие блюда мы тоже должны приготовить. Я помогу вам завтра утром. Но сегодня я помочь не смогу, так как мне, Сюзан, придется шить свадебное платье и притом к сроку.

Сюзан почувствовала, что, пожалуй, слишком стара, чтобы выносить такие потрясения.

— За кого ты собралась замуж, Рилла? — спросила она слабым голосом.

— Сюзан, дорогая, не я счастливая новобрачная. Миранда Прайор собирается выйти замуж за Джо Милгрейва завтра днем, пока ее отец будет в городе. Свадьба военного времени, Сюзан. Как это увлекательно и романтично, не правда ли? Я никогда в жизни не была так взволнована.

Возбуждение вскоре распространилось на весь Инглсайд, передавшись даже миссис Блайт и Сюзан.

— Я немедленно займусь этим пирогом, — заверила Сюзан, бросив взгляд на часы. — Миссис докторша, дорогая, вы ведь срежете шкурку с лимонов и взобьете яйца, хорошо? Если вы мне поможете, я уже сегодня вечером поставлю этот пирог в печь. А завтра утром мы сможем приготовить салаты и все остальное. Я готова работать всю ночь, если это потребуется, лишь бы насолить Луне с Бакенбардами.

Появилась Миранда, запыхавшаяся и готовая в любую минуту расплакаться от избытка чувств.

— Нам надо подогнать мое белое платье по твоей фигуре, — сказала Рилла. — Оно будет тебе как раз, если его чуточку переделать.

И девушки взялись за работу — распарывали, примеряли, наметывали, шили не покладая рук. Благодаря их напряженным усилиям к семи часам платье было готово, и Миранда примерила его в комнате Риллы.

— Очень красиво… но ох, если бы только у меня еще была вуаль, — вздохнула Миранда. — Я всегда мечтала, что выйду замуж в прелестной белой вуали.

Несомненно, есть какие-то добрые феи, которые исполняют желания невест военного времени. Дверь открылась, и вошла миссис Блайт, держа в руках что-то пышное и прозрачное.

— Миранда, дорогая, — сказала она, — я хочу, чтобы ты завтра надела мою свадебную вуаль. Прошло двадцать четыре года с тех пор, как я была невестой в старых Зеленых Мезонинах… счастливейшей из всех невест, какие только были на земле… а говорят, что свадебная вуаль счастливой новобрачной приносит удачу.

— О, как вы добры, миссис Блайт, — сказала Миранда, и ее глаза наполнились слезами благодарности.

Вуаль примерили и собрали в красивые складки. Сюзан заглянула в комнату, чтобы полюбоваться и высказать одобрение, но задержаться дольше не решилась.

— Пирог уже в печке, — сказала она, — а я придерживаюсь тактики бдительного ожидания. Слышали новость этого вечера? Великий князь захватил Эрзерум[86]. Это горькая пилюля для турок. Жаль, что у меня нет возможности сказать императору, какую ошибку он совершил, когда отправил великого князя Николая в отставку[87].

И Сюзан удалилась вниз, в кухню, откуда вскоре послышался страшный глухой удар и пронзительный вопль. Все бросились в кухню — доктор, мисс Оливер, миссис Блайт, Рилла и Миранда в своей свадебной вуали. Сюзан, вытянув ноги, сидела на полу посреди кухни с ошеломленным и растерянным выражением лица, а Док, явно в своей хайдовской ипостаси, стоял на кухонном столе, выгнув спину, с горящими глазами и хвостом в три раза толще обычного.

— Сюзан, что случилось? — в тревоге воскликнула миссис Блайт. — Вы упали? Вы целы?

Сюзан с трудом поднялась на ноги.

— Кости у меня целы, хотя все тело растрясено. Не тревожьтесь. А насчет того, что случилось… Я попыталась пнуть этого окаянного кота обеими ногами сразу, и вот что вышло.

Все расхохотались. Доктор чуть не задохнулся от смеха.

— О Сюзан, Сюзан! — с трудом выговорил он. — До чего я дожил! Услышал ругательство из ваших уст.

— Мне жаль, — сказала искренне огорченная Сюзан, — что я употребила такое выражение в присутствии двух юных девушек. Но я сказала, что это окаянный кот, и он действительно окаянный. Он исчадье ада.

— Вы полагаете, Сюзан, что скоро он исчезнет с грохотом и запахом серы?

— В свое время он отправится туда, где ему самое место, и в этом вы можете быть уверены, — мрачно заверила Сюзан, направляясь к печи. — Боюсь, мой пирог весь сотрясся, когда я так грохнулась, и теперь окажется убитым, как подметка.

Но пирог отлично поднялся. Он получился именно таким, каким должен быть свадебный пирог, и Сюзан с удовольствием украсила его глазурью. На следующий день она и Рилла трудились всю первую половину дня, готовя деликатесы для свадебного пира, а как только Миранда позвонила и сообщила, что ее отец благополучно отбыл в город, все блюда были упакованы, сложены в большую плетеную корзину с крышкой и доставлены в дом Прайоров. Вскоре появился Джо в военной форме; с ним был его шафер, сержант Малькольм Крофорд. Присутствовало довольно много гостей, так как пришли все Мередиты, Блайты и не меньше десятка родственников Джо, включая его мать, миссис Милгрейв, которую называли — весьма оптимистично — «жена покойника Ангуса», чтобы не путать с другой леди, чей Ангус был жив. «Жена покойника Ангуса» смотрела на происходящее с довольно неодобрительной миной: ее не слишком радовал брачный союз с семьей, главой которой был Луна с Бакенбардами.

И вот таким образом Миранда Прайор вышла замуж за рядового Джозефа Милгрейва в первый день его последнего отпуска. Свадьба должна была оказаться романтичной, но не оказалась. Слишком много факторов препятствовало романтике, как вынуждена была признать даже Рилла. Во-первых, Миранда, несмотря на белое платье и вуаль, была такой невзрачной, заурядной, неинтересной маленькой невестой. Во-вторых, Джо заливался слезами на протяжении всей церемонии, чем непомерно раздражил Миранду. Впоследствии она рассказывала Рилле:

— Мне захотелось сказать ему прямо там: «Если ты так страдаешь из-за того, что женишься на мне, можешь этого не делать!» Но он плакал только потому, что все время думал о том, как скоро ему придется со мной расстаться.

В-третьих, у Джимса, который обычно так хорошо вел себя в присутствии посторонних, случился приступ робости, смешанной с упрямством, и он начал звать во весь голос свою «Виллу». Никто не унес его из комнаты, так как всем хотелось увидеть свадебную церемонию, так что Рилле, которая была подружкой невесты, пришлось взять его на руки и держать на всем протяжении венчания.

В-четвертых, у Сэра Уилфрида Лорье начались судороги. Он засел в углу комнаты, и все время, пока длился его припадок, издавал самые невероятные, пугающие звуки. Он начинал с нескольких сдавленных, конвульсивных хрипов, переходивших в страшное бульканье, и заканчивал придушенным воем. Никто не мог расслышать ни слова из того, что говорил мистер Мередит, если не считать обрывков отдельных фраз, которые можно было разобрать, когда Сэр Уилфрид делал паузу, чтобы глотнуть воздуха. На невесту не смотрел никто, кроме Сюзан, не отводившей зачарованного взгляда от лица Миранды, — все остальные смотрели на собаку. Миранда, которую сначала била нервная дрожь, забыла о церемонии в ту самую минуту, когда Сэр Уилфрид начал этот свой концерт. Она думала лишь о том, что ее дорогой песик умирает, а она не может к нему подойти. Потом она не могла припомнить ни единого слова из брачной церемонии.

Рилла, которая в первые минуты, несмотря на сидевшего у нее на руках Джимса, отчаянно старалась выглядеть восторженной и романтичной, как пристало подружке невесты, вскоре отказалась от этих бесплодных попыток и потратила все силы на то, чтобы побороть свое неуместное веселье. Она не осмеливалась взглянуть ни на кого из присутствующих, особенно на «жену покойника Ангуса», из опасения, что разразится совершенно не подобающим юной леди хохотом.

Но все же Миранда и Джо были обвенчаны, а затем в столовой состоялся свадебный ужин, такой роскошный, что можно было подумать, будто к нему готовились не меньше месяца. Каждый из гостей что-нибудь принес с собой. «Жена покойника Ангуса» принесла большой яблочный пирог, который положила на стул в столовой, а затем, по рассеянности, села на него. Происшествие не способствовало ни улучшению ее настроения, ни украшению ее праздничного черного шелкового наряда, но и без ее яблочного пирога гостям хватило угощения на этом веселом свадебном пире. В конце концов «жена покойника Ангуса» унесла его обратно домой. Он ни в коем случае не должен был достаться пацифистской свинье — Луне с Бакенбардами.

В тот же вечер молодожены в сопровождении Сэра Уилфрида, оправившегося от приступа удушья, отбыли на маяк Четырех Ветров, где служил смотрителем дядя Джо и где они собирались провести свой недолгий медовый месяц. Уна Мередит, Рилла и Сюзан вымыли посуду, прибрали в комнатах, оставили на столе для мистера Прайора холодный ужин и маленькую жалостную записку Миранды и направились домой через Глен, окутанный таинственной вуалью сказочных, призрачных зимних сумерек.

— Я, право же, сама была бы не прочь выйти замуж за кого-нибудь, кто уходит на фронт, — сентиментально заметила Сюзан.

Но Рилла не испытывала никаких чувств… возможно, это был упадок сил после суеты последних тридцати шести часов. Она была немного разочарована: сама свадьба оказалась такой смехотворно нелепой, а Миранда и Джо такими плаксивыми и неинтересными.

— Если бы Миранда не перекормила этого несчастного пса, у него не было бы судорог, — сказала она сердито. — Я ее предупреждала… но она сказала, что не может морить голодом бедную собачку… скоро он будет единственным, что у нее останется… и прочее в таком духе. Мне даже захотелось ее хорошенько встряхнуть.

— Шафер радовался больше, чем сам Джо, — заметила Сюзан. — Он пожелал Миранде в будущем счастливо отпраздновать не одну годовщину этого события. Вид у нее был не очень счастливый, но, вероятно, трудно ожидать особой радости от невесты, учитывая все обстоятельства.

«Во всяком случае, — подумала Рилла, — я смогу написать мальчикам совершенно уморительный отчет об этом событии. Джем будет покатываться со смеху, читая о роли Сэра Уилфрида в брачной церемонии!»

Но, если Рилла была несколько разочарована самой свадьбой, ее вполне удовлетворило то, что произошло в пятницу утром, когда Миранда простилась со своим мужем на станции Глена. Рассвет был белым, как жемчуг, и ясным, как алмаз. За железнодорожной платформой роща молоденьких бальзамических пихт стояла, точно в дымке, припудренная серебристым инеем. На западе в рассветном небе еще висела над заснеженными полями холодная луна, но над кленами возле Инглсайда уже сияло золотистое руно рассвета. Джо взял в объятия свою бледную маленькую новобрачную, и она подняла к нему лицо. У Риллы вдруг перехватило горло. Не имело значения, что Миранда была неинтересной, заурядной, невзрачной. Не имело значения, что она была дочерью Луны с Бакенбардами. Имело значение лишь это восторженное, самоотверженное выражение в ее глазах, этот негасимый, священный огонь преданности, верности и возвышенной храбрости. Она безмолвно обещала Джо, что она и тысячи других женщин будут дома сохранять живой надежду, пока их мужчины удерживают Западный фронт.

Рилла ушла, чувствуя, что не должна следить за новобрачными в эту минуту. Она прошла в конец платформы, где сидели и смотрели друг на друга Сэр Уилфрид и Понедельник.

Сэр Уилфрид заметил снисходительно:

— Почему ты торчишь на этом старом складе, когда мог бы лежать на коврике у камина в Инглсайде и питаться яствами? Что это? Поза? Или навязчивая идея?

На что Понедельник отвечал лаконично:

— У меня здесь назначена встреча.

Когда поезд ушел, Рилла снова присоединилась к маленькой трепещущей от волнения Миранде.

— Ну вот, он уехал, — сказала Миранда, — и, возможно, никогда не вернется… но я его жена, и я постараюсь быть достойной его. Я иду домой.

— Ты не думаешь, что тебе лучше пока пойти к нам? — неуверенно спросила Рилла. Никто еще не знал ничего о том, как принял новость мистер Прайор.

— Нет. Если Джо может встретиться лицом к лицу с гуннами, думаю, я смогу встретиться лицом к лицу с отцом, — смело заявила Миранда. — Жена солдата не может быть малодушной. Идем, Уилфи. Я пойду прямо домой и вынесу худшее.

Однако ничего ужасного ее не ожидало. Возможно, мистер Прайор успел поразмыслить о том, что найти домоправительницу нелегко и что двери домов многочисленной родни Милгрейвов открыты для Миранды… а также, что есть такая вещь, как денежное пособие для жен военнослужащих. Во всяком случае, хотя он и сказал ей ворчливо, что она «сваляла дурака» и еще пожалеет об этом, никаких более суровых слов не прозвучало, и супруга Джо, надев передник, приступила к своей обычной работе, в то время как Сэр Уилфрид Лорье, у которого сложилось весьма отрицательное мнение о маяках как помещениях для зимнего проживания, уснул в своем любимом уголке за ящиком с дровами, радуясь, что больше ему не надо присутствовать ни на каких свадьбах.

В одно холодное, серое февральское утро Гертруда Оливер проснулась, чувствуя, что дрожит, вскочила с постели, пробежала в комнату Риллы и присела рядом с ней на кровать.

— Рилла… я испугана… испугана, как маленький ребенок… я снова видела странный сон. Нас ждет что-то страшное… я знаю.

— Что за сон? — спросила Рилла.

— Я снова стояла на ступенях веранды… так же, как в том сне накануне танцев на маяке, а по небу с востока надвигалась громадная черная грозовая туча. Я видела, как ее тень несется впереди нее, и, когда эта тень надвинулась на меня, я задрожала от ужасного холода. Потом разразилась буря… страшная буря… одна слепящая вспышка молнии за другой, один оглушительный раскат грома за другим, неистовые потоки дождя. В панике я обернулась и хотела бежать, чтобы где-нибудь спрятаться, и в этот миг мужчина в форме французского офицера взбежал по ступенькам и остановился рядом со мной на пороге дома. Его одежда была пропитана кровью, струившейся из раны в груди; он казался измученным, выбившимся из сил, но его бледное лицо выражало решимость, и глаза горели огнем над ввалившимися щеками. «Они не пройдут», — сказал он негромко и страстно. Я отчетливо услышала эти слова, несмотря на рев бури. И тут я проснулась. Рилла, мне страшно… Весна не принесет того Большого Наступления, на которое мы все так надеемся… вместо него она принесет какой-то ужасное несчастье Франции. Я в этом уверена. Немцы попытаются где-то нанести сокрушительный удар.

— Но он же сказал тебе, что они не пройдут, — серьезно возразила Рилла. Она, в отличие от доктора, никогда не смеялась над пророческими снами Гертруды.

— Я не знаю, Рилла, было ли это пророчество или слова отчаяния; этот сон все еще держит меня в ледяных тисках ужаса. Скоро нам потребуется все наше мужество…

Доктор Блайт действительно посмеялся за завтраком… но больше он никогда не смеялся над снами мисс Оливер, так как в тот же день пришли новости о начале наступления под Верденом[88], и после этого на протяжении всех прекрасных весенних месяцев обитатели Инглсайда жили в оцепенении смертельного страха. Это были дни, когда они в отчаянии ждали конца, пока шаг за шагом немцы продвигались все ближе и ближе к последнему оборонительному рубежу несчастной Франции.

— Если немцы захватят Верден, дух Франции будет сломлен, — с горечью сказала мисс Оливер.

— Но они его не захватят, — твердо заявила Сюзан, которая в тот день не могла даже есть за обедом от страха, что именно это немцы и сделают. — Во-первых, вы видели во сне, что у них ничего не выйдет… вам снилось именно то, что с самого начала говорили и говорят французы: «Они не пройдут». Уверяю вас, мисс Оливер, дорогая, когда я прочитала новости в газете и вспомнила ваш сон, я вся похолодела. Мне это показалось возвращением библейских времен, когда люди довольно часто видели вещие сны.

— Я знаю… знаю, — сказала Гертруда, беспокойно расхаживая по комнате. — Я тоже упорно стараюсь верить в свой сон… но каждый раз, когда приходят плохие новости, эта вера изменяет мне. Тогда я говорю себе о «простом совпадении»… о «подсознательной памяти» и прочем.

— Я не понимаю, как в какой бы то ни было памяти могут всплыть слова, которые еще даже не произносились, — упорствовала Сюзан, — хотя, разумеется, я не такая образованная, как вы с доктором. И я, пожалуй, предпочитаю не иметь образования, если с ним становится настолько трудно понять самые очевидные вещи. Но, в любом случае, нам ни к чему тревожиться из-за Вердена, даже если гунны его захватят. Жоффр говорит, что город не имеет никакого стратегического значения.

— Это знакомое утешение, которым нас уже потчевали слишком часто, когда наши войска терпели поражения, — возразила Гертруда. — Оно потеряло свою способность зачаровывать.

— Была ли когда-либо в истории человечества подобная битва? — задумчиво спросил мистер Мередит, когда в один из апрельских вечеров зашел в Инглсайд, чтобы обсудить новости.

— Масштабы происходящего колоссальны, — сказал доктор. — Описанные Гомером битвы в сравнении с нашими временами всего лишь мелкие стычки между несколькими горстками греческих воинов. Вся Троянская война могла быть боевым столкновением вокруг какого-нибудь форта Вердена, и военный корреспондент посвятил бы ей не более одного предложения в своем сообщении в газету. Я не верю в оккультные силы… — доктор бросил взгляд на Гертруду, — но у меня предчувствие, что исход всей войны зависит от результатов Верденской битвы. Как говорят Сюзан и Жоффр, город не имеет стратегического значения; но то, что происходит, имеет громадное значение, как битва за Идею. Если Германия победит, она выиграет всю войну. Если она потерпит поражение под Верденом, дальнейший ход событий станет неблагоприятным для нее.

— Она потерпит поражение, — сказал мистер Мередит с глубоким чувством. — Невозможно победить Идею. Франция совершает настоящие чудеса. Мне кажется, что в ней я вижу светлые силы цивилизации, оказывающие решительное сопротивление черным силам варварства. Я думаю, что весь наш мир сознает это и поэтому мы все, затаив дыхание, ждем исхода битвы. Речь идет не просто о том, в чьих руках окажутся несколько фортов или кто захватит несколько квадратных миль пропитанной кровью земли.

— Я все спрашиваю себя, — сказала Гертруда, словно во сне, — будет ли какое-то великое благо — настолько великое, чтобы стоить такой страшной цены — наградой за все наши страдания? Муки, в которых содрогается сейчас мир, — это муки рождения какой-то замечательной новой эры? Или это всего лишь никчемная возня каких-то жалких «муравьев в сияньи мириадов солнц»[89]? Мы очень легко относимся, мистер Мередит, к какому-нибудь бедствию, которое приводит к разрушению муравейника и гибели половины его обитателей. Неужели Сила, которая управляет вселенной, считает нас такими же незначительными, какими мы считаем муравьев?

— Вы забываете, — сказал мистер Мередит, и его темные глаза вспыхнули, — что бесконечная Сила потому и бесконечна, что проявляется как в бесконечно великом, так и в бесконечно малом. Мы же ни то, ни другое, а потому для нашего восприятия недоступно ни слишком великое, ни слишком малое. Для бесконечно малого муравей имеет такое же значение, как мастодонт. Мы свидетели мук, в которых рождается новая эпоха… но она появится на свет слабой, плачущей, как любой новорожденный. Я не принадлежу к числу тех, кто ожидает, что прямым результатом этой войны станет совершенно новый мир. Не так действует Бог. Но Он действует, мисс Оливер, и в конце концов Его замысел будет осуществлен.

— Здравый и традиционный взгляд… здравый и традиционный, — одобрительно пробормотала Сюзан, трудившаяся в кухне.

Ей было приятно, что мисс Оливер время от времени получает подобный нагоняй от священника. Сюзан очень любила мисс Оливер, но, на ее взгляд, та слишком уж часто позволяла себе еретические речи в присутствии священника и потому заслуживала периодических напоминаний о том, что подобные вопросы вне ее компетенции.

В мае Уолтер прислал письмо, в котором сообщил, что получил медаль «За безупречную службу». Он не сказал, за что его наградили, но другие позаботились о том, чтобы весь Глен узнал, какой подвиг совершил Уолтер. «На любой другой войне, — писал домой Джерри Мередит, — за это наградили бы Крестом Виктории. Однако командование не может сделать Крест Виктории таким же обычным делом, как те подвиги, которые совершаются здесь ежедневно».

— Все равно ему должны были дать Крест Виктории, — заявила Сюзан.

Она была очень возмущена этой несправедливостью. Было не вполне понятно, кто виноват, но если решение принимал генерал Хейг, то у Сюзан впервые возникли серьезные сомнения насчет его пригодности к должности главнокомандующего.

Рилла была вне себя от восторга. Это он, ее дорогой Уолтер, совершил подвиг… Уолтер, которому в Редмонде кто-то прислал белое перо. Это он, вернувшись в окоп после атаки, вновь выскочил под вражеский огонь, чтобы втащить в безопасное укрытие раненого товарища, упавшего на нейтральной полосе. О, ей казалось, она видит перед собой его прекрасное бледное лицо и чудесные глаза, какими они были в ту минуту! Как приятно быть сестрой героя! И он даже не нашел нужным написать об этом родным. В письме, которое он прислал Рилле, говорилось совсем о другом — о дорогих сердцу мелочах, которые оба они знали и любили когда-то, сто лет назад, в прежние чудесные, безоблачные дни.

«Я вспоминаю нарциссы в саду Инглсайда, — писал он. — Когда ты получишь это письмо, они уже будут цвести под прекрасным розоватым небом. Неужели они такие же яркие и золотистые, как всегда, Рилла? Мне кажется, что они должны быть окрашены в кровавый цвет… как маки, которые мы видим здесь. А с каждым новым, чуть слышным звуком весны будет появляться новая фиалка в Долине Радуг.

Сегодня на небе молодой месяц — тонкий, серебряный, прелестный, он висит над этими адскими траншеями. Увидишь ли ты его в этот вечер над нашей кленовой рощей?

Я вкладываю в это письмо вырезку из журнала с моим стихотворением. Я написал его в один из вечеров в блиндаже при свете огарка свечи… или, вернее, оно пришло ко мне там… у меня не было ощущения, что я пишу его… казалось, какая-то сила использовала меня как инструмент, чтобы записать эти строки. Такое чувство возникало у меня и раньше, но очень редко, и никогда оно не было таким сильным, как на этот раз. Вот почему я отправил его в лондонский «Спектейтор». Его напечатали, и сегодня я получил этот номер. Надеюсь, тебе оно понравится. Это единственное стихотворение, которое я написал со времени моего отъезда в Европу».

Стихотворение было коротким, проникновенным, берущим за душу. Благодаря ему имя Уолтера за месяц облетело весь мир, до самых отдаленных уголков. Его перепечатывали повсюду — в столичных ежедневных газетах и маленьких сельских еженедельниках; цитировали в содержательных рецензиях и в колонках объявлений о пропавших родственниках, в обращениях Красного Креста и в правительственных призывах вступать в армию. Матери и сестры плакали над ним; оно вызывало трепет в душах юношей; все громадное единое сердце человечества восприняло его как выражение в трех кратких бессмертных строфах всей боли, надежды, ужаса и смысла этого грандиозного конфликта. Канадский юноша в окопах Фландрии создал величайшее произведение этой войны. Стихотворение «Волынщик», написанное рядовым Уолтером Блайтом, стало классикой с момента первого появления в печати.

Рилла переписала его в свой дневник, начав им запись, в которой излагала события только что прошедшей трудной недели.

«Это были такие ужасные семь дней, — писала она, — и, хотя они уже позади и мы знаем, что произошла ошибка, горький след ее чувствуется до сих пор. И вместе с тем это была в некоторых отношениях совершенно удивительная неделя, и мне на миг было дано увидеть то, чего я никогда не осознавала прежде, — какими прекрасными и мужественными могут быть люди даже среди ужаснейших страданий. Думаю, что я никогда не смогла бы держаться так замечательно, как держалась мисс Оливер.

Ровно неделю назад она получила письмо из Шарлоттауна от матери мистера Гранта. И в этом письме говорилось, что накануне пришла телеграмма, сообщавшая страшную новость: за несколько дней до этого майор Роберт Грант погиб в бою.

Бедная Гертруда! Сначала она была убита горем, потом, спустя всего лишь день, взяла себя в руки и снова начала вести уроки в школе. Она не плакала… я ни разу не видела, чтобы она пролила хоть одну слезу… но ох, какое у нее было лицо… и какие глаза!

— Я должна продолжать работать, — сказала она. — Это мой долг.

Я никогда не смогла бы подняться до таких высот духа.

Она не говорила никаких горьких слов, если не считать одного раза, когда Сюзан сказала что-то насчет того, что весна наконец-то пришла, а Гертруда пробормотала:

— Неужели весна может прийти в этом году?

Затем она рассмеялась — таким ужасным коротким смехом, каким мог бы, наверное, рассмеяться человек перед лицом смерти, — и добавила:

— Обратите внимание, до чего я эгоистична. Я, Гертруда Оливер, потеряла близкого человека, и поэтому мне кажется невероятным, что, как обычно, наступит весна. Весна не преминет прийти, несмотря на мучения миллионов других людей… но вот мои мучения… о, как может мир продолжать существовать?

— Не осуждай себя, дорогая, — мягко сказала мама. — Вполне естественно чувствовать, что жизнь не может быть такой, какой была, после того как тяжкий удар изменил для нас весь мир. Мы все испытываем это чувство.

И тут вмешалась эта отвратительная старая кузина София. Она сидела в гостиной с вязаньем и каркала точь-в-точь как дряхлый «ворон, пророчащий беды» так ее раньше называл Уолтер.

— Вы, мисс Оливер, не в таком тяжелом положении, как другие, — сказала она, — и вам не следует принимать случившееся слишком близко к сердцу. Некоторые потеряли мужей… вот это действительно тяжелый удар; а некоторые потеряли сыновей. Вы же не потеряли ни мужа, ни сына.

— Нет, — сказала Гертруда, с еще большей горечью. — Это правда, что я не потеряла мужа… я лишь потеряла человека, который стал бы моим мужем. Я не потеряла сына… только тех сыновей и дочерей, которые могли бы родиться у меня… тех, которые теперь никогда не родятся.

— Неприлично так говорить, — сказала кузина София с возмущением, и тогда Гертруда рассмеялась вслух, таким исступленным смехом, что кузина София не на шутку испугалась.

А когда бедная Гертруда, не в силах больше выносить эту пытку, торопливо покинула комнату, кузина София спросила у мамы, не повлияло ли несчастье на рассудок мисс Оливер.

— Я пережила потерю двух прекрасных, добрых супругов, — сказала она, — но это не оказало на меня такого ужасного действия.

Да уж, разумеется, не оказало! Эти бедные мужчины, должно быть, были рады умереть.

Почти всю ночь я слышала, как Гертруда ходила взад и вперед по своей комнате. Она и прежде каждый вечер так ходила. Но никогда до такого позднего часа, как в ту ночь. А один раз я услышала, как у нее вырвался ужасный короткий крик, словно ее ударили ножом. Я не могла спать, так как страдала вместе с ней, но ничем не могла помочь. Мне казалось, эта ночь никогда не кончится. Но она кончилась, и «наутро водворилась радость», как говорится в Библии. Только это случилось не с самого утра, а ближе к вечеру. Раздался телефонный звонок, и я взяла трубку. Звонила старая миссис Грант из Шарлоттауна, чтобы сообщить, что все это была ошибка и Роберт жив; он только получил небольшое ранение в руку и находится в госпитале, так что ему — во всяком случае, пока — ничто не грозит. Ей пока не удалось выяснить, как произошла такая ошибка, но она полагает, что, вероятно, погиб какой-то другой Роберт Грант. Я повесила телефонную трубку и полетела в Долину Радуг. Я уверена, что летела — не помню, чтобы мои ноги хоть раз коснулись земли. Гертруду, возвращавшуюся домой из школы, я встретила на опушке ельника, где мы часто играли в детстве, и тут же, задыхаясь, выпалила ей все. Разумеется, мне следовало быть осторожнее. Но я совсем с ума сошла от радости, так что даже не задумалась о том, как лучше сообщить новость. Гертруда, словно подстреленная, упала прямо на землю среди молоденьких золотистых папоротничков. Я так перепугалась, что, вероятно, стану теперь более осмотрительной — по меньшей мере в этом отношении — на всю оставшуюся жизнь. Я решила, что убила ее… мне сразу вспомнилось, что ее мать скоропостижно скончалась от сердечного приступа, когда была еще совсем молодой женщиной. Мне показалось, прошли годы, прежде чем я обнаружила, что ее сердце все еще бьется. Ну и натерпелась же я страху! Прежде я никогда не видела человека, потерявшего сознание; к тому же я знала, что в доме никого нет и помочь некому, так как все ушли на станцию встречать Ди и Нэн — учебный год кончился, и они приехали домой из Редмонда. Но я знала — чисто теоретически, — как следует помогать упавшему в обморок, а теперь у меня есть и практический опыт. К счастью, поблизости был ручей, и после того, как я довольно долго изо всех сил хлопотала вокруг Гертруды, она наконец вернулась к жизни. Она не сказала ни слова о поразительном известии, которое я ей сообщила, а я не осмелилась упомянуть о нем во второй раз. Я помогла ей дойти до дома и подняться в ее комнату, и тогда она сказала: «Роб… жив», словно эти слова вырвали у нее, а потом бросилась на кровать и заплакала… и все плакала, плакала и плакала. Я еще никогда не видела, чтобы кто-нибудь так плакал. Все слезы, которые она не пролила в предыдущую неделю, хлынули из ее глаз. Она проплакала, как я думаю, почти всю прошлую ночь, но сегодня утром лицо у нее было такое, словно она испытала чудесное видение, и мы все были так счастливы, что нам было почти страшно.

Ди и Нэн пробудут дома пару недель. Потом они вернутся в Кингспорт, где их ждет работа в тренировочном лагере Красного Креста. Я им завидую. Конечно, папа говорит, что я выполняю столь же важную работу здесь, занимаясь Джимсом и моим отделением молодежного Красного Креста… Но эти мои занятия лишены романтики, которая есть в их работе.

Кут пал[90]. Мы испытали чуть ли не облегчение, когда он действительно пал, — мы так долго этого боялись. Известие о его падении лишило нас присутствия духа на целый день, а потом мы оправились и перестали думать об этой потере. Кузина София, как всегда, была мрачна. Она пришла к нам и принялась стонать, что британцы везде терпят поражение.

— Они умеют стойко переносить неудачи, — мрачно сказала Сюзан. — Потеряв какие-нибудь позиции, они продолжают бороться, пока не вернут их себе снова! Во всяком случае, сейчас мой король и моя страна нуждаются в том, чтобы я нарезала картофель на посадку, так что, София Крофорд, бери-ка нож и помоги мне. Это изменит ход твоих мыслей, и ты перестанешь тревожиться насчет хода военной кампании, руководить которой тебя не пригласили.

Сюзан — молодчина; приятно смотреть, как она всякий раз приводит своими репликами в замешательство бедную кузину Софию.

Что же до Верденской битвы, то она все продолжается, и мы мечемся между надеждой и страхом. Но я знаю, что «они не пройдут». Странный сон мисс Оливер предвещает победу Франции».

— Где ты бродишь, моя девочка Аня? — спросил доктор, который все еще, после двадцати четырех лет супружеской жизни, иногда обращался так к жене, когда никого не было поблизости.

Аня сидела на ступенях веранды, рассеянно глядя на чудесный мир в белом свадебном уборе весеннего цветения. За белым садом среди темно-зеленых молодых елей и кремовых диких вишен неистово насвистывали малиновки. На мир опускался вечер, и над кленовой рощей зажегся огонь первых звезд.

Аня с легким вздохом вернулась из мира грез.

— Я бежала от невыносимой реальности, Гилберт, и пыталась найти утешение в призрачной мечте… мечте, что все наши дети снова дома… что все они снова маленькие… играют в Долине Радуг. Там теперь всегда так тихо… но я вообразила, что слышу, как прежде, звонкие голоса и веселые звуки детских игр. Я слышала свист Джема и пение Уолтера, подражающего альпийским горцам, и смех близнецов. На несколько блаженных минут я забыла о пушках на Западном фронте, и ко мне пришло маленькое, ненастоящее, но сладкое счастье.

Доктор не ответил. Иногда работа заставляла его на некоторое время забыть о Западном фронте, но это случалось нечасто. За последние месяцы в его волосах появилось немало седины, которой не было и в помине два года назад. Однако он улыбнулся глядя в сияющие, как звезды, глаза, которые любил… глаза, которые прежде были полны смеха, а теперь всегда казались полными непролитых слез.

Сюзан, проходившая мимо в своей будничной шляпке и с тяпкой в руке, приостановилась рядом с ними.

— Я только что прочитала в «Энтерпрайз», что одна пара обвенчалась в аэроплане. Как вы думаете, доктор, дорогой, этот брак будет считаться законным? — озабоченно спросила она.

— Думаю, что да, — отвечал доктор со всей серьезностью.

— Ну, не знаю, — сказала Сюзан с сомнением в голосе, — мне кажется, что бракосочетание слишком серьезное дело для того, чтобы связывать его с чем-то таким неустойчивым, как летящий аэроплан. Но теперь все не так, как прежде. Ну, остается еще полчаса до начала молитвенного собрания, так что схожу-ка я в огород немного повоевать с сорняками. Но все время, пока я буду яростно атаковать их, мои мысли будут заняты этой новой неприятностью в Трентино[91]. Не нравится мне эта последняя проделка австрийцев, миссис докторша, дорогая.

— Мне тоже, — печально сказала миссис Блайт. — Сегодня всю первую половину дня, пока я варила ревенное варенье и мои руки были заняты делом, моя душа ждала новостей с фронта. Когда они пришли, я съежилась от страха. Ну, наверное, мне надо тоже пойти и приготовиться к этому молитвенному собранию.

Каждая деревня ведет свою собственную неписаную хронику, передаваемую из уст в уста, от поколения к поколению, в которой есть трагические, забавные и драматические события. О них рассказывают на свадьбах и других торжествах, о них вспоминают зимой у камелька. Истории о совместном молитвенном собрании всех конфессий, проходившем в тот вечер в методистской церкви, было суждено остаться навеки.

Идею провести совместное молитвенное собрание подал мистер Арнольд. Вскоре в Европу предстояло отбыть батальону, который состоял из местных добровольцев, всю зиму проходивших военную подготовку в Шарлоттауне. Входившие в этот батальон юноши из окрестностей гавани Четырех Ветров приехали домой, чтобы провести с родными последний отпуск, и мистер Арнольд, вполне обоснованно, счел, что будет уместным провести общее молитвенное собрание в их честь, прежде чем они покинут родные края. Мистер Мередит согласился, и было объявлено, что собрание состоится в методистской церкви. Прихожане не особенно регулярно посещали молитвенные собрания в Глене, но в этот вечер в методистской церкви яблоку негде было упасть. Пришли все, кто только мог ходить. Пришла даже мисс Корнелия; это был первый случай в ее жизни, когда она переступила порог методистской церкви. Чтобы такое произошло, потребовался конфликт мирового масштаба.

— Прежде я испытывала отвращение к методистам, — спокойно сказала мисс Корнелия мужу, когда он выразил удивление, что она решилась пойти на это собрание, — но теперь не испытываю. Бессмысленно ненавидеть методистов, когда в мире есть кайзеры и Гинденбурги[92].

Итак, мисс Корнелия пошла на собрание. Пошел на него и Норман Дуглас с женой. И Луна с Бакенбардами важно прошествовал по проходу к передней скамье, словно целиком и полностью отдавал себе отчет в том, какую честь оказывает он методистской церкви своим присутствием. Люди были несколько удивлены его появлением, так как он обычно избегал любых собраний, имеющих хоть какое-то отношение к войне. Но мистер Мередит не раз выражал надежду, что его конфессия будет широко представлена на собрании, и, очевидно, мистер Прайор отнесся к этой просьбе очень серьезно. Он надел свой лучший черный костюм; его густые, гладкие, с проседью волосы были аккуратно причесаны, а выражение широкого, круглого, красного лица казалось, как без всякого снисхождения подумала Сюзан, еще более ханжеским, чем обычно.

— Как только я увидела этого человека, входящего в церковь с таким видом, я почувствовала, что затевается недоброе, миссис докторша, дорогая, — говорила она впоследствии. — Во что это выльется, я не могла сказать, но по его лицу было видно, что он пришел с дурными намерениями.

Молитвенное собрание началось как обычно и продолжалось спокойно. Сначала говорил мистер Мередит, с присущим ему красноречием и очень прочувствованно. Затем выступил мистер Арнольд. Его обращение к присутствующим — как пришлось признать даже мисс Корнелии — было безупречным по стилю и содержанию.

А затем мистер Арнольд попросил мистера Прайора начать общую молитву.

Мисс Корнелия всегда утверждала, что мистеру Арнольду не хватает практической сметки. Мисс Корнелия никогда не грешила особой снисходительностью, составляя свое мнение о методистских священниках, но в данном случае нельзя сказать, что она слишком уж сильно преувеличила. Достопочтенный мистер Арнольд явно не обладал в достаточной мере этим превосходным, не поддающимся четкому определению качеством, известным как «практическая сметка»; иначе он никогда не попросил бы Луну с Бакенбардами начать общую молитву на собрании, посвященном отправке добровольцев на фронт. Он думал, что отвечает любезностью на любезность мистера Мередита, который, завершив свое обращение к прихожанам, попросил методистского дьякона руководить общей молитвой.

Многие ожидали, что мистер Прайор брюзгливо откажется… даже это вызвало бы изрядный скандал. Но мистер Прайор бодро вскочил на ноги, благочестиво воскликнул: «Помолимся!» и приступил к молитве. Зычным голосом, отдававшимся во всех углах переполненного зала, мистер Прайор принялся сыпать цветистыми фразами и успел произнести добрую половину своей молитвы, прежде чем ошеломленная и шокированная аудитория осознала, что слушает пацифистский призыв самого циничного свойства. Надо отдать должное мистеру Прайору: он не боялся открыто высказывать свои убеждения… или, быть может, как впоследствии говорили прихожане, просто решил, что в церкви ему ничто не угрожает и представляется отличная возможность пространно изложить те идеи, которые он не осмеливался открыто провозглашать в других места, опасаясь подвергнуться нападению толпы. Он молился о том, чтобы эта позорная война кончилась… чтобы у введенных в заблуждение армий, отправленных на бойню Западного фронта, открылись глаза на творящееся беззаконие… чтобы они раскаялись, пока еще есть время… чтобы еще удалось спасти присутствующих в зале молодых мужчин в военной форме, которых заставили вступить на путь убийства и заразили милитаризмом…

Мистер Прайор беспрепятственно добрался до этого места своей речи; и так парализованы ужасом были его слушатели, и так глубоко укоренилось в душе каждого из них убеждение о необходимости — ни при каких, даже самых провоцирующих обстоятельствах — не допускать никакого нарушения порядка в церкви, что он, вероятно, так же беспрепятственно продолжал бы ее до самого конца. Но по меньшей мере одному человеку в зале не мешало никакое унаследованное или благоприобретенное почтение к священному зданию. Норман Дуглас был, как часто торжественно заверяла Сюзан, сущим язычником. Но он был неистово патриотичным язычником, и, когда смысл речи мистера Прайора полностью дошел до него, Норман Дуглас внезапно пришел в неистовство. С настоящим ревом он вскочил на ноги с боковой скамьи, где сидел, и, глядя на присутствующих в зале, закричал голосом, в котором звучали громовые раскаты:

— Прекратите… прекратите… ПРЕКРАТИТЕ эту гнусную молитву! Что за гнусная молитва!

Все склоненные головы в церкви внезапно поднялись. Юноша в военной форме в заднем ряду невнятно крикнул «ура». Мистер Мередит протестующе поднял руку, но Нормана уже было не остановить никакими жестами. Ускользнув от жены, попытавшейся схватить его за руку, он одним бешеным прыжком перенесся к передней скамье и схватил за шиворот Луну с Бакенбардами. Мистер Прайор не «прекратил», когда ему было приказано, но ему пришлось волей-неволей сделать это теперь, так как рыжебородый Норман, буквально ощетинившийся яростью, принялся трясти его так, что у несчастного почти застучали кости. Эти встряхивания Норман перемежал потрясающе разнообразными оскорбительными эпитетами.

— Ты наглая скотина! (Рывок за шиворот.) Ты злобная падаль! (Рывок за шиворот.) Ты тупоголовая тварь! (Рывок за шиворот.) Ты вонючий щенок! (Рывок за шиворот.) Ты чумная зараза! (Рывок за шиворот.) Ты… немецкая мразь! (Рывок за шиворот.) Ты гад ползучий!.. Ты… ты…

Норман на миг задохнулся. Все были уверены, что далее, несмотря на присутствие священников, прозвучит нечто непечатное, но в этот момент Норман перехватил взгляд жены и неожиданно прибег к словам из Священного Писания.

— Ты гроб повапленный! — заревел он и, в последний раз встряхнув Луну с Бакенбардами, отшвырнул его от себя с такой силой, что несчастный пацифист отлетел к входной двери клироса. Обычно красное лицо мистера Прайора было в эту минуту мертвенно-бледным. Но, загнанный в угол, он продолжал защищаться.

— Я на тебя в суд подам! — выкрикнул он, задыхаясь.

— Подавай… подавай, — заревел Норман, снова бросаясь к нему.

Но мистер Прайор уже исчез. Он не имел никакого желания во второй раз попасть в лапы этого мстительного милитариста. На одну минуту Норман неуклюже, с торжеством обернулся к церковной кафедре.

— Не смотрите вы так ошарашенно, пасторы, — проревел он. — Вы не могли сделать этого… никто и не может ожидать ничего подобного от служителей церкви… но кто-то должен был это сделать. Вы ведь и сами рады, что я его выбросил отсюда… нельзя было позволить ему продолжать ныть, выть и тявкать, подстрекая к мятежу и измене — да, к мятежу и измене… так что кто-то должен был принять меры. Я был рожден для этого часа… пришло наконец мое время сказать нужное слово в церкви. Теперь я смогу сидеть тихо еще шестьдесят лет! Продолжайте ваше собрание, пасторы. Я думаю, вам больше не досадят никакими пацифистскими молитвами.

Но дух набожности и благоговения уже исчез. Оба священника осознали это, а также и то, что у них нет другого выхода, кроме как тихо завершить собрание и позволить возбужденным людям разойтись по домам. Мистер Мередит обратился с несколькими серьезными словами напутствия к юношам в военной форме, а мистер Арнольд произнес несвязное благословение — по меньшей мере сам он чувствовал, что оно было несвязным, так как он все еще видел мысленным взором громадного Нормана Дугласа, трясущего за шиворот толстого, самодовольного, маленького Луну с Бакенбардами, как громадный мастифф мог бы трясти щенка-переростка. И мистер Арнольд знал, что та же самая картина стоит перед мысленным взором каждого из присутствующих. В целом, едва ли можно было однозначно утверждать, что совместное молитвенное собрание прошло удачно. Но его вспоминали в Глене св. Марии и тогда, когда десятки других собраний, прошедших мирно и с соблюдением всех традиций, были совершенно забыты.

— Никогда, нет, никогда, миссис докторша, дорогая, не назову я Нормана Дугласа язычником, — заявила Сюзан по возвращении домой из церкви. — Эллен Дуглас вполне может гордиться мужем в этот вечер.

— Поступку Нормана Дугласа не может быть никакого оправдания, — сказал доктор. — Прайора следовало сурово игнорировать до конца собрания. Потом с ним разобрались бы его собственный священник и прихожане. Это было бы правильно и разумно. То, что учинил Норман, было совершенно неприлично, скандально и возмутительно, но… честное слово, — доктор вскинул голову и негромко рассмеялся, — честное слово, Аня, он доставил всем такое удовольствие!

«Инглсайд, 20 июня 1916 г.

Мы были так заняты в последнее время, и каждый день приходили такие волнующие новости, хорошие и плохие, что у меня несколько недель не хватало ни времени, ни спокойствия духа, чтобы делать записи в дневнике. Я хотела бы вести его регулярно, так как папа говорит, что дневник военного времени будет очень интересным документом, который я смогу передать потом своим детям. Но беда в том, что мне нравится записывать в этой славной старой тетрадке кое-что очень личное, и, возможно, я не захочу, чтобы это читали мои дети. Я чувствую, что буду гораздо более педантична в вопросах соблюдения приличий там, где дело касается их, чем там, где оно касается только меня!

Июнь начался еще одной ужасной неделей. Австрийцы, казалось, вот-вот прорвут фронт и вторгнутся в Италию; а затем пришли первые ужасные известия о Ютландском сражении[93], где немцы, по их утверждениям, одержали большую победу. Сюзан была единственной, кто им не поверил.

— Уж мне-то не рассказывайте, будто кайзер нанес поражение британскому флоту, — сказала она, презрительно фыркнув. — Немцы лгут, и в этом вы можете быть уверены. — И когда несколько дней спустя выяснилось, что она права и что это была победа британцев, а вовсе не поражение, нам пришлось выслушать невероятное количество всяких «я же говорила», но мы вынесли их без особых страданий.

Только смерть Китченера смогла вывести Сюзан из равновесия. Впервые я видела ее совершенно лишившейся присутствия духа. Мы все тяжело переживали этот удар, но Сюзан впала в отчаяние. Новость поступила вечером по телефону, но Сюзан не хотела верить, пока на следующий день не увидела заголовок в «Энтерпрайз». Она не заплакала, не лишилась чувств, не впала в истерику; но она забыла посолить суп, а такого на моей памяти с ней еще никогда не случалось. Мама, мисс Оливер и я плакали, но Сюзан посмотрела на нас и сказала с мрачным сарказмом:

— Кайзер и его шесть сыновей живы и здоровы. Значит, мир не совсем опустел. Так о чем же плакать, миссис докторша, дорогая?

Сюзан оставалась в этом состоянии оцепенения и безнадежности двадцать четыре часа, а потом появилась кузина София и начала выражать ей соболезнования.

— Ужасная новость, не правда ли, Сюзан? Нам лучше готовиться к худшему, так как теперь оно неизбежно. Ты сказала однажды — я хорошо помню твои слова, Сюзан Бейкер, — что ты всецело полагаешься на Бога и Китченера. Ах, ну вот, Сюзан, теперь остался один Бог.

И кузина София прижала к глазам носовой платок с самым несчастным видом, словно мир действительно находился в самом отчаянном положении. Что же до Сюзан, то приход кузины Софии стал для нее настоящим спасением. Юна мгновенно вернулась к жизни.

— София Крофорд, помолчи! — сурово сказала она. — Можешь оставаться дурой, но ни к чему становиться нечестивой дурой. Право же, неприлично плакать и стонать из-за того, что Всемогущий теперь остается единственной опорой Антанты. Что же касается Китченера, я не спорю: его смерть — огромная потеря. Но исход этой войны не зависит от жизни одного человека, и теперь, когда русские снова наступают, ты скоро увидишь перемену к лучшему.

Сюзан произнесла эти слова так убежденно, что сама себе поверила и тут же оживилась. Но кузина София лишь покачала головой.

— Жена Альберта хочет назвать новорожденного мальчика в честь Брусилова, — сказала она, — но я посоветовала ей подождать и сначала посмотреть, чем он кончит.

Сейчас русские действуют отлично, и это они спасли Италию. Но даже теперь, когда каждый день приходят известия об их стремительном наступлении, у нас не возникает желания поднять флаг, как мы делали это раньше. Как говорит Гертруда, Верден убил всякую возможность ликовать. Мы все гораздо больше обрадовались бы победам на Западном фронте.

— Когда же британцы нанесут решающий удар? — вздохнула Гертруда сегодня утром. — Мы ждем так долго… так долго.

Самым значительным местным событием за последние недели стал торжественный марш батальона, состоящего из местных добровольцев, накануне его отправки в Европу. Батальон промаршировал от Шарлоттауна до Лоубриджа, затем вокруг гавани Четырех Ветров, через Верхний Глен и до нашей железнодорожной станции. Все вышли посмотреть на них, кроме старой тетушки Фанни Клоу, которая прикована к постели болезнью, и мистера Прайора, который не появляется на людях — даже в церкви — со времени того совместного молитвенного собрания.

Смотреть на марширующий батальон было удивительно приятно и мучительно грустно. В нем были как юноши, так и мужчины среднего возраста. Был там Лори Макаллистер с той стороны гавани — ему всего шестнадцать, но он выдал себя за восемнадцатилетнего, чтобы иметь возможность пойти на фронт; и был там Ангус Макензи из Верхнего Глена, которому не меньше пятидесяти пяти, но который заявил приемной комиссии, что ему только сорок четыре. Были там и два ветерана конфликта в Южной Африке из Лоубриджа, и восемнадцатилетние тройняшки Бакстеры из Харбор-Хед. Все кричали ура, когда батальон проходил мимо, и все приветствовали Фостера Бута, которому сорок и который шел рядом со своим двадцатилетним сыном Чарли. Мать Чарли умерла при его рождении, и, когда Чарли записался добровольцем, Фостер сказал, что никогда не позволял Чарли ходить туда, куда не осмеливался пойти сам, и не собирается отступать от этого правила теперь, когда речь идет об окопах во Фландрии. На станции Понедельник чуть с ума не сошел от радости. Он метался от солдата к солдату и передавал через каждого послание Джему. Мистер Мередит прочел напутственное слово, а Рита Крофорд продекламировала «Волынщика». Солдаты бурно ей аплодировали и кричали: «Мы идем за ним… пусть ведет нас… мы сдержим слово». А потом я смотрела на эту марширующую колонну и удивлялась, неужели эти высокие парни в военной форме — те самые мальчики, с которыми я смеялась, играла, танцевала, которых дразнила всю мою жизнь. Казалось, что-то коснулось их и отдалило от меня. Они услышали зов Волынщика.

Фред Арнольд тоже был в этом батальоне, и я чувствовала себя ужасно, так как понимала, что именно из-за меня он уходит на фронт с таким печальным выражением лица. Я ничего не могла с этим поделать, но чувство у меня было такое, словно я в чем-то виновата.

В последний вечер своего отпуска Фред пришел в Инглсайд и сказал мне, что любит меня, и спросил, могу ли я обещать, что выйду за него замуж, если он вернется живым. Он говорил совершенно серьезно, и я чувствовала себя как никогда несчастной. Я не могла дать ему обещания… даже если бы речь не шла о Кене — у меня нет чувств к Фреду и никогда не будет… но казалось, что это так жестоко и бессердечно отправить его на фронт без всякой надежды и утешения. Я плакала как ребенок, и однако… ох, боюсь, я неисправимо легкомысленна, так как прямо посреди этой сцены, когда я плакала, а Фред выглядел таким потерянным и смотрел так трагично, мне в голову пришло, что было бы совершенно невыносимо видеть этот нос каждый день за завтраком напротив меня на протяжении всей моей жизни. Ну вот, это еще одна из записей в моем дневнике, которую я не хотела бы показывать моим потомкам. Но это унизительная правда; и, возможно, даже к лучшему, что эта мысль пришла мне в голову, а иначе жалость и угрызения совести могли бы сыграть со мной злую шутку, и я дала бы ему какое-нибудь опрометчивое обещание. Если бы нос Фреда был так же красив, как его глаза и губы, что-нибудь в этом роде могло случиться. А тогда в каком немыслимо трудном положении я оказалась бы!

Когда бедный Фред убедился, что я не могу дать ему такого обещания, он повел себя замечательно… хотя от этого стало, пожалуй, даже еще тяжелее. Если бы он выказал раздражение, я не испытывала бы такого огорчения и угрызений совести… хотя не знаю, почему я должна испытывать угрызения совести, ведь я никогда не давала Фреду повода думать, что питаю к нему хоть какие-то нежные чувства. Однако я испытывала угрызения совести… и сейчас испытываю. Если Фред Арнольд никогда не вернется домой с полей войны, меня всю жизнь будет преследовать чувство какой-то вины.

Потом Фред сказал, что если он не может унести с собой в окопы мою любовь, то хотел бы по меньшей мере чувствовать себя моим другом, и попросил, чтобы я поцеловала его лишь один раз на прощание, перед тем как он уйдет… возможно, навсегда.

Не понимаю, как я могла когда-то воображать, что любовные истории — это нечто восхитительное, интересное. Они отвратительны. Из-за обещания, данного Кену, я не могла даже один разочек поцеловать бедного разочарованного Фреда. Это казалось такой жестокостью. Мне пришлось сказать Фреду, что, конечно, он мой друг, но что я не могу поцеловать его, так как обещала другому не делать этого.

Он спросил:

— Этот другой… Кен Форд?

Я кивнула. Казалось ужасным, что приходится говорить об этом… ведь это была такая священная маленькая тайна, принадлежавшая только мне и Кену.

Когда Фред ушел, я поднялась к себе в комнату и плакала так долго и так горько, что ко мне поднялась мама и настояла на том, чтобы я сказала, в чем дело. И я рассказала. Она слушала меня с выражением лица, ясно говорившим: «Неужели кто-то хочет жениться на этом ребенке?» Но она вела себя очень мило, проявила понимание и сочувствие… и все чудесные качества принадлежащих к племени Иосифа… так что мне стало гораздо легче. Мамы — самые милые на свете.

— Но ох, мама, — всхлипывала я, — он хотел, чтобы я поцеловала его на прощание… а я не могла… и от этого я страдаю больше всего.

— Почему же ты его не поцеловала? — спросила мама невозмутимо. — Учитывая все обстоятельства, я думаю, ты могла бы это сделать.

— Нет, не могла… Я обещала Кену, когда он уходил на фронт, что не поцелую никого другого, пока он не вернется.

Это была еще одна бомба для бедной мамы. Она воскликнула странным, прерывающимся голосом:

— Рилла, ты помолвлена с Кеннетом Фордом?

— Я… не знаю, — всхлипнула я.

— Ты… не знаешь? — повторила мама.

Тогда мне пришлось рассказать всю историю и ей; и каждый раз, когда я рассказываю о просьбе Кена заново, кажется все более нелепым считать, будто он имел в виду что-то серьезное. К тому моменту, когда я закончила свой рассказ, я уже стыдилась собственной глупости.

Мама немного посидела в молчании. Потом она пришла в себя, подсела поближе и обняла меня.

— Не плачь, дорогая маленькая Рилла-моя-Рилла. В том, что касается Фреда, тебе, как я считаю, не в чем себя упрекнуть; а если сын Лесли Уэст попросил тебя хранить твои уста для него, то я думаю, ты можешь считать, что помолвлена с ним. Но… ох, маленькая моя… моя последняя малышка… я потеряла тебя… война слишком быстро сделала тебя взрослой женщиной.

Я никогда не буду настолько взрослой, чтобы уже не находить утешения в маминых объятиях. И все же, когда я смотрела, как два дня спустя Фред маршировал на параде в Глене, душа моя болела невыносимо.

Но я рада, что, по мнению мамы, я действительно помолвлена с Кеном!»

— Сегодня ровно два года со дня тех танцев на маяке, когда Джек Эллиот принес нам известие о начале войны. Помните, мисс Оливер?

За мисс Оливер ответила кузина София.

— О, что правда, то правда, Рилла, я отлично помню тот вечер… и как ты вприпрыжку спустилась сюда, чтобы похвастаться своим нарядным платьем. Разве не предупреждала я тебя тогда: почем знать, что нас ожидает? Тебе и в голову не приходило, что ожидает тебя.

— Это никому из нас в голову не приходило, — резко отозвалась Сюзан. — Мы не ясновидящие. Но не требуется никакого особого дара предвидения, София Крофорд, чтобы сказать девушке, что она не сможет прожить всю свою жизнь без каких бы то ни было неприятностей. Это и я могла ей сказать.

— Мы все думали тогда, что война закончится через несколько месяцев, — печально сказала Рилла. — Когда я вспоминаю те дни, кажется таким нелепым, что мы даже не предполагали, какой затяжной окажется война.

— И теперь, два года спустя, ее конец ничуть не ближе, чем тогда, — мрачно отозвалась мисс Оливер.

Спицы Сюзан энергично постукивали одна о другую.

— Ну нет, мисс Оливер, дорогая, вы сами знаете, что это необоснованное утверждение. Вы знаете, что мы ровно на два года ближе к концу войны, когда бы этому концу ни предстояло наступить.

— Альберт вычитал сегодня в монреальской газете, что, по мнению какого-то военного эксперта, война продлится еще пять лет, — вставила кузина София, внеся свой вклад в поддержание общего оптимизма.

— Это невозможно! — воскликнула Рилла, но затем со вздохом добавила: — Два года назад мы сказали бы: «Не может быть, чтобы война продлилась два года». Но вынести еще пять лет такой жизни!..

— Если Румыния вступит в войну — а я теперь очень на это надеюсь, — война кончится через пять месяцев, а не лет, — заявила Сюзан.

— Не верю я в этих иностранцев, — вздохнула кузина София.

— Французы тоже иностранцы, — возразила Сюзан, — а посмотри на Верден. И подумай обо всех победах на Сомме[94] в это благословенное лето. Большое Наступление происходит, и русские по-прежнему продвигаются вперед. Даже сами германские офицеры, которых берет в плен генерал Хейг, признают, что проиграли войну.

— Нельзя верить ни одному слову немцев, — запротестовала кузина София. — Нет никакого смысла в том, чтобы верить во что-то только потому, что тебе хочется в это верить. Британцы потеряли миллионы солдат на Сомме, а далеко ли они продвинулись? Смотри в лицо фактам, Сюзан Бейкер, смотри в лицо фактам.

— Они изматывают немцев в боях, и, пока это происходит, не имеет значения, делают они это на несколько миль западнее или на несколько миль восточнее. Я не военный эксперт, — признала Сюзан с потрясающей скромностью, — но даже я понимаю это. То же самое могла бы понять и ты, если бы не стремилась рассматривать все в мрачном свете. Гунны не самые умные в мире… Ну, пожалуй, до конца этого дня я оставлю вопросы ведения войны Хейгу, а сама пойду и покрою глазурью мой шоколадный торт. А когда это будет сделано, поставлю его на верхнюю полку. Когда я в прошлый раз делала шоколадный торт, я оставила его на нижней полке, а маленький Китченер пробрался в кухню, соскреб всю глазурь и съел. В тот вечер к чаю пришли гости, и, когда я подошла к буфету, чтобы взять торт, что за зрелище предстало моим глазам!

— Вестей от отца этого бедного сироты по-прежнему нет? — спросила кузина София.

— Есть. В июле я получила от него письмо, — сказала Рилла. — По его словам, как только он узнал о смерти жены и о том, что я взяла ребенка — его известил обо всем мистер Мередит, — сразу же написал мне, но, поскольку его письмо до сих пор остается без ответа, он начал думать, что, возможно, оно затерялось в пути.

— Ему потребовалось два года, чтобы начать так думать, — презрительно заметила Сюзан. — Некоторые люди думают очень медленно. Джим Андерсон до сих пор не получил ни царапины, хотя провел уже два года в окопах. Дуракам всегда везет, как говорит старая пословица.

— Он написал с большим чувством о Джимсе и о том, что хотел бы его увидеть, — сказала Рилла. — Так что я ответила ему и рассказала все о малыше и послала его фотографии. На следующей неделе Джимсу исполнится два года, и он просто прелесть.

— Прежде ты не особенно любила младенцев, — заметила кузина София.

— Я и сейчас люблю абстрактных младенцев ничуть не больше, чем прежде, — честно призналась Рилла. — Но я люблю Джимса и, боюсь, была далеко не так рада, как следовало бы, когда из письма Джима Андерсона узнала, что он жив и здоров.

— Неужто ты надеялась, что его убьют! — вскричала кузина София, явно ужаснувшись.

— Нет-нет! Я просто надеялась, миссис Крофорд, что он так и не вспомнит о Джимсе.

— И тогда твоему папаше пришлось бы нести все расходы по воспитанию этого ребенка, — с упреком взглянула на нее кузина София. — Вы, молодые, ужасно легкомысленны.

В этот момент в комнату вбежал сам Джимс, такой розовый, кудрявый и милый, что даже кузина София не могла не сделать ему заслуженный комплимент.

— Он теперь выглядит очень здоровым, хотя румянец у него, пожалуй, чуточку слишком яркий… напоминает, так сказать, чахоточный. Когда я увидела его на следующий день после того, как ты привезла его сюда, мне и в голову не приходило, что ты возьмешься его растить. Я, право, не думала, что ты на такое способна. Я так и сказала тогда жене Альберта, когда вернулась домой от вас. А жена Альберта, помню, говорит мне: «Рилла Блайт способна на большее, чем тебе кажется, тетя София». Именно так она и сказала. «Рилла Блайт способна на большее, чем тебе кажется». Жена Альберта всегда была о тебе хорошего мнения.

Кузина София вздохнула, словно подразумевала, что жена Альберта была одинока в этом своем мнении. Однако кузина София имела в виду совсем не это. Она, насколько это было возможно при ее неизменной меланхолии, испытывала довольно теплые чувства к Рилле; но энтузиазм молодежи следовало сдерживать. Если этого не делать, общество будет деморализовано.

— Помнишь, как ты возвращалась босиком домой с маяка ровно два года назад? — шепотом поддразнила Риллу Гертруда.

— Как не помнить! — улыбнулась Рилла; а затем ее улыбка постепенно стала мечтательной и рассеянной. Она вспомнила кое-что еще… тот час, что провела тогда с Кеннетом на песчаных дюнах. Где-то Кен в этот вечер? И Джем, и Джерри, и Уолтер, и все остальные юноши, которые танцевали под луной на мысе Четырех Ветров в тот веселый, полный смеха вечер… их последний счастливый, ничем не омраченный вечер, — где они? В грязных окопах на Сомме, слышат рев пушек и стоны раненых вместо мелодий скрипки Неда Бэрра, видят вспышки осветительных снарядов вместо серебряных отблесков на синеве родного залива. Двое из них спят вечным сном под маками Фландрии: Алек Бэрр из Верхнего Глена и Кларк Манли из Лоубриджа. Другие лежат раненые в госпиталях. Но пока ничего не случилось ни с сыновьями мистера Мередита, ни с сыновьями доктора Блайта. Казалось, они были неуязвимы для пуль и снарядов. Однако привыкнуть к тревоге ожидания невозможно, и она оставалась все такой же мучительной, несмотря на то, что война тянулась уже много недель и месяцев.

— Если бы это было что-то вроде лихорадки, то, учитывая, что они не заразились в течение двух лет, мы могли бы сделать вывод, что у них иммунитет, но тут совсем другое дело, — вздыхала Рилла. — Опасность точно так же велика и так же реальна, как в самый первый день, когда они попали в окопы. Эта мысль изводит меня каждый день. И все же я не могу не надеяться, что, раз до сих пор с ними ничего не случилось, они и впредь останутся невредимы. Ох, мисс Оливер, хотела бы я знать, какое это будет ощущение, когда, просыпаясь утром, уже не будешь бояться новостей, которые может принести день? Почему-то сейчас я не могу даже вообразить этого. А ровно два года назад, в такое же утро, я проснулась, думая о том, какой восхитительный подарок принесет мне новый день. Вот они и прошли, те два года, которые я тогда надеялась заполнить удовольствиями и весельем.

— А ты променяла бы… теперь… минувшие два года на два года, заполненные удовольствиями?

— Нет, — ответила Рилла, подумав. — Не променяла бы. Странно… правда?.. Это были два ужасных года… и все же я испытываю необычное чувство благодарности за то, что они были в моей жизни… словно наряду со всей душевной болью, которую они принесли мне, я обрела что-то драгоценное. Даже если бы это было возможно, я не хотела бы вернуться на два года назад и снова стать той девушкой, какой была тогда. Не то чтобы я считала, будто сделала какие-то замечательные успехи в своем развитии… но я уже не та эгоистичная и легкомысленная маленькая куколка, какой была тогда. Я полагаю, мисс Оливер, что и тогда у меня была душа… но я ее не знала. Теперь я знаю ее… и это дорогого стоит… стоит всех страданий прошедших двух лет. И все же… — у Риллы вырвался легкий смущенный смешок, — я не хочу продолжать страдать… даже ради дальнейшего духовного роста. Еще через два года я, оглянувшись назад, возможно, тоже почувствую благодарность за то, что они способствовали моему развитию; но сейчас я не стремлюсь к этому.

— Мы никогда к этому не стремимся, — сказала мисс Оливер. — Я полагаю, что именно поэтому нам не дано выбирать самим способы и методы собственного развития. Как бы мы ни ценили то, что принесли нам уроки жизни, мы не хотим продолжения этой мучительной учебы. Ну, что ж, будем надеяться на лучшее, как говорит Сюзан. Дела на фронте, действительно, идут теперь хорошо, и, если Румыния присоединится к Антанте, конец войны может наступить так неожиданно, что мы все будем изумлены.

Румыния, в самом деле, вступила в войну на стороне Антанты, и Сюзан одобрительно заметила, что румынские король и королева — самая красивая королевская чета, какую она только видела на снимках. Так прошло лето. В начале сентября пришло сообщение о том, что канадские подразделения переведены на участок фронта близ Соммы. Тревога домашних становилась все сильнее. Впервые с начала войны миссис Блайт немного пала духом, и, по мере того как проходили дни томительной неопределенности и ожидания, доктор все серьезнее смотрел на нее и часто налагал запрет на исполнение тех или иных заданий Красного Креста.

— О, позволь мне работать… позволь мне работать, Гилберт, — взволнованно умоляла она. — Пока я занята работой, я меньше думаю. Когда я ничем не занята, я воображаю самое ужасное… отдых для меня просто пытка. Оба мои мальчика на ужасном фронте на Сомме… а Ширли день и ночь изучает книги по авиации и ничего не говорит. Но я вижу все больше решимости в его глазах. Нет, я не могу отдыхать… не требуй этого от меня, Гилберт.

Но доктор был неумолим.

— Я не могу позволить тебе убивать себя работой, девочка Аня, — сказал он. — Я хочу, чтобы, когда наши мальчики вернутся домой, их встретила бодрая и здоровая мать. Да ты стала совсем прозрачной! Так не годится… спроси у Сюзан, она подтвердит.

— Подумать только! Ты и Сюзан объединились против меня! — беспомощно сказала Аня.

А вскоре пришла великолепная новость: канадцы взяли Курселет и Мартенпюиш, захватив множество пленных и военной техники. Сюзан подняла флаг и сказала, что теперь Хейг, очевидно, понял, каких солдат выбирать для трудной работы. Остальные домашние не осмеливались ликовать. Кто знает, какую цену пришлось заплатить за эту победу?

В то утро Рилла проснулась, когда рассвет еще только занимался, и, полусонная, с тяжелыми веками, подошла к окну, чтобы выглянуть в сад. В час рассвета мир выглядит таким, каким мы не видим его ни в какое другое время суток. Воздух был холодным от росы, а сад, кленовая роща и Долина Радуг казались полными тайны и чудес. На западе, за холмом, воды гавани были золотистыми на глубоких местах и серебристо-розовыми на мелководье. Ветра не было, и Рилла отчетливо услышала доносившийся со стороны станции заунывный собачий вой. Неужели это Понедельник воет? А если это он, то почему он так воет? Рилла содрогнулась; в этом звуке было что-то зловещее и скорбное. Она вспомнила, как однажды, когда они возвращались домой после наступления темноты и услышали вой собаки, мисс Оливер сказала: «Собака так плачет, когда мимо пролетает Ангел Смерти». Рилла вслушивалась в вой с холодеющим от страха сердцем. Выл Понедельник… она была в этом уверена. По ком этот его плач? Чьей душе шлет он это полное тоски приветствие и прощальный стон?

Рилла вернулась в постель, но заснуть не смогла. Весь день она наблюдала и ждала в ужасе, о котором никому не говорила. Она сходила на станцию взглянуть на Понедельника, и начальник станции сказал: «Этот ваш пес выл с полуночи и до рассвета — прямо ужас какой-то! Не знаю, какая его муха укусила. Я один раз встал, вышел и позвал его, но он даже внимания на меня не обратил. Сидел совсем один под луной там, в конце платформы, и каждые несколько минут задирал морду, бедняга, и завывал так, словно сердце у него разрывалось. Он никогда раньше так не выл… всегда спал себе тихонько в своей конуре от поезда до поезда. Но вчера ночью явно у него было что-то на уме».

Понедельник лежал в своей конуре. Он помахал хвостом и лизнул руку Риллы, но не притронулся к еде, которую она принесла ему.

— Боюсь, он заболел, — с тревогой сказала она.

Ей ужасно не хотелось уходить и оставлять его одного. Но в тот день не пришло никаких плохих вестей… и на следующий тоже… и на следующий. Страхи Риллы улетучились. Понедельник больше не выл и продолжал неизменно встречать все поезда. Прошло пять дней, и все в Инглсайде уже начали чувствовать, что можно снова приободриться. Рилла носилась по кухне, помогая Сюзан готовить завтрак и пела так звонко и весело, что кузина София в доме по другую сторону дороги услышала ее и ворчливо сказала, обращаясь к жене Альберта:

— «Кто поет до завтрака, заплачет перед сном» — я много раз слышала эту пословицу.

Но Рилла Блайт не пролила слез в тот день. Когда отец, с посеревшим, постаревшим, искаженным лицом, пришел к ней в тот день и сказал, что Уолтер погиб в битве за Курселет, она жалким маленьким комочком упала без чувств в его объятия. И еще много часов провела она в этом милосердном обмороке, не возвращаясь к мучительной боли реальности.

Яростное пламя страдания догорело, и его серый пепел покрыл весь мир. Рилла, с ее юным организмом, физически оправилась от удара скорее, чем мать. Миссис Блайт на несколько недель слегла в постель, заболев от потрясения и горя. Рилла нашла возможным продолжать жить, так как с жизнью нельзя было не считаться. По-прежнему оставалась работа, которую надо было выполнять, так как Сюзан не могла одна справиться с хозяйством. Ради матери в дневные часы Рилле приходилось надевать на себя, как платье, спокойствие и стойкость; но из ночи в ночь она лежала в постели, заливаясь горькими, мятежными слезами юности, пока не были выплаканы последние из них и их место не заняла небольшая, но упорная боль, которой предстояло оставаться в ее сердце до самой смерти.

В эти дни она старалась держаться поближе к мисс Оливер, которая понимала, что необходимо сказать, а о чем следует промолчать. Таких людей было очень мало. Добрые, исполненные самых благих намерений посетители и утешители доставляли Рилле немало ужасных минут.

— Со временем ты оправишься от горя, — бодро сказала миссис Риз.

У миссис Риз были три крепких, рослых сына, и ни один из них не пошел на фронт.

— Это такое благо, что Господь забрал Уолтера, а не Джема, — подхватила мисс Сара Клоу. — Ведь Уолтер был воцерковлен, а Джем нет. Я много раз говорила мистеру Мередиту, что он должен серьезно поговорить об этом с Джемом, прежде чем тот уйдет на войну.

— Бедный, бедный Уолтер, — вздохнула миссис Риз.

— Нечего являться сюда, чтобы называть его бедным Уолтером, — раздраженно заявила Сюзан, появляясь на пороге кухни, к большому облегчению Риллы, которая чувствовала, что в эту минуту уже не в силах выносить подобные разговоры. — Он не был бедным. Он был богаче любого из вас. Это вы, оставшиеся дома и не отпустившие на фронт ваших сыновей, бедные… бедные, жалкие, убогие и мелкие… отвратительно бедные, и ваши сыновья такие же, со всеми их процветающими фермами и тучным скотом, и душами, что не больше чем у блохи… а то и меньше.

— Я пришла сюда утешать страдающих, а не выслушивать оскорбления, — сказала миссис Риз, уходя, и никто не пожалел об ее уходе.

Тут воодушевление покинуло верную Сюзан, и она удалилась в кухню, где опустила на стол свою старую голову и горько заплакала. Потом она взялась за работу и выгладила маленькие штанишки Джимса, за что Рилла мягко принялась укорять ее, когда сама вошла в кухню, чтобы заняться этим делом.

— Я не допущу, чтобы ты уморила себя непосильной работой ради какого-то солдатского младенца, — упрямо возразила Сюзан.

— Ох, Сюзан, да я хотела бы работать все время! — воскликнула бедная Рилла. — И хотела бы, чтобы мне не приходилось даже ложиться спать. Это чудовищно — засыпать и забывать на время о своем горе, а потом просыпаться на следующее утро и чувствовать, как оно снова наваливается на меня всей своей тяжестью. Неужели люди как-то привыкают к такой боли, Сюзан? Ох, Сюзан, я не могу забыть того, что сказала миссис Риз. Неужели Уолтер долго мучился… он всегда так плохо переносил боль. Сюзан, если бы я только знала, что он не страдал так ужасно, я думаю, что могла бы немного собраться с силами и воспрянуть духом.

К счастью, Рилле удалось узнать о последних минутах жизни Уолтера. Пришло письмо от офицера, командира Уолтера. В нем говорилось, что Уолтер был насмерть сражен немецкой пулей во время атаки на Курселет. В тот же день Рилла получила и последнее письмо самого Уолтера.

Она унесла его, нераспечатанное, в Долину Радуг и там прочитала, на том самом месте, где в последний раз говорила с Уолтером перед его отъездом. Очень странно читать письмо от того, кого уже нет в живых… горько и сладко, больно и утешительно. В первый раз с тех пор, как на нее обрушилось это горе, к Рилле пришло — вместо прежней робкой надежды и веры — ощущение того, что Уолтер, с его замечательным талантом и высокими идеалами, по-прежнему живет, сохраняя тот же талант и те же идеалы. Их невозможно стереть с лица земли… они не могут потускнеть. Ту личность, что так ярко выразила себя в этом последнем письме, написанном накануне битвы за Курселет, было не уничтожить одной немецкой пулей. Эта личность должна была продолжать жить, пусть даже земная связь со всем земным разорвалась.

«Завтра мы идем в атаку, Рилла-моя-Рилла, — писал Уолтер. — Вчера я писал маме и Ди, но почему-то чувствую, что должен сегодня написать тебе. Я не собирался никому писать в этот вечер… но я должен это сделать. Помнишь старую миссис Крофорд с той стороны гавани, жену Тома Крофорда? Она всегда говорила, что «на нее возложен долг» сделать то-то и то-то? Так вот, у меня сейчас именно такое чувство. На меня «возложен долг» написать тебе в этот вечер… тебе, моя сестра и друг. Мне хочется сказать тебе кое-что прежде чем… ну, прежде чем наступит завтра.

Ты и Инглсайд кажетесь мне сегодня удивительно близкими. С тех пор как я здесь, такое чувство возникло у меня впервые. Дом всегда казался мне таким далеким… таким безнадежно далеким от этой отвратительной мясорубки, полной грязи и крови. Но в этот вечер дом совсем рядом со мной… мне кажется, я почти вижу тебя… слышу, как ты говоришь. И вижу лунный свет, белый и неподвижный, на старых родных холмах. С тех пор как я оказался здесь, мне все время казалось, что нигде во всем мире уже не может быть тихих спокойных ночей и ровного лунного света. Но почему-то в этот вечер вся та красота, которую я всегда любил, кажется, стала вновь возможной… и это хорошо, это дает мне ощущение глубокого, надежного, полного счастья. Дома сейчас, должно быть, осень… гавань лежит сонная, гленские холмы затянуты дымкой, а Долина Радуг — волшебный приют цветущих повсюду диких астр… «прощай лето», как мы их всегда называли.

Рилла, ты знаешь, у меня всегда бывали предчувствия. Помнишь Крысолова? Нет, разумеется, ты не помнишь… ты была тогда еще слишком маленькой. Однажды вечером, давным-давно, когда Нэн, Ди, Джем, Мередиты и я играли вместе в Долине Радуг, у меня было странное видение или предчувствие — назови как хочешь. Я видел, как Крысолов спускается в нашу долину, а за ним следует смутно различимая толпа. Остальные думали, что я просто воображал его… но я его увидел — всего лишь на миг. А прошлой ночью, Рилла, я снова увидел его. Я нес караул и увидел его, марширующего через нейтральную полосу от наших окопов к немецким, — та же самая высокая, призрачная фигура, играющая на дудочке странную, необычную мелодию, — а за ним следовали юноши в военной форме. Рилла, говорю тебе, я видел его… это не фантазия… не иллюзия. Я слышал его музыку, а потом… он исчез. Но я видел его… и я знал, что это означает… я знал, что я среди тех, кто следует за ним.

Рилла, завтра Крысолов уведет меня своей дудочкой «к праотцам». Я уверен в этом. Рилла, мне не страшно. Когда ты услышишь эту новость, вспомни о том, что я сказал. Здесь я завоевал свою свободу — свободу от всякого страха. Я больше никогда ничего не буду бояться… даже смерти… и жизни тоже, если мне все же предстоит остаться в живых. А жизнь, я думаю, было бы труднее вынести, чем смерть… так как она уже никогда не могла бы быть для меня такой прекрасной, как прежде. Со мной навсегда остались бы воспоминания о жутких событиях — событиях, которые всегда делали бы жизнь отвратительной и мучительной для меня. Я никогда не смог бы забыть их. Но ждет ли меня жизнь или смерть, я не боюсь, Рилла-моя-Рилла, и не жалею, что пошел на войну. Я удовлетворен. Я никогда не напишу поэм, которые когда-то мечтал написать… но я помог сделать Канаду безопасным местом будущего… будущего не только Канады, но всего мира… когда «кровавый дождь» Лангмарка и Вердена принесет урожай счастья… не через год или два, как наивно думают некоторые, но в следующем поколении, когда со временем семя, посеянное сейчас, даст ростки. Да, я рад, что пошел на войну, Рилла. На волоске висит не только судьба нашего маленького рожденного морем острова, который я люблю… не только судьба Канады или Англии. На волоске висит судьба человечества. Вот почему мы сражаемся. И мы победим… никогда, ни на миг не сомневайся в этом, Рилла. Так как сражаются не только живые… мертвые тоже сражаются. Такую армию невозможно победить.

Ты по-прежнему часто смеешься, Рилла? Надеюсь, что смеешься. Миру в предстоящие годы будут больше, чем когда-либо, нужны смех и отвага. Я не хочу читать проповедь… нет на это времени. Но я лишь хочу сказать нечто такое, что поможет тебе перенести худшее, когда ты услышишь, что я ушел «к праотцам». У меня предчувствие насчет тебя, Рилла, так же как насчет себя самого. Я думаю, что Кен вернется к тебе… и что тебя ждут долгие годы счастья. И ты расскажешь своим детям о той Идее, за которую мы сражались и умирали… ты научишь их, что за эту Идею надо не только умирать, надо ею жить, а иначе заплаченная за нее цена окажется заплаченной зря. Это будет часть твоего долга, Рилла. А если ты… если все вы, девушки, ожидающие нас на родине, сделают то же самое, то мы, те, кому не суждено вернуться, будем знать, что вы «сдержали слово».

Я собирался написать сегодня и Уне, но у меня уже не хватит времени. Прочитай ей это письмо и скажи, что оно для вас обеих… для вас, двух дорогих, милых, верных девушек. Завтра, когда мы пойдем в атаку… я буду думать о вас обеих… о твоем смехе, Рилла-моя-Рилла, и о непоколебимой вере в голубых глазах Уны… почему-то я очень ясно вижу в этот вечер и ее глаза. Да, вы обе — ты и Уна — «сдержите слово»… я уверен в этом… А теперь… доброй ночи. На рассвете мы идем в атаку».

Рилла много раз перечитывала это письмо. Ее бледное юное лицо зажглось новым, неведомым прежде огнем, когда она наконец встала среди астр, которые так любил Уолтер, на полянке, залитой сиянием осеннего солнца. По меньшей мере на этот миг она поднялась над своей болью и одиночеством.

— Я сдержу слово, Уолтер, — произнесла она решительно. — Я буду работать… и учить… и учиться… и смеяться, да, я буду смеяться… всю жизнь, благодаря тебе и благодаря тому, что ты отдал, когда отозвался на зов долга.

Рилла собиралась хранить письмо Уолтера, как священное сокровище. Но, увидев выражение лица Уны Мередит, когда та прочитала письмо и снова подала ей, Рилла на миг задумалась. Может ли она отдать письмо Уне? О нет, не может… письмо Уолтера, его последнее письмо! Разумеется, оставить его себе никакой не эгоизм. Копия была бы всего лишь бездушной бумажкой. Но Уна… у нее не было почти ничего… а ее глаза были глазами женщины, которая получила жестокий удар в самое сердце, но знает, что не должна ни плакать, ни просить сочувствия.

— Уна, ты хотела бы оставить это письмо у себя… навсегда? — нерешительно спросила она.

— Да… если ты можешь отдать его мне, — глухо отозвалась Уна.

— Тогда… оставь его себе, — торопливо ответила Рилла.

— Спасибо, — сказала Уна.

Больше она ничего не сказала, но было что-то в ее голосе, вознаградившее Риллу за принесенную жертву. Уна взяла письмо и, когда Рилла ушла, прижала его к своим печально сложенным губам. Она знала, что любовь больше никогда не войдет в ее жизнь… что ее чувство похоронено навеки под пропитанной кровью землей «где-то во Франции». Никто, кроме нее самой — и, быть может, Риллы, — не знал об этом. И никто никогда не узнает. Мир, в котором она жила, не признавал за ней права горевать. Она должна была постараться скрыть свою боль и страдать в одиночестве. Но она знала, что тоже «сдержит слово».

Осень 1916 года стала тяжелым временем для Инглсайда. Выздоровление миссис Блайт шло медленно; горе и тоска были в сердце каждого. И каждый старался скрыть это от других и «держаться» бодро. Рилла часто смеялась. Никого в Инглсайде этот смех не мог обмануть; он был лишь у нее на устах, но не в сердце. Однако посторонние говорили, что «некоторые люди» переносят горе слишком уж легко, а Ирен Хауард заметила, что с удивлением обнаружила, насколько мелкая натура у Риллы Блайт.

— Ну и ну! Она столько времени притворялась, что всей душой предана Уолтеру, а теперь, похоже, совершенно не огорчена его гибелью. Никто ни разу не видел, чтобы она пролила хоть слезинку или упомянула его имя. Она, очевидно, совершенно его забыла. Бедный Уолтер… право, я ожидала, что его семья будет больше огорчена. Я заговорила о нем с Риллой на последнем собрании молодежного Красного Креста… о том, какой он был прекрасный, храбрый и замечательный… и я сказала, что для меня жизнь уже никогда не будет такой, какой была до его смерти… ведь мы с ним были такими друзьями… я была самой первой, кому он сказал, что записался добровольцем… а Рилла ответила, так холодно и равнодушно, словно говорила о совершенно чужом человеке: «Он был лишь одним из многих храбрых и замечательных молодых людей, которые пожертвовали всем ради своей страны». Что ж, хотела бы я обладать способностью принимать все так спокойно… но это не в моей натуре. Я такая чувствительная… несчастья причиняют мне ужасную боль… я никогда не могу до конца от них оправиться. Я прямо спросила Риллу, почему она не носит траур по Уолтеру. Она сказала, что этого не хочет ее мать. Но это вызывает разные толки.

— Рилла не носит цветных платьев… она ходит только в белом, — возразила Бетти Мид.

— Белый цвет наиболее выгоден для ее внешности, — сказала Ирен многозначительно. — А черное, как мы все знаем, совершенно не идет ей при ее цвете лица. Но, разумеется, я не утверждаю, что она не носит траур по этой причине. Только… это странно. Если бы мой брат погиб, я была бы в глубоком трауре. У меня не хватило бы духу надеть что-то другое. Должна признаться, что я разочаровалась в Рилле Блайт.

— А я нет! — воскликнула верная Бетти Мид. — Я думаю, что Рилла просто замечательная девушка. Признаюсь, что несколько лет назад я действительно считала ее слишком тщеславной и смешливой; но теперь в ней этого нет. Не думаю, что найдется в Глене другая девушка, такая же бескорыстная и мужественная, как Рилла, или такая, которая всегда исполняла бы то, что ей поручено, так же ответственно и старательно. Наш молодежный Красный Крест десятки раз был на грани развала и непременно развалился бы, если бы не ее такт, выдержка и энтузиазм… и ты, Ирен, отлично это знаешь.

— Но я же не черню Риллу, — сказала Ирен, широко раскрывая глаза. — Я лишь покритиковала ее за бесчувственность. Думаю, она ничего не может с этим поделать. Разумеется, она прирожденный организатор… все это знают. Она очень любит всем распоряжаться… и я признаю, что без таких людей не обойтись. Так что, Бетти, пожалуйста, не смотри на меня так, словно я сказала что-то совершенно ужасное. Я вполне готова согласиться, что Рилла Блайт — воплощение всех добродетелей, если это может тебя удовлетворить. И, вне всякого сомнения, это добродетель — оставаться совершенно равнодушной к тем событиям, которые буквально раздавили бы большинство других людей.

Некоторые из этих замечаний Ирен были позднее пересказаны Рилле; но они не обидели ее так, как обидели бы прежде. Они не имели для нее никакого значения — вот и все. Жизнь была слишком полной, в ней не оставалось места для мелочности. Было обещание, данное Уолтеру, была работа; и все долгие трудные дни и недели той горестной осени она оставалась верна своему долгу. Новости с фронтов оставались неизменно плохими, так как Германия одерживала победу за победой над несчастной Румынией.

— Иностранцы… иностранцы… — бормотала Сюзан с сомнением в голосе. — Русские или румыны, кто бы они ни были, они иностранцы, и за них нельзя поручиться. Но после Вердена я не стану терять надежды. И не можете ли вы сказать мне, миссис докторша, дорогая, Добруджа[95] — это река или горная цепь или состояние атмосферы?

В ноябре в Соединенных Штатах прошли президентские выборы, и Сюзан с жаром обсуждала их ход… то и дело извиняясь за то, что так возбуждена.

— Никогда не думала, миссис докторша, дорогая, что доживу до такого дня, когда буду интересоваться тем, кого янки выберут себе в президенты. Это лишь доказывает, что нам не дано знать заранее, до чего мы можем дойти в этом мире, а потому мы не должны быть самодовольными.

Одиннадцатого числа Сюзан долго не ложилась спать, якобы для того, чтобы закончить очередную пару носков. Однако она по нескольку раз в час звонила в магазин Картера Флэгга и, когда пришли первые сообщения о том, что избран Хьюз, торжественно проследовала наверх, в комнату миссис Блайт, где, остановившись в ногах кровати, объявила новость взволнованным шепотом.

— Я подумала, что если вы не спите, то вам будет интересно об этом узнать. Я думаю, это к лучшему. Может, конечно, случиться и так, что он тоже всего лишь будет строчить дипломатические ноты, миссис докторша, дорогая, но я жду от него большего. Правда, меня никогда не привлекали бакенбарды, но нельзя иметь все, что хочешь, сразу.

Когда утром пришли известия, что все же вновь избран Вильсон, Сюзан круто сменила курс, чтобы ветер оптимизма вновь подул в ее паруса.

— Что ж, как говорит пословица, лучше иметь дело со знакомым дураком, чем с незнакомым, — заметила она бодро. — Не то чтобы я утверждала, будто Вудро — дурак, нет-нет, хотя иногда кажется, что он совсем рехнулся. Но он, по крайней мере, хорошо пишет ноты, а про Хьюза мы и этого не знаем. Учитывая все обстоятельства, я хвалю этих янки. Они проявили здравый смысл, и я готова это признать. Кузина София хотела, чтобы они избрали Рузвельта, и была очень раздражена тем, что они даже не включили его в число кандидатов. Мне самой очень хотелось бы, чтобы он стал президентом, но мы должны верить, что такие вопросы решает Провидение, и удовлетворяться этим… хотя, что Всевышний задумал в этой истории с Румынией, я постигнуть не могу… говорю это со всем благоговением.

Сюзан «постигла» это — или ей так показалось, — когда правительство Асквита[96] ушло в отставку и премьер-министром стал Ллойд Джордж.

— Миссис докторша, дорогая, наконец-то Ллойд Джордж у руля. Я давно об этом молилась. Теперь мы скоро увидим желанные перемены. Чтобы это произошло, потребовалась румынская катастрофа, и в этом ее значение, хотя раньше для меня оно оставалось непонятным. Больше не будет никакой нерешительности. Война уже все равно что выиграна. Я в этом уверена, и не имеет значения, падет Бухарест или нет.

Бухарест пал… и Германия выступила с мирными предложениями. Сюзан с презрением отказалась их даже выслушивать. Когда же президент Вильсон разослал европейским правительствам свое знаменитое декабрьское обращение[97], известие об этом Сюзан встретила свирепым сарказмом.

— Вудро Вильсон, как я понимаю, хочет стать миротворцем. Сначала себя в этой роли попробовал Генри Форд, а теперь и Вильсон туда же. Но мира добиваются не чернилами, Вудро, и в этом ты можешь быть уверен, — заявила Сюзан, обращаясь к несчастному президенту из кухонного окна, обращенного в сторону Соединенных Штатов. — Ллойд Джордж в своем ответе объяснит кайзеру что к чему, а ты, Вудро, можешь оставить при себе свои занудные послания — сэкономишь на почтовых расходах.

— Какая жалость, что президент Вильсон не может слышать вас, Сюзан, — лукаво заметила Рилла.

— В самом деле, Рилла, дорогая, очень жаль, что рядом с ним нет никого, кто дал бы ему добрый совет… а такого советчика, очевидно, нет среди всех этих демократов и республиканцев, — парировала ее выпад Сюзан. — Я не понимаю разницы между ними, так как политическая жизнь этих янки — загадка, разрешить которую я не могу, как над ней ни бьюсь. Но невозможно не видеть очевидного, и боюсь… — Сюзан с сомнением покачала головой, — все они одним миром мазаны.

«Это такое облегчение, что Рождество позади, — писала Рилла в своем дневнике на последней неделе снежного, штормового декабря. — Мы так боялись его, этого первого Рождества после Курселета. Но к обеду в гости пришли только Мередиты, и никто не пытался казаться бодрым или веселым. Мы все просто держались спокойно и дружески, и это помогало. А еще я испытала большое облегчение, когда стало ясно, что Джимс поправляется… такое облегчение, что оно было почти радостью… почти, но не совсем. Не знаю, придет ли время, когда я смогу снова радоваться чему-нибудь по-настоящему. Кажется, что радость убита во мне навсегда… той же пулей, что пронзила сердце Уолтера. Возможно, когда-нибудь иная радость родится в моей душе… но прежняя уже никогда не будет жить в ней.

Зима в этом году установилась ужасно рано. За десять дней до Рождества была сильная снежная буря… во всяком случае, тогда мы считали ее сильной. Но оказалось, что это лишь прелюдия к настоящей буре. На следующий день было ясно; Инглсайд и Долина Радуг выглядели чудесно, с заснеженными деревьями и громадными сугробами, которые обрели самые причудливые скульптурные формы под резцом северо-восточного ветра. Папа и мама отправились в Авонлею. Папа решил, что маме будет полезно переменить обстановку, и к тому же они хотели повидать бедную тетю Диану — ее сын Джек был незадолго до этого серьезно ранен. Мы с Сюзан вдвоем остались вести хозяйство; папа рассчитывал вернуться уже на следующий день. Но вернулся он только через неделю. В ту ночь снова началась буря и продолжалась без перерыва четыре дня. Это была самая сильная и долгая снежная буря на острове Принца Эдуарда за многие годы. Все пришло в беспорядок: проселочные дороги были занесены снегом, поезда застревали на станциях, телефонная связь полностью вышла из строя.

И в это самое время Джимс заболел. Он был немного простужен, когда папа и мама уезжали, и в следующие два дня ему становилось все хуже, но мне не приходило в голову, что существует какая-нибудь серьезная опасность. Я даже не измеряла ему температуру, и теперь не могу себе этого простить, так как проявила явную беспечность. А все дело в том, что именно в это время я поддалась унынию. Мама уехала, так что я позволила себе пасть духом. Я вдруг почувствовала, что устала держаться бодро, устала притворяться мужественной и оптимистичной, так что я просто все бросила на несколько дней и проводила большую часть времени, лежа ничком на постели и заливаясь слезами. Я забыла о Джимсе… это правда, отвратительная правда… Я проявила трусость и изменила тому обещанию, которое дала Уолтеру… и если бы Джимс умер, я никогда не смогла бы себе этого простить.

Затем, на третью ночь после того, как папа и мама уехали, Джимсу внезапно стало хуже… ох, гораздо хуже… и так неожиданно. Мы с Сюзан были совсем одни. Гертруда находилась в Лоубридже, когда началась буря, так что ей не удалось вернуться. Сначала мы не были особенно встревожены. У Джимса прежде несколько раз был круп, и нам — Сюзан, Моргану и мне — всегда удавалось выходить его без особого труда. Но довольно скоро мы уже были в ужасном смятении.

— Такого крупа я никогда не видела, — сказала Сюзан.

Что же до меня, то я поняла — когда стало уже слишком поздно, — с какого рода крупом мы имеем дело. Я поняла, что это не обычный круп — «ложный», как его называют врачи, — а «настоящий круп», и я знала, что это смертельно опасно. А папа был в отъезде, и ни одного доктора ближе, чем в Лоубридже… и телефон не работал, так что мы не могли позвонить, чтобы попросить у кого-нибудь совета, и ни лошадь, ни человек не смогли бы пробиться через снежные заносы в ту ночь.

Мужественный маленький Джимс отчаянно боролся за жизнь; мы с Сюзан испробовали все средства, какие только могли придумать или найти в папиных справочниках, но Джимсу становилось все хуже. Было мучительно видеть и слышать, как он страдает. Он так ужасно хватал ртом воздух — бедный малыш! — и на его лице, которое сделалось страшного синеватого цвета, было такое страдальческое выражение, и он все время махал ручками, словно умолял нас чем-нибудь ему помочь. Я поймала себя на мысли, что, наверное, так выглядели солдаты, которые подверглись газовой атаке на фронте, и эта мысль преследовала меня постоянно среди всего моего страха за Джимса. А роковая пленка в его маленьком горле становилась все больше и толще, и он не мог ее откашлять.

О, я была вне себя от ужаса! До того момента я даже не сознавала, как дорог мне Джимс. И я чувствовала себя абсолютно беспомощной.

А потом Сюзан потеряла последнюю надежду.

— Нам его не спасти! Ох, если бы твой отец был здесь… Ты только посмотри на него, несчастный малыш! Я не знаю, что делать.

Я посмотрела на Джимса и решила, что он умирает. Сюзан приподняла его в кроватке, чтобы ему было легче дышать, но казалось, что он уже совсем не дышит. Мой младенец, с его обаятельными манерами и милым озорным личиком, задыхался прямо у меня на глазах, и я не могла помочь ему. В отчаянии я бросила на пол только что приготовленную горячую припарку. Что было пользы в этой припарке? Джимс умирал, и это была моя вина… я оказалась недостаточно бдительной!

И в эту минуту — было одиннадцать вечера — зазвонил дверной колокольчик. Что за звонок! Он загремел по всему дому, перекрывая рев бури. Сюзан не могла подойти к двери — она боялась положить Джимса обратно в кроватку, — так что я бросилась вниз по лестнице. В передней я на миг замерла: мною вдруг овладел нелепый страх. Я вспомнила страшную историю, когда-то рассказанную мне Гертрудой. Однажды ночью ее тетя была одна в доме вместе со своим больным мужем. Она услышала стук в дверь, но, когда подошла и открыла ее, за дверью никого не было… во всяком случае, никого не было видно. Но, как только она открыла дверь, смертельно холодный порыв ветра ворвался в переднюю и, казалось, пронесся мимо нее наверх, хотя стояла тихая, теплая летняя ночь. И тут же она услышала крик. Она бросилась наверх… ее муж был уже мертв. И она всегда потом считала — так сказала Гертруда, — что, открыв в ту ночь дверь, она впустила в дом Смерть.

Нелепо было, конечно, так бояться. Но я была измученной и обезумевшей от тревоги, так что на миг у меня возникло ощущение, что я не осмелюсь открыть дверь… что за ней стоит смерть. Потом я вспомнила, что мне нельзя терять ни минуты… что я не должна быть дурочкой… Я подскочила к двери и открыла ее.

Холодный ветер, в самом деле, ворвался в переднюю и наполнил ее снежным вихрем. Но на пороге стояло существо из плоти и крови — Мэри Ванс, облепленная снегом с головы до ног… и она принесла с собой не Смерть, а Жизнь, хотя тогда я еще об этом не знала. Я просто в изумлении уставилась на нее.

— Не пугайся, из дома меня не выгоняли, — усмехнулась Мэри, входя и закрывая за собой дверь. — Просто пошла два дня назад в магазин Картера Флэгга, да там и застряла с тех пор — пришлось бурю пережидать. Но в конце концов старая Эбби Флэгг стала действовать мне на нервы, так что сегодня вечером я решила перебраться сюда. Подумала, что уж до вас-то добреду — недалеко, но, можно считать, мне повезло, что я тут. Один раз я думала, что насовсем в снегу застряла. Ночка ужас, правда?

Я пришла в себя и вспомнила, что должна немедленно вернуться наверх. Я постаралась как можно скорее объяснить, что происходит, и оставила Мэри в передней стряхивать снег с одежды. Наверху я обнаружила, что прежний спазм у Джимса прошел, но едва я появилась в комнате, как он уже был в тисках нового спазма. Я могла лишь стонать и плакать; ох, до чего мне стыдно, когда я вспоминаю об этом; и однако, что могла я сделать… мы перепробовали все известные средства… и тут я вдруг услышала у себя за спиной громкий голос Мэри:

— Да ребенок-то умирает!

Я круто обернулась. Разве я сама не знала, что он умирает… мой маленький Джимс! Я могла бы выбросить Мэри Ванс за дверь или в окно… куда угодно… в ту минуту. Она стояла, спокойная и невозмутимая, глядя на моего малыша этими своими странными глазами, как могла бы смотреть на задыхающегося котенка. Мне всегда не нравилась Мэри Ванс… а в ту минуту я ее ненавидела.

— Мы все средства испробовали, — глухо сказала бедная Сюзан. — Это не обычный круп.

— Нет, это дифтеритный круп, — сказала Мэри с живостью, хватая висевший на крючке передник. — И времени совсем мало остается… но я знаю, что надо делать. Когда я жила на той стороне гавани у миссис Уайли, малыш Уилла Крофорда умер от дифтеритного крупа, хоть при нем два доктора сидели. И когда об этом услыхала старая тетушка Кристина Макаллистер… вы знаете, это она меня выходила, когда я чуть не умерла от пневмонии… она вообще чудеса творила… ей ни один доктор в подметки не годился… таких, как она, теперь уж нет, скажу я вам… так вот она тогда сказала, что, если бы оказалась поблизости, спасла бы ребенка средством, которому научила ее бабушка. Она рассказала миссис Уайли, что это за средство, и я ни слова из ее рассказа не забыла. Такой памяти, как у меня, ни у кого нет… лежит в ней что-нибудь да лежит, пока не придет время этим воспользоваться. Сюзан, есть в доме сера?

Да, у нас была сера. Чтобы найти ее, Сюзан спустилась в кухню вместе с Мэри, а я тем временем держала на руках Джимса. У меня не было никакой надежды — ни малейшей. Мэри Ванс могла хвастаться сколько угодно… она всегда хвасталась… но я не верила, будто какое-то бабушкино средство может спасти Джимса. Вскоре Мэри вернулась. Она повязала себе на лицо кусок толстой фланели, закрыв рот и нос, а в руках у нее была старая жестянка, в которой Сюзан обычно держит стружки. В жестянку до половины были насыпаны горящие угли.

— Вот погляди, что я сейчас буду делать, — сказала она хвастливо. — Я делаю это первый раз в жизни, но тут раздумывать некогда — ребенок умирает.

Она высыпала ложку серы на угли, а затем схватила Джимса, перевернула его лицом вниз и поднесла прямо к этому удушающему, застилающему глаза дыму. Не знаю, почему я не подскочила и не вырвала его у нее из рук. Сюзан говорит, это потому, что так было предопределено, и я думаю, она права, так как мне тогда действительно показалось, будто я не в силах двинуться с места. Сама Сюзан, словно остолбенев, следила с порога за действиями Мэри. Джимс извивался в больших, крепких, умелых руках Мэри… о да, она умелая, это правда… он задыхался и хрипел… задыхался и хрипел… и у меня было такое чувство, будто его хотят замучить до смерти… а потом, внезапно, спустя несколько минут, показавшихся мне часом, он откашлял пленку, которая убивала его. Мэри перевернула его и положила на спину в кроватку. Он был белый, как мрамор, из темных глаз лились слезы… но лицо уже не было прежнего ужасного синевато-багрового цвета, и он дышал довольно свободно.

— Отличная штука, а? — сказала Мэри весело. — Я понятия не имела, как это подействует, но просто рискнула. Я ему еще пару раз за ночь дам глотнуть дымка, просто чтобы убить всех микробов, но вы видите, что с ним уже почти все в порядке.

Джимс сразу заснул; это был настоящий сон, а не кома, как я сначала опасалась. Мэри дала ему «глотнуть дымка», как она это назвала, еще два раза за ночь, а когда настал день, горло у него было совершенно чистое и температура почти нормальная. Когда я убедилась в этом, я обернулась и посмотрела на Мэри Ванс. Она сидела на кушетке, читая наставления Сюзан о чем-то, в чем Сюзан, должно быть, разбиралась в сорок раз лучше Мэри. Но мне было все равно, как часто она читает такие наставления и как часто хвастается. Она имела полное право хвастаться: у нее хватило духу сделать то, на что я никогда не решилась бы, и она спасла Джимса от ужасной смерти. Больше не имело значения, что когда-то она гналась за мной по Глену с сушеной треской; не имело значения, что она оставила прозаический слой гусиного жира на моей романтической мечте в ночь танцев на маяке; не имело значения, что она считает себя самой знающей особой на свете и всегда это подчеркивает… я знала, что больше никогда не буду испытывать неприязни к Мэри Ванс. Я подошла к ней и поцеловала ее.

— Что такое? — удивилась она.

— Ничего… просто я так тебе благодарна, Мэри.

— Что ж, я думаю, тебе есть за что быть благодарной, это факт. Ребенок умер бы у вас двоих на руках, если бы я случайно к вам не зашла, — сказала Мэри, буквально сияя самодовольством.

Она приготовила нам с Сюзан великолепный завтрак и заставила его съесть, и потом «командовала нами не на жизнь, а на смерть», как выразилась Сюзан, целых два дня, пока дороги не расчистили и она не смогла отправиться домой. Джимс к тому времени почти совсем поправился, и домой вернулся папа. Он выслушал наш рассказ, не перебивая. Папа, как правило, довольно пренебрежительно отзывается о том, что называет «старушечьими средствами». Он немного посмеялся и сказал: «После этого случая, Мэри Ванс, вероятно, рассчитывает, что я буду приглашать ее на консилиум во всех серьезных случаях».

Так что Рождество оказалось не таким трудным, как я ожидала; теперь приближается Новый год… и мы по-прежнему надеемся на Большое Наступление, которое позволит закончить войну… а маленького Понедельника начинает скрючивать ревматизм — сказываются холодные, бессонные ночи, — но он все равно «не сдается»… а Ширли продолжает читать про подвиги асов. О, тысяча девятьсот семнадцатый, что ты принесешь?»

— Нет, Вудро, не будет мира без победы, — сказала Сюзан, яростно протыкая вязальной спицей имя президента Вильсона в газетной колонке. — Мы, канадцы, намерены добиться и мира, и победы. А ты, Вудро, если хочешь, можешь довольствоваться миром без победы. — И Сюзан отправилась в постель с приятным сознанием, что одолела президента в споре. Но несколько дней спустя она вбежала к миссис Блайт в крайнем возбуждении.

— Миссис докторша, дорогая, что вы думаете? Только что пришла телефонограмма из Шарлоттауна, что Вудро Вильсон наконец прогнал германского посла. Говорят, это означает начало военных действий. Ну, я начинаю думать, что, какая бы ни была у Вудро голова, душа у него все же неплохая, и я собираюсь реквизировать в нашей кухне немного сахара, чтобы отпраздновать это событие сливочными конфетками — несмотря на все стоны и крики Департамента Продовольствия. Я знала, что эта история с подводными лодками приведет к перелому в войне. Я так и сказала кузине Софии, когда она заявила, будто это начало конца Антанты.

— Только чтобы доктор не слышал о сливочных конфетках, Сюзан, — сказала Аня с улыбкой. — Вы же знаете, он установил для нас очень строгие правила в соответствии с политикой экономии, к которой призывает правительство.

— Да, миссис докторша, дорогая, и мужчина должен быть хозяином в своем доме, а женщины должны подчиняться его решениям. Я тешу себя надеждой, что становлюсь весьма умелой по части экономизирования. — Сюзан приобрела привычку употреблять некоторые «немецкие» термины, и результат был уморительно смешным. — Но время от времени можно потихоньку позволить себе расслабиться, проявив чуточку смекалки. Ширли на днях вспомнил о моих сливочных конфетках — «конфетки марки Сюзан», как он их называет, — и я сказала: «Как только будет первая победа, которую надо отпраздновать, я угощу тебя конфетками». Я считаю, что эти новости вполне равняются победе, а то, о чем доктор не узнает, его никак не огорчит. Я беру на себя всю ответственность, миссис докторша, дорогая, так что пусть вас совесть не мучает.

Сюзан бесстыдно баловала Ширли в ту зиму. Он приезжал на выходные из семинарии каждую неделю, и Сюзан выполняла любые его капризы и готовила для него все его любимые блюда, когда только ей удавалось сделать это тайком или упросить доктора дать разрешение. Хотя она постоянно говорила о войне со всеми остальными, в разговорах с Ширли или в его присутствии она даже не упоминала о боях и следила за ним, точно кошка за мышкой, а когда началось и продолжилось отступление немцев от Бапомского клина[98], к ее радости, несомненно, примешивалось еще более глубокое чувство, которое она никогда не выражала вслух. Несомненно, уже виден конец войны… она кончится теперь прежде… чем кто-нибудь еще… сможет отправиться на фронт.

— Теперь нам сопутствует успех. Немцы уже отступают, — хвастливо заявляла она. — Соединенные Штаты наконец объявили войну[99] — я всегда верила, что они это сделают, несмотря на талант Вудро писать дипломатические ноты, — и вы увидите, что они проявят решимость, которую, как я понимаю, они всегда проявляют, если уж берутся за дело. Да и мы сами уже обратили немцев в бегство.

— У Штатов хорошие намерения, — простонала кузина София, — но при всей своей решимости они не успеют доставить свои части к линии фронта этой весной, а к лету с Антантой будет покончено. Немцы просто заманивают их в ловушку. Этот американец Саймондс[100] говорит, что своим отступлением они ставят войска Антанты в затруднительное положение.

— Этот американец Саймондс наговорил много такого, чему никогда не сумеет найти подтверждения, — возразила Сюзан. — Меня его мнение не волнует, пока Ллойд Джордж остается премьер-министром Англии. Уж он-то не даст обвести себя вокруг пальца, и в этом вы можете быть уверены. На мой взгляд, дела идут хорошо. Америка вступила в войну, а мы снова захватили Кут и Багдад… и я не удивлюсь, если в июне мы увидим наши войска в Берлине… и русских тоже, теперь, когда они избавились от императора. Это, на мой взгляд, была отлично проделанная работа.

— Поживем — увидим, — сказала кузина София, которая, вероятно, очень рассердилась бы, если бы кто-нибудь сказал ей, что она скорее увидит Сюзан посрамленной пророчицей, чем успешное свержение русской тирании или даже парад войск Антанты на Унтер-ден-Линден. Но ведь бедствия русского народа происходили вдали от кузины Софии, в то время как эта несносная, оптимистичная Сюзан оставалась вечным бельмом на глазу.

А в эту самую минуту в гостиной Ширли, который сидел на краю стола, покачивая ногами, — смуглый, рыжеватый, крепкий и здоровый от макушки до пят, — спокойно говорил:

— Мама и папа, в прошлый понедельник мне исполнилось восемнадцать. Вы не думаете, что мне пора на фронт?

Побледневшая мать взглянула на него.

— Два моих сына ушли, и один никогда не вернется. Неужели я должна отдать стране и тебя, Ширли?

Вековой плач — «Иосифа нет; и Симеона нет; и Вениамина взять хотите»[101]. Как матери в эту Великую Войну эхом повторяли стон библейского патриарха, прозвучавший так много веков назад!

— Ты же не хочешь, чтобы я уклонился от военной службы, мама? Я мог бы попасть в авиацию. Что ты скажешь, папа?

Руки доктора чуть дрожали, пока он заворачивал в бумажки порошки от ревматизма для Эбби Флэгг. Он давно знал, что эта минута приближается, однако был не совсем готов к ней. Он ответил неторопливо:

— Я не собираюсь удерживать тебя от исполнения того, что ты считаешь своим долгом. Но ты не должен идти на фронт, если не получишь согласия на это твоей матери.

Ширли больше ничего не сказал. Он был немногословным пареньком. Аня тоже больше ничего не сказала в ту минуту. Она думала о могилке маленькой Джойс на старом кладбище за гаванью… маленькой Джойс, которая, если бы осталась жива, была бы сейчас взрослой женщиной… о белом кресте «где-то во Франции» и прекрасных серых глазах маленького мальчика, с пеленок получавшего в семье уроки долга и верности… о Джеме в ужасных окопах Фландрии… о Нэн, Ди и Рилле, ожидающих, ожидающих, ожидающих конца войны, пока проходят лучшие годы юности… думала и спрашивала себя, сможет ли она вынести новые страдания. Ей казалось, что не сможет; она, без сомнения, принесла достаточно жертв.

Однако в тот же вечер она сказала Ширли, что отпускает его.

Сюзан они сообщили об этом не сразу. Она ничего не знала до той минуты, когда несколько дней спустя в ее кухне появился сам Ширли в новенькой форме летчика. Сюзан не стала шуметь и роптать, как это было, когда на войну уходили Джем и Уолтер. Она лишь сказала с каменным лицом:

— Значит, тебя тоже забирают.

— Забирают? Нет. Я иду сам, Сюзан… я должен.

Сюзан присела к столу, скрестила на груди морщинистые старые руки, чтобы унять дрожь пальцев, сделавшихся узловатыми и искривленными за те годы, что она трудилась для инглсайдской детворы, и сказала:

— Да, ты должен идти. Прежде я не понимала, почему так должно быть, но теперь понимаю.

— Вы молодчина, Сюзан, — сказал Ширли.

Он был рад, что Сюзан приняла новость так спокойно… прежде он боялся, как боятся все мальчики, что его ждет неприятная «сцена». Он вышел за дверь, весело насвистывая; но полчаса спустя, когда бледная, печальная Аня вошла в кухню, Сюзан все еще сидела у стола.

— Миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан, признаваясь в том, в чем прежде ни за что не призналась бы, — я чувствую себя очень старой. Джем и Уолтер были вашими, но Ширли — мой. И мне невыносимо думать, что он полетит… его машина потерпит крушение и разобьется вдребезги… его тело будет смято и разбито, станет безжизненным… это милое маленькое тельце, которое я нянчила и ласкала, когда он был крошечным ребеночком.

— Сюзан… перестаньте! — воскликнула Аня.

— О, миссис докторша, дорогая, прошу прощения. Мне не следовало говорить ничего такого вслух. Я иногда забываю, что твердо решила быть героиней. Это… это немного поколебало мою решимость. Но впредь я не буду вести себя недостойно. Во всяком случае, — добавила бедная Сюзан, выдавив из себя мрачную улыбку, — во всяком случае, служба в авиации — чистая работа. Он не будет так пачкаться, как пачкался бы в этих грязных окопах, и это хорошо — он всегда был опрятным ребенком.

И Ширли ушел на фронт… не сияя, словно в ожидании замечательного приключения, как уходил Джем; не с чистым пламенем жертвенности в душе, как уходил Уолтер; но в спокойном, деловом настроении, как человек, делающий дело, которое, хоть оно довольно грязное и неприятное, должно быть сделано. Он поцеловал Сюзан впервые с того времени, когда ему исполнилось пять лет, и сказал:

— До свидания, Сюзан… мама Сюзан.

— Мой смуглый малыш… мой смуглый малыш, — пробормотала Сюзан.

«Интересно, — думала она с горечью, глядя на печальное лицо доктора, — помнишь ли ты, как однажды отшлепал его, когда он был маленьким. Я рада, что у меня на совести нет ничего подобного».

Доктор не помнил о том наказании. Но прежде чем надеть шляпу и выйти из дома, чтобы отправиться по вызовам к больным, он немного постоял в большой, тихой гостиной, где некогда звенел целыми днями детский смех.

— Наш последний сын… наш последний сын, — сказал он вслух. — И такой славный, крепкий, рассудительный паренек. Всегда напоминал мне моего отца. Наверное, я должен гордиться, что он захотел пойти добровольцем на эту войну… я был очень горд, когда уходил Джем… даже когда уходил Уолтер… но «се, оставляется нам дом наш пуст»[102].

— Я думаю, доктор, — сказал ему в тот день старый Сэнди из Верхнего Глена, — что ваш дом покажется вам очень большим сегодня.

Эта странная фраза Горца Сэнди поразила доктора своей выразительностью. Инглсайд, действительно, казался очень большим и пустым в тот вечер. Но ведь Ширли отсутствовал всю зиму, приезжая домой только на выходные, и даже тогда, когда был дома, всегда оставался тихим, незаметным пареньком. Неужели потому, что прежде он единственный оставался в стороне от войны, его уход оставил такую громадную пустоту… такую громадную, что каждая комната казалась покинутой… что даже деревья на лужайке перед домом словно пытались ласковыми прикосновениями покрытых набухающими почками веток утешить друг друга, с грустью думая о том, что потеряли последнего из маленьких мальчиков, так часто игравших под ними в детстве?

Сюзан, не покладая рук, трудилась весь день и закончила работу лишь за полночь. Она завела кухонные часы и выпроводила — не слишком ласково — во двор Доктора Джекилла, а потом немного постояла на пороге, глядя вниз, в долину, на Глен, который лежал неподвижно в слабом серебристом свете спускающегося к горизонту молодого месяца. Но Сюзан не видела знакомых холмов и гавани. Ей казалось, она видит лагерь летчиков в Кингспорте, где был в этот вечер Ширли.

«Он назвал меня «мама Сюзан», — думала она. — Ну вот, все наши юноши ушли… Джем, Уолтер, Ширли, Джерри, Карл… И ни одного из них никто не заставлял это делать. Так что мы имеем полное право гордиться. Но гордость… — тут у Сюзан вырвался горький вздох, — гордость — слабое утешение, и отрицать это невозможно».

Месяц опустился еще ниже, прямо в висевшую на западе черную тучу; Глен внезапно погрузился в густую тень… а за тысячи миль от него канадские юноши в военной форме — живые и мертвые — уже овладели Вими Риджем.

Вими Ридж — название, вписанное пурпуром и золотом в канадские анналы Великой Войны. «Британцы не смогли взять его, и французы не смогли, — сказал немецкий солдат захватившим его в плен канадцам, — но вы, канадцы, такие глупцы, что не понимаете, какие укрепления невозможно взять!»

Так что «глупцы» взяли Вими Ридж… и заплатили за это высокую цену.

Джерри Мередит был серьезно ранен в этом сражении — выстрелом в спину, как говорилось в телеграмме.

— Бедная Нэн, — вздохнула миссис Блайт, когда пришла эта новость.

Она вспомнила свою собственную счастливую юность в старых Зеленых Мезонинах. Юность, в которой не было подобной трагедии. Какие страдания выпали на долю девушек нового поколения! Когда две недели спустя Нэн вернулась домой из Редмонда, по ее лицу можно было догадаться, что она пережила за эти дни. Джон Мередит, казалось, тоже вдруг как-то постарел. Фейт не вернулась домой; она уже плыла через Атлантику в составе одного из добровольческих медицинских отрядов. Ди тоже попыталась добиться от папы согласия на свой отъезд в Европу, но ей было сказано, что такое согласие не может быть дано — из-за мамы. Так что Ди, после короткого визита домой, вернулась к работе в кингспортском отделении Красного Креста.

В укромных уголках Долины Радуг зацвели перелески. Рилла давно ждала, когда они появятся. Когда-то первые перелески приносил маме Джем; когда Джем ушел на войну, их приносил ей Уолтер; минувшей весной их нашел для нее Ширли; теперь Рилла решила, что пришел ее черед занять место мальчиков. Но, прежде чем она сумела отыскать их, в один из вечеров в Инглсайд пришел Брюс Мередит с нежно-розовым букетиком в руках. Широко шагая, он поднялся по ступенькам на веранду и положил цветы на колени миссис Блайт.

— Потому что Ширли ушел и не может принести их вам, — сказал он; у него всегда была такая забавная манера говорить одновременно робко и с грубоватой прямотой.

— И ты вспомнил об этом, дорогой, — сказала Аня; губы ее дрожали, когда она смотрела на коренастого, чернобрового мальчугана, который стоял перед ней, засунув руки в карманы.

— Я написал сегодня Джему в письме, чтобы он не волновался, что вы останетесь без перелесок, — сказал Брюс очень серьезно, — потому что я беру это на себя. И я написал ему, что совсем скоро мне будет десять, а значит, остается не так долго ждать, когда мне исполнится восемнадцать. Тогда я приеду помогать ему сражаться, и, может быть, он получит отпуск, чтобы съездить домой и отдохнуть, пока я заменю его на фронте. Я написал и Джерри. Он уже поправляется.

— Правда? Вы получили от него какие-нибудь хорошие новости?

— Да. Мама сегодня получила письмо, и там говорится, что его жизнь вне опасности.

— О, слава Богу, — почти шепотом пробормотала миссис Блайт.

Брюс взглянул на нее с любопытством.

— И папа так сказал, когда мама рассказала ему о письме. Но, когда я сказал так на днях, когда увидел, что пес мистера Мида не убил моего котенка… понимаете, я боялся, что пес затряс котенка до смерти… папа посмотрел на меня ужасно строго и сказал, что я не должен никогда больше так говорить о котенке. Но я так и не понял почему, миссис Блайт. Я был ужасно рад, и это, наверняка, именно Бог спас моего Полосатика, ведь у пса мистера Мида громадные челюсти и, ох! до чего страшно он тряс бедного Полосатика. Так почему же мне нельзя было поблагодарить Бога? Хотя, — добавил Брюс задумчиво, вспоминая случившееся, — возможно, я сказал это слишком громко… потому что я был ужасно рад и взволнован, когда увидел, что с Полосатиком все в порядке. Я почти прокричал эти слова, миссис Блайт. Может быть, если бы я сказал их шепотком, как вы и папа, ничего плохого в этом не было бы. А знаете, миссис Блайт, — Брюс понизил голос до «шепотка», придвинувшись чуть ближе к Ане, — что я хотел бы сделать с кайзером, если бы мог?

— Что, дружок?

— Норман Риз сказал сегодня в школе, что он хотел бы привязать кайзера к дереву и натравить на него свирепых собак, — сказал Брюс серьезно. — А Эмили Флэгг сказала, что она хотела бы посадить его в клетку и тыкать в него чем-нибудь острым. И все они говорили что-нибудь такое. Но я, миссис Блайт, — Брюс вынул руку из кармана и, для убедительности, положил маленькую квадратную ладошку на колено Ани, — хотел бы превратить кайзера в хорошего человека… очень хорошего… в один миг, если бы мог. Вот что я хотел бы сделать. Вы не думаете, миссис Блайт, что это было бы самым страшным наказанием из всех?

— Помилуй, малыш, — удивилась Сюзан, — с чего ты решил, что это будет каким-то наказанием для этого изверга?

— Неужели вы не понимаете? — сказал Брюс, глядя прямо в лицо Сюзан своими иссиня-черными глазами. — Если бы он превратился в хорошего человека, он понял бы, какие страшные дела творил, и ему стало бы так ужасно тяжело от этого, что он был бы несчастнее, чем в любом другом случае. Он чувствовал бы себя просто ужасно… и он чувствовал бы себя так вечно. Да, — Брюс сжал кулачки и выразительно кивнул головой, — да, я сделал бы кайзера хорошим человеком… вот что я сделал бы… и так ему и надо!

Над Гленом св. Марии летел аэроплан… летел, словно громадная птица, парящая на фоне западного неба… такого ясного, бледного, серебристо-желтого неба, что оно казалось необъятным пространством свободы. Несколько человек, стоявших на лужайке перед Инглсайдом, смотрели в небо, как зачарованные, хотя в то лето увидеть парящий в воздухе аэроплан было самым обычным делом. Прежде Сюзан в каждом таком случае испытывала необычайное волнение. Кто знает? А вдруг это Ширли вылетел из Кингспорта и теперь, высоко в облаках, летит над островом? Но теперь Ширли уже перебросили в Европу, и потому Сюзан не испытывала прежнего живого интереса ни к аэроплану, ни к его пилоту. Тем не менее она смотрела на летящую машину с благоговейным трепетом в душе.

— Интересно, миссис докторша, дорогая, — сказала она с глубокой серьезностью, — что подумали бы старые люди, которые лежат там, на кладбище, если бы они могли на миг подняться из могил и увидеть это зрелище. Я уверена, что мой отец отнесся бы к аэропланам неодобрительно. Он не любил всяких новомодных идей и до самой смерти жал свою пшеницу обычным серпом. Даже косилку не захотел купить. Он всегда говорил: что устраивало моего отца, устроит и меня. Надеюсь, я не нарушу дочернего долга, если скажу, что, на мой взгляд, насчет косилки он заблуждался, но я не уверена, что готова одобрить появление аэропланов… хоть оно, возможно, и диктуется военной необходимостью. Если бы Всемогущий хотел, чтобы мы летали, он создал бы нас с крыльями. А раз Он не дал их нам, то, очевидно, хотел, чтобы мы обеими ногами стояли на надежной почве. Во всяком случае, вы никогда не увидите меня, миссис докторша, дорогая, резвящейся в воздухе на аэроплане.

— Но вы ведь не откажетесь прокатиться в папином новом автомобиле, когда его привезут, правда, Сюзан? — поддразнила ее Рилла.

— И никаким автомобилям я также не собираюсь доверять мои старые кости, — резко отозвалась Сюзан. — Но я смотрю на них иначе, чем некоторые узколобые люди. Луна с Бакенбардами призывает отправить правительство в отставку за то, что оно вообще позволяет им ездить по нашему острову. Говорят, он весь кипит от злости, как только увидит автомобиль. На днях какой-то автомобиль проезжал по узкой боковой дороге, идущей мимо пшеничного поля Луны, так Луна, едва лишь его завидел, тут же перескочил через изгородь и встал с вилами прямо посреди дороги. Человек в автомобиле был каким-то торговым агентом, а Луна ненавидит торговых агентов не меньше, чем автомобили. Машине пришлось остановиться, так как невозможно было объехать Луну ни с какой стороны — не мог же агент переехать прямо через него! Тогда Луна поднял свои вилы и заорал: «Убирайся отсюда со своей дьявольской машиной, а не то вилами тебя запорю!» И поверите ли, миссис докторша, дорогая, этому бедному агенту пришлось ехать задом до самой дороги в Лоубридж, почти милю, а Луна следовал за ним, потрясая своими вилами. Такое поведение, миссис докторша, дорогая, я называю неразумным. Но все равно, — добавила Сюзан со вздохом, — с этими аэропланами, автомобилями и прочим наш остров уже не тот, что был.

Аэроплан парил, нырял, кружил и снова парил, пока не превратился в далекую точку над темнеющими на фоне заката холмами.

— Я спрашиваю себя, — сказала мисс Оливер, — станет ли человечество хоть немного счастливее благодаря аэропланам. Мне кажется, что общая сумма человеческого счастья остается приблизительно одной и той же из века в век — как бы ни разнилось его распределение — и что все многочисленные изобретения не уменьшают и не увеличивают эту сумму.

— Несмотря ни на что, «Царствие Божье внутри вас», — сказал мистер Мередит, глядя вслед исчезающей точке, которая символизировала самую недавнюю из побед человека в старой как мир борьбе за прогресс. — Оно не зависит от материальных достижений и триумфов.

— И все же аэроплан — удивительная штука, — заметил доктор. — Мечта о полетах всегда была излюбленной мечтой человечества. И вот мечта за мечтой становятся реальностью… или, вернее, их упорным трудом превращают в реальность. Я сам хотел бы совершить полет на аэроплане.

— Ширли написал мне, что был ужасно разочарован, когда полетел в первый раз, — сказала Рилла. — Он ожидал, что почувствует себя птицей, отрывающейся от земли… а вместо этого у него возникло ощущение, будто он совсем не движется, а просто под ним куда-то падает земля. И в первый раз, когда он поднялся в воздух совсем один, без инструктора, он вдруг ужасно затосковал по дому. Он никогда прежде не испытывал ничего подобного; но тут вдруг, по его словам, почувствовал себя так, словно плывет в бесконечном пространстве, оторванный от всего и всех… и у него возникло безумное желание вернуться домой, на добрую старую планету, к человеческому обществу.

Аэроплан исчез вдали. Доктор со вздохом опустил голову.

— Каждый раз, проводив взглядом одного из этих летунов, я возвращаюсь на землю, ощущая себя жалким ползающим насекомым. Аня, — сказал он, обернувшись к жене, — помнишь, как в Авонлее я первый раз взял тебя прокатиться в кабриолете… в тот вечер, когда мы отправились на концерт в Кармоди? В ту осень ты стала учительницей в авонлейской школе. В мой блестящий новенький кабриолет я запряг тогда маленькую черную кобылку с белой звездочкой во лбу… и не было в мире более гордого, довольного собой парня. Наверное, наш внук будет так же запросто брать свою девушку на вечернюю прогулку по небу на своем аэроплане.

— Аэроплан не будет таким милым, какой была твоя маленькая Звездочка, — сказала Аня. — Машина — это просто машина… но твоя Звездочка, Гилберт, она была живая. В поездке на ней было что-то, чего не может дать даже полет среди облаков на закате. Нет, я все же не завидую девушке моего внука. Мистер Мередит прав. «Царство Божье»… и царство любви… и счастья… дается не внешними обстоятельствами существования.

— Кроме того, — добавил доктор серьезно, — нашему упомянутому внуку придется уделять основное внимание аэроплану… он не сможет оставить вожжи лежащими на спине машины, пока будет смотреть в глаза своей спутницы. У меня ужасное подозрение, что невозможно управлять аэропланом, используя для этого только одну руку. Нет, — доктор покачал головой, — думаю, я все же предпочел бы мою Звездочку.

В то лето немцы снова прорвали русский фронт, и Сюзан с горечью заявила, что ожидала этого с тех самых пор, как Керенский вдруг взял и женился.

— Я отнюдь не против священных брачных уз, миссис докторша, дорогая, но мне кажется, что, когда человек руководит революцией, у него и так хлопот полон рот, и ему следовало бы отложить брак до более подходящих времен. На этот раз с русскими покончено, и нет смысла закрывать глаза на этот факт. Но вы видели ответ Вудро Вильсона на папские мирные предложения[103]? Ответ великолепный. Я сама не смогла бы лучше изложить истинное положение вещей. Я чувствую, что за это письмо могу простить Вильсону всё. Уж он-то понимает смысл слов, которые употребляет, и в этом вы можете быть уверены.

Кстати, о смысле слов, миссис докторша, дорогая, вы слышали последнюю историю о Луне с Бакенбардами? Говорят, на днях он посетил школу на лоубриджской дороге и решил устроить там что-то вроде экзамена по орфографии для четвертого класса. У них, как вы знаете, каникулы только весной и осенью, а летом они учатся — довольно отсталые дети у тех, кто живет на той дороге.

Моя племянница, Элла Бейкер, ходит в ту школу; так вот она-то и рассказала мне всю историю. Учительница чувствовала себя не очень хорошо — у нее разболелась голова, — так что она вышла на школьный двор, чтобы немного подышать свежим воздухом, пока мистер Прайор экзаменовал класс. Дети отлично справились с заданиями по правописанию, но, когда Луна начал задавать вопросы о смысле написанных слов, все встали в тупик, так как значения слов не проходили. Элла и другие старшие ученики очень расстроились. Они так любят свою учительницу, а брат мистера Прайора, Эйбел Прайор состоит в опекунском совете их школы, и он настроен против их учительницы и все время пытается склонить на свою сторону других опекунов.

Так что Элла и остальные боялись, что, если четвертый класс не ответит на вопросы Луны о значении этих слов, Луна вообразит, будто учительница никуда не годится, и, когда об этом узнает Эйбел, у него появится отличный повод для новых нападок на нее. Но маленький Сэнди Логан спас ситуацию. Он из приюта, но развит не по летам, и он мигом раскусил Луну. «Что значит слово анатомия?» — спросил Луна. «Боль в животе», — тут же ответил Сэнди, глазом не моргнув. Луна с Бакенбардами — человек очень невежественный, миссис докторша, дорогая; он сам не знал значения этих слов, а потому сказал: «Хорошо… очень хорошо». Весь класс тут же понял в чем дело… во всяком случае, поняли трое или четверо из тех, что несообразительнее… и поддержали игру. Джин Блейн сказала, что «акустика» означает «раздоры в церкви», а Мьюриел Бейкер сказала, что «агностик» — это «тот, у кого несварение», а Джим Картер сказал, что «абсорбция» — это «когда человек ест только овощи», и так далее до конца списка слов. Луна слушал все это и повторял: «Хорошо… очень хорошо», так что Элла уже начала бояться, как бы ей не умереть от смеха, который она из последних сил сдерживала.

Когда учительница вернулась в класс, Луна сделал ей комплимент насчет того, как хорошо ученики понимают все, чему их учат, и сказал, что собирается обратить внимание опекунов на то, какое сокровище их учительница. Это «большая редкость», сказал он, когда учащиеся четвертого класса могут ответить без запинки на вопрос о значении любого слова. И он ушел, сияя от удовольствия. Но Элла сообщила мне все это под большим секретом, миссис докторша, дорогая, и мы должны сохранить тайну, ради их учительницы. У нее не останется никаких шансов сохранить за собой место в их школе, если Луна когда-нибудь узнает, как его одурачили.

В тот же день в Инглсайд зашла Мэри Ванс, чтобы сообщить, что Миллеру Дугласу, который был ранен в бою за Семидесятую высоту[104], пришлось ампутировать ногу. Все в Инглсайде выразили сочувствие Мэри, в чьей душе огонь патриотизма зажегся не сразу, но теперь горел таким же ровным и ярким пламенем, как и в душах всех остальных.

— Некоторые поддразнивают меня насчет того, что муж у меня будет только с одной ногой. Но, — сказала Мэри горделиво, — я охотнее выйду за одноногого Миллера, чем за любого другого мужчину с десятком ног… ну, разве что, — добавила она, подумав, — разве что за Ллойд Джорджа. Ну, мне пора. Я подумала, что вам будет интересно узнать про Миллера, так что заскочила к вам на обратном пути из магазина, но мне надо поскорее вернуться домой, так как я обещала Луку Макаллистеру помочь сегодня вечером скирдовать зерно. Теперь мы, девушки, должны позаботиться о том, чтобы урожай был собран, раз парней осталось так мало. Я сшила себе комбинезон, и могу вам сказать, что он мне очень идет. Вдова Алека Дугласа говорит, что комбинезон — это неприлично и не следовало бы их вообще разрешать, и даже миссис Эллиот смотрит на мой комбинезон немного косо. Но помилуйте, мир не стоит на месте; да и в любом случае, для меня нет большего удовольствия, чем шокировать старую Китти Дуглас.

— Кстати, папа, — сказала Рилла, — я собираюсь на месяц заменить Джека Флэгга в магазине его отца. Я сегодня обещала ему, что поработаю вместо него, если ты не будешь возражать. Тогда он сможет помочь фермерам убрать урожай. Я не думаю, что от меня было бы много пользы в поле… хотя многие девушки справляются с такой работой… но зато Джек будет свободен, пока я буду стоять вместо него за прилавком. С Джимсом теперь почти никаких хлопот днем, а по вечерам я всегда буду дома.

— Ты думаешь, что тебе понравится взвешивать сахар и бобы, завертывать в бумагу сливочное масло и отсчитывать яйца? — спросил доктор с лукавым блеском в глазах.

— Думаю, что нет. Дело не в этом. Это просто способ внести мою лепту в общее дело.

И на месяц Рилла заняла место Джека за прилавком мистера Флэгга, а Сюзан отправилась на овсяные поля Альберта Крофорда.

— Я еще не хуже любого другого могу справиться с работой, — с гордостью заявила она. — Ни один мужчина не сумеет лучше меня собрать снопы в скирду. Когда я предложила свою помощь, Альберт взглянул на меня с сомнением. «Боюсь, эта работа окажется для вас слишком тяжелой», — сказал он. «Дай мне попробовать мои силы, и мы посмотрим, — сказала я. — Я буду вкалывать как проклятая».

В первую минуту после этого заявления никто из обитателей Инглсайда ничего не сказал. Их молчание означало лишь то, что они восхищены мужественным решением Сюзан «выйти в поле». Но Сюзан неверно истолковала это молчание, и ее загорелое лицо сделалось отчаянно красным.

— Похоже, мной все больше овладевает привычка употреблять ругательства, миссис докторша, дорогая, — сказала она извиняющимся тоном. — Кто бы мог подумать, что я дойду до такого в моем возрасте! Ужасный пример для молодых девушек. Я думаю, причина в том, что я читаю так много газет. В них столько сквернословия, и они никогда не заменяют бранные слова звездочками, как это было в дни моей юности. Эта война развращает всех и каждого.

Стоявшая на телеге, полной снопов овса, Сюзан с растрепанными ветром седыми волосами и подоткнутым, для безопасности и удобства, подолом (комбинезоны — это, с вашего позволения, не для Сюзан!) не выглядела ни красиво, ни романтично; но воодушевление, заставлявшее энергично двигаться ее костлявые руки, было тем же самым, которое позволило канадским солдатам захватить Вими Ридж и отбросить немецкие легионы от Вердена.

Впрочем, нет ни малейших оснований предполагать, будто это соображение особенно взволновало мистера Прайора, когда он, проезжая мимо в своей бричке, увидел, как ловко Сюзан поддевает снопы вилами.

«Проворная женщина, — подумал он. — Стоит двух молодых. Что ж, это неплохо… это неплохо. Если Милгрейв вернется домой живым, я лишусь Миранды, а нанять домоправительницу дороже, чем прокормить жену, и к тому же домоправительница может в любой момент уволиться и бросить мужчину на произвол судьбы. Надо будет это обдумать».

Неделю спустя миссис Блайт, возвращавшаяся домой из деревни в начале вечера, замерла возле инглсайдской калитки в изумлении, на время лишившем ее способности двигаться. Ее глазам предстало поразительное зрелище. Из-за угла дома, со стороны кухни, выскочил мистер Прайор и помчался так, как этот тучный, важный мужчина не бегал уже много лет. Все черты его лица изображали ужас — ужас вполне оправданный, так как за ним, словно мстительная фурия, из-за угла выскочила Сюзан с громадным дымящимся чугунным горшком в руках, и выражение ее глаз сулило нечто страшное предмету ее ненависти, если бы только ей удалось его догнать. Преследовательница и преследуемый неслись по лужайке перед домом. Мистер Прайор на несколько секунд раньше Сюзан достиг калитки, рывком распахнул ее и понесся прочь по дороге, даже не взглянув на остолбеневшую хозяйку Инглсайда.

— Сюзан! — задыхаясь, вымолвила Аня.

Сюзан резко остановилась, прервав свой безумный бег, поставила на землю горшок и погрозила кулаком вслед мистеру Прайору, который продолжал бежать, — очевидно, он был уверен, что Сюзан еще гонится за ним что есть сил.

— Сюзан, что это значит? — спросила Аня, немного сурово.

— Вы совершенно правы, что задаете этот вопрос, миссис докторша, дорогая, — отвечала разгневанная Сюзан. — Давно я не была так расстроена. Этот… этот… этот пацифист набрался наглости явиться сюда и в моей собственной кухне предложить мне выйти за него замуж. За него!

Аня едва удержалась от смеха.

— Но… Сюзан! Неужели вы не могли найти… ну… менее театральный способ отказать ему? Подумайте, какие это вызвало бы сплетни, если бы кто-нибудь проходил мимо и увидел такой спектакль.

— Несомненно, миссис докторша, дорогая, вы совершенно правы. Я не подумала об этом, так как была вне себя и не могла смотреть на вещи разумно. Меня просто охватила безумная ярость. Пойдемте в дом, и я все вам расскажу.

Сюзан подняла с земли свой горшок и направилась в кухню, все еще дрожа от гнева и волнения. Она с яростным грохотом поставила горшок на плиту.

— Подождите минутку, миссис докторша, дорогая. Я открою все окна, чтобы хорошенько проветрить кухню. Ну вот, так-то лучше. А еще я должна вымыть руки, так как пожала руку Луне с Бакенбардами, когда он вошел… не то чтобы я хотела этого, но, когда он протянул мне свою жирную, липкую лапу, я просто не знала, как выйти из положения в тот момент. Я только что закончила уборку, а потому, к счастью, все блестело чистотой; и я думала: «Вот и краска у меня кипит, так что возьму-ка я сейчас мои лоскуты для половиков да и выкрашу их еще до ужина».

В эту самую минуту на пол упала чья-то тень. Я подняла глаза и увидела Луну с Бакенбардами. Он стоял в дверях, разодетый в пух и прах, и вид у него был такой, точно его недавно накрахмалили и выгладили. Как я уже говорила, миссис докторша, дорогая, я пожала ему руку и сказала, что вас и доктора нет дома. Но он заявил: «Я пришел, чтобы поговорить с вами, мисс Бейкер».

Я предложила ему сесть — просто потому, что я женщина воспитанная, — а потом встала прямо посреди кухни и посмотрела на него с глубочайшим презрением. Несмотря на его бесстыдную самоуверенность, это, казалось, его немного смутило; но он, глядя на меня, попытался изобразить нечто вроде нежности в этих своих свинячьих глазках, и тут же у меня в голове мелькнуло ужасное подозрение. Что-то говорило мне, миссис докторша, дорогая, что сейчас мне, впервые в моей жизни, предложат выйти замуж. Я всегда думала, что неплохо получить хотя бы одно предложение и отказать, чтобы было не стыдно смотреть в лицо другим женщинам… но чтобы я стала хвастаться этим предложением… ничего подобного вы от меня не услышите! Я рассматриваю его как оскорбление, и, если бы я могла срочно придумать, как предотвратить его, я бы его предотвратила. Но в тот момент, миссис докторша, дорогая, как вы понимаете, я была в невыгодном положении, поскольку меня застали врасплох. Некоторые мужчины, как мне говорили, считают нужным, прежде чем делать предложение, немного поухаживать за женщиной, хотя бы для того, чтобы честно предупредить о своих намерениях; но Луна с Бакенбардами, вероятно, решил, что утопающий и за соломинку хватается, а потому я так и кинусь на него. Что ж, теперь у него открылись глаза… да, у него открылись глаза, миссис докторша, дорогая. Интересно, он уже остановился или все еще бежит?

— Я понимаю, Сюзан, что вам не польстило его предложение. Но неужели вы не могли отказать ему немного поделикатнее, чем гнаться за ним до самых ворот?

— Ну, может быть, миссис докторша, дорогая, я и могла бы… да я и собиралась так сделать, но одна его фраза возмутила меня так, что я не стерпела. Если бы не эта фраза, я не погналась бы за ним с горшком. Я перескажу вам весь разговор. Луна уселся, как я уже сказала, а прямо рядом с ним на другом стуле лежал Док. Эта зверюга притворялась, будто спит, но я отлично знала, что он не спит, так как он весь день был Хайдом, а Хайд никогда не спит. Между прочим, миссис докторша, дорогая, вы заметили, что последнее время этот кот гораздо чаще бывает Хайдом, чем Джекиллом? Чем больше побед одерживают немцы, тем хайдистее он становится. Я предоставляю вам сделать собственные выводы из этого наблюдения. Вероятно, Луна подумал, что удобная возможность втереться ко мне в доверие — это похвалить кота. Так что, не подозревая о моих истинных чувствах к животному, он протянул свою толстую лапу и погладил Мистера Хайда по спине. «Славный котик», — сказал он. Славный котик подпрыгнул и укусил его, а затем выскочил за дверь. Луна изумленно посмотрел ему вслед. «Ну и странная же тварь», — сказал он. В этом я была с ним согласна, хотя и не собиралась ему это показывать. К тому же какое право имел он называть нашего кота тварью? «Может быть, и тварь, а может быть, и нет, — сказала я, — но он понимает разницу между канадцем и гунном». Вы бы подумали — разве не так? — миссис докторша, дорогая, что такого намека будет для него достаточно. Но с него как с гуся вода.

Он устроился поудобнее на стуле, словно готовясь к долгому разговору, и я подумала: «Если он собирается что-то предложить, то уж лучше пусть скажет скорее и дело с концом, так как с этой кучей лоскутов, которые надо выкрасить до ужина, я не могу терять время на пустой флирт», так что высказалась прямо: «Если вы хотите обсудить со мной что-то конкретное, мистер Прайор, я была бы признательна, если бы вы высказались сразу, не теряя времени, так как я сегодня очень занята». Услышав это, он так и расплылся в улыбке в своем ореоле рыжих бакенбард и сказал: «Вы деловая женщина, и я с вами согласен. Нет смысла терять время и ходить вокруг да около. Я пришел предложить вам выйти за меня замуж». Такие вот дела, миссис докторша, дорогая. Я наконец получила предложение после шестидесяти четырех лет ожидания.

Я только посмотрела пристально на это самонадеянное существо и сказала: «Я не вышла бы за вас, Джосая Прайор, даже если бы, кроме вас, ни одного другого мужчины на свете не было бы. Вот вам мой ответ, и вы можете с ним незамедлительно удалиться». Вам, миссис докторша, дорогая, наверняка, никогда не доводилось видеть более ошеломленного человека, чем он в ту минуту. Он был настолько ошарашен, что, не подумав, выложил всю правду: «Ну и ну! Я думал, вы будете страшно рады выйти замуж!» И тут я потеряла голову, миссис докторша, дорогая. Ведь вы согласны, что у меня была вполне уважительная причина, чтобы ее потерять, когда этот гунн и пацифист обратился ко мне с таким оскорбительным замечанием? «Убирайтесь!» — закричала я грозно и схватила этот горшок. Он явно решил, что я вдруг лишилась рассудка, и, вероятно, счел горшок опасным оружием в руках сумасшедшей. Во всяком случае, он удалился, причем не мешкая, как вы сами видели. И я уверена, что он не скоро появится здесь, чтобы снова сделать нам предложение. Нет, я думаю, он усвоил, что есть в Глене св. Марии по меньшей мере одна незамужняя женщина, которая не жаждет стать супругой Луны с Бакенбардами.

«Инглсайд, 1 ноября 1917 г.

Вот и ноябрь… и Глен сделался весь серый, лишь тут и там на фоне мрачного пейзажа горят, как громадные золотистые факелы, ломбардские тополя, хотя со всех других деревьев листва уже облетела. В последнее время нам очень трудно сохранять мужество. Катастрофа под Капоретто — ужасная трагедия, и даже Сюзан не может найти ничего особенно утешительного в нынешнем положении дел. А мы, остальные, даже не ищем. Гертруда продолжает в отчаянии твердить: «Они не должны взять Венецию… они не должны взять Венецию», словно, если она будет повторять эти слова достаточно часто, ей удастся предотвратить беду. Но я не вижу никакой силы, которая могла бы помешать немцам взять Венецию. Однако, как не преминула указать Сюзан, и в 1914 году казалось, будто ничто не может помешать им войти в Париж, однако ничего у них не вышло, и она утверждает, что Венецию они тоже не возьмут. О, как я надеюсь и молюсь, чтобы они не взяли Венецию, прекрасную королеву Адриатики! Хотя я никогда не видела ее, она вызывает у меня те же чувства, что вызывала некогда у Байрона… я всегда любила ее… она всегда была для меня «прекрасным городом, что сердцу дорог». Возможно, любовь к ней передалась мне от Уолтера, неизменно говорившего о ней с благоговением. Увидеть Венецию было одним из его заветных желаний. Помню, как мы когда-то строили планы на будущее… это было однажды вечером в Долине Радуг, как раз накануне войны… и мечтали, что когда-нибудь вместе поедем полюбоваться ею и прокатимся в гондоле по ее освещенным луной каналам.

С тех пор как началась война, каждая осень приносит какое-нибудь ужасное несчастье нашим войскам: в 1914-м это был Антверпен, в 1915-м — Сербия, прошлой осенью — Румыния, а теперь вот Италия — самое страшное из всех этих поражений. Думаю, я совершенно отчаялась бы, если бы не то, что написал Уолтер в том своем драгоценном последнем письме: «Сражаются не только живые… мертвые тоже сражаются, и такую армию невозможно победить».

В последние недели мы все активно проводили кампанию в поддержку нового Займа Победы[105]. Мы, молодежный Красный Крест, очень старались: объехали всю округу и даже сумели переубедить нескольких несговорчивых фермеров, которые сначала наотрез отказывались брать облигации. А я даже добилась согласия Луны с Бакенбардами подписаться на заем. Я ожидала неприятного разговора и решительного отказа. Но, к моему огромному удивлению, он вполне охотно согласился и тут же обещал взять тысячедолларовую облигацию. Хоть он и пацифист, но хорошо понимает, какое вложение денег окажется выгодным.

Папа, чтобы поддразнить Сюзан, уверяет, будто именно ее речь на собрании, где агитировали за покупку облигаций Займа Победы, изменила направление мыслей мистера Прайора. Не думаю, что в этом есть хоть доля правды, так как мистер Прайор очень резко отзывается на людях о Сюзан, с того момента как она абсолютно безоговорочного отвергла его попытку начать якобы любовное объяснение. Но Сюзан действительно выступила с речью… и к тому же лучшей из всех речей, прозвучавших на этом собрании. Это был первый такой случай в ее жизни, и она клянется, что он будет последним. Весь Глен присутствовал на том собрании, и прозвучало немало речей, но все проходило как-то уныло и не удалось вызвать никакого особого энтузиазма среди присутствующих. Такое полное отсутствие патриотического усердия потрясло Сюзан, горевшую желанием увидеть, как остров Принца Эдуарда превысит намеченные для него правительством показатели. Она все время негодующе шептала Гертруде и мне, что нет «никакого огонька» в речах, и, когда в конце собрания никто не подошел к сцене, чтобы подписаться на заем, Сюзан «вышла из себя». Во всяком случае, так она сама описывает свое состояние. Она вскочила на ноги — ее лицо под полями капора (Сюзан единственная женщина в Глене св. Марии, которая по-прежнему носит капор) было мрачным и решительным — и сказала, громко и язвительно: «Разумеется, дешевле говорить о патриотизме, чем платить за него. А мы ведь просим у вас милостыню… мы просим вас одолжить ваши деньги бесплатно! Без сомнения, кайзер будет очень огорчен, когда услышит об этом собрании!»

Сюзан абсолютно убеждена, что шпионы кайзера — олицетворением которых, вероятно, является мистер Прайор — сообщают ему обо всех событиях в нашем Глене.

Норман Дуглас выкрикнул: «Правильно! Правильно!» Какой-то парень сзади сказал: «Ну, а как насчет Ллойд Джорджа?» — тоном, который не понравился Сюзан. Ллойд Джордж для нее главный герой теперь, когда Китченера больше нет.

— Я во всем поддерживаю Ллойд Джорджа, — резко отозвалась Сюзан.

— Это, вероятно, его очень воодушевляет, — сказал Уоррен Мид с этим своим неприятным «хо-хо».

Слова Уоррена были все равно что искра, поднесенная к пороху. Сюзан тут же «ввязалась в схватку», как она выражается, и «сказала свое слово». И сказала она его великолепно. Уж в ее-то речи «огонька» было достаточно. Когда Сюзан распалится, она проявляет незаурядные ораторские способности, и то, как она «отделывала» этих мужчин, было одновременно и забавно, и удивительно, и действенно. Она сказала, что есть и другие такие же, миллионы таких, как она, которые поддерживают Ллойд Джорджа, и это его, действительно, воодушевляет. Это была основная идея ее выступления. Милая старая Сюзан! Она настоящий вулкан патриотизма, верности и презрения ко всевозможным уклонистам, и, когда она обрушила все это одним яростным потоком на свою аудиторию, равнодушных не осталось. Сюзан всегда уверяла, что она не суфражистка[106], но в тот вечер она показала, на что способны женщины, и заставила присутствовавших в зале мужчин буквально съежиться от смущения. Когда она разделалась с ними, они все были готовы плясать под ее дудку. Закончила она тем, что приказала им — да, приказала! — подойти к сцене и подписаться на Заем Победы. И после бурных аплодисментов большинство из них это сделали, даже Уоррен Мид. Когда на следующий день в шарлоттаунских газетах были опубликованы общие показатели результатов подписки на заем, мы обнаружили, что Глен опередил все остальные районы острова… и это, несомненно, заслуга Сюзан. Сама же она, когда вернулась домой в тот вечер, выглядела немного пристыженной и явно опасалась того, что ее могут обвинить в неприличном поведении: она призналась маме, что поступила не так, как «подобает леди».

Мы все, кроме Сюзан, вчера вечером впервые попробовали прокатиться в папином новом автомобиле. Поездка оказалась очень приятной, хотя закончилась бесславно — в канаве, из-за одной мрачной старой особы… а именно мисс Элизабет Карр из Верхнего Глена. Сколько мы ни гудели, она не пожелала дернуть вожжи, чтобы ее лошадь пошла ближе к обочине и дала нам проехать. Папа ужасно рассердился, но я, в глубине души, сочувствую мисс Элизабет. Будь я невозмутимой старой девой, трусящей одиноко по дороге в собственной бричке, запряженной собственной старой клячей, «в девических спокойных размышленьях»[107], я тоже не пожелала бы дернуть вожжи, когда какая-нибудь машина принялась бы нахально гудеть у меня за спиной. Я просто выпрямилась бы с таким же суровым видом, как мисс Элизабет, и сказала бы: «Сворачивайте в канаву, если уж так твердо решили меня обогнать».

И мы действительно въехали в канаву… и увязли по самые оси колес в песке… и сидели там, как дураки, в то время как мисс Элизабет подстегнула свою лошадь и победно уколесила прочь в своей бричке.

Вот Джем посмеется, когда я расскажу ему об этом в письме. Он знает мисс Элизабет с давних пор.

Но будет ли Венеция спасена?

В лето господне 1918 года, в марте, была одна неделя, которая вместила, должно быть, больше жесточайших человеческих страданий, чем любые семь дней когда-либо за всю историю этого мира. И в той неделе был один день, когда все человечество, казалось, было распято на кресте; в тот день вся планета, должно быть, стонала в конвульсиях; везде сердца людей замирали от страха.

В Инглсайде тот день начался спокойным, холодным, серым рассветом. Миссис Блайт, Рилла и мисс Оливер собирались в церковь, стараясь надеждой и верой умерить тревогу ожидания. Доктора дома не было: его вызвали вскоре после полуночи в Верхний Глен, в дом Марвудов, где юная солдатская жена мужественно сражалась в своей битве, чтобы принести в мир жизнь, а не смерть. Сюзан в это утро заявила, что останется дома. Она крайне редко принимала такое решение.

— Но сегодня мне лучше в церковь не ходить, миссис докторша, дорогая, — объяснила она. — Если там будет Луна с Бакенбардами и я увижу его благообразную, довольную физиономию, а он всегда выглядит так, когда думает, что гунны побеждают, боюсь, я потеряю терпение и всякое чувство приличия и швырну в него мою Библию или молитвенник, чем опозорю себя и оскорблю священное здание. Нет, миссис докторша, дорогая, я воздержусь от посещения церкви, пока ход событий не примет другой оборот, а пока буду усердно молиться дома.

— Я думаю, что вполне могла бы также остаться дома, хоть мне и полезно посетить сегодняшнюю службу, — сказала Рилле мисс Оливер, когда они шли по скованной морозом дороге к церкви. — Я не могу думать ни о чем, кроме одного: держится ли еще линия фронта?

— В следующее воскресенье пасха, — сказала Рилла. — Возвестит она нам смерть или жизнь?

Мистер Мередит выбрал в то утро для своей проповеди текст «Претерпевший же до конца — спасется», и его вдохновенные слова тоже дышали надеждой и верой. Рилла, взглянув на памятную табличку на стене над скамьей Блайтов «священной памяти Уолтера Касберта Блайта», почувствовала, что душа ее поднимается над страхом, а сердце вновь наполняется мужеством. Не может быть, чтобы Уолтер отдал свою жизнь напрасно. Он обладал даром провидца, и он предсказал победу. Она будет верить его пророчеству… линию фронта удастся удержать.

Вернув себе прежнее бодрое расположение духа, она весело шагала домой из церкви. Остальные тоже прониклись надеждой, и все, улыбаясь, вернулись в Инглсайд. В гостиной не было никого, кроме уснувшего на диване Джимса и Дока, который сидел «в молчаньи суровом покоя» на коврике перед камином, с самым что ни на есть хайдовским видом. В столовой тоже никого не было… и, что показалось всем еще более невероятным, обед не стоял на столе… стол даже не был накрыт. Где же Сюзан?

— Не заболела ли она? — с тревогой воскликнула миссис Блайт. — Мне показалось странным, что она не захотела пойти в церковь сегодня утром.

Дверь кухни отворилась, и на пороге появилась Сюзан с таким мертвенно-бледным лицом, что миссис Блайт вскрикнула в испуге:

— Сюзан, что случилось?

— Британская линия обороны прорвана, и немецкие снаряды падают на Париж, — глухо сказала Сюзан.

Стоявшие перед ней три женщины в ужасе переглянулись.

— Это не правда… этого не может быть, — задыхаясь, произнесла Рилла.

— Это было бы… нелепо, — пробормотала Гертруда… и затем рассмеялась ужасным, горьким смехом.

— Сюзан, кто вам это сказал… когда пришли эти новости? — спросила миссис Блайт.

— Полчаса назад был телефонный звонок из Шарлоттауна, — сказала Сюзан. — Эти новости поступили в город вчера, поздно вечером. Звонил доктор Холланд, и он сказал, что, увы, это правда. С той минуты я ничего не делала, миссис докторша, дорогая. Мне очень жаль, что обед не готов. Это впервые я так оплошала. Если вы подождете, я быстренько приготовлю вам что-нибудь поесть. Но боюсь, картофель у меня совсем сгорел.

— Обед! Никто не хочет никакого обеда, Сюзан, — сказала миссис Блайт взволнованно. — О! Это невероятно… это, должно быть, страшный сон.

— Париж потерян… Франция потеряна… война проиграна, — с трудом дыша, бормотала Рилла, чувствуя, что окончательно лишилась всякой надежды и веры.

— О Боже! О Боже! — стонала Гертруда, расхаживая по комнате, заламывая руки. — О… Боже!

Лишь одно слово… и ничего больше… никаких других слов, ничего, кроме этого древнего, как мир, призыва, этого давнего стона муки и жалобы, рвущегося из человеческих душ, разуверившихся во всем человеческом…

— Бог умев? — спросил испуганный голосок с порога гостиной. Там стоял Джимс, румяный после сна, в его больших темных глазах застыл ужас. — Вилла!.. Ох, Вилла, Бог умев?

Мисс Оливер перестала расхаживать по комнате и вскрикивать. Она стояла, растерянно уставившись на Джимса, глаза которого начали наполняться слезами. Рилла подбежала к нему, чтобы поскорее его успокоить, а Сюзан вскочила со стула, на который перед тем безвольно упала.

— Нет, — сказала она оживленно, вдруг снова становясь прежней Сюзан. Нет, Бог жив… и Ллойд Джордж тоже. Мы забыли об этом, миссис докторша, дорогая. Не плачь, маленький Китченер. Как ни плохи дела, они могли быть еще хуже. Хотя британская линия обороны на суше прорвана, британский флот еще не разбит. Давайте помнить об этом. Я возьму себя в руки и приготовлю перекусить, так как нам нужно поддержать наши силы.

Они притворились, что «перекусывают»; но это было лишь притворство. Тот черный день навсегда остался в памяти каждого из обитателей Инглсайда. Гертруда расхаживала по комнате, не в силах усидеть на месте… они все расхаживали, кроме Сюзан, которая достала спицы и серый солдатский носок.

— Миссис докторша, дорогая, я должна вязать, хоть и воскресенье. Никогда прежде мне в голову не приходило работать в воскресенье. Что бы ни говорили другие, я всегда считала, что это нарушение третьей заповеди. Но нарушение это или не нарушение, сегодня я должна вязать, или я сойду с ума.

— Вяжите, Сюзан, если можете, — сказала миссис Блайт. Сама она была не в силах унять волнение. — Я бы тоже вязала, если бы могла… но я не могу… не могу.

— Если бы мы только знали все подробности, — стонала Рилла. — Может быть, нашлось бы что-то, что нас обнадежило бы… если бы мы знали всё.

— Мы знаем, что немцы обстреливают Париж, — сказала мисс Оливер с горечью. — А раз так, они, должно быть, прорвались со всех сторон и стоят на самых подступах к городу. Нет, мы потерпели поражение… давайте смотреть в лицо фактам, как вынуждены были делать это другие народы в прошлом. Другие нации, защищавшие правое дело, отдали своих лучших, храбрейших сыновей… и, несмотря на это, потерпели поражение.

— Я не хочу сдаваться просто так, — воскликнула Рилла, ее бледное лицо вдруг вспыхнуло ярким румянцем. — Я не стану отчаиваться. Даже если Германия завоюет всю Францию, нас она не поработит. Мне стыдно за то, что я вот уже целый час предаюсь отчаянию. Больше вы никогда не увидите меня в таком безвольном состоянии. Я собираюсь сейчас же позвонить в город и выяснить подробности.

Но дозвониться до города было невозможно. Телефонистка на центральной станции не могла справиться с лавиной подобных междугородных звонков, поступавших со всех концов обезумевшей от горя страны. В конце концов Рилла отказалась от своего намерения и тихонько ушла в Долину Радуг. Там, в том тихом уголке, где состоялся ее последний разговор с Уолтером, она опустилась на колени в прошлогоднюю серую траву и прислонилась склоненной головой к обомшелому стволу упавшего дерева. Солнце прорвалось сквозь черные тучи и залило долину бледным золотым сиянием. Бубенчики на Влюбленных Деревьях издавали волшебный, прерывистый звон, покачиваясь на резком мартовском ветру.

— О Боже, дай мне силу, — шептала Рилла. — Только силу… и мужество. — Затем она, словно ребенок, молитвенно сложила руки и сказала, так же просто, как мог бы сказать Джимс: — Пожалуйста, пошли нам завтра новости получше.

Она долго стояла на коленях, а когда пошла назад в Инглсайд, была спокойна и решительна. Доктор уже был дома, усталый, но торжествующий: маленький Дуглас Хейг Марвуд благополучно высадился на берегах времен. Гертруда все еще беспокойно расхаживала по комнате, но миссис Блайт и Сюзан немного оправились от шока, и Сюзан уже планировала новую линию обороны для северных французских портов.

— Я слышал, когда был у Марвудов, что фронт прорван, — сказал доктор, — но эта история насчет того, будто немцы обстреливают Париж, кажется мне неправдоподобной. Даже если им удалось прорваться через наши окопы, они не ближе, чем в пятидесяти милях от Парижа, да и как могли бы они в такой короткий срок подвезти свою артиллерию настолько близко, чтобы снаряды долетали до города? Уверяю вас, девочки, по меньшей мере эта часть сообщения не может соответствовать действительности.

Такая точка зрения позволила им немного ободриться и помогла продержаться до вечера. А в девять часов наконец удалось дозвониться в город, и то, что удалось узнать, помогло продержаться до утра.

— Линия фронта прорвана только в одном месте, возле Сен-Квентина[114], — сказал доктор, повесив телефонную трубку, — и британские войска отступают в боевом порядке. Это не так уж плохо. А что касается снарядов, которые падают на Париж, они долетают с расстояния семидесяти миль… Стреляют какие-то удивительные дальнобойные орудия, которые немцы недавно изобрели и пустили в ход в начале этой операции. Вот и все, что известно на сегодня, и доктор Холланд говорит, это надежные сведения.

— Вчера это известие привело бы нас в ужас, — сказала Гертруда, — но по сравнению с тем, что мы слышали сегодня утром, кажется, что это почти хорошие новости. Но все же, — добавила она, пытаясь улыбнуться, — боюсь, я плохо буду спать в эту ночь.

— Во всяком случае, одному мы можем радоваться, мисс Оливер, дорогая, — сказала Сюзан. — Тому, что кузина София не заходила к нам сегодня. Ее — в довершение всех неприятностей — я просто не вынесла бы.

«Потрепаны, но не разбиты», — гласил заголовок в газете, вышедшей в понедельник, и Сюзан твердила про себя эту фразу, пока занималась своей обычной работой. Прорыв под Сен-Квентином удалось вовремя ликвидировать, но линия обороны союзников неумолимо отодвигалась назад с территорий, завоеванных в 1917 году ценой полумиллиона жизней. В среду заголовок заверил: «Британцы и французы сдерживают немецкие атаки», но отступление продолжалось. Отступают… отступают… и отступают! Где же конец? Неужели фронт снова будет прорван… на этот раз с катастрофическими последствиями?

В субботу заголовок сообщил: «Даже Берлин признает, что германское наступление остановлено», и в первый раз на той ужасной неделе обитатели Инглсайда осмелились перевести дух.

— Ну, одна неделя позади… начинаем новую, — решительно сказала Сюзан.

— Я чувствую себя, как заключенный на дыбе, когда ее перестали поворачивать, — сказала мисс Оливер Рилле, когда в пасхальное воскресенье они отправились в церковь. — Но с дыбы меня не сняли. Пытка может снова начаться в любую минуту.

— В прошлое воскресенье я сомневалась в том, что Бог с нами, — сказала Рилла, — но сегодня не сомневаюсь. Зло не может одержать победу. Дух на нашей стороне, и он сильнее плоти.

И все же ее вера еще не раз подверглась суровому испытанию в ту мрачную весну. Армагеддон не стал, как они прежде надеялись, делом нескольких дней. Он растянулся на недели и месяцы. Снова и снова Гинденбург наносил неожиданные, беспощадные удары, добиваясь пугающего, хоть и не решающего, успеха. Снова и снова военные обозреватели объявляли ситуацию крайне опасной. Снова и снова кузина София соглашалась с ними.

— Если войска Антанты отступят еще на три мили, война проиграна, — причитала она.

— А что, без этих трех миль британскому флоту негде будет развернуться? — насмешливо спросила Сюзан.

— По моему мнению, немцы довольно скоро будут в Париже, и более того, Сюзан Бейкер, они будут в Канаде.

— Но не в нашей провинции. Гунны никогда не вступят на остров Принца Эдуарда, пока я могу держать в руках вилы, — заявила Сюзан; выглядела она при этом — да и чувствовала себя — так, словно в самом деле была вполне способна без посторонней помощи истребить целую германскую армию. — Нет, София Крофорд, скажу тебе прямо, мне до смерти надоели твои мрачные предсказания. Я не отрицаю, что ошибки были. Немцы никогда не взяли бы снова Пашендаль, если бы там так и оставались захватившие его в прошлом году канадцы; и было глупо доверять тем португальцам на реке Лис[115]. Но это не причина для того, чтобы объявлять войну проигранной. Я не хочу ссориться с тобой, тем более в такое время, но наш боевой дух должен оставаться на высоте, и я намерена высказаться прямо и предупредить тебя, что если ты не можешь перестать пророчить несчастья, то тебе лучше оставаться дома и к нам не ходить.

Кузина София в глубоком возмущении отправилась домой переживать это публичное оскорбление и в следующие несколько недель не появлялась в кухне Сюзан, что, возможно, было к лучшему, так как эти недели оказались трудными: немцы продолжали атаковать то тут, то там, и казалось, что с каждым новым ударом под их контроль переходит очередной жизненно важный пункт линии обороны британцев. В один из дней в начале мая, когда солнце и ветер резвились в Долине Радуг, а кленовая роща стояла в золотисто-зеленом наряде, и гавань, вся голубая, была покрыта рябью и белыми барашками волн, пришли известия о Джеме.

Во время немецкой вылазки на канадском участке фронта — небольшой вылазки, настолько незначительной, что о ней даже не упоминалось в сводках военных действий, — лейтенант Джеймс Блайт, как сообщалось, был «ранен и пропал без вести».

— Я думаю, это даже хуже, чем если бы мы получили известие о его смерти, — простонала Рилла, почти не разжимая побелевших губ.

— Нет… нет, Рилла… «пропал без вести» оставляет пусть маленькую, но надежду, — убеждала ее Гертруда.

— Да… мучительную, изнуряющую надежду, которая никак не дает примириться с худшим, — сказала Рилла. — Ох, мисс Оливер… неужели нам придется жить недели и месяцы, не зная, жив Джем или мертв? Быть может, мы не узнаем этого никогда. Я… я не могу вынести этого… не могу. Сначала Уолтер… а теперь Джем. Это убьет маму… посмотрите на ее лицо, мисс Оливер, и вы это поймете. А Фейт… бедная Фейт… как она сможет это вынести?

Гертруда содрогнулась от мучительной душевной боли, но сказала мягко:

— Нет, это не убьет твою маму. Не такая она женщина. У нее есть мужество. К тому же она отказывается верить, что Джем погиб. Она будет надеяться до конца, и мы все должны делать то же самое. Можешь быть уверена, Фейт поступит именно так.

— Я не могу, — стонала Рилла. — Джем ранен… есть ли у него шанс выжить? Даже если немцы найдут его… мы знаем, как они обращаются с ранеными пленными. Я хотела бы надеяться, мисс Оливер… наверное, это помогло бы мне. Но, похоже, надежда во мне мертва. Я не могу надеяться, если нет оснований для надежды… а их нет.

Когда мисс Оливер ушла в свою комнату, а Рилла осталась лежать на залитой лунным светом кровати, в отчаянии молясь, чтобы Бог хоть немного укрепил ее дух, в комнату, словно мрачный призрак, вошла Сюзан и присела рядом с ней.

— Рилла, дорогая, не тревожься. Маленький Джем не убит.

— О, как вы можете верить в это, Сюзан?

— Потому что я знаю. Послушай, что я тебе скажу. Когда сегодня утром пришло это известие, я первым делом подумала про Понедельника. А вечером я, как только вымыла посуду после ужина и поставила тесто, сразу пошла на станцию. Понедельник сидел и ждал поезда, так же терпеливо, как всегда. Так вот, Рилла, дорогая, эта немецкая вылазка была четыре дня назад, в прошлый понедельник… и я спросила у начальника станции: «Вы могли бы сказать мне, выл этот пес или еще как-то волновался в понедельник вечером?» Он немного подумал и сказал: «Нет, ничего такого не было». — «Вы уверены? — уточнила я. — От вашего ответа зависит многое — больше, чем вы можете предположить!» — «Абсолютно уверен, — сказал он. — Я в понедельник всю ночь не ложился спать — кобыла у меня заболела — и не слыхал ни звука от этого пса. Я услышал бы, если бы что-нибудь было, потому как дверь конюшни все время была распахнута настежь, а его конура стоит прямо напротив!» Вот, Рилла, дорогая, именно это он мне сказал. А ты помнишь, как этот бедный пес выл всю ночь после битвы за Курселет. А ведь он любил Уолтера не так горячо, как любит Джема. Если он так оплакивал Уолтера, ты думаешь, он проспал бы ночь спокойно в своей конуре, после того как Джема убили? Нет, Рилла, дорогая, маленький Джем жив, и в этом ты можешь быть уверена. Если бы Джем погиб, Понедельник знал бы об этом, точно так же, как знал прежде о гибели Уолтера, и не стал бы ждать новых поездов.

Это было нелепо… и неразумно… и неправдоподобно. Но, несмотря на это, Рилла поверила; и миссис Блайт поверила; и даже доктор, хоть и слегка улыбнулся притворно-насмешливой улыбкой, почувствовал, как его отчаяние сменилось странной уверенностью; и, как ни казалось это глупо или нелепо, все они ободрились и набрались смелости, чтобы продолжать ждать и надеяться, только потому, что верный маленький песик на гленской железнодорожной станции по-прежнему ожидал возвращения своего хозяина.

Сюзан была очень огорчена, когда в ту весну на ее глазах распахали и засадили картофелем великолепный старый инглсайдский газон. Однако она не роптала даже из-за того, что пришлось пожертвовать ее любимой клумбой пионов. Но, когда правительство приняло Закон о переходе на летнее время[116], Сюзан отказалась подчиниться. Существовала Высшая Сила, более значительная, чем коалиционное правительство, и этой Силе Сюзан присягала на верность.

— Вы считаете, это правильно вмешиваться в порядок, установленный Всевышним? — с негодованием спрашивала она доктора.

Оставшийся непреклонным доктор заявил, что закон нужно соблюдать, и все часы в Инглсайде были переведены вперед. Но доктор не мог распоряжаться маленьким будильником Сюзан.

— Я купила его на свои собственные деньги, миссис докторша, дорогая, — решительно заявила она, — и он будет по-прежнему показывать Божье время, а не борденовское.

Так что Сюзан вставала и ложилась по «Божьему времени»; по нему же она и работала. Правда, на стол ей, против ее воли, приходилось подавать по борденовскому времени, и по нему же — что было верхом оскорбления — ходить в церковь. Но молитву она читала по своим часам, и кур кормила по ним; так что в ее взгляде, когда она смотрела на доктора, всегда было скрытое торжество. По меньшей мере тут она взяла над ним верх.

— Луна с Бакенбардами очень доволен этим летним временем, — сказала она ему однажды вечером. — И это вполне естественно, так как, насколько я понимаю, все это немецкие выдумки. Я тут недавно слышала, что он чуть не лишился всего своего урожая пшеницы. На прошлой неделе коровы Уоррена Мида проломили изгородь и зашли на его поле — это было в тот самый день, когда немцы захватили Шемен-де-дам, что могло быть простым совпадением… а могло и не быть, — и принялись там мародерствовать. А миссис Клоу, жена Дика Клоу, случайно увидела это из своего чердачного окна. Сначала у нее не появилось никакого желания сообщить о происходящем мистеру Прайору. Она рассказывала мне, что просто наслаждалась видом коров, пасущихся в его пшенице. Она чувствовала, что это будет ему справедливым возмездием. Но вскоре ей пришло в голову другое соображение: урожай пшеницы — дело большой важности, и лозунг «экономь и помогай фронту» означает, что этих коров следует выставить с поля. Так что она спустилась в гостиную и позвонила Луне. Вместо благодарности она услышала от него что-то довольно странное. Она не решается утверждать, что это было ругательство, так как никогда нельзя быть уверенной в том, что слышишь по телефону; впрочем, свое мнение на этот счет у нее есть, и у меня тоже… но высказывать его я не стану, так как вижу, что к нам идет мистер Мередит, а Луна — один из церковных старост, так что мы должны быть осмотрительны.

— Ищете в небе новую звезду? — спросил мистер Мередит, подходя к мисс Оливер и Рилле, которые, глядя в небо, стояли среди зацветающего картофеля.

— Да… мы нашли ее… вон, смотрите, она прямо над верхушкой самой высокой старой сосны.

— Как это удивительно, что мы смотрим на что-то, что случилось три тысячи лет назад! — сказала Рилла. — Астрономы считают, что именно тогда произошло столкновение крупных масс материи, в результате которого появилась эта новая звезда.

— Даже в сравнении с этим событием, заставляющим видеть мир в правильной перспективе звездных систем, мне не кажется незначительным тот факт, что немцы снова на расстоянии лишь одного броска от Парижа, — с беспокойством отозвалась Гертруда.

— Пожалуй, я хотел бы быть астрономом, — мечтательно сказал мистер Мередит, глядя на звезду.

— Можно, должно быть, найти в этом занятии какое-то странное удовольствие, — согласилась мисс Оливер, — неземное удовольствие, во всех смыслах этого слова. Я хотела бы, чтобы среди моих друзей были астрономы.

— Только вообразите! Обсуждать секреты небесных светил! — засмеялась Рилла.

— Интересно, насколько глубоко интересуют астрономов земные дела? — задумался доктор. — Возможно, те люди, которые занимаются изучением каналов на Марсе, не стали бы особенно болезненно реагировать на сообщения о захвате и потере нескольких ярдов окопов на Западном фронте.

— Я где-то читал, — сказал мистер Мередит, — что Эрнест Ренан[117] написал одну из своих книг в осажденном Париже в 1870 году и, по его словам, получил очень большое удовольствие от работы над ней. Я полагаю, его можно назвать человеком с подлинно философским подходом к жизни.

— Я также читала, — добавила мисс Оливер, — будто незадолго до своей смерти он сказал, что сожалеет лишь об одном: смерть не позволит ему увидеть, чем займется в жизни этот «крайне интересный молодой человек, германский император». Интересно, если бы Эрнест Ренан мог бы появиться сегодня на земле и увидеть, что сделал этот «крайне интересный молодой человек» с любимой Францией Ренана, не говоря уже об остальном мире, была бы его философская отрешенность от мирской суеты столь же полной, как в 1870 году?

«А я хотела бы знать, где в этот вечер Джем», — подумала Рилла, на которую вдруг с жестокой силой нахлынули воспоминания.

Прошло больше месяца с тех пор, как поступило сообщение о том, что Джем пропал без вести. Несмотря на все усилия, больше ничего узнать о нем не удалось. Почта принесла два или три его письма, написанные еще до той роковой немецкой вылазки, а после этого — полное молчание. То немцы снова были на Марне, придвигаясь все ближе и ближе к Парижу; то ходили слухи о предстоящем австрийском наступлении на Пьяве. Рилла, с тоской на сердце, отвернулась от новой звезды. Это был один из тех моментов, когда надежда и мужество совершенно покинули ее… когда она чувствовала, что не сможет больше прожить и дня. Если бы только они знали, что случилось с Джемом! Можно мужественно встретить все, о чем точно знаешь. Но трудно сохранять силу духа, когда тебя осаждают страх, сомнения, неизвестность. Если бы Джем был жив, он, наверняка, подал бы весточку о себе. Должно быть, его больше нет в живых. Только… они никогда не узнают об этом… они никогда не будут уверены в этом до конца; а Понедельник будет ждать заветного поезда, пока не умрет от старости. Понедельник был всего лишь несчастным, верным, страдающим от ревматизма маленьким песиком, который знал о судьбе своего хозяина ничуть не больше, чем все остальные.

В ту ночь Рилла долго не могла уснуть. Когда она проснулась, в ее комнате сидела Гертруда — встречала, высунувшись из окна, таинственный серебряный рассвет. Ее красивый, необычный профиль, оттененный зачесанными назад густыми черными волосами, отчетливо вырисовывался на бледном золоте восточного неба. Рилла вспомнила, как Джем всегда восхищался линиями лба и подбородка мисс Оливер, и содрогнулась. Все, что напоминало ей о Джеме, теперь причиняло невыносимую боль. Смерть Уолтера оставила в ее сердце страшную рану. Но это была чистая рана, и пусть медленно, но она заживала, как заживают такие раны, хотя рубец остается навсегда. Но пытка, которой стало исчезновение Джема, была совсем другой раной: в ней был яд, не дававший ей затянуться. Сменяющие друг друга надежда и отчаяние, бесконечное, ежедневное ожидание письма, которое так и не приходило… которое, возможно, не придет никогда… газетные статьи о жестоком обращении немцев с пленными… мучительные догадки относительно ранения Джема… выносить это становилось все тяжелее.

Гертруда обернулась. В ее глазах был странный блеск.

— Рилла, я видела новый сон.

— О нет… нет, — вскрикнула Рилла, съеживаясь.

Сны мисс Оливер всегда предвещали беду.

— Рилла, это был хороший сон. Слушай… мне снилось, как и четыре года назад, что я стою на ступенях веранды и смотрю вниз, на Глен. И он все еще покрыт волнами, которые плескались у самых моих ног. Но, пока я смотрела, волны начали отступать… они отступали так же стремительно, как четыре года назад набегали… отступали все дальше и дальше к заливу; и Глен уже лежал передо мной, прекрасный и зеленый, и над Долиной Радуг появилась радуга… радуга, играющая такими великолепными красками, что она ослепила меня… и я проснулась. Рилла… Рилла… это поворотный момент.

— Хотела бы я верить этому, — вздохнула Рилла.

воскликнула Гертруда, почти весело. — Говорю тебе, у меня нет никаких сомнений.

Однако, несмотря на появившиеся через несколько дней известия о блестящей победе итальянцев на Пьяве, сомнения все же не раз появлялись у Гертруды в последовавший за этим тяжелый месяц; а когда в середине июля немцы снова перешли через Марну, отчаяние нахлынуло на нее с новой силой. Как все они чувствовали, бесполезно было рассчитывать, что чудо Марны повторится.

Но оно повторилось: опять, как в 1914 году, именно на Марне события приняли новый оборот. Французские и американские войска нанесли неожиданный, сокрушительный удар по незащищенным флангам противника и, с почти непостижимой быстротой, как во сне, сам характер войны резко изменился.

— Войска Антанты одержали две громадные победы! — сообщил доктор, вернувшись домой с почты двадцатого июля.

— Это начало конца войны… я чувствую это… чувствую… — сказала миссис Блайт.

— Слава Богу! — воскликнула Сюзан, молитвенно складывая дрожащие руки, но затем добавила чуть слышно: — Но это не вернет нам наших мальчиков.

Тем не менее она вышла во двор и подняла флаг — в первый раз со дня падения Иерусалима. Когда флаг развернулся на ветру и гордо заколыхался над ее головой, Сюзан подняла руку и отсалютовала ему — когда-то она видела, как это делал Ширли.

— Каждый из нас чем-то пожертвовал, чтобы ты продолжал реять над нами, — сказала она. — Четыреста тысяч наших мальчиков ушли на фронт… пятьдесят тысяч из них погибли. Но… ты стоишь этого!

Ветер трепал ее седые волосы, закидывая их ей на лицо, а клетчатый полотняный передник, прикрывавший всю ее костлявую фигуру, был выкроен с мыслью не о красоте, но об экономии; однако почему-то именно в эту минуту Сюзан выглядела внушительно. Она была одной из тех женщин — смелых, несгибаемых, терпеливых, мужественных, — которые сделали победу возможной. В ее лице все они салютовали символу, за который сражались на фронте самые близкие и дорогие им люди. Об этом думал доктор, когда смотрел на нее с порога открытой двери.

— Сюзан, — сказал он, когда она обернулась, чтобы снова войти в дом, — с самого начала до самого конца этой истории вы были молодчиной!

Когда поезд остановился на маленьком полустанке Миллуорд, Рилла и Джимс стояли на задней площадке своего вагона. В этот августовский вечер, жаркий и душный, в переполненном пассажирами поезде было нечем дышать. Никто никогда не понимал, зачем вообще поезда останавливаются на этом полустанке. Никто никогда не видел, чтобы кто-нибудь выходил там или садился в поезд. Лишь один дом находился на расстоянии меньше четырех миль от этой крошечной платформы, вокруг которой тянулись пустоши, где росли лишь черника да маленькие елочки.

Рилла ехала в Шарлоттаун, где собиралась провести ночь у подруги, чтобы на следующий день сделать покупки по поручению Красного Креста. Джимса она взяла с собой отчасти потому, что не хотела обременять Сюзан или маму заботами о нем, а отчасти из-за жадного желания проводить с ним как можно больше времени, прежде чем им придется расстаться навсегда. Незадолго до этого она получила письмо от Джеймса Андерсона: он был ранен и лежал в госпитале. В письме говорилось, что вернуться на фронт он уже не сможет и, как только выйдет из госпиталя, сразу вернется домой, чтобы забрать Джимса.

Поэтому Рилла была печальна… и к тому же встревожена. Она горячо любила Джимса и, в любом случае, остро переживала бы из-за предстоящей разлуки с ним; но, если бы Джеймс Андерсон был другого рода человеком и мог обеспечить ребенку хорошие условия жизни, ей было бы не так тяжело. Однако перспектива отдать Джимса кочующему с места на место, непрактичному, безответственному отцу, каким бы положительным и добросердечным он ни был — а она знала, что Джеймс Андерсон, действительно, был положительным и добросердечным, — представлялась Рилле совсем не радостной. Нельзя было даже рассчитывать на то, что Андерсон останется жить в Глене. Ничто не связывало его с этими местами, так что он мог даже пожелать вернуться в Англию. Возможно, она больше никогда не увидит своего милого, жизнерадостного маленького Джимса, которого так заботливо воспитывала. Какой окажется его судьба при таком отце? Рилла собиралась попросить Джеймса Андерсона оставить Джимса ей, но, судя по его письму, надежд на то, что он согласится, было мало.

«Если бы только его отец остался в Глене, где я могла бы наблюдать за Джимсом и часто брать его к себе, я бы так не беспокоилась, — размышляла она. — Но я предчувствую, что они здесь не останутся… и для Джимса все сложится ужасно неблагоприятно. А ведь он такой сообразительный малыш… у него, что ни говори, есть честолюбие… и он не ленив. Но у его отца никогда не будет ни цента, чтобы помочь сыну получить образование или начать свое дело. Джимс, мой малыш военного времени, что же будет с тобой?»

Джимса в этот момент ничуть не заботило, что будет с ним. Он радостно следил за проделками полосатого бурундучка, резвившегося на крыше полустанка. Когда поезд тронулся, Джимс торопливо подался вперед, чтобы в последний раз взглянуть на мохнатого проказника, и отпустил руку Риллы. Она была глубоко погружена в размышления о том, что ждет Джимса в будущем, а потому совсем забыла следить за тем, что происходит с ним в настоящем. А произошло то, что Джимс потерял равновесие, полетел головой вперед прямо через узкий дощатый настил платформы полустанка и приземлился за ней в зарослях больших папоротников.

Рилла взвизгнула и от ужаса совершенно потеряла голову. Она спрыгнула на нижнюю ступеньку вагона и соскочила с поезда. К счастью, он все еще шел сравнительно медленно, и, также к счастью, у Риллы хватило здравого смысла прыгнуть в направлении его хода; тем не менее она упала и беспомощно растянулась под насыпью в канаве, заросшей золотарником и кипреем.

Никто не видел, что произошло, и поезд, быстро проехав поворот, помчался дальше по пустоши. Ошеломленная падением, но невредимая, Рилла поднялась на ноги, выкарабкалась из канавы и, как безумная, пронеслась на другой конец платформы, ожидая найти Джимса мертвым или разбившимся. Но Джимс, если не считать нескольких синяков и большого испуга, никак не пострадал. Он был так напуган, что даже не заплакал, но Рилла, обнаружив, что он жив и здоров, отчаянно зарыдала.

— Пвотивный поезд, — с отвращением заметил Джимс. — И Бог пвотивный, — добавил он, бросив сердитый взгляд на небо.

Рыдающая Рилла засмеялась, так что ее состояние стало очень напоминать то, которое ее отец назвал бы приступом истерии. Но она сумела совладать с собой прежде, чем истерика смогла лишить ее способности сделать это.

— Рилла Блайт, мне стыдно за тебя. Немедленно возьми себя в руки. Джимс, нельзя говорить такие слова.

— Бог сбвосил меня с поезда, — упрямо заявил Джимс. — Ведь кто-то меня сбвосил. Ты не сбвасывала. Значит, это был Бог.

— Нет. Ты упал потому, что отпустил мою руку и слишком сильно наклонился вперед. Я предупреждала тебя. Так что ты упал по своей собственной вине.

Джимс внимательно посмотрел на нее, чтобы убедиться, что она говорит серьезно, а затем, снова взглянув на небо, сказал небрежно:

— Тогда, Бог, извини.

Рилла тоже окинула взглядом небо. Его вид ей не понравился: с северо-запада надвигалась тяжелая грозовая туча. Что же делать? Никакого другого вечернего поезда не было: дополнительный девятичасовой ходил только по субботам. Смогут ли они добраться до дома Ханны Брустер, за две мили от этого полустанка, прежде чем начнется гроза? Рилла подумала, что одна добралась бы туда довольно легко, но с Джимсом… это было совсем другое дело. Выдержат ли такой долгий путь его маленькие ножки?

— Придется попробовать, — сказала Рилла в отчаянии, — другого выхода нет. — Мы могли бы, конечно, переждать грозу под навесом платформы, но, возможно, дождь будет идти всю ночь, да и тьма тут будет кромешная. А если нам удастся добраться до Ханны, она приютит нас на ночь.

Ханна Брустер, когда она еще была Ханной Крофорд, жила в Глене и ходила в школу вместе с Риллой. Тогда они дружили, хотя Ханна была на три года старше. Она вышла замуж очень рано и переехала с мужем в Миллуорд. Жилось ей нелегко: тяжелая работа, малыши, не слишком работящий муж, так что Ханна редко ездила повидаться со своими прежними гленскими соседями. Рилла навестила ее лишь один раз, вскоре после ее замужества, но это было несколько лет назад, и с тех пор они не виделись. Однако Рилла знала, что они с Джимсом всегда будут желанными гостями и получат приют в доме розовощекой, доброй, щедрой Ханны.

Первую милю они одолели бодро, но вторая оказалась тяжелее. Дорога, которой редко пользовались, была неровной и изрытой глубокими колеями. Джимс так устал, что последние полмили Рилле пришлось нести его на руках. Она добралась до фермы Брустеров почти обессиленная и со вздохом облегчения поставила Джимса на дорожку возле дома. С неба, затянутого черными тучами, начинали падать первые тяжелые капли дождя, и раскаты грома раздавались совсем близко. И тут ее ждало неприятное открытие. Шторы были задернуты, двери заперты на замок. Очевидно Брустеров не было дома. Рилла подбежала к маленькому амбару. Он тоже был заперт. И никакого другого места, где они с Джимсом могли бы укрыться! У маленького выбеленного домика не было ни крыльца, ни веранды. Уже почти стемнело, и положение казалось отчаянным.

— Мы укроемся в доме, даже если для этого мне придется разбить окно, — сказала Рилла решительно. — Сама Ханна захотела бы, чтобы я так поступила. Она была бы очень огорчена, если бы узнала, что я пришла к ее дому, чтобы укрыться от грозы, и не смогла попасть внутрь.

К счастью, по-настоящему ломать ничего не пришлось. Кухонное окно подалось довольно легко. Рилла подсадила Джимса на подоконник, а затем влезла сама — в ту самую минуту, когда буря принялась бушевать вокруг самого дома.

— Ой, смотви, сколько осколков гвома! — в восторге закричал Джимс.

Рилла закрыла окно, не без труда отыскала лампу и зажгла ее. Они были в очень уютной маленькой кухне. С одной стороны к ней примыкала аккуратно прибранная, хорошо меблированная гостиная, а с другой — буфетная, полная, как выяснилось, разных запасов.

— Я собираюсь расположиться здесь как дома, — сказала Рилла. — Я знаю, Ханна захотела бы, чтобы именно так я и поступила. Я приготовлю что-нибудь для Джимса и для себя, чтобы мы могли перекусить, а потом, если дождь не прекратится и никто не вернется домой, я просто поднимусь наверх, в комнату для гостей, и лягу в постель. Самое важное в чрезвычайной ситуации — не терять голову. Если бы я не растерялась, увидев, как Джимс выпал из поезда, я бросилась бы в вагон и заставила бы кого-нибудь дернуть стоп-кран. Тогда я не оказалась бы в таком затруднительном положении. Но раз я в него попала, постараюсь выйти из него с честью.

— Дом, — добавила она, оглядывая кухню и гостиную, — обставлен гораздо лучше, чем когда я была здесь прежде. Разумеется, Ханна и Тед тогда только начинали вести свое хозяйство. Но почему-то мне казалось, что Тед не слишком зажиточный человек. Должно быть, дела у него идут лучше, чем я предполагала, раз семья может позволить себе такую мебель. Я ужасно рада за Ханну.

Гроза прошла, но дождь продолжал лить как из ведра. В одиннадцать Рилла решила, что домой на ночь никто из хозяев уже не вернется. Джимс уснул на диване; она перенесла его наверх, в комнату для гостей, и положила на постель. Потом она разделась сама, надела ночную рубашку, которую нашла в комоде возле умывальника, и, сонная, влезла в кровать, простыни на которой приятно пахли лавандой. Она была такой усталой после своих приключений и физических усилий, что даже необычность ситуации, в которой она оказалась, не помешала ей уснуть. Через несколько минут она уже крепко спала.

Рилла проспала до восьми утра следующего дня, а в восемь внезапно проснулась, вздрогнув от неожиданности, когда кто-то произнес грубым, резким голосом:

— Эй, вы двое, проснитесь. Я хочу знать, что это значит.

Рилла, как было приказано, быстро проснулась. В комнате стояли трое — один из них мужчина, — и все они были ей совершенно незнакомы. Мужчина был крупным малым с пышной черной бородой и сердитым пристальным взглядом. Рядом с ним стояла женщина, — высокая, худая, угловатая особа, с ярко-рыжими волосами и в неподдающейся описанию шляпе. Она выглядела даже еще более сердитой и удивленной, чем мужчина, — если такое было возможно. На заднем плане присутствовала еще одна женщина — очень маленькая старая леди, которой явно было не меньше восьмидесяти. Несмотря на миниатюрность, она поражала своей внешностью: одетая во все черное, со снежно-белыми волосами и живыми, черными как уголь глазами на мертвенно-бледном лице. Она была изумлена не меньше своих спутников, но, как почувствовала Рилла, смотрела совсем не сердито. Рилла также осознала, что произошла какая-то ошибка… ужасная ошибка. Затем мужчина сказал, еще грубее, чем прежде:

— Ну, хватит. Кто ты и что тебе тут нужно?

Рилла приподнялась на локте — она выглядела и чувствовала себя совершенно сбитой с толку и растерянной. Ей было слышно, как старая черно-белая леди на заднем плане тихонько посмеивается. «Она, должно быть, настоящая, — подумала Рилла. — Уж такая мне, наверняка, не приснилась бы». Вслух она, почти задыхаясь, произнесла:

— Разве это не ферма Теодора Брустера?

— Нет, — сказала рыжеволосая женщина; это были ее первые слова, — это наша ферма. Мы купили ее у Брустеров прошлой осенью. Они переехали в Гринвейл. Наша фамилия — Чапли.

Бедная Рилла снова упала на подушку; ее охватил ужас.

— Прошу прощения, — сказала она. — Я… я… думала, что здесь живут Брустеры. Миссис Брустер — моя знакомая. Я Рилла Блайт… дочь доктора Блайта из Глена св. Марии. Я… я ехала в город с моим… моим… этим мальчиком… и он выпал из поезда… и я выпрыгнула следом за ним… и никто этого не видел. Я знала, что мы не сможем добраться домой до ночи, а надвигалась буря… так что мы пришли сюда и, когда обнаружили, что никого нет дома… мы… мы… просто влезли в окно и… и… расположились как дома.

— Оно и видно, — сказала рыжеволосая женщина саркастически.

— Басни! — фыркнул мужчина.

— Мы не вчера родились! — добавила рыжеволосая.

Мадам Черно-Белая не сказала ничего; но, когда другие двое произносили свои любезные замечания, она почти сложилась пополам в конвульсиях беззвучного смеха, покачивая головой из стороны в сторону и взмахивая руками.

Рилла, уязвленная враждебным отношением супругов Чапли, мгновенно вернула себе самообладание, но потеряла хладнокровие. Она села в постели и сказала самым высокомерным тоном:

— Не знаю, когда вы родились и где, но, должно быть, в тех местах прививают очень странные манеры. Если вы будете так любезны, чтобы покинуть мою комнату… э-э… эту комнату… и дать мне возможность встать и одеться, я не буду более злоупотреблять вашим гостеприимством. — Рилла говорила с убийственным сарказмом. — И я щедро заплачу вам за еду, которую мы съели, и за ночлег.

Черно-белое видение на заднем плане сделало движение руками, словно аплодируя, но не произвело никакого звука. Возможно, мистер Чапли был испуган тоном Риллы… или его смягчило упоминание о деньгах; во всяком случае, заговорил он более вежливо.

— Что ж, согласен. Если расплатитесь, то все в порядке.

— Ничего она тебе платить не будет, — сказала мадам Черно-Белая удивительно четко, решительно и повелительно. — Если тебе не стыдно за себя, Роберт Чапли, у тебя есть теща, которой стыдно за тебя. Ни с одного гостя не спросят плату за еду и жилье в доме, где живет миссис Матильда Питман. Запомни, что, хоть я и утратила прежнее положение в обществе, я еще не совсем забыла о приличиях. Я знала, что ты скопидом, когда Амелия за тебя выходила, и ты сделал ее такой же скупердяйкой. Но миссис Матильда Питман давно здесь хозяйка, и миссис Матильда Питман хозяйкой останется. Так вот, Роберт Чапли, выходи-ка отсюда и дай этой девушке одеться. А ты, Амелия, иди вниз и приготовь ей завтрак.

Никогда в жизни Рилле еще не доводилось видеть такой безропотной покорности, как та, с которой двое больших людей подчинились этой миниатюрной женщине. Они вышли, не выразив протеста ни словом, ни взглядом. Когда дверь за ними закрылась, миссис Матильда Питман беззвучно рассмеялась — да так, что даже затряслась от смеха.

— Забавно, правда? — сказала она. — Я, как правило, позволяю им дойти до последней черты, но иногда мне все же приходится их осаживать, и тогда я делаю это рывком. Они не смеют мне перечить, так как у меня изрядное состояние, и они боятся, что я не завещаю им его целиком. Так оно и будет. Кое-что я им оставлю, но не все, просто чтобы их позлить. Я еще не решила, на что завещать эти деньги, но скоро мне придется принять решение, так как после восьмидесяти дни человека уже сочтены. Ну, одевайся и не торопись, моя дорогая, а я спущусь и присмотрю за этими противными сквалыгами. Какой красивый ребенок! Твой братишка?

— Нет, это солдатский младенец, за которым я ухаживаю, так как его мать умерла, а отец на фронте, — ответила Рилла негромко.

— Солдатский младенец! Хм! Ну, мне лучше улизнуть поскорее, пока он не проснулся, а то, наверное, заревет, когда меня увидит. Детям я не нравлюсь… никогда не нравилась. Не помню, чтобы какой-нибудь малыш когда-нибудь подошел ко мне по собственному желанию. У меня никогда своих детей не было. Амелия — моя приемная дочь. Что ж, я была избавлена от кучи хлопот. Если я не нравлюсь детишкам, они не нравятся мне, так что мы квиты. Но ребенок, в самом деле, очень красивый.

В этот самый момент Джимс проснулся. Он открыл большие темные глаза и, не мигая, уставился на миссис Матильду Питман. Потом он сел, заулыбался так, что на его щеках появились восхитительные ямочки, и сказал очень выразительно, обращаясь к Рилле:

— Квасивая тетенька, Вилла, квасивая тетенька!

Миссис Матильда Питман улыбнулась. Даже те, кому за восемьдесят, неравнодушны к похвалам.

— Говорят, что устами младенцев и глупцов глаголет истина, — сказала она. — В молодости мне часто делали комплименты… но их слышишь все реже, когда доживешь до моего возраста. Я ни одного уже много лет не получала. А этот комплимент очень приятный. Но уж поцеловать-то меня ты, проказник, я думаю, не захочешь.

И тогда Джимс сделал нечто совершенно удивительное. Он был довольно сдержанным малышом и скупым на поцелуи даже по отношению к обитателям Инглсайда. Но тут он, без единого слова, вскочил на ноги на матрасе — пухленький, маленький, в одной лишь нижней рубашонке, — подбежал к изножью кровати, с размаху обнял миссис Матильду Питман за шею и в дополнение к своим медвежьим объятиям три или четыре раза от души, сочно чмокнул ее в щеку.

— Джимс! — запротестовала Рилла, ошеломленная его дерзостью.

— Не мешай ему, — распорядилась миссис Матильда Питман. — Ну до чего ж приятно видеть кого-то, кто меня не боится. Меня все боятся… и ты боишься, хоть и пытаешься это скрыть. А почему? Конечно, Роберт и Амелия боятся потому, что я их нарочно запугиваю. Но другие люди тоже всегда боятся… как бы вежлива с ними я ни была. Ты собираешься оставить этого ребенка у себя?

— Боюсь, что нет. Скоро вернется домой его отец.

— А человек-то он хороший? Отец, я хочу сказать…

— Ну… он добрый и отзывчивый… но он беден… и боюсь, бедным и останется, — запинаясь, объяснила Рилла.

— Понимаю… непрактичный… не может ни заработать, ни накопить. Ну, я подумаю… я подумаю. Есть у меня идея. Хорошая идея… и вдобавок заставит Роберта и Амелию передернуться. Хотя, заметь, что и сам ребенок мне нравится, так как меня не боится. О таком малыше стоит позаботиться. Ну, одевайся, как я тебе велела, и спускайся в кухню, когда будешь готова.

После падения и утомительного пешего перехода накануне вечером у Риллы ныло все тело, но она постаралась поскорее одеться сама и одеть Джимса. Когда она спустилась в кухню, на столе уже стоял горячий завтрак. Мистера Чапли нигде не было видно, а миссис Чапли с мрачным видом нарезала хлеб. Миссис Матильда Питман сидела в кресле и вязала серый солдатский носок. На голове у нее по-прежнему был капор, а на лице торжествующее выражение.

— Садитесь к столу, милые мои, и хорошенько позавтракайте, — распорядилась она.

— Я не голодна, — сказала Рилла почти умоляюще. — Думаю, я и есть-то не смогу. И нам пора отправляться на станцию. Скоро придет утренний поезд. Пожалуйста, извините меня и отпустите нас… я возьму только кусок хлеба с маслом для Джимса.

Миссис Матильда Питман игриво погрозила Рилле вязальной спицей.

— Садись и позавтракай, — сказала она. — Миссис Матильда Питман тебе приказывает! Все слушаются миссис Матильду Питман… даже Роберт с Амелией.

Рилла подчинилась. Она села за стол и — таким могучим было влияние гипнотического взгляда миссис Матильды Питман — позавтракала не без аппетита. Покорная Амелия не проронила ни слова; миссис Матильда Питман тоже не говорила, но усердно вязала, посмеиваясь про себя. Когда Рилла позавтракала, миссис Матильда Питман свернула свое вязанье.

— Теперь можешь идти, если хочешь, — сказала она, — но тебе совсем необязательно уходить. Можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, а я заставлю Амелию готовить для тебя.

Независимая мисс Блайт, которую группа недоброжелателей из числа членов молодежного Красного Креста обвиняла в деспотичности и стремлении «всеми командовать», чувствовала себя совершенно подавленной благоговейным страхом.

— Спасибо, — сказала она кротко, — но нам действительно нужно идти.

— Ну, тогда, — сказала миссис Матильда Питман, распахивая дверь, — экипаж для вас готов. Я сказала Роберту, что он должен запрячь лошадь и отвезти вас на станцию. Обожаю заставлять Роберта что-нибудь делать. Это почти единственное развлечение, какое у меня осталось. Мне уже за восемьдесят, и большинство занятий потеряли для меня свое очарование, кроме одного — командовать Робертом.

Перед дверью домика на переднем сиденье щеголеватого экипажа сидел Роберт. Он, должно быть, слышал все, что сказала его теща, до единого слова, но не подал вида.

— Я очень хочу, — сказала Рилла, собирая остатки храбрости, — чтобы вы позволили мне… ох… ах… — тут она снова дрогнула под взглядом миссис Матильды Питман, — возместить вам… за… за…

— Миссис Матильда Питман уже сказала… и сказала серьезно… что не берет платы с незнакомцев, которых принимает у себя, а также не позволяет делать этого другим, живущим с ней под одной крышей, как бы им того ни хотелось в силу их природной скупости. Поезжай в город и не забудь навестить меня в следующий раз, когда тебе будет по пути. Не бойся ничего. Да ты не из трусливых, должна признать, учитывая то, как ты сегодня утром поставила Роберта на место. Мне нравится твоя дерзость. Большинство теперешних девушек — такие робкие, пугливые существа. Когда я была девушкой, я не боялась ничего и никого. Смотри, хорошенько заботься об этом мальчугане. Это необычный ребенок. И заставь Роберта объезжать все лужи на дороге. Я не хочу, чтобы этот новенький экипаж был весь забрызган грязью.

Они выехали. Джимс посылал миссис Матильде Питман воздушные поцелуи, пока мог видеть ее, и миссис Матильда Питман махала ему в ответ своим вязаньем. За всю дорогу до станции Роберт не произнес ни слова — ни доброжелательного, ни сердитого, — но о лужах не забывал. Рилла вежливо поблагодарила его, когда вылезла из экипажа у платформы миллуордского полустанка. В ответ Роберт лишь что-то проворчал и, развернув лошадь, направился домой.

— Ну… — Рилла перевела дух, — я должна постараться снова стать прежней Риллой Блайт. Эти последние несколько часов я была кем-то другим… точно не знаю кем… каким-то творением этой необыкновенной старой женщины. Думаю, она меня загипнотизировала. Вот это приключение! Стоит написать о нем мальчикам.

И она вздохнула, с горечью вспомнив, что написать теперь можно только Джерри, Кену, Карлу и Ширли. Джем… который сумел бы по достоинству оценить миссис Матильду Питман… где же он?

«4 августа 1918 г.

Прошло четыре года с той ночи, когда мы танцевали на маяке… четыре года войны. А кажется, что времени прошло в три раза больше. Тогда мне было пятнадцать. Теперь мне девятнадцать. Тогда я надеялась, что эти четыре года будут самыми восхитительными в моей жизни, а они оказались годами войны — годами страха, горя, тревоги, — но я смиренно надеюсь, что они стали годами моего духовного роста.

Сегодня, проходя через переднюю, я услышала, как мама говорила с папой обо мне. Я не собиралась подслушивать (я просто не могла не слышать ее слов, пока проходила через переднюю и поднималась по лестнице), так что, вероятно, именно поэтому услышала то, чего, согласно пословице, никогда не слышат те, кто подслушивает, — похвалы в мой адрес. И так как хвалила меня мама, я хочу записать ее слова здесь, в моем дневнике, чтобы утешаться ими, когда я падаю духом и кажусь сама себе тщеславной, себялюбивой, слабой и никчемной.

«Рилла удивительно изменилась к лучшему за эти прошедшие четыре года. Прежде она была таким легкомысленным созданием. Теперь она превратилась в ответственную, взрослую девушку, и это большое утешение для меня. Нэн и Ди постепенно отдалились от меня — они так редко бывают дома в последние годы, — но Рилла становится мне все ближе и ближе. Мы с ней добрые подруги. Не знаю, Гилберт, как я пережила бы эти ужасные годы без нее».

Вот, это слово в слово то, что сказала мама… и я так рада… и горда… и полна смирения! Чудесно, что мама так думает обо мне… но я не вполне заслуживаю ее похвал. Я совсем не такая положительная и сильная. Бессчетное количество раз я чувствовала себя сердитой и нетерпеливой, и несчастной, и павшей духом. Это мама и Сюзан — главная опора семьи. Но, думаю, я тоже немного помогла им, и это меня очень радует.

С фронта все время приходят хорошие новости. Французы и американцы отбрасывают немцев все дальше и дальше. Иногда мне не верится, что это долго продлится… после почти четырех лет страшных катастроф не может не возникнуть ощущения неправдоподобности этих непрерывных успехов. Мы радуемся им, но не шумно. Сюзан больше не спускает флаг, но мы спокойно занимаемся своими делами. Слишком высокая цена заплачена за победы на фронте, чтобы можно было ликовать. Мы просто счастливы, что она заплачена не напрасно.

От Джема по-прежнему ни слова. Мы надеемся на лучшее… просто потому, что не смеем не надеяться. Но бывают часы, когда мы все чувствуем — хотя никогда в этом не признаемся, — что надеяться глупо. Такие часы бывают у нас все чаще и чаще с каждой неделей. И возможно, мы никогда не узнаем правду. Это самая ужасная мысль из всех. Не знаю, как выносит ее Фейт. Судя по ее письмам, она ни на миг не теряет надежды, но, должно быть, и у нее, как у всех нас, бывают мрачные часы сомнения.

— «Ветров холодных и небес угрюмых день печальный»[119], — процитировала Рилла в один из воскресных дней… а точнее, шестого октября. Было так холодно, что в гостиной пришлось зажечь камин, и веселые языки пламени делали все, что могли, чтобы развеять общее уныние, которое наводила погода. — Больше похоже на ноябрь, чем на октябрь… а ноябрь — такой отвратительный месяц.

В гостиной сидели кузина София, снова великодушно простившая Сюзан, и миссис Клоу, которая, как правило, не ходила в гости по воскресеньям, но заглянула в Инглсайд в этот день, чтобы одолжить у Сюзан ее мазь от ревматизма — так было дешевле, чем обращаться за мазью к доктору.

— Боюсь, зима будет ранней, — мрачно заметила кузина София. — Ондатры строят себе ужасно большие дома вокруг пруда, а это верный признак ранних морозов… Ну и ну, до чего ж этот ребенок вырос! — И кузина София вздохнула, словно сожалела о том, что дети растут. — Когда вы ждете возвращения его отца?

— На следующей неделе, — сказала Рилла.

— Ну, надеюсь, мачеха не будет обижать бедного ребенка, — снова вздохнула кузина София, — но я в этом не уверена… не уверена. Во всяком случае, он, наверняка, почувствует разницу между тем, как с ним обращались здесь, и тем, как с ним будут обращаться в другом месте. Ты, Рилла, ужасно испортила его тем, что вечно ему во всем потакала.

Рилла улыбнулась и прижалась щекой к кудрям Джимса. Она знала, что добродушный, веселый маленький Джимс не испорчен. Но все же, несмотря на улыбку, на сердце у нее было неспокойно. Она тоже много думала о новой миссис Андерсон и с беспокойством ожидала, какой окажется эта женщина.

«Я не смогу отдать Джимса женщине, которая не будет его любить», — думала она с мятежным чувством в душе.

— Думаю, дождь начнется, — сказала кузина София. — Сколько дождей в эту осень — ужас! В такую погоду страшно трудно будет приезжим, которые захотят обосноваться в наших местах. В дни моей юности такого не бывало. У нас обычно погода в октябре была отличная. Но теперь времена года уже совсем не те, что были раньше.

Телефонный звонок перебил страдальческий голос кузины Софии. Гертруда Оливер подняла трубку.

— Да… что? Как? Это правда? Это официально? Спасибо… спасибо!

Она обернулась и обвела выразительным взглядом лица сидевших в комнате, ее темные глаза сверкали, смуглое лицо вспыхнуло румянцем волнения. Неожиданно через густые облака прорвалось солнце и залило ярким светом большой красный клен у окна гостиной. Его огненные отблески, казалось, окутали фигуру Гертруды удивительным сверхъестественным пламенем. Вид у нее был как у жрицы, совершающей какой-то таинственный, торжественный обряд.

— Германия и Австрия запросили мира, — сказала она.

На несколько минут Рилла совсем потеряла рассудок: она вскочила и затанцевала, хлопая в ладоши, смеясь и плача.

— Сядь, детка, — сказала миссис Клоу.

— О, — воскликнула Рилла, — в прошедшие четыре года я провела столько часов, расхаживая по этой гостиной в отчаянии и тревоге. Позвольте мне теперь пройти по ней в радостном танце. Эта минута стоит долгих мрачных лет, прожитых ради нее; и воспоминание о ней могло бы позволить прожить их заново. Сюзан, давайте поднимем флаг… и мы должны обзвонить весь Глен, чтобы сообщить всем эту новость.

— Мы тепевь сможем есть столько сахава, сколько захотим? — оживленно спросил Джимс.

Это был незабываемый день. Когда новость распространилась по деревне, везде забегали взволнованные люди, многие бросились в Инглсайд. Пришли и Мередиты. Они остались к ужину, за которым все говорили и никто не слушал остальных. Кузина София пыталась утверждать, что Германии и Австрии нельзя доверять и что все это часть их коварной интриги, но никто не обращал на ее речи ни малейшего внимания.

— Это воскресенье возмещает все, что мы пережили в то, черное, мартовское, — сказала Сюзан.

— Я все спрашиваю себя, — произнесла Гертруда задумчиво и негромко, обращаясь к одной лишь Рилле, — не покажется ли нам жизнь довольно скучной и бесцветной, когда окончательно настанет мир. После того как человек прожил четыре года, заполненных ужасными новостями, мучительными опасениями, тяжелейшими поражениями, удивительными победами, не будет ли он считать не столь бурную жизнь банальной и неинтересной? Как странно… и радостно… и скучно будет не бояться ежедневного прихода почты.

— Еще какое-то время, я полагаю, мы будем его бояться, — сказала Рилла. — Пройдет еще несколько недель, прежде чем наступит мир… он не может наступить сразу. А за эти недели могут случиться разные несчастья. Восторг первых радостных часов у меня уже прошел. Мы одержали победу… но ох! какой ценой она нам досталась!

— Это не слишком высокая цена за свободу, — мягко возразила Гертруда. — Ты думаешь иначе, Рилла?

— Нет, — ответила Рилла чуть слышно. Мысленно она видела перед собой белый крест на поле сражения во Франции. — Нет… нет, если те из нас, кто остался жить, докажут, что достойны этой свободы… если мы «сдержим слово».

— Мы сдержим слово, — сказала Гертруда.

Она неожиданно встала. За столом воцарилось молчание, и в тишине Гертруда прочитала знаменитое стихотворение Уолтера «Волынщик». Когда она закончила, мистер Мередит встал и поднял свой бокал.

— Выпьем, — сказал он, — за безмолвную армию… за тех юношей, что последовали за Волынщиком, когда он позвал за собой. «За наше будущее они отдали свое настоящее»… им принадлежит победа!

В начале ноября Джимс покинул Инглсайд. Рилла проводила его со слезами, но без всяких дурных предчувствий. Миссис Андерсон «номер два» оказалась такой милой женщиной, что все были склонны удивляться счастливому случаю, соединившему с ней Джеймса Андерсона. Она была розовощекой, голубоглазой, цветущей, напоминая своей округлостью и упругостью лист герани. Рилла с первого взгляда увидела, что ей можно доверить Джимса.

— Я люблю детей, мисс, — сказала она сердечно. — Я к ним привыкла: дома у меня остались шесть маленьких братишек и сестренок. Джимс — милый ребенок, и я должна сказать, что вам удалось вырастить его на удивление здоровым и красивым. Я буду любить его так, как если бы он был моим собственным, мисс. А Джима я заставлю ходить по струнке. Он парень работящий… нужен только кто-то, кто будет настраивать его на работу и позаботится о его деньгах. Мы сняли небольшую ферму совсем рядом с деревней и собираемся там поселиться. Джим хотел остаться в Англии, но я сказала «нет». Я давно мечтала уехать в другую страну и всегда считала, что Канада мне отлично подошла бы.

— Я так рада, что вы будете жить недалеко от нас. Вы ведь позволите Джимсу часто приходить к нам? Я его горячо люблю.

— И неудивительно, мисс! Я никогда еще не видела такого очаровательного ребенка. Мы — Джим и я — понимаем, что вы сделали для него, и всегда будем благодарны вам. Он будет приходить к вам, когда вы только захотите, и я всегда буду рада любому вашему совету насчет его воспитания. Я сказала бы, что он ваш ребенок в большей мере, чем чей-либо еще, и я позабочусь о том, чтобы вы могли по-прежнему принимать участие в его судьбе, мисс.

И Джимс уехал… вместе с фарфоровой супницей, но не в ней. А потом пришли новости о перемирии, и тут уж весь Глен св. Марии сошел с ума. В тот вечер в деревне развели большой костер и сожгли изображение кайзера. Мальчишки из рыбацкой деревни подожгли сухую траву сразу на всех дюнах, так что заполыхавшее великолепное пламя протянулось вдоль берега на семь миль. А в Инглсайде Рилла со смехом вбежала в свою комнату.

— А теперь я собираюсь сделать нечто в высшей степени неженственное и непростительное, — сказала она, вытаскивая из картонки свою зеленую бархатную шляпу. — Я буду гонять по комнате эту шляпу, пока она не превратится в нечто бесформенное и бесполезное; и я никогда, сколько буду жива, не надену больше ничего этого оттенка зеленого.

— Ты мужественно сдержала свое обещание, — засмеялась мисс Оливер.

— Это было не мужество… это было простое упрямство… я, пожалуй, даже стыжусь его, — сказала Рилла, радостно поддавая ногой шляпу. — Я хотела показать маме, что она неправа. А это очень нехорошее желание! Но я все же показала ей. И самой себе я кое-что показала! Ох, мисс Оливер, в этот момент я снова чувствую себя совсем юной… юной и легкомысленной и глупой. Неужели я говорила, что ноябрь — противный месяц? Да это самый прекрасный месяц во всем году. Послушайте, как звенят бубенчики в Долине Радуг! Я никогда не слышала их звон так отчетливо. Они возвещают мир… и новое счастье… и все дорогое, милое, разумное, домашнее, что мы снова обрели, мисс Оливер. Впрочем, меня в эту минуту разумной не назовешь… да я и не притворяюсь разумной. Весь мир сегодня ненадолго сошел с ума. Скоро мы успокоимся… и будем «держать слово»… и начнем строить наш новый мир. Но один сегодняшний день давайте отдадим безумному веселью.

В гостиную с залитой солнцем веранды вошла Сюзан. На лице ее было выражение крайнего удовлетворения.

— Мистера Хайда больше нет, — объявила она.

— Его нет! Вы хотите сказать, Сюзан, что он умер?

— Нет, миссис докторша, дорогая, это животное не умерло. Но больше вы его никогда не увидите. Я в этом уверена.

— Не говорите загадками, Сюзан. Что с ним стряслось?

— Он, миссис докторша, дорогая, сидел сегодня после обеда на заднем крыльце. Это было сразу после того, как пришло известие о том, что перемирие подписано, и выглядел он самым отъявленным Хайдом. Уверяю вас, вид у него был совершенно устрашающий. Вдруг, миссис докторша, дорогая, из-за угла дома появился Брюс Мередит на своих ходулях. Он в последнее время учится ходить на них и пришел, чтобы показать мне, как хорошо у него получается. Мистер Хайд бросил на него взгляд и одним прыжком перенесся через забор нашего двора. Затем он, прижав уши, помчался громадными скачками через кленовую рощу. В жизни не видела такого перепуганного животного, миссис докторша, дорогая. Он так и не вернулся.

— О, наверняка, он вернется, Сюзан, и, надеюсь, будет более смирным после того, как натерпелся такого страха.

— Посмотрим, миссис докторша, дорогая… посмотрим. Вспомните, перемирие подписано. А это напоминает мне о том, что Луну с Бакенбардами вчера вечером хватил паралич. Я не утверждаю, что это наказание Божье для него, поскольку мне неведомы тайные намерения Всевышнего, но каждый волен иметь свое собственное мнение на этот счет. Ни о Луне с Бакенбардами, ни о Мистере Хайде больше не услышат в Глене св. Марии, миссис докторша, дорогая, и в этом вы можете быть уверены.

О Мистере Хайде, действительно, больше ничего не было слышно. Поскольку трудно было представить, будто он не возвращается домой, так как не может оправиться от испуга, обитатели Инглсайда решили, что его постигло какое-то несчастье — или он случайно был застрелен, или чем-то отравился… Рилла горевала о нем, так как очень любила своего величественного золотистого кота, который казался ей привлекательным и в своем хайдовском расположении духа, и в те часы, когда оставался кротким Доктором Джекиллом.

— А теперь, миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан, — так как осенняя генеральная уборка дома позади и урожай с нашего огорода благополучно собран и лежит в подвале, я собираюсь устроить себе медовый месяц, чтобы отметить окончание войны.

— Медовый месяц, Сюзан?

— Да, миссис докторша, дорогая, медовый месяц, — твердо ответила Сюзан. — Я уже никогда не обзаведусь мужем, но я не собираюсь остаться без всего остального, и медовый месяц у меня будет. Я съезжу в Шарлоттаун — навещу моего брата и его семью. Его жена прохворала всю эту осень, хотя никто не знает, собирается она умереть или нет. Она никогда никого до самого последнего момента не предупреждает о том, что собирается сделать. Именно поэтому ее никогда не любили у нас в семье. Но, на всякий случай, мне лучше ее навестить. Я уже двадцать лет не останавливалась в городе больше чем на один день, да и в кино я, пожалуй, не прочь сходить и посмотреть один из этих фильмов, о которых так много говорят… чтобы не совсем отстать от жизни. Но вы можете не опасаться, миссис докторша, дорогая, что меня они слишком увлекут. Я намерена уехать на две недели, если вы сможете обойтись без меня так долго.

— Вы, несомненно, заслуживаете хорошего отпуска, Сюзан. Лучше отдохните целый месяц… столько положено длиться медовому месяцу.

— Нет, миссис докторша, дорогая, двух недель мне хватит. К тому же я должна быть дома по меньшей мере за три недели до Рождества, чтобы как следует к нему подготовиться. В этом году у нас будет Рождество, настоящее Рождество, миссис докторша, дорогая. Вы не думаете, что у наших мальчиков есть шанс вернуться домой к тому времени?

— Нет, не думаю, Сюзан. И Джем, и Ширли пишут, что не рассчитывают вернуться до весны… а Ширли, возможно, вернется только в середине лета. Но Карл Мередит будет дома, и Нэн, и Ди; и мы непременно снова устроим великолепный праздник. Мы поставим стулья для всех, Сюзан, как вы сделали это в наше первое военное Рождество… да, для всех… и для моего дорогого мальчика, чьему стулу суждено впредь всегда пустовать… мы его тоже поставим, как для всех остальных.

— Вряд ли я когда-нибудь забыла бы накрыть место для него, миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан, вытирая слезы, и отправилась упаковывать вещи для своего предстоящего «медового месяца».

Карл Мередит и Миллер Дуглас вернулись домой перед самым Рождеством, и весь Глен св. Марии встречал их на станции. Играл оркестр, приглашенный из Лоубриджа. Миллер был оживленным и улыбающимся, несмотря на свою деревянную ногу. Он превратился в широкоплечего, внушительного мужчину, и медаль «За безупречную службу» на его груди позволила мисс Корнелии до такой степени примириться с недостатками его родословной, что она тактично признала его помолвку с Мэри. Последняя немного поважничала — особенно после того, как Картер Флэгг взял Миллера в свой магазин и сделал приказчиком.

— Конечно, о фермерской работе для нас теперь не может быть речи, — говорила она Рилле, — но Миллер думает, что ему понравится торговать, когда он снова привыкнет к мирной жизни, да и Картер Флэгг будет более приятным хозяином, чем старая Китти. Мы сыграем свадьбу осенью и поселимся в старом доме Мидов. Я всегда считала, что этот дом, с эркерами и мансардой, самый красивый в Глене, но и мечтать не смела, что когда-нибудь буду в нем жить. Разумеется, пока мы его лишь снимаем, но, если дела пойдут так, как мы рассчитываем, и Картер Флэгг сделает Миллера своим компаньоном, когда-нибудь этот дом станет нашим собственным. Ну и ну, я, похоже, малость преуспела в жизни, а? Особенно если учесть мое происхождение. Я никогда и не надеялась стать женой приказчика. Но Миллер парень по-настоящему честолюбивый, и жену получит такую, которая во всем будет его поддерживать. Он говорит, что не видел ни одной француженки, на которую стоило бы взглянуть второй раз, и все то время, что провел вдали от дома, был всем сердцем верен мне.

Джерри Мередит и Джо Милгрейв вернулись домой в январе, и потом всю зиму юноши из Глена и его окрестностей возвращались домой по двое и по трое. Ни один из них не вернулся точно таким, каким уходил на фронт, — включая даже тех, кому повезло и удалось избежать ранений.

В один из весенних дней, когда на лужайке перед Инглсайдом снова расцвели нарциссы, а берега ручья в Долине Радуг покрылись душистыми белыми и лиловыми фиалками, маленький, неторопливый местный поезд подъехал к гленской станции. Пассажиры редко прибывали в Глен этим поездом, так что никто не встречал его, если не считать недавно вступившего в должность нового начальника станции и маленького песика, четыре с половиной года встречавшего каждый поезд, который, дымя паровозной трубой, подъезжал к станционной платформе. Тысячи поездов встретил Понедельник, но ни на одном из них не вернулся юноша, которого он ждал и высматривал среди пассажиров. Однако Понедельник по-прежнему не спускал с каждого приближающегося поезда внимательных глаз, в которых продолжала теплиться надежда. Возможно, порой его собачьему сердцу случалось дрогнуть; он старел, его донимал ревматизм; когда он, встретив очередной поезд, неторопливо возвращался в свою конуру, он никогда не бежал, а брел очень медленно, с понуро опущенной головой и уныло повисшим хвостом, который прежде так дерзко загибался на спину.

На этот раз с поезда сошел один пассажир — слегка прихрамывающий высокий молодой человек в полинявшей форме. У него было бронзовое от загара лицо, а в рыжеватых кудрях, обрамлявших лоб, виднелась седина. Новый начальник станции взглянул на него с беспокойством. Разумеется, он уже привык видеть выходящих из поезда людей в военной форме — одних встречала взбудораженная толпа; другие, не предупредившие о своем приезде, выходили на платформу тихо и неприметно, как этот лейтенант. Но было нечто необычное в осанке и чертах этого молодого мужчины, что привлекло внимание начальника станции и заставило его с несколько большим интересом задуматься о том, кто перед ним.

Что-то желтое с черным стрелой пронеслось мимо начальника станции. У Понедельника одеревенели суставы? У Понедельника ревматизм? Понедельник стар? Не верьте! Понедельник снова был щенком, сошедшим с ума от буйной омолаживающей радости.

Он наскакивал на высокого лейтенанта с лаем, рвавшимся из горла, несмотря на душивший его восторг. Он кидался на землю и катался по ней в безумии радушия, приветствуя возвращение хозяина. Он пытался карабкаться вверх по форменным брюкам лейтенанта и соскальзывал вниз и распластывался на земле в экстазе, который, казалось, разорвет на куски его маленькое мохнатое тело. Он лизал ботинки лейтенанта, а когда тот, со смехом и со слезами на глазах, сумел наконец схватить маленькое существо в объятия, Понедельник положил голову ему на плечо и лизнул его загорелую шею, издавая при этом странные звуки — нечто среднее между лаем и рыданием.

Начальнику станции была известна история Понедельника. Теперь он знал, кто этот вернувшийся лейтенант. Долгое ожидание закончилось для Понедельника. Джем Блайт вернулся домой.

«Мы все очень счастливы… и взволнованы… и благодарны Богу, — писала Рилла в своем дневнике неделю спустя, — хотя Сюзан еще не оправилась — и я думаю, никогда не оправится — от ужасного потрясения: Джем вернулся домой в тот самый вечер, когда она, по причине слишком напряженного трудового дня, приготовила всего лишь скромный ужин «на скорую руку»! Мне никогда не забыть, как она выглядела, когда, точно безумная, металась между кладовой и погребом, доставая припрятанные деликатесы. Как будто кому-то было дело до того, что стоит на столе… никто из нас все равно не мог есть. Да нас хлебом не корми, дай только посмотреть на Джема! Мама, похоже, боялась отвести от него глаза, чтобы он как-нибудь вдруг не исчез. Как чудесно, что Джем снова с нами… и маленький Понедельник тоже. Понедельник отказывается хоть на миг расстаться с Джемом. Спит в ногах его кровати и сидит рядом с его стулом за едой. А в воскресенье он пошел вместе с Джемом в церковь и настоял на том, чтобы дойти с ним прямо до нашей скамьи, где уснул у ног хозяина. Посреди проповеди он проснулся, вскочил с лаем и не успокоился, пока Джем не взял его на руки. Но никто в церкви, похоже, не был недоволен, а мистер Мередит подошел после проповеди к Джему и, погладив Понедельника по голове, сказал:

— Вера, любовь и преданность — драгоценны, где бы мы ни находили их. Любовь этого маленького животного, Джем, поистине сокровище.

Однажды вечером, когда мы с Джемом разговаривали в Долине Радуг, я спросила его, было ли ему когда-нибудь страшно на фронте. Джем рассмеялся. «Страшно! — сказал он. — Мне десятки раз было страшно… Меня мутило от страха… меня, раньше всегда смеявшегося над Уолтером, когда тот чего-нибудь пугался. А вот Уолтер ничего не боялся, с тех пор как попал на фронт. Реальность никогда его не страшила — напугать его могло лишь воображение. Его командир рассказывал мне, что Уолтер был самым храбрым солдатом в его полку. Знаешь, Рилла, до возвращения домой я не осознавал, что Уолтер мертв. Ты представить не можешь, до чего мне его сейчас не хватает… Вы здесь уже до некоторой степени привыкли к мысли, что его больше нет… но для меня это новое ощущение. Мы с Уолтером росли вместе… мы были не просто братьями, но близкими друзьями… и теперь здесь, в этой родной долине, которую мы любили, когда были детьми, до моего сознания вдруг дошло, что я больше никогда его не увижу».

Джем этой осенью собирается продолжить учебу на медицинском отделении Редмонда; Джерри и Карл тоже вернутся в университет. И Ширли, я думаю, поедет с ними. Он вернется домой в июле. Нэн и Ди продолжат преподавать. Фейт не рассчитывает оказаться дома раньше сентября. Я полагаю, она тоже станет учительницей, когда вернется, так как они с Джемом не смогут пожениться прежде, чем он получит диплом врача. Уна Мередит, кажется, окончательно решила пройти в Кингспорте курс теоретических основ домоводства… а Гертруда выходит замуж за своего майора и откровенно счастлива — «бесстыдно счастлива», как она говорит, но я считаю, что это прекрасно. Все они говорят о своих планах и надеждах… говорят гораздо серьезнее, чем говорили четыре года назад, но по-прежнему с интересом и с огромной решимостью наверстать потерянное из-за войны время.

«Вокруг нас возникает новый мир, — говорит Джем, — и мы должны сделать его лучше, чем был прежний. Некоторые, похоже, думают, будто все уже в порядке, но работа не завершена… она даже еще по-настоящему не началась. Старый мир разрушен, а на строительство нового уйдут годы. Я достаточно повидал на войне, чтобы понять, что мы должны создать мир, в котором войны будут невозможны. Мы нанесли прусскому милитаризму смертельную рану, но он еще не мертв, и к тому же подобные взгляды можно найти не только в Германии. Недостаточно изгнать из мира старый дух… мы должны принести новый».

Я заношу в свой дневник эти слова Джема, чтобы можно было иногда перечитать их и ободриться — тогда, когда я начинаю хандрить и мне не так-то легко «сдержать слово»».

Рилла с легким вздохом закрыла свой дневник. В эти дни ей было особенно трудно «держать слово». У всех остальных, казалось, была какая-нибудь заветная цель или надежда, вокруг которой они строили свою жизнь… У нее ничего не было. И она чувствовала себя одинокой, ужасно одинокой. Джем вернулся… но он уже не был прежним веселым, смеющимся юным братом, который уходил на фронт в 1914 году, и у него была Фейт. Уолтер никогда не вернется домой. Даже Джимса ей не оставили. Внезапно ее мир стал огромным и пустым… то есть он стал казаться огромным и пустым с той минуты, когда накануне вечером она увидела в одной из монреальских газет двухнедельной давности список вернувшихся на родину военнослужащих, среди которых оказалось имя капитана Кеннета Форда.

Значит, Кен был дома… и он даже не написал ей, что приезжает! Он находился в Канаде целых две недели, а она не получила от него ни строчки. Конечно, он забыл… если вообще было о чем забывать… рукопожатие… поцелуй… взгляд… обещание, о котором он попросил под влиянием мимолетного чувства. Все это нелепо… она была наивной, романтичной, неопытной глупышкой. Что ж, впредь она будет умнее… гораздо умнее… и гораздо сдержаннее… и будет глубоко презирать мужчин.

«Наверное, мне следует поехать в Кингспорт вместе с Уной и пройти курс теоретических основ домоводства», — думала она, стоя у окна и глядя вниз на сплетения нежно-изумрудных побегов молодого плюща в Долине Радуг, лежащей в чудесном лиловом свете заката. Ничего особенно привлекательного в теоретических основах домоводства она в эту минуту не видела, но, если предстоит выстроить целый новый мир, каждая девушка должна внести в это свой вклад.

Зазвонил дверной колокольчик, и Рилла неохотно обернулась к лестнице. Она должна открыть дверь — в доме нет никого, кроме нее; но в эту минуту ей была неприятна сама мысль о посетителях. Она медленно спустилась вниз и распахнула парадную дверь.

На пороге стоял мужчина в военной форме — высокий, с темными глазами и узким белым шрамом поперек загорелой щеки. На миг Рилла глупо уставилась на него. Кто это?

Она, наверняка, знала его… в его лице явно было что-то знакомое…

— Рилла-моя-Рилла, — сказал он.

— Кен, — ахнула Рилла.

Конечно, это был Кен… но он выглядел настолько старше… он так сильно изменился… этот шрам… морщинки возле глаз и губ… в голове у нее вихрем неслись мысли.

Кен взял нерешительно протянутую ему руку и смотрел на Риллу. За минувшие четыре года ее прежде худенькая, угловатая фигурка округлилась, обретя гармоничные пропорции. Он покинул школьницу, а, вернувшись, нашел женщину… женщину с чудесными глазами и ямочкой над верхней губой, с цветущими на щеках розами… женщину красивую и желанную… женщину своей мечты.

— Это Рилла-моя-Рилла? — спросил он выразительно.

От волнения Рилла задрожала с головы до ног. Радость… счастье… печаль… страх… все чувства, что терзали ее сердце в прошедшие четыре долгих года, поднялись, казалось, на миг из растревоженных глубин души. Она попыталась заговорить; сначала голос не слушался ее. А потом…

— Т-та, — сказала Рилла.

Речь идет о повести «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда» (1886) английского писателя Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894).

В результате покушения в Сараево 28 июня 1914 г. были убиты австрийский престолонаследник эрцгерцог Фердинанд и его супруга. Это убийство стало поводом к началу Первой мировой войны.

Кассандра — персонаж древнегреческой мифологии; жрица, чьим предсказаниям, впоследствии сбывшимся, никто не верил.

Цитата из поэмы «Вала» английского поэта, художника и философа Уильяма Блейка (1757–1827).

Розамунда — героиня драмы «Розамунда, королева Ломбардии,» английского поэта Элджернона Суинберна (1837–1909).

Дороти, младшая сестра английского поэта Уильяма Вордсворта (1770–1850), была для него источником вдохновения и близким другом. Он посвятил ей целый ряд своих стихотворений.

Альфред Теннисон (1809–1892) — выдающийся английский поэт.

Библия, Евангелие от Матфея (гл. 6, стих 28) и Евангелие от Луки (гл. 12, стих 27).

Эдвард Грей (1862–1933) — министр иностранных дел Англии в 1905–1916 гг.

Старинный шотландский военный марш. По-английски «piper» может означать как «крысолов», «дудочник», так и «волынщик», идущий во время атаки впереди боевого отряда.

Речь идет о поэме «Потерянный Рай» английского поэта Джона Мильтона (1608–1674).

В оригинале игра слов: visit (визит, посещение) и visitation (кара, наказание Божие).

Старейший независимый университет Канады; находится в Монреале.

Цитата из поэмы «Паломничество Чайльд Гарольда» английского поэта Джорджа Гордона Байрона (1788–1824).

Армагеддон — место, где произойдет окончательная битва между силами добра и зла (Библия, Откровение св. Иоанна, гл. 16, стих 16).

Изречение, приписываемое царю Соломону.

Библия, Вторая книга Царств, гл. 5, стих 24 («И когда услышишь шум как бы идущего по вершинам тутовых дерев, то двинься; ибо тогда пошел Господь перед тобою, чтобы поразить войско Филистимское»).

Горацио Герберт Китченер (1850–1916) — английский фельдмаршал.

Цитата из поэмы «Дева озера» (1809) английского поэта Вальтера Скотта (1771–1832).

Граф Хартумский — титул, полученный лордом Китченером за успехи, которых достигли английские войска под его командованием в ряде военных действий в Судане и Египте (1882–1899).

Валкартье — местность в 25 км к северу от Квебека; с августа 1914 г. военный лагерь, где готовили солдат для Канадского экспедиционного корпуса.

«Гунн» — презрительное название немца в период Первой мировой войны (аналогично русскому «фриц» в период Великой Отечественной войны).

Цитата из стихотворения английской поэтессы Джоанны Бейли (1762–1851).

Великобритания объявила войну Германии в связи с тем, что последняя вторглась 4 августа 1914 г. в Бельгию.

Строка из популярного протестантского гимна середины XIX века.

Библия, Послание к евреям, гл. 9, стих 22.

Льеж, Намюр, Брюссель — бельгийские города, захваченные германской армией в августе 1914 г.

23–24 августа 1914 г. германская армия вынудила англичан оставить Монс, что открывало ей дорогу на Париж.

17 августа 1914 г. русские войска вторглись в Восточную Пруссию, где им первоначально удалось развить успешное наступление.

Около 225 г.

Прозвище главнокомандующего французскими войсками Жозефа Жака Жоффра (1852–1931).

Правильно Санли (Senlis), французский городок, захваченный, разграбленный и сожженный немцами в ходе их наступления на Париж.

Граф Иоганн Генрих фон Бернсторфф (1862–1939) — посол Германии в США с 1908 по 1917 гг. В сентябре 1914 г. выступал за скорейшее заключение Великобританией и Францией мира с Германией.

Искаженные названия городов Томашув в Галиции и Мобеж во Франции, где в конце августа и начале сентября 1914 г. шли ожесточенные бои.

Реймс — город на северо-востоке Франции. Был захвачен германской армией в ходе наступления на Париж 4 сентября 1914 г. и вновь оставлен 14–16 сентября. В результате обстрелов и пожара значительно пострадал знаменитый Реймский собор.

Половина зданий французского города Лувэна была сожжена захватившими его германскими войсками, при этом погибла знаменитая университетская библиотека, славившаяся огромным отделом уникальных старинных рукописей.

В результате битвы на реке Марна (5-12 сентября 1914 г.) провалился немецкий план молниеносной войны; армии противников перешли к позиционным боям.

Английская поговорка, означающая «жизнь продолжается, несмотря ни на что», «работаем что бы ни случилось».

Сэм Хьюз (1853–1921) — министр обороны Канады с 1911 по 1916 г.

Бельгийский порт Антверпен был захвачен германскими войсками 9 октября 1914 г.

Турция, первоначально заявлявшая о своем нейтралитете, фактически вступила в военные действия на стороне Германии и Австро-Венгрии 29 октября 1914 г., хотя официальное объявление войны произошло только 12 ноября.

Сербские войска, получившие помощь в снабжении от России и Франции, сумели 3 декабря 1914 г. перейти в наступление, а к середине декабря полностью освободить территорию своей страны от австро-венгерских войск.

В ходе сражений на реках Изер и Ипр были отражены попытки германских войск выйти к городу Кале, ближайшему к Англии французскому порту.

Рождество 1914 г. канадские войска, прибывшие на территорию Англии, встречали в казармах крупнейшего британского военно-тренировочного лагеря на равнине Солсбери (графство Уилтшир), где проходили дополнительную подготовку перед отправкой на фронт.

Белое перо — символ трусости.

Лодзь — польский город, бои за который велись германскими и русскими войсками с переменным успехом в ноябре и декабре 1914 г. Германские войска захватили Лодзь 6 декабря.

Королем Великобритании с 1910 г. и до своей смерти был Георг V (1865–1936).

Речь идет о военных действиях на восточном фронте. Млава — польский город, восемь раз переходивший из рук в руки в ходе сражений осенью 1914 г. между австро-германскими и русскими войсками. Сражение на реке Бзура продолжалось с 19 ноября до 20 декабря 1914 г. Осада крепости Перемышль русскими войсками продолжалась с 24 сентября по 11 октября 1914 г., а затем возобновилась 9 ноября и завершилась 13 марта 1915 г. капитуляцией австро-венгерского гарнизона.

Саскачеван — одна из провинций Канады; Маскедобит — река в провинции Новая Шотландия.

Вудро Вильсон (1856–1924) — 28-й президент США (1913–1921 гг.). В 1914–1917 гг. удерживал США от вступления в Первую мировую войну и ограничивался обменом дипломатическими нотами как с Германией, так и с Великобританией.

6 кг 350 г.

Цитата из произведения «Песни древнего Рима» английского поэта Томаса Маколея (1800–1859).

Цитата из романа «Пуритане» английского писателя Вальтера Скотта (1771–1832).

В марте и апреле 1915 г. германские войска предприняли наступление на расположенный во Фландрии (Бельгия) город Ипр (Ypres), удерживаемый британскими, бельгийскими и канадскими войсками.

В ходе наступления в районе французской деревни Нев-Шапель 7-13 марта 1915 г. британские войска сумели отбить у германских войск саму деревню, однако из-за больших потерь в живой силе не смогли прорвать вражеский фронт, что являлось главной целью этого наступления.

Цеппелин — дирижабль жесткой цилиндрической конструкции, широко использовавшийся во время войны. Назван по имени графа Фердинанда фон Цеппелина (1838–1917), германского генерала и воздухоплавателя, разработавшего и производившего на своих предприятиях такие дирижабли.

«Бекасы» — платяные вши (солдатский жаргон).

Лангемарк и Сен-Жюльен — деревни вблизи Ипра, где германские войска в ходе крайне ожесточенных боев за Ипр впервые (22–24 апреля 1915 г.) применили химическое оружие.

Джон Дентон Пикстон Френч (1852–1925) — британский генерал, главнокомандующий Британскими экспедиционными силами во Франции.

Библия, Второзаконие, гл. 5, стих 16 («Почитай отца твоего и матерь твою… чтобы продлились дни твои, и чтобы хорошо тебе было на… земле»).

Библия, 1-я Паралипоменон, гл. 11.

Британский пассажирский корабль «Лузитания» был потоплен германской подводной лодкой у южного побережья Ирландии 7 мая 1915 г. Из находившихся на судне 1959 пассажиров погибли 1198, в том числе 94 ребенка.

Пассажирам «Лузитании» было известно об угрозе германского военного командования топить все суда в зоне военных действий вокруг британских островов.

В мае 1915 г. русские войска понесли тяжелые потери в боях с германскими войсками и были вынуждены отступить с ранее занятых ими польских территорий.

С 1882 г. Италия состояла в союзнических отношениях с Германией и Австро-Венгрией, поэтому предполагалось, что она поддержит эти страны в войне. Однако в 1914 г. Италия объявила о своем нейтралитете, а в 1915 г. объявила войну сначала Австро-Венгрии, а затем и Германии.

Франц Иосиф (1830–1916) — император Австрии (1848–1916 гг.) и король Венгрии (1867–1916 гг.).

«Собака по траве валяется, жди дождя» — народная примета.

Цитата из поэмы Вальтера Скотта «Мармион».

Германские войска вновь захватили Перемышль 2 июня 1915 г.

Великий князь Николай Николаевич (1856–1929) — главнокомандующий российской армией.

«Где-то во Франции» — популярная канадская песня времен Первой мировой войны (автор Херберт Айви).

Библия, Песнь Песней Соломона, гл. 2, стих 17.

4 августа 1915 г. русские войска, чтобы не оказаться в окружении, без боя оставили Варшаву наступающим германским войскам.

Слова из популярного «Псалма моряков».

[71] [72] [73] [74] [75] В конце сентября 1915 г. аглийские и французские войска предприняли попытку прорвать германский фронт в Артуа и Шампани. Однако развить первоначальный успех не удалось, и атака была прекращена.

Имеется в виду конфликт между греческим королем Константином I (1868–1923), сторонником Германии, и его премьер-министром Элеутериосом Венизелосом (1864–1936), поддерживавшим Антанту.

Жена Константина I, София, была немецкой принцессой, сестрой кайзера Вильгельма II.

7 октября 1915 г. австро-германские войска вторглись в Сербию и уже 9 октября оккупировали Белград. 10 октября в Сербию вторглись и болгарские войска.

Цитата из трагедии «Генрих V» Уильяма Шекспира.

Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) — британский политический деятель, член Кабинета министров. В течение первого года войны занимал пост министра финансов, с мая 1915 г. — глава министерства вооружений.

Анзаки — солдаты австралийско-новозеландского экспедиционного корпуса. Особенно отличились в боевых действиях на Галлиполийском полуострове.

Британское наступление на Багдад, начавшееся 28 сентября 1915 г., было остановлено турецкими войсками. Турки вынудили британцев отойти к городу Кут-Эль-Амар, где окружили и держали в осаде, продлившейся 143 дня.

4 декабря 1915 г. американский промышленный магнат Генри Форд отплыл в Европу с целью выступить в качестве посредника между воюющими сторонами и добиться быстрого завершения войны путем переговоров.

Дуглас Хейг (1861–1928) — главнокомандующий британскими войсками во Франции.

Уилфрид Лорье (1841–1919) — лидер либеральной партии Канады. Во время войны возглавлял оппозицию, но поддерживал политику правительства Канады по оказанию военного содействия британским войскам в Европе.

В результате продолжавшегося с 10 января до 18 февраля успешного наступления русские войска на Кавказе под командованием великого князя Николая Николаевича овладели турецкой крепостью Эрзерум.

После ряда поражений русской армии в сражениях на территории Польши Николай II назначил великого князя Николая Николаевича наместником на Кавказе и главнокомандующим русскими военными силами на Кавказском фронте.

Германские войска, не располагая силами для наступления по всему фронту, сосредоточили крупные боевые соединения для атаки на город Верден, где находился французский укрепленный район, закрывавший дорогу на Париж.

Цитата из поэмы английского поэта Альфреда Теннисона «Безбрежность» («Vastness»).

13 апреля 1916 г. английский гарнизон в Кут-Эль-Амаре капитулировал; город заняли турецкие войска.

После нескольких неудачных наступлений итальянцев на позиции австро-венгерских войск в 1915 г. и начале 1916 г. обе стороны перешли к позиционной войне. Однако уже 30 апреля 1916 г. австро-венгерские соединения перешли через Альпы и начали успешное наступление в районе Трентино.

Пауль Гинденбург (1847–1934) — немецкий генерал-фельдмаршал.

С начала войны британский флот блокировал выход из Северного моря, прервав морское снабжение Германии сырьем и продовольствием. 31 мая и 1 июня 1916 г., в результате попытки германского флота прорвать блокаду, в проливе Скагеррак, вблизи датского полуострова Ютландия, произошло крупнейшее морское сражение этой войны. Каждая из сторон утверждала, что одержала победу.

Битва на реке Сомма в Северной Франции была одной из крупнейших операций всей войны, в которой англо-французские войска впервые применили танки.

Добруджа — историческая область на севере балканского полуострова близ дельты реки Дунай.

Герберт Генри Асквит (1852–1928) — премьер-министр от Либеральной партии с 1908 по 1916 г.

20 декабря 1916 г. Вудро Вильсон направил всем участникам войны в Европе ноту с предложением начать мирные переговоры.

17 марта 1917 г. британские войска в ходе продолжающейся битвы на Сомме захватили деревни Бапом и Перрон.

6 апреля 1917 г. Америка объявила войну Германии.

Фрэнк Саймондс (1878–1936) — американский журналист и историк; автор пятитомного труда «История Мировой войны».

Библия, Книга Бытия, гл. 42, стих 36.

Библия, Евангелие от Матфея, гл. 23, стих 38.

1 августа 1917 г. папа Бенедикт XV (1854–1922), занимавший папский престол с 1914 г., выступил с предложением о немедленном завершении войны, которое было проигнорировано воюющими сторонами.

Семидесятая высота — холм к северо-востоку от французского города Ленса. Германские войска превратили его в мощнейшее укрепление. 15 августа канадские подразделения взяли штурмом Семидесятую высоту, и в следующие три дня отразили двадцать одну германскую контратаку.

Начиная с 1915 г. канадское правительство выпускало облигации военных займов, рассчитанных на 5, 10 и 20 лет. Во время кампании по подписке на облигации Займа Победы 1917 г. было собрано несколько сотен миллионов долларов.

Суфражистки — сторонницы движения за предоставление женщинам избирательных прав.

Цитата из комедии У.Шекспира «Сон в летнюю ночь».

С начала войны деятели разных протестантских церквей Канады активизировали свои усилия по объединению.

Джулиан Бинг (1862–1935) — британский военачальник; с 1916 г. командовал Канадским экспедиционным корпусом в Европе.

Сражение под Камбре, произошедшее 20–21 ноября 1917 г., стало первым в истории сражением с массовым применением танков.

5-й маркиз Ланздаун, Генри Чарльз Петти-Фицморис (1845–1927) — британский и канадский политик. 29 ноября 1917 г. опубликовал в одной из лондонских газет обращение к правительству, в котором «во имя сохранения цивилизации» предлагал немедленно начать мирные переговоры с Германией и пообещать ей «достойное место» среди других европейских держав.

«Тот, кто подслушивает, ничего приятного для себя не услышит» — английская пословица.

Речь идет о германских подводных лодках крейсерного типа (U-151), которые первоначально предназначались для доставки сырья и товаров в Германию в условиях британской морской блокады, но после вступления в войну США стали использоваться как боевые корабли в американских территориальных водах.

Французский городок на реке Сомма.

Во время так называемого Второго весеннего наступления (9-29 апреля 1918 г.) германским войскам удалось прорвать линию фронта в районе реки Лис, где оборону держали португальские подразделения.

С целью экономии топлива Германия первой из воюющих стран ввела весной 1916 г. летнее время. В Канаде подобный закон был принят 17 июня 1918 г., однако многие провинции, населенные преимущественно фермерами, отказывались переходить на летнее время, так как это нарушало ход сельскохозяйственных работ.

Эрнест Ренан (1823–1892) — французский философ и писатель.

Цитата из поэмы В.Скотта «Дева озера».

Цитата из стихотворения «Небеса» американской поэтессы Нэнси Амелии Вудбери (1836–1870).