Никола Буало. Художник Г. Риго. 1704 г.

Уильям Джонс. Гравюра с портрета кисти Дж. Рейнольдса. XVIII в.

Вильгельм фон Гумбольдт. Скульптор Б. Торвальдсен. 1808 г.

Братья Вильгельм (справа) и Якоб (слева) Гримм. Художник Элизабет Йерихау. 1855 г.

Расмус Раск. Гравюра середины XIX в.

Жан-Франсуа Шампольон держит в руках свой алфавит фонетических иероглифических знаков. Портрет 1823 г.

Франц Бопп. Гравюра 1866 г.

В.И. Даль. Художник В.Г. Перов. 1872 г.

Шарль Огюстен де Сент-Бёв. После 1860 г.

Фридрих Вильгельм Ричль. Гравюра 1844 г.

С.П. Шевырёв. Середина XIX в

В.Г. Белинский. Рисунок К. Горбунова. 1843 г.

П.В. Анненков. Около 1887 г.

Ф.И. Буслаев. Около 1870 г.

Август Шлейхер. Середина XIX в.

А.Н. Афанасьев. До 1872 г.

Н.С. Тихонравов. Вторая пол. XIX в.

А.Н. Пыпин. Художник Н.Н. Ге. 1871 г.

А.А. Потебня. До 1891 г.

А.Н. Веселовский. 1913 г.

Вильгельм Томсен. 1912 г.

А.Н. Веселовский. До 1918 г.

И.А. Бодуэн де Куртенэ. До 1929 г.

Герман Дильс. До 1920 г.

С.А. Венгеров. До 1920 г.

Фердинанд де Соссюр. 1910-е гг.

Франц Боас. До 1942 г.

Тадеуш Зелинский. 1933 г.

Никола Дзингарелли. 1933 г.

А.А. Шахматов. 1900-е гг.

Н.Я. Марр

Антуан Мейе. Гравюра 1930-х гг.

Хольгер Педерсен

П.Н. Сакулин. Около 1905 г.

Мануэль Гомес-Морено

Встреча деканов факультетов в кабинете ректора (декабрь 1940 г.): Брюат (Эколь нормаль), Гидель (право), Бодуэн (медицина), Ж. Каркопино (ректор), Морен (естественные науки), Вендриес (литература), г-н Дамьен (фармацевтика)

А.В. Луначарский. Художник Н.И. Фешин. 1920-е гг.

Н.К. Пиксанов

Карл Бюлер. 1927 г.

П.М. Бицилли

Л.В. Щерба

А.С. Долинин. 1910 г.

В.М. Алексеев. 1951 г.

Эдуард Сепир. 1928 г.

А.Л. Бем

С.Н. Дурылин. 1900-е гг.

Русский и советский ученый-литературовед и текстолог, один из лидеров «формальной школы» Борис Михайлович Эйхенбаум родился 4 (16) октября 1886 года в городе Красный Краснинского уезда Смоленской губернии в семье земского врача, крещеного еврея, Михаила (Моисея) Яковлевича Эйхенбаума (1853–1917) и его жены, Надежды Дормидонтовны Глотовой (1858–1914), дочери дочь подполковника Корпуса флотских штурманов (вышел в отставку генерал-майором), одной из первых в России женщин-врачей. Он окончил в 1905 году с золотой медалью Воронежскую гимназию и поступил в Петербургскую военно-медицинскую академию, а в 1906 году учился на биологическом отделении Вольной высшей школы П.Ф. Лесгафта. В 1907 году Эйхенбаум покинул академию и поступил в Музыкальную школу Е.П. Рапгофа и на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1909 году он оставил профессиональные занятия музыкой и выбрал филологию. В том же году Эйхенбаум перешел со славяно-русского на романо-германское отделение, но в 1911 году вернулся на славяно-русское отделение. В 1912 году он окончил университет. В 1913 году Эйхенбаум сдал государственные экзамены и начал преподавать русскую литературу в гимназии Гуревича. В 1917 году ученый сдал магистерские экзамены и с осени 1917 года преподавал на Высших женских курсах Раева. После Октябрьской революции Эйхенбаум писал: «На митингах, вместо того чтобы быть судьей, я чувствовал себя подсудимым. Меня судили за то, что я не думаю о государстве, за то, что я близорук, что я – человек маленьких провинциальных масштабов… На меня нападала тоска. Петербург – не город, а государство. Здесь нельзя жить, а нужно иметь программу, убеждения, врагов, нелегальную литературу, нужно произносить речи, слушать резолюции по пунктам, голосовать и т. д. Нужно, одним словом, иметь другое зрение, другой мозг. А я хочу просто жить. Не хочу ни вздрагивать, ни показывать кулак и кричать: «Ужо, строитель чудотворный!» В 1918 году Эйхенбаум был зачислен приват-доцентом кафедры русского языка и словесности Петроградского университета и также параллельно работал во Втором педагогическом институте, Институте живого слова и Институте истории искусств. В апреле 1918 года он был приглашен в Литературно-издательский отдел Наркомпроса для подготовки сочинений русских классиков. В 1917 году Эйхенбаум сблизился с участниками кружка ОПОЯЗ (общество изучения поэтического языка или общество изучения теории поэтического языка), представлявшего собой зародыш «формальной школы», и в 1918 году вступил в него и участвовал в его исследованиях до середины 1920‐х годов, занимаясь, в частности, проблемой «литературного быта». Он вспоминал, что в опоязовцах «всколыхнуло и потянуло именно то, что я увидел тягу к новой культуре, к новому социальному строю». В 1924 году Эйхенбаум писал В.Б. Шкловскому: «История утомила меня, а отдыхать я не хочу и не умею. У меня тоска по поступкам, тоска по биографии». В дневнике 1925 года ученый отмечал: «Научная работа прежнего типа не привлекает – скучно и ненужно. О педагогической работе и говорить нечего – ее следовало бы бросить, оставив только кружок близких учеников. Во всей своей остроте и простоте стоит вопрос – что мне дальше делать в жизни? Куда направить свой темперамент, ум, силы? Как найти новое живое дело, которое увлекало бы и в котором я мог бы видеть для себя перспективу?» В августе 1936 года Президиум АН СССР присудил Эйхенбауму степень доктора филологических наук без защиты диссертации за выдающиеся работы в области русской литературы и текстологии. В 1942–1944 годах он был в эвакуации в Саратове. В 1949 году Эйхенбаум был подвергнут публичной проработке и уволен из университета и из ИРЛИ. В 1949 году ученый записал в дневнике: «Литературоведческого языка нет, п[отому] ч[то] научной мысли в этой области нет – она прекратила течение свое (как нет и литературы в прежнем смысле – романтизм, реализм и пр.)». Возможность продолжать преподавание и научную деятельность он получил только в сентябре 1953 года. 24 ноября 1959 года на вечере скетчей Анатолия Мариенгофа в Ленинграде Борис Михайлович Эйхенбаум произнес вступительное слово, после чего сел на свое место в первом ряду и скоропостижно скончался. Его похоронили на Богословском кладбище. Эйхенбаум был награжден орденами Трудового Красного Знамени (1945) и «Знак Почета» (1944).

16 апреля 1914 года ученый писал родителям: «Литературу преподавать надо как-то совсем иначе, а то выходит только взаимная ложь. Теперь менять ничего не могу и чувствую себя иногда плохо – бессмыслица выходит. Надо сознавать, что литература – искусство, художество, а в гимназии преподают ее как грамматику». Эйхенбаум утверждал: «Художественное произведение есть всегда нечто сделанное, оформленное, придуманное – не только искусное, но и искусственное в хорошем смысле этого слова; и потому в нем нет и не может быть места отражению душевной эмпирики». Он полагал: «Художественное творчество по самому существу своему сверхпсихологично – оно выходит из ряда обыкновенных душевных явлений и характеризуется преодолением душевной эмпирики. В этом смысле душевное как нечто пассивное, данное, необходимо надо отличать от духовного, личное – от индивидуального. И это касается не только художественного творчества в его чистом виде. Всякое оформление своей душевной жизни, выражающееся в слове, есть уже акт духовный, содержание которого сильно отличается от непосредственно пережитого. Душевная жизнь подводится здесь уже под некоторые общие представления о формах ее проявления, подчиняется некоторому замыслу, часто связанному с традиционными формами, и тем самым неизбежно принимает вид условный, не совпадающий с ее действительным, внесловесным, непосредственным содержанием. Фиксируются только некоторые ее стороны, выделенные и осознанные в процессе самонаблюдения, в результате чего душевная жизнь неизбежно подвергается некоторому искажению или стилизации. Вот почему для чисто психологического анализа таких документов, как письма и дневники, требуются особые методы, дающие возможность пробиться сквозь самонаблюдение, чтобы самостоятельно наблюдать душевные явления как таковые – вне словесной формы, вне всегда условной стилистической оболочки. Совсем иные методы должны употребляться при анализе литературном. В этом случае форма и приемы самонаблюдения и оформления душевной жизни есть непосредственно важный материал, от которого не следует уходить в сторону. Здесь, именно в этой стилистической оболочке, в этих условных формах, можно усмотреть зародыши художественных приемов, заметить следы определенной литературной традиции. Исходя из убеждения в том, что словесное выражение не дает действительной картины душевной жизни, мы должны как бы не верить ни одному слову дневника и не поддаваться соблазнам психологического толкования, на которое не имеем права. Мы должны суметь воспользоваться именно этим «формальным», верхним слоем – особенно если перед нами такие дневники или письма, в которых можно заранее ожидать вмешательства творческой и тем самым искажающей непосредственную душевную жизнь работы над своим «я». К таким документам надо относиться с особенной осторожностью, чтобы не впасть в простую психологическую интерпретацию того, что весьма далеко от чистой психологии. Смешение этих двух точек зрения ведет к серьезным ошибкам, упрощая явление и вместе с тем не приводя ни к каким плодотворным обобщениям». 30 ноября 1928 года он писал Шкловскому: «Говорят, что моя книга о Толстом вышла очень злободневной – много аналогий. У нас здесь вся литература занялась изображением писателей. (…) Беллетристы уже ориентируются на мемуар – вот до чего дошло». Эйхенбаум является автором книг «Как сделана «Шинель» Гоголя» (1919), «Мелодика русского лирического стиха» (1922), «Молодой Толстой» (1922), «Анна Ахматова: опыт анализа» (1923), «Лермонтов: опыт историко-литературной оценки» (1924), «Сквозь литературу: сборник статей» (1924), «Лесков и современная проза» (1925), «Литература: Теория. Критика. Полемика» (1927), «Литературный быт» (1927), «Лев Толстой. Кн. 1: 50‐е годы» (1928), «Мой временник: Словесник, наука, критика, смесь» (1929), «Лев Толстой. Кн. 2: 60‐е годы» (1931), «Маршрут в бессмертие: Жизнь и подвиги чухломского дворянина и международного лексикографа Николая Петровича Макарова» (1933), «М.Ю. Лермонтов» (1936), «Лев Толстой: семидесятые годы» (1940, опубликовано 1960), «О литературе» (1987), «Мой временник: Маршрут в бессмертие» (2001) и др. Он подготовил собрания сочинений М.Ю. Лермонтова, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Я.П. Полонского, И.С. Тургенева, Н.С. Лескова и Л.Н. Толстого.

Леонард Блумфилд. До 1940 г.

Н.К. Гудзий

Л.П. Гроссман

М.К. Азадовский

Н.С. Трубецкой

А.П. Скафтымов

Б.В. Томашевский

Русский и советский лингвист, востоковед и литературовед Евгений Дмитриевич Поливанов родился 28 февраля (12 марта) 1891 года в Смоленске в семье Дмитрия Михайловича Поливанова (1840–1918), потомственного дворянина, титулярного советника, ревизора службы движения Орловско-Рижской железной дороги, и Екатерины Яковлевны Поливановой (1849–1913), соиздательницы газеты «Смоленский вестник». В 1908 году он окончил Рижскую александровскую гимназию и поступил на славяно-русское и тибетское отделения историко-филологического факультета Петербургского университета, которые окончил в 1912 году. Параллельно он учился на японском разряде в Практической восточной академии, которую окончил в 1911 году. В студенческие годы Евгений потерял кисть левой руки до запястья при невыясненных до сих пор обстоятельствах. Тогда же он начал употреблять морфий. После окончания университета Поливанов был оставлен при кафедре сравнительного языковедения, параллельно он преподавал латинский, русский и французский языки на Женских педагогических курсах и в гимназии Иозефовича. В 1913 году он перевелся на факультет восточных языков. В 1914 году Поливанов опубликовал свою первую работу «Сравнительно-фонетический очерк японского и рюкюского языков», где попытался сопоставить японский язык с отдаленно ему родственными диалектами островов Рюкю, что к югу от Японских островов, и выявить общего предка, от которого произошли и японский язык, и рюкюские диалекты. Для продолжения работы он на средства Русско-японского общества отправился в командировку в Японию, где пробыл с мая по октябрь 1914 года. По возвращении он успешно сдал магистерские экзамены и стал приват-доцентом кафедры японской словесности. В 1914 году Евгений познакомился с В.Б. Шкловским и в дальнейшем вместе с ним и Р.О. Якобсоном стал основателем ОПОЯЗ (Общества по изучению поэтического языка). Поливанов также посетил Японию в 1915 и 1916 годах. По собранным материалам он опубликовал монографию монографии «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами» (1917). Во время третьей поездке Поливанова в Японию в 1916 году он и Н.И. Конрад, как говорилось в документах русского Морского генерального штаба, направлялись в Японию «для производства политической разведки» и будущего создания «специальной осведомительной службы», несмотря на то что Япония в тот момент была союзницей России. Поливанову поручалось «ознакомиться с существующими ныне в Японии научно-политическими обществами, изучающими страны, лежащие по побережью Тихого океана… Его исследование должно было показать, какие политические цели поставило себе каждое данное общество и в каком (политическом) направлении эта работа совершается». В морском ведомстве выступали против того, чтобы командируемый узнал об источнике тематических заданий для него (об этом прямо указывалось в документах генштаба относительно Поливанова), тем не менее командировочные знали о своих заданиях. В материалах следственного дела Поливанов упоминает о том, что после возвращения из Японии в 1916 году он «представил докладную записку с изложением в ней деятельности некоторых японских обществ, ставящих своей целью проникновение японского влияния на русский Дальний Восток», после чего председатель Общества востоковедения генерал от артиллерии Николай Константинович Шведов (1849–1920) направил его «в царскую разведку к генералу Рябикову» (генерал-майор Павел Федорович Рябиков (1875–1932), помощнику 2‐го обер-квартирмейстера (руководителя разведывательной части) Отдела генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба в феврале – декабре 1917 года, который также высоко оценил качество представленного материала и предложил сотрудничество. Поливанов приветствовал Февральскую революцию. Н.И. Конрад в письме к японоведу Н.А. Невскому (1892–1937) отмечал: «Поливанов – член Исполнительного комитета крестьянских депутатов – меньшевик-интернационалист группы Мартова, почти примыкающий к большевикам, ныне комиссар Совета крестьянских депутатов при министерстве иностр. дел – яркий показатель того, что творится ныне с российскими гражданами». После Октябрьской революции Поливанов поддержал большевиков, участвовал в публикации тайных договоров царского и Временного правительства и возглавил отдел сношений с Востоком НКИДа. Как вспоминал нарком по иностранным делам Л.Д. Троцкий, «При нем (Николае Григорьевиче Маркине (1893–1918), балтийском матросе, большевике с 1916 года, контролере НКИД, затем комиссаре Волжской флотилии. – Б. С.) терся молодой человек, лет 25, без руки, фамилия его, кажется, Поливанов, приват-доцент. Так как он был мне рекомендован Маркиным, то он и помогал ему. Не знаю, на каком он был факультете, но у него были сведения по этой части. Кажется, он даже знал азиатские языки. Филолог ли он был, что ли, – в точности не могу сказать. Работал он не на секретных ролях. Кто рекомендовал его Маркину, не знаю. Там был еще из партийных Залкинд (Иван (Иона) Абрамович Залкинд (1885–1928), Член РСДРП с 1903 года, в 1917–1918 годах – первый заместитель наркома по иностранным делам РСФСР. – Б. С.). Маркин его более или менее усыновил. Но потом оказалось, что Поливанов был членом союза русского народа. Руку он потерял, во всяком случае, не на баррикадах. Он обнаружил потом большое пристрастие к спиртным напиткам, и даже были сведения, что он принимал разные приношения. Персидское посольство ему какую-то корзинку с какими-то приношениями прислало. Он был по этому поводу устранен. Первое время он работал довольно активно». С февраля 1918 года Поливанов перешел на политическую работу в среде мобилизованных китайцев Петрограда, создав «Союз китайских рабочих», в котором обучал китайцев русскому языку. В 1919 году он стал членом РКП(б), но в 1926 году выбыл из партии в связи с прогрессирующей наркоманией. В 1919 году Поливанов был избран профессором Петроградского университета, а в 1919–1921 годах также являлся «организатором китайской коммунистической секции в Петроградском комитете ВКП(б)». В 1921 году он переехал в Москву, где несколько месяцев он работал в Москве в должности заместителя начальника Дальневосточного отдела Коминтерна, одновременно преподавал в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ), но в том же году был командирован в Ташкент для подготовки восстания в Синьцзяне, которое, однако, не удалось, и Поливанов так и не добрался до Синьцзяна. В Ташкенте Поливанов оставался до 1926 года. В 1922 году он руководил Главлитом Узбекистана и был заместителем председателя Государственного ученого совета (ГУС) Узбекистана. По предложению Поливанова, использование русского языка было признано временным, а с целью скорейшей подготовки национальных научных кадров Ташкентский университет обязался перевести чтение лекций на местные языки. Русские студенты были обязаны изучать один из местных языков, готовящиеся к профессуре преподаватели также должны были изучить один восточный язык и сдать по нему экзамены, только после этого была возможна научная командировка в РСФСР или за границу. Коренное население получало преимущественные права для поступления в университет, а в случае особых способностей к научной работе выходцы из туркестанских народов могли быть приравнены в материальном обеспечении к научным работникам со второго, а в случае исключения – и с первого курса. Поливанов занимался латинизацией тюркской письменности. В 1923–1924 годах он создал учебники русского языка для национальных школ и узбекского языка для русских школ. К концу 1924 года Поливанов написал грамматику киргизского языка. Из-за ряда задержек только в 1925 году вышел «Русский букварь для нерусских детей Туркестана». В это же самое время Поливанов осуществил составление картотеки узбекско-русского и русско-узбекского словарей, которые были приняты к печати в том же 1925 году, а в 1926 году был напечатан «Краткий русско-узбекский словарь». 22 июня 1925 года академик В.В. Бартольд писал, что «в университете успехам научной тюркологии по-прежнему больше всего содействуют работы Поливанова, но неизвестно, надолго ли его хватит; и физически, и нравственно он все больше опускается». В 1926 году Поливанов стал профессором Восточного факультета Дальневосточного государственного университета (ДВГУ) и совершил кратковременную поездку в Японию. В 1927 году он сделался заведующим лингвистической секцией Института языка и литературы РАНИОН, заведовал кафедрой национальных языков КУТВ и был профессором Московского института востоковедения. В 1929 году Евгений Поливанов открыто выступил против «Нового учения о языке» Н.Я. Марра и его сторонников и в результате потерял все должности в Москве. Поливанов отмечал, что Марр не просто произвольно выбирает факты для подтверждения своей теории, но и в самих фактах нет того материала, который видит в них Марр. Евгений Дмитриевич перечислил несколько примеров, которые в качестве иллюстраций своей теории использовал Марр, в основном из японского и китайского языков, и указал на то, что все учение строится на звуковом сходстве отдельных слов, которое к тому же не прослеживается в исторических формах этих слов, тем самым полностью обрушивая всю теорию. На примерах из книги Марра «Чуваши-яфетиды на Волге» он доказал, что Марр не умел строить сравнительную фонетику даже тогда, когда для этого были все данные, то есть в пределах южнокавказских языков. И сделал безжалостный вывод: «Яфетическая концепция и связанная с нею яфетическая терминология настолько наивны, и в них столько путаницы, что это обнаруживает отсутствие фонетической выучки у автора». В заключении им же инициированной дискуссии в Коммунистической академии, на которой большинство поддержало Марра, Поливанов заявил: «Имею дело здесь с верующими – это прежде всего. Было бы смешно мне ставить своей задачей переубедить верующих». 1 марта 1929 года в газете «Вечерняя Москва» была опубликована статья «Кто травит академика Марра?», где утверждалось, что в ходе трехдневного диспута реакционные силы во главе с Поливановым использовали трибуну Коммунистической академии, чтобы «облить грязью крупнейшего советского ученого и общественного деятеля, <…> ученого, у которого за плечами 40 лет упорной научной работы, заслуги которого признаны крупнейшими языковедами». Поливанов будто бы издевался над яфетической теорией как над «покровительствуемой теорией», к которой льнут все оппортунисты. В заключении утверждалось, что Поливанов принадлежал к монархическому Союзу русского народа, а поэтому политическая подоплека его кампании против Марра «для всех очевидна». Ответное письмо Поливанова было опубликовано только в 1988 году. С конца 1929 года Поливанов начал работать в Самарканде в Узбекском государственном научно-исследовательском институте культурного строительства, а в 1931 году вместе с институтом переехал в Ташкент. Он выбрал Среднюю Азию еще и потому, что здесь выращивался опийный мак, и было легче доставать наркотики. После выхода в 1931 году книги Поливанова «За марксистское языкознание», где ученый вновь резко критиковал марризм, он потерял возможность печататься в Москве и Ленинграде, но продолжал публиковаться в Средней Азии, а также за рубежом, в том числе в «Трудах Пражского лингвистического кружка», куда он посылал свои рукописи через Р.О. Якобсона. Н.С. Трубецкой в письме к Якобсону от 2 ноября 1936 года отмечал: «Статья Поливанова, которую Вы мне прислали, как и все, что он пишет за последнее время, недоделана и наряду с интересными мыслями заключает в себе и ляпсусы. Что с ней делать? Ведь теперь, кажется, печатание в заграничных изданиях рассматривается в СССР как вредительство или троцкизм. В общем, как это ни жалко, но надо признать, что Поливанов не оправдал ожиданий. Помимо отрыва от мировой научной литературы, сказывающегося вообще на советских филологах, он, по-видимому, еще и физически приведен в негодность наркотиками». В 1933 году под давлением марристов Поливанову пришлось уйти из института. С 1934 года он работал в Киргизском институте культурного строительства, затем переименованном в Киргизский институт языка и письменности, и преподавал в педагогическом институте во Фрунзе. В Кыргызстане Поливанов изучал дунганский язык и киргизский эпос «Манас». Здесь же он создал «Словарь лингвистических терминов», опубликованный только в 1991 году. 1 августа 1937 года Поливанов был арестован во Фрунзе по обвинению в «контрреволюционной троцкистской деятельности». 4 августа состоялся его первый допрос. Потом ученого отправили в Москву, где пытки продолжились. В постановлении от 27 августа Поливанов было предъявлено подозрение по статье 58 пункт 1а («измена Родине»). Его обвиняли в шпионаже в пользу Японии. В архивах КГБ сохранилось коллективное заявление руководства и сотрудников Института киргизского языка и письменности в адрес республиканского НКВД, датированное 4 сентября 1937 года. Там утверждалось: «Будучи морфинистом, Поливанов был связан с уголовным элементом и до 1934 года приобретал морфий и другие наркотические средства для себя, для своей жены (Б. Нирк-Поливановой) и ее сестры (А. Одоевской) у спекулянтов и жуликов». После ареста Поливанова его жена писала А.Я. Вышинскому, что Евгений Дмитриевич «уже 27 лет подряд был наркоманом-морфинистом, он не мог прожить ни одного дня (…без вливания) героина и лишение его нужной дозы наркоза может (вызвать?) разрыв сердца у него!». 28 августа датирована справка, подтверждающая наркоманию ученого: «3/к Поливанов, страдающий наркоманией, нуждается ежедневно в двухкратной инъекции героина. Врач Зайцева». 1 октября Поливанов попросил прекратить пытки: «Прошу о прекращении тяжелых приемов допроса (физическим насилием), так как эти приемы заставляют меня лгать и приведут только к запутыванию следствия. Добавлю, что я близок к сумасшествию». На допросе 15 октября Поливанов признался, что с 1916 года был завербован японской разведкой, внедрен в разведку царской России, после революции передавал японцам сведения о работе Исполнительного комитета Коминтерна, а после 1930 года – планировал террористическую деятельность в Средней Азии. На суде 25 января 1938 года Поливанов отказался от признания вины, данного во время следствия, но все равно был приговорен к расстрелу. В тот же день, 25 января 1938 года, Евгений Дмитриевич Поливанов был расстрелян в Москве на полигоне «Коммунарка». 3 апреля 1963 года его реабилитировали.

Поливанов более или менее свободно владел французским, немецким, английским, латинским, греческим, испанским, сербским, польским, китайским, японским, татарским, узбекским, туркменским, казахским, киргизским и таджикским. Кроме того, в той или иной степени он знал абхазский, азербайджанский, албанский, ассирийский, арабский, грузинский, дунганский, калмыцкий, каракалпакский, корейский, мордовский (эрзя), тагальский, тибетский, турецкий, уйгурский, чеченский, чувашский, эстонский и др. Поливанов стремился к построению марксистской теории языка и пытался найти в закономерностях истории языков отражение законов диалектики. Так, изменения фонологической системы путем скачка, ставшего результатом постоянно накапливавшихся изменений, он оценивал как проявление закона перехода количества в качество. Ученый отстаивал активный подход лингвиста к языку, тесную связь лингвистики с практикой. В книге «За марксистское языкознание» Поливанов писал: «Лингвист… слагается: 1) из реального строителя (и эксперта в строительстве) современных языковых (и графических) культур, для чего требуется изучение языковой современной действительности, самодовлеющий интерес к ней и – скажу более – любовь к ней; 2) из языкового политика, владеющего (хоть и в ограниченных, пусть, размерах) прогнозом языкового будущего опять-таки в интересах утилитарного языкового строительства (одной из разновидностей «социальной инженерии» будущего); 3) из «общего лингвиста», и в частности лингвистического историолога (здесь, в «общей лингвистике», и лежит философское значение нашей науки); 4) из историка культуры и конкретных этнических культур». Начав с детального анализа японского ударения, он затем много занимался сопоставлением акцентуационных характеристик языков разного строя, заложив основы просодической типологии в своей книге «Введение в языкознания для востоковедных вузов» (1928). Ученый много занимался вопросами исторической фонологии в связи с общей проблемой причин языковых изменений. Он считал, что эти изменения происходят не в индивидуальной психической деятельности людей, а имеют коллективный характер. При этом экономические и политические причины влияют лишь на «социальный субстрат» носителей того или иного языка, заставляя тех или иных людей менять язык и способствуя или препятствуя языковым контактам. При этом на новый язык могут переноситься прежние привычки. Основную же роль в языковом развитии играют внутриязыковые причины. Поливанов был автором теории конвергенций и дивергенций. Согласно этой теории, изменения фонологических систем рассматриваются как дискретные (мутационные). Но наряду с изменениями, влияющими лишь на качество отдельных фонем и не затрагивающими системы, могут происходить «изменения в самом составе фонологической системы, обусловливающие изменение числа элементов этой системы: 1) дивергенции, т. е. изменения, ведущие к увеличению числа элементов системы; 2) конвергенции, т. е. изменения, ведущие к уменьшению числа элементов системы… Наиболее крупными (по своим результатам) изменениями следует считать, разумеется, не процессы внутрифонемного порядка, а дивергенции и конвергенции». Именно конвергенции – это «наиболее важный класс историко-фонетических изменений», тогда как часто «сопровождающие их дивергенции являются зависимыми от них». Поливанов выдвинул положение о существовании гибридных по происхождению языков: «Японский язык гибридный по происхождению, амальгама южных, островных, аустронезийских и, с другой стороны, западных континентальных, общих и корейскому (и другим восточноазиатским континентальным «алтайским языкам») элементов». В.Б. Шкловский так отозвался о Поливанове: «Поливанов был обычным гениальным человеком. Самым обычным гениальным человеком». Его также называли «филологом-энциклопедистом». Поливанов является автором книг «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами» (1917), «Лекции по введению в языкознание и общей фонетике» (1923), «Краткая грамматика узбекского языка» (1926), «Русская грамматика в сопоставлении с узбекским языком» (1933), «Опыт частной методики преподавания русского языка узбекам» (1935, 1961), «Статьи по общему языкознанию» (1968), «Труды по восточному и общему языкознанию» (1991), «Словарь лингвистических и литературоведческих терминов» (2010), «Вечера у проф. П. (фрагмент романа)» (2021) и др.

Советский востоковед Николай Иосифович Конрад родился в Риге 1 (13) марта 1891 года в семье крещеного еврея, лютеранина, инженера-железнодорожника, и дочери священника из Орловской губернии. В 1908 году он окончил Рижскую александровскую гимназию, а в 1912 году – японско-китайский разряд факультета восточных языков Петербургского университета и японское отделение Практической восточной академии в 1911 году. Николай Иосифович вспоминал: «Все же почему меня заинтересовали именно языки Дальнего Востока – китайский и японский? Ответ простой: Китай и Япония были теми двумя странами, которые властно вошли в мое сознание с первого же момента, когда это сознание стало играть свою роль в моей жизни… В моей семье бывали «Нива», «Вокруг света», «Природа и люди», последние два журнала считались юношескими и выписывались для меня. И вот в 1900 г. эти журналы были заполнены… Китаем: это был год «Боксерского восстания», «Пекинского сидения», т. е. осады восставшими посольского квартала, когда дипломаты и члены иностранных колоний вынуждены были строить баррикады и учиться держать в руках оружие. Журналы, помещая, конечно, военные снимки, гораздо больше места отводили «географии и этнографии», т. е. описаниям жизни и быта Китая того времени. Так я уже на самой заре своей сознательной жизни узнал про Китай. За Китаем последовала Япония. Это случилось скоро – через четыре года: в 1904 г. началась Русско-японская война… В связи с этой войной о Японии стали писать не только «тонкие» иллюстрированные журналы, но и «толстые»; начали издаваться книжки о «Японии и японцах», как многие из подобных изданий назывались. С окончанием войны эта литература не только не исчезла, но даже стала расти, главным образом – за счет переводов… Тем самым к окончанию гимназического курса, т. е. к тому моменту, когда должен был произойти выбор дальнейшего пути, вопрос для меня был решен: буду изучать Японию и Китай». В 1912 году ученый был послан на двухмесячную стажировку в Японию. После возвращения оттуда он опубликовал свою первую большую работу «Современная начальная школа в Японии» (1913). Там он писал: «Вся система доведена до такого однообразия, что положительно можно сказать, что именно в данный момент, т. е. день и час, говорится во всех школах по данному предмету учителями в классе. Происходит, в сущности, не что иное, как последовательное отливание всех японцев в одну и ту же строго выработанную форму, снабжение их одним и тем же миросозерцанием и одними и теми же мыслями, чувствами, привычками, вкусами и пр… Все остальное приносится в жертву этому принципу однообразия, создающему, с одной стороны, удивительную монолитность народа, с другой же – делающему одного японца в значительной степени похожим на другого». В 1913 году в Киевском коммерческом институте Конрад читал лекции по китайскому и японскому языкам, по этнографии народов Китая и Японии. В 1914 году он вернулся в Петербург для подготовки к профессорскому званию. В 1914–1917 годах Конрад вновь стажировался в Японии, изучая в Токийском университете японский и китайский языки и культуру и классическую литературу Японии, и также проводил этнографические исследования в Корее. Данная ему инструкция предписывала: «Во время пребывания в Японии г-н Конрад должен по возможности ознакомиться с положением корейцев на Японских островах. Выяснить приблизительное число проживающих здесь корейцев и общие условия их жизни… По приезде в Корею выяснить, в чем заключаются сильные и слабые стороны японского владычества в Корее, как продвигается японская колонизационная деятельность. Войти в непосредственное сношение с туземцами, чтобы выяснить отношение широких корейских масс к японскому владычеству, постараться выяснить, какие именно слои корейского народа более всего пострадали от японского господства и враждебно к нему относятся. В случае если удастся познакомиться с представителями корейской интеллигенции и вообще более или менее выдающимися корейцами, описать их характеристики с точным указанием занимаемого ими положения, рода деятельности и мест жительства». После возвращения в Россию в июле 1917 года ученый сдал магистерские экзамены по японской, китайской и корейской филологии. После Февральской революции он симпатизировал эсерам, хотя прежде поддерживал кадетов. После Октябрьской революции Конрад некоторое время работал в Наркоминделе РСФСР (перевел, в частности, на японский язык «Обращение к народам Востока» и «Обращение к трудящимся и угнетенным всего мира»), был тесно связан с Китайским Советом рабочих депутатов в Петрограде. В середине 1918 года он уехал из Москвы в Орел, где жили его эвакуированные из Риги родители. В 1918–1922 годах Конрад преподавал в Орловском университете и в 1920–1922 годах был его ректором. С 1922 года Николай Иосифович был главой кафедры японского языка, а в 1926–1938 годах – профессором Ленинградского института живых восточных языков. Одновременно Конрад преподавал в Географическом институте ЛГУ. С 1931 года он являлся научным сотрудником Института востоковедения АН СССР, возглавляя там работу по изучению японских исторических документов эпохи Мэйдзи и заведуя японо-корейским кабинетом в 1931–1938 годах, а также занимался вместе с Н.А. Невским (1892–1937) составлением японско-русского словаря. Литературовед Б.А. Филиппов (Филистинский) (1905–1991) в эмиграции вспоминал: «Будущий маститый академик-марксист, – вспоминал все тот же Б Филиппов, – был тогда отнюдь не марксистом, но склонным к мистике полуправославным-полуантропософом, не только талантливым востоковедом, но и неплохим пианистом, не только историком и лингвистом, но и горячо увлекающимся медиумизмом и спиритизмом, а также полуголыми девушками-танцовщицами из студии «Гептахор» на Большом проспекте». 12 февраля 1934 года Конрад был избран членом-корреспондентом АН СССР по Отделению общественных наук (японская филология). В 1934–1936 годах он также читал лекции в Институте красной профессуры. 29 июля 1938 года Конрад был арестован. Он вспоминал: «Меня взяли прямо из-за стола». Ученого обвинили по ст. 58—1а УК РСФСР (как японский шпион). Во время следствия подвергался избиениям и дважды отказывался от данных под пытками показаний. 10 ноября 1939 года ОСО при НКВД СССР ученый был приговорен к пяти годам ИТЛ и отправлен в лагерь в Канске Красноярского края. Его товарищ по лагерю Н.И. Воротынцев: «…Н[иколай] И[осифович]… ходил с нами в рабочую зону, на лесосклад. Сперва кору и сучья жег, потом стал понемногу втягиваться в более тяжелую работу. И пайку хлеба стали давать уже до 600–700 грамм… Я видел, как трудно Н[иколаю] И[осифовичу] ладить с рычагом-стежком в раскатке бревен. Ветви нашей узкоколейки часто давали сбои: мусором и снегом забивались рельсы, да и сама «вертушка»-разминовка далеко не всегда срабатывала. И я после согласования с бригадиром снял Н[иколая] И[осифовича] с раскатки и поставил его путевым рабочим на узкоколейку и «вертушку» […]. Однажды, лежа на нарах, Н[иколай] И[осифович], отдохнувши после ужина, сказал: «А я хочу признаться, что работа путевого обходчика мне внутренне импонирует. Во-первых, я один. Никто не мешает поразмышлять. К тому же не слышу блатного жаргона. А во-вторых, и это главное, я с пешней, эмблемой трудового процесса, направленного на расчистку путей. И, как ни странно (пусть не покажется это суеверием), это не только внутренне импонирует мне сейчас, но интуитивно вселяет надежду, что цель моей жизни – Восток, Япония – будет закончена. Я с большой охотой тружусь на линии моей теперешней узкоколейки по азимуту вест-ост!» Прошло некоторое время. Однажды ночью в наш лагерный барак пришел рассыльный из комендатуры, разбудил рядом спящего со мною на нарах Н[иколая] И[осифовича], приказал собраться с вещами и следовать за ним… Слышно было, что по ходатайству В.Л. Комарова (тогдашнего президента АН СССР. – Б.С.). Н.И. Конрада из лагпункта ОЛП № 7 в г. Канске перевели в спецбюро… для завершения работы по Японии». Оттуда в 1940 году Конрад был направлен в «шарашку», где работал с китайскими и японскими документами. В первой половине 1941 года он занимался переводами непосредственно в Бутырской тюрьме, где находился в связи с пересмотром дела. Конраду пришлось переводить перехваченные японские и китайские военные тексты. В тюрьме он также перевел трактаты двух китайских военных стратегов – Сунь-цзы и У-цзы, опубликованные в 1950 и 1958 годах. 6 сентября 1941 года Конрад был освобожден. Два дня спустя постановлением ОСО при НКВД СССР дело Конрада было прекращено за недоказанностью вины. Он стал профессором Московского института востоковедения (1941–1950), вместе с которым был эвакуирован в Фергану в 1941–1944 годах, и МГУ, а с 1943 года и до конца жизни работал в Институте востоковедения АН СССР в Москве. В 1958 году Конрад был избран действительным членом Академии наук СССР по Отделению литературы и языка, а в 1969 году его первым из советских японистов наградили японским Орденом Восходящего Солнца 2‐й степени. Ученый был заместителем председателя (1960–1962), а с ноября 1962 года – председателем редакционной коллегии книжной серии «Литературные памятники». Николай Иосифович Конрад умер в Москве 30 сентября 1970 года от инсульта и был похоронен на Новодевичьем кладбище. За подготовку двухтомного «Большого японско-русского словаря» (1970), по широте представленного в нем материала до сих пор не превзойденного, ему в 1972 году посмертно была присуждена Государственная премия СССР. Конрад был награжден двумя орденами Ленина (1945, 1954) и двумя орденами Трудового Красного Знамени.

Конрад выдвинул концепцию «восточного Ренессанса». Он рассматривал развитие литератур в отдельных странах как часть единого всемирного процесса, видел значительную роль в нем стран Востока. Конрад утверждал: «Настоящий филолог не имеет права быть только лингвистом. За явлениями языка он должен видеть самый язык, а через него – мышление, ум. За романом или стихотворением он должен уметь разглядеть творческий гений народа. Филолог должен быть и историком, но таким, который видит в истории всю целостность жизни, борьбы и творчества». Конрад является автором книг «Япония. Народ и государство. Исторический очерк» (1923), «Японская литература в образцах и очерках» (1927), «Синтаксис японского национального литературного языка» (1937), «Запад и Восток: Статьи» (1966), «Очерки японской литературы. Статьи и исследования» (1973), «Избранные труды: История» (1974), «Избранные труды: Синология» (1977), «Избранные труды. Литература и театр» (1978), «Очерк истории культуры средневековой Японии, VII–XVI вв.» (1980), «Неопубликованные работы. Письма» (1996) и др.

В.М. Жирмунский

К.В. Мочульский

Эрих Ауэрбах

В.Б. Шкловский

Русский советский прозаик, драматург, сценарист, переводчик, литературовед и критик Юрий Николаевич Тынянов родился 6 (18) октября 1894 года в Режице Витебской губернии в состоятельной еврейской семье врача Насона Ароновича (Николая Аркадьевича) Тынянова (1862–1924) и Соры-Хаси Беровны (Софьи Борисовны) Эпштейн (1868–1940), дочери купца 1‐й гильдии и совладелицы кожевенного завода. Он окончил в 1912 году Псковскую гимназию с серебряной медалью и поступил на славяно-русское отделение историко-филологического факультета Петербургского университета, после окончания которого в 1919 году был оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию. В 1919 году Тынянов представил выпускную работу «Пушкин и Кюхельбеккер», впоследствии утерянную. В 1934 году он написал одноименную статью. С 1918 года Тынянов является участником ОПОЯЗа (Общества изучения поэтического языка, или Общества изучения теории поэтического языка) и вносит весомый вклад в теорию русского формализма, а с 1920 года являлся секретарем Общества. В 1919–1920 годах он преподавал литературу в школе и в 1919–1921 годах служил в Центральном бюро Союза коммун Северной области, а затем, до 1924 года, переводчиком в Отделе информации Петроградского бюро Коминтерна и корректором в Госиздате. Тынянов также читал лекции в Доме искусств и Доме литераторов. В 1921–1930 годах ученый являлся профессором Института истории искусств, часто публиковался как литературовед и литературный критик. Он также становится признанным мастером исторической прозы – автором романов «Кюхля» (1925) о В. Кюхельбекере и «Смерть Вазир-Мухтара» (1928), посвященный последнему году жизни А.С. Грибоедова, а также повести «Подпоручик Киже» (1927). Тынянов так определял свой метод работы в историческом жанре: «Где кончается документ, там я начинаю». В связи с работой над «Смертью Вазир-Мухтара» Тынянов в 1927 году писал В.Б. Шкловскому: «Горе от ума у нас уже имеется. Смею это сказать о нас, о трех-четырех людях. Не хватает только кавычек, и в них все дело. Я, кажется, обойдусь без кавычек и поеду прямо в Персию». В 1937 году, в эпоху Большого террора, он уничтожил часть архива и покушался на самоубийство. К концу 1920‐х годов рассеянный склероз, которым Тынянов страдал с юных лет, привел к частичной утрате им работоспособности. В 1928 году он выезжал в Германию для лечения и встречался в Праге с Р.О. Якобсоном, планируя вместе с ним возобновление ОПОЯЗа и написав совместные тезисы «Проблемы изучения литературы и языка». Однако проект возрождения ОПОЯЗа не мог быть осуществлен из-за усиления идеологического контроля над литературой в СССР в конце 1920‐х годов и официального осуждения формализма в 1930 году. В 1930‐е годы он опубликовал роман «Пушкин» (1936, ч. 1 и 2), повесть «Восковая персона» (1930), рассказы «Черниговский полк ждет» (1932) и «Малолетный Витушишников» (1933). Корней Чуковский свидетельствовал: «По какой-то непонятной причине Тынянов-ученый не любил Тынянова-художника, держал его в черном теле, исключительно для домашних услуг, и давал ему волю лишь в веселой компании, по праздникам, когда хотел отдохнуть от серьезных занятий». Тынянов также активно переводил Генриха Гейне. В 1936 году писатель переехал из Ленинграда в Москву, где участвовал в подготовке книг из серии «Библиотека поэта». В 1939 году Тынянов подготовил и издал двухтомник сочинений В. Кюхельбекера «Лирика и поэмы». К началу Великой Отечественной войны Тынянов уже был инвалидом, но продолжал работать над третьей частью романа «Пушкин» сначала в Ленинграде, а потом в эвакуации в Перми. Третья часть так и не была завершена и была опубликована посмертно. Повествование о судьбе Пушкина было доведено до 1820 года. Юрий Николаевич Тынянов умер 20 декабря 1943 года в Москве от воспаления легких и был похоронен на Ваганьковском кладбище. Он был награжден орденом Трудового Красного Знамени (1939).

В статье «Литературный факт» (1924) Тынянов определяет литературу как «динамическую речевую конструкцию» и показывает диалектику взаимодействия «высоких» и «низких» жанров и стилей. В статье «О литературной эволюции» (1927) ученый предложил изучать литературный и социальный «ряды» в их взаимодействии. Он утверждал: «Строго говоря, вне соотнесенности литературных явлений и не бывает их рассмотрения. Таков, напр., вопрос о прозе и поэзии. Мы молчаливо считаем метрическую прозу – прозой и неметрический верлибр – стихом, не отдавая себе отчета в том, что в иной литературной системе мы были бы поставлены в затруднительное положение. Дело в том, что проза и поэзия соотносятся между собою, есть взаимная функция прозы и стиха». Новую теорию пародии Тынянов развил в общую концепцию литературной эволюции как непримиримой борьбы литературных поколений и направлений. Он доказал, что повесть Федора Фостоевского «Село Степанчиково и его обитатели» является пародией на гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями. Ученый полагал: «Жанр не возникает по заказу, его возникновению предшествует трудоемкая длительная словесная культура, которая приводит к жанру только после окончательного охвата всех сторон слова. И тогда новые приемы возникают стихийно». Тынянов отделял литературоведение от точных наук: «Теория словесности упорно состязается с математикой в чрезвычайно плотных и уверенных статических определениях, забывая, что математика строится на определениях, а в теории литературы определения не только не основа, но все время видоизменяемое эволюционирующим литературным фактом следствие. А определения делаются все труднее. В речи бытуют термины «словесность», «литература», «поэзия», и возникает потребность прикрепить их и тоже обратить на потребу так уважающей определения науке». Ученый утверждал: «Существование факта как литературного зависит от его дифференциального качества (т. е. от соотнесенности либо с литературным, либо с внелитературным рядом), другими словами – от функции его. То, что в одной эпохе является литературным фактом, то для другой будет общеречевым бытовым явлением, и наоборот, в зависимости от всей литературной системы, в которой данный факт обращается. Так, дружеское письмо Державина – факт бытовой, дружеское письмо карамзинской и пушкинской эпохи – факт литературный. Ср. литературность мемуаров и дневников в одной системе литературы и внелитературность в другой». Тынянов является автором книг «Достоевский и Гоголь (к теории пародии)» (1921), «Проблема стихотворного языка» (1924), «Архаисты и новаторы» (1929), «Пушкин и его современники» (1969), «Поэтика. История литературы. Кино» (1977), «История литературы. Критика» (2001), «Литературная эволюция: Избранные труды» (2002) и др.

Советский литературовед, историк и пушкинист Юлиан Григорьевич (Гершевич) Оксман родился 30 декабря 1894 (11 января 1895) года в Вознесенске Елисаветградского уезда Херсонской губернии в еврейской семье аптекарей. Его отец, Герш Менделевич (Григорий Эммануилович) Оксман (1861–1936), владел аптекой, а мать, Мария Яковлевна Эпштейн (1873–1969), работала в ней фармацевтом-лаборантом. После окончания с серебряной медалью мужской гимназии в Вознесенске Оксман в 1912–1913 годах учился в Германии, в Боннском и Гейдельбергском университетах, а в 1913–1917 годах был студентом историко-филологического факультета Петербургского (Петроградского) университета. Для поступления в гимназию он был крещен в лютеранство. В 1917 году он был назначен помощником начальника архива Министерства просвещения. Оксман также был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. В 1917–1918 годах он был помощником начальника архива Наркомата просвещения РСФСР, а в 1918–1919 годах – заведующим сектором цензуры и печати Центрархива РСФСР и членом Петроградского совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. В 1920 году Оксман стал профессором Одесского института народного образования (бывшего Новороссийского университета). Он также начал работу по организации Одесского губернского архива, а в 1921 году был назначен ректором одесского Археологического института. В конце 1923 года Оксман вернулся в Петроград, где получил должность доцента, а с 1924 года – профессора по отделению археологии факультета общественных наук Петроградского университета, а в 1925 году стал доцентом кафедры архивоведения и литературного источниковедения факультета языкознания и материальной культуры. Он также начал работать в Институте литературы, Институте истории искусств, где возглавлял Пушкинскую комиссию, а после реорганизации Академии наук стал научным сотрудником, а позднее – ученым секретарем в Пушкинском доме. В 1930 и 1931 годах ученый подвергался арестам по ложным доносам. Оксман участвовал в подготовке академического собрания сочинений и других изданий произведений Пушкина, он редактировал и комментировал прозу в целом ряде пушкинских изданий, и под его редакцией вышли первые два выпуска «Временника Пушкинской комиссии». «Книга о Пушкине, на которую потратил несколько лет работы, – писал Оксман 12 сентября 1932 года Л.П. Гроссману, – остается неоконченной <…> Примерно в таком же положении у меня две книги о декабристах, вчерне законченные еще в 1927–1928 г. <…> А годы идут, невыпущенные исследования гниют на корню, становятся почти чужими». В 1933 году Оксман был назначен заместителем директора Пушкинского Дома. На этой должности он возглавил подготовку Пушкинского юбилея 1937 года – столетия со дня гибели поэта. В 1933–1936 годах Оксман являлся членом президиума Ленсовета. 5 ноября 1936 года президиум Академии наук признал его работу по изданию полного собрания сочинений Пушкина неудовлетворительной, а уже в ночь с 5 на 6 ноября 1936 года ученый был арестован по ложному доносу сотрудницы Пушкинского Дома. Ему инкриминировали «попытки срыва юбилея Пушкина путем торможения работы над юбилейным собранием сочинений», а также ему вменили в вину близость к бывшему руководителю издательства Academia Л.Б. Каменеву, только что расстрелянному бывшему вождю антисталинской оппозиции. Оксман был осужден постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 15 июня 1937 года к пяти годам ИТЛ. Срок он отбывал на Колыме в Севвостлаге, работал банщиком, бондарем, сапожником, сторожем, бракером Промкомбината. 18 июня 1939 года известный писатель Вениамин Каверин обратился к главе НКВД Л.П. Берии с ходатайством за Оксмана: «Многоуважаемый Лаврентий Павлович, один из крупнейших ученых-историков нашей страны, глубокий знаток истории русского общества Юлиан Григорьевич Оксман в течение двух лет и восьми месяцев находится в трудовом исправительном лагере. Хорошо зная его с 1925 г., я могу засвидетельствовать, что никогда не слышал от него ни одного слова, которое заставило бы меня усомниться в его полной преданности Советской стране. Являясь в течение ряда лет одной из центральных фигур нашего литературоведения, руководя крупнейшими научными учреждениями, он мог иметь врагов, которые из низких личных побуждений старались его опорочить, но для всех честных работников нашей литературы он всегда был человеком советской науки. За 21 год научной и педагогической работы он подготовил большую группу талантливых молодых исследователей. Широко известна его большая работа по подготовке всенародного празднования пушкинского юбилея. Нельзя без глубокого сожаления думать, что этот ученый, который мог бы принести огромную пользу своей стране, должен бездействовать, занимаясь непосильной для него физической работой. Прошу Вас обратить внимание на это дело, судьба которого имеет бесспорное значение для развития нашей литературной науки». За Оксмана хлопотала группа ученых и писателей, в том числе В.Б. Шкловский, Ю.Н. Тынянов, М.К. Азадовский, Е.В. Тарле и К.И. Чуковский, в 1941 году вновь писали Берии об облегчении участи Оксмана: «Глубокоуважаемый Лаврентий Павлович! Мы считаем своим долгом обратить Ваше внимание на судьбу одного из выдающихся научных работников, доктора филологических наук, профессора Юлиана Григорьевича Оксмана. Ю.Г. Оксман – один из основоположников советской школы литературоведов-историков. Его многочисленные исследовательские работы в области изучения литературы и общественного движения первой половины ХIХ в. (около 350 работ) выдвинули его в первые ряды руководящих деятелей науки. Это обстоятельство побудило А.М. Горького избрать его своим ближайшим помощником в качестве заместителя директора Института литературы Академии наук СССР. С обширной эрудицией исследователя Ю.Г. Оксман соединяет и крупные организаторские способности: он возглавил ряд значительных коллективных трудов по своей специальности. В 1936 году Оксман был арестован и осужден на пять лет. Срок этот уже истек, и мы просим Вас вернуть советской науке полезного работника, предоставив ему возможность продолжать свою плодотворную деятельность». Но все письма остались без ответа, а возвращать Оксмана советской науке Берия не спешил. Из-за начавшейся войны НКВД стало добавлять сроки по надуманным объявлениям тем заключенным по политическим статьям, у которых истекал срок заключения. В 1941 году Оксман получил еще пять лет за «клевету на советский суд». В заключении Юрий Григорьевич продолжал научную работу, собирая документы и устные свидетельства о русской культуре начала XX века. Оксман был освобожден 5 ноября 1946 года и с 1947 года работал профессором на кафедре истории русской литературы Саратовского университета. С начала 1950 года его перевели в старшие преподаватели, так как ВАК отказалась выдать ему аттестат профессора. Это было связано с кампанией борьбы с «безродными космополитами». В конце 1950 года Оксман в письме литературоведу С.А. Рейсеру признался: «1950 год был для нас в Саратове очень тяжелым годом, почти без передышек (если не считать лета <…>). Никогда я не ощущал так явственно своего безнадежно тягостного академического положения, как в последние месяцы». В декабре 1953 года Оксман был назначен ассистентом, но уже в апреле 1954 года был восстановлен в должности профессора. В Саратове он читал курсы лекций «Историография и источниковедение русской литературы» и «Вопросы текстологии». В октябре 1956 года Оксман был зачислен в Институт мировой литературы имени Горького АН СССР (ИМЛИ) и два года совмещал работу там и преподавание в Саратове. В октябре 1958 года он вернулся в Москву и до 1964 года работал старшим научным сотрудником Отдела русской литературы ИМЛИ, заведовал Герценовской группой и подготовил к печати книгу «Летопись жизни и творчества В.Г. Белинского», за что в 1961 году был удостоен премии имени В.Г. Белинского. Оксман также участвовал в подготовке Полного собрания сочинений и писем И.С. Тургенева, собрания сочинений Лермонтова в четырех томах и Пушкина в 10 томах. В 1934–1936 и в 1956–1964 годах он был членом Союза писателей СССР. Одной из главных задач ученый считал «борьбу (пусть безнадежную) за изгнание из науки и литературы хотя бы наиболее гнусных из подручных палачей Ежова, Берии, Заковского, Рюмина и др.», на научных и писательских собраниях публично разоблачал доносчиков. С 1958 года Оксман начал устанавливать связи с западными славистами, включая эмигрантов, вел с ними переписку и передавал неопубликованные в СССР тексты поэтов Серебряного века – Николая Гумилева, Осипа Мандельштама, Анны Ахматовой – и свои воспоминания о них. Летом 1963 года Оксман анонимно опубликовал на Западе статью «Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых». В августе 1963 года, после того как одно из писем за рубеж было конфисковано пограничниками, органы КГБ провели у Оксмана обыск, изъяв дневники, часть переписки и самиздат. Проверялась версия, будто он печатается за рубежом под псевдонимом Абрам Терц, который на самом деле принадлежал А.Д. Синявскому. В конце концов дело против Оксмана было прекращено, но за несанкционированные контакты с иностранцами его исключили из Союза писателей и уволили из ИМЛИ на пенсию. В 1965–1968 годах Оксман работал профессором-консультантом кафедр истории СССР и истории русской литературы в Горьковском университете и был уволен оттуда по требованию КГБ и обкома КПСС в связи со студенческими волнениями в университете весной 1968 года. Публиковаться ему приходилось под псевдонимами. Юлиан Григорьевич Оксман скончался 15 сентября 1970 года в Москве и был похоронен на Востряковском кладбище. Оксман имел научную степень доктора филологических наук.

В истории науки Оксман остался прежде всего как пушкинист, а также как автор работ и подготовитель текстов Белинского, декабристов, Герцена и Тургенева. 28 сентября 1947 года ученый писал М.К. Азадовскому: «У меня очень большая нагрузка, я едва успеваю с подготовкой очередных лекций, – своих книг нет; библиотеки обескровлены. Второе полугодие будет, правда, много свободнее. Вероятно, поеду на февраль – март в Москву. Хочется наладить печатание до этой поездки саратовского сборника о Белинском. Кое-что успел уже в этом отношении наладить, но надо бы браться вплотную, а сил не остается на доработку, времени не хватает на организационную кухню. Лежит в карточках новая «Летопись Белинского» – сделал ее единолично, в корне переработал старое и в два раза увеличил за счет журналов и газет 30–40‐х годов за счет проработки всего окружения Белинского. Получился универсальный справочник по Белинскому и необходимый материал для всей эпохи. С Гослитиздатом еще не говорил, надо переписывать, сделать последнюю сводку, а времени тоже нет. В «Учен<ые> записки» сдал в июле работу о Кольцове – три печат<ных> листа. Не знаю, убедительно ли, но во всяком случае очень свежо и ни на кого не похоже. В статье этой есть глава об оде «Вольность» (вопрос о масштабах ее социального звучания, с попутным экскурсом о том, что «гроза царей, свободы грозная певица» – это Марсельеза, а «возвышенный галл» – Руже де Лиль. Дошел я до этого «своим умом», но уже в Москве узнал, что в списке Полторацкого есть авторитетнейшее подтверждение моего толкования. Очень хотелось бы с вами проконсультировать эту линию, ибо пушкинизм переживает сейчас очередной кризис, угрожающий параличом)». 10 ноября 1951 года он писал директору Музея истории религии и атеизма АН СССР в Ленинграде В.Д. Бонч-Бруевичу: «Мною дано наиболее полное и точное чтение десятков черновых произведений Пушкина, не говоря уже о сотнях отдельных слов и строк. Эта моя работа не получила отражения в примечаниях к акад<емическому> изданию, потому, вероятно, что мое имя некоторое время было под запретом. Мною же впервые полностью и комментирована вся проза Пушкина (за исключением дневниковых и автобиографических записей). Я вовсе не хочу сказать, что после моих работ (текстологических и комментаторских) ничего не осталось на долю других исследователей! Наоборот, именно в результате моей предварительной работы обнажились особенно отчетливо все спорные вопросы, все компромиссные их решения, все сложности и недоделки, требующие самого пристального внимания новых исследователей». В феврале 1959 года книгу Оксмана о Белинском в письме к автору высоко оценил Корней Чуковский: «Ваша книга – вершина вершин советского литературоведения, это в полном смысле слова энциклопедия по Белинскому, вся она – творческая, ибо каждой своей страницей она создает художественный образ учителя, героя, бойца. Не можете Вы скрыть от себя, что написана она языком воздушным и свободным, что каждая статья Белинского, каждое письмо (его и к нему), каждый связанный с ним документ излагаются Вам так мастерски, так изящно и просто, что вызывают в читателе (во мне, например) горячее восхищение и зависть. Вы были бы слепым, если б не видели, что те «побочные» материалы, не связанные непосредственно с биографией Белинского, которые собраны Вами в таком изобилии, создают великолепный фон для его духовной биографии. Я уже не говорю о Вашей неослабной пытливости, в результате которой всякие мифы, создаваемые всевозможными Приймами и Нечаевыми, тают словно воск «пред лицом огня». Оксман является автором книг «Декабристы: Отрывки из источников» (1926), «Летопись жизни и деятельности В.Г. Белинского» (1958), «От «Капитанской дочки» к «Запискам охотника» (1959) и др.

Советский лингвист и литературовед Виктор Владимирович Виноградов 16 (28) октября 1894 года в городе Зарайске Рязанской губернии в семье священника. Он окончил духовную семинарию. В 1917 году он окончил Историко-филологический институт и Археологический институт Петроградского университета. В 1919 году Виноградов был удостоен магистерской степени за диссертацию «Исследования в области фонетики севернорусского наречия. Очерки по истории звука «ять» в севернорусском наречии». В 1920 году он был избран профессором в Археологическом институте по кафедре истории русского языка. В 1930 году он переехал в Москву, где работал в Московском городском педагогическом институте (МГПИ), в Московском областном педагогическом институте (МОПИ) и в Заочном педагогическом институте. Виноградов участвовал в составлении «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д.Н. Ушакова (т. 1–4, 1935–1940), в редактировании «Словаря современного русского литературного языка» (т. 1—17, 1948–1965) и «Словаря русского языка» (т. 1–4, 1957–1961). В 1934 году Виноградов был арестован по «делу славистов», фигурантам которого инкриминировалась принадлежность к мифической «Российской национальной партии», «контрреволюционной национал-фашистской организации». 17 апреля 1934 года Виктор Владимирович был сослан в Вятку, где отбывал ссылку до 1 мая 1936 года. Затем он был освобожден досрочно по ходатайству пушкинистов для подготовки к пушкинскому юбилею 1937 года. С мая 1936 года Виноградов был прописан в Можайске, но нелегально, так как жительство в столице ему было запрещено, проживал в Москве у жены, концертмейстера Надежды Матвеевны Малышевой (1897–1990), и даже имел возможность преподавать. Прописку в Москве он получил в марте 1939 года, вскоре после письма к И.В. Сталину, отправленного в феврале 1939 года. Виноградов писал: «Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович! Обращаюсь к Вам как к организатору советской науки и ее руководителю с просьбой улучшить условия моей научной работы, если моя работа нужна и полезна советскому народу, советскому государству. В условиях теперешней моей жизни мне почти невозможно продолжать и решительно невозможно закончить большое исследование о русском языке (часть моей работы увидела свет – и при сем прилагается). В 1934 году по постановлению Коллегии ОГПУ я был выслан на три года в г. Киров (б. Вятка). В 1936 г. по пересмотру дела я был освобожден из ссылки и с тех пор живу в г. Можайске (за пределами стокилометровой зоны от Москвы). Все эти годы я честно и с напряжением всех сил работал на пользу советской науки и советской культуры. О качестве моих работ может дать отзыв любой из советских специалистов по русской филологии. За последние пять лет мною напечатаны и подготовлены к печати 6 книг (из них три – пособия для высшей школы) и 9 больших научно-исследовательских статей (всего до 200 печатных листов). Кроме того, я являюсь одним из шести авторов «Толкового словаря русского языка» (I и II тома вышли). По приглашению Наркомпроса в 1936–1937 гг. я организовал отдел пушкинского языка на Всесоюзной пушкинской выставке, ныне по распоряжению правительства превращенной в Пушкинский музей. В отрыве от столичных библиотек и архивов, принужденный тратить по 8 часов на железнодорожные поездки, не имея легальных возможностей работать в Москве, я страдаю от двойственности своего положения. Я пишу курсы по русскому языку для высшей школы, – между тем лишен возможности преподавать в вузах. Я занимаюсь научно-исследовательской работой – и почти не могу пользоваться научными сокровищницами Москвы. Меня считают крупным лингвистом, но я не имею профессиональных прав любого советского ученого. Я прошу Вас разрешить мне прописку в Москве в комнате моей жены. Ваше доверие даст мне новые силы для еще более напряженной работы во славу советской науки и советского народа». В 1940 году ему без защиты диссертации была присуждена ученая степень доктора филологических наук. После начала Великой Отечественной войны Виноградов 7 августа 1941 года был выслан в Тобольск, где находился до 2 июня 1943 года и преподавал в Тобольском учительском институте. Летом 1943 года он был возвращен в Москву, и с него была снята судимость. Но только в 1964 году с Виктора Владимировича был официально снят надзор КГБ. В 1944 году Виноградов стал профессором МГУ, а затем деканом филологического факультета (1945–1948, 1950). 30 ноября 1946 года его избрали сразу действительным членом АН СССР. В 1947–1948 годах Виноградов подвергся нападкам сторонников «нового учения о языке» Н.Я. Марра и лишился поста декана, но после осуждения учения Марра Сталиным в июне 1950 года был восстановлен на прежнем посту с формулировкой: «Министерство высшего образования СССР допустило ошибку, освободив В.В. Виноградова в сентябре 1948 г. от обязанностей декана филологического факультета. Восстановить В.В. Виноградова в должности декана, освободить Н.С. Чемоданова от обязанностей декана, сохранив за ним руководство кафедрой общего языкознания в университете». Фактически с 1950 года Виноградов стал главой советской лингвистики. Он являлся заведующим кафедрой русского языка МГУ (1947–1969), директором Института языкознания АН СССР (1950–1954), академиком-секретарем Отделения литературы и языка АН СССР (1950–1963), главным редактором журнала «Вопросы языкознания» (1952–1969), директором Института русского языка АН СССР (1958–1968), заведующим сектором исторической поэтики и стилистики в Институте русской литературы (Пушкинском Доме) АН СССР (1967–1969). Виктор Владимирович Виноградов умер 4 октября 1969 года в Москве и был похоронен на Новодевичьем кладбище. Его библиотека из 20 000 книг была передана в Пушкинский дом. Виноградов был награжден орденом Ленина (1953) и двумя орденами Трудового Красного Знамени (1945–1965). За книгу «Русский язык (грамматическое учение о слове)» (1947) ему была присуждена Сталинская премия второй степени (1951). Виноградов был лауреатом премии имени М.В. Ломоносова МГУ (1945, 1951) и был удостоен серебряной медали «За заслуги перед наукой и человечеством» Чехословацкой Академии Наук (1968). В 1971 году ученому была посмертно присуждена Премия имени А.С. Пушкина «за цикл исследований – «Язык Пушкина», «Стиль Пушкина», «О языке художественной литературы», «Проблема авторства и теория стилей», «Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика». Он являлся Иностранным членом Болгарской (1946), Германской (1955), Датской (1962), Польской (1959), Румынской (1957), Сербской (1959), Французской (1960) и Чехословацкой (1948) академий наук и членом-корреспондентом Европейского общества работников культуры (1957) и французской Академии надписей и изящной словесности (1959), а также почетным доктором Пражского (1947) и Будапештского (1966) университетов. Виноградов был депутатом Верховного Совета РСФСР (1951–1959) и Московского городского совета депутатов трудящихся, членом Советского комитета защиты мира и главной редакции 2‐го издания Большой советской энциклопедии, председателем Советского (1955–1969) и Международного (1956–1958) комитетов славистов и первым президентом Международной ассоциации преподавателей русского языка и литературы (МАПРЯЛ) (1967–1969).

Свой метод в работах о стиле писателей-классиков и современников А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского, Н.С. Лескова, А.А. Ахматовой и др. Виноградов определял как историко-литературный, с обязательным исследованием широкого исторического контекста изучаемого произведения, в том числе «малых имен», «низовой литературы», но с главным упором на изучение языка и стиля писателя. Он сосредотачивал внимание «только на задачах стилистики поэтического языка». С 1920‐х годов и до конца жизни Виноградов разрабатывал проблему «образа автора», пытаясь раскрыть через нее многообразие стилевых форм художественной прозы. Ученый скептически относился к структурализму. В то же время Виноградов крайне низко оценивал советскую литературу и советское литературоведение. В его «Истории слов», изданной только посмертно в 1994 году, описана история возникновения и развития семантики русских слов с множеством редких примеров. Виноградов занимался языком художественной литературы в теоретическом плане, стремился определить сущность различных языковых единиц и форм языка по схеме: литературный язык – живая речь – язык художественной литературы. Виноградов является автором книг «Поэзия Анны Ахматовой: Стилистические наброски» (1925), «Гоголь и натуральная школа» (1925), «Этюды о стиле Гоголя» (1926), «Эволюция русского натурализма. Гоголь и Достоевский» (1929), «О художественной прозе» (1930), «Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв.» (1934, 1938), «Язык Пушкина» (1935), «Современный русский язык», вып. 1: «Введение в грамматическое учение о слове»; вып. 2: «Грамматическое учение о слове» (1938), «Стиль прозы Лермонтова» (1941), «Стиль Пушкина» (1941), «Величие и мощь русского языка» (1944), «Великий русский язык» (1945) (эту книгу академик РАН В.М. Алпатов охарактеризовал так: «Это настоящий гимн красоте и богатству русского языка, который признается небывалым явлением среди всех языков мира. Виноградов развивает идеи славянофилов и панславистов, распространенные еще в XIX в., согласно которым русский язык является силой, объединяющей вокруг России все славянские народы»), «Русский язык. Грамматическое учение о слове» (1947), «Вопросы языкознания в свете трудов И.В. Сталина» (1950), «Значение работ товарища Сталина для развития советского языкознания» (1950), «О трудах И.В. Сталина по вопросам языкознания» (1951), «Основные задачи советской науки о языке в свете трудов И.В. Сталина по языкознанию» (1952), «Изучение русского литературного языка за последнее десятилетие в СССР» (1955), «Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка» (1958), «Наука о языке художественной литературы и ее задачи» (1958), «О языке художественной литературы» (1959), «Проблема авторства и теория стилей» (1961), «Сюжет и стиль» (1963), «Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика» (1963), «Проблемы литературных языков и закономерностей их образования и развития» (1967), «Избранные труды» в 7 томах (1975–2003) и др.

Советский филолог и фольклорист Владимир (Герман Вольдемар) Яковлевич Пропп родился 16 (28) апреля 1895 года в Петербурге в семье поволжских немцев. Его отец, Яков Филиппович (Иоанн Яков) Пропп (1858–1919), был управляющим Петербургского отделения торгово-промышленного товарищества торгового дома «Братья Шмидт». Мать, Анна Елизавета Фридриховна Бейзель, скончалась в 1942 году. В 1913 году Владимир окончил Анненское училище (Анненшуле), где преподавание велось на немецком языке. В 1913–1918 годах Пропп изучал сначала германскую, а затем, с третьего курса, русскую филологию на филологическом факультете Петроградского университета. Впоследствии он преподавал немецкий язык в школах и вузах Петрограда (Ленинграда). В годы Первой мировой войны Пропп сдал экзамены по анатомии, физиологии и хирургии и работал в лазарете санитаром и братом милосердия. В 1921 году Владимир Яковлевич подал прошение о зачислении на первый курс Петроградского богословского института. В прошении он писал: «В школе никаких интересов к религии не проявлял. Сильно увлекался немецким романтизмом. В связи с этим явился крайний индивидуализм и утверждение в себе. Однако смутная тоска и искание выхода из плена своей души служили выходом для будущих порывов. К тому же и религиозный элемент романтизма и интерес к идеалистической философии XIX в. оказали свое влияние. Я вышел из школы с предрасположением к мистике <…>. С началом войны <…> я поступил в санитары при одном из лазаретов. Общение с некоторыми солдатами в связи с внутренними потрясениями и сознанием безысходности моего душевного состояния привели меня к церкви. К этому еще раньше я был подготовлен чтением сочинений Соловьева». Там же Владимир Яковлевич отметил, что книга П.А. Флоренского «Столп и утверждение Истины. Опыт православной теодицеи в двенадцати письмах» (1914) произвела на него «почти одурманивающее действие», а чтение Посланий Иоанна и его же Евангелия навсегда перевернули его жизнь. Однако вскоре Пропп покинул Богословский институт. В 1926 году его пригласили преподавать немецкий язык в Политехническом институте. В 1930 году его назначили заведующим кафедрой иностранных языков в Плановом институте Госплана. В 1932 году Пропп перешел во Второй педагогический институт иностранных языков на кафедру германской филологии. В 1937 году он стал доцентом, а в 1939 году – профессором филологического факультета ЛГУ, последовательно на кафедрах романо-германской филологии, фольклора и, вплоть до 1969 года, русской литературы. В 1963–1964 годах Пропп заведовал кафедрой русской литературы. В 1938 году ему присвоили звание кандидата филологических наук без аттестации и экзаменов. Докторскую степень ему присудили в 1939 году за рукопись «Исторические корни волшебной сказки». Но в 1946 году после выхода книги «Исторические корни волшебной сказки» Проппа обвинили в антимарксизме, идеализме и религиозности, мистицизме, «извращении и фальсификации истинной картины общественных отношений» и в отсутствии ссылок на труды Максима Горького. В результате после кампании в печати его в конце 1940‐х годов уволили из Пушкинского Дома, где он работал по совместительству. В период «борьбы с космополитами» (1949–1952) преподавал на кафедре этнографии и антропологии исторического факультета ЛГУ. Владимир (Герман Вольдемар) Яковлевич Пропп умер 22 августа 1970 года в Ленинграде и был похоронен на Северном кладбище. Он был награжден орденом «Знак почета».

Пропп считал, что его метод идет не от гипотез, а от скрупулезного сопоставительного изучения и анализа фактов к обоснованным через факты выводам, и называл свой метод «индуктивным». В конце 1920‐х годов Пропп предложил небольшой набор глубинных функций, задающих бесконечное разнообразие повествовательных структур волшебных сказок. Он выявил неизменяемые части сюжета фольклорных произведений. Пропп, проанализировав 100 народных сказок из собрания Александра Николаевича Афанасьева (1826–1871), выделил 31 базовый структурный элемент (или «функцию»), которые обычно встречаются в русских сказках, а также в сказках других народов. Он определил эту 31 функцию как типичные для всех волшебных сказок, или сказок-чудес, в русском фольклоре. Эти функции выполнялись в определенном порядке возрастания в каждой истории. Пропп всех персонажей сказок разложил на семь абстрактных функций: злодей, диспетчер, помощник, принцесса или приз, донор, герой и ложный герой, причем эти функции могут быть распределены между несколькими персонажами и необязательно бывают свойственны только одному из них. Пропп видел в народных сказках воспоминание о тотемических ритуалах инициации. Он привел этнографические данные, иллюстрирующие процесс разложения древней тотемической религии и превращения сакральных некогда устных преданий в сказки. Пропп вспоминал: «У меня проклятый дар: во всем сразу же, с первого взгляда, видеть форму. Помню, как в Павловске, на даче, репетитором в еврейской семье, я взял сборник Афанасьева. Открыл № 50 и стал читать этот номер и следующие. И сразу открылось: композиция сюжетов одна и та же». К его книге «Морфология сказки» интерес во всем мире пробудился только в конце 1950‐х годов. Она была переведена на ряд языков. Пропп писал по этому поводу: «Книга эта была бы забыта… но вот через несколько лет после войны о ней вдруг снова вспомнили. Что же такое произошло и чем можно объяснить этот возродившийся интерес? <…> Оказалось, что понимание искусства как некоей знаковой системы, прием формализации и моделирования, возможность применения математических вычислений уже предвосхищены в этой книге, хотя в то время, когда она создавалась, не было того круга понятий и той терминологии, которыми оперируют современные науки». Проанализировав тексты всех известных ему былин, Пропп выявил связь «развития эпоса с ходом развития русской истории», объяснил имеющиеся в былинах загадки и описал специфику былинных героев. Он указал на аграрный характер славянских праздников и верований. В 1964 году ученый утверждал: «Так как фольклор состоит из произведений словесного искусства, прежде всего необходимо изучить особенности и закономерности этого вида творчества, его поэтику. Зоологи только тогда могли создать научную систематизацию, когда были изучены скелеты животных, строение их тела, способы передвижения, а также отношение к окружающей среде, особенности питания, размножения и пр.» В 1967 году Пропп записал в дневнике: «Литература никогда не имеет ни малейшего влияния на жизнь, и те, кто думают, будто это влияние есть и возможно, жестоко ошибаются. «Ревизор» не действовал на взяточников, а статьи и воззвания Толстого о смертной казни не остановили ни одного убийства под видом казни, а у нас казнены уже миллионы, а палачи возведены в газетах в герои. Юбилей ГПУ – с музыкой и спектаклями, а те, кто видел наши застенки (я видел и кое-что знаю), только и могут, что сидеть по углам и быть незаметными. Литература сильна тем, что вызывает острое чувство счастья. И Гоголь велик не тем, что осмеивал Хлестакова и Чичикова, а тем, как он это делал, что мы до сих пор дышим счастьем, читая его. В этом все дело, не в том, что, а в том, как. А счастье облагораживает, и в этом значение литературы, которая делает нас счастливыми и тем подымает нас. Чем сильнее поучительность, тем слабее влияние литературы. Самые великие никогда не поучали (даже хотели этого), они были». Пропп является автором книг «Морфология сказки» (1928, 1969), «Русский героический эпос», (1955, 1958), «Русские аграрные праздники» (1963), «Русская сказка» (1984), «Исторические корни волшебной сказки» (1986), «Фольклор и действительность» (1989), «Проблемы комизма и смеха. Ритуальный смех в фольклоре (по поводу сказки о Несмеяне)» (1999), «Неизвестный Пропп» (2002) и др.

М.М. Бахтин

Польский лингвист Ежи Курилович родился 26 августа 1895 года в Станиславове, Королевство Галиции и Лодомерии, Австро-Венгрия, в семье торговца. Он окончил немецкую начальную школу и немецкую гимназию во Львове, где увлекся математикой, а затем изучал экономику и право в Высшей школе международной торговли в Вене. Во время Первой мировой войны Курилович служил в австрийской армии, был ранен и в 1916 году попал в русский плен, где выучил русский язык. После возвращения из плена он закончил Высшую школу международной торговли и параллельно – Институт восточных языков. В 1921–1923 годах он изучал романо-германскую филологию и индологию во Львове и защитил диссертацию «Романские этимологии» на степень доктора романо-германской филологии. Курилович продолжил обучение в Париже, где занялся сравнительно-исторической лингвистикой и древней историей индоевропейских и семитских языков. В Практической школе высших исследований ученый защитил в 1925 году ученый защитил диссертацию «Отражение тонов в языке Гат» (Traces de la place du ton en gathique). В 1926 году Курилович стал приват-доцентом Львовского университета после защиты диссертации «Рефлексы шва в индоиранском». В 1927 году он возглавил отделение сравнительного языкознания. В 1928 году Курилович стал экстраординарным, а в 1934 году – ординарным профессором. Его бывший студент Куриловича Адам Хейнц (1914–1984) вспоминал: «Профессор Курилович не воспитал какого-нибудь одного ученика в традиционном смысле, т. е. ученого, который продолжил бы его мыслительную деятельность в том, что касается ее объема и содержания. Ни один из более молодых лингвистов не мог бы претендовать… на звание его ученика. И в то же самое время мы не можем не признать, что как лингвисты мы все в большей или меньшей степени являемся его учениками… Его мощное влияние было основано на беспрецедентном богатстве знаний, дополненном завораживающей точностью и глубиной теоретической мысли… разрыв, разделявший профессора Куриловича и студентов, был настолько велик, что никто из лингвистов не в состоянии считать себя его действительным последователем». В 1931–1932 годах ученый преподавал в Йельском университете, в 1932 году – в Вене и в 1935–1936 годах – в Лондоне. После поражения Польши в 1939 году Курилович преподавал в Польской школе коммерции в Варшаве и параллельно – в подпольной Польской академии. После войны до 1946 года он продолжал преподавать в ставшем украинским Львовском университете, затем преподавал во Вроцлавском (1946–1948) и Краковском Ягеллонском (1948–1965) университетах. В Краковском университете Курилович заведовал специально созданной для него кафедрой общего языкознания и возглавлял отделение индоевропеистики. После 1956 года ученый преподавал также в ряде университетов Европы и США – в Мичиганском университете (1957), в университетах Гамбурга (1960), Кембриджа (1962), Гарварда (1964–1966) и в Иннсбруке (1967). Ежи Курилович умер 28 февраля 1978 года в Кракове. Он был почетным доктором университетов Сорбонны, Дублина, Вены, Чикаго, Мичиганского университета, Эдинбурга, Льежа и Кракова. Курилович был членом Польской академии знаний (1931), в 1938 году был избран членом Польской академии наук и искусств и являлся членом Польской академии наук со дня ее основания в 1952 году. Он был награжден орденом Возрождения Польши и австрийским почетным знаком «За науку и искусство» (1973).

Курилович предложил реконструкцию индоевропейского ударения (затронув также проблемы индоевропейской метрики), обнаружил существование ларингалов (фонемы ḫ) в хеттском языке. Выдвинул гипотезу о происхождении семитского трехсогласного корня в результате грамматикализации апофонии, т. е. чередования гласных в составе одной морфемы. Курилович сочетал строгость эксплицитной методики исследования с широкой лингвистической эрудицией. Он обращал особое внимание на динамику языка. Языковая система была для Куриловича постоянно меняющейся структурой. Изучение эволюционных процессов в языках индоевропейской языковой семьи стало для ученого ключом к реконструкции праязыковой системы, а реконструированную языковую систему он рассматривал как ключ к пониманию дальнейшего развития языков, образовавшихся после распада индоевропейского праязыка. Курилович полагал: «Очевидно, что относительная хронология как фонетических, так и морфологических фактов должна представлять собой центральную проблему любого исследования, целью которого является описание индоевропейского праязыка. Картина этого языка, составляемая сегодня… не соответствует какому-либо синхронному состоянию языка, а отражает элементы различных периодов». Тем самым ученый обратил внимание на необходимость учета в ходе реконструкции синхронных отношений, существующих в любом языке в любой момент его существования. Курилович сформулировал закон языкового знака, проявляющийся на разных уровнях языка: «Чем ýже сфера употребления, тем богаче содержание (смысл) понятия; чем шире употребление, тем беднее содержание понятия». Ученый считал, что внутренние структурные закономерности определяют множество потенциально возможных вариантов развития языковой системы, но выбор одного из этих вариантов обусловлен социальными причинами. Курилович является автором книг «Индоевропейские этюды» (Études indoeuropéennes) (1935), «Акцентуация индоевропейских языков» (L'accentuation des langues indoeuropéennes) (1952), «Апофония в индоевропейском языке» (L'apophonie en indoeuropéen) (1956), «Апофония в семитских языках» (L'apophonie en sémitique» (1961), «Словоизменительные категории индоевропейского языка» (The Inflectional Categories in Indo-European) (1964) и др.

Советский литературовед-компаративист Михаил Павлович Алексеев родился 24 мая (5 июня) 1896 года в Киеве в семье инженера путей сообщения. В 1907–1914 годах он учился в частной гимназии В.П. Науменко и одновременно – в Киевской музыкально-драматической школе М.К. Лесневич-Носовой (по классам фортепиано и композиции). В 1914 году Алексеев поступил на славяно-русское отделение историко-филологического факультета Киевского университета, которое окончил в 1918 году с золотой медалью за дипломное сочинение «Романтический культ сильной личности в европейской и русской литературах начала XIX века». В 1919–1920 годах он преподавал в Киевском университете, а в 1920–1924 годах состоял профессорским стипендиатом при историко-филологическом факультете Одесского университета. В 1924–1927 годах Алексеев работал в Одесской государственной публичной библиотеке консультантом-библиографом и заведующим библиографическим отделом. В 1927 году он стал доцентом, а в 1928 году – профессором Иркутского государственного университета. В 1933–1960 и 1969 годах Алексеев являлся профессором кафедры всеобщей литературы (до 1948 года – кафедра западноевропейских литератур) филологического факультета ЛГУ (в 1942–1945 и 1951–1960 годах он заведовал кафедрой), а в 1945–1947 и 1950–1953 годах – деканом филологического факультета. В 1941 году ученый стал членом Союза писателей. В 1947–1949 годах Алексеев являлся директором научно-исследовательского Филологического института при ЛГУ. В 1934–1942 годах он также был профессором Ленинградского педагогического института и с 1938 года заведовал там кафедрой всеобщей литературы. В 1937 году ученый защитил докторскую диссертацию на тему «Очерки из истории англо-русских литературных отношений (XI–XVII вв.)». В 1942–1944 годах Алексеев заведовал кафедрой всеобщей литературы историко-филологического факультета Саратовского университета. В 1946 году ученый был избран членом-корреспондентом, а в 1958 году – академиком АН СССР. С 1934 года он являлся старшим научным сотрудником Пушкинского Дома, в 1950–1963 годах состоял там заместителем директора по научной работе, в 1955–1957 годах – заведующим сектором пушкиноведения, а в 1956–1981 годах – руководителем сектора взаимосвязей русской и зарубежной литератур. В 1937 году ученый стал доктором филологических наук. С 1959 года Алексеев возглавлял Пушкинскую комиссию при Отделении литературы и языка АН СССР. С 1970 года ученый был председателем Советского комитета славистов при АН СССР и вице-президентом Международного комитета славистов. Михаил Павлович Алексеев умер 19 сентября 1981 года в Ленинграде и был похоронен на кладбище в Комарове. Он был награжден орденом Ленина (1975), орденом Трудового Красного Знамени (1945) и орденом «Знак Почета» (1957). Алексеев был доктором honoris causa Ростокского (1959), Оксфордского (1963), Парижского (1964), Бордоского (1964), Будапештского (1967) университетов и университета имени Адама Мицкевича в Познани (1973). В 1971 году он был избран иностранным членом Сербской академии наук и искусств, в 1972 году – членом-корреспондентом Британской академии и в 1974 году – почетным членом Американской ассоциации современных языков. Ученый был удостоен премии Президиума АН СССР за работу «Славянские источники «Утопии» Томаса Мора» (1955) и премии имени В.Г. Белинского АН СССР за книгу «Пушкин. Сравнительно-исторические исследования» (1973).

Алексеев считал: «Филология как никакая другая наука служит сближению людей. Она определяет физиономию национальной культуры». Он писал о русской, французской, английской, немецкой, испанской, итальянской, венгерской, польской, американской, бразильской и скандинавской литературах. Алексеев изучал историю и теорию перевода и сам выступал как переводчик с английского, французского и немецкого. Ученый одним из первых начал изучать влияние русской литературы на мировую, писал о мировом значении творчества Александра Пушкина, Николая Гоголя, Николая Чернышевского, Ивана Тургенева. Он был убежден, что полностью изолированных друг от друга национальных литератур не существует. Алексеев был инициатором и главным редактором «Полного собрания сочинений» Тургенева в 30 томах. Он отстаивал тезис о единстве мирового литературного процесса и был приверженцем школы сравнительного литературоведения. Развивая сравнительный метод, Алексеев исследовал международное распространение и влияние русской литературы за рубежом, исследование двусторонних взаимосвязей и взаимовлияний русской и зарубежной литератур. Алексеев является автором более 400 научных работ, в том числе книг «И.С. Тургенев и музыка» (1918), «Ранний друг Ф.М. Достоевского» (1921), «Сибирь в романе Дефо» (1928), «Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей: XIII–XVII вв.» Ч. 1–2 (1934–1936, 1941), «Из истории английской литературы. Этюды, очерки, исследования» (1960), «Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI–XIX вв.» (1964), «Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг…» Проблемы его изучения» (1967), «Пушкин: Сравнительно-исторические исследования» (1972), «Русско-английские литературные связи: (XVIII в. – первая половина XIX в.)» (1982), «Сравнительное литературоведение» (1983), «Литература средневековой Англии и Шотландии» (1984), «Русская литература и романский мир» (1985), «Пушкин и мировая литература» (1987), «Русская литература и ее мировое значение» (1989), «Английская литература. Очерки и исследования» (1991), «Русская тема в европейской литературе: Сб. статей и материалов» (2019) и др.

Русский и американский лингвист, педагог и литературовед Роман Осипович Якобсон родился 29 сентября (11 октября) 1896 года в Москве в еврейской семье инженера-химика и купца I гильдии, выпускника Рижского политехникума Иосифа (Осипа) Абрамовича Якобсона, выходца из Австро-Венгрии, и его жены Анны Яковлевны Вольперт, уроженки Риги. В 1914 году он окончил гимназию при Лазаревском институте и поступил на отделение славянской филологии историко-филологического факультета Московского университета, который окончил в 1918 году. В 1915 году Якобсон стал одним из основателей Московского лингвистического кружка и оставался его председателем до 1920 года. В 1918–1920 годах ученый работал в Московском университете. Одним из ближайших друзей Якобсона был поэт Владимир Маяковский, запечатлевший его в стихотворении «Товарищу Нетте, пароходу и человеку» (1926). В феврале 1920 года Якобсон поехал в Ревель в составе торговой делегации Центросоюза в качестве сотрудника РОСТА, а оттуда в июле того же года – в Чехословакию как переводчик миссии Красного Креста, занимавшейся репатриацией военнопленных. Затем он работал в советском полпредстве в Праге. В январе 1923 года Якобсон был назначен заведующим бюро печати полпредства. 16 сентября 1927 года его уволили с этой должности как беспартийного постановлением Секретариата ЦК ВКП(б), но Якобсон продолжал работать в полпредстве до декабря 1928 года. В 1926 году он стал одним из основателей и вице-президентом Пражского лингвистического кружка. В 1930 году Якобсон защитил в Немецком университете в Праге докторскую диссертацию «О стихосложении сербскохорватского народного эпоса» (Über den Versbau der serbokroatischen Volksepen). В 1931 году ученый переехал в Брно, преподавал в университете имени Масарика русскую филологию и древнечешскую литературу. В 1933–1934 годах он был ассистентом, в 1934–1937 годах – приглашенным профессором, а в 1937–1939 годах – доцентом. В 1937 году Якобсон стал гражданином Чехословакии, а в 1938 году принял православие. В 1930‐е годы Якобсон примыкал к евразийству, один из лидеров евразийства Н.С. Трубецкой был его единомышленником в лингвистике. 15 марта 1939 года, сразу после ввода немецких войск в Чехословакию, Якобсон уехал из Брно в Прагу, где в течение месяца скрывался вместе со второй женой, Сватавой Пирковой-Якобсон (1908–2000), до получения выездных виз. 23 апреля 1939 года Якобсон прибыл в Данию, где читал лекции в Копенгагенском университете, а 3 сентября 1939 года прибыл в Осло, где работал в Институте сравнительной культурологии и избран действительным членом Академии наук Норвегии. 9 апреля 1940 года в связи с германским вторжением в Норвегию Якобсон бежал к шведской границе и 23 апреля въехал в Швецию вместе с женой в качестве беженца и преподавал в университете Уппсалы. В мае 1941 года он отплыл в США и 4 июня прибыл в Нью-Йорк. В 1942–1946 годах Якобсон был профессором общей лингвистики в Вольной школе высших исследований – французском университете, организованном в Нью-Йорке французским и бельгийским правительствами в изгнании. В 1943–1946 он также работал приглашенным профессором лингвистики в Колумбийском университете и одновременно исполнял обязанности сотрудника чехословацкой военной разведки в США. В 1946–1949 годах Якобсон работал на кафедре чехословаковедения в Колумбийском университете. В 1949–1965 годах он являлся профессором славянских языков и литературы Гарвардского университета (с 1965 – Professor Emeritus). С 1957 Якобсон также состоял профессором Массачусетского технологического института. В 1952 году он стал гражданином США. В 1959 году Якобсон основал журнал International Journal of Slavic Linguistics and Poetics и стал его главным редактором. 18 июля 1982 года Роман Осипович Якобсон умер у себя дома в Кембридже (Массачусетс) и был похоронен на кладбище Маунт-Оберн. Посмертно он был удостоен чехословацкого ордена Томаша Гаррига Масарика 2-й степени (1991). Якобсон был действительным членом Датской королевской академии наук (1949), Американской академии искусств и наук (1950), Сербской академии наук (1955), Польской академии наук (1959), членом-корреспондентом Британской академии (1974), иностранным членом Королевской Нидерландской академии наук и литературы (1960), а также ряда других академий и научных обществ. Он являлся почетным доктором многих университетов, в том числе Кембриджского (1961) и Оксфордского (1981).

Якобсон предложил основное внимание уделять не описанию исторических процессов в языке и культуре, а комплексным исследованиям структуры объектов исследования каждой гуманитарной дисциплины. Он разработал модель коммуникативных актов и выделил 6 коммуникативных функций языка: референциальную, поэтическую, эмотивную, конативную (волевую), фатическую (контактоустанавливающую) и металингвистическую (употребления слов для описания или объяснения их самих). Якобсон установил 12 бинарных акустических признаков, составляющих фонологические оппозиции. Он считал, что они представляют собой языковые универсалии, лежащие в основе любого языка. В исследованиях афазии (приобретенных нарушений речевых систем, вызванных поражениями мозга) Якобсон связывает нарушения речи с данными неврологии о структуре мозга. В этих данных он видел физиологическое обоснование собственного учения о метафоре, т. е. замещении в соответствии с похожестью (оси комбинации), и метонимии, т. е. замещении предмета или сущности чем-то другим, смежным с первым (оси селекции) как о двух основных противопоставленных друг другу способах упорядочения языковых единиц, определяющих также различие между поэзией и прозой. Многие работы Якобсона последних лет посвящены «грамматике поэзии», т. е. функционированию грамматических категорий в поэтических произведениях. Якобсон является автором книг «Замечания по фонологической эволюции русского языка по сравнению с другими славянскими языками» (Remarques sur l'évolution phonologique du russe comparée à celle des autres langues slaves) (1929), «К характеристике евразийского языкового союза» (1930), «Детский язык, афазия и фонологические универсалии» (Child Language, Aphasia and Phonological Universals) (1941), «Вопросы поэтики» (Questions de poetique) (1973), «Рамки языка» (The Framework of Language) (1980), «Избранные работы» в 9 томах, 10 кн. (Selected Writings) (1971–2014), «Избранные работы» (1985), «Работы по поэтике» (1986), «Язык в литературе» (Language in Literature) (1987), «Язык и бессознательное» (1997), «Роман Якобсон: Тексты, документы, исследования» (1999) и др.

Советский лингвист и литературовед Григорий Осипович (Иосифович) Винокур родился 5 (17) ноября 1896 года в Варшаве в еврейской купеческой семье. В 1904 году семья переехала в Москву, где в 1906 году он пошел в подготовительный класс частного реального училища К.К. Мазинга, а в 1909 году перешел в классическую гимназию П.Н. Страхова. В 1915 году Винокур окончил гимназию, но в приеме в Московский университет получил отказ из-за процентной нормы для евреев. Он проучился год на химическом отделении эвакуированного в Москву Рижского политехнического института. В 1916 году Винокур поступил в Московский университет на славяно-русское отделение историко-филологического факультета. В 1917 году он перевелся на открывшееся отделение сравнительного языковедения. Винокур знал греческий, немецкий, французский, английский, литовский, латышский и славянские языки и латынь. С 1918 года параллельно с учебой он начал работать в Наркомпросе. В 1920 году Винокур прервал обучение и работал переводчиком, а затем заведующим Бюро печати советских полпредств в Эстонии и Латвии. В 1922 году он вернулся в Москву, окончил университет и до 1930 года работал переводчиком-редактором в РОСТА (в дальнейшем ТАСС). Винокур стал одним из создателей Московского лингвистического кружка 1918–1924 годов и в 1922–1923 годах являлся его председателем. В 1923–1924 годах ученый входил в ЛЕФ, но затем порвал с этой группой. С 1924 года Винокур был внештатным сотрудником Государственной академии художественных наук (ГАХН) по философскому и литературному отделениям. В 1934 году он вступил в Союз писателей СССР. С 1930 года ученый был доцентом Московского университета, а с 1933 года преподавал в Московском городском педагогическом институте и с 1936 года – в МИФЛИ, а с 1942 года был профессором МГУ, заведующим кафедрой русского языка филологического факультета в 1943–1947 годах. В 1935 году он получил ученую степень кандидата филологических наук (без защиты диссертации). В 1935–1937 годах Винокур работал старшим научным сотрудником ИРЛИ, в 1938–1940 годах – на той же должности в ИМЛИ, в 1941–1943 годах – в Институте языка и письменности, с 1944 года – в Институте русского языка. В 1943 году ученый защитил докторскую диссертацию «Очерки истории текста и языка Пушкина». Григорий Осипович (Иосифович) Винокур скончался 17 мая 1947 года в Москве и был похоронен на Введенском кладбище.

В центре научных интересов Винокура находились стилистика русского языка и особенно поэтическая стилистика. Стилистику он понимал как дисциплину, которая изучает «явления языка под углом зрения целесообразного использования его говорящими». При этом стиль писателя изучает история литературы, тогда как объективные языковые данные, засвидетельствованные текстами художественных произведений, изучают лингвисты. Стилистика как лингвистическая дисциплина изучает и звуки, и формы, и знаки языка. Однако объект изучения в стилистике – это только те звуки, формы, знаки, которые обладают определенной стилистической окраской и таким образом противопоставлены совокупности иначе окрашенных языковых единиц. Ученый занимался творчеством Александра Пушкина, Владимира Маяковского, Велимира Хлебникова. Винокур участвовал в составлении Толкового словаря русского языка» (4 тома, 1935–1940) под редакцией Д.Н. Ушакова и был инициатором создания «Словаря языка Пушкина». Ученый писал о Хлебникове: «Он уже в нашем языке хотел видеть свой мечтаемый всечеловеческий и всевременной язык – вот почему Хлебников труден для понимания. Его надо читать, переводя с мечтаемого языка на наш собственный. И это придает ряду его произведений, особенно ранним – (но до конца это не преодолено и в поздних) – печать теоретичности. Это – своеобразная творческая трагедия Хлебникова. Однако всякое истинное творчество по-своему имеет свою трагедию, и это опять есть признак истинного искусства. Трагичен Шекспир, Пушкин, трагичен «наступающий на горло собственной песне», великий трибун великой революции Маяковский – Хлебников им сродни. Его своеобразное слово, принадлежащее только ему, вошло в историю русского художества, и никто уже не в силах его оттуда вычеркнуть». Винокур считал, что лингвистику следует подразделять на науку о языке и науку об отдельных языках. Наука о языке может отвлекаться от истории, но наука о языках должна изучать их историческое развитие. Винокур, наряду с В.В. Виноградовым, был одним из создателей истории русского литературного языка как особой дисциплины. Происхождение русского литературного языка он связывал с распространением старославянской письменности. Винокур писал: «Так или иначе, но старославянские тексты, проникая вместе с христианством в восточнославянскую среду, становились здесь образцами для списывания и подражания. При списывании старославянских текстов и при составлении оригинальных текстов по старославянским образцам древнерусские литераторы иногда невольно, а иногда сознательно допускали отступления от норм старославянского языка в пользу параллельных явлений своей родной речи. Этим путем вносились восточнославянские черты в орфографию, грамматическую систему и словарный состав старославянских оригиналов. В результате возникал своеобразный и новый письменный язык, в котором скрещивались книжные старославянские и живые восточнославянские элементы. Этот скрещенный язык, то есть старославянский язык русской редакции, и был первым письменным языком восточных славян». По его мнению, «в течение всего древнерусского периода в русской письменной речи происходила борьба областного и централизованного принципов развития. Между отдельными древнерусскими диалектами, судя по всему, не было таких глубоких и коренных различий, какие исключали бы или сильно бы затрудняли взаимопонимание. Кроме того, в значительной мере способствовало поддержанию единства в письменной речи то, что один из двух ее важнейших источников, церковнославянский язык, имел свойства как бы над– или междиалектные. Тем не менее необходимо помнить, что язык древнерусской письменности, какими бы стилистическими приметами он ни отличался, это в принципе язык диалектный. Можно поэтому говорить о письменном языке Киева, Новгорода, Рязани, Пскова, Москвы. Однако без дальнейших пояснений понятно, что централизация государственной жизни должна была повлечь за собой и победу центростремительных начал в языке». Винокур полагал, что в XVII веке особое значение приобретает «язык московских приказов», который, сближаясь с прежним литературным языком, дает начало новому письменному общерусскому языку. Ученый подчеркивал необходимость устанавливать взаимосвязь между статическими и динамическими принципами изучения языка, чтобы изучать как современный, так и древний языки системно и в исторической преемственности. Винокур отмечал, что «язык в его прошлом состоянии мы только тогда можем изучить как живую историческую реальность, когда будем видеть в нем цельную систему, в которой каждый отдельный элемент обладает известной функцией только в соотношении с прочими элементами». Ученый считал, что «вся вообще история языка есть последовательная смена языковых систем, причем переход от одной системы к другой подчинен каким-то закономерным отношениям. Следовательно, мало открыть систему языка в один из моментов его исторического существования. Нужно еще уяснить себе закономерные отношения этой системы к той, которая ей предшествовала, и к той, которая заступила на ее место». Винокур рассматривал язык как часть общей культурной истории и полагал, что механизмом развития языка двигает не сам язык, а человеческое общество. Поэтому «изучение отдельного языка, иначе история языка, есть наука культурно-историческая». Винокур является автором книг «Культура языка: Очерки лингвистической технологии» (1925, 1929), «Критика поэтического текста» (1927), «Маяковский – новатор языка» (1943), «Русский язык: исторический очерк» (1945), «Русское сценическое произношение» (1948), «Избранные работы по русскому языку» (1959), «Филологические исследования: Лингвистика и поэтика» (1990), «О языке художественной литературы» (1991), «Биография и культура. Русское сценическое произношение» (1997), «Введение в изучение филологических наук» (2000), «Собрание трудов» (2000), «История русского литературного языка» (2009) и др.

Американский лингвист, специалист по языкам американских индейцев Бенджамин Ли Уорф родился 24 апреля 1897 года в Уинтропе, штат Массачусетс, в семье художника, дизайнера и драматурга Гарри Черча Уорфа и его жены Сары Эдны Ли Уорф, методистов по религиозной принадлежности. В 1914 году он окончил среднюю школу Уинтропа, а в 1918 году – Массачусетский технологический институт, получив степень бакалавра по специальности «химик-технолог». В дальнейшем Уорф работал инспектором (инженером по предотвращению пожаров) и к концу жизни дорос до заместителя директора страховой компании Hartford Insurance Company. В молодости он изучал древнееврейский язык, чтобы прочесть Библию в подлиннике, и перевел на английский Книгу Бытия. В одном из писем Уорф говорил о своем стремлении «примирить современный интеллектуальный мир с Богом». А во время служебных поездок Уорф познакомился с индейцами хопи и увлекся их языком, поразившим его полным несходством с европейскими языками. Ученый опубликованы работы по языкам индейцев юто-ацтекской семьи и семьи майя, а также ряд статей, посвященных теории «лингвистической относительности». В 1931 году Уорф поступил в аспирантуру Йельского университета, чтобы учиться у Э. Сапира, и слушал его лекции. Сапир поддержал научные исследования Уорфа. В 1936 году Уорф был назначен почетным научным сотрудником по антропологии в Йельском университете, и Ф. Боас пригласил его работать в комитете Общества американской лингвистики (позже – Лингвистическое общество Америки). В 1937 году Йельский университет присудил Уорфу стипендию Стерлинга. Он был лектором по антропологии с 1937 по 1938 год, заменив тяжело больного Сапира. Уорф читал лекции для аспирантов на тему «Проблемы лингвистики американских индейцев». В 1938 году он подготовил отчет о ходе лингвистических исследований на факультете антропологии Йельского университета. В отчет включены некоторые из важных открытий Уорфа в сфере лингвистической теории, такие как концепция аллофона, т. е. реализации фонемы, ее варианта, обусловленного конкретным фонетическим окружением, и скрытых грамматических категорий. Хотя в последние годы жизни Уорфу было сделано несколько предложений занять высокие академические или научно-исследовательские должности, он отклонил их, заявляя, что его бизнес обеспечивает ему более комфортную жизнь и дает возможность более свободно реализовывать свои интеллектуальные интересы. Бенджамин Ли Уорф умер от рака 26 июля 1941 года в Уэтерсфилде, Коннектикут.

Парадоксальная гипотеза Уорфа, известная также как «гипотеза Сепира – Уорфа», постулирует прямую зависимость категорий мышления от категорий языка (некоторые близкие идеи ранее высказывались Сепиром, хотя и не в столь определенном виде). Согласно этой гипотезе, структура языка влияет на мировосприятие и воззрения его носителей, а также на их когнитивные процессы. Она оказала стимулирующее воздействие на развитие этнолингвистики, психолингвистики, общей семантики и грамматической типологии. Уорф считал, что несколько относительно недавних диалектов индоевропейской семьи и методы рационализации, разработанные на основе их образцов, нельзя считать вершиной эволюции человеческого разума. По мнению ученого, грамматические и семантические категории языка не только служат средствами передачи мыслей говорящего, но и формируют его идеи и управляют его мыслительной деятельностью. Поэтому люди, говорящие на разных языках, будут иметь разные представления о мире, а в случае значительных структурных расхождений между их языками при обсуждении ряда тем у них могут возникать трудности с пониманием. Индивиды членят мир на фрагменты, которые предопределены структурой их родного языка. Так, если для обозначения ряда близких объектов в одном языке имеется несколько различных слов, а другой язык обозначает эти объекты одним словом, то носитель первого языка должен в своем сознании вычленять характеристики, различающие эти объекты, тогда как носитель другого языка не обязан это делать. Таким образом, согласно Уорфу, у носителей разных языков ментальные образы одного и того же объекта неодинаковы. Уорф ввел термин «языки среднеевропейского стандарта», означающий языки европейского языкового союза (романские, германские, балканские и балто-славянские), обладающие рядом общих грамматических особенностей, как правило, не связанных с общим происхождением. Уорф написал грамматический очерк языка хопи, изучал диалекты языка науатль, предложил расшифровку иероглифической письменности майя и внес вклад в реконструкцию уто-ацтекского праязыка. Он утверждал, что письменность майя была в некоторой степени фонетической, но не осознавал, что она была слогово-логической. Хотя его подход к расшифровке письменности майя был ошибочным (ученый пытался найти подсказки к фонетическим значениям в элементах конкретных знаков), он был прав в том, что письменность майя была фонетической и должна быть расшифрована как таковая с помощью лингвистического анализа. Это было подтверждено слоговой расшифровкой письменности майя Ю.В. Кнорозовым. Уорф является автором книги «Язык, мышление и реальность» (Language, Thought, and Reality) (1956).

Лео Вайсгербер. До 1959 г.

Австрийский социолог, демограф, филолог и историк, видный представитель немецкого неогумбольдтианства Гюнтер Ипсен родился 20 марта 1899 года в Инсбруке в семье профессора медицины Карла Ипсена (1866–1927). Он получил докторскую степень в 1922 году в Лейпциге. В 1924 году там же Ипсен стал хабилитированным доктором, защитив диссертацию «К теории познания. Исследование формы и смысла бессмысленных слов» (Zur Theorie des Erkennens. Untersuchung über Gestalt und Sinn sinnloser Wörter). С 1926 года он работал приват-доцентом кафедры социологии и философии в Лейпциге, в 1930 году стал адъюнктом-профессором, а через год – экстраординарным профессором. В 1933 году Ипсен занял кафедру в Кенигсбергском университете, где сначала стал одним из руководителей философского семинара, а с апреля 1935 года также возглавил педагогико-психологический семинар. Он был профессором социологии Лейпцигского (1926–1933), Кенигсбергского (1933–1939) и Венского 1939–1945) университетов, где стал директором Психологического института. В дальнейшем он был директором центра социальных исследований Вестфальского университета в Дортмунде (1951–1961). В 1937 году Ипсен стал членом национал-социалистической рабочей партии Германии. В августе 1939 года он был призван на военную службу в чине капитана резерва, а в 1943 году был произведен в майоры резерва. После 1945 года Ипсен был выслан из Австрии и в дальнейшем сотрудничал с разведывательной «Организацией Гелена» (в дальнейшем – Федеральной разведывательной службой). В 1959 году он вышел в отставку в качестве почетного профессора Мюнстерского университета и в дальнейшем работал в Балтийском исследовательском институте в Бонне и в Академии пространственных исследований и территориального планирования, членом которой состоял с 1953 года. В рамках Академии Ипсен возглавлял исследовательский комитет «Региональные проблемы народонаселения и проблемы миграции». Он также входил в Исследовательский комитет по «Основным вопросам пространственных исследований и национального развития». С 1962 по 1965 год Ипсен снова преподавал в Мюнхенском университете Людвига-Максимилиана.

Ипсен является автором концепции «языковых полей» (1932), а также одной из ключевых работ о структурном анализе Фестского диска, критерии которой до настоящего времени используются для отбраковки ложных дешифровок. Ученый утверждал: «Представляется немаловажным показать, чего можно достичь даже и без прочтения надписи, если строго следовать логике дешифровки». Ипсен занимался расшифровкой Фестского диска, который он интерпретировал как слоговое письмо эгейского происхождения (но необязательно с Крита). Ипсен пришел к выводу, что диск определенно был откуда-то с Эгейского моря; но из-за его отличий от линейных письменностей A или B он поддерживал некритское происхождение диска. Однако Ирсен отмечал, что, поскольку линейный алфавит А был распространенным эгейским письмом, такое предположение не решает проблему множественности возможных источников письменности Фестского диска. Исходя из того, что направление чтения диска – к центру, поля представляют собой слова, а отдельные символы – преимущественно слоги открытого типа, а также на основе анализа повторений полей и их групп, отдельных знаков и их последовательностей, Ипсен при содействии немецкого лингвиста Вальтера Порцига (1895–1961) провел исследование надписи и опубликовал его результаты в 1929 году в виде статьи «Фестский диск: попытка дешифровки» (Der Diskus von Phaistos: Ein Versuch zur Entzifferung) // Indogermanische Forschungen, volume 47, issue 1, pages 1—40). Статья вышла за авторством только Ипсена, а Порциг был лишь упомянут в тексте как соавтор. С разной степенью надежности были выделены предполагаемые морфемы: корни, устойчивые сочетания, близкие к корням, и форманты (префиксы и суффиксы). Ипсен предлагал исходить из следующего принципа чтения письменности Фестского диска: «Для расчленения слов должен быть принят такой основной принцип: одинаковое следование друг за другом нескольких знаков в одном поле само по себе ничего не доказывает. Только в том случае, если данный формант встречается с несколькими корнями, а данный корень – с несколькими формантами, пересечение обоих рядов дает нам право интерпретировать их как корень и формант. То, что корни в значительной мере определяются по формантам, а форманты определяются исключительно по корням, не означает, что мы попали в порочный круг, – просто дешифровка производится как бы двойным ходом: надо постоянно иметь перед глазами все поля и переходить от гипотезы к доказательству, исходя из единичного и находя подтверждение в целом». Хотя система записи на Фестском диске в целом сильно отличается от других известных письменностей, Ипсен считал, что она не могла быть полностью независимым изобретением. Он утверждал, что на создателя этой письменности, должно быть, повлияли другие письмена, и указывает на иероглифическую лувийскую письменность из Анатолии в качестве примера оригинальной письменности, вдохновленной другими системами письма (ее значения символов вдохновлены клинописью, ее формы – египетскими иероглифами). Ипсен видел в языке, с одной стороны, продукт «логоса», «духа», и полагал, что сознание, жизнь духа является примером той духовной активности, которая лежит в основе возникновения не только языка, но и всех предметов культуры; с другой стороны, Ипсен считал язык «эманацией народного духа», под которым понимал духовную культуру и традиции народа. Он является автором книг «Философия языка современности» (Die Sprachphilosophie der Gegenwart) (1930), «Мы, Восточная Пруссия. Дом в сердце» (Wir Ostpreußen. Heimat im Herzen) (1950), «Местоположение и место жительства. Экологические исследования» (Standort und Wohnort. Ökologische Studien) (1957) и др.

Польский лингвист Витольд Ян Дорошевский родился 1 мая 1899 года в Москве в дворянской семье Антона Дорошевского (1869–1917), заведующего Московской центральной химической лабораторией министерства финансов, видного ученого-физико-химика, приват-доцента Московского университета и председателя Польского научного кружка в Москве, и Марии Тыновской. До 1917 года он учился в гимназии в Москве. Затем Витольд продолжил обучение на историко-филологическом факультете Московского университета, а с 1918 года – в Варшавском университете, который окончил в 1923 году, получив степень доктора философии. В конце 1918 года был призван в польскую армию, участвовал в советско-польской войне и демобилизовался в конце 1920 года. В 1927–1929 годах Дорошевский учился в парижском Национальном институте восточных языков и культур и некоторое время преподавал в Париже польский язык. С 1924 по 1969 год ученый работал в Варшавском университете, причем с 1930 по 1968 год был заведующим кафедры польского языка. Он знал латынь, греческий, русский, украинский, немецкий, сербский и чешский языки. В 1928 Дорошевский стал доцентом кафедры польского языка, с 1938 – полным профессором. С 1935 по 1939 годы он также был директором Фонетического института Варшавского университета, с 1954 по 1969 годы возглавлял лабораторию диалектологии Польской академии наук (ПАН), получившую с 1957 года название «Институт языкознания». В университете Дорошевский читал лекции по общей лингвистике, польскому языку и словообразованию. Как приглашенный лектор преподавал в ряде заведений: Брюссельский университет (1934 год, читал сравнительную грамматику славянских языков), Висконсинский университет Мэдисона (1936–1937 годы, читал польскую и славянскую филологию), в университетах Нанси и Бордо, в Коллеж де Франс, Оксфорде, Лидсе и Лондоне (1939, читал общую лингвистику). В 1939 году он участвовал в обороне Варшавы, затем в течение Второй мировой читал лекции в подпольном университете, созданном в Польше сторонниками польского правительства в изгнании в Лондоне. Дорошевский являлся членом-корреспондентом Варшавского научного общества с 1930 года и его действительным членом с 1936. Член-корреспондент Польской академии знаний с 1947 года, член-корреспондент с 1952 и действительный член ПАН с 1957 года, в том числе был заместителем председателя лингвистического комитета ПАН с 1954 по 1966 и с 1969 по 1974 годы. В 1925 году Дорошевский выступил как один из основателей Польского лингвистического общества, в котором с 1931 по 1934 год был секретарем, в 1962–1964 годах – вице-президентом, а в 1956–1958 и в 1971–1974 – президентом. Витольд Ян Дорошевский умер 26 января 1976 года в Варшаве и был похоронен на Повонзсковском кладбище. Он был награжден польскими орденами – Крестом храбрых, орденом Возрождения Польши и орденом Знамени труда и французским орденом Почетного легиона.

Дорошевский считал, что предметом лингвистики является не изучением отношений внутри языка, а homo loquens, «человек говорящий». Он разработал основные методы исторического и сравнительного анализа в диалектологии, а также метод количественного анализа, основанный на том, что звуки анализируются как социальные факты. Дорошевский изучал польский литературный язык XIX века. Он интересовался механизмами языковой эволюции и изменениями диалектов под влиянием социальных факторов. Работая над главным трудом своей жизни, «Словарем польского языка», вышедшим в 11 томах, он пришел к заключению, что в языковых словарях должны главенствовать три основных функции: словарь должен предоставлять информацию о состоянии современного литературного языка, дать представление об истории слов и привести язык к установленным нормам. Витольд Дорошевский полагал, что язык воспроизводит реальность, и особо выделял роль сознания в формировании языка. С 1958 года он был главным редактором «Словаря польского языка» (Słownik języka polskiego) (1955–1969) и «Словаря правильного польского языка» (Słownik poprawnej polszczyzny) (1973). Дорошевский является автором около 800 научных публикаций, в том числе книг «Мысли и замечания о польском языке: языковая корректность и преподавание языка: пояснения слов и форм: замечания по правописанию» (Myśli i uwagi o języku polskim: poprawność językowa i nauczanie języka: objaśnienia wyrazów i form: uwagi o pisowni) (1937), «Словообразование и лингвистическая география (механизм действия аналогий в диалектном словообразовании)» (Słowotwórstwo a geografia lingwistyczna (mechanizm działania analogii w słowotwórstwie gwarowym)) (1962), «Основы польской грамматики» (Podstawy gramatyki polskiej) (1963) и др.

Советский литературовед и критик Григорий Александрович Гуковский родился 18 апреля (1 мая) 1902 года в Петербурге в еврейской семье инженера-технолога Александра Моисеевича Гуковского, директора-распорядителя акционерного общества чугуно-медно-литейного и механического завода «Атлас» и директора правления общества «Вольта». Еще в Третьей петербургской гимназии он пережил увлечение символистской культурой. В 1920 году, закончив гимназию, Гуковский поступил на историко-филологический факультет Петроградского университета. Одновременно с учебой в университете он служил в Военно-санитарном управлении Петрограда. В 1923 году Гуковский закончил факультет общественных наук Петроградского университета и был оставлен на кафедре в качестве научного сотрудника II разряда, оставаясь в этой должности до 1926 года. После демобилизации из армии в 1923 году он стал преподавателем в школе и преподавал там до 1928 года. В 1924 году Гуковский поступил в аспирантуру в Научно-исследовательский институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ). В 1928 году он защитил в качестве кандидатской диссертации монографию «Русская поэзия XVIII века» (1927), где сосредоточил внимание на анализе «структуры отдельных фактов, предметов словесного искусства». В 1924–1930 годах Гуковский работал в Государственном институте истории искусств научным сотрудником I разряда, преподавателем на высших курсах, заместителем декана и деканом словесного факультета. В 1928–1936 годах ученый состоял доцентом, а затем профессором в Коммунистическом институте журналистики. В 1929–1949 годах он являлся научным сотрудником Пушкинского Дома (в 1933 – ученый секретарь, в 1934 – заведующий музеем). В 1934 году там была сформирована группа по изучению русской литературы XVIII века под руководством Гуковского. В 1937 году ему была присуждена докторская степень за книгу «Очерки по истории русской литературы XVIII века. Дворянская фронда в литературе 1750–1760‐х годов» (1936). С 1935 года Гуковский являлся профессор ЛГУ и заведующим кафедрой русской литературы (1939–1944, 1947–1949). В 1942–1944 годах он был деканом филологического факультета ЛГУ. В 1934 году Гуковский стал членом Союза писателей СССР. В 1938–1941 годах ученый был заведующим кафедрой литературы Ленинградского института усовершенствования учителей и заведующим сектором Ленинградского отделения Академии педагогических наук. 9 октября 1941 года Гуковский был арестован по обвинению в пораженческих настроениях, антисоветской агитации, но 27 ноября освобожден «за недостатком улик». В марте 1942 года он был эвакуирован вместе с университетом в Саратов, был профессором, а в 1944–1946 годах – проректором по учебной части в Саратовском университете. В 1946 году Гуковский вернулся в Ленинград продолжал работать в ЛГУ и ИРЛИ, одновременно являясь профессора МГПИ (1946–1947). Весной 1949 года в рамках «борьбы с космополитами» он был обвинен в «низкопоклонстве перед Западом» и уволен из ИРЛИ. В июле 1949 года Гуковского арестовали в Риге. Григорий Александрович Гуковский умер от сердечного приступа 2 апреля 1950 года во время следствия в Лефортовской тюрьме в Москве. Он был посмертно реабилитирован.

Гуковский был автором первого в СССР систематического курса по истории русской литературы XVIII века. В отличие от многих других исследователей, не считал русскую литературу XVIII века незрелой, но рассматривал ее как отражение эмпирической реальности, целостного и последовательного мировосприятия писателей. Гуковский пытался дать социологическую интерпретацию «дворянского периода» русской литературы XVIII века и таким образом применить марксизм в литературоведении. При этом он много внимания уделял «самостоятельному бытию приемов». Но в 1940‐е годы Гуковский уже критически относился к формализму. Тогда он писал: «…Формализм рухнул и рассыпался, потому что он не хотел понять искусство таким, какое оно есть на самом деле, потому что на место искусства он подставил пустоту – форму, а на место формы – нечто реально не существующее – прием». Гуковский считал: «Понимание искусства как борения приема и материала – это было целое мировоззрение. Но что же получалось? Содержанием произведений литературы прошлого объявлялось мировоззрение формалиста, изучавшего это произведение. Метод исследования становился единственным объектом исследования. История литературы ликвидировалась, потому что вся она включалась в самосознание исследователя, в методологический солипсизм». Об оригинальности русской литературы XVIII века ученый писал: «Корней русской литературы так называемого «классицизма» прежде всего следует искать здесь; слагавшаяся на протяжении веков традиция была достаточно крепка, чтобы подчинить элементы чужеземных влияний своему влиянию и органически слить их воедино». Гуковский полагал, что «не только ряд отдельных особенностей, характерных для поэтического движения Ломоносова, Сумарокова, Державина, не только некоторые пункты в общем понимании литературных фактов неожиданно сближаются с аналогичными моментами современных нам художественных течений (нет нужды тем не менее оговаривать своеобразие нашей эпохи), но даже общий эмоциональный тон, пафос, присущий той молодой, бодрой эпохе, должен радостно и желанно восприниматься современным читателем, сумевшим уловить этот пафос, сумевшим подойти к огромному ряду прекрасных произведений, оставленных нам XVIII веком». Гуковский является автором книг «Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века» (1938), «Русская литература XVIII века» (1939), «Пушкин и русские романтики. (Очерки по истории русского реализма. Ч. 1)» (1946, 1965), «Пушкин и проблемы реалистического стиля» (1957), «Реализм Гоголя» (1959), «Изучение литературного произведения в школе: Методологические очерки о методике» (1966), «Ранние работы по истории русской поэзии XVIII в.» (2001) и др.

Советский и российский филолог и историк Дмитрий Сергеевич Лихачев родился 15/28 ноября 1906 года в Петербурге в семье инженера-электрика Сергея Михайловича Лихачева (1876–1942), который служил в Главном управлении почт и телеграфов, а с 1917 года являлся заведующим электростанцией Первой государственной типографии, и Веры Семеновны Лихачевой (урожденной Коняевой) (1881–1971). Оба они были старообрядцами федосеевского беспоповского согласия, хотя формально принадлежали к Русской православной церкви, и Дмитрий Сергеевич тоже принадлежал к этой конфессии и завещал похоронить его «по старому обряду». Он утверждал: «Религия либо занимает основное место в жизни человека, либо у него ее нет вовсе. Нельзя верить в Бога «попутно», «между прочим», признавать Бога как постулат и вспоминать о Нем только когда спрашивают». Лихачев начал учиться в гимназии Императорского человеколюбивого общества, в 1916–1920 годах продолжил его в Петербургской школе К.И. Мая, а затем, до 1923 года – в Советской единой трудовой школе (бывшей гимназии Л.Д. Лентовской). В 1923–1928 годах он являлся студентом романо-германской и славяно-русской секции отделения языкознания и литературы факультета общественных наук Петроградского государственного университета и получил дипломы сразу по двум специальностям. 8 февраля 1928 года ученый был арестован за участие в студенческом кружке «Космическая академия наук», где незадолго до ареста сделал доклад о старой русской орфографии, «попранной и искаженной врагом Церкви Христовой и народа российского» и был осужден на пять лет лагерей за контрреволюционную деятельность. До ноября 1931 года Лихачев находился в Соловецком лагере особого назначения, где был сотрудником научно-исследовательского Криминологического кабинета. В лагерной газете он опубликовал свою первую научную работу «Картежные игры уголовников». В ноябре 1931 года он был переведен из Соловецкого лагеря на строительство Беломорско-Балтийского канала, работал счетоводом и железнодорожным диспетчером. В 1932 году Лихачев был досрочно освобожден за ударный труд. В 1932–1933 годах он служил литературным редактором издательства «Соцэкгиз». В 1935 году в сборнике Института языка и мышления имени Н.Я. Марра «Язык и мышление» Лихачев издал свою первую научную статью «Черты первобытного примитивизма воровской речи», материалы для которой были собраны во время заключения. В 1936 году с ученого была снята судимость, и он смог с 1938 года устроиться младшим, а в 1941–1954 годах – старшим научным сотрудником Института русской литературы (ИРЛИ) (Пушкинского Дома) АН СССР. В 1941 году Лихачев защитил диссертацию на степень кандидата филологических наук на тему «Новгородские летописные своды XII века». В 1941–1942 годах Дмитрий Сергеевич находился в блокадном Ленинграде и в июне 1942 года был эвакуирован в Казань. С 1954 года Лихачев являлся заведующим Сектором, с 1986 года – заведующим Отделом древнерусской литературы ИРЛИ. В 1946 году он получил звание доцента. В 1947 году Лихачев защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора филологических наук «Очерки по истории литературных форм летописания XI–XVI вв.». В 1951 году ученому было присвоено звание профессора. В 1953 году Лихачев был избран членом-корреспондентом, а в 1970 году – академиком Академии наук СССР. В 1956 году он стал членом Союза писателей СССР, а в 1992 году – членом Союза писателей Санкт-Петербурга. В 1958–1973 годах Лихачев являлся заместителем председателя постоянной Эдиционно-текстологической комиссии Международного комитета славистов. С 1970 года Лихачев являлся председателем редколлегии серии «Литературные памятники». Дмитрий Сергеевич был председателем правления Советского и Российского фонда культуры (1986–1993). Дмитрий Сергеевич Лихачев умер 30 сентября 1999 года в Петербурге и был похоронен на Комаровском кладбище. Он был удостоен Сталинской премии 2‐й степени (1952), премии Президиума АН СССР за работу «Возникновение русской литературы» (1954), Государственной премии СССР (1969), Премии имени В.Г. Белинского (1985), за книгу «Слово о полку Игореве» и культура его времени», Премии имени А.П. Карпинского (1991), Государственной премии Российской Федерации (2000) и др. Лихачев был членом-корреспондентом Британской академии (1976), иностранным членом Американского философского общества (1992), иностранным членом академий наук Болгарии, Венгрии, Академии наук и искусств Сербии, членом-корреспондентом Австрийской, Американской, Итальянской, Геттингенской академий, Первым Почетным гражданином Санкт-Петербурга (1993), Почетным гражданином итальянских городов Милана и Ареццо, почетным доктором Бордосского, Будапештского, Оксфордского, Софийского, Торуньского, Цюрихского, Эдинбургского университетов. Ученый был награжден орденами Трудового Красного Знамени (1966), «За заслуги перед Отечеством» 2‐й степени (1996), св. ап. Андрея Первозванного за вклад в развитие отечественной культуры (1‐й кавалер) (1998), званием Героя Социалистического Труда (1986), Большой золотой медалью им. М.В. Ломоносова РАН (1993), Медалью А.С. Пушкина (1999), болгарскими орденами Кирилла и Мефодия 1‐й степени (1963, 1977), Георгия Димитрова (1986), «Мадарски конник» 1‐й степени (1995), «Стара Планина» 1‐й степени (1996) и др.

Лихачев выводил начало русского летописания из западнославянского (мораво-паннонского) источника, названного им «Сказанием о первоначальном распространении христианства на Руси». Создание новгородского свода князя Всеволода, впервые выделенного А.А. Шахматовым, он предложил датировать до 1132 года – года первого изгнания князя Всеволода Мстиславича из Новгорода. Лихачев исследовал такие памятники литературы Древней Руси, как «Повесть временных лет», «Слово о полку Игореве», «Моление Даниила Заточника» и др. Он обосновал концепцию теоретической истории литературы, цель которой – исследовать литературу в развитии: «характер процесса, его движущие силы, причины возникновения тех или иных явлений, особенности историко-литературного движения данной страны сравнительно с движением других литератур». Лихачев, будучи текстологом, сформулировал концепцию «последней творческой воли» автора, согласно которой при публикации произведения надо принимать текст той его редакции, который, с одной стороны, не искажен цензурными требованиями, а с другой стороны, отражает тот период творчества, когда автор сохранял интерес к своему произведению. Тексты же редакций, созданных хронологически последними, но уже в тот период, когда автор охладел к своему произведению, Лихачев считал не отражающими последнюю творческую волю. Ученый стал создателем «петербургской» текстологической школы изучения древнерусской литературы, основанной на скрупулезном исследовании всей рукописной традиции средневекового текста. Он ввел в филологию понятия «литературный этикет», который, будучи отражением и развитием церемониальности и обрядности, предполагал ориентацию авторов на образцы, шаблоны и трафареты, а также на использование застывших литературных формул, но при этом выбор образцов требовал от автора творческого подхода. Лихачев говорил о существовании в Древней Руси XIV–XV веков «Предвозрождения», под которым понимал влияния гуманистических идей из Византии и обращения к культуре Киевской Руси, аналогу европейской античности. Лихачев подробно исследовал явления «трансплантации» (процесса, при котором целые культурные пласты пересаживались на новую почву). Ученый показал различие и смену стилей изображения характера и внутреннего мира человека в связи с философско-религиозной мыслью эпохи. Он исследовал зарождение и эволюцию литературных направлений, поэтику художественного обобщения, художественные средства, литературное время и пространство. Лихачев является автором книг «Национальное самосознание Древней Руси. Очерки из области русской литературы XI–XVII вв.» (1945), «Возникновение русской литературы» (1952), «Человек в литературе Древней Руси» (1958), «Некоторые задачи изучения второго южнославянского влияния в России» (1958), «Текстология: На материале русской литературы X–XVII вв.» (1962), «Поэтика древнерусской литературы» (1967), «Литература – реальность – литература» (1981), «Поэзия садов: К семантике садово-парковых стилей» (1982), «Прошлое – будущему: статьи и очерки» (1985), «Избранное: «Слово о полку Игореве» и культура его времени. Работы последних лет» (1998), «Русская культура» (2000), «Историческая поэтика русской литературы. Смех как мировоззрение» (2001), «Избранное: мысли о жизни, истории, культуре» (2006), и др.

Французский лингвист Андре Мартине родился 12 апреля 1908 года в Сент-Альбан-де-Виллар, департамент Савойя, в учительской семье. Он окончил Сорбонну по довольно редкой тогда специальности «англистика» и продолжил изучение германских языков в Берлинском и в Копенгагенском университетах. В 1937 году в Сорбонне ему была присуждена степень доктора после защиты, как это принято во Франции, двух диссертаций – «Экспрессивное удвоение согласных в германских языках» (La gémination consonantique d'origine expressive dans les langues germaniques) (1937) и «Фонология слова в датском языке» (La phonologie du mot en danois) (1937). Во время Второй мировой войны Мартине находился в лагере для пленных французских офицеров, где сумел изучить особенности речи находившихся в лагере французских офицеров. Собранные материалы легли в основу его книги «Произношение современного французского языка» (Prononciation du français contemporaine) (1945). С 1938 по 1946 год Мартине занимал должность директора по исследованиям Практической школы высших знаний в Париже. В 1946–1955 годах Мартине работал в США и в этот период был главным редактором журнала Word и президентом Международной ассоциации вспомогательного языка, разработавшей язык интерлингва, в котором используются не искусственно придуманные корни слов, а действительно существующие индоевропейские корни, прежде всего романские. Поэтому интерлингва может быть понятен огромному числу людей во всем мире. Мартине также преподавал в Колумбийском университете, будучи профессором кафедры общего и индоевропейского языкознания и заведующим лингвистическим отделением университета. С 1955 года ученый был профессором Практической школы высших знаний по кафедре структурной лингвистики и в 1970‐х годах состоял директором Школы. С 1960 года Мартине также был профессором Сорбонны, где возглавлял кафедру общего языкознания. Он оставался на обоих постах вплоть до выхода на пенсию в 1977 году. Он был избран первым президентом Европейского лингвистического общества (1966–1967). Андре Мартине умер 16 августа 1999 года в Шатне-Малабри, департамент О-де-Сен. Он был дважды удостоен французской литературной премии Вольнея (1938, 1958). Мартине также получил премию Французской академии и был награжден орденом Почетного легиона.

Мартине ввел в лингвистическую науку понятие двойного членения, т. е. возможность сегментации речевого сообщения на единицы, обладающие собственным значением: предложения, синтагмы, слова, морфемы (первое членение), – и на единицы, значение которых сводится к различению значащих единиц: слоги, фонемы (второе членение). Наличие двойного членения является одним из главных отличий человеческого языка от систем коммуникации животных. Другие системы коммуникации, отличные от человеческого языка, членятся лишь на значимые, двусторонние единицы. Мартине вообще считал такое членение главным свойством языка. Он называл результат первого членения (значащие единицы) монемами, а результат второго членения – фонемами. Мартине утверждал: «Любой язык представляет собой инструмент коммуникации, обладающий двойным членением и звуковым характером». Ученый рассматривал языковые изменения в системе с учетом звукового характера языка. Мартине считал главной движущей силой этих изменений «принцип экономии» – стремление человека свести к минимуму свою умственную и физическую деятельность. Язык рассматривался им как общественное явление, а главной его функцией ученый считал коммуникативную. Мартине стремился изучать язык в том виде, «каков он есть», т. е. в его реальном функционировании в речи различных носителей языка, порой достаточно далекой от нормативных образцов и литературного языка. В индоевропеистике Мартине был одним из наиболее последовательных ларингалистов. Исходя из структурной логики языка, он реконструировал для индоевропейского праязыка наибольшее число «ларингальных» фонем – 10. Он также занимался проблемами преподавания родного языка, обучения детей письму и преподавания иностранных языков. Мартине был автором более 400 научных работ, в том числе книг «Фонология как функциональная фонетика» (Phonology as a Functional Phonetics) (1949), «Принцип экономии в фонетических изменениях» (Economie de changements phonetiques) (1955), «Основы общей лингвистики» (Éléments de linguistique générale, 1960), «Функциональный взгляд на язык» (А Functional View on Language) (1962), «Функция и динамика языка» (Fonction et dynamique des langues) (1989), «Мемуары лингвиста: жизнь языков» (Mémoire d'un linguiste: Vivre les langues) (1993) и др.

Испанский филолог, лингвист и историк, специалист по палеоиспанским и баскскому языкам, а также языкам индейцев, Антонио Товар родился 17 мая 1911 года в Вальядолиде, Кастилия и Леон, в семье нотариуса. В детстве он выучил баскский язык и валенсианский диалект каталанского языка. Товар изучал право в Университете Марии Кристины в Эль-Эскориале, историю в Вальядолидском университете и классическую филологию в Мадридском университете, Сорбонне и Берлинском университете. В годы учебы он возглавлял Студенческую университетскую ассоциацию, поддерживавшую республиканцев, однако с началом гражданской войны Товар перешел на сторону франкистов и стал одним из ответственных работников по пропаганде в правительстве провинции Бургос, а потом был назначен руководителем Национального радио Испании, которое вело передачи из Саламанки с 1938 года. Он также сотрудничал с газетой Arriba España в Памплоне. После войны Товар возглавил в министерстве пропаганды отдел радиовещания. В 1942 году он ушел из политики и возглавил кафедру латинского языка в Университете Саламанки, ректором которого стал в начале 1950‐х годов. Как ректор Товар организовал пышное празднование 700‐й годовщины основания университета с шествием в национальных костюмах по улицам Саламанки. В 1954 году добился возвращения Саламанкскому университету права присваивать докторские степени и возвращения из Мадрида университетских архивов, вывезенных туда во времена Наполеона. Официально Товар оставался в должности ректора до 1963 года, однако незадолго до этого был вынужден эмигрировать из Испании по причине политических разногласий с Франко. В 1948–1949 годах он был профессором университета в Буэнос-Айресе, а в 1958–1959 годах – в Тукумане, где занимался изучением языков индейцев Аргентины. В 1963–1965 годах Товар преподавал на кафедре классических языков Иллинойсского университета. В 1965 году он был приглашен на кафедру латинского языка Университета Комплутенсе в Мадриде, что дало ему возможность вернуться в Испанию. Вскоре после его возвращения в университете вспыхнул студенческий бунт. Когда его зачинщики были отчислены, Товар в знак солидарности с ними тоже ушел в отставку и уехал в США, где находился до 1967 года, когда его пригласили на кафедру сравнительной лингвистики Тюбингенского университета. Там он и работал вплоть до ухода на пенсию в 1979 году. Товар был редактором журналов Emerita (1939–1944), Minos (1951–1968) и Acta Salamantisencia (1944–1951). Антонио Товар умер 13 декабря 1984 года в Мадриде. Он был удостоен премия Кастилии и Леона в области социальных и гуманитарных наук (1984), Ганзейской премии Гете (1981), являлся почетным доктором университетов Луи и Максимилиана в Мюнхене (1953), Буэнос-Айреса (1954), Дублина (1979), Севильского университета (1980) и был удостоен степени командора испанского Имперского ордена Красных стрел (1939) и испанских орденов Альфонсо X Мудрого и Сиснероса.

Товар опубликовал ряд исследований по палеоиспанским языкам, в которых продолжил изучение памятников иберского письма, дешифрованного в 1930‐х годах М. Гомесом-Морено. Товар создал в середине 1950‐х годов первую в Испании кафедру баскского языка и литературы, несмотря на нетерпимость Франко к баскскому национальному движению и его политику, направленную на ассимиляцию баскского народа, и пригласил туда в качестве преподавателя известного баскского диссидента Кольдо Мичелену (1915–1987). Вместе с ним Товар критиковал гипотезу о родстве между баскским и иберским языками. Товар является автор книг «Исследования древних испанских языков» (Estudios sobre las primitivas lenguas hispánicas) (1949), «Баскский язык» (La lengua vasca) (1950), «Набросок типологической карты языков Южной Америки» (Bosquejo de un mapa tipológico de las lenguas de América del Sur) (1961), «История Древнего Востока» (Historia del antiguo Oriente) (1963), «Языки и надписи. Исследования микенского, латинского и испано-кельтского языков» (Sprachen und Inschriften. Studien zum Mykenischen, Lateinischen und Hispanokeltischen) (1973), «Рассказы и диалоги Матако (западный аргентинский Чако). С последующим составлением грамматики его языка» (Relatos y diálogos de Los Matacos (chaco argentino occidental). Seguidos de una gramática de su lengua) (1981), «Баскский этимологический словарь» (Diccionario etimológico vasco) (1984) (в соавторстве с Мануэлем Агудом) и др.

Югославский и американский филолог-славист Кирилл Федорович Тарановский родился 6 (19) марта 1911 года в Юрьеве (Дерпте) в семье профессора права Федора Васильевича Тарановского (1875–1936), сына священника. В 1920 году вместе с родителями он эмигрировал в Югославию. Тарановский окончил сербскую гимназию в Земуне в 1929 году и юридический (1933) и филологический (1936) факультеты Белградского университета. В 1937–1939 годах он также учился в Карловом университете Праги. В молодости Тарановский писал стихи, делал переводы с русского и польского, выступал как литературный и театральный критик. С 1931 года Тарановский изучал творчество Осипа Мандельштама. В июле 1941 года ученый защитил в Белграде докторскую диссертацию «Русские двухчастные ритмы» (Руски дводелни ритмови), ставшую после ее публикации в 1953 году одной из самых известных работ по поэтике в XX веке. Тарановский преподавал в Белградском университете в 1937–1958 годах, с 1956 года – ординарным профессором. Весной 1958 году он побывал в Оксфордском университете как приглашенный лектор. В 1958 году ученый переехал в США, где преподавал в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (1959–1963) и в Гарвардском университете (1958–1959 и 1963–1981), вел семинар по Мандельштаму. Кирилл Федорович Тарановский умер 18 января 1993 года в Арлингтоне, штат Массачусетс.

Тарановский занимался сравнительными исследованиями славянского стиха. Он стремился понять объективную, т. е. заложенную автором, структуру текста на всех уровнях, от звуковой ткани до семантики. На материале русского пятистопного хорея один из первых дал строгое обоснование идеи о существовании связи между метром стихотворения и его содержанием (например, между пятистопным хореем и темой пути в русской поэзии). В работах о поэзии Мандельштама ученый переосмыслил понятие «подтекста». Тарановский понимал под подтекстом отсылку к предыдущему тексту, поддерживающему или раскрывающему поэтическую посылку последующего текста. Он полагал, что для всего европейского искусства XX века (поэзии, живописи, музыки) характерен метод своеобразной «шифровки», одним из средств которой и является использование подтекстов как своеобразных ключей к художественному произведению, облегчающих понимание его смысла. Тарановский доказал, что главным в поэтике Мандельштама была опора на «подтексты», реминисценции из других поэтов, без чего невозможно понимание его поэзии. Работы Тарановского в этой области заложили основы теорий интертекстуальности. Опираясь на точные фонетические понятия и на обширные статистические обобщения, ученый охарактеризовал ритмические особенности каждого русского классического размера в отдельном произведении, в творчестве каждого поэта, в литературе каждого периода и во всей русской поэзии XVIII–XIX веков. В некрологе Тарановского его товарищи по Гарварду писали: «Он был большой ученый и мог внушать некоторым большой страх. Он знал наизусть бесконечно много славянских стихов и не раз выражал грусть, когда коллеги и ученики не могли уловить что-то главное в разбираемых текстах. По-английски он говорил хорошо, но немного скованно, и когда он приостанавливался, то нелегко было прочесть его мысль и его взгляд из-за толстых стекол очков. Многие, знавшие его только в американские годы и только в университетской обстановке, были бы удивлены, узнав, что смолоду он был отличным спортсменом – пловцом и гимнастом, – что лет до пятидесяти он легко ходил на руках, и что иной раз ему помогали сводить концы с концами его редкая память и его математические навыки в таких нефилологических искусствах, как бридж и покер. Кто бывал у него дома в Арлингтоне, те знали его лучше. Широкое гостеприимство, щедрое угощение, домашняя водка, веселая беседа на нескольких языках, любовная и неутомимая забота Веры Любомировны, воспоминания нараспашку, песни и, чаще всего и памятнее всего, само собой начинающееся чтение стихов, знакомых и незнакомых, – во всем этом раскрывался человек глубоких и богатых чувств, при всей его сдержанности в официальной обстановке. Такие вечера продолжались тридцать лет; когда они кончились, кончилась целая эпоха». Тарановский является автором книг «Очерки о Мандельштаме» (Essays on Mandel'štam) (1976), «О поэзии и поэтике» (2000), «Русские двухсложные размеры. Статьи о стихе» (2010) и др.

Французский философ и литературовед Ролан Барт родился 12 ноября 1915 года в Шербуре, регион Нормандия, в семье морского офицера Луи Барта и Генриетты Барт. Он учился в Сорбонне в 1935–1939 годах, специализируясь по классической литературе. Уже тогда ученый был болен туберкулезом легких. Он получил диплом о высшем образовании в Парижском университете в 1941 году за работу по греческой трагедии. В 1948–1950 годах Барт преподавал в Румынии, а также во Франции и Египте. Он стремился осуществить проект тотальной критики буржуазной культуры. Для этого Барт видел два пути такой критики – создание «контрязыка» и «контркультуры» и всестороннее изучение буржуазного образа мышления и социальных механизмов, лежащих в основании языка. В 1952–1959 годах Барт работал в Национальном центре научных исследований, где изучал лексикологию и социологию. Немного зная английский язык, он преподавал в колледже Миддлбери, штат Вермонт, в 1957 году. В 1960‐х годах Барт путешествовал по США и Японии, где выступал с лекциями, в том числе в Университете Джона Хопкинса. Он обвинял старую буржуазную литературную критику в отсутствии интереса к тонкостям языка и в избирательном незнании по отношению к сложным теориям, таким как марксизм. В 1967 году ученый опубликовал свою самую знаменитую статью «Смерть автора» (The Death of the Author). Под «Смертью автора» Барт понимал не конец авторства, а избавление современной литературы от диктата однозначной авторской интерпретации смысла своего произведения. В 1971 году ученый стал приглашенным профессором Женевского университета. В 1970‐х годах он также читал лекции в Высшей школе социальных наук в Париже. В 1977 году по приглашению Коллеж де Франс Барт создал специальную кафедру литературной семиологии. Ролан Барт стал жертвой дорожного происшествия. 25 февраля 1980 года он был сбит водителем фургона прачечной, когда возвращался домой. Месяц спустя, 26 марта, Ролан Барт скончался в Париже от травм грудной клетки, полученных в результате наезда.

В 1953 году Барт опубликовал эссе «Нулевая степень письма» (Le degré zéro de l'écriture), в котором пытался, по его собственным словам, «марксизировать экзистенциализм» с тем, чтобы выявить и описать третье (наряду с «языком» как общеобязательной нормой и индивидуальным «стилем» писателя) «измерение» художественной формы – «письмо». Барт полагал, что сама идея письма связана с понятием стиля. Он рассматривал различные виды и возможности современного строения текста. «Текст не следует понимать как нечто исчислимое. Тщетна всякая попытка физически разграничить произведения и тексты… Произведение есть вещественный фрагмент, занимающий определенную часть книжного пространства, а Текст – поле методологических операций… Тексту присуща множественность. Это значит, что у него не просто несколько смыслов, но что в нем осуществляется сама множественность смысла как таковая – множественность неустранимая, а не просто допустимая. В Тексте нет мирного сосуществования смыслов – Текст пересекает их, движется сквозь них; поэтому он не поддается даже плюралистическому истолкованию, в нем происходит взрыв, рассеяние смысла. Действительно, множественность Текста вызвана не двусмысленностью элементов его содержания, а, если можно так выразиться, пространственной многолинейностью означающих, из которых он соткан (этимологически «текст» и значит «ткань» в подавляющем большинстве из индоевропейских языков)». Здесь выделяется то, что принципиально отличает естественные и гуманитарные науки. Естественные науки имеют дело только с формулами. Гуманитарные же науки всегда имеют дело не с формулами, а с текстами. Формула принципиально однозначна, а текст принципиально многозначен. Барт считал, что письмо есть вопрос литературной формы, которая, в свою очередь, «должна быть понята как один из типов социального «письма», пропитанного культурными ценностями и интенциями…» Он полагал, что «функция мифа – удалять реальность…он ощущается как ее отсутствие». По мнению Барта, «структура – это, в сущности, отображение предмета, но отображение направленное, заинтересованное, поскольку модель предмета выявляет нечто такое, что оставалось невидимым, или, если угодно, неинтеллигибельным, в самом моделируемом предмете». При этом «именно благодаря регулярной повторяемости одних и тех же единиц и их комбинаций произведение предстает как некое законченное целое, иными словами, как целое, наделенное смыслом». Барт является автором книг «Нулевая степень письма» (Le degré zéro de l'écriture) (1953), «Мифологии» (Mythologies) (1957), «Элементы семиологии» (Éléments de sémiologie) (1964), «Империя знаков» (L'Empire des signes) (1970), «S/Z» (1970), «Сад, Фурье, Лойола» (Sade, Fourier, Loyola) (1971), «Роланд Барт» (Roland Barthes) (1975), «Поэтика повествования» (Poétique du récit) (1977), «Фрагменты любовной речи» (Fragments d’un discours amoureux) (1977), «Светлая комната» (Camera lucida) (1980), «Критические очерки» (Essais critiques) (1981), «Литература и действительность» (Littérature et réalité) (1982) и др.

Литовский и французский лингвист, фольклорист и литературовед Альгирдас Жюльен Греймас родился 24 февраля (9 марта) 1917 года в Туле в семье литовских беженцев. Он окончил гимназию в Мариямполе, а затем изучал право в Университете Витаутаса Великого в Литве (1934–1935) и лингвистику в Гренобле (1936–1939), исследовал франкопровансальские диалекты. После возвращения в Литву в 1939 году Греймас проходил военную службу, а после демобилизации преподавал в Шяуляйской женской гимназии. С 1944 года ученый вновь работал во Франции и в 1949 году получил докторскую степень в Сорбонне. С 1949 года Греймас преподавал на филологическом факультете в университете Александрии, в университетах Анкары (1958), Стамбула (1960) и в университете г. Пуатье (1962). В 1960 году он стал одним из основателей Общества изучения французского языка, а в 1964 году – одним из основателей журнала Langages. С 1963 года Греймас возглавлял семиолингвистическую исследовательскую группу в Практической школе высших знаний в Париже и стал одним из основателей Парижской семиотической школы. В 1971 и в 1979 годах Греймас читал лекции в Вильнюсском университете. Альгирдас Жюльен Греймас умер 27 февраля 1992 года в Париже, но был похоронен на Пятрашюнском кладбище в Каунасе.

Греймас является автором лексикографических и лексикологических работ, в том числе составителем словаря старофранцузского языка, а также трудов по теории структурной семантики и нарративному синтаксису. Он ставил своей задачей создание всеобъемлющей методологии гуманитарных наук на основе разработанной им теории «фундаментальной семантики». Греймас пытался установить универсальные законы повествовательных текстов, построив чисто логическую модель порождения сюжета. С 1970‐х годов ученый занимался изучением и реконструкцией литовской мифологии, опираясь на структуралистские методы исследований. Греймас соединил французский структурализм с достижениями русского формализма, построив актантную схему текста и значения вообще. Актантная схема – это фундаментальная универсальная нарративная структура, лежащая в основе любого текста и являющаяся модифицированной и обобщенной версией «кругов действия» из «Морфологии сказки» В.Я. Проппа. Актант (фр. actant – действующий) – это персонаж литературного или фольклорного произведения, выступающий как субъект изображаемого действия и стимулирующий развертывание событий. Греймас полагал, что существует шесть актантных ролей, или функций, объединенных в три пары бинарных оппозиций: субъект/объект, отправитель/получатель, помощник/оппонент, которые вместе учитывают все возможные взаимоотношения в рассказе и, по сути дела, вообще в сфере человеческой деятельности. Греймас выделил в нарративном дискурсе три основных семиотических уровня: 1) поверхностный уровень «предметной манифестации»; 2) уровень «антропоморфных действий»; 3) уровень «понятийных операций». На первом уровне изображаются персонажи и их поступки в их семантической и предметной конкретности. На втором уровне выявляются инварианты этих персонажей в виде актантов и их функций. Греймас показал, что архаический сюжет разворачивается как движение от начальной ситуации дизъюнктивного «нарушения договора» – через последовательную актуализацию функций – к конечной ситуации, где происходит конъюнктивное «восстановление договора». На третьем, «глубинном», уровне описания синтагматические и диахронические связи функций редуцируются к парадигматическим отношениям между термами чисто логической структуры. Так, переход от ситуации «бедность героя» к ситуации «богатство героя», предполагая наличие актантов, функций, модальностей и изменение ситуации во времени, принадлежит уровню «антропоморфных действий», тогда как выделение ахронного «семиотического квадрата» и установление между его членами (например, «бедный» – «богатый» – «не-бедный» – «не-богатый») логических отношений «импликации», «противности» и «противоречивости» относится уже к компетенции «фундаментальной грамматики» («понятийные операции»), где определяется не элементарное повествовательное высказывание», а «элементарная структура значения». Переход от топологии «семиотического квадрата» к темпоральности сюжета представляет собой последовательность трансформаций, позволяющих превратить статические «отношения», свойственные «фундаментальной грамматике», в динамические «операции», создающие всякий повествовательный текст. Греймасу также принадлежит представление значения в виде семиотического квадрата, восходящее к логическому квадрату Аристотеля. Семиотический квадрат – это диаграмма, визуально представляющая элементарную структуру значения. Эта элементарная структура определяется тремя отношениями:

1. Отношение противоположности – на схеме горизонтальные стороны квадрата. Значение рассматривается прежде всего как продукт оппозиции: не может быть «верха» без «низа», «добра» без «зла». Чтобы находиться в оппозиции или в отношении противоположности (контрарности), два термина (часто обозначаемые как S1 и S2) должны иметь общую черту, например, «горячее» и «холодное» имеют общее понятие температуры, и здесь температура является сложным термином. «Высокое» и «низкое» имеют общее понятие вертикальности, их сложный термин – это вертикальность. Таким образом, S1 предполагает существование S2.

2. Противоречие – на схеме диагонали квадрата. Чтобы перейти от S1 к S2, требуется прежде всего отрицание S1 (обозначается ~S1). Например, чтоб перейти от «верха» к «низу», требуется переход на «не-верх». «Не-верх» (~S1), таким образом, становится противоречащим термином. Если S1 – это «добро», то ~S1 – это «не-добро». Если S2 – это «зло», то ~S2 это «не-зло».

3. Импликация, или комплементарность – вертикальные стороны квадрата. Это отношение основано на связи между термином и отрицанием его противоположного: «добро» подразумевает «не-зло», «верх» предполагает «не-низ». Данное отношение эквивалентно акту утверждения, демонстрируя внутреннюю связность значения. Ведь если «добро» не предполагает «не-зла», то члены нашей пары «добро/зло» со своими противоречиями оказываются в разных семантических категориях. S1 и ~S2 или S2 и ~S1, таким образом, в данной системе являются комплементарными терминами.

Семиотический квадрат применим при анализе любых текстов. Греймас является автором книг «Структурная семантика» (Sémantique structurale) (1966), «Смысл» (Du sens) (1970), «Семиотика и социальные науки» (Sémiotique et sciences sociales) (1976), «Мопассан. Семиотика текста: практические упражнения» (Maupassant. La sémiotique du texte: Exercices pratiques) (1976), «Семиотика. Аргументированный словарь теории языка» (в соавторстве с Ж. Куртье) (Sémiotique. Dictionnaire raisonné de la théorie du Langage) (1979), «Смысл II» (Du sens II) (1983), «О богах и людях» (Des dieux et des homes) (1985), «От несовершенства» (De l’imperfection) (1986) и др.

Американский русист, литературовед, крупнейший западный биограф Федора Достоевского Джозеф Франк (Джозеф Натаниэл Глассман) родился 6 октября 1918 года в Нью-Йорке в семье еврейских эмигрантов из России. Его отец умер, когда Джозефу было пять лет. Отчим Уильям Франк усыновил его и дал ему свою фамилию. Но вскоре отчим тоже умер, как и мать Джозефа Дженнифер Гарлик. Окончив среднюю школу Erasmus Hall, Франк поступил в Нью-Йоркский университет, а позднее год проучился в Висконсинском университете в Мэдисоне. В 1942–1950 годах Франк работал в Bureau of National Affairs в Вашингтоне, которое издавало журналы о законодательстве и политике (в армию в годы Второй мировой войны его не взяли из-за сильного заикания), а в 1950–1952 годах учился в Париже по гранту образовательной программы Фулбрайта. Вернувшись в США, он продолжил свое обучение в Чикагском университете, где в 1961 году получил ученую степень доктора философии за диссертацию по теме «Достоевский и русский нигилизм как контекст для «Записок из подполья» (Dostoevsky and Russian Nihilism: A Context for Notes from The Underground). В дальнейшем ученый преподавал в Чикагском, Миннесотском, Ратгерском и Гарвардском университетах. В 1966 году Франк занял должность профессора сравнительного литературоведения в Принстонском университете, где в 1983 году получил звание почетного профессора. В последующие годы он был членом общества Гуманитарного центра Стэнфордского университета, а с 1985 года начал преподавать литературоведение в Стэнфордском университете. Для различных журналов Франк писал о Роберте Пенне Уоррене, Генри Джеймсе, Андре Жиде, Гюставе Флобере, Томасе Манне, Андре Мальро, Франсиско Гойе, Поле Сезанне, Альбере Камю, Жане-Поле Сартре и Марселе Прусте. В 1971 году Франк стал одним из членов-учредителей Международного общества Достоевского. Джозеф Франк умер 27 февраля 2013 года в Пало-Алто, Калифорния. Он был удостоен премии американской Ассоциации современной филологии имени Джеймса Расселла Лоуэлла в 1976 и в 1988 годах за 1‐й и 3‐й тома биографии Достоевского, Международной премии имени Ефима Эткинда 2006 года в номинации «За лучшую книгу западного исследователя о русской литературе и культуре» за 5‐й том биографии Достоевского и высшей почетной награды американской Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований в 2008 году за труды по сравнительному литературоведению.

Франк стал автором наиболее объемного исследования биографии и творчества Достоевского в пяти томах, в которых насчитывается 2500. Его биографию Достоевского считают одной из лучших литературных биографий XX века. 6‐й том «Достоевский: писатель в своем времени» (Dostoevsky: A Writer in His Time) (2009) представляет собой сжатую версию пятитомной биографии. Творчество Достоевского рассматривается Франком сквозь призму эпохи, главным образом не в контексте его жизни, а как реакция на жизнь в царской России и как элемент интеллектуального дискурса его народа в его эпоху. К изучению идеологических и метафизических противоречий Достоевского Франк пришел через интерес к Камю и французскому экзистенциализму в начале 1960‐х годов. Его первая лекция в Принстонском университете в 1955 году называлась «Экзистенциализм и Достоевский». Обращение к жизни и творчеству Достоевского побудило Франка выучить русский язык, тогда как ранее, помимо английского, он свободно владел французским, немецким и испанским. Первый том биографии Достоевского вырос из лекций Франка по сравнительному литературоведению, которые он читал в Принстонском университете на протяжении 20 лет. Первоначально ученый не предполагал, что за первым томом последуют еще четыре, но биография Достоевского постепенно захватила его. Франк полагал: «В действительности, единственный способ обозначить гений Достоевского – это проанализировать его способности смешивать свои частные дилеммы с дилеммами, бушевавшими в обществе, частью которого он являлся». Уже 1‐й том биографии Достоевского был оценен как шедевр. Критик Хилтон Крамер в рецензии в New York Times писал: «Это не только великая книга о ранних годах жизни великого писателя, но, вероятно, лучшая американская книга о литературной культуре России XIX века вообще». А после выхода всех томов американский литературовед Гэри Сол Морсон заявил, что «сегодня эта книга считается лучшей биографией Достоевского на каком бы то ни было языке, включая русский, а это о чем-то говорит. Она более-менее универсальна. Выскажу свое мнение – не знаю, согласятся ли со мной остальные, но я считаю, что это вообще лучшая биография писателя, которую я когда-либо читал». А американская литературовед Робин Фойер Миллер, высказываясь по поводу критики Франка за то, что он первоначально отрицал антисемитизм Достоевского, а впоследствии признал его, заметила: «Однако он всегда следовал за свидетельствами, куда бы они ни приводили. Все, что он писал, влекло за собой изменения в прочтении романа». Франк также известен как автор литературоведческой концепции «пространственной формы» (spatial form), где речь идет о восприятии читателями понятий «пространство» и «время» в модернизме. Франк является автором книг «Уравнители. История трудов трех социал-демократов XVII века: Джона Лилберна, Ричарда Овертона, Уильяма Уолвина» (The Levellers. A History of the Writings of Three Seventeenth-Century Social Democrats: John Lilburne, Richard Overton, William Walwyn) (1955, 1969), «Зарождение английской газеты: 1620–1660» (The Beginnings of the English Newspaper: 1620–1660) (1961), «Достоевский: семена мятежа» (Dostoevsky: The Seeds of Revolt, 1821–1849) (т. 1, 1976), «Достоевский: годы испытаний» (Dostoevsky: The Years of Ordeal, 1850–1859) (т. 2, 1983), «Достоевский: переполох освобождения» (Dostoevsky: The Stir of Liberation, 1860–1865) (т. 3, 1986), «Достоевский: удивительные годы» (Dostoevsky: The Miraculous Years, 1865–1871) (т. 4, 1995), «Достоевский: мантия пророка» (Dostoevsky: The Mantle of the Prophet, 1871–1881) (т. 5, 2002), «Сквозь русскую призму: Очерки о литературе и культуре» (Through the Russian Prism: Essays on Literature and Culture) (1990), «Идея пространственной формы» (The Idea of Spatial Form) (1991), «Между религией и рациональностью: очерки русской литературы и культуры» (Between Religion and Rationality: Essays in Russian literature and culture) (2010), «Отвечая современности: очерки в области политики культуры» (Responses to Modernity: Essays in the politics of culture) (2012) и др.

Французский лингвист, мифолог и филолог-компаративист Жорж Дюмезиль родился 4 марта 1898 года в Париже в семье капитана французской армии, ставшего позже дивизионным генералом и конструктором первых серийных французских минометов, Жана-Анатоля Дюмезиля (1857–1929) и Маргариты Дютье Дюмезиль (1860–1945). Начальное образование он получил в элитном лицее Людовика Великого и продолжил обучение в Высшей нормальной школе. В 1916–1917 годах Дюмезиль участвовал в Первой мировой войне офицером артиллерии. В 1919 году Дюмезиль стал адъюнкт-профессором Парижского университета. В 1924 году ученый защитил докторскую диссертацию «Праздник бессмертия» (Le festin d'immortalité), посвященную сравнительному анализу римских и индийских мифологем. В частности, он пытался доказать, что греческая амброзия и индийская амрита – напитки, дарующие бессмертие, – восходят к праиндоевропейскому корню. В 1925–1931 годах Дюмезиль был профессором истории религий в Стамбульском университете, где увлекся изучением кавказских языков. В частности, он работал с последними носителями убыхского языка, эмигрировавшими с Северного Кавказа в Турцию в XIX веке. Их в первой трети XX века осталось всего несколько десятков человек. Дюмезиль сделал запись убыхских устных текстов на фонограф. Он также исследовал осетинский эпос, в котором обнаружил удивительные совпадения с преданиями кельтов. В начале 1930‐х годов ученый изучал китайский язык и языки коренных народов Америки. В 1931–1934 годах он был штатным профессором Упсальского университета, а вернувшись в Париж, он в 1935 году возглавил кафедру сравнительного изучения религий индоевропейских народов в Высшей практической школе. В этот период политические взгляды Дюмезиля приобрели крайне правый характер. Некоторые критики видели в его книге «Мифы и боги германцев» (Mythes et dieux des Germains) (1939) симпатии к идеям германских национал-социалистов. Однако ряд либеральных исследователей положительно оценивали этот труд. В 1937–1948 годах Дюмезиль читал курс армянского языка в Национальной школе живых восточных языков. В 1949–1968 годах он был заведующим кафедрой индоевропейской цивилизации в Коллеж де Франс. В 1968 году ученый вышел на пенсию со званием почетного профессора Коллеж де Франс. В англоязычном мире работы Дюмезиля стали известны после курса лекций, прочитанных им в Калифорнийском университете в 1971 году. В 1978 году Дюмезиль был избран членом Французской академии. В 1984 году его удостоили престижной международной премии Чино дель Дука в 200 тысяч евро – за то, что его научные произведения «способствуют утверждению гуманизма в современном мире». Жорж Дюмезиль умер 11 октября 1986 года в Париже от кровоизлияния в мозг. Он был награжден орденом Почетного легиона степени офицера, орденом Академических пальм степени командора, Военным крестом и удостоен Государственной премии РСО-Алания имени Косты Хетагурова.

Дюмезиль не исследовал универсальные структуры человеческой психики, а пытался реконструировать когнитивную модель древних индоевропейцев. Как считал ученый, представители древних языковых общностей (сино-тибетской, семито-хамитской, уто-ацтекской) были носителями иных когнитивных моделей с иными функциональными парадигмами, чем современные народы. Исследователь пытался показать, что социальная структура древних индоевропейцев была троичной. Он выделил основные функции каждого из трех элементов структуры: укрепление космического (мирового) и правового порядка (функция магической и юридической власти); использование физической силы, проявление доблести (воинская функция); поддержание благосостояния, плодородия, богатства и т. п. (экономическая функция). Эта трехфункциональная модель соответствовала делению общества на три главных класса – жрецов, воинов, скотоводов и пахарей. В Древней Индии трем кастам – брахманам (жрецам, жертвоприносителям), кшатриям (воинам, защитникам общины) и вайшьям (производителям) – соответствовали боги Варуна, Митра и Индра, а также близнецы Нбсатья (или Ашвины). Подобные структуры Дюмезиль обнаружил у хеттов, в «Авесте», у кельтов, у римлян, у древних скандинавов, а также у осетин, которых считал прямыми потомками ираноязычных скифов. Сопоставляя языки и мифы различных индоевропейских народов, Дюмезиль заключил, что протоиндоевропейское общество функционально делилось на три сословия – жреческое (ср. брахманы), воинское (ср. кшатрии) и земледельческое (ср. вайшьи). Каждой касте соответствовало особое божество: скажем, у жрецов это был грозный, но справедливый бог-судья, карающий бог правосудия (Зевс – Юпитер – Один – Перун – Пяркунас – Митра – Варуна), у воинов – бог войны (Тор – Марс – Арес – Индра), у земледельцев – бог плодородия (Фрейр – Квирин – Велес). Данные функции бесконечно повторялись и отражались в различных культурных феноменах, в триадах культурных героев, в разновидностях болезней в трехчастном делении мира и проч. Здесь следует указать на троичность человеческого мышления, которая неизбежно отражается как в мифах, так и в языковых структурах, равно как и в мышлении самого Дюмезиля и других лингвистов. Как считал Дюмезиль, именно древнеиндийская цивилизация законсервировала многие архаичные представления. Дюмезиль является автором более 100 научных статей и 75 книг, в том числе «Преступление Лемнийцев» (Le Crime des Lemniennes) (1924), «Проблема кентавров» (Le problème des Centaures) (1929), «Легенды о нартах» (Légendes sur les Nartes) (1930), «Уранос-Варуна» (Ouranós-Váruna) (1934), «Пылающий брахман» (Flamen-Brahman) (1935), «Индоевропейское наследие в Риме» (L'Héritage indo-européen à Rome) (1949), «Третий правитель» (Le Troisième souverain) (1949), «Верховные боги индоевропейцев» (Les Dieux Souverains des Indo-européens) (1977), «Римляне о Скифии и ее окрестностях» (Romans de Scythie et d'alentour) (1978).

Советский, российский и эстонский литературовед и культуролог Юрий Михайлович Лотман родился 28 февраля 1922 года в Петрограде в еврейской семье. Его отец, Михаил Львович Лотман (1882–1942), окончил математический и юридический факультеты Петербургского университета, а в дальнейшем работал юрисконсультом в различных издательствах. Мать Лотмана, Сара Самуиловна (Александра Самойловна) Лотман (урожденная Нудельман) (1889–1963), была портнихой и швеей, а впоследствии зубным врачом. Лотман учился в Петришуле в 1930–1939 годах, а затем поступил на филологический факультет Ленинградского университета. В октябре 1940 года он был призван на военную службу. Связистом в артиллерии в звании гвардии сержанта Лотман участвовал в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Он был контужен и награжден орденом Красной Звезды (1945), двумя орденами Отечественной войны II степени (1945, 1985) и медалями «За отвагу» (1944), «За боевые заслуги» (1944), «За оборону Москвы» (1944) и «За оборону Кавказа» (1944). В 1943 году Лотман вступил в ВКП(б). Он был демобилизован в 1946 году. После окончания с отличием Ленинградского университета в 1950 году Лотман из-за кампании «борьбы с космополитами» не смог поступить в аспирантуру, несмотря на рекомендацию кафедры русской литературы, и вынужден был работать старшим преподавателем Педагогического (учительского) института в Тарту. В 1952 году он защитил кандидатскую диссертацию «А.Н. Радищев в борьбе с общественно-политическими воззрениями и дворянской эстетикой Н.М. Карамзина» и в 1952–1954 годах заведовал кафедрой. С 1954 года ученый работал в Тартуском университете. В 1960–1977 годах он являлся заведующим кафедрой русской литературы и в 1963 году был удостоен звания профессора. В 1961 году Лотман защитил в Ленинградском университете докторскую диссертацию «Пути развития русской литературы преддекабристского периода». В начале января 1970 года сотрудники КГБ провели в квартире Лотмана обыск по делу поэтессы и участницы правозащитного движения Натальи Евгеньевны Горбаневской (1936–2013). После этого, хотя ничего компрометирующего найти не удалось, Лотману негласно был запрещен выезд за границу. В 1980 году он был переведен на должность профессора кафедры зарубежной литературы. В конце 1980‐х годов ученый создал серию научно-популярных телевизионных передач «Беседы о русской культуре». В октябре 1988 года Лотман был избран в совет уполномоченных Народного фронта Эстонии в секцию некоренных народов. Он поддерживал национальное движение за независимость Эстонии. В 1992 году под руководством Лотмана была создана кафедра семиотики в Тартуском университете. Юрий Михайлович Лотман умер в Тарту 28 октября 1993 года и был похоронен на кладбище Раади. Он был членом-корреспондентом Британской академии (1977), членом Норвежской академии наук (1987), академиком Шведской королевской академии наук (1989) и Академии Наук Эстонии (1990). Лотман был удостоен Литературной премии Эстонии ССР имени Юхана Смуула (1987). В 1993 году ученый стал лауреатом академической премии им. А.С. Пушкина за работы: «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя» (1981) и «Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий» (1980, 1983). Лотман являлся вице-президентом Международной ассоциации семиотики в 1968–1985 годах. Он был почетным доктором университете Брюсселя (1990), Карлова университета в Праге (1991) и британского Килского университета (1992).

Лотман разработал методику анализа внутренней структуры поэтического текста, применяя точные методы исследования к семантике словесного искусства. Он наметил пути исследования связи между автором, структурой и адресатами художественного произведения. Лотман был одним из первых разработчиков структурно-семиотического метода изучения литературы и культуры в советской науке. Он рассматривал культуру и искусство как «вторичные моделирующие системы». В качестве «первичной моделирующей системы» выступал язык. Основным действием культуры и искусства Лотман считал борьбу с энтропией и хранение информации, а также коммуникацию между людьми. Искусство при этом рассматривалось в качестве составной частью культуры наряду с наукой. Лотман разрабатывает семиотику как науку о знаковых системах. Упорядоченной знаковой системой для передачи информации он считал язык, не сводимый к своей звуковой или графической форме. Знаки являются «материально выраженными заменами предметов, явлений, понятий в процессе обмена информацией в коллективе». «Константное отношение» знака к заменяемому объекту Лотман называл семантикой и делил на «условные» (красный свет светофора, слово) и «изобразительные или иконические» (рисунок, дорожный знак). Но знаки существуют не сами по себе, а в системе других знаков. Те же рисунки обладают большей понятностью и не требуют специальной дешифровки лишь в границах определенного «культурного ареала». Информацию Лотман уравнивал со значением и считал, что информация – это знание в процессе перехода от незнания. Задача искусства, по Лотману, заключается в наделении объекта значением, т. е. в создании информации. Ученый отмечал, что в кино снято противоречие между иконическими и условными знаками, между словесным и изобразительным искусством. Кино воспринимается как предельная достоверность, поскольку оно производно от движущихся фотографий, которые призваны максимально точно документировать реальность. Единицей дискретного «кинопространства» и «киновремени» для Лотмана служил кадр. Лотман исследовал соотношение «литературы» и «жизни» и выявлял скрытое содержание текста при сопоставлении его с реальностью. Так, он доказал, что реальный маршрут и хронология путешествия Карамзина по Европе отличались от того, что описано Карамзиным в «Письмах русского путешественника», и предположил, что истинный маршрут был скрыт, поскольку он был связан с масонскими связями Карамзина. Это и другие сопоставления такого рода привели Лотмана к выводу о наличии сознательных искажений в мемуарных и эпистолярных текстах ряда деятелей русской истории и культуры. Существенным и новым для пушкиноведения явилось открытие Лотманом содержательной доминирующей антитезы в пушкинских текстах: «джентльмен – разбойник» или «денди – злодей», которая воплощалась в разных персонажных моделях. Лотман ввел в анализ художественного текста обращения к описываемому в нем географическому пространству, которое, как он показал на примере повестей Гоголя, может выполнять сюжетообразующую функцию. Лотман утверждал: «Пушкин ставит читателя перед целым пучком возможных траекторий дальнейшего развития событий в тот момент, когда Онегин и Ленский сближаются, подымая пистолеты. В этот момент предсказать однозначно следующее состояние невозможно». На самом деле случайность или предопределенность (детерминированность) того или иного события в данный момент времени невозможно доказать или вывести из каких бы то ни было оснований. Их можно только постулировать и в зависимости от постулата тем или иным образом сочетать случайное и закономерное в ходе и результате различных процессов. Здесь мы подходим к границам науки и переходим в другой мир – мир чувств и веры. Лотман был уверен: «Начало-конец и смерть неразрывно связаны с возможностью понять жизненную реальность как нечто осмысленное. Трагическое противоречие между бесконечностью жизни как таковой и конечностью человеческой жизни есть лишь частное проявление более глубокого противоречия между лежащим вне категорий жизни и смерти генетическим кодом и индивидуальным бытием организма». В действительности здесь еще коренится противоречие между осознаваемой человеком конечностью собственного бытия и бесконечностью и безначальностью как бытия Божия, так и Вселенной в пространстве и времени. Для людей верующих тезис о прекращении земного бытия справедлив, поскольку возможное посмертное бытие – это уже инобытие. Для атеистов же отрицание бытия Бога практически тождественно с утверждением его безначальности и бесконечности. Лотман полагал, что «история – это процесс, протекающий «с вмешательством мыслящего существа». Это вмешательство происходит как на уровне деяний исторических деятелей, так и на уровне формирования массовых стереотипов. В одном из последних своих интервью Лотман говорил: «В объеме хронологии нашей жизни механизмы уничтожения гораздо более действенны. В объеме же хронологических пространств, в которых живет история, или шире – биология, или еще шире – космос, устойчивость проявляется сильнее. Что нам с нашими бедными пятьюдесятью – восьмьюдесятью годами жизни до этих вековых повторений? Есть кое-что. Потому что мы в нашей недолгой жизни включены в гораздо более длительную память». Лотман стремился привнести в гуманитарные исследования методы математических наук, что не всегда было оправдано. По поводу статьи Лотмана и его сына Михаила «Вокруг десятой главы «Евгения Онегина», где с помощью математических методов доказывалось, что строфы, выдаваемые некоторыми исследователями за начало главы Х «Евгения Онегина», на самом деле не могли быть написаны Пушкиным, писательница и математик И. Грекова (Елена Сергеевна Вентцель) (1907–2002) справедливо заметила: «Истинная точность в гуманитарных науках не связана с математической формализацией, а достигается глубиной проникновения в материал, полнотой учета исторических, литературных, лингвистических и иных связей. Математический аппарат в литературоведении (за редчайшими исключениями) играет роль чего-то вроде боевой раскраски дикаря. Придавая видимость «точности» формальному исследованию в неформальной области, он, по существу, мало чему помогает… с помощью статистических методов нельзя доказать, что такой-то текст принадлежит Пушкину; максимум, что можно доказать, это то, что имеющийся материал не противоречит гипотезе о том, что он принадлежит Пушкину. Другими словами, можно доказать, что эта гипотеза не абсурдна, что ее не следует с ходу отбрасывать, но нельзя доказать, что она справедлива». Лотман является автором книг «Лекции по структуральной поэтике» (1964), «Статьи по типологии культуры: Материалы к курсу теории литературы. Вып. 1» (1970), «Структура художественного текста» (1970), «Анализ поэтического текста. Структура стиха» (1972), «Статьи по типологии культуры: Материалы к курсу теории литературы. Вып. 2» (1973), «Семиотика кино и проблемы киноэстетики» (1973), «Сотворение Карамзина» (1987), «В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь» (1988), «Внутри мыслящих миров (1990), «Культура и взрыв» (1992), «Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века)» (1993) и др.

Советский и российский историк, этнограф, лингвист, эпиграфист и переводчик Юрий Валентинович Кнорозов родился 19 ноября 1922 года в поселке Южный Харьковского уезда Харьковской губернии в семье Валентина Дмитриевича Кнорозова, сотрудника страхового общества «Россия», и Александры Сергеевны Макаровой, происходившей из купеческого рода. В 1937 году он успешно окончил 46‐ю железнодорожную школу-семилетку и собирался стать врачом. Поэтому Кнорозов поступил на рабфак при Втором харьковском медицинском институте, который окончил в мае 1939 года, собираясь стать психиатром, но не прошел медицинскую комиссию и потому поступил на исторический факультет Харьковского университета. Здесь он, среди прочего, полтора года занимался древнеегипетской иероглификой. В 1941–1943 годах Кнорозов находился под немецкой оккупацией. В марте 1943 года с отступающими советскими войсками он ушел из ранее освобожденного, но вновь оставленного Харькова в Воронежскую область. Кнорозов не был мобилизован в Красную армию по состоянию здоровья и работал сельским учителем, а в сентябре выехал к отцу в Москву, где смог перевестись из Харьковского университета на исторический факультет МГУ. Там он сначала занимался египтологией. Весной 1944 года он был призван в Красную армию, окончил в Московскую школу ремонтных авточастей и был направлен телефонистом в 158‐й артиллерийский полк Резерва Верховного главнокомандования, располагавшийся под Москвой. В октябре 1945 года Кнорозов был демобилизован и вернулся на истфак МГУ. В 1946 году он выбрал в качестве специализации кафедру этнографии и занялся дешифровкой письменности индейцев майя, полагая, что «то, что создано одним человеческим умом, не может не быть разгадано другим». Дипломная работа Кнорозова была выполнена на тему: «Мазар Шамун-наби (среднеазиатская версия легенды о Самсоне)» и защищена в 1948 году. Пребывание Кнорозова на оккупированной территории в 1941–1943 годах не позволило ему поступить в аспирантуру. С 1949 года он стал младшим научным сотрудником в отделе народов Средней Азии Музея этнографии народов СССР в Ленинграде, где продолжал заниматься дешифровкой письменности майя. 20 ноября 1951 года Кнорозов писал заведующему сектором народов Америки, Австралии и Океании и заведующему кафедрой этнографии исторического факультета МГУ С.А. Токареву (1899–1985): «Ваше задание выполнено – письменность майя расшифрована. Эта письменность оказалась, как я и предполагал, иероглификой. <…> Таким образом, полагаю наш приоритет обеспеченным». Первая статья о дешифровке письменности майя вышла в журнале «Советская этнография» в 1952 году (№ 3) и в 1953 году – на испанском языке в Мексике: сначала в виде бюллетеня советского посольства, а затем – отдельной брошюрой. С апреля 1953 года Кнорозов занимал должность и. о. заведующего отделом Средней Азии Музея этнографии народов СССР, поскольку ранее активно участвовал в этнографических экспедициях в Средней Азии. Но уже с 1 сентября 1953 года ученый перешел на ставку младшего научного сотрудника Сектора Америки, Австралии и Океании в Кунсткамере. 29 марта 1955 года Кнорозов защитил диссертацию на тему «Сообщение о делах в Юкатане» Диего де Ланда как историко-этнографический источник», включавшую в себя дешифровку письменности майя. Хотя она представлялась как кандидатская, диссертационный совет Института этнографии АН СССР, а потом ВАК присудили соискателю степень доктора исторических наук. 18 мая 1956 года Президиум АН СССР утвердил Кнорозова в звании старшего научного сотрудника. В августе 1956 года он участвовал на XXXII Международном конгрессе американистов в Копенгагене, где сделал доклад о дешифровке письменности майя. Этот доклад на английском языке был опубликован не только в сборнике работ конгресса, но и «Журнале Общества американистов». 1 ноября 1956 года Кнорозов был удостоен премии Президиума АН СССР за монографию «Система письма древних майя». С 1960 года он возглавлял междисциплинарную исследовательскую группу дешифровки древних письменностей. Начав с хараппского письма, Кнорозов заинтересовался также проблемой письменности Древнего Перу. Ученый выдвинул предположение, что письмо «килька», сохранившееся у кечуа и аймара и используемое для записи католических молитв в области Анд, – не что иное, как деградировавшая древняя письменность Перу, запрещенная инками еще до испанского завоевания. В 1980 году Кнорозов возглавил группу по этнической семиотике Ленинградского отделения Института этнографии АН СССР. В 1986 году Кнорозов был утвержден главным научным сотрудником в Музее археологии и этнографии. В конце 1990 года он впервые с 1956 года выехал за границу, посетив Гватемалу по приглашению президента страны Винисио Сересо Аревало. Здесь в конце января 1991 года ему была вручена Большая Золотая медаль президента Гватемалы. В 1992 году Кнорозов посетил Мексику и побывал на местах древностей майя. Еще в 1988 году в статье из англоязычного сборника «Забытые системы письма» Кнорозов опубликовал переводы надписей, из которых следовало, что в окружении Пакаля, правителя Паленке, Баакульского царства майя, была некая «Дева из рода Гуакамайи», статус которой был тогда неопределенным, но связан с религиозными культами, в частности лунными. В 1994 году было найдено погребение этой дамы, так называемой «Красной царицы». В 1995 году Кнорозов вторично посетил Мексику. Там предприниматель Маркос Констандсе из Канкуна организовал научно-просветительский и коммерческий проект в Шкарете; он же брался профинансировать проект по испанскому изданию трудов Кнорозова – «Компендиум Шкарете». В 1997 году Кнорозов в третий раз посетил Мексику для завершения издания своих трудов на испанском языке. 19 апреля 1997 года макет «Компендиума Шкарет» был презентован президенту Мексики Эрнесто Седильо. Трехтомный «Компендиум Шкарет» (Compendio Xcaret. De la escritura jeroglífica maya descifrada por Yuri V. Knórosov) был опубликован в Мексике в 1999 году. В мае 1997 года Кнорозов также посетил пограничные с Мексикой штаты США, интересовавшие его в связи с гипотезой о прародине культуры майя. 30 марта 1999 года Юрий Валентинович Кнорозов скончался в Ленинграде от последствий ишемического инсульта и был похоронен на Ковалевском кладбище под Петербургом. За комплекс работ по дешифровке различных письменностей он был удостоен Государственной премии СССР (1977). В 1994 году Кнорозов был награжден мексиканским орденом Ацтекского орла 4‐й степени. Он являлся почетным членом Мадридского общества по изучению майя и Национального географического общества США.

Главным научным достижением Кнорозова является дешифровка письменности майя. Теоретическую базу дешифровки он нашел в работах англичанина Майкла Вентриса (1922–1956) о древнекритской письменности, основанных на статистическом анализе и комбинаторном методе. Важнейшим постулатом, на котором основывался Кнорозов, было признание не рисуночного, а звукового характера письма майя. В качестве источника он использовал «Сообщения о делах в Юкатане» испанского епископа Юкатана Диего де Ланды (1524–1579), где был воспроизведен алфавит майя. Из звукового характера письма майя следовало, что определенные знаки имеют одинаковую форму в составе разных сочетаний иероглифов, поскольку несут не только смысловую нагрузку, но и воспроизводят звучание. Знак, похожий на циновку или рыбью чешую, действительно передавал понятие «циновка», а фонетически давал слог «ш(а)» (на юкатекском языке «шаан»). В статье 1952 года Кнорозов указывал, что запись слов куц – «индюк» и цуль – «собака» содержат один и тот же фонетический элемент ц (записываемый знаком, изображающим хребет с ребрами) и позволяют использовать перекрестное чтение. Ключом к фонетическому чтению стал «алфавит Ланда». Кнорозов считал, что «знаки де Ланда имеют именно тот фонетический смысл, который он им приписал». Рукописи Ланды было приведено три примера написания слов знаками майя, два из которых были совершенно непонятны. Так, епископ сообщал, что для обозначения слова «петля» («лэ») писцы майя использовали знаки «элээлэ». Кнорозов составил полный список встречавшихся в рукописях майя знаков со всеми их разночтениями и далее приступил к отождествлению знаков из «алфавита Ланды». Оказалось, что все приведенные в «Сообщении о делах в Юкатане» 27 фонетических знаков были представлены в рукописях. Епископ утверждал, что знаки соответствуют испанским буквам, которыми они надписаны в порядке латинского алфавита, однако присутствовали отклонения, смысл которых предстояло выяснить. В алфавите отсутствовали некоторые латинские буквы, аналогов звучания которых не было в юкатекском языке (d, f, g, r), некоторые же буквы приходилось удваивать (pp), чтобы передать звуки языка, не имевшие аналогов в испанском. Но букве «b» соответствовало два знака майя, и то же касалось обозначений звуков «л» и «ш». Кнорозову удалось доказать, что в алфавите Ланды представлены слоговые знаки и что епископ предельно точно постарался передать фонетику языка майя, различие мягких и твердых согласных и наличие придыханий. Наконец, это позволило установить, что знаки соответствовали не произношению испанских букв, а их названию. Доказательством служило чтение иероглифа месяца сэк, который состоял из элементов «сэ – ка», представленных в списке Ланды. Знак, надписанный «лэ», повторялся ниже уже под буквой «L», которая по-испански называется «элэ». Выяснилось, что то индейский секретарь, записывая под диктовку де Ланды, зафиксировал название испанской буквы l, название буквы e (соответствующее ее произношению, близкому русскому «э») и слово «петля/силок» на юкатекском языке. Так появилось сочетание знаков «э-лэ-э-лэ». В кодексах майя слово «силок» записывалось знаками э и лэ, имевшимися в «алфавите». Слово «лэ» Ланда вначале назвал его по буквам, а затем и целиком: «элэ», и точно так же записал его индеец. Кнорозов путем скрупулезных подсчетов установил, что во всех трех известных рукописях майя содержится примерно 355 неповторяющихся знаков. Он начал поиск устойчивых групп знаков, которые передавали корни слов, а далее – регулярно связанные с ними переменные группы знаков, которые соответствовали грамматическим показателям – частицам, аффиксам и т. д. Структуру иероглифического текста можно было сопоставлять с грамматическими показателями текстов майя XVI–XVII веков, записанных латиницей. Кнорозов решил, что если рукописи майя происходили с Юкатана, и рукопись Ланды и сохранившиеся словари фиксировали юкатекский язык, то и материалы дешифровки будут основываться на этом языке. Каждое сочетание приходилось прослеживать по всем рукописям и имеющимся репродукциям эпиграфических надписей майя. Были и ошибки писцов. Но в конце концов Кнорозову удалось разбить все имеющиеся сочетания иероглифов на группы, в каждую из которых входили иероглифы с одинаковыми устойчивыми знаками и различными переменными. В таблицы были сведены корни с одинаковыми грамматическими показателями, расположенными перед или после корневого знака. Метод был назван методом «позиционной статистики», поскольку изучалась частота знаков, занимающих определенную позицию во фразе. Он также позволял проанализировать порядок слов в предложениях иероглифического языка. При синтаксическом анализе выяснилось, что на втором и третьем месте предложений всех типов находятся иероглифы, не имевшие в своем составе переменных знаков. Кнорозов предположил, что они обозначали подлежащее. Напротив, на первом месте в предложениях почти всех типов находились иероглифы с наибольшим количеством переменных знаков, и можно было предположить, что это – глагольное сказуемое. Но статистика показала, что иероглифы сказуемого образуют две группы с разными грамматическими показателями. В одной группе после сказуемого сразу следовало подлежащее, во второй подлежащее переходило на третье место, а ему предшествовали дополнительные знаки. По аналогии с грамматикой рукописей XVI–XVII веков было сделано заключение о существовании непереходных и переходных глаголов, требующих дополнения. Точно так же Кнорозов проанализировал структуру текстов майя, записанных латиницей, и смог приступить к фонетическому чтению текстов и наращиванию количества читаемых знаков. Структурный анализ еще не означал чтения, так как грамматические показатели могли читаться совершенно иначе. Для проверки нужен был метод перекрестного чтения. Например, если предлог, произносившийся в XVI веке как «ти», действительно имел такое чтение, то его можно было использовать для прочтения слов, в которых этот знак использовался для записи корневой части слова, а не грамматического показателя, поскольку он читается одинаково во всех позициях. Но для окончательного установления чтения необходимо было наличие не менее двух разных слов, использующих данный знак. В книге «Иероглифические рукописи майя» Кнорозов сделал полный перевод четырех сохранившихся кодексов майя. А еще в 1962 году канадский исследователь Дэвид Келли с успехом прочел имена правителей «по Кнорозову» на стелах в Чичен-Ице.

Кнорозов также пытался дешифровать рапануйское письмо ронго-ронго с острова Пасхи. Он пришел к выводу, что знаки острова Пасхи – протописьменность («примитивная иероглифика, в которой служебные части речи и аффиксы могли пропускаться»), расшифровку рапануйского письма так и не осуществил. В 1964 году под руководством Кнорозова была предпринята попытка дешифровки хараппского письма, известного в основном по печатям и их оттискам. Удалось надежно установить, что древний хараппский язык имел как минимум три падежа и три склонения, фиксируемых на письме. Удалось также выделить словообразовательные именные суффиксы. Эти данные предположительно свидетельствовали о близости хараппского языка дравидийским. Кнорозов определил письмо как морфемно-слоговое, предполагая, что отдельные знаки строго соответствуют конкретным грамматическим показателям. Поэтому был использован «ребусный метод», когда изображаемый знак интерпретировался через корни предполагаемых языков – потомков хараппского. Однако перекрестные чтения здесь практически отсутствовали, а доля фонетических подтверждений (слоговых написаний) оказалась ничтожна. Поэтому был сделан вывод, что хараппское письмо – морфемное, но дешифровать его пока не удалось.

Кнорозов является автором книг «Система письма древних майя» (1955), «Письменность индейцев майя» (1963), «Иероглифические рукописи майя» (1975), «Избранные труды» (2018) и др.

Американский лингвист и литературовед Дин Стодард Ворт родился 30 сентября 1927 года в Нью-Йорке. Он получил среднее образование в Академии Филлипса в Эксетере (штат Нью-Гэмпшир), а высшее – в Дартмутском колледже (Гановер, штат Нью-Гэмпшир). Ворт изучал славистику в Национальной школе восточных языков Сорбонны и в Высшей практической школе, а также в Гарвардском университете. Он получил степень магистра и доктора философии в Гарварде соответственно в 1953 и в 1956 годах по специальности «Славянские языки и литературы». После получения докторской степени Ворт преподавателем на славянском факультете Гарварда и научным сотрудником в Гарвардском русском исследовательском центре. В 1957–1995 годах он преподавал в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе на факультете славянских, восточноевропейских и евразийских языков и культур, став в 1965 году полным профессором, а в 1978 году – профессором высшего уровня. После 1995 года Ворт был Professor Emeritus. Ученый несколько раз занимал посты заведующего кафедрой славянских языков и председателя консультативного комитета Центра российских и восточноевропейских исследований Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Он был главным редактором журнала The International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. Ворт также читал лекции в Гарвардском, Йельском, Оксфордском, Лондонском, Гейдельбергском, Берлинском, Венском и Стокгольмском университетах. Дин Стодард Ворт умер 29 февраля 2016 года в Литице, округ Ланкастер, штат Пенсильвания, и был похоронен на кладбище в Плимуте, штат Массачусетс, на семейном участке. В марте 1994 года он был избран иностранным членом Российской академии наук. Ворт возглавлял Международный комитет славистов. Он был удостоен премии Американской ассоциации преподавателей славянских и восточноевропейских языков (1992). Ученый получил стипендию Гуггенхайма в 1963 году.

Ворт внес вклад в описание современной русской морфологии и особенно морфонологии. Он занимался в том числе анализом явлений усечения и нулевой аффиксации, т. е. случаев, когда суффикс не выражен звуками и буквами на письме, но передает определенное грамматическое значение. Ворт является автором «Русского словообразовательного словаря» (1970, в соавторстве), который был одним из первых словообразовательных словарей русского языка. Ученый составлял библиографии работ по славистике и оказывал поддержку не признаваемым в СССР филологам и писателям в 1960–1980‐х годах. Ворт был личным другом известного поэта-переводчика, специалиста по немецкой литературе Константина Петровича Богатырева (1925–1976). Ученый исследовал лексику и поэтику «Слова о полку Игореве» и других памятников древнерусской литературы. Он рассматривал «Слово» как развернутое лирическое стихотворение, создатель которого практически игнорировал реальные время, а пространство и реальность представлял лишь короткими вспышками, перемежая их длительными погружениями в иные пространства и времена. Ворт полагал: «В центре этой сложной коммуникативной системы, связывающей старое и новое, друга и врага, человека и природу, находится сам безымянный автор. Если он не комментирует события напрямую, то слушает и интерпретирует их, и общим результатом сообщений, которые он посылает и принимает, становится его собственное, личное восприятие страны и эпохи». Он подчеркивал «неэпичность» «Слова» и отмечал, что оно в шесть раз короче самого краткого из известных эпосов («Песнь о моем Сиде», начало XIII века) и что в нем ослаблена фабула: «…неосведомленный слушатель или читатель вряд ли мог бы догадаться из одного только Слова, что случилось в апреле – мае 1185 года, и где это случилось, и почему… лишь десятая часть стихов Слова посвящена описанию исторических событий… Действительный ход событий в Слове… видится как будто в кинематографических проблесках, изредка сверкающих на фоне длительных разнообразнейших авторских «отступлений», составляющих 90 % всего Слова и потому могущих быть названными «композиционной сутью произведения»… автор Слова сочинял не эпос, а что-то другое». Вместе с Р.О. Якобсоном он опубликовал критическое издание текста «Задонщины». Ворт также занимался русской и сербской народной поэзией. В 1960‐х годах ученый опубликовал ряд работ по ительменскому языку, где, в частности, выражал сомнение в генетическом родстве между ительменским и языками чукотско-корякской группы. Он издал ительменские тексты, собранные российским этнографом Владимиром Ильичом Иохельсоном (1855–1937), и словарь одного из ительменских диалектов. Уорт является автором 7 книг, в том числе «О структуре и истории русского языка» (On the Structure and History of Russian) (1977) и «Очерки по русской филологии» (2006).

Советский и российский филолог Владимир Николаевич Топоров родился 5 июля 1928 года в Москве. Его отец происходил из крестьянской семьи, жившей в Коврове Владимирской губернии. Мать была москвичкой. Он окончил филологический факультет (1951) и аспирантуру МГУ (1954). Топоров был младшим и старшим научным сотрудником (1954–1961), ведущим научным сотрудником, заведующим сектором структурной типологии, главным научным сотрудником Института славяноведения и балканистики (1961–2005). В последние годы жизни он также являлся сотрудником Института высших гуманитарных исследований РГГУ. В 1988 году ученый стал доктором филологических наук без защиты диссертации, в 1990 году – действительным членом АН СССР и в 1991 году – действительным членом РАН. Владимир Николаевич Топоров скончался 5 декабря 2005 года в Москве и был похоронен на Пятницком кладбище. Он был лауреатом Государственной премии (1990) за участие в работе над энциклопедией «Мифы народов мира», но в знак протеста против трагических событий в Вильнюсе 13 января 1991 года, когда попытка группы «Альфа» КГБ установить контроль над телецентром привела к жертвам среди мирного населения, от премии отказался. Топоров также был удостоен премии А.И. Солженицына (1998) «за исследования энциклопедического охвата в области русской духовной культуры, отечественной и мировой литературы, соединяющие тонкость специального анализа с объемностью человеческого содержания; за плодотворный опыт служения филологии национальному самопознанию в свете христианской традиции» и премии имени Андрея Белого (2003) «за обнаружение и расшифровку зыбкого петербургского палимпсеста в книге «Петербургский текст русской литературы», за революционные методологические достижения, не отлившиеся в догму». Ученый был награжден Орденом Почета (1997), литовским орденом великого князя Литовского Гядиминаса (командорский крест) (1999), латышским орденом Трех звезд (2002) и Большой медалью Академии наук Латвии (2002). Он был членом Academia Europaea, International Semiotic Society, International Language Origin Society, International Philosophic Peirce Society и Семиотического общества США. Топоров был почетным членом Академии наук Латвии и доктором honoris causa Вильнюсского университета.

Топоров занимался сравнительно-историческим языкознанием, индоевропеистикой, индологией, славистикой, балтистикой, русистикой, топонимикой, проблемами поэтики, структурой текста, историей литературы, фольклором, религией и мифологией, культурологией, духовной культурой, семиотикой на материале индоевропейских этноязыковых традиций, особенно славянской (с акцентом на русской), а также балтийской, индоиранской и античной. Сопоставляя различные религиозные и мифологические символы, Топоров пришел к идее существования на раннем этапе истории человечества особой «эпохи мирового древа», обнаружив ее символику не только во всех мировых религиях, но и в древних мифологических системах, а также в шаманистских представлениях современных северных народов. Реконструировал балто-славянский языческий пантеон и мифологию. Подробно изучил этимологию прусского языка и мифологию пруссов, которая до этого была известна лишь по разрозненным сообщениям различных источников. Нашел прямое иранское соответствие былине о Святогоре, а также сходство древнеиндийского мифа о первочеловеке Пуруше с мотивами древнерусской «Голубиной книги». Топоров предпринял первую попытку комплексного описания языка пали с помощью структурных методов и выполнил первый перевод (1960) на русский знаменитого буддийского трактата «Дхаммапада». Он возобновил научную серию Bibliotheca Buddhica, прерванную в 1938 году. Топоров занимался изучением финно-угорской и иранской топонимики на территории расселения восточных славян, историей святости в русской культуре. Ученый проследил происхождение этого феномена, исконное значение слова «святость» и роль мифопоэтического субстрата в формировании данного понятия. Топоров ввел понятие «петербургского текста» русской культуры. Совместно с Вяч. Вс. Ивановым он создал «теорию основного мифа», согласно которой основной сюжет индоевропейской мифологии – это сюжет борьбы Громовержца со Змеем. Топоров первым целиком перевел на русский язык и ввел в обращение важнейший текст палийского канона тхеравады – Дхаммападу (423 афоризма Будды) (1960). Он изучал творчество Анны Ахматовой, Александра Блока, Василия Жуковского, Николая Карамзина, Александра Пушкина, Федора Достоевского и др. Ученый утверждал: «Когда писатель уходит из мира сего, он теряет, в некотором смысле, право собственности на свой текст. Он живет в интерпретации читателей, которые не имеют возможности обратиться к писателю и узнать, чтo он имел в виду. Ведь совершенно ясно, что в одном тексте, особенно в большом, существует целый ряд текстов (они в нем скрыты), и читатель не может быть настолько внимательным, чтобы оставлять единственный вариант и отбрасывать от себя все иные варианты толкования того или иного момента, той или иной фигуры, того или иного языкового положения… У нас остается свобода собственного понимания: некоторые из этих «пониманий» можно сразу отвергнуть, приведя контраргументы. Однако в очень большом количестве случаев такой возможности нет. Поэтому, мне кажется, очень полезно привлечь внимание к тому, что в одном тексте на самом деле мы находим напластование разных текстов, допускающих различные толкования, и кроме автора, находящегося в небытии, нам никто не может открыть единственно верное из них… Высокая литература живет тем, что открывает, если не каждому поколению, то каждой эпохе, нечто свое. В этом свойстве художественного текста заключается его мощь. Он живет уже не в том, кто породил его и кто ушел из этого мира, а в сознании читателей…» Топоров является автором более 1700 научных работ, в том числе книг «Санскрит» (соавтор Вяч. Вс. Иванов) (1960), «Локатив в славянских языках» (1961), «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья» (соавтор О.Н. Трубачев) (1962), «Исследования в области славянских древностей: Лексические и фразеологические вопросы реконструкции текстов» (соавтор Вяч. Вс. Иванов) (1974), «Прусский язык» (т. 1–5, 1975–1989, издание не завершено), «Ахматова и Блок: (К проблеме построения поэтического диалога: «блоковский» текст Ахматовой)» (1981), «Неомифологизм в русской литературе начала XX века: Роман А.А. Кондратьева «На берегах Ярыни» (1990), «Пушкин и Голдсмит в контексте русской Goldsmithian’ы: (к постановке вопроса)» (1992), «Эней – человек судьбы: (к «средиземноморской» персонологии). Ч. 1» (1993), «О мифопоэтическом пространстве: Избранные статьи» (1994), «Бедная Лиза» Карамзина: Опыт прочтения: К двухсотлетию со дня выхода в свет» (1995), «Святость и святые в русской духовной культуре» в 2 томах (1995–1998), «О «блоковском слое» в романе А. Белого «Серебряный голубь» (1996), «Предыстория литературы у славян: Опыт реконструкции: Введение к курсу истории славянских литератур» (1998), «Странный Тургенев: Четыре главы» (1998), «Петербургский текст русской литературы» (2003), «Из истории петербургского аполлинизма: его золотые дни и крушение» (2004), «Исследования по этимологии и семантике» в 4 томах (2004–2010), «Мировое дерево: Универсальные знаковые комплексы» в 2 томах (2010) и др.

Советский и российский литературовед Сергей Георгиевич Бочаров родился 10 мая 1929 года в Москве. В 1952 году он окончил филологический факультет, а в 1955 – аспирантуру филологического факультета МГУ. В 1956 году Бочаров защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата филологических наук «Психологический анализ в сатире». С 1956 года ученый являлся научным сотрудником Отдела теории литературы ИМЛИ АН СССР, после 1991 года – ведущим научным сотрудником. Сергей Георгиевич Бочаров умер 6 марта 2017 года в Москве и был похоронен на Митинском кладбище. Он был лауреатом премии фонда «Литературная мысль» (1995), премии журнала «Новый мир» (1999), первым лауреатом Новой Пушкинской премии (2006), лауреатом Литературной премии Александра Солженицына (2007). Бочаров был членом Союза писателей с 1968 года.

Бочаров занимался творчеством Александра Пушкина, Евгения Баратынского, Льва Толстого, Николая Гоголя, Федора Достоевского, Андрея Платонова, Константина Леонтьева, Владислава Ходасевича и др., а также написал литературно-научные мемуары о М.М. Бахтине, одном из первооткрывателей философии которого он стал. Литературовед А.В. Марков так охарактеризовал вклад Бочарова в изучение наследия Бахтина: «Один из первооткрывателей философии М.М. Бахтина, Бочаров понял «большое время», о котором говорил Бахтин, не просто как преодоление предрассудков эпох, даже не как свободное суждение о действительном содержании жизненного мира, но как время, в котором мир успевает сказать о себе. Это может быть очень индивидуальный мир, мирная жизнь частного человека, или мир великого писателя, или мир собеседования, или мир слова, открытого «городу и миру», – всякий такой мир должен успеть сказать о себе, не будучи заглушен насилием поспешных выводов. Это не эпохальные миры «литературных изгнанников», по Розанову, а скорее размышления вернувшихся из изгнания». Бочаров утверждал: «Сюжетом презрения русская литература готовила материалы для исторического прогноза на близкое будущее. К вопросу о тех неразрешимых противоречиях человеческой природы, поименованных Инквизитором, в конечном счете сводилось главное все. Историософия сводилась к антропологии. Человек оценивался заново на пороге XX века, и ожидания были немалые. «Человек весь пришел в движение, весь дух, вся душа, все тело захвачены вихревыми движениями; в этом вихре революций политических и социальных, имеющих космические соответствия, формируется новый человек», – декламировал в 1919 году Александр Блок. В ответ мы имеем в итоге нашего века осадок от вихревого движения в виде русского советского человека как человеческой породы действительно исторически новой; каноническое в советское время сочетание «русский советский», видимо, надо признать исторически точным (что не означает, что русский человек растворился в советском или неразличимо с ним слился; нет, русский человек сохранился на наше русское будущее, но в некрасивом симбиозе – во многом и до сих пор – с образовавшимся за почти столетие человеком советским). В ответ мы имеем все те же и так же по-прежнему неразрешимые исторические противоречия человеческой природы («до Нового Иерусалима», разумеется, неразрешимые – вспомним Раскольникова). В ответ мы имеем неслыханные во всей прошедшей истории ужасы века, необъяснимые вне привлечения к пониманию той категории презрения к человеку и человечеству, к которой недаром так приковалось внимание наших умов с начала уже позапрошлого века как к явлению исторически новому, несмотря на его как будто вневременной характер; имеем практическую реализацию в размерах неслыханных формулы Достоевского из черновых тетрадей: «власть и право презрения». Ученый так определял профессию филолога: «Нескромно буду утверждать, что филолог – это писатель, и если он не работает с собственным словом, то и исследуемое литературное слово ему не откроется; может быть, он и литературовед, но он не филолог…. Филологическое дело – занятие личное, как писательство. Согласимся, что наша филологическая история имеет своих художников (художников слова!), и они-то определяют ее лицо». Он считал, что филологическое исследование должно быть «продолжением самой литературы, необходимым ей для самопонимания». Бочаров отмечал: «В современном литературоведении все чаще разбор отдельного произведения становится задачей методологической. Особенное значение приобретает самый подход к произведению: как подойти к нему, чтобы оно раскрывалось в исследовании? – ибо при ложном, неадекватном подходе произведение закрывается и исследователь получает лишь мнимые решения. Очевидно при этом, что в разных случаях подход не может быть единообразным. В настоящей статье рассматривается произведение, в котором особую роль играет универсально значащее слово, охватывающее широкий круг содержания и как бы основополагающее для произведения в целом. Таким словом является «мир» в «Войне и мире» Толстого. Русское слово «мир», как известно, чрезвычайно богато значениями. Совершенно неповторимым образом смысловая емкость этого слова соединяется с широтой содержания книги Толстого. На этом слове немалое строится во внутренней организации книги; наблюдение этого слова в толстовском тексте, кажется, позволяет ориентироваться в структуре книги, размыкает ее с определенной существенной стороны. В поворотах значений толстовского «мира» в тексте нам открываются внутренние членения в структуре «Войны и мира». Но очевидно, что этот метод проникновения в произведение через слово, которому в тексте принадлежит особая роль, – этот метод не окажется подходящим в других случаях (уже для других произведений Толстого, где подобного слова нет)». Бочаров является автором более 400 научных статей и публикаций, в том числе книг «Роман Л. Толстого «Война и мир» (1963), «Поэтика Пушкина. Очерки» (1974), «О художественных мирах. Сервантес, Пушкин, Баратынский, Гоголь, Достоевский, Толстой, Платонов» (1985), «Сюжеты русской литературы» (1999), «Филологические сюжеты» (2007), «Генетическая память литературы» (2012), «Вещество существования» (2014) и др.

Итальянский литературовед и переводчик-славист, историк русской литературы, научной и общественной мысли Витторио Страда, которого называли «отцом итальянской славистики», родился 31 мая 1929 года в Милане в состоятельной буржуазной семье. Он учился в гимназии в Монце (ныне – пригород Милана). После Второй мировой войны Страда окончил лицей и поступил на философский факультет Миланского университета. Там Витторио считал себя марксистом-ленинцем, но критиковал ленинские работы «Материализм и эмпириокритицизм» и «Партийная организация и партийная литература». Дипломная работа Страды называлась «Материалистическая теория познания у Карла Маркса». Ученый самостоятельно выучил русский язык, общаясь с жившими в Милане русскими эмигрантами. В 1955 году он перевел на итальянский язык повесть Виктора Некрасова «В родном городе». В 1956 году, еще будучи студентом, Страда начал работать в журнале Il Contemporaneo. В одной из статей он писал о самоубийстве Александра Фадеева, генерального секретаря Союза писателей, противопоставляя образ молодого революционера – автора неплохого романа «Разгром» и сталинского бюрократа, в которого Фадеев превратился, проводя губительную для творчества советских писателей политику, что поставило на нем крест как на писателе. В 1956 году на волне критики культа личности Сталина Страда вступил в итальянскую компартию, но вышел из нее в 1968 году после ввода советских войск в Чехословакию. В 1957 году в рамках VI Всемирного фестиваля молодежи в Москве Страда впервые посетил СССР, где подружился с советскими поэтами Евгением Евтушенко, Беллой Ахмадулиной, Андреем Вознесенским, Борисом Слуцким и с Николаем Заболоцким. В 1957 году Страда написал для журнала Il Contemporaneo большую статью, посвященную Пастернаку. Статью эту перевели в Иностранной комиссии Союза писателей СССР специально для Пастернака. Тот статью одобрил и пригласил Страду и редактора Il Contemporaneo к себе на дачу в Переделкино в августе 1957 года. Выбрав момент, когда они остались наедине, Пастернак сказал Страде: «Витторио, вы должны знать. Вчера я был в СП, где состоялась жуткая сцена: Сурков кричал на меня, ругался и заставил отправить Фельтринелли (итальянскому издателю. – Б.С.) телеграмму с просьбой задержать публикацию «Доктора Живаго». Но я хочу, чтобы роман был напечатан, это – дело моей жизни. Поэтому вы должны сказать ему лично: телеграмма не имеет никакого значения, и если появятся новые, это значит, я отправил их под нажимом». Страда поручение выполнил, и «Доктор Живаго» вышел в свет. Окончив философский факультет Миланского университета, в 1958 году Страда по просьбе руководства итальянской компартии был принят в аспирантуру филологического факультета МГУ. Он имел возможность ездить по стране и в Киеве познакомился с Виктором Некрасовым. В 1961 году Страда вынужден был уйти из аспирантуры из-за обвинений в «ревизионизме». Научный руководитель Страды А.И. Метченко не допустил к защите его диссертацию «Политика ВКП(б) в области литературы в 30‐е годы», посвященную советским теоретико-литературным изысканиям 1920–1930‐х годов. Страда в диссертации критиковал политику ВКП(б) в сфере культуры и похвально отзывался об идеях формалистов В.Б. Шкловского и В.М. Жирмунского, с которыми тесно общался. В 1961 году Страда вернулся в Италию со своей русской женой, филологом Кларой Алексеевной Янович-Страда. Он публиковал в различных журналах статьи о русской литературе советского периода, собранные в 1964 году в книгу «Советская литература. 1953–1964» (Letteratura sovietica. 1953–1964). В начале 1964 года Страда устроил для Джулио Эйнауди (1912–1999), директора издательства Einaudi, встречу-интервью с Никитой Хрущевым и приехал вместе с Эйнауди в Москву. Их встреча с советским лидером состоялась 21 февраля 1964 года. Эйнауди подарил Хрущеву гигантский трюфель из пьемонтского города Альба и получил права на публикацию речей Хрущева о проблеме мирного сосуществования. Гриб Хрущеву очень понравился. Тогда же Страда познакомился с писателем Всеволодом Кочетовым, который показался ему борцом за советскую коммунистическую идею. В 1964 году Страда переехал из Милана в Турин, чтобы работать в издательстве Einaudi в качестве консультанта по русской литературе. Под его редакцией в Италии были опубликованы произведения русских классиков, политических мыслителей от Герцена и Ленина до Троцкого и Сергея Трубецкого, книги советских писателей – Василия Аксенова, Исаака Бабеля, Михаила Булгакова, Константина Вагинова, Юрия Домбровского, Юрия Казакова, Льва Лунца, Юрия Олеши, Александра Солженицына, Юрия Трифонова, Александра Чаянова, Евгения Шварца, труды представителей ОПОЯЗа, Владимира Проппа, Михаила Бахтина, Юрия Лотмана, Бориса Успенского и др. Сам Страда переводил поэзию Пастернака и Заболоцкого. Получив от вдовы Булгакова Е.С. Булгаковой полный текст романа «Мастер и Маргарита», Страда впервые опубликовал его в 1967 году без цензурных купюр и со своим предисловием. В июле 1966 года в Италии (в Турине и в лигурийской прибрежной деревне Вариготти) Страда принимает Кочетова, приехавшего в командировку. Писатели, «разгоряченные водкой», устроили «настоящую баталию, оставив всякую дипломатию». В конце спора Кочетов воскликнул: «Почему же ваш Тольятти ничего такого не говорил, когда бывал в Москве, а во всем соглашался с нами?» Страда кричал в ответ: «Попомните мое слово: придет время, и в Россию тоже придет свобода культуры, слова, наступит плюрализм. Я в этом уверен». Страда получил от Солженицына через одного из друзей рукопись романа «Раковый корпус», провез ее в чемодане через таможню в Италию, где она был издана в Einaudi с предисловием Страды. Весной 1968 года у Страды в московском аэропорту Шереметьево на таможне изъяли записи беседы Льва Копелева с секретарем Союза писателей Ю.Н. Верченко, а также открытое письмо Солженицына против публикации на Западе своего романа «Раковый корпус». Страда провел тогда сутки под арестом, а роман Солженицына вышел в 1969 году по-итальянски с его предисловием. После ареста последовал разрыв Витторио Страды с советскими коммунистами, и ему в течение 20 лет не давали визу в СССР. Исключение было сделано только в 1977 и 1979 годах из-за угрозы бойкота издательством Einaudi Московской книжной выставки-ярмарки. Свободно ездить в СССР Страда смог только после начала горбачевской перестройки. Осенью 1969 года Кочетов в романе «Чего же ты хочешь?», опубликованном в журнале «Октябрь», изобразил Страду в образе малосимпатичного Бенито Спада. В 1970 году роман Кочетова вышел в итальянском издании с издевательским предисловием Страды. В том же году Страда ушел из издательства Einaudi из-за своего отрицательного отношения к культурной революции в Китае и ультралевых движений на Западе и в 1970–1992 годах был заведующим кафедрой русского языка и литературы Венецианского университета. В 1992–1996 годах он являлся директором Итальянского института культуры в Москве. После этого он вплоть до 2003 года вновь преподавал в Венецианском университете. Витторио Страда скончался 30 апреля 2018 года в Венеции и был похоронен на кладбище Сан-Микеле. Он был удостоен премии А.Д. Сахарова (1982), премии фонда имени Д.С. Лихачева (2008) и премии Международного культурного фестиваля «Русский Рим» в номинации «Переводческая деятельность» (2017).

Страда крайне негативно относился к большевикам: «Я не думаю, что большевики были для России благодеянием. Наоборот, исторический вред, нанесенный России ленинско-сталинской властью, помимо многомиллионных жертв, огромен. Моя вера в Россию, в ее великие творческие способности такова, что я не сомневаюсь, что без Ленина и Сталина и их наследников эта необыкновенная страна достигла бы лучших результатов, несмотря на объективные трудности, следуя по своему русскому и вместе с тем европейскому пути, на который встала во второй половине XIX и начале XX века». Он считал, что литературный процесс в современной России характеризуется исчезновением всех табу, чрезвычайно большой ролью переводов западной прозы, приспособлением издательской деятельности к условиям рынка и включением ее в более сложный рынок масс-медиа в целом. Следствием этих изменений является «конец литературоцентризма, имевший место в России намного позже в сравнении с западным миром и ощущаемый как утрата литераторами старого стиля». Этот процесс оценивался Страдой весьма позитивно, так как «он свидетельствует об эмансипации литературы и общества и служит знаком модернизации русской культуры, которая не навязывает более литературе функций, принадлежащих политике, религии, истории, социологии и пр.». Страда был убежден, что «литература дает не только удовольствие от чтения хороших книг. Благодаря литературе закладываются основы общей культуры, она нужна не только в школе, литературно образовываться должны и старшие поколения». Страда является автором книг «Традиция и революция в русской литературе» (Tradisione e rivoluzione nella letteratura russa) (1969, 1980), «Гоголь, Горький, Чехов» (Gogol, Gorki, Cechov) (1973), «СССР-Россия. Литература и история между прошедшим и настоящим» (URSS-Russia. Letteratura e storia tra passato e presente) (1985), «Символ и история. Аспекты и проблемы России XX века» (Simbolo e storia. Aspetti e problemi del Novecento russo) (1991), «Встреча с Пастернаком» (Incontro con Pasternak) (Napoli, 1990), «Русский вопрос. Идентичность и судьба» (La questione russa. Identita e destine, (1991), «Другая революция» (L’altra rivoluzione) (1994) (эта книга посвящена «каприйской школе» и «богостроительству»), «Самокритичный автопортрет. Археология Октябрьской революции» (Autontratto autocritico. Archeologia della rivoluzione d’Ottobre) (2004), «ЕвроРоссия. Литература и культура от Петра Великого до революции» (EuroRussia. Letteratura e cultura da Pietro il Grande alia rivoluzione) (2005), «Революция раскрыта: новое прочтение октября 1917» (La rivoluzione svelata: una lettura nuova dell’ottobre 1917) (2007), «Россия и революция. Октябрь 1917: «другая» перспектива» (Russia e rivoluzione. Ottobre 1917: un’«altra» prospettiva) (2007), «Этика террора: от Федора Достоевского до Томаса Манна» (Etica del terrore: da Fëdor Dostoevskij a Thomas Mann) (2008), «Ленин, Сталин, Путин: Исследования коммунизма и посткоммунизма» (Lenin, Stalin, Putin: studi su comunismo e postcomunismo) (2011), «Европа: Россия как граница» (Europe: la Russia come frontier) (2014), «Империя и революция») (Impero e rivoluzione) (2017), «Обязанность убивать» (Il dovere di uccidere) (2018) и др.

Советский и российский литературовед, специалист по русской литературе и критике XIX века и по творчеству Николая Гоголя, Юрий Владимирович Манн родился 9 июня 1929 года в Москве в еврейской семье. Его отец был инженером-экономистом, а мать – машинисткой-стенографисткой. Манн учился в 281‐й школе, которую окончил с золотой медалью и в 1947 году поступил на филологический факультет МГУ, который окончил в 1952 году. В дальнейшем Манн работал учителем в школе и редактором в журнале «Советская литература на иностранных языках». В 1964 году ученый защитил кандидатскую диссертацию по теме «Творческий метод Белинского». В 1965–2022 годах ученый был научным сотрудником Института мировой литературы (ИМЛИ) РАН, в последние годы – главным научным сотрудником. В 1973 году Манн стал доктором филологических наук после защиты в Ленинградском университете диссертации на тему «Реализм Гоголя и проблемы гротеска». С 1991 года Манн являлся профессором Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ), в 1997 году получил звание профессора. Юрий Владимирович Манн умер 4 февраля 2022 года в Москве и был похоронен на Леоновском кладбище. Он был лауреатом премии А.М. Шанявского (2008) и премии Гоголя в Италии (2009). Манн был действительным членом Российской академии естественных наук (1996) и Заслуженным профессором РГГУ (2008).

Манн заложил основы структурного изучения общей поэтики Гоголя, ввел в научный оборот понятие миражной интриги, проанализировал игровую структуру комедийных образов Гоголя, написал творческую историю «Ревизора» и «Мертвых душ», создал научную биографию Гоголя. Манн с 1988 года был главным редактором академического Полного собрания сочинений и писем Н.В. Гоголя в 23 томах. Манн является автором более 200 научных работ, в том числе книг «Комедия Гоголя «Ревизор» (1966), «О гротеске в литературе» (1966), «Поэтика русского романтизма» (1976), «Поэтика Гоголя» (1978, 1988), «В поисках живой души: «Мертвые души»: Писатель – критика – читатель» (1984, 1987), «Семья Аксаковых» (1992), «Сквозь видный миру смех… Жизнь Н.В. Гоголя» (1994), «Русская философская эстетика» (1998), «Русская литература XIX века. Эпоха романтизма» (2001), «Творчество Гоголя. Смысл и форма» (2007), «Тургенев и другие» (2008), «Память – счастье, как и память – боль… Воспоминания, документы, письма» (2011), «Гоголь. Книга первая. Начало: 1809–1835» (1994, 2012), «Гоголь. Книга вторая. На вершине: 1835–1845» (1994, 2012), «Гоголь. Труды и дни, 1809–1845» (2004), «Гоголь. Книга третья. Завершение пути: 1845–1852» (2009, 2013), «Из ХХ века в век XXI» (2020) и др.

Советский, российский и американский лингвист, переводчик, семиотик и культурный антрополог Вячеслав Всеволодович Иванов родился 21 августа 1929 года в Москве в семье писателя Всеволода Вячеславовича Иванова (1895–1963) и актрисы, переводчицы и мемуаристки Тамары Владимировны Ивановой (Кашириной) (1900–1995). В детстве он болел костным туберкулезом и поэтому получил домашнее образование. В 1941–1943 годах Иванов находился в эвакуации в Ташкенте. В 1946 году он окончил школу, а в 1951 году – романо-германское отделение филологического факультета Московского государственного университета. В 1955 году получил степень доктора филологических наук при защите на филологическом факультете МГУ кандидатской диссертации «Индоевропейские корни в клинописном хеттском языке и особенности их структуры», но не был утвержден в степени доктора ВАКом. Иванов повторно получил степень доктора в 1978 году в Вильнюсском университете за работу «Отражение в балтийском и славянском двух серий индоевропейских глагольных форм». В 1956–1958 годах он руководил семинаром по математической лингвистике МГУ и преподавал на кафедре сравнительно-исторического языкознания филологического факультета. В 1957–1959 годах Иванов являлся заместителем главного редактора журнала «Вопросы языкознания». В 1958 году ученый был уволен из МГУ за несогласие с осуждением романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» и популяризацию работ Р.О. Якобсона. Решение об увольнении было официально отменено как ошибочное в 1988 году. В 1959–1961 годах Иванов работал заведующим группой машинного перевода Института точной механики и вычислительной техники и председателем лингвистической секции Научного совета по кибернетике АН СССР. В 1961–1989 годах он был заведующим сектором структурной типологии Института славяноведения и балканистики АН СССР и одновременно читал лекции на Высших курсах сценаристов и режиссеров. В 1990–1993 годах ученый являлся директором Библиотеки иностранной литературы, а в 1990–1995 годах – первым заведующим кафедрой истории и теории мировой культуры МГУ. С 1992 года Иванов состоял директором Института мировой культуры МГУ. В 2000 году он был избран академиком РАН по Отделению литературы и языка. С 2003 года ученый был директором Русской антропологической школы РГГУ. В 2010–2015 годах Иванов стал одним из основателей и председателем Попечительского совета Фонда фундаментальных лингвистических исследований. В 1989 году ученый был избран народным депутатом СССР от Академии наук СССР, но вскоре после этого эмигрировал в США, где в 1989–2001 годах являлся профессором профессор Стэнфордского университета на кафедре славянских языков и литератур, а в 1992–2015 годах был профессором кафедры славянских языков и литератур и Программы индоевропейских исследований Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. С 2015 года Иванов был professor emeritus. В 1993 году он был избран действительным членом Американской академии искусств и наук. Вячеслав Всеволодович Иванов умер 7 октября 2017 года в Лос-Анджелесе, штат Калифорния. Тело было кремировано, а урна с прахом захоронена на Новодевичьем кладбище. Иванов был лауреатом Ленинской премии (1988) за книгу «Индоевропейский язык и индоевропейцы» (в соавторстве с Т.В. Гамкрелидзе), Государственной премии СССР (1991) за двухтомник «Мифы народов мира» (в соавторстве) и премии Пастернака (2002). Он состоял членом Американской философской ассоциации (1994), совета ученых Центра Клюге Библиотеки Конгресса, членом Британской академии (1977), Академии наук Латвии (1993), Хорватской академии наук и искусств и почетным членом Американского лингвистического общества (1967). Иванов был награжден орденом Дружбы и орденом Великого князя Литовского Гядиминаса.

Иванов занимался исторической и сравнительной лингвистикой, в первую очередь индоевропейских языков, психолингвистикой, семиотикой, математической лингвистикой, литературоведением, историей культуры и антропологией. Совместно с Т.В. Гамкрелидзе в двухтомнике «Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультур» он исследовал грамматику и лексику гипотетического языка-предка всех индоевропейских языков и наметил реконструкцию основных характеристик социальной организации, религии и материальной культуры протоиндоевропейцев. С опорой на археологические данные Иванов и Гамкрелидзе пытались решить вопрос о происхождении индоевропейцев и направлениях их миграций. Они выдвинули «армянскую гипотезу», согласно которой праиндоевропейский язык возник на Армянском нагорье и в районе озера Урмия. На основании всех нынешних и древних индоевропейских языков Иванов и Гамкрелидзе вычленили около 1500 корней первоначального языка (праязыка). С помощью этих слов они пытались реконструировать духовный мир праиндоевропейцев. Ученые разработали теорию индоевропейской фонетической системы, т. н. глотталическую теорию, согласно которой у протоиндоевропейцев были эжективные или иные непульмональные остановки, *p' *t' *k' вместо простых звонких *b *d *g, как предполагают обычные протоиндоевропейские фонологические реконструкции. Вместе с В.Н. Топоровым Иванов создал «теорию основного мифа», согласно которой основной сюжет индоевропейской мифологии – это сюжет борьбы Громовержца со Змеем. Иванов утверждал: «Я совсем не полиглот, хотя говорю на всех европейских языках. Читать могу на ста. Но это не так сложно». Ученый опубликовал переводы с 18 языков. Иванов полагал: «С точки зрения биологической эволюции вычислительные машины являются продолжением функций молодого – левого полушария мозга. Те свойства, которые характеризуют это полушарие в отличие от правого, в вычислительных машинах, оперирующих с дискретными последовательностями символов, доведены до крайнего своего выражения. Для человека назвать (с помощью левого полушария) то, что он иногда смутно воспринимает (правым полушарием), уже значит осознать этот смутный образ. Но для вычислительных машин и человеческие слова могут оказаться столь же смутными. Поэтому сравнение машин с левым полушарием позволяет лучше понять некоторые его особенности и в то же время задуматься над свойствами правого полушария, моделирование которых сулило бы переворот в кибернетической теории и в практике построения вычислительных машин. Если правое полушарие мозга с раннего детства связывает человека с внешним миром, то левое облегчает ему быстрое вхождение в то общество, в котором он живет. Более того, левое полушарие можно в известной мере считать представителем этого общества в нейропсихологической структуре личности. В этом полушарии закреплен родной язык человека и его внутренняя (интериоризованная – введенная внутрь) словесная речь, на этом языке основанная». Иванов был автором почти 1500 научных работ, в том числе книг «Труды по этимологии индоевропейских и древнепереднеазиатских языков. Т. 1. Индоевропейские корни в хеттском языке» (2007) (кандидатская диссертация 1955 года), «Санскрит» (в соавторстве с В.Н. Топоровым) (1960), «Хеттский язык» (1963, 2001), «Общеиндоевропейская, праславянская и анатолийская языковые системы: сравнительно-типологические очерки» (1965), «Славянские языковые моделирующие семиотические системы: (Древний период)» (в соавторстве с В.Н. Топоровым) (1965), «Исследования в области славянских древностей (лексические и фразеологические вопросы реконструкции текстов)» (в соавторстве с В.Н. Топоровым) (1974), «Очерки по истории семиотики в СССР» (1976), «Чет и нечет: асимметрия мозга и знаковых систем» (1978, 1990), «Славянский, балтийский и раннебалканский глагол: индоевропейские истоки» (1981), «История славянских и балканских названий металлов» (1983), «Индоевропейский язык и индоевропейцы: Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры» в 2 томах (в соавторстве с Т.В. Гамкрелидзе) (1984, 1998), «Взгляд на русский роман в 1992 году» (1993), «Русская цивилизация» (Russian Civilization) (1994), «Архив Русской православной церкви Аляски, Алеутских и Курильских островов (1794–1912): попытка создания мультисемиотического общества» (The archives of the Russian Orthodox Church of Alaska, Aleutian and Kuril Islands (1794–1912): An attempt at a multisemiotic society) (1996), «Русская православная церковь Аляски и Алеутских островов и ее отношение к традициям коренных американцев – попытка создания мультикультурного общества, 1794–1912» (The Russian orthodox church of Alaska and the Aleutian Islands and its relation to native American traditions – an attempt at a multicultural society, 1794–1912) (1997), «Хлебников и наука» (Хлебников и наука) (2003), «Лингвистика третьего тысячелетия» (2004), «Наука о человеке: введение в современную антропологию» (2004), «Дуальные структуры в антропологии: курс лекций» (2008), «От буквы и слога к иероглифу: системы письма в пространстве и времени» (2013), «Избранные труды по семиотике и истории культуры» в 7 томах (1999–2010) и др.

Грузинский лингвист, востоковед и индоевропеист Тамаз Валерианович Гамкрелидзе родился 23 октября 1929 года в Кутаиси в семье служащего. В 1947 году он поступил и в 1952 году окончил факультет востоковедения Тбилисского университета и в 1956 году защитил кандидатскую диссертацию «Неиндоевропейские элементы хеттского (неситского) языка». В 1953–1960 годах Гамкрелидзе работал в Институте языкознания АН Грузии, в 1957 году стал старшим научным сотрудником. С 1960 по 2008 год он являлся заведующим кафедрой структурной и прикладной лингвистики (с 1999 года – общей и прикладной лингвистики) Тбилисского университета. В 1963 году ученый защитил докторскую диссертацию на тему «Хеттский язык и ларингальная теория», а в 1964 году получил звание профессора. Гамкрелидзе являлся заведующим отделом древневосточных языков Института востоковедения АН Грузии в 1960–1973 годах и директором Института востоковедения АН Грузии в 1973–2000 годах. С 1974 года он был действительным членом, в 2003–2005 годах – академиком-секретарем отделения языка и литературы и в 2005–2013 годах – президентом Грузинской академии наук. Гамкрелидзе также состоял с 15 марта 1979 года членом-корреспондентом, а с 26 декабря 1984 года – академиком АН СССР по отделению литературы и языка. В 1991 году он был ректором Тбилисского университета. В 1984–1989 годах ученый был депутатом Совета национальностей Верховного Совета СССР от Аджарской АССР, а в 1990–1991 годах – депутатом Верховного Совета Грузии и членом парламента Грузии в 1992–2004 годах. Тамаз Валерианович Гамкрелидзе скончался 10 февраля 2021 года в Тбилиси. Он был иностранным членом Национальной академии наук США (2006), Американской академии наук и искусств (1978), Академии наук Латвии, членом-корреспондентом Британской академии наук (1979), членом-корреспондентом Австрийской академии наук (1983), иностранным членом Саксонской академии наук (1988), Венгерской академии наук (2007), членом Европейской академии. Гамкрелидзе также являлся почетным доктором (Doctor honoris causa) Боннского и Чикагского университетов и почетным членом Американского лингвистического общества (1971). Он состоял президентом Европейского лингвистического общества в 1986–1987 годах. В 2000 году Гамкрелидзе стал почетным гражданином Тбилиси. Он был награжден орденом Дружбы и грузинским орденом Чести. Гамкрелидзе являлся лауреатом Ленинской премии (1988).

Гамкрелидзе занимался индоевропейской лингвистикой, древними языками, теоретической лингвистикой и картвелологией. Вместе с Вяч. Вс. Ивановым он выдвинул т. н. глоттальную теорию, согласно которой у протоиндоевропейцев были эжективные или иные непульмональные остановки, *p' *t' *k' вместо простых звонких *b *d *g, как предполагают обычные протоиндоевропейские фонологические реконструкции. Совместно с Вяч. Вс. Ивановым Гамкрелидзе в двухтомнике «Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультур» исследовал грамматику и лексику гипотетического языка-предка всех индоевропейских языков и наметил реконструкцию основных характеристик социальной организации, религии и материальной культуры протоиндоевропейцев. С опорой на археологические данные Иванов и Гамкрелидзе пытались решить вопрос о происхождении индоевропейцев и направлениях их миграций. Они выдвинули «армянскую гипотезу», согласно которой праиндоевропейский язык возник на Армянском нагорье и в районе озера Урмия. На основании всех нынешних и древних индоевропейских языков Иванов и Гамкрелидзе вычленили около 1500 корней первоначального языка (праязыка). С помощью этих слов они пытались реконструировать духовный мир праиндоевропейцев. Гамкрелидзе разработал принципиально новую концепцию сравнительной грамматики картвельских языков. Он разработал принципиально новую концепцию сравнительной грамматики картвельских языков. Гамкрелидзе занимался происхождением и развитием алфавитных систем письма, неиндоевропейскими и несемитскими («азианическими») языками древней Передней Азии. В области теоретического языкознания ученый исследовал природу языкового знака и структуры предложения, исследовал принципы сравнительной реконструкции, взаимодействие классических и современных методов в компаративистике, теорию письма и общую фонологию. Вместе с Г.И. Мачавариани Гамкрелидзе осуществил реконструкцию структуры пракартвельского корня, системы сонантов и аблаутных чередований. Типологическое сравнение индоевропейского и картвельского праязыков открыло поразительное сходство между ними. Одним из первых в картвельском языкознании Гамкрелидзе привлек внимание к необходимости четкого разграничения хронологических уровней реконструкции, что было им осуществлено в диахроническом этюде по фонетике сванского языка. Он был главным редактором журнала «Вопросы языкознания» в 1988–1994 годах. Гамкрелидзе является автором книг «Сибилянтные соответствия и некоторые вопросы древней структуры картвельских языков» (1959), «Аккадо-хеттский слоговой словарь и проблема происхождения хеттской письменности» (The Akkado-Hittite syllabary and the problem of the origin of the Hittite script) (1960), «Система сонантов и аблаут в картвельских языках. Типология общекартвельской структуры» (1965), «Анатолийские языки и проблема миграции индоевропейцев в Малую Азию» (Anatolian languages and the problem of Indo-European migration to Asia Minor) (1970), «Индоевропейский язык и индоевропейцы: Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры» в 2 томах (в соавторстве с Вяч. Вс. Ивановым) (1984, 1998), «Алфавитное письмо и древнегрузинская письменность (Типология и происхождение алфавитных систем письма)» (1989), «Избранные работы по картвелологии» (2000) (на груз. яз.), «Избранные труды. Лингвистический знак, типология и языковая реконструкция» (Selected writings. Linguistic Sign, Typology and Language Reconstruction) (2006), «Язык и языковой знак» (2008) (на груз. яз.) и др.

Советский и российский литературовед, литературный критик и публицист Вадим Валерианович Кожинов родился в Москве 5 июля 1930 года. Его отец, Валериан Федорович Кожинов, был инженером, доктором технических наук. Мать, Ольга Васильевна Кожинова (в девичестве Пузицкая), дочь действительного статского советника, была сестрой высокопоставленного сотрудника НКВД Сергея Васильевича Пузицкого (1895–1937), комиссара государственной безопасности 3‐го ранга. В 1948 году Кожинов окончил среднюю школу и поступил в МГУ на филологический факультет, который окончил с отличием в 1954 году. После окончания университета Кожинов учился в аспирантуре Института мировой литературы АН СССР, а с 1957 года работал там научным сотрудником отдела теории литературы. В 1958 году ученый защитил кандидатскую диссертацию «Становление романа в европейской литературе (XVI–XVII вв.)». В 1989 году Кожинов принял предложение о выдвижении кандидатом в народные депутаты СССР по Щелковскому избирательному округу, но проиграл выборы. В 1991 году он утверждал, что он сам «не только не член партии, но еще и антикоммунист с большим стажем, но в нынешних условиях, – никуда не денешься, – получается, что КПСС – одна из опор страны». Кожинов никогда не состоял ни в одной партии и придерживался монархических взглядов, но в преддверии президентских выборов 2000 года стал доверенным лицом главы и кандидата КПРФ Г.А. Зюганова. Кожинов был одним из лидеров «русской партии» – неформального русского националистического движения в СССР до горбачевской перестройки. Вадим Валерианович Кожинов умер 25 января 2001 года в Москве от «острого желудочного кровотечения» и был похоронен на Введенском кладбище.

Кожинов как литературовед и критик занимался вопросами теории литературы, русской литературой XIX века и современным литературным процессом (в первую очередь поэзией), а как публицист – историей России. По мнению историка и географа П.М. Поляна, «сам Холокост Кожинов не отрицает, но оспаривает его масштаб и ставит его в ряд с потерями русского народа». Кожинов во многом открыл для советского литературоведения М.М. Бахтина и способствовал публикации его трудов. Кожинов также открыл для широкой читательской аудитории поэзию Николая Рубцова, с которым был близко знаком. Писатель Дмитрий Галковский вспоминал о Кожинове: «Вадим Валерианович любил литературу и искренне восхищался людьми, которые казались ему талантливыми. Он много сделал для популяризации молодых или незаслуженно забытых авторов. Самый яркий пример – Михаил Бахтин. Со временем я понял, что в наших условиях это не элементарный профессионализм, а редкое свойство души и еще более редкий талант литературного критика. Если говорить простыми словами, Кожинов был добрым и великодушным человеком. Человеком, ЛЮБЯЩИМ СВОЁ ДЕЛО». Кожинов утверждал: «Несомненно, что роман, то есть своеобразный литературный жанр, – это конкретное единство целого ряда свойств художественной формы. Когда мы говорим, что роман есть пространное эпическое произведение, обширное сюжетное повествование, написанное прозаическим стилем, обычной разговорной речью и в свободном ритме прозы, – мы имеем в виду именно особенную форму; содержание может быть неистощимо многообразным даже в пределах одной эпохи. К роману, очевидно, принадлежат и «Робинзон Крузо» Дефо и «Тристрам Шенди» Стерна, «Жизнь» Мопассана и «Братья Карамазовы» Достоевского, «Тихий Дон» Шолохова и «Улисс» Джойса. Мы называем эти произведения романами в силу того, что они обладают некоторыми общими чертами образности, композиции, художественной речи, которые и выражаются в определении – обширное повествование в прозе. Это определение можно развернуть и конкретизировать, уяснить своеобразие романа среди других жанров – эпической поэмы, новеллы или современных очерковых форм разного типа (не говоря уж о драматических и лирических жанрах). Такой путь изучения романа как специфической формы вполне возможен и ценен. И все же этот путь никак не может выработать научного понятия о романе; он способен привести только к описательной характеристике внешних свойств жанра. Дело в том, что сама по себе форма романа (как, конечно, и форма любого значительного общественного явления) пропитана скрытым, как бы всецело превратившимся в форму, но поистине громадным и многогранным содержанием. Современный писатель, намеревающийся написать роман, который воплотит его неповторимо конкретный замысел и материал, находит в уже готовом виде эту несущую в себе глубокий и емкий смысл форму романа, выработанную столетиями развития искусства (разумеется, форму в ее наиболее общих свойствах). Писатель может вовсе не отдавать себе отчета в том, какое совершенное и, главное, богатое содержанием наследие принимает он из рук предшествующих поколений романистов. Писателя заботит и поглощает его собственное и во многом совершенно новое, неведомое открытие жизни. Но воплощая свои мысли, свой опыт и свою страсть в форме прозаической эпопеи с ее свободной композицией, непрерывно развивающимся сюжетным повествованием, с ее гибкой образностью и ритмом, естественной сменой рассказа, диалога, лирического выражения, писатель уже только благодаря этому как бы вбирает в свое произведение богатство смысла, открытое и освоенное прежними поколениями художников, опирается на фундамент многовековой культуры». По мнению Кожинова, «только при достижении… эстетического обаяния роман действительно является романом и осуществляет свою великую цель – создает такое «подобие» жизни, такие словно самостоятельно живущие, развивающиеся, переживающие человеческие образы, которые дают нам глубокое, целостное и как бы неисчерпаемое художественное освоение человека и мира. Далее, поскольку содержание существует только как нечто оформленное и форма является реальным, предметным бытием содержания, любой сдвиг, любое подлинное новаторство эстетического смысла с необходимостью ведет к изменению формы. Композиция, образность, строение сюжета, многосторонняя природа художественной речи и самый ритм прозы должны быть поняты как явления глубоко содержательные». Кожинов так определял ритм поэзии и прозы: «Ритм в прозе, собственно говоря, имеет не менее существенное значение, чем ритм в поэзии; однако его характер и самое его место в системе прозаической речи принципиально иные. Прежде всего это, так сказать, смысловой ритм, т. е. чередование соизмеримых смысловых (а не фонетических, как в стихе) единиц речи. Конечно, в стихе, в поэзии ритмические единицы (например, строка) также соответствуют определенным смысловым целостностям. Но там связь со смыслом как бы опосредована закономерностями стиховой формы. Естественно, самый выбор той или иной стиховой структуры определяется смысловым заданием; однако затем уже сама эта структура диктует членение речи, устанавливает над ней свой закон. И это очень характерно для поэзии с ее пафосом завершенности, стройности, заранее положенного ограничения, которое определяет, в частности, красоту поэтической речи (важно учесть, что для новейшей стихотворной литературы типичны всякого рода отклонения и перебои ритма, доводящие в так называемом верлибре до прямой близости к прозе). В прозе дело обстоит противоположным образом: смысловое задание определяет непосредственно форму и строение речи, которые уже и обусловливают характер ритма. А при восприятии прозы происходит, естественно, обратный процесс: ритм является той внешней предметностью речи, которая выступает для нас как самая поверхность образа, ощутимо ставящая перед нами общий характер изображаемого явления или, точнее, движения». Образ же он характеризовал так: «С объективной точки зрения литературное произведение есть только речь – это единственная его предметность. В то же время эта предметность содержит в себе всю громадность и сложность внутренней формы и смысла образа. Образ существует не «за» или «под» своей материальной формой, но в ней самой; в ней же он и созидается. Даже самая внешняя материальная оболочка – стихотворная или прозаическая форма – уже содержит, несет в себе основной смысл образа. Как прекрасно сказал Белинский, «мы… под стихом разумеем первоначальную, непосредственную форму поэтической мысли, – форму, которая одна, прежде и больше всего другого, свидетельствует о действительности и силе таланта поэта». Кожинов – автор статей «Художественный образ и действительность», «Виды искусства», «Основы теории литературы», «Роман – эпос нового времени», «Сюжет, фабула, композиция», «К проблеме литературных родов и жанров», «Художественная речь как форма искусства слова», «Содержательность литературных форм» (в соавторстве с Г.Д. Гачевым), вошедшие в коллективный труд ИМЛИ «Теория литературы» в 3 томах (1962–1965). Кожинов является автором книг «Виды искусства» (1960), «Происхождение романа. Теоретико-исторический очерк» (1963), «Книга о русской лирической поэзии XIX в.» (1978), «Статьи о современной литературе» (1982), «Тютчев» (1988), «Размышления о русской литературе» (1990), «Размышления о русской литературе» (1991), «Россия, век XX. 1901–1939» (1999), «Россия, век XX. 1939–1964» (1999), «История Руси и русского слова» (2001), О русском национальном сознании. Избранные статьи о наиболее актуальных вопросах Российского государства (2002), «В. Кожинов в интервью, диалогах и воспоминаниях современников» (2005)» и др.

Русский советский литературный критик, литературовед и мемуарист Владимир Яковлевич Лакшин родился 6 мая 1933 года в Москве в семье артиста МХАТа Якова Ивановича Лакшина (1900–1971). В МХАТе работала вокалисткой и мать Лакшина – Антонина Сергеевна Чайковская. В детстве он болел костным туберкулезом и все пять лет войны провел в гипсе, прикованным к постели. В связи с этим Лакшин писал в автобиографии: «В детстве я много болел, с 1940 по 1948 год лежал в клинике костно-суставного туберкулеза. Поэтому учился я большей частью заочно и десятилетку окончил с аттестатом Московской очно-заочной школы рабочей молодежи. Осенью 1950 года поступил на отделение русского языка и литературы филологического факультета МГУ». В 1955 году Владимир Яковлевич закончил с отличием филологический факультет МГУ, был оставлен в асприрантуре и в 1958–1961 годах работал преподавателем кафедры истории русской литературы на этом же факультете. В 1962 году Лакшин защитил на своей бывшей кафедре кандидатскую диссертацию «Толстой и Чехов». В 1961–1962 годах он являлся заведующим отделом критики «Литературной газеты» и в 1962 году был принят в Союз писателей. С 1962 года Лакшин работал в «Новом мире» и в 1967–1970 годах состоял и. о. заместителя главного редактора журнала «Новый мир» и был ближайшим соратником главного редактора Александра Твардовского. Владимир Яковлевич верил: «Конечно, это еще не самое важное в искусстве, но литература может, скажем, помочь министру доподлинно представить себе, как живет, о чем думает простой рабочий – такого знания не дают никакие отчеты и сводки, а рабочему в свою очередь – как живет, чем бывает озабочен на службе и дома министр, о котором он знает лишь по официальным газетным отчетам. Вот почему еще наша литература должна быть безусловно правдива: она не имеет права лгать хотя бы с помощью идеализации или умолчания – иначе она нарушает важные связи в обществе». Лакшин надеялся на демократизацию социалистического общества и утверждение в нем нравственных ценностей, но и то, и другое оказалось утопией. Он приветствовал и высоко оценил повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и его рассказ «Матренин двор» в статье статьи «Иван Денисович, его друзья и недруги» (1964), ставшей манифестом поколения «шестидесятников». Солженицын тогда очень ценил Лакшина как критика, хотя позднее разошелся с ним по идеологическим причинам. В 1966 году он так писал Владимиру Яковлевичу о его стиле: «Черты этого стиля такие: в век космических скоростей и нервных перескоков – уверенная в себе неторопливость (вполне захватывающая и читателя!). Неторопливость, основанная на убеждении, что подлинные истины наскоками не познаются; напротив, в духе века – строгость определений, точность обозначений (критик постоянно помнит, что мы все обставлены точными науками). Дотошный поиск истины до последнего ковырка – и читатель вместе с критиком радостно проделывает этот путь; внезапные прорывы чистой художественности, которые освещают и сплавляют весь логический материал; прозрачный русский язык, ничем не сродненный с господствующим заштампованным критическим жаргоном; юмор – очень русский, без разных там сатирических жал, без восклицаний, а – усмешечкой мужицкой, и оттого неопровержимый». Уже после начала горбачевской перестройки и после острой полемики с Солженицыным по поводу новомирских мемуаров последнего «Бодался теленок с дубом» Лакшин писал: «Восхищал в повести уровень правды – без уклончивости и компромиссов, правды обжигающей и неожиданной, с глубокой, свойственной русской традиции болью за человека. Бросался в глаза выбор героя, чьим уважительным именем и отчеством названа повесть. Рассказ шел не от лица интеллигента, интеллектуала. Это не был выдающийся военачальник, писатель, партийный деятель или режиссер, о трагедии которых уже знали страна и мир. Это был самый обычный рядовой крестьянин, один из безгласных миллионов, и его глазами автор увидел эту запроволочную жизнь – с грязной вагонки в вонючем душном бараке, из колонны бредущих по морозу на каторжную работу людей, взглядом исподлобья над миской с жидкой баландой… Солженицын так вошел в образ мыслей и чувств Ивана Денисовича, что некоторая часть неискушенной публики приняла эту вещь за документальную, а автора отождествила с героем. Появление последующих рассказов Солженицына было для этих читателей неожиданным: разве не только за Ивана Денисовича он может говорить и думать?… «Иван Денисович» не только утвердил трагическую лагерную тему в литературе, но и задал новый уровень правды, который оказал сильнейшее влияние на целую генерацию советских писателей, группировавшихся вокруг «Нового мира». Назову здесь Чингиза Айтматова и Василя Быкова, Федора Абрамова и Василия Белова, Сергея Залыгина и Бориса Можаева, Виктора Астафьева и Юрия Трифонова. Солженицын обозначил в нашей литературе нечто большее, чем тему разоблачения сталинских репрессий. Он вернул во всей силе для художника требование полной правды и внутренней свободы». Столь же высоко Лакшин ценил публиковавшиеся в 1960‐е годы произведения Михаила Булгакова, особенно романа «Мастер и Маргарита». В статье Лакшина «Мудрецы» Островского в истории и на сцене» (1969) проводились параллели между различными типами социального поведения в «эпохи реформ» в России 1860‐х и 1960‐х годов. После разгрома в 1970 году прежней редакции «Нового мира» Лакшин в 1970–1986 годах состоял консультантом журнала «Иностранная литература». В 1981 году он защитил докторскую диссертацию о творчестве Александра Островского. В 1987–1989 годах Лакшин являлся первым заместителем главного редактора журнала «Знамя», а с 1990 года стал главным редактором журнала «Иностранная литература». Владимир Яковлевич Лакшин скончался 26 июля 1993 года в Москве и был похоронен на Новодевичьем кладбище. Он состоял членом-корреспондентом Академии педагогических наук РСФСР (1989) и академиком Российской Академии образования (1992). Лакшин был членом исполкома Русского ПЕН-центра (1990–1993).

Лакшин исследовал творчество как русских писателей XIX – начала XX века, так и современных ему русских и зарубежных писателей. В 1992 году Владимир Яковлевич так определял в анкете свои литературоведческие интересы: «Основные интересы в области русской литературы XIX века (А. Пушкин, А. Островский, Л. Толстой, Ф. Достоевский, А. Чехов), а также зарубежной (А. Камю, У. Голдинг, Дюла Ийеш и др.) и русской литературы XX века (М. Булгаков, А. Солженицын, А. Твардовский и др.). Разрабатывал проблемы сравнительно-исторического анализа и научной биографии писателя. Ряд работ посвящен истории русской драматургии и театра, проблемам литературы и телевидения». Он признавался: «Артистизм для меня – это подвижность души, ее расположенность к свежим впечатлениям, фантазии, вдохновенной игре, тонкому, благородному юмору. Это преображение своих жизненных переживаний – печали, горя, радости – в какие-то внешние, очень правдивые и изящные формы. Иначе сказать, свобода душевного самопроявления, сдерживаемая лишь одной уздой – вкуса и такта». В лакшинской биографии А.Н. Островского блестяще соединены филологическое и театроведческое исследование. Драматург Леонид Зорин вспоминал: «Лакшин был прежде всего писатель. У него каждое слово было на вес золота. Воспламененность была главная черта его литературного дара. Независимое перо – это и есть Лакшин». В одной из статей Лакшин отмечал: «Собеседник известного писателя запальчиво утверждал, что критик не несет обязательств перед произведением, которое разбирает, «имеет право обрубать произведению руки и ноги», потому что критика, во-первых, «субъективна», во-вторых, «автономна», и главный ее интерес для читателей в том, какое найдет себе критик «самовыражение». Не тем же ли занят сам художник, спрашивал критик, по отношению к живописуемой им реальности: он ведь тоже «обрубает ей руки и ноги», приспосабливая под задачу своего «самовыражения»? Откровенно сказать, я подивился: никогда еще не слыхал, чтобы эта операция с усекновением конечностей приносила успех в искусстве. Объекту реальности или предмету творчества не все равно – овладевают ли им с помощью насилия. Каким судом судите, таким и судимы будете. Режиссер, который произвольно обращается с творением классики, видит в нем лишь материал для «самовыражения», пусть будет готов к тому, что делает законной и фигуру критика, который так же вольно, в согласии со своим видением, обрубит руки и ноги его созданию и будет считать себя правым». В 1992 году Лакшин признавался: «Мне всегда скучно было заниматься чем-то одним, и я охотно менял занятия. Есть огромная сила, но и… как вам сказать – ущерб, что ли, когда человек всю жизнь занимается левой лапкой какого-нибудь зелено-золотистого жука. Я уважаю такое знание. Но по мне – это скучно… Вот почему, сердясь на свой дилетантизм, я занимался то журналистикой, то литературой, литературной критикой, потом увлекся телевидением, немного педагогикой, написал повесть, теперь редактирую журнал… Я русский литератор, со всеми выгодами и невыгодами этого звания. Охота к перемене в занятиях была временами и вынужденно, но ведь дело не в запретах, дело в конце концов во мне самом». В статье «Россия и русские на своих похоронах» (1993) Владимир Яковлевич, возможно, предчувствуя близкий уход, писал: «Как многие другие люди моей генерации, я был взращен так, что мне претит всякий оттенок агрессивного национального чувства: антитюркизм, антисемитизм, антиамериканизм. И русский шовинизм мне враг. Но примите уж как угодно, как причуду или национальный предрассудок, но мне почему-то хочется, чтобы к понятию русского – русского характера, русской культуры, русской литературы – относились хотя бы с минимумом уважения и справедливости… В изнурительной полемике «патриотов» и «демократов» все более поляризуются ценности либерального «цивилизованного мира», западного понятия о свободе – и представления как об исходной ценности о своей стране – отчизне, родине. Эта дилемма мне кажется ложной. Я не мыслю родины без свободы, но и свободы – без родины. Тем более что Россия, по моим наблюдениям, не собирается без времени отдавать Богу душу, рассеиваться по другим народам и терять имя. Судя по всему, она и на этот раз переживет критиков, примеривающих по ней траур. Катафалк заказывать рано». Лакшин является автором более 300 статей и книг «Искусство психологической драмы Чехова и Толстого» (1958), «Толстой и Чехов» (1963, 1975), «А.Н. Островский» (1976, 1982), «Биография книги» (1979), «Вторая встреча» (1984), «Театр А.Н. Островского» (1985), «Пять великих имен» (1988), «Закон палаты» (1989), «Открытая дверь» (1989), «Судьбы: от Пушкина до Блока» (1990), «Пути журнальные» (1990), «Новый мир» во времена Хрущева» (1991), «Берега культуры» (1994), «Литературно-критические статьи» (2004) и др.

Американский славист, специалист по творчеству Владимира Набокова Дональд (Дон) Бартон Джонсон родился 15 июня 1933 года близ Ладоги, штат Индиана, в семье профессора иностранных языков в педагогическом колледже в Индиане. Иностранные языки он начал учить в средней школе, овладев русским, болгарским, венгерским и церковнославянским. Джонсон окончил Индианский университет, а затем работал в Агентстве национальной безопасности шифровальщиком на венгерском языке. Получив степень магистра экономики и церковнославянского языка в Университете Беркли, он вернулся в Вашингтон. В 1966 году Джонсон защитил докторскую диссертацию по русской лингвистике на тему «Анализ преобразований русских предложных конструкций» (Transform Analysis of Russian Prepositional Constructions) в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. В диссертации исследовались параметры новой в то время области компьютерного машинного перевода. Затем Джонсон преподавал в университете Огайо и в 1966 году поступил на германский и славянский факультеты Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, где стал преподавать литературу и в первую очередь творчество Владимира Набокова. В 1991 году он стал professor emeritus. В 1993 году Джонсон объявил об издании под своей редакцией нового ежегодника Nabokov Studies, который – в отличие от более старого Nabokovian (первоначально Vladimir Nabokov Research Newsletter), издававшегося с 1978 года при его участии, – фокусировал свое внимание на полноформатных рецензируемых статьях, а также обзорах. В то же время он запустил электронный рассылочный сервер «NABOKV–L». Дональд Бартон Джонсон умер 25 августа 2020 года в Санта-Барбаре, Калифорния. Он передал обширные архивные и исследовательские материалы, связанные с Владимиром Набоковым и Сашей Соколовым, равно как и с другими его литературными интересами, а также свои личные бумаги, в библиотеку Дэвидсона Калифорнийского университета и в специальные исследовательские коллекции. Джонсон дважды избирался президентом международного Набоковского общества.

Джонсон занимался главным образом жизнью и творчеством Владимира Набокова, а также Саши Соколова. Его статьи высоко оценивались в профессиональном сообществе. Джонсон, как правило, разгадывал головоломки и паттерны – алфавитные, лингвистические, литературные, смеховые, естественно-научные – в рамках одного романа и показывал, как они обретают неожиданный смысл в сочетании с другими головоломками и паттернами. Это позволяет выявить более глубокий смысл набоковского творчества. Как пишет новозеландский литературовед и биограф Набокова Брайан Бойд, «эти открытия рано привели Джонсона к осознанию «потусторонней» стороны Набокова, раскрытой в книге «Миры в регрессии». Бойд писал Джонсону 25 октября 1984 года: «Ваши статьи великолепны и как раз то, что нужно для изучения Набокова. У вас хватит терпения, настойчивости и воображения, чтобы распутать паутину VN и посмотреть, как она сплетается. (Я также рад, со своей собственной точки зрения, что вы пропустили некоторые вещи, которые я видел, точно так же, как я пропустил некоторые из ваших подсказок: вы не украли весь мой успех.) Я должен сказать, что мы кажемся гораздо более близкими по подходу, чем любые другие набоковцы, которые слишком часто просто комментируют (более или менее точно), спекулируют (более или менее дико) или обобщают (более или менее разумно), не решая конкретных проблем, раскрывающих смысл». Джонсон считался ведущим американским набоковедом своего времени. Он отмечал: «Набоков тщательно обустраивал флору и фауну своей прозы, хотя редко обременял специальной информацией читателя. Несмотря на то, что бабочки и их цветущие «хозяева» – растения – были первой любовью Набокова, птицы также занимают значимое место в его прозе. Как и бабочки, птицы летают; как и цветы, они замечательны по форме и цвету; но, в отличие от бабочек, они поют. В окружении околонаучных и фольклорных представлений они также стали более чем общим местом в литературе и искусстве». По мнению Джонсона, «Мотивный комплекс crest, «крест», krest, «крестик», «клитор» и clitoris в «Аде» изумительно богат. Занимательный и содержательный в одном – птичьем – измерении, он вскоре повторяется и расширяется еще одним измерением, которое внешне никак не связано с первым. Серия «птичьих» мотивов, на первый взгляд, явно сливается с сексуальными мотивами. Существующий в нескольких измерениях тематический узор хохолков, особенно в сопровождении вспомогательных элементов – «пениса» и «губ», – представляет, возможно, самый искусный и тщательно выстроенный мотивный лабиринт в романах Набокова, хотя в большей степени декоративный и менее целостный, чем мотив ключей в «Даре». По словам Бойда, «Дон обладал редким сочетанием щедрости к новым идеям и скептицизма по отношению к ним. У него была настороженность – его собственная, а не рефлексивно набоковская – по отношению к великим смыслам и, наоборот, страсть к частностям. Там, где Александр Долинин сосредоточен на литературных аллюзиях, Дон гонится за любыми деталями: лексическими, литературными, визуальными, музыкальными, кинематографическими, естественными. Там, где Дитер Циммер выявлял детали ради них самих, с методичной и кропотливой всесторонностью, Дон перелезал через любой барьер в погоне за своей добычей, но затем, если мог, записывал детали, на которые натыкался, в осмысленный шаблон. Там, где я обычно занимаюсь проектами длиной с книгу или полку, Дон просто следовал своему чутью. Для ученого он был почти чересчур любознателен, слишком свободен от честолюбия». Джонсон полагал: «Зеркальное отражение», «раздвоение», «инверсия», «саморефлексия», «узор», «совпадение», «закручивание спиралью» – все эти определения часто используются при характеризации романов Набокова. Все они уместны. Менее очевидно то, что за ними стоит цельная эстетическая космология, которая оказывала влияние на творчество Набокова в течение почти полувека. На такую мысль наводит замечание автора о том, что во всех его романах есть что-то «немного не от мира сего». Этот намек снова появляется в автобиографии «Память, говори», когда Набоков (под маской безымянного критика) определяет русские романы Сирина как «окна, открытые в смежный мир». Вскоре мы убедимся, что эти утверждения – просто констатация факта. Во многих, если не во всех, романах Владимира Набокова присутствуют одновременно несколько миров, только их присутствие может быть выражено в разной степени. Имеется в виду не просто стандартная литературная метафора – мир романа в противовес миру романиста. По крайней мере, то, что кажется миром романиста – это мир авторской персоны, которая в рамках романа создает мир своих героев и иногда вмешивается в него. Автор Набоков пребывает в еще большем отдалении. Здесь полезно провести аналогию с брачной сценой ван Эйка. Маленькая фигурка в зеркальном мире – не художник, а его персона, в то время как художник, создающий всю картину в целом, остается за ее пределами. Каждый роман Набокова содержит по меньшей мере два вымышленных мира. Эта модель «двух миров» объясняет (в формальном смысле) значительную часть того, что происходит во многих романах Набокова и определяет лежащую в их основе космологию. Узоры, паутина совпадений, опутывающая мир героев, – только несовершенное отражение событий в другом, контролирующем мире. Хотя герои данной вселенной считают прозреваемый соседний, высший мир окончательным, определяющим все, он, в свою очередь, находится в таком же подчиненном положении по отношению к еще более всеобъемлющему миру». Джонсон является автором книги «Миры в регрессии. Несколько романов Владимира Набокова» (Worlds in Regression. Some Novels of Vladimir Nabokov), переведенной на русский язык как «Миры и антимиры Владимира Набокова» (2011), и множества статей.

Советский лингвист-компаративист Владислав Маркович Иллич-Свитыч родился 12 сентября 1934 года в Киеве в семье литератора Марка Владиславовича Иллич-Свитыча (1886–1963), выходца из польского дворянского рода, и Клары Моисеевны Деснер (1901–1955). В 1941 году семья была эвакуирована из Киева в Чкалов (так тогда назывался Оренбург), где отец работал бухгалтером-ревизором в местном облпромсовете, а мать – режиссером-постановщиком (с 1952 года главным режиссером) в Чкаловском кукольном театре. В 1952 году Иллич-Свитыч окончил 10‐й класс оренбургской школы с золотой медалью и в том же году поступил в МГУ им. М.В. Ломоносова на филологический факультет (славянское отделение, болгарский язык и литература). Его диплом был посвящен истории праславянских именных основ на *-ū-. Иллич-Свитычу не удалось поступить в аспирантуру, и в 1957 году он стал работать редактором в славянской редакции Государственного издательства иностранных и национальных словарей. С 1958 года Иллич-Свитыч работал младшим научным сотрудником в Институте славяноведения и балканистики АН СССР, где занимался акцентологией. В 1963 году он выпустил монографию «Именная акцентуация в балтийском и славянском. Судьба акцентуационных парадигм», за которую ему в 1964 году в Институте славяноведения и балканистики была присуждена степень кандидата филологических наук. На филологическом факультете МГУ Иллич-Свитыч читал сравнительную грамматику индоевропейских языков. В конце лета 1966 года Иллич-Свитыч собирался в экспедицию по изучению венгерских говоров Закарпатья, но 21 августа в поселке Загорянка Щелковского района Московской области его сбил автомобиль. На следующий день, 22 августа 1966 года, Владислав Маркович Иллич-Свитыч скончался в больнице города Щелково и был похоронен на Образцовском кладбище в Щелковском районе Московской области.

Иллич-Свитыч связал балто-славянскую систему ударения с праиндоевропейской, восстанавливаемой по индо-иранским, греческим и германским данным. Именем Иллич-Свитыча был назван открытый им праславянский фонетический закон, заключающийся в переходе существительных *-o-склонения мужского рода баритонированной парадигмы в подвижно-окситонированную парадигму. Он утверждал: «Язык – это брод через реку времени, он ведет нас к жилищу умерших; но туда не сможет дойти тот, кто боится глубокой воды». Иллич-Свитыч стало обосновал ностратическую гипотезу, выдвинутую в начале XX века Х. Педерсеном, но только после создания Иллич-Свитычем этимологического словаря и сравнительной фонетики ностратических языков приобрела статус научной теории. Иллич-Свитыч настаивал на существовании ностратических языков (от лат. noster, род. п. nostrātis «наш», «нашего круга», «здешний») – гипотетической языковой макросемьи, объединяющая несколько языковых семей и языков Европы, Азии и Африки, в том числе алтайские, картвельские, дравидийские, индоевропейские, уральские, иногда также афразийские, чукотско-камчатские и эскимосско-алеутские языки. Все они восходят к гипотетическому единому праностратическому языку. Ученым был обработан огромный материал индоевропейских, уральских, алтайских, картвельских, дравидских и афразийских языков, установлены системы регулярных фонетических соответствий между этими семьями, реконструирован фонетический облик праязыка, обобщено и выдвинуто около 600 этимологий, а также объяснены многие факты в истории ветвей ностратической макросемьи, которые без внешнего сравнения оставались непонятными. Он утверждал: «Отсутствие достаточной координации между отдельными отраслями компаративистики долгое время препятствовало осознанию того факта, что многие из частных сходств, обнаруживаемых при сравнении двух языковых семей, являются в действительности лишь проявлением сходств более широких, охватывающих несколько языковых семей. <…> Подобная ситуация предполагает существование не двух родственных языков, но достаточно обширной языковой семьи, сравнительную работу по исследованию которой, естественно, следовало бы вести с привлечением данных максимального количества языков, входящих в эту семью». Вяч. Вс. Иванов заслугой Иллича-Свитыча считал «отнесение хронологических границ возможной реконструкции далеко назад – больше чем на 10 тысяч лет… По мере того, как обнаруживаются наиболее древние семьи языков, подобные ностратической (включающей индоевропейскую, алтайскую, картвельскую и ряд других ветвей) и северокавказско-енисейско-тибетокитайской, увеличивается число доводов, говорящих в пользу единого происхождения этих макросемей. Главный труд Иллича-Свитыча был издан посмертно: «Опыт сравнения ностратических языков (семитохамитский, картвельский, индоевропейский, уральский, дравидийский, алтайский). Введение. Сравнительный словарь» в 3 томах (1971, 1976, 1984). Иллич-Свитыч также является автором (в соавторстве с Д. Толовски) «Македонско-русского словаря» (1963) с приложенной к нему составленной им краткой грамматикой македонского литературного языка.

Советский и российский литературовед, специалист по античной литературе Михаил Леонович Гаспаров родился 13 апреля 1935 года в Москве. Его отцом предположительно был религиовед Дмитрий Ефимович Михневич, служивший в журнале «Безбожник», затем в редакции журнала «За рубежом», а впоследствии в издательстве АН СССР. Мать Гаспарова, Елена Александровна Будилова (1909–1991), работала редактором в журнале «Безбожник» и впоследствии стала доктором психологических наук и научным сотрудником Института психологии АН СССР. Официальным мужем матери был горный инженер Лео Арсентьевич Гаспаров, армянин из Нагорного Карабаха, с которым Будилова развелась, когда Михаил был еще ребенком. В 1952 году Гаспаров окончил московскую среднюю школу № 12, а в 1957 году – классическое отделение филологического факультета МГУ. В 1957–1990 годах он являлся сотрудником сектора античной литературы ИМЛИ АН СССР и в 1971–1981 годах был руководителем сектора. В 1963 году он был удостоен степени кандидата филологических наук за диссертацию «Античная литературная басня», а в 1979 году – доктора филологических наук за монографию «Современный русский стих: метрика и ритмика» (1974). В 1990 году Гаспаров был избран членом-корреспондентом АН СССР по Отделению литературы и языка (литературоведение), а в 1992 году – академиком РАН. Он стал одним из организаторов и профессором кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ (1990–1994 и с 1997). Гаспаров также преподавал в Литературном институте им. А.М. Горького. С 1990 года Михаил Леонович являлся главным научным сотрудником сектора стилистики и языка художественной литературы, а в 2002–2005 годах заведовал отделом структурной лингвистики и лингвистической поэтики Института русского языка РАН. С 1992 года он одновременно работал в Институте высших гуманитарных исследований РГГУ. Михаил Леонович Гаспаров умер 7 ноября 2005 года в Москве и был похоронен на Миусском кладбище. Он был председателем Мандельштамовского общества и главным редактором «Мандельштамовской энциклопедии». Гаспаров являлся лауреатом Государственной премии России в области литературы (1994) за книги «Авсоний. Стихотворения» (1993) и «Русские стихи 1890‐х – 1925‐го годов в комментариях» (1993), Премии «Иллюминатор» (1995), Малой Букеровской премии (1997; за сборник «Избранные статьи»), премии Андрея Белого (1999; за книгу «Записи и выписки» – «изысканный жанровый опыт, претворяющий филологические маргиналии и технику фрагментарного письма в уникальный экзистенциальный текст»), академической премии им. А.С. Пушкина (2004) за «Избранные труды» и специального приза премии «Просветитель» за книгу «Капитолийская волчица: Рим до цезарей» (2008).

Гаспаров занимался классической филологией, проблемами перевода, русской литературы XIX и начала XX века и стиховедением. Ученый считал, что филологу должно быть все равно – перед ним текст Пушкина или третьестепенного поэта. Гаспаров полагал: «Важно помнить: историческая поэтика не только требует от нас умения войти в поэтические системы других культур и взглянуть на них изнутри (кто настолько самонадеян, чтоб вообразить себя вжившимся изнутри, например, в аккадскую поэтику?). Она требует также умения подойти извне, со стороны, к поэтической системе собственной культуры. Это едва ли не труднее, так как учит отказу от того духовного эгоцентризма, которому подвержена каждая эпоха и культура. Чтобы поэтика была исторической, нужно и на свое собственное время смотреть с историческим бесстрастием…» Он обследовал и описал дифференцированную ритмику сильных и слабых ударений ритмику словоразделов. Гаспаров проследил историю русских ямбов и хореев до современности и дополнил ее историей трехсложных размеров, создав картину эволюции метрического разнообразия русской поэзии за 250 лет. Особое внимание ученый уделял русским внесиллаботоническим системам стихосложения – народную, силлабическую и особенно важную для поэзии XX века чисто-тоническую. Данные Гаспаровым определения понятий «дольник», «тактовик» и др. стали общепринятыми. В «Очерке истории русского стиха» он построил имманентную историю поэзии (смена предпочтений, притяжения и отталкивания, эволюционные и революционные периоды, семантизация форм в связи с историей жанров, тем и направлений). В «Очерке истории европейского стиха» Гаспаров проследил процесс взаимодействия языка и культуры на протяжении 3000 лет в поэзии на 25 языках. На материале 2000 стихотворений ученый проследил способы исторического сосуществования стихотворных форм с жанрами, темами, эмоциями и находящими в них выражение интонациями. Ученый утверждал: «У каждого стихотворного размера есть свои смысловые ассоциации: семантический ореол. Поэзия любого содержания в гексаметрах покажется нам стилизацией под античную классику, в александрийских стихах – под французскую классику, в четырехстопных вольнорифмованных ямбах – под Пушкина. А Сент-Бёв был романтик, он не хотел стилизоваться под французскую классику. И оказывалось, что русский перевод прозой как бы соответствовал этому его желанию, а перевод «размером подлинника» противоречил ему: уводил мысль читателя по пути ложных ассоциаций. Но есть один размер, который абсолютно свободен от всяких содержательных ассоциаций, как ложных, так и не ложных. Это свободный стих, верлибр. Он без ритма и рифмы: единственное средство выразительности в нем – членение текста на длинные и короткие строчки. Единственное, но зато тем более ощутимое. Так вот, кто захочет переводить любого поэта, видя в нем представителя его эпохи, его культуры, его традиции, – тот, конечно, обязан переводить его размером подлинника. А кто захочет переводить его как самобытную индивидуальность, как прямого собеседника нынешних читателей, тот будет переводить его без метрической униформы – верлибром. И то и другое желание правомерно: глядя на поэтов в их историческом контексте, мы познаем чужой культурный мир, воображая поэтов наедине с нами, мы познаем самих себя. Не нужно только смешивать одно с другим». Гаспаров мечтал о «точном литературоведении» и стремился подсчитать частоту структурных элементов текста, определить степень предсказуемости и реконструировать объективную основу читательского восприятия текста. Он перевел произведения Пиндара, Овидия, Горация, Светония, Аристотеля, Эзопа, Цицерона, Диогена Лаэртского, Ариосто, поэзию вагантов и др. Гаспаров является автором около 300 работ, в том числе книг «Античная литературная басня (Федр и Бабрий)» (1971), «Современный русский стих. Метрика и ритмика» (1974), «Очерк истории русского стиха. Метрика, ритмика, рифма, строфика» (1984, 2000), «Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье» (в соавторстве с С.С. Аверинцевым) (1986), «Очерк истории европейского стиха» (1989, 2003), «Очерки истории языка русской поэзии XX в. Грамматические категории. Синтаксис текста» (соавт., 1993), «Академический авангардизм. Природа и культура в поэзии позднего Брюсова» (1995), «Античность в русской поэзии начала ХХ века» (1995), «О. Мандельштам: гражданская лирика 1937 года» (1996), «Занимательная Греция. Рассказы о древнегреческой культуре» (1995), «Избранные статьи» (1995), «Метр и смысл. Об одном из механизмов культурной памяти» (1999), «Об античной поэзии: Поэты. Поэтика. Риторика» (2000), «Рассказы Геродота о греко-персидских войнах и еще о многом другом» (2000), «О русской поэзии: Анализы. Интерпретации. Характеристики» (2001), «Экспериментальные переводы» (2003), «Избранные труды» в 4 томах (1997–2012), «Ясные» стихи и «темные» стихи: анализ и интерпретация» (2015) и др.

Советский и российский литературовед Вадим Эразмович Вацуро родился 30 ноября 1935 года в Ленинграде в семье физиолога, психолога, доктора биологических наук, профессора, исследователя высшей нервной деятельности антропоидов Эразма Григорьевича Вацуро (1907–1967) и Людмилы Валентиновны Андриевич (1911–1995). В 1959 году он окончил филологический факультет Ленинградского государственного университета. В 1959–1962 годах Вацуро работал научным сотрудником сектора источниковедения Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК). В 1962–2000 годах ученый являлся сотрудником сектора пушкиноведения Института русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом). В 1970 году Вацуро был удостоен ученой степени кандидата филологических наук за диссертацию на тему «Пушкин в общественно-литературном движении начала 1830‐х годов». Вадим Эразмович Вацуро скончался 31 января 2000 года в Петербурге и был похоронен на Комаровском кладбище. Он был награжден медалью Пушкина (1999).

Вацуро – исследователь русской литературы и литературного быта первой половины XIX века с упором на творчество Александра Пушкина и Михаила Лермонтова. Ученый изучал пушкинскую эпоху, литературную среду и реальный контекст поэтического творчества. Вацуро показал, что пушкинская литературная эпоха представляла собой непрерывный процесс взаимодействия творческих усилий больших и малых литераторов, переосмысления, заимствования, усвоения и отторжения идей, поэтических тем и образов. Вадим Эразмович писал: «Культура коллективна по самому своему существу, и каждая культурная эпоха – непрерывный процесс взаимодействия творческих усилий и больших и малых деятелей, процесс миграции идей, поэтических тем и образов, заимствований и переосмыслений, усвоения и отторжения. Это многоголосие – форма и норма ее существования. Творчество гения вырастает на таком полифоническом субстрате; оно усваивает себе, интегрирует, преобразует «чужие» идеи и образы, иногда отмеченные индивидуальной печатью, а иногда «ничьи», ставшие уже частью общего культурного достояния». Он был одним из активнейших организаторов и участников подготовки «Лермонтовской энциклопедии» – первой советской литературоведческой энциклопедии. Вацуро также был одним из инициаторов биографического словаря «Русские писатели. 1800–1917». По свидетельству филолога Л.И. Вольперт, «Вадим Эразмович был комментатор от Бога. Он умел заметить литературный факт, мимо которого проходили поколения исследователей, построить изящную цепь доказательств, раскрыть структурную значимость на первый взгляд маловажной детали и развернуть ее в увлекательный историко-литературный сюжет». Ученый был убежден: «Нигде и никогда не существовало читателя, который читал бы только между строк, не обращая внимания на явный смысл статьи, как читают симпатические чернила между строками газетного листа. Нигде и никогда уважающий себя писатель не изменял в угоду цензуре смысла того, что он пишет». Ученый утверждал: «Подобно археологу, историк литературы должен осторожно и кропотливо раскапывать целый культурный слой, сохраняя то, что оставила ему история, и не привнося в него чуждых ему элементов. Он должен «следовать за мыслями великого человека», что, согласно Пушкину, «есть наука самая занимательная», – и вправе пригласить всех желающих разделить с ним труды и радости этого предприятия, снабдив их предварительно нужными сведениями и исследовательским инструментом. Тогда ему и его спутникам будут открываться заново уже, казалось бы, хорошо знакомые произведения. Художественный текст любой эпохи – особый мир, живущий по своим законам, которые с течением времени сменяются другими и становятся «непонятными». Нет ничего ошибочнее и наивнее столь часто встречающихся попыток найти здесь намеренную «загадку», «тайну», «шифр». Загадки в старинных текстах встречают нас на каждом шагу, – но они созданы не писателем, а временем. Нужно лишь правильно поставить вопрос, чтобы получить от самой истории правильный ответ – и в этом задача и искусство комментатора. «Примечания» – это объяснение не столько незнакомых слов, сколько незнакомых мыслей и образов, пришедших из исторических глубин. Это попытка восстановить по крупицам духовный мир прошлого, запечатленный в литературе, его отношения и связи, союзы и полемики, судьбы человеческие и судьбы идей». Для Вацуро был характерен структуралистский подход к исследованию. Так, он отмечал: «Готический роман – целостная и хорошо структурированная система, порожденная преромантической эстетикой и философией; эта последняя предопределила характер конфликта, расстановку действующих лиц, иерархию мотивов и сумму повествовательных приемов; она создала и специфически романные модели; воспринимаясь или отвергаясь последующей литературой, они могли разрушаться как целостное образование, обогащая традицию отдельными своими элементами». Вацуро подготовил (совместно с В.А. Мильчиной) сборник «Французская элегия XVIII–XIX веков в переводах поэтов пушкинской поры» (1989). Он является автором книг «Новонайденный автограф Пушкина: Заметки на рукописи книги П.А. Вяземского «Биографические и литературные записки о Денисе Ивановиче Фонвизине» (в соавторстве с М.И. Гиллельсоном) (1968), «Сквозь «умственные плотины»: Из истории книги и прессы пушкинской поры» (в соавторстве с М.И. Гиллельсоном) (1972), «Северные цветы»: История альманаха Дельвига – Пушкина» (1978), «С. Д.П. Из истории литературного быта пушкинской поры: С.Д. Пономарева и кружок «Сословие друзей просвещения» (1989), «Лирика пушкинской поры. «Элегическая школа» (1994, 2002, Премия им. А.С. Пушкина РАН, 1999), «Записки комментатора» (1994), «Пушкинская пора» (2000), «Готический роман в России» (2002), «Избранные труды» (2004), «О Лермонтове: Работы разных лет» (2008) и др.

Русский литературовед и лингвист, создатель (вместе с Александром Жолковским) «генеративной поэтики» и «поэтики выразительности» Юрий Константинович Щеглов родился 26 января 1937 года в Харькове. В 1954 году он поступил и в 1959 году окончил романо-германское отделение филологического факультета МГУ. В 1960‐х годах Щеглов учился в аспирантуре, а затем работал в Институте восточных языков при МГУ, где изучал языки хауса и суахили. В 1970‐х годах ученый одновременно работал в ИМЛИ АН СССР. В октябре 1979 года Щеглов эмигрировал в Канаду, где жил в 1980‐х годах, а затем переехал в США. По словам Жолковского, Щеглов «очень завидовал, что евреи могут уехать, а он нет. Прямо дискриминация русских. Но в конце концов он тоже эмигрировал, придумав своей жене Валерии Крамм (у нее были отдаленные немецкие корни) еврейскую родословную». Ученый преподавал на отделении славистики Висконсинского университета в Мэдисоне. В декабре 2007 года он стал professor emeritus. Юрий Константинович Щеглов умер 6 апреля 2009 года от рака в Мэдисоне, штат Висконсин.

Щеглов свободно владел английским, французским, итальянским, шведским, немецким, латынью и хауса, читал на церковнославянском, древнегреческом, древнеисландском и суахили. Щеглов и Жолковский писали: «То, что фигурирует в настоящей книге под названием «поэтики выразительности», зародилось в головах соавторов в конце 50‐х годов, начавшись с тривиальнейших наблюдений и вопросов, в научном отношении, казалось бы, малоперспективных. Мы смотрели на литературу глазами рядового читателя, для которого она прежде всего источник развлечения и радости, и не спешили подчинить эту «наивную» точку зрения какому-либо из готовых научных мировоззрений, начинавших приобретать авторитет в рамках развивающегося советского структурализма. Теоретическое осмысление пришло постепенно и, как можно видеть из первой статьи сборника (N 1), продолжается по сей день. На первых же порах наше внимание привлекали, как уже было сказано, явления совершенно элементарные». По их словам, «Целью поэтики, разрабатывавшейся соавторами, и стало изучение средств, с помощью которых совокупность внешних знаков приобретает способность заражать их получателя заданными чувствами, идеями и отношениями к действительности. Мы предположили, что логика такого заражения должна быть универсальной, т. е. состоять из неких типовых понятий или операций, к которым на определенном уровне можно было бы нетривиальным образом свести любое произведение любого автора. Другими словами, задача состояла в построении метаязыка для описания выразительной структуры художественных произведений». Жолковский так охарактеризовал Щеглова как ученого: «Владея разветвленным концептуальным аппаратом литературоведения, в значительной мере оригинально разрабатывавшимся им самим (техникой структурной схематизации, выявлением инвариантов, методами формального стиховедения, якобсоновской поэзией грамматики, теорией сюжета, интертекстуальным анализом, архетипическим и культурно-историческим подходами), он всегда руководствовался любовным читательским вниманием к тексту и умел находить адекватные – чуткие, гибкие, удивительно конкретные – формулировки для содержания исследуемых произведений. А такое, строго кодифицированное, собранное из готовых элементов (подспудно знакомых читателю и профессионально известных литературоведу) и в то же время изощренно тонкое, идиосинкратически верное художественному миру автора (и потому с благодарностью узнаваемое читателем) воспроизведение литературных объектов средствами науки и составляет секрет литературоведческого величия». Главным литературоведческим трудом Щеглова стал научный комментарий к романам Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Ученый полагал: «В построенной Ильфом и Петровым модели советского общества положительная ипостась социализма наделена важной структурной ролью, поскольку она образует особый план и придает всему происходящему эпический масштаб. Возвышенно-романтический элемент не служит чем-то вроде отписки для цензуры и критики, но вводится систематически, закрепляясь в качестве необходимой составляющей художественного целого. Отступления и панорамы, посвященные социализму и его стройкам, размещены в важных композиционных зонах романа: в началах и концах, в кульминациях, в паузах перед крупными поворотами сюжета. Отблеск «прекрасного нового мира» падает на некоторые из наиболее комичных бытовых эпизодов, например на склоку в коммунальной квартире, даваемую в параллельном монтаже с полярной эпопеей летчика Севрюгова. Последняя часть ЗТ, где Бендер едет в литерном поезде на Турксиб, вся построена на ироническом контрапункте торжественной эпики социализма и его будничных несовершенств. В отличие от утопий и антиутопий, где будущее конструируется в твердых и осязаемых чертах, у Ильфа и Петрова идеальный план в его чистом виде нигде не показывается с близкого расстояния. Нет сомнения, что именно это обеспечивает ему привлекательность и предотвращает такие читательские реакции, как ироническая снисходительность (ср. стерилизованный рай второй части «Клопа»), скука (ср. произведения соцреализма) или ужас (ср. фантастику типа «Мы»). В качестве наиболее детального приближения к показу реальных дел социализма у Ильфа и Петрова выступает Турксиб – мотив, связанный с архетипами дороги и движения и потому богатый символико-поэтическими возможностями. В то же время, например, коллективизация или оппозиции упоминаются лишь мимоходом, глухо и двусмысленно. Основная форма, в которой высокий аспект социализма существует в романах Ильфа и Петрова, влияя на их масштаб и эмоциональный тонус, – это его постоянное присутствие на горизонте, наподобие величественной цепи горных вершин. Стоит «положительному» социализму Ильфа и Петрова хоть немного придвинуться к нам, одеться в конкретные формы, как он тотчас же лишается возвышенной ауры и разменивается на ряд более или менее комических бытовых положений (турксибские строители и журналисты, показанные в юмористическом ключе; герой Севрюгов, рискующий превратиться в «потерпевшую сторону» в квартирной склоке и т. п.). То, что монументальные контуры нового всегда вырисовываются лишь в отдалении и ускользают от анализирующего взгляда, призвано внушать к ним ностальгическое тяготение. Напротив, в реальном, «земном» мире ДС/ЗТ ничто не вызывает безусловной хвалы. Все здесь несовершенно, относительно, открыто для критики, и оценка конкретных явлений и фигур, авторская симпатия к ним определяется не их индивидуальными качествами, а в первую очередь тем, в какой степени они причастны к социалистическому абсолюту, иначе говоря, их вхожестью в светлый храм будущего». По мнению Щеглова, «Острота антитоталитарной критики в ДС/ЗТ значительно умеряется тем, какую направленность и какие точки приложения получают негативные тенденции земного социализма. Выясняется, что одиозные стороны советского образа жизни причиняют реальное беспокойство прежде всего «непосвященным», тогда как герои, приобщившиеся к строительству нового мира, принявшие его устав, вверившие ему свою судьбу, оказываются в основном вне сферы досягаемости этих досадных обстоятельств. Как было сказано, их мысль устремлена к более высоким целям, нежели личные блага и свободы; да и родная власть заботится о своих любимцах, защищая их от многих неудобств и глупостей, отравляющих жизнь «профанов». Участие в великом целом гарантирует в ДС/ЗТ получение номера в гостинице, покупку брюк в магазине, порцию борща на фабрике-кухне, безопасность от чистки. Роль жертв, мучеников абсурдного миропорядка отводится тем, кому трудно сопереживать – отщепенцам, жуликам, бюрократам, дуракам, невеждам, лодырям, лицемерам, вообще лицам «несочувствующим», неспособным понять высокие цели эпохи. Это они стоят в очередях, воюют на коммунальной кухне, вычищаются по первой категории, выпивают полную чашу назойливой индоктринации и испытывают танталовские муки перед тарелкой борща, «отпускаемого только членам профсоюза». Все, что ни есть глупого, иррационального и злокачественного в реальной практике социализма, обрушивается в первую очередь на этих «неприсоединившихся», и притом в тем более концентрированном виде, чем они злее настроены и дальше стоят от коллектива. «Перегибы», за которые в реальной жизни платило все общество, в утопии Ильфа и Петрова проявляются главным образом как смешные неудобства его отсталых, ущербных, не заслуживающих серьезного сочувствия членов; из их-то жалоб читатель и узнает об идиотическом и репрессивном характере многих советских обычаев. Таким образом, аппарат земного социализма, не будучи потребным ни на что лучшее и не имея шансов пройти в «царствие небесное» истинного социализма, получает у соавторов по крайней мере одну полезную функцию – служит инструментом комического наказания дурных, отсталых граждан. Подобный отвод отрицательных явлений в огород плохих людей способствовал, конечно, частичному обезвреживанию сатиры в глазах проработочной критики. Но он же может рассматриваться как еще одна насмешка над аксессуарами социализма. Ведь переключение бюрократическо-идеологического реквизита с престижной роли на служебную и тривиальную, каковой является роль розги для дураков и жуликов, представляет собой еще один способ его издевательской «рециклизации». Щеглов утверждал: «Одна из застарелых привычек обращения с концептами в литературном тексте (в тех не столь уж частых случаях, когда они вообще замечаются) – смешение их с влияниями или заимствованиями. «Что-то знакомое» для многих означает «откуда-то взятое», и усилия устремляются на отыскание источника. Но о происхождении концепта имеет смысл говорить далеко не всегда; многие из них слишком давно и широко в ходу, чтобы иметь точно указуемое начало. Гораздо перспективнее видеть в концепте строительную единицу с целесообразным устройством, каковое и обеспечивает ей либо сохраняемость с помощью тех или иных механизмов культурной памяти, либо способность спонтанно возникать, «выкристаллизовываться» по законам выразительности, когда налицо определенные риторические или сюжетные условия. Даже если доказано, что некоторый элемент данного текста восходит к определенному источнику, эта информация относится к другой плоскости и менее важна, чем феномен его типологической воспроизводимости. Факт заимствования, впрочем, небезразличен – он может свидетельствовать об успехе данного элемента как художественной находки и быть первым шагом к его превращению из чьей-то индивидуальной собственности в анонимную, популярную, открытую для общего творческого пользования вокабулу словаря искусства. Но, чтобы иметь шанс превратиться в концепт в нашем смысле слова, заимствование должно быть не простой выпиской из текста-источника (как это часто бывало, например, у эпигонов Пушкина), а некоторым, хотя бы самым поверхностным, обобщением: концепт – не буквальная текстовая единица, а инвариант, сила которого в творческой вариативности и способности к развитию». Щеглов является автором книг «К описанию смысла связного текста. Вып. 1–2» (в соавторстве с А.К. Жолковским) (1971–1972), «Математика и искусство (поэтика выразительности)» (в соавторстве с А.К. Жолковским) (1976), «Поэтика выразительности» (в соавторстве с А.К. Жолковским) (1980), «Мир автора и структура текста» (в соавторстве с А.К. Жолковским) (1986), «Работы по поэтике выразительности» (в соавторстве с А.К. Жолковским) (1996), «Очерк грамматики языка хауса» (1970), «Романы И. Ильфа и Е. Петрова. Спутник читателя» в 2 томах (1990–1991, 1995, 2009), «И. Ильф, Е. Петров, Двенадцать стульев. Ю.К. Щеглов. Комментарии к роману» (1995), «И. Ильф, Е. Петров, Золотой теленок. Ю.К. Щеглов, Комментарии к роману» (1995), «Опыт о «Метаморфозах» (2002), «Антиох Кантемир и стихотворная сатира» (2004), «Затоваренная бочкотара» Василия Аксенова. Комментарий» (2013) и др.

Советский и российский филолог, культуролог и историк культуры Сергей Сергеевич Аверинцев родился 10 декабря 1937 года в Москве в семье биолога Сергея Васильевича Аверинцева (1875–1957) и Натальи Васильевны Аверинцевой, которая тоже была биологом. В 1961 году он окончил филологический факультет МГУ. В 1967 году Аверинцев после окончания аспирантуры защитил на кафедре классической филологии МГУ кандидатскую диссертацию на тему «Плутарх и античная биография: к вопросу о месте классика жанра в истории жанра». В 1979 году он стал доктором филологических наук, защитив в качестве диссертации монографию «Поэтика ранневизантийской литературы» (1977). Аверинцев работал научным редактором в издательстве «Мысль» (1964–1966) и младшим научным сотрудником в Государственном институте искусствознания (1966–1971). В 1969–1972 годах он читал на историческом факультете МГУ курс по византийской эстетике. В 1971–1981 годах Аверинцев являлся старшим научным сотрудником ИМЛИ имени М. Горького АН СССР и в 1981–1991 годах заведовал сектором истории античной литературы ИМЛИ. В 1989–1991 годах ученый был народным депутатом СССР и разрабатывал закон о свободе совести. В 1989–1994 годах Аверинцев состоял профессором кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ, а в 1992–2004 годах заведовал отделом христианской культуры Института мировой культуры МГУ. В 1992–1994 годах ученый являлся главным научным сотрудником Института высших гуманитарных исследований им. Е.М. Мелетинского РГГУ. В 1994 году Аверинцев стал профессором Института славистики Венского университета и с этого времени жил в Австрии. В 1998 году ему было присвоено звание почетного профессора Киево-Могилянской академии. В мае 2003 года в Риме во время конференции «Италия и Петербург» Аверинцев перенес обширный инфаркт, после которого в течение почти десяти месяцев находился в коме. Сергей Сергеевич Аверинцев умер 21 февраля 2004 года в Вене и был похоронен в Москве и был похоронен в Москве на Даниловском кладбище. Он был награжден литовской медалью Памяти 13 января (1992) и удостоен премии Ленинского комсомола (1968) за кандидатскую диссертацию по филологии «Плутарх и античная биография», изданную как книга в 1973 году, Государственной премии СССР (1990) за участие в энциклопедии «Мифы народов мира» в 2 томах (1987–1988), Государственной премии Российской Федерации (1996) за участие в монографии «Культура Византии IV–XV веков» в 3 томах (1984–1991), премией «Триумф» (1992) и премии фонда Леопольда Лукаса (1995) «за усилия, направленные на возвращение к христианскому наследию и взаимное сближение народов». Аверинцев являлся членом-корреспондентом АН СССР (1987) и академиком РАН (1992), членом Европейской академии (1991), Всемирной академии культуры (1992), Папской академии общественных наук (1992), Национальной академии Украины (2000), почетным доктором scientiarum ecclesiasticarum Папского Восточного института в Риме (1992), Софийского университета (1998) и Европейского университета в Минске (2000), членом Союза писателей СССР (1985), русского ПЕН-центра (1995), председателем Российского библейского общества (с 1990) и международного Мандельштамовского общества (с 1991), а также президентом Ассоциации культурологов.

Аверинцев искал связи между культурой мысли и культурой слова, между риторической рефлексией и реальностью литературной практики, исследовал взаимопроникновение ближневосточной и греческой культурных традиций в эллинистическую и византийскую эпохи, анализировал роли аристотелевской традиции в истории античной, средневековой и новоевропейской культуры. Он утверждал: «Литературное слово должно быть соотнесено с историей, с социальными политическими реалиями истории, но соотнесено не иначе как через человека. Нет человека вне истории, но история реальна только в человеке. Когда мы пытаемся прочертить линию, ведущую от социальных структур к жанровым структурам, линия эта не должна миновать человека, его самоощущения внутри истории, его догадки о самом главном – о его «месте во вселенной». Ученый утверждал: «Внутри культуры, которая первой сумела осознать себя именно как культура и потому стала «нормой», наугольником для последующих культур, относительно литературы точно известно, что это есть именно литература (а не, скажем, пророческое вещание), относительно поэзии известно, что это есть поэзия, а не проза, и так же дело обстоит с жанровыми разновидностями: при взгляде на любой культурный продукт мы знаем, что он такое и по какой шкале его надлежит правильно оценивать. В этой определенности, которой можно довериться, – источник внушения, заложенного в «нормальной» культуре. Внутри культуры иного, «ненормального» типа литература конституирует себя как «нелитература», соответственно, то же происходит с искусством, вообще с эстетическим творчеством и эстетическим сознанием. Такой поздний наследник классицистической концепции культуры, как Поль Валери, находил в библейской культурной традиции одно наиболее непереносимое для него свойство: вещи, которые «на самом деле» суть искусство, этика, философия и т. п., а следовательно, подлежат прежде всего распределению по различным «доменам», внутри этой традиции безнадежно «перепутаны». Порождения «ненормальной» культуры легко воспринимаются как сырье для «нормального» культурного творчества (ср. «переложения» библейских текстов от Нонна до Державина). Но у них есть своя притягательность: они ускользают от оценок и расценок, о них трудно сказать, что же они такое». Ученый так охарактеризовал поэзию Мандельштама: «Поэзия, по Мандельштаму, – пространство даже не трехмерное, а четырехмерное. Можно понять, что поэт только и занимается восставлением «перпендикуляров», что он весь – поперек и наперекор самому же себе («себя губя, себе противореча…»), и что это – не только от странностей психологии, от извилин биографии, но прежде всего потому, что иначе ему не освоить полноты измерений своего мира. По крайней мере, таков поэт мандельштамовского склада. У других поэтов, даже подлинных, мы найдем и однолинейную динамику порыва, и красоты, остающиеся на плоскости; у Мандельштама – не найдем или почти не найдем, и это сближает его с самыми большими из его собратьев, с его любимым Данте, с его Пушкиным и Тютчевым». Витторио Страда писал об Аверинцеве: «Его служение было плодом русской культуры, островки которой сохранились вопреки всем невзгодам советской эпохи и которая в нем, родившемся в 1937 году, пережила свое возрождение и обновление». Аверинцев переводил Плутарха, Платона, Каллимаха, Евангелие от Матфея, Евангелие от Марка, Евангелие от Луки, Книгу Иова, Псалмы Давидовы, древних византийских, латинских и сирийских авторов, Фридриха Гельдерлина, Германа Гессе, Георга Тракля и др. Аверинцев является автором более 800 научных публикаций, в том числе книг «Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье» (в соавторстве с М.Л. Гаспаровым) (1965), «Религия и культура» (1981), «Попытки объясниться: Беседы о культуре» (1988), «Риторика и истоки европейской литературной традиции» (1996), «София-Логос» (2000), «Скворешниц вольных гражданин…» Вячеслав Иванов: путь поэта между мирами» (2001), «Образ Античности» (2004), «Другой Рим» (2005), «Связь времен» (2005), «Аверинцев и Мандельштам. Статьи и материалы» (2011) и др.

Советский и российский литературовед, набоковед и переводчик Александр Михайлович Люксембург родился 6 июля 1951 года в Ростове-на-Дону в семье профессора истории. В 1973 году он окончил переводческий факультет Московского института иностранных языков им. Мориса Тореза. После окончания университета Люксембург работал преподавателем и профессором на кафедре теории и истории мировой литературы факультета филологии и журналистики Ростовского государственного университета. В 1977 году Александр Михайлович защитил кандидатскую диссертацию в МГУ на тему «Творческий путь Ч.П. Сноу». В 1989 году он защитил докторскую диссертацию на тему «Англо-американская университетская проза: Проблемы эволюции и типологии». Люксембург писал: «Можно утверждать, что англо-американская университетская проза стала существенным, значительным и многообразным явлением современной литературы, существующим отнюдь не обособленно и активно взаимодействующим с другими ее пластами. <…> Она затрагивает многие интеллектуальные проблемы, повествует о жизни и чаяниях людей умственного труда и потому обладает солидным интеллектуальным потенциалом». Александр Михайлович Люксембург скончался 2 апреля 2007 года в Ростове-на-Дону. Он не успел закончить работу над монографиями «Набоков-переводчик» и «Современная метапроза». Последняя книга должна была стать манифестом теории игровой поэтики.

В 1990‐е годы Люксембург занялся творчеством Владимира Набокова. Он также сделал в 1994 году первый перевод на русский язык романа Набокова «Смех в темноте» – англоязычной версии более раннего русского романа писателя «Камера обскура». Люксембург заметил, что между изначальным текстом романа «Камера обскура», изданном в Берлине на русском языке в 1938 году, и подготовленной Набоковым в том же году англоязычной версией под названием «Смех в темноте» есть существенные различия, что и вызвало необходимость перевода «Смех в темноте» на русский язык. Люксембург является автором комментариев и вступительной статьи в академическом собрании сочинений Набокова американского периода (1997–1999). В 2004 году ученый опубликовал монографию «Отражения отражений: творчество В. Набокова в зеркале литературной критики», где проанализировал восприятие работ Набокова читателями и критиками с 1920‐х годов до наших дней. Здесь Люксембург подчеркивал, насколько трудно приходится набоковианской критике, «растерявшейся и потерявшейся меж двух берегов и не всегда понимающей, сколь своеобразен феномен Набокова, если трактовать его в свете проблемы межкультурной коммуникации». Он сделал вывод о том, что «только критик, конгениальный играющему с ним творцу, выпавшему из парадигмы, способен стать подлинным медиатором между ним и читающей публикой. Такого критика едва ли можно воспитать <…>. Таким критиком можно только родиться». Сопоставление романов Набокова с текстами современных ему авторов, включая английских классиков Джона Фаулза, Дэвида Лоджа, Джона Барнса, Айрис Мердок, привело Люксембурга к идее о необходимости выработки единой методологии анализа новейшей прозы, которую в дальнейшем начали называть постмодернистской. Люксембург является автором теории игровой поэтики, которая породила ныне школу игровой поэтики. Впервые принципы теории игровой поэтики были изложены им в книге «Магистр игры Вивиан Ван Бок: Игра слов в прозе Владимира Набокова в свете теории каламбура» (в соавторстве с Г.Ф. Рахимкуловой) (1996). Здесь были введены два основных понятия этой теории: игровая поэтика и игровая стилистика. Теория игровой поэтики представляет собой универсальный инструментарий для анализа литературных произведений. Особенно она оказывается эффективной при работе с постмодернистскими текстами. Однако произведения, воплощающие принципы игровой поэтики, встречаются у писателей самых разных литературных направлений и течений. По мнению Люксембурга, с середины XVIII века в мировой литературе можно найти художественные произведения, чья высокая эстетическая ценность не вызывает сомнений, но попытки интерпретировать их структуру с помощью традиционных литературных канонов не позволяют дать исчерпывающие ответы на многие вопросы. Принципы данной теории оказались востребованы при изучении творчества многих современных писателей. Теория игровой поэтики актуальна также благодаря тому, что игровая установка наблюдается не только в литературе, но и в человеческой жизни. Игровые тексты имеют давнюю историю. Активное использование игровых элементов свойственно писателям-постмодернистам, но, как показал Люксембург, элементы игры можно обнаружить уже в романе Стерна «Жизнь и мнения Тристама Шенди, джентльмена», поскольку «здесь метапрозаическое начало предельно обнажено, а игра формальными приемами самоочевидна, хотя все это по-прежнему комбинируется с пародированием жанровых моделей – преимущественно романа воспитания. В игровых целях автор ставит под сомнение ведущий повествовательный принцип данного жанра – комбинирование многочисленных событий, из которых складывается жизнь персонажа». Таким образом, понятие игровой поэтики шире, чем понятие постмодернистской литературы. В основу поэтики игрового текста положены игровая структура текста, обманчивость фабулы, игровое использование интертекстуальности, амбивалентность, недостоверность повествования, лабиринтизм, калейдоскопичность, театрализация, присутствие автора в тексте, игровая наррация и игровая стилистика текста. Под игровым понимается такой художественный текст, в котором автором предусмотрена необходимость игровых по своей сути взаимоотношений между читателем и текстом. Это достигается с помощью особых структурных характеристик произведения и использованием конкретных художественных приемов, благодаря которым знакомство читателя с текстом уподобляется игровой ситуации и связано с разгадкой предложенных писателем загадок, тайн, ребусов и т. д. При этом игровые тексты могут обладать также неигровым содержанием. Игровая поэтика – это не только поэтика игрового текста, но и вся система художественных средств, обеспечивающих игровую специфику текста, а также совокупность литературоведческих приемов, необходимых для выявления и анализа данного игрового аспекта. Согласно Люксембургу, к этим приемам относятся: амбивалентность – поливариантность, множественность смыслов, возникающих непосредственно в акте письма-чтения; интертекстуальность – «вид построения художественного текста <…>, состоящий в том, что текст строится из цитат и реминисценций к другим текстам»; недостоверное повествование – ситуация, когда «утверждения повествователя не могут восприниматься с безусловным доверием. Так называемая «реальность» постоянно ускользает от читателя и зачастую вообще несущественна»; лабиринтизм – когда текст уподобляется игровому лабиринту; театрализация – когда «действие уподобляется спектаклю, интерьер – декорациям, место действия – сцене, подмосткам, персонажи – актерам, исполнителям ролей. Среди персонажей кто-то походит на драматурга или театрального режиссера, манипулирующего другими персонажами, и т. д.». Ученый утверждал: «Среди самых изощренных асов игрового искусства XX века Набоков занимает совершенно особенное положение и потому, что он создал игровые тексты непревзойденного уровня, повлиявшие на игровые эксперименты большинства школ и течений новейшего времени, в особенности постмодернистов, и потому, что в своей писательской практике он соединил как экспериментальный, так и традиционный опыт западноевропейской и русской культур. Неудивительно, что, будучи знатоком Шекспира, Сервантеса и Флобера, Набоков вместе с тем всегда подчеркивал и демонстрировал свою близость и даже любовь к Прусту (в особенности в понимании категории времени), что сразу же заметит искушенный читатель, например, в «Аде», и к Кафке, и фигурировал в работах литературоведов и критиков в одном контексте с Борхесом и Джойсом, хотя, верный своему принципу не признавать никаких влияний, неизменно отрицал свою от них зависимость. Убежденный почитатель Пушкина и Гоголя, он, однако, тяготел к А. Белому, а в своей самой, возможно, сильной довоенной русскоязычной книге – романе «Дар» – продекларировал любовь к пяти русским поэтам Серебряного века на букву «Б». Люксембург является автором более 150 научных публикаций, в том числе книг «Творческий путь Ч.П. Сноу» (1979), «Англо-американская университетская проза» (1988), «Серийный убийца: портрет в интерьере» (в соавторстве А.Х. Яндиевым) (2001) (эта книга совмещает в себе жанровые признаки публицистики, криминалистического и психологического исследования) и др.