— Если бы я мог запретить писать о «деле Боровца», я бы сделал это! — так говорил мне один из наиболее уважаемых членов следственной группы — спустя почти пятнадцать лет после того, как отшумели страсти. — Я ни во что больше не верю: ни в правду, ни в ложь. И не ищу никакой справедливости. Ее попросту нет, — близорукие глаза еще не слишком старого, вышедшего в отставку старшего офицера милиции смотрели угрюмо-безразлично. — Мне в «награду» за успешно проведенное дело всё же в конечном итоге свернули шею... А чего мы добились: подобных дел и сейчас полно! Мир не перевернулся.

Писать вам запретить не могу. Но категорически, — говоривший шаркнул подошвой домашнего тапочка по бетонному полу лестничной площадки, — категорически запрещаю упоминать мое имя. С меня хватит. Дайте дожить спокойно...

— Послушайте, я сам в недавнем прошлом милиционер. Видел и плохое, и хорошее. Нельзя же так на всем ставить крест... Надо ведь что-то менять, — сделал я последнюю попытку.

— Помните о моем запрете, — на опустевшей лестничной клетке гулко хлопнула входная дверь.

— А вы думаете сегодня следователю легко? — говорил мне другой участник следственной группы. — Думаете, никто на горло не наступает. Ничего подобного! Те, кто стоял у руля в начале семидесятых, к девяностым не вымерли. Брежнева и Щелокова уже нет, но осталось немало «способных» последователей. И их так просто не свалишь. Зубами будут цепляться за власть и за привычные методы, — мой собеседник чуть помедлил. — Ну что же... они объединяются, и мы не лыком шиты. Если есть возможность хоть в чем-то помочь нынешним ребятам... Тем, которым, как и моему коллеге, отказавшемуся с вами разговаривать, и сегодня еще подчас сворачивают голову за попытку раскрыть до конца, а не полуприоткрыть, крупное дело, затрагивающее власть имущих, — я готов помочь. Пишите! Кое-кому полезно знать, что так было, многое еще так и есть, но, в конечном счете, так быть не должно!

Но я прошу, — пожилой следователь посмотрел мне прямо в глаза, — не меняйте ничего! Опишите все точка в точку, как было. Не надо этих головоломных сюжетов, убийств на каждом шагу, погони. Приелось, знаете ли, до рвоты, — он провел ребром ладони по горлу. — Страшнее и изощреннее, чем бывает в реальной жизни, придумать никому не дано! Не преувеличивайте, не нагромождайте лишних эпизодов. Точка в точку, как было. И про этих, — он снова остановился, — гонителей — тоже буква в букву!

— Но я изменю имена и должности многих действующих лиц, особенно — отрицательных персонажей.

— Это ваше право.

Незаметно промелькнули последние денечки мокрого, наполненного студеной снеговой водой апреля. А в середине мая начальник спецмонтажного управления Боровец, его личный шофер Еремин и заведующий рембазой Чувашов оказались в Управлении внутренних дел...

Инспектор Карташов уже давно присматривался к спецмонтажному управлению. Существовали основательные подозрения, что не все там хорошо и благополучно. Были и кое-какие сигналы. А выплата двух с половиной тысяч шоферу и заведующему рембазой за предложение об устройстве намороженных дорог в Ухте стала последней каплей.

Когда следователя по особо важным делам капитана Пантюхова срочно вызвал к себе подполковник Ярцев, он удивился. С чего бы это такая спешка? Вроде только-только закончили трудное, туго раскручивавшееся дело о махинациях в горпромторге и вот, пожалуйста, опять экстренный вызов к начальству. «Даже передохнуть не дают. Все как на пожар, — Пантюхов торопливо начал складывать на край стола остатки не пошедших в суд материалов законченного дела. — Вот работенка досталась».

Уже подходя к кабинету начальника следственного отдела, он все еще продолжал ворчать. Впрочем, скорее по привычке. Без этой адовой следовательской работы Пантюхов не мыслил себя. Пробовал однажды поменять жизнь, но ничего не получилось.

Капитан наскоро перекусил в столовой и поспешил к себе. В коридоре возле двери кабинета его уже дожидалась жена начальника управления.

Уже впустив Клавдию Михайловну в комнату, Пантюхов разглядел ее и удивился, насколько резко она отличалась от мужа. Тот самоуверенный, краснощекий, а эта — какая-то потерянная, с болезненным лицом. Кутается в коричневый плащ, хотя и на улице, и в кабинете сегодня тепло.

— Скажите, ради бога, что случилось с Васей? — Клавдия Михайловна поднесла платок к глазам. — Приходили ваши сотрудники, предъявили ордер на обыск... — голос ее начал дрожать. — Перерыли всю квартиру. Я не знаю, что и подумать. — Она откинула со лба поседевшую прядь волос. — Дома ребенок. Ему четырнадцать лет. Он все замечает.

— Пожалуйста, успокойтесь, — Пантюхов видел — горе этой женщины было искренним. — Я не могу сейчас посвящать вас в материалы следствия. Могу только сказать, что вопрос серьезный. Касается финансовой дисциплины на вверенном вашему мужу предприятии. — При этих словах Клавдия Михайловна стала бледнее мела. Капитан видел, как мелко-мелко подрагивает ее голова.

— Поэтому... — Пантюхов дал ей возможность немного прийти в себя, — от правдивости показаний вашего мужа и ваших зависит многое. Ложными ответами вы не только усугубите вину супруга, но и на себя навлечете ответственность по закону. В разъяснении данного пункта вам придется расписаться в протоколе.

Клавдия Михайловна почти спокойно ответила на обязательные вопросы. Кто, где, откуда. Рассказала, как познакомилась с Васей еще на фронте и про первые послевоенные годы.

Долгое время, правда с перерывами, работала в детском саду нянечкой. В последние годы трудилась... аккумуляторщиком на красноярском отдельном участке, подчинявшемся Новосибирскому спецмонтажному управлению.

От внимания Пантюхова не укрылось, что при описании этого периода своей трудовой деятельности лицо Клавдии Михайловны слегка порозовело. Речь ее стала сбивчивой, довольно невнятной.

— Выходит, вы работали в подчинении у мужа? — жена Боровца перестала подрагивать головой.

— Ну... не в прямом же, — она тоскливо посмотрела на дверь кабинета. — Через прорабов. Это когда Вася руководил красноярским участком. А потом его вообще в Новосибирск перевели.

Значит, до переезда в Красноярск жена Боровца трудилась нянечкой, иногда меняла эту работу на должность кассира в бане. А в последние, предпенсионные, годы осилила нелегкую специальность аккумуляторщика, но, главное, где — у мужа под крылышком! Здесь есть о чем подумать.

— И сколько же вы получали в красноярском спецучастке?

— Двести тридцать, двести шестьдесят рублей в месяц. — Клавдия Михайловна поежилась, плечи ее безвольно поникли.

— И жили в это время отдельно от семьи — муж с сыном в Новосибирске, а вы в Красноярске? — капитан почувствовал, что жена Боровца вот-вот заплачет.

— Я иногда сюда приезжала, — ответила она, понурив голову.

По поводу двенадцати тысяч рублей, оказавшихся на срочных счетах сберкнижек, обнаруженных у них дома при обыске, жена Боровца ничего вразумительного сказать не смогла, хотя счета были на ее имя и открыты в последние годы.

— Не понимаю, как образовалась такая сумма, — только и выговорила она. Лицо ее страдальчески сморщилось. — Муж в аванс приносил сто рублей и в получку двести — двести десять. Тратили на хозяйство, сыновьям помогали, но все равно кое-что удавалось откладывать... Нет, сейчас не могу точно пояснить, как набралась эта сумма.

Пантюхов еще раз просмотрел ее анкетные данные и, остановившись снова на одной из последних строчек, решил рискнуть.

— Клавдия Михайловна, а что, у Василия Ивановича раньше не было неприятностей с органами внутренних дел? Судимости, скажем?

Оглушенная предыдущими, непосредственно ее касающимися вопросами жена Боровца не успела ничего придумать. Да вряд ли она вообще придавала этому значение.

— Была когда-то давно. Еще в Башкирии, в Стерлитамаке. Наговорил на мужа, должно быть, кто-то. Но в суде правильно разобрались, оправдали.

Пантюхов был доволен собой. Про судимость, конечно, стало бы известно и без жены Боровца. Соответствующий запрос уже сделан. Но иметь такой факт сейчас совсем неплохо.

Уже уходя, Клавдия Михайловна спросила:

— Когда же отпустите Васю?

— Это, как покажет следствие, — капитан встал, давая понять, что разговор окончен.

— А сколько оно протянется?

— Смотря как будет помогать нам в работе сам Василий Иванович, — Пантюхов взглянул на папку с протоколами допросов. И хотя он ощущал, что дело постепенно усложняется, но, отвечая Клавдии Михайловне, даже не мог подумать, что следствие затянется чуть ли не на полтора года. А за соответствующей санкцией о продлении жестко ограниченных законом нормативов в конечном счете придется обращаться в Верховный Совет СССР.

Оставшись один, Пантюхов начал снова перелистывать исписанные листки протоколов. За чтением их и застал его Карташов.

— Ну что решаем? — спросил он капитана. — Служебный день кончается.

— Будем оформлять постановление на арест, — сказал Пантюхов. — Начальник-то, оказывается, уже был судим, — он показал нужное место в допросе лейтенанту.

— Вот оно что... — присвистнул Карташов. Моложавое лицо его сразу стало серьезным.

— А вообще, Леонид Тимофеевич, какое у вас сложилось впечатление о Боровце? Не пересолить бы нам с ним. Как-никак человека орденом Ленина хотят наградить. Мало ли, что было в прошлом.

— Впечатление... — Пантюхов помял в пальцах сигарету, но так и не закурил. — Трудно его составить по одному допросу, сам понимаешь. Но если учесть материалы ваших предварительных протоколов, мой опыт ведения подобного рода дел, кое-какое представление у меня, конечно, складывается.

Карташов сел поближе к капитану и внимательно слушал. Он знал, что Пантюхов — следователь с огромным опытом. И последние годы ведет преимущественно хозяйственные дела. К тому же, сам когда-то работал бухгалтером.

— Понимаешь, точно предсказать наперед, что еще за этим Боровцом откроется, нелегко. Возможно, горы бумаги придется переворошить, чтобы что-то вытянуть. Но в одном я убежден уже сейчас: пожалуй, дело не ограничится одним известным нам фактом присвоения денег по фиктивному рацпредложению!

— Ну почему же? — возразил Карташов. — Разве не бывает случаев, когда руководитель оступается? Случайность. — Он вытащил из внутреннего кармана пиджака блокнот в сером переплете и что-то пометил.

— Бывает, — согласился Пантюхов. — Но куда чаще встречаются подготовленные рецидивы. А здесь, — он потряс папкой, — они налицо. Судимость сама по себе — раз, — капитан загнул один палец, — вся эта возня с гаражами, холодильниками, мотоциклами — два. Пока еще документально не доказанная, но проступающая на поверхности, операция с незаконным оформлением пенсии жены — три! — Пантюхов постучал по столу костяшками загнутых пальцев.

— Пенсия пока проходит только по анонимке, — Карташов тоже загнул палец. — Гаражи и холодильники — мелочовка — не мне вам объяснять, Леонид Тимофеевич, — он помахал блокнотом в воздухе. — Мало ли начальников, использующих в подобном роде свое служебное положение. Конечно, можно и эти грешки припомнить. Но это же совсем другой вопрос. Здесь больше решает общественное мнение. Поставить на вид, объявить выговор.

— Троих детей воспитывал, жена с зарплатой детсадовской нянечки — и то временами, а на книжках — двенадцать тысяч! Это на тех, что нашли, — словно не слыша возражений, продолжал Пантюхов. — Нет, Володя, как ни крути, а это уже штрихи к портрету. Так что Боровца арестовать необходимо. Кстати, что дал опрос сотрудников управления? Беседовал с кем-нибудь?

— Беседовал, беседовал. Сейчас введу в курс дела. А вот как быть с заврембазой Чувашовым?

— А что с ним? — полюбопытствовал капитан.

— Попервости выгораживал начальника. — Карташов потянулся к папке с делом. — Плел басни про намороженную дорогу. Но после КПЗ быстро сменил позицию. Все рассказал начистоту и христом-богом умоляет отпустить домой. Жене, говорит, одной с тремя детьми сроду не справиться. Клянется приходить по первому вызову и не распространяться об этом деле.

Пантюхов немного подумал.

— Сам-то как полагаешь?

Лейтенант пожал плечами.

— Думаю, можно поверить.

— Добро, — кивнул капитан. — Не стоит людей лишний раз тюрьмой испытывать. Ограничимся подпиской о невыезде, а в дальнейшем — что следствие покажет и суд определит. — Пантюхов придавил ладонью столешницу. — Теперь давай выкладывай, что узнал у сотрудников управления?

Боровец пребывал в изоляции, а волны от его стремительного падения расходились. Светлана Андреевна Морозова устроила мужу дома истерику. Она вовсе и не хотела этого, но не выдержали напряженные до предела нервы. Все получилось как-то неожиданно. Она стояла вечером перед трюмо в одной ночной рубашке, не слышала, как в спальню вошел муж. Зауэр (они не были зарегистрированы и носили разные фамилии) был на десять лет старше ее и к тому же ростом чуть ниже. Светлана по этому поводу переживала. На улице они плохо смотрелись. Красивая, с пышными формами дама и рядом невзрачный, низкорослый мужчина.

Это была ее третья более-менее постоянная привязанность. Правда, обусловленная точным экономическим расчетом, — как-никак главный бухгалтер. Первые две даже были оформлены браком. Всё, как положено. За первого она вышла по любви. Красивый, молодой, статный Виталий увлек ее. Но только на первых порах. С ранней юности мать Светланы, сама в свое время ушедшая от супруга из-за его постоянных хворей и повышенной ревности, внушала дочери: выбирай себе в спутники жизни перспективного человека, чтобы обул, одел с ног до головы, чтоб всего было в достатке, иначе век скучным и долгим покажется. Виталий же подобным пожеланиям матери явно не мог соответствовать. Рядовой инженер, к тому же слишком щепетильный, непробивной. Его потолком надолго оставались сто пятьдесят в месяц. Пересчитывать копейки от аванса до получки ей не нравилось. И они расстались.

Сменивший Виталия Валерий был постарше, правда не такой симпатичный, но зато делал дорогие подарки. Иногда приезжал на свидания на красном «Москвиче». Работал где-то на торговой базе снабженцем. Вроде бы то, что нужно. Расписались. Довольно скоро обнаружилось, что у мужа масса долгов, автомобиль чужой, а сам он не прочь поживиться за счет жены. Скажем, оттяпать часть ее квартиры... Короче, снова вышла неувязка. В результате осталась от замужества только взрослеющая дочь.

Зауэра она не любила. Но в зрелую пору хочется иметь якорь понадежнее. А Арнольд Федорович показался ей прочной опорой. Уж кто-кто, а он-то любил ее без памяти. Готов был угадывать любое желание. Ну, да еще бы ему, коротышке плюгавому, ее не любить при ее-то достоинствах и десятилетней разнице в возрасте! Не зря кем-то сказано, что любовь — рабство. Один властвует, другой подчиняется.

Рабом в их семье с самых первых дней был Арнольд Федорович. Каких только капризов не приходилось ему сносить. Но выдерживал все с завидной стойкостью. До встречи со Светланой Андреевной Зауэр был человеком трезвого образа жизни. А вот последние годы стал попивать все чаще. Кто-то как-то намекнул, что супруга не особенно-то ему верна. И многие ранешние обиды предстали перед ним совсем в ином свете. Он начал внимательнее присматриваться к жене, и кое-какие признаки неверности показались ему чуть ли не бесспорными. Но прямых доказательств не было, и все шло своим чередом. Расстаться со Светланой Андреевной было свыше его сил. А употребляемый все чаще коньяк гасил последние остатки воли.

Карташов посвятил Пантюхова в результаты своих бесед с сотрудниками управления.

— Допросил и главбуха и зама его, и главного инженера Удальцова, — рассказывал он. — Отвечают весьма напряженно, скупо. Чувствуется, Боровец держал подчиненных в крепкой узде. И сейчас, пока они еще со дня на день ожидают его появления на работе, трудно рассчитывать на большую откровенность. Главбух по поводу выплаты вознаграждения кивает на Удальцова и начальника управления. Удальцов говорит, что все происходило на законных основаниях. Ссылается на шестерых членов БРИЗа, рассматривавших рацпредложение. И так по кругу.

Капитан принял это сообщение спокойно. Ничего другого он на первых порах и не ожидал. Решение о взятии Боровца под стражу на длительный срок он не изменил. Зато как изменилось выражение лица начальника спецмонтажного управления, когда ему объявили об аресте! Василий Иванович никак не предвидел такого поворота дела.

Пантюхов видел, как внезапно побелели пухлые щеки Боровца, когда он, поднося ближе к глазам постановление об аресте, в который раз перечитывал резолюцию: «...под стражу санкционирую. Прокурор Новосибирской области государственный советник юстиции третьего класса.»

Василий Иванович бегло пробежал взглядом текст обвинения, выражавшегося, как было указано, в злоупотреблении служебным положением, сговоре с подчиненными, присвоении крупной суммы государственных средств и с тяжелым вздохом остановился на заключительной части: «Учитывая тяжесть совершенного преступления, — рука Боровца непроизвольно дрогнула, — и что обвиняемый, находясь на свободе, может скрыться от следствия и суда... применить в качестве меры пресечения заключение под стражу в следственном изоляторе.»

Боровец долго держал ручку, не решаясь поставить внизу подпись о своем уведомлении. Ему казалось, что этим он сам выносит себе приговор.

На следующий день, переговорив с Карташовым, капитан направился в спецмонтажное управление. Пошел пешком. Путь оказался недолгим.

Капитану отвели пустующий кабинет Боровца, и он попросил позвать Фадину. Экономист явилась довольно быстро. Яркая блондинка с трогательной ямочкой на щеке подтвердила показания Боровца в основной части.

— Да, действительно, проморгала тысячу рублей при сдаче в сберкассу. Василий Иванович выручил, но...

Вот это-то маленькое «но» и заинтересовало капитана. Начальник управления утверждал, что полученные от фиктивного рацпредложения деньги пошли на покрытие его личных расходов в командировках и этой тысячи в том числе.

А Фадина показала другое. Теребя в руках кончик узкого ремешка, перехватывавшего ее платье в талии, она, смущенно потупив глаза, заявила:

— Василий Иванович помог мне. Но ведь я с ним рассчиталась.

— Как? — Пантюхов отодвинул протокол.

— Ну, он через месяц после этого случая вызвал меня, — Нонна Степановна оставила в покое поясок. — Попросил вернуть долг. Мол, деньги брал в подотчет и бухгалтерия с него требует. — Экономист говорила все медленнее. — У меня такой суммы не было. Тогда Боровец вызвал главбуха и распорядился выдать мне авансом тысячу рублей с погашением по пятьдесят рублей в месяц.

— И вам выдали?! — усомнился капитан. — Это же нарушение всех правил.

— Выдали.

Капитан удивленно развел руками.

Так, товарищ Боровец. Выходит, не покрывали вы незаконным вознаграждением эту тысячу. Весьма вероятно, что и другие производственные расходы — плод вашей фантазии. Куда же тогда пошли денежки?

— Вы все мне сказали?

Фадина устало посмотрела на исписанный почти до конца лист допроса. На высоком открытом лбу обозначилась легкая морщинка. Пантюхову показалось, что Нонна Степановна чего-то стесняется, но старается не показать вида.

— Ничего больше там, в Сальянах, в гостинице вам Боровец не говорил и не предлагал, когда одолжил эту самую тысячу? — Пантюхов заметил быстрый взгляд, брошенный на него. — Учтите, для следствия крайне важна любая мелочь. Не торопитесь отвечать. Припомните все. Как вел себя Боровец, когда давал вам эту злосчастную тысячу.

Нонна Степановна вдруг, словно решившись, выговорила с запинкой.

— Н-не знаю, стоит ли говорить? Но если все очень важно... Только вы этого не пишите, — вдруг попросила она. — Он не сразу тогда ушел из моего номера. Только на следующее утро. — Фадина совсем опустила голову. — Вы не думайте... Но эта тысяча... Что мне было делать?

Фадина ушла, а Пантюхов еще некоторое время сидел в раздумье. Выходит, Василий Иванович к тому же еще не прочь позабавиться. Ишь как подчиненную облагодетельствовал: попала в беду — помогу, но не даром.

Со стороны Красного проспекта в кабинет доносился приглушенный шум машин. Все куда-то ехали, спешили. «Надо и мне поторапливаться», — заключил капитан.

В это время скрипнула входная дверь кабинета. На пороге показался невысокого роста пожилой человек с коричневой кожаной папкой в руках.

— Разрешите?

— Пожалуйста, проходите, — пригласил Пантюхов.

— Свиридов Евгений Петрович, — отрекомендовался посетитель, — инженер по технике безопасности.

— Слушаю вас, — капитан достал новый бланк протокола.

— Вы, извините за нескромность, дело Боровца будете вести? — поинтересовался Свиридов.

Пантюхов кивнул в ответ.

— Я, собственно, — старичок оглянулся по сторонам, словно убеждаясь, что их никто не может услышать, — посчитал своим долгом прийти.

— И правильно сделали, — поощрил капитан. — По ходу следствия нам так или иначе придется побеседовать со многими сотрудниками управления. Так что вы мне хотели сказать?

— Видите ли, — старичок тщательно высморкался и спрятал скомканный платок в карман серого опрятного пиджака. — Суть дела в том, что я бывший начальник этого, с позволения сказать, учреждения. — Он обвел тоскующим взглядом просторный хорошо меблированный кабинет. — Не один год просидел на том кресле, на котором сейчас вы сидите. — Свиридов вдруг замолчал, будто что-то припоминая. — Только не подумайте, — он поднял на Пантюхова мигающие старческие глаза, — что я пришел с целью насолить своему преемнику. Ни в коем разе!

Узда начальника управления за много лет основательно натерла мне шею. — Свиридов слабо улыбнулся. — Жесткая это, надо сказать, уздечка! Не всякий выдержит. Вот и я, — Евгений Петрович махнул сухонькой ручкой, — в одно прекрасное время спекся и все тут. Ничего не поделаешь. Сплошные командировки по участкам, разъезды, переезды, нервотрепка дали себя знать. Ну, а на нашей работе — не можешь ездить по трассе — какой из тебя руководитель? — он удрученно вздохнул. — В общем, ноша стала тяжела, и меня от нее избавили.

Капитан слушал. Не перебивал и не торопил, но, заметив, что Евгений Петрович снова замолчал, решил помочь ему.

— Вот вы говорите, что долго возглавляли управление, — обратился он к Свиридову. — Как по-вашему, что изменилось с приходом Боровца? Новая метла ведь по-новому метет. И уж вам-то это должно быть более, чем кому-либо другому, заметно.

Евгений Петрович положил свою папку на стол.

— Что изменилось? Многое. — В его голосе прозвучала плохо скрытая обида. — Если при мне в последние годы план был в постоянном прогаре, то при Боровце он стал перевыполняться. Переходящее знамя у нас прочно обосновалось. Только, — Свиридов искоса взглянул на красные петлицы капитана, — вас ведь наверняка не только победные реляции интересуют. Исходя из факта вашего здесь присутствия, скорее — обратная сторона успеха занимает? — Он сжал пальцами сиденье стула и сильно ссутулился. — Еще раз повторяю: конкретных фактов у меня нет. И нет цели очернить кого-либо. Но в качестве наблюдателя могу поделиться, — Пантюхов удвоил внимание, — одной, но, по-моему, существенной деталью. При Боровце удесятирилась, а, может, и дважды удесятирилась рационализаторская инициативность наших сотрудников.

«Вот оно», — отметил про себя капитан.

— Представьте, — продолжал Евгений Петрович, — люди работают практически одни и те же. Условия остались прежними. Но при мне БРИЗ еле-еле выжимал одно-два сереньких рацпредложеньица в год. А с приходом Василия Ивановича вдруг все, кому не лень, стали подавать одно предложение за другим. Да какие! — Свиридов покачал головой. — На десятки и сотни тысяч рублей экономии. Надо же, как людей прорвало. А ведь я вовсе не гасил изобретательскую искру. Никому из новаторов поперек дороги не становился. Наоборот, призывал и убеждал искать разумные решения многих наших технических проблем. Но вот, поди ж ты...

Лейтенанту было что рассказать старшему следователю. В город на Енисее он приехал рано утром. Всю дорогу в поезде настроение было скверное. На работе уйма собственных дел. Но вот приказали помогать капитану. Правда, обещали в дальнейшем, если того потребует расследование, придать Пантюхову других, специально выделенных, помощников. А пока... Кто первый вышел на Боровца, тот и помогает.

В областном управлении лейтенант работал недавно. Многому приходилось учиться у старших товарищей, которые, правду сказать, далеко не всегда располагали свободным временем. Но тем не менее не бросали молодых на произвол судьбы. Командировка по делу, которое вел Пантюхов, конечно, была довольно обременительной для Карташова нагрузкой. Но с другой стороны, он прекрасно понимал, какой великолепной школой может быть для него, новичка, даже кратковременное сотрудничество с таким опытным мастером следствия. Молва о нем шла добрая. Взять хотя бы нашумевшее дело горпромторга. Каких акул от торговли выявило расследование.

Леонид Тимофеевич не кичится заслугами, не окружает приемы своей работы профессиональной тайной. Провожая Карташова в дорогу, надавал кучу полезных советов. Куда сходить, с чего начать, чего не забыть: подробно проинструктировал. А за свою, пусть и недолгую, практику Карташову приходилось встречать и другое. «Тебе дано задание, а как выполнять — думай сам, — скажет иной коллега. — На то у тебя и звездочки на погонах». В противоположность таким «учителям» Леонид Тимофеевич был замечательным наставником: о деле думал больше, чем о славе. И молодых тому же учил.

В Красноярск Карташов прибыл рано утром. Отдельный специализированный участок удалось отыскать не сразу. Пришлось сменить несколько автобусов, проехать по мосту через Енисей. Наконец он оказался на самой окраине города перед одноэтажным домиком. В огороженном деревянным забором дворе стоял грузовик с барабаном черного кабеля. Несколько рабочих разматывали металлический трос.

Карташов разыскал инспектора по кадрам. Им оказалась техник-нормировщик Желнина. Худая, с сильно выпирающими ключицами, Мария Никифоровна с испугом уставилась на малиновое удостоверение с золотистыми буквами и гербом на обложке. От растерянности она даже не предложила лейтенанту сесть, и они некоторое время так и стояли возле ее рабочего столика. И только когда Карташов попросил показать ему учетную карточку жены Боровца, Желнина несколько опомнилась.

— А вы знаете, ее у нас нет, — взволнованным голосом произнесла она.

— То есть как нет? — Карташов поплотнее прикрыл дверь закутка. — Куда же она делась?

— Да ее и не было, — более спокойно продолжала Желнина. — Как-то мы переводили ей в Новосибирск деньги по нарядам, которые выписывал наш прораб. Но это — за очень кратковременную работу. Возможно, в Новосибирске, в управлении, и есть документы. На месяц или два ее оформляли к нам, кажется, кабельщиком-спайщиком. А у нас, — она повернулась к шкафчику и достала нужную папку, — только вот эта копия из приказа по Новосибирскому управлению.

Карташов взял раскрытую папку и придвинулся к окошку, выходящему во двор.

— «...§ 3, — прочитал он в копии приказа, отпечатанной на тоненькой папиросной бумаге. — Зачислить Боровец Клавдию Михайловну кабельщиком-спайщиком на временную работу». Выписка была датирована летом прошлого года и подписана заместителем Боровца Арефьевым.

«Смотри не только бумаги. С людьми поговори, с рабочими. Видел ли кто из них жену Боровца на участке», — вспомнилось лейтенанту напутствие Пантюхова.

Записав показания кадровика, Карташов с выпиской из приказа отправился к старшему бухгалтеру участка, в соседнюю комнату.

— Белкова Анна Максимовна, — отрекомендовалась крупная, начинающая полнеть женщина, ознакомившись с его удостоверением.

Карташов молча показал глазами на сидевшую за вторым столом машинистку. Он был в штатском светлом костюме, и вторая обитательница кабинета не обратила на него внимания, занятая работой.

— Лидочка, пойди проверь, куда там кабель сгрузили, — попросила ее Белкова. — Слушаю вас, — обратилась она к Карташову, как только они остались вдвоем. Лейтенант протянул ей выписку из приказа.

— Я хотел бы узнать, какую сумму и за какую работу получила от участка Клавдия Михайловна Боровец.

Накрашенные губы женщины слегка дрогнули.

— Сейчас поднимем наряды, — она выложила на стол несколько толстых пачек старых исписанных бланков и начала их бегло пересматривать. — Вот, пожалуйста, — Белкова протянула лейтенанту два наряда, заполненных крупным угловатым почерком. — Мы перечислили ей 462 рубля за июнь и июль прошлого года. Работала на укладке кабеля в бригаде Миронова. А наряды выписал прораб Востриков.

— Скажите... — лейтенант заметил, что бухгалтер отводит глаза, — а Клавдия Михайловна действительно работала эти два месяца?

— Раз наряды выписаны, значит, работала, — раздраженно буркнула Белкова. — Подписано же прорабом...

Но все оказалось липой. Рабочие бригады, с которыми побеседовал лейтенант, так и не смогли припомнить Клавдию Михайловну. Вернувшийся лишь на третьи сутки с дальней площадки прораб сначала отвечал на вопросы невразумительно, а потом признался, что фамилию Боровец просил включить в наряд начальник участка Малинин. А тот, в свою очередь, потупив очи, сослался на просьбу-распоряжение самого Боровца.

— Но вы хоть понимаете, что, утверждая такой наряд к оплате, совершали должностное преступление?! — допытывался Карташов у начальника участка.

— Что я мог сделать? — Малинин конфузливо прятал голову в узкие плечи. — Это ведь руководитель управления, а не кто-нибудь. Мы же от него целиком и полностью зависим. Тут вам и премии, и путевки в санаторий, и обеспечение техникой, да все, что хочешь!

Карташов смотрел на Малинина и думал: как много может натворить начальник типа Боровца, когда на его пути встречаются вот такие податливые подчиненные.

В некоторых письмах, пришедших в органы по поводу Боровца, говорилось, что начальник управления, кроме трехкомнатной квартиры в Новосибирске, имеет жилплощадь в Красноярске. Помня наставление капитана о возможно большем контакте с окружавшими Боровца людьми, Карташов, прежде чем идти в собес, где была выписана пенсия жене Василия Ивановича, отправился на улицу Коломенскую. Именно здесь в пятиэтажном доме типовой постройки проживал Боровец до переезда в Новосибирск.

Поднявшись на четвертый этаж, лейтенант позвонил в квартиру номер сорок шесть, соседнюю с предполагаемым жилищем Боровца. Как утверждал аноним, соседка следила за опустевшим жилищем Василия Ивановича.

По счастью, женщина оказалась дома. На вид ей было не больше сорока. Добродушная, приветливая. Она нисколько не смутилась тем, что гость из милиции, и тут же провела его в опрятную, светлую кухоньку, извинившись, что в комнате беспорядок: она только начала заниматься уборкой. Поставила на плиту большой эмалированный чайник, сказала, что звать ее Антонина Матвеевна, а можно и просто Матвеевна. Работала она на заводе «Химволокно», сегодня ей во вторую. Сейчас только десять утра, потому время для разговора с новосибирским инспектором у нее есть.

Карташов попросил Антонину Матвеевну рассказать все, что она знает о семье Боровца. Простодушная соседка попробовала было выяснить, с чем это связано: не умер ли кто, упаси, господи, в семье Боровца, но, услышав, что все живы-здоровы, стала отвечать на вопросы.

— Надо, так надо, — доверчиво согласилась она. — Заехали они в наш дом лет девять назад. Поселились в квартире напротив. Мало-помалу познакомились. Дело-то соседское — то мы к ним за какой малостью, то они к нам. Жило их трое. Да... Василий Иванович с женой и сын Сережа. Где работал Василий Иванович? — Антонина Матвеевна смахнула с покрытого белым пластиком кухонного стола невидимую пыль. — Кем работал? — она смущенно улыбнулась. — Сказать не могу. Каким-то начальником по строительству нефтегазопроводов. А жена его (Карташов внутренне подобрался) нигде не работала. Вела хозяйство и воспитывала сына.

— Да! — спохватилась соседка. — У Василия Ивановича ведь еще старший сын есть. Владимир. Он где-то в Павлодаре живет. Приезжал к родителям несколько раз.

— Когда семья Боровца переехала из Красноярска? — спросил лейтенант.

— Лет пять назад, — ответила Антонина Матвеевна, что-то прикинув в уме. — Чайку, чайку, пожалуйста, — засуетилась она, снимая с конфорки закипевший чайник. Но Карташов, поблагодарив, попросил ее не беспокоиться.

— Когда уезжали, — продолжала рассказ соседка, — Клавдия Михайловна попросила меня присматривать за квартирой. Ключи оставила. Квартира у них хорошая, — с чувством отметила соседка. — Три комнаты, ванная. Вода холодная и горячая. Газ, телефон.

— А кто же вносит квартплату? — прервал ее лейтенант.

На широкоскулом, слегка рябоватом лице соседки отразилось искреннее недоумение:

— Как кто? Василий Иванович. Он сюда часто, почитай, каждый месяц приезжает. Последний раз был в самом конце апреля. И Клавдия Михайловна с ним. Она обычно к праздникам подгадывает.

— А разве в Новосибирске у Василия Ивановича нет квартиры? — с самым невинным видом поинтересовался лейтенант.

— Что вы?! — Антонина Матвеевна широко открыла глаза. — Кто же сейчас по две имеет? Разве можно. Они там на частной живут, у знакомых. В двух комнатах ютятся. Это мне сама Клавдия Михайловна говорила. Всё, вроде, хотят красноярскую квартиру на Новосибирск сменять. Да, Клавдия Михайловна рассказывала, что, мол, вариантов подходящих не попадается. И вообще как будто побаиваются — не пришлось бы обратно возвращаться. Мало ли, как судьба сложится.

— Антонина Матвеевна, — Карташов уперся локтями в стол, — ну вот вы несколько лет следите за квартирой. Прибираетесь там иногда, поди, пыль стираете и так далее. И что, совершенно бесплатно?

Соседка повесила полотенце, которое крутила в руках, на стеклянную ручку кухонной двери.

— Конечно, бесплатно. Почему не помочь людям? Правда, — она наморщила лобик, — последние два года в ней ночуют моя дочь со свекровкой. Но только ночуют и ничего больше.

Лейтенант тщательно записал показания соседки. Вместе с ней взглянул на квартиру Боровца. Убедился, что она вполне обитаема: мебель на местах, следов запустения нет. И уже на прощание еще раз уточнил у Антонины Матвеевны:

— Вспомните, может, Клавдия Михайловна все же работала? Хотя бы временно?

— Нет, нет, — категорически заявила соседка. — За то время, что мы с ней знакомы, ни одного дня.

— А пенсию она получает?

— Откуда?! — соседка схватилась за круглые бока. — Она все мне жаловалась, что у нее не хватает пяти лет до стажа.

Лейтенант внес в протокол это дополнение и попросил Антонину Матвеевну расписаться.

В домоуправлении, куда поспешил лейтенант, ему удалось узнать интересные подробности относительно квартиры начальника спецмонтажного управления.

Экономист домоуправления — подвижная шатенка среднего возраста — в числе прочих своих обязанностей следившая за правильностью начисления квартплаты — показала, что задолженности за Боровцом нет. Плата за жилье вносится регулярно и вовремя. Но прописанной в квартире оказалась только жена начальника управления.

— Вот смотрите, — женщина протянула ему желтенький корешок. — Согласно контрольному талону ордера семья состоит из пяти человек. Супруги Боровец и трое детей: Владимир, Дмитрий и Сергей. Площадь квартиры сорок один и девять десятых квадратных метра. Так что... — она, будто оправдываясь, снизу вверх взглянула на лейтенанта, — квартира позволяет.

— Но почему же на такую площадь прописана одна жена? — удивился Карташов. Экономистка чуть опустила глаза:

— По какой причине не прописан сам хозяин и его сыновья, я не знаю.

«Зато я, кажется, догадываюсь», — отметил про себя Карташов и попросил приложить к показаниям копию контрольного талона и справку о выплате Боровцом квартплаты за последние пять лет.

С тем и вернулся он в Новосибирск, где обо всем проинформировал Пантюхова. Графологическая экспертиза привезенных лейтенантом образцов почерков кадровика, старшего бухгалтера и начальника спецучастка показала, что никто из них не причастен к записи в трудовой.

— Ну что ж, — раздумчиво произнес Леонид Тимофеевич, когда они получили заключение экспертов. — Съездил ты не зря. — За окном кабинета уже начали сгущаться поздние майские сумерки, и капитан включил свет. — Во-первых, установил, что пенсия липовая, во-вторых, наряды на четыреста шестьдесят два рубля, перечисленные Клавдии Михайловне со спецучастка якобы за проделанную работу, это все-таки документ, — он кивнул на изъятые Карташовым в Красноярске наряды, лежавшие на столе. — В-третьих, подтвердился сигнал насчет второй квартиры — тоже не пустяк. Так что... Облик товарища Боровца начинает довольно рельефно вырисовываться.

— Но кто же все-таки внес в трудовую фиктивную запись? — прервал рассуждения Леонида Тимофеевича Карташов.

— Я чуть замешкался со взятием образца почерка начальника управления, — тотчас откликнулся капитан. — Тебе надо было срочно ехать в Красноярск, трудовую ты забрал, — сличать было не с чем. Я в рацпредложения зарылся. Но завтра у нас будут сведения по Боровцу. Только не в одной ведь записи дело. Главное — установлено, что жена его на спецучастке не работала. И Боровец от факта оформления фиктивной пенсии теперь не отвертится. Известный принцип — ищи, кому это выгодно, — прямо указывает на него. Выгодна пенсия, конечно, и жене. Но сама она проделать такое была не в силах.

— Леонид Тимофеевич, — Карташов начал вычерчивать на лежащем перед ним листке бумаги замысловатый рисунок, — у меня вот все в голове не укладывается. Ну рацпредложение фиктивное Боровец провернул — говорит, свои, мол, потраченные на производственные потребности деньги хотел вернуть. Неправда, конечно, но хоть какое-то оправдание. А теперь вот — пенсия липовая, наряды на жену. Тут уж ничем не прикрыться, — Карташов отложил карандаш. — И его к ордену Ленина представляют. Как же это объяснить? Мне непонятно. Хоть убей, непонятно. — Лейтенант теперь прямо смотрел на Пантюхова. — Ведь орден Ленина заслужить, я думаю, непросто. Начальство семь раз отмерит, прежде чем кандидата выберет. Уж если выбрали — значит, уважаемый человек. У всех на виду. Так что же — у всех на глазах защитные очки были? — Карташов напряженно ждал ответа.

— Какой ты, однако, скорый на выводы, — попытался несколько остудить его пыл капитан.

— Будешь скорым! — Карташов резким движением отбросил в сторону изрисованный угловатыми линиями листок. — Я, когда в органы шел, думал — бандюг ловить буду. Первый разряд по стрельбе получил, чтобы при надобности бить без промаха. Думал, за женщин, детей заступаться придется. В рукопашную вступать, если потребуется. А с этим как?! — он ожесточенно ткнул в толстую папку, на которой после заголовка «Дело» черной тушью было выведено: «Номер 40», а на следующей строке значилось: «Боровец В. И.» и в правом нижнем углу — «Том I». — Не грабят квартиры, не убивают. До орденов дослуживаются. Попробуй-ка тут разбери, где черное, а где белое!.. Вот вы — коммунист со стажем — можете найти какое-нибудь объяснение?

Пантюхов задумался.

— Понимаешь, Владимир, тут глубоко копать надо. Возьми первые послевоенные годы: разруха, специалистов-руководителей всюду нехватка. Ты-то не знаешь, — капитан закурил, — или знаешь по книгам, да по рассказам. А я своими глазами видел.

...Сколько мужиков погибло и умных и талантливых. Вот на этой-то волне и всплыли подобные нашему Василию Ивановичу. Не глупые, как правило, очень активные, хваткие, напористые, с крепкими плечами и локтями, чтоб в толпе пробиваться сподручнее. Но с одним, — Пантюхов поднял указательный палец, — с одним, заметь, весьма существенным недостатком — ущербным мировоззрением. Чаще всего для них мерило в жизни: чтоб сыт, пьян и, как говорится, нос в табаке, чтоб все сразу и много. А для этого нужна власть. Полная, безраздельная власть. И уж, дорвавшись до нее, они тешатся вволю. Посмотри: Еремин, Чувашов, теперь вот начальник и прораб Красноярского спецучастка, выписавшие и утвердившие липовые наряды, — всех их подмял под себя Боровец! И неизвестно, сколько других жертв обнаружится по ходу расследования. И всем им придется отвечать. — Капитан тяжело вздохнул. — А у них семьи, жены, дети. Вот еще чем страшны боровцы — губя себя, губят и окружающих. Поэтому, — Пантюхов встретился взглядом с Карташовым, — драться с ними, может, еще и потруднее, чем с вооруженными грабителями, но драться приходится, и никто за нас с тобой этого не сделает.

Согласно плану Пантюхов вместе с Карташовым и еще одним сотрудником ОБХСС начал проверять наряды, почтовые переводы, грузобагажные квитанции и прочую отчетную документацию спецмонтажного управления.

От удушливого июньского зноя просто некуда было деваться. В перерывах между глотанием архивной пыли капитан побеседовал с главным бухгалтером, а после — и с его заместителем по поводу выплаты авторских вознаграждений по рацпредложениям. И главбух и его заместитель твердили одно: все делалось на основании решений БРИЗа и приказов Боровца. Но главный бухгалтер Зауэр держался как-то неуверенно. Постоянно вытирал носовым платком потеющие ладони и с тоскливой ноткой в голосе повторял: «Василий Иванович приказывал — мы исполняли». По его отечному лицу и по тому, как он жадно глотал из стакана воду, было видно, что главбух крайне скверно переносил жару и ему нездоровилось.

А в соседнем с бухгалтерией кабинете нервно прохаживался между столов начальник производственно-технического отдела Дмитрий Алексеевич Буянов. Сидевший за крайним, стоявшим сразу справа от входа, столом рябоватый и длинноволосый инженер отдела Комарьков понимающе поглядывал на шефа.

Он исполнял обязанности секретаря бюро по рационализации и изобретательству управления, присутствовал почти на всех бризовских заседаниях, вел журналы и папки БРИЗа. И уж кому-кому, а ему-то было хорошо известно, кто из авторов получал наибольшие вознаграждения и как часто.

Буянов относился к наиболее поощряемым рационализаторам. За три года — пять предложений с общей суммой вознаграждения, почти равной его зарплате за это же время.

Начальник ПТО не отличался ни ростом, ни внешностью. Нескладная, угловатая фигура его с болтающимися, как на шарнирах, руками вызывала сейчас у секретаря БРИЗа чувство раздражения: под чьим началом приходится работать. Ведь ни образованием, ни способностями Буянов не превосходил его. В тридцать три года Дмитрий Алексеевич имел за спиной только десять классов и годичные курсы радиооператоров. А вот поди ж ты — приглянулся Боровцу. И руководителем отдела поставил, и вознаграждениями за творческую активность не обошел. Специалистов, имеющих базовое образование по организации связи, и тех опередил Буянов. Бывает ведь такое! Правда, вот с приходом милиционеров запереживал человек. Наверное, есть от чего.

На смену июню пришел июль, а отфильтровку архивных материалов спецмонтажного управления пока не закончили. Просматривали наряды, почтовые переводы, квитанции. Далеко не все сохранились. Многие документы были уничтожены в связи с истечением срока хранения, а кое-какие, сдавалось Пантюхову, по другим причинам. Но и того, что осталось, хватало с избытком. Встречающиеся в финансово-отчетных документах фамилии сличали с картотекой отдела кадров: капитана не оставляла мысль, что случай с фиктивными нарядами на жену Боровца вряд ли единичен.

Это была тяжелая, до предела изматывающая работа. Приходилось перелопачивать в прямом смысле горы бумаги. У Пантюхова от разбора всевозможных почерков появилась резь в глазах. Возобновились мучившие его и прежде головные боли, а конца бумажному морю не предвиделось. Уже несколько раз Карташов обращался к нему с вопросом: стоит ли продолжать искать руду в завалах этой, судя по многим признакам, пустой породы? Может, лучше навалиться на разбор рацпредложений. Их все-таки куда меньше, чем, скажем, нарядов. Однако капитан не отступал. «Рацпредложения от нас не уйдут, — возражал он. — К тому же, если за них по-настоящему браться, работы будет не меньше. Я уже ставлю перед руководством вопрос о создании экспертной комиссии по их изучению. Но «мертвые души» у Боровца должны быть еще! И мы с тобой будем искать».

Убеждал Карташова, а в глубине души самого одолевали сомнения. Время-то идет. Боровец грозится писать жалобы. Подполковник Ярцев уже дважды с весьма недовольным видом переспрашивал, помнит ли капитан, когда истекают первые два месяца с начала следствия. А дальше... дальше на продление срока содержания начальника спецмонтажного управления под стражей нужна санкция прокурора.

В этот день Леонид Тимофеевич отправился домой, как всегда, довольно поздно. Затулинка, где после долгих мытарств по углам ему с семьей дали, наконец, двухкомнатную квартиру, считалась в городе краем света. Ходил туда пока только один троллейбус. Он высадил капитана возле пивкомбината, дальше предстоял долгий путь по пустынному полю. В десятом часу вечера в июле светло. И поле сейчас было сухим, с хорошо утоптанной тропинкой. А вот осенью люди здесь буквально тонули в черной вязкой грязи. Да если еще вечером, в темноте добираться до жилья, то и вовсе длинным путь получается. Сейчас шагалось легко и было время подумать.

...На исходе второй месяц расследования. А что удалось установить? Подачу фиктивного рацпредложения? Так с этого и начиналось дело. Кое-какие мелкие махинации Боровца со сварными гаражами, обменом старых холодильников на новые и прочее. Так это еще не масштаб для старшего следователя по особо важным делам. За одно рацпредложение Боровец и перед судом вряд ли предстанет. Многочисленные поручатели, заступники, «смягчающие» обстоятельства — мол, для производства старался... Скорее всего, Василий Иванович мог отделаться товарищеским судом и внесением присвоенной суммы.

Но Пантюхов был уверен, доказанное — мизер из того, что натворил за пять лет своего княжения Василий Иванович. И он ведь не единственный. Может, и немного, но найдутся ему подобные руководители. Сойдет с рук этому — вся цепочка, с ним связанная, уверует в безнаказанность своих не слишком-то согласованных с законом деяний. Вот, скажут, попробовали прижать Боровца, да руки-то коротки оказались. Так что не робей, ребята, жми вперед без оглядки. Клади в карман и свое, и государственное.

Пантюхов вспомнил слова замполита на прошедшем совсем недавно в их отделе партийном собрании: «Мы с вами обязаны обеспечить действительное соблюдение социалистической законности, схватить вовремя за руку жулика и вора».

— Схватить за руку, — вслух проговорил капитан. — А если эта рука словно салом смазана. Ее хватаешь, а она норовит выскользнуть. И сроки до того подпирают, что дышать трудновато становится. К тому же, помимо работы, есть и семейные обязанности. — Капитан со злостью пнул попавшийся под ноги сухой комок земли.

Какой из него, к дьяволу, семьянин, когда у жены подозревают туберкулез почек, от боли по ночам стонет, а он ей никакой не помощник — видит она его лишь перед сном да самым ранним утром. Слава богу, хоть путевку ей выделили в Алупку. Может, немного подлечится. Но беда, как известно, не приходит одна. С родной Брянщины пишут о тяжелой болезни отца. А в его-то возрасте — девятый десяток разменял — можно ожидать самого худшего. Не дай бог, со стариком что случится в отсутствие жены! Надо будет срочно ехать, а куда девать дочь? Ей первого сентября в первый класс.

От таких раздумий легче на душе не становилось.

Ответы нормировщицы Тарховой не удовлетворили Пантюхова. К тому же он отметил, что девушка была неискренна. Поскольку официально Вержанский, фамилия которого, проставленная в конце наряда, вызвала подозрение у следователя, был проведен приказом по красноярскому участку, пришлось вновь командировать туда Карташова, сам же капитан решил заняться рабочими, перечисленными в этом наряде.

Беседу с Вержанским он отложил до возвращения Карташова. На то имелись причины. Во-первых, капитан хотел прежде кое-что узнать об этом человеке у его собригадников. Во-вторых, в Красноярске могли обнаружиться дополнительные материалы, которые тоже нелишне было иметь под рукой еще до допроса. Ну и в-третьих, Вержанского еще предстояло разыскать. Его адрес не был указан в заявлении о приеме на работу. В ведомости на выдачу зарплаты по наряду против фамилии Вержанского стояло: «отправлено почтовым переводом» и был указан номер квитанции. Пантюхову удалось выяснить, что двести пятьдесят два рубля перевели Вержанскому в Киев, на главпочтамт, до востребования. Как пояснила Морозова, на сей счет имелось устное распоряжение Боровца: дескать, Вержанский — студент, не имеет постоянного угла, и так ему удобнее.

Все остальные члены бригады были местные. При просмотре их заявлений Пантюхову бросилась в глаза одна особенность: первые пять человек из списка проживали в Сокуре, трое, исключая киевского студента, имели городские квартиры.

В понедельник с утра, в строго обозначенное в повестке время, явился Зеленцов — его фамилия была в списке первой. Светловолосый крепыш с ясными синими глазами бойко и четко отвечал на вопросы.

— Зовут Владимиром Васильевичем, — чуть ли не диктовал он следователю. — Год рождения сорок четвертый. Работаю старшим инженером по электрозащите Новосибирского районного нефтепроводного управления. Женат, имею дочь, что еще?

Пантюхов улыбнулся.

Правда, после предупреждения об ответственности за дачу заведомо ложных показаний Зеленцов несколько сбавил темп, но выражение его широкого простодушного лица почти не изменилось.

— Так вот, товарищ старший инженер, — Пантюхов умышленно подчеркнул должность Зеленцова. — Не объясните ли вы мне, каким образом вы оказались простым рабочим и попали в этот наряд?

Зеленцов спокойно взял протянутый документ.

— Сможете пояснить?

— А почему не смогу? — Владимир Васильевич закинул ногу на ногу, аккуратно поправил чуть смявшиеся при этом брюки. — Очень даже смогу! Кстати, насчет старшего инженера, ставшего простым рабочим. Эта бригада вся состояла из итээровцев. Все пятеро сотрудники нашего районного нефтепроводного управления. И я у них был бригадиром.

— Позвольте, — перебил его Пантюхов. — Почему пятеро? В наряде указано девять человек.

— Указать все можно, — Зеленцов покачал носком штиблета. Теперь он смотрел не в глаза следователю, а на этот самый носок. — Указать все можно. Бумага стерпит. Только из четверых последних с нами никто не работал. И вообще из этой четверки я знаю лишь Гендельмана. Снабженец наш. Но ни он, ни остальные трое, как их... — Зеленцов заглянул в документ, — да вот эти — Сафонов, Гуляев и Вержанский — никто из них с нами не работал! И потом, наряд выписан на полторы тысячи, а мы получили на пятерых всего пятьсот. — Владимир Васильевич снова посмотрел капитану в глаза. — По сто рублей на брата.

— Уточните, как все происходило, — Пантюхов от неожиданности признания Зеленцова даже дыхание задержал непроизвольно. Еще бы: проверял Вержанского, а тут еще трое «мертвых душ» выплыло.

— Ну как... — собеседник помолчал секунду, как бы собираясь с мыслями. — Прошлой весной ко мне подошел наш старший инженер по капитальному строительству Крюков и сказал, что есть работенка: протянуть кабель связи и сигнализации от водонапорной башни до водозаборных сооружений. Расстояние около трех километров. На этом участке давно поставлены деревянные опоры. По ним еще несколько лет назад при моем участии была смонтирована шестикиловольтная электролиния. Крюков разъяснил, что вдоль электролинии нужно провести кабель связи. А от крайних опор прокопать траншею длиной метров семьдесят, глубиной с полметра и уложить в нее кабель для ввода в водонапорную башню и на водонасосную станцию. — Зеленцов взял наряд и принялся его рассматривать.

— И дальше, — Пантюхов забрал у него наряд и положил перед собой.

— А дальше я с ним малость поторговался. Крюков заявил, что может заплатить не больше пятисот. В конце концов на том и порешили. Я подобрал четверых помощников из наших мастеров и инженеров и мы за недельку, по вечерам и в выходные, протянули связь. Все пятеро по указанию Крюкова написали заявления о приеме на работу в спецмонтажное управление. Он обещал, что оплатит управление, поскольку это их дело, но у них не хватает рабочих. Заявление отдали Крюкову. А после в кассе спецмонтажного управления получили по сотне. Вот и все.

— Что вы так долго наряд рассматривали? — поинтересовался Пантюхов. — Будто в первый раз увидели.

— А я действительно вижу его впервые, — нисколько не смутился Зеленцов. — Нам ведь он был ни к чему. На пятьсот договаривались, пятьсот получили. А рассматривал долго... В этом наряде сплошные приписки. Вот пожалуйста, — он снова взял документ. — Вынули двадцать пять кубометров, а здесь стоит двести пятьдесят два... Ну и все остальное тоже.

Попросив поставить подпись под показаниями, капитан отпустил Зеленцова. Остальные четверо членов бригады подтвердили показания бригадира.

Это была пусть не очень пока большая, но победа. Версия с «мертвыми душами» подтверждалась. И Пантюхов поспешил развить успех. Из девяти указанных в наряде человек неопрошенными, кроме Вержанского, остались трое: Гуляев, Сафонов и Гендельман.

Всех троих он вызвал на среду. Гуляев, высокий моложавый брюнет с тонкими черными усиками, одетый в ковбойку с закатанными рукавами и темно-синие джинсы, назвался Вадимом Петровичем, сообщил, что образование у него среднее, работает старшим техником в научно-исследовательском институте, имеет жену и пятилетнего сына. Заполнили остальные анкетные графы протокола. Затем Пантюхов предъявил Вадиму Петровичу его заявление о приеме на работу в спецмонтажное управление.

— Ваше?

Гуляев согнал с лица улыбку.

— Мое.

— Какую же работу вы выполняли в этом управлении?

Вадим Петрович разгладил пальцем усики.

— Видите ли... — он слегка прищурился, — у меня есть дядя. Крюков Виктор Гаврилович. Работает в нефтепроводном управлении. Кем, не знаю. — Гуляев вытащил из нагрудного кармана ковбойки пачку «БТ» и вопросительно посмотрел на следователя. Пантюхов разрешающе кивнул головой.

— Как-то прошлой весной я был у него в гостях. Ну посидели, поговорили о том, о сем. А потом дядя предложил мне написать вот это заявление на временную работу. Сказал, что в спецмонтажном управлении можно подработать. А кому деньги не нужны? — в его узких, восточного разреза, глазах отразилось легкое недоумение. — Я тут же заявление написал и отдал дяде.

— И удалось подработать? — капитан отодвинул, прикрытый пока что бумагами, наряд. От Гуляева не ускользнуло это движение.

— В конце мая дядя мне позвонил, — уже совсем другим тоном продолжил Вадим Петрович, — сказал, чтобы я приехал и получил в кассе деньги.

— Значит, вы все же поработали в спецмонтажном управлении?

— Да нет... — ниточка усов поползла вверх и как-то косо надломилась. — Просто дядя попросил получить в кассе деньги. — «Неужели непонятно?» — вопрошали еще более сузившиеся глаза.

— А вы не поинтересовались, за что? — капитан крепко сцепил кисти рук и навалился грудью на стол. Под его напряженным взглядом собеседник заерзал на стуле.

— Не спросил, — Гуляев нарочито удрученно махнул рукой. — Встретились мы с дядей возле облисполкома, — заторопился он, боясь, что следователь перебьет его. — Дошли до управления. Там недалеко. Дядя показал мне, где находится касса. Я предъявил кассиру паспорт. Она дала расписаться в ведомости за двести шестьдесят рублей. А перед этим мне дядя дал еще доверенность от какого-то Сафонова на получение его зарплаты. Все заверено, как полагается, печатью и подписью старшего инспектора отдела кадров. Дядя пояснил, что Сафонов болеет, — Гуляев закурил уже вторую сигарету. — Получил по этой доверенности еще двести шестьдесят. Все отдал дяде. Он вернул мне двадцать рублей, а пятьсот забрал.

— Так за что же вы получили деньги?! — капитан чувствовал, что у него начинает ломить в затылке.

— Я же говорю, дядя попросил, — Гуляев бросил сигарету в пепельницу.

— Выполняли какую-нибудь работу?

— Не-ет.

— Зачем вам тогда дядя дал двадцать рублей?

Гуляев уже не мог смотреть в глаза капитану.

— Он сказал: «Возьми себе двадцать рублей». Я и взял.

— Кому-нибудь из знакомых рассказывали об этом случае? — Пантюхов помассировал затылок.

— Не рассказывал.

— А что так? Дядя не велел?

— Сам не рассказывал. Думал, ни к чему.

— Ну жене-то хоть про двадцать рублей сообщили?

— Не сообщал! Скрыл я двадцатку! С вами такого не бывает? — в голосе Гуляева слышалось неприкрытое раздражение.

— Вы не только это скрыли, — Пантюхов достал из-под бумаг наряд. — Что по поводу данного документа скажете?

— Впервые вижу, — отрезал Гуляев, возвращая наряд.

— Возможно, — решил кончать допрос капитан. — Вполне возможно. Но за одну треть денег, уплаченных по наряду, расписались вы. Взрослый человек, не соизволивший даже спросить объяснений у еще более взрослого родственника. Как вы считаете — может ваше поведение выглядеть правдоподобным?

Впервые за время допроса Гуляев не нашелся, что ответить.

После ухода Гуляева капитан долго не мог успокоиться. Это же надо! Здоровый детина, в НИИ работает, а таким несмышленышем себя представляет. За полтысячи расписался и бровью не повел. Двадцатку, видите ли, «подработал». Эх, пожестче бы, пожестче надо в уголовном кодексе ответственность за такие росписи обозначить! Чтоб как током било, когда такая вот неразборчивая рука за авторучку берется. А то сидит себе, ухмыляется...

Допрос второго члена неработавшей четверки — Гендельмана — несколько снял возбуждение Пантюхова. Абрам Яковлевич (вошедший в кабинет мужчина не только назвал себя, но и сразу же предъявил паспорт) был полной противоположностью Гуляева: невысокий, степенный, одетый в хорошо сшитый серый костюм. Большие дымчатые очки, дополнявшие его респектабельный вид, он снял лишь в кабинете следователя.

Заполнив анкетную часть, капитан даже подивился: в свои двадцать семь Гендельман выглядел чуть ли не вдвое старше двадцатипятилетнего Гуляева. Примерно на столько же он оказался и осмотрительнее. По роду своей деятельности (Гендельман работал в отделе снабжения нефтепроводного управления) Абрам Яковлевич непосредственно подчинялся старшему инженеру по капитальному строительству Крюкову. То есть находился от него в прямой служебной зависимости. И тем не менее, когда тот прошлой весной попросил его в качестве маленькой личной услуги написать заявление о приеме в спецмонтажное управление на временную работу (так, мол, сущая безделица, необходимая ему для обхода бюрократических рогаток), Гендельман, в отличие от Гуляева, не постеснялся подробно расспросить начальника, зачем это требуется, хотя по поведению шефа видел, что тот явно хотел бы получить нужную бумагу без особых объяснений.

Немного помявшись, Крюков сказал, что выполнял частным образом проектные работы по привязке хозяйственного склада для спецмонтажного управления. А поскольку получать вознаграждение на свое имя ему, дескать, неудобно (должность, мол, как-никак обязывает), то он и просит сослуживца об этой маленькой услуге.

И сослуживец не посмел отказать. Написал заявление и вскоре получил двести шестьдесят рублей, которые и передал Крюкову. Ему самому (по словам Гендельмана) не досталось ни копейки. И наряд на тысячу пятьсот шестьдесят пять рублей он тоже видит впервые.

— А где сейчас Крюков? — напоследок спросил капитан.

— Он в командировке. Может, быстро вернется, а может, и через месяц. Как дела пойдут.

На том они и расстались. Третий из пресловутой четверки — Сафонов — не был ни родственником, ни подчиненным Крюкова, всего лишь его соседом по дому. Он почти полностью подтвердил сказанное Гендельманом о вознаграждении за якобы выполненный проект, которое почему-то не к лицу было получать самому проектировщику.

Теперь было с чем идти к прокурору за санкцией о продлении срока содержания Боровца под стражей. Дело начальника спецмонтажного управления пополнялось новыми фактами.

20 июля, через два дня после удовлетворения прокурором ходатайства о продлении срока содержания Боровца под стражей, приехал из Красноярска Карташов. Его вместе с Пантюховым сразу пригласил к себе начальник следственной части Доронин:

— Как у Пантюхова дела здесь идут, я в курсе. Докладывай, что в Красноярске удалось по Вержанскому обнаружить.

Доронин не был непосредственным начальником лейтенанта, тот подчинялся майору Соловьеву из ОБХСС. Но коль скоро Карташов временно помогал капитану, приходилось отчитываться и перед тем, и перед этим начальством. Впрочем, это Карташова не тяготило. Михаила Афанасьевича Доронина он уважал и искренне завидовал Пантюхову, работавшему под его началом.

— Кое-что обнаружил, — не без гордости отрапортовал лейтенант, расстегивая кожаную папку. — Вот квитанции, — он разложил на столе несколько сиреневых, потрепанных по краям бумажек. — Изъяты с соблюдением всех формальностей. При понятых и прочее. По ним товарищу Вержанскому из красноярского спецучастка перечислено в общей сумме тысяча двадцать три рубля.

— Не кисло! — усмехнулся майор, рассматривая квитанции.

— А география-то какова! — подхватил ободренный репликой Доронина Карташов. — Вот по этим переводам, — он пододвинул к майору две крайние квитанции, — Вержанский получил пятьсот семнадцать и двести шесть рублей, где бы вы думали? Совсем «по соседству» с Красноярском. В поселке Неболчи Новгородской области! Для Вержанского и там работа нашлась. А эти триста рублей, — лейтенант подтолкнул к Доронину последнюю квитанцию, — были переведены уже непосредственно на место его учебы — до востребования, на главпочтамт города Киева. — Карташов не без гордости взглянул на майора. — Недешево мне эти квиточки достались. Мы с Леонидом Тимофеевичем уже не первый день в бумажном море барахтаемся.

— И как все это объясняет бухгалтер спецучастка? — насупился Доронин. — Где же в конце концов работал Вержанский? Где наряды на его работу? — Михаил Афанасьевич собрал квитанции в одну кучку.

— Туманно объясняет, — лейтенант снова стал копаться в своей папке. — Говорит о передаче объемов работ с неболчинского на их участок. А наряды, — на остроскулом, сухощавом лице лейтенанта вновь заиграла улыбка, — вот они. — Он достал три исписанных бланка. — Тоже пришлось поискать: бухгалтер-то все занятой прикидывалась. Подписаны неболчинским прорабом Бережным.

Улыбающийся худощавый Карташов выглядел сейчас почти мальчиком рядом с сосредоточенно-серьезным, начинающим полнеть пожилым майором. Со стороны могло показаться, что старший экзаменует младшего.

— А почему два наряда на прокладку кабеля на пятьсот семнадцать и триста рублей выписаны отдельно на одного Вержанского, а третий наряд, по которому ему причитается двести шесть рублей, на несколько человек?

— Мне и самому подозрительно, — пожал плечами лейтенант.

— Ты что скажешь? — окликнул капитана Доронин.

— Я? — встрепенулся Пантюхов. — Мне попался второй авансовый отчет Вержанского. Первый он писал якобы для оплаты служебной командировки в Киев. А во втором просит оплатить командировочные расходы по проезду из Новосибирска до Неболчи. Оба авансовых отчета Боровцом утверждены и, соответственно, оплачены.

— Запрос в Киев насчет Вержанского давали?

— Давал, Михаил Афанасьевич, — капитан перелистнул откидной календарь. — Сразу, как на полуторатысячный наряд вышли, просил установить точный адрес Вержанского и передать ему вызов в Новосибирск по повестке. Но вот только вчера, — Пантюхов раскрыл лежавшую с краю стола картонную папку с надписью «Дело», — только вчера получена телеграмма: не может прибыть в связи с болезнью.

— Ну вот что, Владимир Петрович! — повернулся майор к Карташову. — Я понимаю, ты только что приехал. Домой, поди, на минутку и заскочил-то всего. Но что делать... — он развел руками. — В милиции работаешь. Сам видишь — нужно срочно проверить, выполнял ли Вержанский работы в Неболчи, и встретиться с ним. Думаю, до твоего приезда ему станет получше. С ОБХСС насчет тебя договорюсь.

Хорошее настроение лейтенанта мигом улетучилось.

— Обещаю, — Доронин использовал старый аргумент. — Второй раз обещаю: скоро выделим капитану двух следователей из городских райотделов на помощь. Ты будешь участвовать в деле лишь эпизодически.

— Да я же не возражаю, — несколько вяло отреагировал лейтенант. — Мне и самому интересно. Влез уже в расследование с головой. Только ведь мои-то, чисто инспекторские, дела за меня никто не сделает. С этим как быть?

— Утрясем. Третий месяц следствие идет, Владимир Петрович. Третий! Дело на контроле у комиссара. Вон Пантюхова разные ответственные товарищи из исполкома звонками тревожат. Того ли человека за решеткой держим, интересуются. Сильно кое-кого волнение разбирает. Надо успокоить людей. А чем? Только железными фактами. За ними тебя и посылаем. Кстати, в Киеве заодно отработай все, что у нас есть по Боровцу. В частности, допроси того самого родственника, которому он отправил бензопилу. И вообще, с инициативой подойди к вопросу. Нам ведь тоже командировки сотрудников по Союзу в копеечку обходятся. Так что, невод надо подальше забрасывать, чтоб не ездить по десять раз в одно и то же место. Согласен со мной?

— Согласен, — отозвался лейтенант со вздохом.

— А ты, Леонид Тимофеевич, поработай-ка еще в архивах спецмонтажного управления. Попался тебе второй авансовый отчет Вержанского — глядишь, еще что-нибудь обнаружишь.

Пантюхов молча кивнул головой. Он тоже считал, что работу с документацией управления надо продолжать.

— Ну, а вернется Карташов из Киева — допросим Боровца, — подвел итог майор. — Не возражаешь? — он вопросительно взглянул на капитана.

— Не возражаю, — ответил тот, поднимаясь.

— Тогда всё! — и Доронин склонился над бумагами, давая понять, что разговор окончен.

Третий месяц шло расследование. Третий месяц сидел под арестом Василий Иванович Боровец.

Он мог бы намного сократить уже проделанную сотрудниками органов внутренних дел работу, уменьшить ту, что им еще предстояло проделать, но пока не собирался признаваться. Много, ох много всякого открылось бы, расскажи Боровец все начистоту. За пять-то лет княжения утекли реки воды и государственных денег. Если докажут все — расстрел. Это он знал точно. Но не менее точно он знал, что все не докажет никто. Многие следы он успел замести еще на свободе, заранее страхуя себя на будущее. Ну а на то, что осталось, ни у какого следователя и даже у группы следователей (не дадут же Пантюхову в помощь целый отряд) попросту не хватит времени.

Диапазон деятельности спецуправления — практически весь Советский Союз. Завязанных с Боровцом людей десятки, а косвенно так и сотни. Причем, это жители разных республик. Ну-ка поезди, поищи концы. А Василий Иванович не новичок. С юридическими нормами ознакомился. Сроки, ограниченные законом (и очень жестко!), сроки расследования. Вот его непобиваемая карта в этой опасной игре. Даже если капитан и его сотрудники будут работать по двадцать часов в сутки, им все равно не успеть. Ни за что не успеть просеять горы шелухи, чтобы найти горстку ценных зерен. Она, эта горстка, не так и мала. Но если находить даже по зернышку в месяц (а вряд ли у кого получится скорее), он сумеет выбраться из воды, если не совсем сухим, то уж во всяком случае не до ниточки промокшим. И следователь-то об эти сроки зубы обломает. Еще постучит своей дубоватой и упрямой головой не в одну прокурорскую дверь с просьбой о продлении ареста. Где-то, может, и разрешат. А где-то так этой дверью хлопнут, что, глядишь, и звездочка, какая плохо пришита, с погон отскочит. Строительные дела дремучие. Сыщики от них порой волком воют.

Впрочем, не на одну только непобиваемую карту сжатых сроков следствия рассчитывал Василий Иванович. В запасе имелось немало средств помочь себе, но их Боровец до поры до времени придерживал. Собирался постепенно пускать в ход, если действительно запахнет жареным.

Одержать верх в борьбе со следователем было для Боровца делом принципа. Не желторотым юнцом за грошовую кражу сел он на нары. Не принадлежал он также к тем руководящим работникам, которые в силу собственной слабости и по воле рокового случая, однажды воспользовавшись служебным положением, со временем увязли в трясине. Ничего подобного. Увеличение зарплаты путем всяческих хитроумных махинаций стало его жизненным принципом. Только так представлял Боровец свое существование в не совсем удобных для себя рамках социалистического общества. Исходя именно из этих позиций, он и собирался защищаться. Не называя, конечно, вещи своими именами, рассчитывая нащупать в оппоненте хотя бы отдельные, поддающиеся такому настрою струны.

Да, он присваивал крупные суммы с тех самых пор, как появилась возможность, а появилась она давно. Но не считал это воровством. Рассматривал, скорее, как абсолютно необходимый побочный доход, слагаемое того самого благополучия, идеал которого был привит ему еще в детстве.

Он родился в обеспеченной семье зажиточного западно-украинского крестьянина и с детства увидел, что дают человеку деньги. Есть они — кланяются тебе в пояс соседи, нет — кланяешься ты. Там — по другую сторону Днепра — жили иначе, но отец плевал в ту сторону. Папаша здорово ненавидел Советскую власть и детей воспитывал в том же духе. «Продались москалям, — говорил родитель о своих восточных земляках. — Хотят всех сравнять, и голых и не голых».

Когда перед самой войной произошло воссоединение Западной Украины с Украинской Советской Социалистической Республикой, Василий был уже взрослым парнем. Вскоре его призвали в Красную Армию. А демобилизоваться он не успел — началась Отечественная. В окопы Боровец не рвался. Определили с первых дней связистом в полевую дистанцию пути — и слава богу. Хотя... на фронте доставалось всем — и тем, кто ходил в атаку, и тем, кто занимался инженерным обеспечением боевых действий.

Первое время Боровец думал перебежать на вражескую сторону. Но побаивался: не дай бог задержат — тогда смерть. К тому же, казалось, что скоро и бежать не потребуется. Немцы наступали так стремительно, что исход представлялся близким и неизбежным. Но после разгрома гитлеровцев под Москвой положение стало меняться. Теперь Василий опасался бежать по другим причинам — не хотел рисковать понапрасну. А в сорок втором встретился на фронте с Клавой. Женился. И мысли о переходе к немцам отошли на второй план. Тем более, что фашистов начинали теснить.

После Победы перед фронтовиком открылись все двери: закончил техникум связи, получил назначение на руководящую должность, сначала — в Ульяновск, а потом в Башкирию.

Он умел находить подход к людям. Подчиненным, вовлекаемым в свои махинации, объяснял, что изыскивает таким путем средства для приобретения дефицитных, крайне необходимых для их организации материалов, на которые, увы, не выделены фонды. И те верили: если это делает начальник — значит, так и нужно. Не будет же он грабить собственную контору. С другими Василий Иванович поступал соответственно обстоятельствам. Кому-то из руководства вдруг срочно понадобилась большая сумма наличными — пожалуйста, дам взаймы, на длительный срок. Другому надо достать что-то редко встречающееся — достанем, будьте спокойны. Третьему не грех и открыто сунуть в лапу (мол, для утряски вопроса — там, наверху). С четвертым достаточно просто с шиком посидеть в ресторане. Глядишь, и накинута на многих весьма прочная сеть.

Так продолжалось довольно долго. В немалой степени успех Боровца объяснялся его способностью выбирать клиентов. Особенно — среди тех, с кем он не мог разговаривать языком приказа. С наезжающими время от времени ревизорами Василий Иванович научился ладить — знал, как их надо встретить и проводить. А главное — знал, когда их ожидать. Постепенно Боровец уверовал в непогрешимость избранного им пути. По-отечески передал эту веру в денежного божка старшему и среднему сыновьям. И все бы шло отлично, если бы в пятьдесят восьмом не пришлось сесть на скамью подсудимых.

Это был удар ниже пояса. Нашлись все же люди, не побоявшиеся пойти ему наперекор. Заявили, куда следует. Но в монолитной стене непоколебимой веры в могущество золотого тельца не появилось бреши. Посчитал происшедшее неприятной случайностью. Ведь удалось же вовремя нейтрализовать главного свидетеля. В суде он отказался от прежних показаний. Но с железной дороги пришлось уйти, оставив форменный китель с начальственными нашивками.

Василия Ивановича такой оборот дела не опрокинул навзничь. В хорошем городе Красноярске нашлось для него хорошее дело — пост начальника спецмонтажного участка.

Менялись времена, менялись способы добычи денег. Вернее сказать — совершенствовались. Например, появилась мысль о фиктивных рацпредложениях. Перебравшись в Новосибирск, уже начальником спецмонтажного управления, Боровец смог претворить ее в жизнь.

Карташов приготовился к встрече со студентом, неплохо заработавшим в управлении Боровца за прошлогодний летний сезон, не предполагая, что мучился в ожидании этого допроса старый и крайне больной человек.

Игорю Матвеевичу Вержанскому, якобы «заколымившему» более тысячи двухсот рублей в спецмонтажном управлении, недавно минуло шестьдесят. Как инвалид войны, он мог бы уже давно оставить работу, но по разным соображениям не делал этого. Можно представить, как он был потрясен, когда его вызвали в следственный отдел Киевского управления внутренних дел и вручили повестку о явке в Новосибирск к следователю Пантюхову.

Петр Иванович нервничал. Звонок из Новосибирска, известивший об аресте старшего брата, грянул, как гром среди ясного неба. Он убеждал домашних, что случай с братом — сущее недоразумение, скоро все прояснится, но успокоить себя самого не мог. Мелькнула мысль: бежать, скрыться куда-нибудь. Однако, поразмыслив на свежую голову, отмел ее. Не такое уж он совершил преступление... Бывает, конечно, сажают и за меньшее, однако до этого еще далеко, — подбадривал себя Петр Иванович. Вывернется, поди, Вася. Не впервой.

За сорок лет жизни Петр Иванович много чего повидал. После войны служил в рядах Советской Армии, потом увлекся морем. Закончил мореходку. Попал в Азовское морское пароходство. Ходил в загранрейсы: свет повидать, себя показать.

Со временем, обзаведясь семьей, осел в Киеве. На жизнь ему в общем-то не приходилось жаловаться. Бывшему моряку нашлось место мастера производственного обучения в речном училище.

Жена, Вера Сергеевна, работала художником-оформителем, зарабатывала достаточно. Растили дочку Оленьку, все, вроде бы, как у людей. Однако Петру Ивановичу всегда хотелось жить не как все. Он и в партию вступил, надеясь получить какие-то льготы. И в загранку-то ходил не за экзотикой, а за вполне реальным импортным барахлом. Только все это было не то.

Брат, вот кто не давал Петру покоя. Василий зашибал деньги с шиком, с блеском опытного мастера и при этом ухитрялся не подставлять под удар собственную голову. И доходы их не сравнишь: то, чего брат достиг в Новосибирске на должности начальника спецмонтажного управления, вообще не поддавалось описанию!

Одна трехкомнатная квартира, обставленная самой остродефицитной мебелью и устланная дорогими коврами, чего стоила. И это еще, так сказать, самый первый, с порога видимый, план. А на втором — деньги, много наличных денег! Как небрежно бросал их Василий официантке в аэропортовском уютном ресторанчике. И не только в нем одном.

Петр Иванович не мог бы себе позволить и десятой части того, что истратил старший брат буквально за неделю.

По Новосибирску разъезжали на служебной «Волге». И шофер хоть бы раз пикнул: куда брат прикажет, туда и вез. А ведь прекрасно понимал, что ездят не по делам.

— Как тебе удается так жить? — поинтересовался Петр Иванович, когда они, однажды вечером, запершись на кухне, потягивали из хрустальных кружек под балычок из осетрины золотистое «Жигулевское».

У Клавдии Михайловны разболелась голова, и она прилегла пораньше. Сережа смотрел по телевизору футбол в гостиной. Так что никто им не мешал.

— Как удается, спрашиваешь? — усмехнулся Василий. Стальные глазки-буравчики слегка прищурились, лицо раскраснелось.

— Вроде бы, и по грани ходишь, ан нет, не попадаешься. Так, глядишь, всю жизнь гоголем проживешь. Вроде, и не веришь ничему и никому, а в передовиках числишься.

— Значит, интересуешься, — Василий прихлебнул пиво, обтер оставшуюся на губах пену. — Любопытство разбирает. Ну что ж, я отвечу. Политика, брат. Политика. Есть коммунизм, в который я верю! — старший брат осклабился. — Это коммунизм для себя. Такой возможен. И лично я его себе построил. Лично у меня все есть, — Василий Иванович обвел вокруг волосатой рукой и кивнул на закрытую дверь. — И в квартире, и в кармане. Мой коммунизм — это я, несколько приближенных людей: без них не обойдешься в делах, цепочка необходимых посредников и кое-кто из тех, кто управляет погодой. Всё! — он резко рубанул ладонью воздух. — Больше мне никто не нужен! В этом тесном кружке мое царство. Мой мир! — Вот так они поговорили в эту последнюю встречу.

Из Сибири Петр Иванович вернулся оглушенный успехами брата. Долго рассказывал жене, как великолепно устроился Василий. Про себя вспоминал и еще кое-какие приятные подробности, о которых не счел нужным говорить близким. Что греха таить, и свое собственное будущее начинало рисоваться ему в весьма радужных красках. С таким-то братом, как Вася, далеко можно шагнуть.

И вдруг все разом перевернулось.

Петр Иванович с хрустом переломил зеленую веточку и остановился возле скамейки, на которой недавно сидел с Игорем Матвеевичем: «Если взялись за старика, значит, скоро и до меня доберутся. Выйдешь из больницы и... на допрос».

В поселок Неболчи Новгородской области лейтенант Карташов попал в конце июля. Колонна новосибирских связистов располагалась не слишком далеко от станции, в вагончиках. Через несколько дней работы с документацией колонны кое-что в отношении Вержанского стало проясняться.

Поначалу энергичный, широкоплечий прораб неболчинского участка Бережной все никак не мог вспомнить эту фамилию.

— Мало ли у нас рабочих на трассе меняется. Не то, что за год, а и за квартал-то не всегда всех упомнишь.

Лейтенант предъявил прорабу наряды, подписанные им собственноручно.

— Да я что! Я не отказываюсь, — Бережной пригладил волосы на затылке, — только припомнить как следует надо, порыться в черновиках.

Порылись вместе. Заодно Карташов побеседовал с рабочими, перечисленными в одном из трех нарядов вместе с Вержанским. Они в один голос подтвердили, что такой с ними не работал. Колонна тянула кабель связи на Кириши. Не все свидетели были на месте. Кое-кого пришлось вызывать с трассы. На это ушло время. Но Карташов сознательно мирился с его потерей. Когда был допрошен последний из указанных в наряде рабочих, Бережной, наконец, «вспомнил».

— Вы знаете, — прораб заискивающе посмотрел на лейтенанта. — Теперь, вроде, припоминаю. Василий Иванович просил выписать несколько сотен этому Вержанскому. Дескать, студент, подрабатывал в управлении летом, надо заплатить.

— А здесь, у себя на участке, вы его видели? — холодно спросил лейтенант.

— Здесь? — Бережной отряхнул пыль с брезентового дождевика. — По-моему, здесь я его не видел. Да и рабочие это же подтверждают, вы же сами сказали.

— Я сказал, чтобы прибавить вам памяти! — отрезал Карташов. — Ну а то, что Вержанскому оплачена командировка на ваш участок и дорожные расходы, вам известно?

Прораб, чуть помедлив, отрицательно покачал головой.

— И человека, получившего вот эти переводы из Красноярска на пятьсот семнадцать и двести шестьдесят рублей, вы не знаете? — лейтенант положил перед Бережным почтовые квитанции.

— Нет, — потупился прораб.

Карташов заметил, как на его крепкой шее напряглись жилы.

— Плохо, очень плохо, Григорий Яковлевич. Доверенность, изъятая мной на почте, — лейтенант вынул из папки доверенность, — заверена печатью вашего участка. Надеюсь, вам не надо разъяснять, что это значит.

Васильковые глаза прораба поблекли.

— Здесь прошлым летом был начальник спецмонтажного управления, он зачем-то брал у меня печать.

— И это все, что вы можете мне сказать? — еще раз попробовал расшевелить прораба лейтенант.

— Все! — твердо ответил тот. И, немного помолчав, осторожно поинтересовался: — Василия Ивановича скоро выпустят?

Карташов сделал вид, что не расслышал вопроса, с сожалением положил доверенность обратно в папку. В ней значилась очень знакомая ему фамилия.

На вопрос, почему два из трех нарядов, отосланных в Красноярск Бережным, выписаны на одного Вержанского, а третий — на несколько человек, прораб пояснил, что сделал это, чтобы поменьше передавать объемов работ под эти наряды тамошнему участку.

— Выписать все на одного, — подозрительно, — оправдывался он. — Не может один человек прокладывать кабель. А так — вроде золотая середина: два отдельных, один бригадный.

Больше он Карташову ничего интересного не сообщил. Хотя, как догадывался лейтенант, наверняка мог бы.

Когда уже в Новосибирске Карташов представил все собранные сведения Пантюхову, тот даже развеселился:

— Ай да Василий Иванович! Какая хватка! Всю родню стал одаривать. Во как! Справный хозяин, справный — куда с добром!

— А сестра Боровца — жена Нечитайло, — продолжал лейтенант, — я ее и вызвать не успел даже, сама явилась. Такое выдала, что и не ожидал, прямо экономическую платформу под братовы художества подвела. «Вы, говорит, у моего Степы деньги за пилу взяли, так не считайте нас жуликами. Может, эта пила и казенная, но ее Василий Иванович своим горбом заслужил. Батяня наш, говорит, рассказывал, что даже царь верных слуг своих казенным имуществом жаловал. А как Вася на вас работал, так мало кто теперь работает. Тут не только бы пилой поблагодарить надо. А вы его в кутузку упрятали! И до нас добираетесь». Полвека сестренке, а она все, видишь ли, отцовы байки поминает.

— Да это не байки, — усмехнулся капитан. — Это называется — закваска на всю жизнь. Крепкая, надо сказать, закваска. Ну что ж, Володя, спасибо за помощь. Я тоже времени даром не терял. Попались еще кое-какие любопытные документы. Нити ведут к разным людям и, практически, во все концы страны. Например, в списки сотрудников управления, отмеченных премиальными за разные кварталы, попали лица, совершенно к управлению не относящиеся. Договорчик интересный на одного кавказца имеется. Сдавал свой дом в Тбилиси в аренду рабочим управления, работавшим на трассе Астара — Карадаг в Азербайджане. Боровец ему за это деньги выплатил. Мне сразу в глаза бросился этот документ — единственный в своем роде. Больше подобных не попадалось. Так интересно — от дома этого до места производства работ — сто пятьдесят километров. Кто же их возить в такую даль ежедневно будет? Заметь, все это на юге, в летний период, — капитан взглянул на календарь. — Сегодня у нас седьмое августа, и это последний день, когда ты был фактически моим основным и главным помощником. С завтрашнего дня в дело вступают свежие силы! Михаил Афанасьевич сдержал обещание. Двух следователей из Ленинского и Железнодорожного райотделов подключают на помощь. На, смотри! — капитан протянул заулыбавшемуся Карташову постановление.

«...С учетом сложности дела и большого объема следствия расследование необходимо поручить группе следователей из трех человек», — прочитал лейтенант.

— Обрати внимание, кто подписал, — Пантюхов кивнул на остроугольный росчерк.

— Заместитель начальника следственного отдела.

— Вот именно, заместитель, — помрачнел капитан. — Сам Ярцев как бык уперся: «Опять ты, Пантюхов, на ровном месте канавы роешь, — передразнил Леонид Тимофеевич невидимого собеседника. — Наряд подозрительный на тысчонку обнаружил, несколько премий. Одни командировочные следователям дороже станут и сроки следствия, как резину, растягиваешь». О плане своевременного раскрытия дел печется подполковник. Честь отдела ему дорога. А мне, выходит, нет?

— Но как же все-таки удалось пробить следственную группу? — поинтересовался лейтенант. Он, как и многие сотрудники ОБХСС, знал, что Пантюхову частенько достается от начальства за якобы излишние дотошность и щепетильность в расследовании. Однако сейчас, как непосредственный участник следствия, лейтенант прекрасно понимал, что правда на стороне Пантюхова.

— Уломали кое-как вдвоем с майором Дорониным, — поморщился Леонид Тимофеевич. — Ну и потом, Ярцев же знает, что я не отступлюсь. А один вообще неизвестно сколько буду возиться. Так что, он из двух зол выбрал меньшее. Лучше людей из райотделов взять, чем на собственном отделе держать нераскрытое дело. Но постановление подписывать все же к заму отправил. Вот так-то, Володя! Большой суммы хищения пока еще не видит подполковник. Понимаешь? А ведь не только в деньгах дело. Да и сумма, думаю, в итоге не такая уж малая наберется. Только ты не думай, — предупредил капитан Карташова, — что с созданием группы ты вовсе от дела отстраняешься.

— Да я... — замялся уже собравшийся уходить лейтенант.

— Помогать будешь, когда потребуется. Договорились?

— Конечно, Леонид Тимофеевич! — взялся за ручку двери Карташов. — Куда же я от этого дела скроюсь? Оно мне и так уже по ночам снится.

В среду утром 18 августа Пантюхов застал обоих своих помощников у себя в кабинете. Они оживленно спорили между собой и даже, поздоровавшись с ним, не сразу прекратили разговор.

— А я вам говорю, что политика англичан в Северной Ирландии выйдет им в конце концов боком! — энергично доказывал старший лейтенант Ветров капитану Курганову. — Такие жертвы, такой террор.

— Каким там боком, — снисходительно отмахивался чернявый, похожий на бурята Георгий Константинович. Он был не только выше старшего лейтенанта по званию, но и на семь лет старше. — Сколько там этих ирландцев — полтора миллиона. Скушает их Британия и не поморщится.

— А международное мнение! — не сдавался Ветров. Пантюхов уже заметил, что он вообще любит поговорить о политике.

— Чайку-то никто не догадался вскипятить? — обратился к спорящим Пантюхов. — Зря, зря. Это хорошо, что международная обстановка нам известна. Пожалуй, и про советский луноход знаете? А вот поближе к нашим, скажем прямо, уголовно наказуемым делам что-нибудь имеется?

— Имеется, — сразу же среагировал Георгий Константинович. — Шайку карточных жуликов наши ребята изловили. Девятьсот сорок четыре рубля пара шулеров у отпускника-дальневосточника в такси, пока от Толмачево до города ехали, выиграла. В тот же день голубчиков и накрыли. Парень-то без копейки остался. Бегом в милицию. Так столько добра у них дома нашлось! И квартирки-то кооперативные. А работали всего четыре месяца в году спасателями на лодочной станции.

— Понятно, — пробурчал Леонид Тимофеевич. — Ну а если уж совсем близко брать? По нашему, допустим, грешному спецмонтажному управлению. Есть что-нибудь новенькое?

— Есть, — сразу принял серьезный тон Курганов. — Те двое, Потапенко и Дубов, из премиального списка, на которых вы не обнаружили учетных карточек в отделе кадров, действительно не работали в спецмонтажном управлении. Премии получали за ввод кабельной линии связи в Саратовской области, в Каракалпакии. Трудились якобы в качестве кабельщиков-спайщиков.

Курганов говорил жестко, резко. Пантюхов уже заметил, что такая манера разговора вообще свойственна ему.

— Я побеседовал с рабочими, участвовавшими в прокладке кабеля на тех участках. С теми, естественно, которые находятся сейчас здесь, в Сокуре. Интересная получается картина, — узкие глаза Курганова удивленно приоткрылись, — все опрошенные в один голос утверждают, что эти лица не только не работали кабельщиками-спайщиками, но попросту не могли ими работать.

— Почему же? — Пантюхов отхлебнул свежезаваренный чай.

— Оказывается, это довольно высокое начальство. Представители заказчика из управления строящихся газопроводов.

Леонид Тимофеевич от неожиданности поперхнулся.

— Даже так?

— Да. Один рабочий мне прямо в лицо рассмеялся. «Чтобы, говорит, такие господа, как Потапенко и Дубов, за кабель взялись! Они сроду ручки марать не будут». Я поднял акты приемки тех линий. Потапенко и Дубов поочередно были в рабочих приемочных комиссиях председателями, а в государственных — членами.

— Вот вам и новая вариация связи Боровец — Крюков! — Прихлопнул рукой по столу Пантюхов. — Крюков — заказчик работ (пусть и куда менее значительных) в Сокуре, а эти — уже кураторы союзного масштаба. И по скольку же одарил их Боровец?

— Тот премиальный список, что вы нашли, был только началом. Управление перевело им по триста рублей. Я основательно пошерстил документацию. Кроме премий, им еще переводили деньги и как соавторам рацпредложений на контролируемых ими участках. Нашлось даже два наряда с их фамилиями, отвизованных на красноярский спецучасток. Подписаны, кстати, прорабом Бережным. В итоге каждый получил по две тысячи рублей.

После Курганова доложил о результатах своих поисков Ветров: грузин, которому управление перевело почтой в Тбилиси пятьсот рублей за сдачу в аренду новосибирским рабочим своего дома, тоже, как выяснилось, был не из простых смертных.

— Я в бухгалтерии стал о нем расспрашивать, — рассказывал Григорий Павлович. — Зам. главбуха плечами пожимает, хотя, по глазам вижу, знакома ей эта фамилия. А тут ко мне экономист Фадина подходит. «Коридзе интересуетесь? Да боже мой, он же в отделении дирекции строящихся газопроводов старшим инженером работает! Куратор наш и заказчик. Все процентовки утверждает».

— Процентовки, говоришь? — переспросил Пантюхов. — Значит, и на плановые показатели азербайджанских участков спецмонтажного управления он влияние оказывает. Ведь южное отделение дирекции в тамошних местах осуществляет контроль.

— Мне показалось, что Фадина еще что-то хотела сообщить, но ее позвала заместитель главбуха.

— Занятно, братцы, занятно, — резюмировал Пантюхов. — Запрос на этих людей разослали? Нужно обеспечить их явку в Новосибирск на допрос. Возможно, и нам кое-куда слетать придется. — Он отодвинул в сторону пустой стакан. — Ну а теперь все вместе навалимся на архивы, на опрос рабочих. Проработаны далеко не все удаленные участки спецмонтажного управления. И сдается мне, стоит попотеть над их документацией.

Леонид Тимофеевич взглянул на помощников. Не зря в первые дни бился он с ними над азами бухгалтерии. Подсказывал, как анализировать финансовые документы, сверять их с актами ревизии. Поначалу ребята не знали, как и подступиться к новому для них делу.

— Будем работать с документами, — повторил Пантюхов свою любимую фразу. — Если с умом подойти, каждая бумажка заговорит. Уж поверьте мне.

Так закончились первые три месяца расследования. Снова пришлось выходить с ходатайством к прокурору о продлении срока содержания Боровца под стражей. Объяснять, доказывать. Пантюхов видел: поле деятельности для следователей расширяется. И работа еще впереди огромная.

В самом конце августа улетела в санаторий Нина. Леонид Тимофеевич остался вдвоем с дочкой. Выручали соседи, а то бы совсем худо пришлось: возвращался-то он домой не раньше десяти вечера. 1 сентября проводил Машу в первый класс. Теперь к всегдашним заботам о дочери прибавились еще и школьные хлопоты.

Напряженная обстановка на службе (дело бывшего начальника спецмонтажного управления находилось на контроле у руководства), резко возросшие с отъездом жены домашние заботы — все это давало себя знать. У Леонида Тимофеевича участились головные боли. Амбулаторное лечение мало помогало, а госпитализироваться он отказывался.

Расследование принимало затяжной характер. К середине декабря количество свидетелей перевалило за три сотни. Число обвиняемых тоже росло.

Заказчики, осуществлявшие контроль за строительством, посторонние, фиктивно оформленные на работу люди — все они были связаны с Боровцом легко добытым и положенным в свой карман государственным рублем.

Коридзе, например, заказчик с линии Астара — Карадаг, получил пятьсот рублей за то, что подписал документ на выполненные новосибирским спецмонтажным управлением строительные работы. В нем указывалось, что кабель связи уложен по дну траншеи на специально отсыпанную песчаную подушку, как требовали существующие нормативы. Но проверка показала — кабель уложен с нарушением нормативов: бросили прямо на остроугольные камни, оставшиеся на дне траншеи после разработки скалистого грунта, и зарыли.

Пятьсот рублей, полученных Коридзе, обернулись десятками тысяч убытков от преждевременной порчи кабельной связи.

Уличить Коридзе помогла экономист Фадина. Ей действительно было что сообщить следствию, но при первой встрече Ветров узнал не много. Помешала Морозова. Позже, с глазу на глаз, Фадина рассказала все.

— Понимаете, — возбужденно объясняла она Григорию Павловичу. — Это в Сальянах было, три года назад. Есть в Азербайджане такой городишко в Муганской степи. Боровец меня туда командировал. Подпиши, говорил, документы во что бы то ни стало. План, мол, горит. Ну, я приезжаю к Коридзе. Подпишите...

«Нет, — отвечает, — не буду! Постель из песка не сделана, а в процентовке указываете». Ну я и так и сяк (боюсь к Василию Ивановичу с пустыми руками ехать), но Коридзе — ни в какую. А тут еще прораб наш вертится, намекает, что с заказчиком надо по-другому беседовать, — Фадина отпила глоток воды из стакана. — Через несколько дней подъезжает Боровец. «Подписали?» — спрашивает.

— Нет, — говорим, — мертво!

— А почему Коридзе упирается? — и смотрит то на меня, то на прораба. Прораб помялся, помялся да и бухнул: «Он, Василий Иванович, мне наедине заявил — вы, мол, сибиряки хитрые. Тридцать тысяч в процентовку на постель из песка записали, а сами ни одного самосвала в траншею не вывалили. А я вам подписывай ни за что, ни про что. Нет, дорогие, вы сладко кушать хотите, и я тоже поесть люблю».

Фадина видела, что Ветров не успевает за ней записывать, и стала говорить медленнее.

— Ну, Василий Иванович тут прораба оборвал. Дальше, дескать, все понятно. «Хватит, сказал, с него полкуска?» Прораб головой кивнул. Потом Боровец пошел к Коридзе. А на другой день Рудик Илларионович без слов процентовку подписал.

— Теперь понятно, зачем Боровцу понадобилось договор на аренду дома Коридзе подписывать, — вслух произнес Ветров.

— Конечно. Не свои же он ему заплатил, — согласилась Фадина.

С другими заказчиками было по-всякому. Кому «премиальные» по почте перечислялись. Кого в «рационализаторы» зачислили и соответствующим образом вознаградили. Правда, при допросе выяснилось, что так называемый соавтор плохо знает суть самого рацпредложения. Затрудняется точно указать место, где оно было внедрено. Не помнит, при каких обстоятельствах и как именно возникло то или иное предложение. А вот деньги за него получил с охотой, без внутреннего сопротивления.

Вызванные на допрос, эти люди вели себя по-разному. Коридзе упирался недолго. Хватаясь за голову, он не переставал восклицать: «Вай мэ, какой же я осел! Вся Грузия говорила мне — не связывайся ты с этой Сибирью! А теперь вся Грузия смеется надо мной!». Когда его вызвали к прокурору, тот задал только один вопрос: «Что скажете по поводу предъявленных следствием материалов?»

— Что скажу! — взмахнул руками Коридзе. — Виноват, я виноват!

— Ничего не поделаешь, — подписывая санкцию, произнес прокурор, — придется сидеть.

Коридзе только тяжело вздохнул.

А вот его старший коллега — заместитель начальника дирекции строящихся газопроводов (районы Средняя Азия — Центр) Белоусов держался иначе. Плотного телосложения с этакой горделивой осанкой, он поглядывал на Пантюхова свысока.

— Тысячу четыреста рублей, говорите, мне за два года перевело спецмонтажное управление. Ну так что с того! Я же был соавтором рацпредложения по прокладке кабеля в Каракалпакии. Мы ведь курируем районы Средняя Азия — Центр. Что здесь удивительного?

— Как вы стали соавтором? Можете ли кратко охарактеризовать суть рацпредложения, обстоятельства, при которых оно возникло?

— Дело-то давнее. Всех подробностей сейчас и не вспомнишь...

— Напомню. Вы предложили на том участке трассы, где встретились твердые грунты, заменить ручные земляные работы двойной пропоркой старым ножом кабелеукладчика...

Пантюхов специально не закончил мысль. В рацпредложении еще было сказано, что грунты, отмеченные в проекте как скалистые, на самом деле оказались не очень плотным ракушечником. И двойной пропоркой использованным ножом кабелеукладчика этот ракушечник измельчался, создавая мягкую подушку под укладываемый кабель. При другом способе разработки такую «постель» следует устраивать из песка, а его еще надо привозить.

Белоусов покраснел.

— Мне, собственно, главный инженер спецмонтажного управления предложил соавторство. Он был там в командировке, — попробовал еще раз вывернуться Белоусов.

Пантюхов полистал командировочную папку.

— Вы ошибаетесь. Главный инженер в то время в Каракалпакию не ездил. Да и деньги... Рацпредложение — это только половина. Остальное — семьсот рублей — вы получили в виде премиальных как работник спецуправления.

— Ну это уж абсурд! — изобразил возмущение Белоусов.

— Абсурд, — согласился капитан. — Но деньги-то вы взяли. И, судя по вашим словам, давно и полностью израсходовали.

Примерно в таком же духе отвечали и другие представители дирекции. Потапенко и Дубов, например, доказывали свою причастность к рацпредложениям по рекам Урал и Цна. Реки, дескать, названные видели и прорабов спецмонтажного управления на их берегах тоже. Но вот пояснить, кто же конкретно предложил заменить прокладку траншеи под кабель с помощью земснарядов на разработку грунта все тем же всемогущим пропорочным ножом кабелеукладчика, никак не смогли. Как показала проверка, во время внесения рацпредложения ни Потапенко, ни Дубов даже не присутствовали на месте производства работ. Но зато и тот и другой постоянно были на приемке линий кабельной связи в эксплуатацию. Да не в качестве каких-то третьестепенных лиц, а председателями рабочих и членами государственных комиссий.

Представитель Карадагского отделения Закавказского управления магистральных газопроводов Малиев, который за год до ареста Боровца принял кабельную линию связи на участке Астара — Карадаг (на том самом, где чуть раньше погрел руки Коридзе), не захотел обременять себя показаниями о вымышленном соавторстве. Маленький, вертлявый, иссиня-смуглый, он вообще не стал говорить по-русски. Потребовал переводчика.

— Как же так?! — бесхитростно удивлялся допрашивавший его капитан Курганов. — Вы столько лет работали вместе с русскими. На такой должности. Все ваши служебные бумаги, касающиеся спецмонтажного управления, составлены на русском языке.

На все вопросы Малиев дал письменные ответы на очень плохом (как пояснил переводчик) грузинском языке с громадным количеством ошибок. Суть написанного им сводилась к следующему.

Да, он действительно участвовал в приемке линии Астара — Карадаг. И сперва не подписывал акт приемки из-за большого количества недоделок, все верно. Но через неделю подписал — сибиряки исправили замечания.

— Позвольте! — начинал возмущаться горячий и резкий Курганов. — Вот акт недоделок. Тут и без проверки видно, что работы непочатый край! Где за неделю — за полгода бы сделать. И специалисты утверждают то же самое.

Малиев непонимающе вертел маленькой головкой и косился на переводчика.

— И потом, — Георгий Константинович разгладил смявшийся почтовый квиток. — Ведь именно через неделю вы получили по почте в Сальянах тысячу рублей от новосибирского спецмонтажного управления.

Выслушав переводчика, Малиев снова заскрипел пером.

«Ко мне в Сальянах в то лето обратился Боровец, — гласил перевод его каракулей. — Сказал, что ему для служебных надобностей управление прислало деньги. Но так как у него не было с собой паспорта, то он попросил телеграфировать перевод на мое имя. Мы вместе отправились на почту. Я получил переведенную сумму. А потом в номере гостиницы передал Боровцу эту тысячу».

Курганов, уже побывавший в Сальянах (правда, ему тогда не удалось застать на месте Малиева), порывисто поднялся. Он обошел вокруг стола и остановился рядом с Малиевым.

— Значит, паспорта у Боровца для получения денег не было?! — он поторопил взглядом переводчика. Малиев согласно закивал головой.

— Ошибаетесь, Рустам Гадырович. Сильно ошибаетесь! Или сотрудников милиции ни во что не ставите. Вам напомнить, где находятся Сальяны, а тем паче — сама Астара? Там же до границы с Ираном рукой подать. На каждом шагу пограничники документы проверяют. А вы говорите — дома забыл. Да без паспорта Боровца и в гостиницу бы не пустили, — Курганов пристально смотрел на избегающего его взгляда Малиева.

Рабочие, принимавшие участие в организации кабельной связи на участке Астара — Карадаг, немало порассказали ему, как сдавалась в эксплуатацию эта линия.

Одна за другой закрывались двери тюремных камер за теми, кого судьба столкнула с Василием Ивановичем Боровцом. Задерживали, естественно, не всех. У многих подозреваемых брали подписку о невыезде. Вместе с заказчиками и представителями смежных организаций по делу привлекались и некоторые прорабы самого управления. Через их руки проходили фиктивные наряды, они подавали списки о премировании рабочих и мастеров. А поскольку Боровец частенько бросал прорабов с одного участка на другой, многие из них оказались замешаны не в одном, а в нескольких уголовных эпизодах, так как практически на каждом участке у Василия Ивановича находились клиенты, которых следовало задобрить.

Прораб Бережной оказался причастным к выписке фиктивных нарядов и по неболчинскому, и по красноярскому участкам. Прораб участка Астара — Карадаг Еликов фиктивными нарядами и премиальными списками оправдал тысячу, переданную Боровцом Малиеву. И так — практически по каждому эпизоду следствия. Вина этих людей заключалась не только в том, что они слепо исполняли приказ начальника управления. Видя, как смело Василий Иванович разрезает государственный пирог, тоже «проявляли инициативу».

Бережной, заплатив по указке Боровца Вержанскому, попутно оформил два липовых кассовых ордера на существующих, но не получивших по этим ордерам рабочих. Триста пятьдесят рублей положил себе в бумажник. И это был вовсе не единственный случай.

Прораб Еликов в течение полутора лет платил сто рублей в месяц крановщику из соседней конторы, якобы работавшему у него по совместительству. На допросах выяснилось, что этого крановщика почти никто (за редким исключением) на территории спецмонтажного участка не видел. Сам крановщик показал, что из выписываемой ежемесячной сотни ему доставалась десятка. Остальные деньги, как установило следствие, делились между Еликовым и Боровцом.

Когда Пантюхов, допрашивавший Бережного, спросил его: как же он дошел до жизни такой (в прошлом, до работы у Василия Ивановича, прораб характеризовался положительно, имел правительственные награды), тот вполне серьезно ответил:

— А что вы хотите! Раз посмотришь, как начальник деньги лопатой гребет, два посмотришь. На третий, глядишь, и сам за лопату схватишься. Пять лет царствовал Боровец. И никто из вас, законников, до него не мог дотянуться.

— Но вы-то, вы — такой заслуженный производственник. — Леонид Тимофеевич бросил укоризненный взгляд на энергичное, волевое лицо Бережного. — Почему поддались проходимцу и преступнику? Почему сами не пришли к нам?

— Проходимец, преступник... — задумчиво вымолвил прораб. — Это сейчас можно говорить, когда Боровец за решеткой. А тогда... — он на секунду замолк. — Тогда Василия Ивановича как огня боялись и не помышляли ослушаться. — Бережной заговорил глуше. — Вздумай против него пойти, так он разжует и косточки выплюнет! И тебя же кляузником выставят. Он своих людей крепко умел к себе привязать. Они за него — горой. Да и против кого идти? — прораб устало усмехнулся. — У Боровца всегда перевыполнение плана, премиальные. Передовик, одним словом. А до него? До него государственных денег не брали, но зато своими собственными за вечные отставания платили.

— Значит, правильно поступал Боровец? — не выдержал Пантюхов.

— Я не говорю, что правильно, — понурился Бережной. — Было бы правильно, не сидел бы я сейчас перед вами. Но если у тебя на глазах из года в год безнаказанно тащат, а ты ничего не можешь сделать, а только служишь передаточной шестеренкой, то рано или поздно надоест даром стачивать зубы.

Пантюхов ожесточенно захлопнул папку с протоколом. Говорить больше было не о чем.

Чем дольше занимался Леонид Тимофеевич делом Боровца, тем все более и более утверждался в мысли, что за спиной Василия Ивановича должен стоять кто-то, обладавший весьма серьезной силой и влиянием в производственных сферах. Иначе просто невозможно было объяснить феноменальную удачливость начальника спецмонтажного управления.

Ну, давал Василий Иванович взятки заказчикам. Закрывали они на многое глаза. Но только этим всего объяснить нельзя. Ведь после приемки линий шли многочисленные жалобы наверх — в союзный трест, которому подчинялось спецмонтажное управление. В министерство, наконец. И все же Василий Иванович ходил в образцовых руководителях. Не расшатывали его авторитет волны жалоб.

Потом, все эти фиктивные наряды, липовые кассовые ордера, премиальные лицам, никогда не работавшим в управлении. Они же не вписывались в фонд заработной платы. Уж кто-кто, а Пантюхов, столько лет подряд занимавшийся разбором хозяйственных дел, хорошо понимал, что нарушение финансовой дисциплины здесь налицо. И его обязаны были заметить ревизоры. К тому же, Боровец не ограничивался одними фиктивными нарядами, незаработанными премиальными. Как из глубокого колодца, черпал он деньги с весьма высоко оплачиваемых рационализаторских предложений. Созданная в конце концов экспертная комиссия, рассматривавшая по поручению следователя одиннадцать самых крупных, забраковала их все до единого. Общий вывод комиссии гласил: данные предложения не являются рационализаторскими. Метод производства работ, рекомендуемый авторами, сводится к применению известных механизмов по их прямому назначению. Такую «рационализацию» инженеры управления должны были осуществлять по долгу службы.

Не зря еще в самом начале следствия Леонид Тимофеевич заострил внимание на фигуре начальника производственно-технического отдела Буянова. Этот «активный рационализатор» именно на подобных предложениях сорвал крупный куш. Пантюхов, естественно, в своих подозрениях исходил не из технических тонкостей рационализаторского дела, его насторожил факт участия Буянова в нескольких наиболее щедро оплаченных рацпредложениях. Но оказался прав: акт технической экспертизы документально подтверждал его сугубо профессиональные предположения.

Буянова пришлось изолировать. Но список «рационализаторов» не исчерпывался этой фамилией. По дну рек активно «рыли подводные траншеи» кабелеукладчиками заказчики Дубов и Потапенко. На хивинском участке газопровода Бухара — Урал предлагали вести разработку траншей бульдозером сам начальник спецуправления и главный инженер Удальцов. На красноярском участке «блистал изобретательностью» прораб Бережной и кое-кто из приближенных к нему рабочих. В общем, много набиралось людей.

Сейчас, размышляя о том, кто же мог так надежно страховать Боровца с тыла, капитан не пытался углубляться в технические сложности, под прикрытием которых долгое время умело орудовали преступники. Его интересовало другое: почему не иссякал родник, из которого черпали без счету. Ведь нормы расхода явно превышались. И опять же, никаких карательных мер финансовых ревизоров. А ревизоры были, и не так уж редко! Пантюхов детально ознакомился с оставшимися после них документами. Все тихо, все спокойно. Правда, один раз Василия Ивановича слегка лягнули. Но уж очень слегка.

Два года назад ревизоры отметили перерасход финансовых лимитов, в том числе и по рационализаторскому фонду. После ревизии приезжал дополнительно командированный с инспекционной целью старший инженер из союзного треста. Выводы ревизии подтвердились. И Боровец и председатель БРИЗа спецмонтажного управления главный инженер Удальцов были «строго наказаны». Им объявили по выговору и взыскали одну треть месячной зарплаты.

Как оказалось, дело было в том, что Василий Иванович и Удальцов, разохотившись после хивинских траншей, якобы отрытых по их предложению бульдозерами вместо экскаваторов, сунулись в союзный трест с очередным «новшеством». Они бы с удовольствием обошли Москву, но нельзя: предложение руководителей спецуправления по существующему статусу должен рассматривать технический совет треста. Вот тут-то и вышла закавыка. Не признал совет их предложение за рационализаторское. И тогда, уже под фамилией рабочего красноярского спецучастка Березовского Василий Иванович оформил охаянное предложение в собственном БРИЗе. Особо напрягать мозги начальнику спецуправления и его главному инженеру для внесения «интересного» рацпредложения не пришлось. Аналогичные прецеденты имелись: замена ручной прокладки кабеля на механизированную при помощи кабелеукладчика. Только в данном случае пропорку грунта под кабель предлагали произвести не пропорочным, а списанным прокладочным ножом с наваренной на него победитовой пластиной. Правда, авторы закрывали глаза на то, что предлагаемый ими способ прокладки в общем-то довольно хорошо известен. Не прилагали никаких эскизов и чертежей измененной конструкции ножа, что хоть в какой-то мере могло придать их предложению определенную техническую новизну. Но такие «пустяки» их, судя по всему, не смущали. Зато смутили они членов технического совета союзного треста в Москве, где рассматривалась их «новаторская идея». Члены совета проголосовали против. И об этом решении осталась запись в соответствующих документах.

Велико же было удивление приехавшего в Новосибирск с инспекционной целью трестовского старшего инженера, когда он обнаружил в пухлой бризовской папке спецмонтажного управления протокол, согласно которому предложение признавалось крайне необходимым, а автору (теперь уже рабочему Березовскому) предписывалось выплатить весьма солидное вознаграждение. Инспектор поднял шум. Начальник управления и его главный инженер получили по строгому выговору и на треть месячной зарплаты опорожнили свои кошельки.

Вроде бы, зло наказано. Но так мог подумать лишь посторонний человек. Пантюхов же, шаг за шагом изучавший жизненный путь Василия Ивановича, рассудил иначе. Он понимал, что взыскание было чисто символическим. Налицо явный подлог и присвоение государственных денег. Не третьей частью месячного оклада грозила начальнику спецмонтажного управления соответствующая этой афере статья уголовного кодекса. Но кто-то не хотел ею воспользоваться. Более того — придал инциденту видимость незначительного (достойного лишь дисциплинарного наказания) проступка. Вот этот таинственный Кто-то и начал интересовать следователя все больше и больше.

Косвенные улики вели в Москву. Прямехонько на руководителя союзного спецмонтажного треста. Поняв это впервые, Пантюхов растерялся. Такое не укладывалось в голове. Боровец тоже не рядовой, начальник спецуправления, но все же, возглавляемое им предприятие — лишь небольшой филиал союзной организации. И мало ли какими обходными путями мог пробиться к власти в далеком сибирском городе Василий Иванович. А тут — управляющий трестом — единственном в своем роде на всю страну. Кандидата на столь высокий пост в столице наверняка проверяли. И не в одной инстанции: по партийной, по общественной линии, по деловым качествам. И вдруг какой-то новосибирский капитан заявит: товарищ управляющий связан с преступниками. Трудно было Пантюхову принять решение о проверке этого человека, но отступать он не собирался, хотя ясно представлял, с чем предстоит столкнуться.

Собственно, компрометирующих данных на управляющего союзным трестом Степана Григорьевича Филиппова было очень мало. Разбирая архивы отдела материально-технического снабжения спецуправления, Ветров наткнулся на заинтересовавшую его грузобагажную квитанцию, датированную сентябрем позапрошлого года. Заинтересовала она его тем, что в графе «адрес получателя» стояло «Трест Союзспецмонтаж», а дальше шел домашний адрес и фамилия управляющего.

— Я бы сразу и не догадался, что это Филиппову на дом отправлено! — разглаживая желтоватую помявшуюся квитанцию, возбужденно докладывал старший лейтенант Пантюхову. — Но адрес треста на других отправлениях уже достаточно примелькался, а здесь — смотрю — совсем другой. Ну, спросил снабженцев, одного, другого — не знают чей. Потом начальник отдела снабжения Беркель припомнил — вроде бы, Степана Григорьевича.

В квитанции было отмечено, что товарищу Филиппову переслали сто одиннадцать килограммов груза в трех упаковках (три места). О характере груза можно было судить лишь весьма предположительно по полустертому и плохо различимому слову «краска». Сам по себе этот факт еще мало о чем говорил. Но вскоре после находки Ветрова, роясь в документации ташкентского участка спецуправления (она лежала в отдельном ящике), теперь уже Пантюхов извлек на свет божий еще одну интересную бумажку. Тоже квитанцию, приложенную к очередному отчету прораба Еликова, в свое время руководившего ташкентским участком. Тот же самый московский адрес, фамилия управляющего. На этот раз Степану Григорьевичу пересылали из города Янгиюля (Ташкентская область) газовую трехконфорочную плиту стоимостью сто пятьдесят восемь рублей. В том же отчете Еликова капитан обнаружил акт на списание пришедшего в негодность телевизора «Темп-7». Возможно, он бы не обратил на акт внимания, если б ничего не знал о газовой плите. Но о плите-то он уже знал! И нате вам — именно этот же прораб списывает телевизор, судя по паспортным данным, практически новый.

Пантюхов поручил Ветрову опросить рабочих Еликова.

— Не видели они этого телевизора на участке, — заявил старший лейтенант после опроса. — Не видели! И в глаза откровенно смеются: какой там телевизор, когда в ташкентских вагончиках и радио не всегда бывало.

Взялись за Еликова. Прораб путал, темнил, изворачивался, ссылался на давность событий, собственную забывчивость. Даже когда предъявили квитанцию на плиту, продолжал напряженно морщить лоб. Фамилия управляющего на бланке его определенно завораживала.

— Собственно здесь я только... с какой стороны фигурирую — как начальник участка. Отчет мой, — он обнажил редкие зубы. — А приобретал-то плиту Сацаев — мой снабженец. Он и отправлял.

— Но подчинялся-то он вам! — освежал его память Пантюхов. — Ваши выполнял распоряжения?

— Мои, — вынужден был согласиться прораб.

— А вы чьи?

— Боровца, — по инерции ответил Еликов.

— И насчет телевизора? — ввернул капитан.

— И насчет теле... — Еликов осекся. — На какой такой счет? Вы меня не провоцируйте!

Пантюхов заметил, как сразу закаменели его скулы.

— Значит, вы его себе присвоили? — вмешался сидевший сбоку от Пантюхова Ветров.

— Почему присвоил? — медленно выговорил прораб. — Списал, как пришедший в негодность.

— Новый телевизор? — усомнился старший лейтенант. — Как же вы так неосторожно с ним обращались?

— Да эти работяги... — Еликов облизнул пересохшие губы. — Они что хочешь угробят. Им только дай.

— Вот вы и решили списать, не давая, — Ветров пододвинул прорабу показания его рабочих, утверждавших, что о телевизоре они ни сном, ни духом не слыхали.

Еликов с минуту разбирал показания своих подчиненных, а затем обреченно махнул рукой.

— В Москву этот телевизор ушел! В трест. А кому — не знаю. Мне списать было велено.

— А меховой костюм? — совершенно наугад спросил Ветров. Мысль о костюме только что пришла ему в голову. Он видел его списанным в другом отчете Еликова.

Густые темные ресницы прораба дрогнули, прикрыв на мгновение глаза.

— Так это ж из акта по северному участку... — попытался он выиграть время.

— Ну и что же? — Ветров спрашивал уже с нажимом. — Не участок важен. Важно, куда вещь делась?

— Да туда же, куда и телевизор, — нехотя буркнул Еликов. — Надо мной ведь начальник был, — словно оправдываясь, продолжил он. — Сказал спиши, я и списал.

— Но ведь вы не просто списали, — тихо, но веско добавил Пантюхов. — Вы же костюм и отправили. Или из рук в руки отдали Боровцу?

— Филиппову на дом отправил, — устало откинув голову назад, выдавил Еликов.

— И телевизор ему?

— Нет! — Еликов привстал со стула. — Нет, нет и нет! Телевизора не получал. Разве что на бумаге... И указание списать. Сказали: нужно для Москвы. И всё. Всё! Больше ничего не знаю.

В последнем утверждении прораба Пантюхов сильно сомневался.

И вдруг Боровец признался! Неожиданно, разом.

В этот день Пантюхов допрашивал начальника спецуправления дважды. На первом допросе Леонид Тимофеевич отрабатывал ташкентский эпизод. Эпизод, скажем прямо, довольно интересный.

После раскрученных махинаций с липовыми рацпредложениями, фиктивными нарядами и подставными лицами, это была новинка. Очередная новинка Боровца. И очередная сломанная им судьба.

Евгений Захарович Мурашов до встречи с начальником спецуправления жил, может, и не лучше других, но и не хуже. В свои сорок пять имел домик на окраине Ташкента, утопающий в зелени. Красивую жену, хорошего сына. Работал на автобазе, шофером. Случалось ему, конечно, подвозить на своей трехтонке и левые грузы (кто из шоферов этим не балуется), но правилом это никогда не было. Скорее — исключением. Слышал Мурашов частенько от друзей и знакомых, какие деньги загребают некоторые из его коллег, разными путями получившие грузовой государственный автомобиль чуть ли не в единоличное пользование. Слышал и о том, сколько они выплачивают в месяц осчастливившему их казенной машиной благодетелю. Но особо к таким заработкам не стремился.

Однажды поссорился со своим начальством и перешел работать на участок к сибирякам, тянувшим кабельную линию связи в Ташкентской области. Прораб Еликов, возглавлявший строительный участок, как раз только что получил два новеньких ЗИЛа. Один из них он и предложил опытному шоферу.

— Будешь обеспечивать нас материалами, возить кабель, инструмент и все прочее, — пояснил прораб Мурашову.

Но еще более подробные пояснения дал Евгению Захаровичу находившийся здесь в командировке начальник новосибирского спецуправления. Под безобидным предлогом (отдохнуть в домашней обстановке) он напросился к Мурашову в гости. А когда жена шофера унесла остатки плова и они, разомлевшие после еды, остались в комнате вдвоем, Боровец сказал:

— Возить будешь арбузы, дыни, урюк. Частникам. Сколько хочешь — хоть круглыми сутками. В конце месяца станешь получать зарплату. Ты свою, а я свою, — Василий Иванович глубокомысленно усмехнулся.

— А... — раскрыл было рот недогадливый шофер.

— Все предусмотрено, — Боровец протянул ему папку чистых путевых листов с печатями. — Ими и отчитаешься.

И пошла у Евгения Захаровича вольготная жизнь. То арбузы в кузове горой громоздятся, то дыни. Сам себе хозяин. Куда хочешь, туда и езжай. Однако свобода оказалась мнимой. Ездить приходилось к очередному заказчику. И не когда хотел, а когда нужно было (порой и ночью). Частный бизнес! Борьба между многочисленными конкурентами такая, что чуть зазевался — и проиграл. А если, не дай бог, припоздаешь вовремя к месту прибыть или из-за непредвиденной задержки товар попортишь — пеняй на себя — профсоюз не поможет. Можешь не только без рубля, а и без головы остаться. И заказчику, и Боровцу — наплевать на твои обстоятельства. Вынь да положь в указанный срок обусловленную сумму.

Уже через полгода такой «воли» Евгений Захарович заметил, что остающиеся у него после расчетов с кредиторами деньги не намного превышают обычную заработную плату. Резкий скачок вверх в какой-либо особо удачливый месяц перекрывался не менее резкими провалами в другой. Да тут еще заболел некстати. Сказалась нервотрепка подпольных перевозок, ночные рейсы. Два долгих зимних месяца он был прикован к постели.

Дважды в конце месяца приезжал мрачный, как туча, Боровец. Тяжело смотрел на томящийся без дела ЗИЛ и еще более мрачный уезжал. Евгений Захарович буквально умолял его забрать автомашину, но начальник спецуправления не соглашался.

— Мне деньги нужны, дурья голова, а не твои стоны! Валяешься тут, пока другие монеты зашибают. При таком-то коне!

Жена уже давно перестала верить в россказни Евгения Захаровича о каком-то особом графике его работы на ташкентском участке и выполняемых им (будто бы по заданию начальства) спецрейсах, и теперь лишь укоризненно и жалостливо смотрела печальными глазами.

С большим трудом Мурашов поднялся на ноги. Еще с год протянул становившуюся день ото дня все непосильней лямку нелегального частного извозчика и, наконец, теперь уже почти окончательно, слег. В таком состоянии и застала его весть об аресте начальника спецуправления. На этот раз он пролежал уже около четырех месяцев. Причем последние полтора из них — в больнице.

Прораб Еликов забрал машину, но на душе у Евгения Захаровича не полегчало: вряд ли полуторагодичная аренда государственной машины сойдет ему с рук. Но шло время, а его не трогали. И Мурашов понемногу начал успокаиваться. От Сибири до Ташкента далеко. Авось, пронесет. Однако этим надеждам не суждено было сбыться.

По-разному встречали новый, тысяча девятьсот семьдесят второй, год бывший начальник спецмонтажного управления и управляющий союзным трестом «Спецмонтаж».

Но думы управляющего, как и у Василия Ивановича, были невеселые.

Нет, в отличие от своего подчиненного, он не помышлял о расплате: мало, кто где что сворует — при чем тут управляющий. Однако обычного застольного новогоднего веселья отчего-то не получилось.

В этот раз они с женой решили остаться дома. Несмотря на столь узкий круг, большой полированный стол, покрытый розовой скатертью, был уставлен изысканными яствами. За окном уже стемнело. Белые хлопья падающего снега неслышно опускались на землю. Степан Григорьевич Филиппов — крупный, осанистый мужчина лет пятидесяти пяти в серых брюках и белой рубашке расположился в кресле возле стола и не спеша потягивал из тонкостенной рюмки марочный портвейн.

Его жена, Елизавета Максимовна, располневшая, довольно-таки энергичная шатенка, заканчивала на кухне последние приготовления.

Сын Юрий уже несколько месяцев находился в армии и поэтому семейный праздник отмечали без него.

Специально гостей не ждали. Но были готовы, если кто-то забредет на огонек, для этого и уставили стол лишними приборами.

Степан Григорьевич отпивал из рюмки, совершенно не ощущая вкуса вина. О сыне думал он сейчас. О нем единственном, самом родном. А с сыном получалось неладно. Взять хотя бы последний эпизод на даче, уже перед самой армией.

Стоял теплый погожий день. В середине рабочего дня Степану Григорьевичу понадобилось забрать кое-какие документы: он часто работал на даче.

«Волга» затормозила прямо у резной калитки. Филиппов направился было к дому, но вдруг ощутил беспокойство: широкие окна были настежь открыты. Слышалась громкая музыка. «Кто бы это мог быть?» — неприятно удивился Филиппов. Жена сегодня дома. Сын работает до шести. Осторожно, оглядываясь на сидящего в машине шофера, потянул на себя дверную ручку. Дверь оказалась незапертой.

Еще на веранде он почувствовал незнакомый запах духов, уже торопливо прошел в просторную гостиную и остолбенел.

На передвижном столике стояли початые бутылки виски, отечественной «Экстры» и сухого вина. Глубокая фарфоровая пепельница была полна окурков, а на тахте!..

На тахте лежали три смятых женских платья и поверх них веером были рассыпаны цветные фотографии. Степану Григорьевичу приходилось, конечно, и раньше видеть порнографические открытки. Но здесь, в его доме! В его райском уголке!

С отвращением отбросив фото, Филиппов выпрямился. Только сейчас он заметил брошенный на стул пиджак. Это был костюм сына.

Он нашел их в высокой траве возле бани. Всех четверых. С одной стороны от любопытного взора компанию скрывал высокий сплошной забор, а с боков их прикрывали молодые сосенки и густые кроны жасмина.

Сына Степан Григорьевич узнал с большим трудом. Перед ним был чужой, незнакомый человек. Вот тогда-то, в тот августовский день Филиппов впервые после долгого перерыва схватился за сердце.

Юрия он отхлестал по щекам. Девиц полуодетыми вышвырнул с дачи. Но еще долго звучал в ушах удивленно-просящий голос сына: «Ну что ты, папа... Это всего лишь маленький сэйшен. Обычное дело на западе».

Нет, Степан Григорьевич давно не считал Юрия пай-мальчиком. Замечал за ним и дерзкие выходки, и порой нагловатые суждения о людях вообще и о женщинах в частности. Но чтобы такое!.. Сам Степан Григорьевич в общем-то не считал себя избалованным жизнью человеком. Да, отец занимал крупный пост в объединении «Краснодарнефть». Перед самой кончиной успел пристроить Степана Григорьевича референтом заместителя министра, но дальше... Дальше-то он сам пробивал себе дорогу. Дошел до заместителя управляющего союзным трестом, а после и возглавил трест. Нелегко было. Конкурентов — хоть отбавляй. И все-таки выдержал, сумел пробиться, отстоять свое место под солнцем.

Юрию явно импонировало, что отец занимает весьма ответственный пост. Он привык к машине у подъезда по первому звонку матери или по его собственному. «Отец задерживается в министерстве», — значительно говорил он знакомым по поводу частого позднего отсутствия Степана Григорьевича. Ему нравилась эта фраза.

А вот работать Юрий не любил — это не могло укрыться от матери. Помочь по дому, сходить в магазин за продуктами — извините: у него более важные дела.

Когда после десятилетки сын получил повестку из военкомата, он тут же кинулся в кабинет к отцу: помоги, избавь от призыва! И Степан Григорьевич помог. Это не составило большого труда. Труднее оказалось пристроить Юрия на работу. В институт на дневное отделение он не прошел (Степан Григорьевич переоценил его способности и не заручился на всякий случай поддержкой). Пришлось наверстывать упущенное задним числом — пропихивать отпрыска на вечерний факультет. Но там требовали справку с места работы. Конечно, Степану Григорьевичу ничего не стоило приткнуть Юрия на любой из подведомственных ему участков. Однако сына не устраивал любой. Ему нужно было туда, где бы, по его выражению, «и душа не скучала, и головушка не бренчала». Одно за другим отметал он предложения отца, пока не остановился на управлении автоматики, косвенно входившем в состав треста, где его (не без помощи Степана Григорьевича) «как студента-вечерника и будущего специалиста» авансом провели по ставке инженера.

— Ты все же, Юра, смотри, — напутствовал Филиппов сына, — отец отцом, а трудись, как положено, не ударь лицом в грязь.

— Краснеть не будешь, — уверял Юрий, обаятельно улыбаясь.

И действительно, жалоб на него не поступало. Но начальник управления автоматики, когда Степану Григорьевичу приходилось с ним сталкиваться, при расспросах о поведении сына на службе отводил в сторону глаза и отвечал весьма неопределенно: работает, дескать, помаленьку, работает, как все. Позднее Филиппов узнал, что, оказывается, сын частенько уходил с работы в служебное время, подолгу отсутствовал, прикрываясь будто бы полученными от отца поручениями.

И нынешней осенью, когда снова пришла повестка из военкомата, Степан Григорьевич не побежал по знакомым, теперь он уже страстно желал отправить Юрия в армию: может, хоть там ему малость вправят мозги. Сын обижался, видя «отступничество» отца. Закатывал истерики матери, но вынужден был подчиниться и на два года сменить штатский костюм на гимнастерку.

Из армии (хотя служил он совсем рядышком) вскоре домой посыпались письма: Юрий жаловался на суровый солдатский быт, частые простуды и почти в каждом письме просил денег. А вот их-то Степан Григорьевич высылать ему не хотел. Степану Григорьевичу вдруг показалось, что не будь ранее в распоряжении Юрия дурных денег, возможно, и не было бы всего остального.

— Сейчас полночь пробьет, — оторвала мужа от дум Елизавета Максимовна. — Давай и мы!.. — она протянула ему тяжелую бутылку шампанского, серьезно произнесла: — За нас с тобой, Степа, за Юрочку, чтоб служилось ему хорошо. — И, пригубив кипящее вино, вдруг добавила:

— Что-то сейчас Василий Иванович поделывает? В тюрьме, поди, шампанского не подадут. И откуда такая напасть на славного человека?

— Ты-то почем знаешь, что славный? — грубовато прервал жену Филиппов. — Ты же его и в глаза сроду не видела!

— Ну так что же, — усаживаясь рядом со Степаном Григорьевичем, вздохнула жена. — Видеть не видела, а по телефону сколько раз говорила. Уважительный мужчина, про здоровье сначала расспросит, про семью, а потом уж тебя подзывает. — Елизавета Максимовна разгладила на коленях праздничное шелковое платье. — Да ты сам везде его хвалил, сколько помню: на торжествах в тресте и в министерстве.

— Да, хвалил, — глухо откликнулся Степан Григорьевич. — Я и в органы похвальную характеристику представил, но...

— Что «но»?

Филиппов внимательно заглянул в темно-серые глаза супруги.

— Он ведь уже около полугода в камере. И его оттуда почему-то не выпускают. А тюрьма, — Филиппов как-то неестественно оживился, — тюрьма, Лиза, людей меняет. И кто его знает — тот ли Боровец, которого я знал, томится сейчас на нарах, или смутная тень его.

Нелегко дался Леониду Тимофеевичу этот вызов. Прежде, чем дать на него разрешение, подполковник Ярцев долго вчитывался в материалы последних показаний Боровца. Вызов Филиппова как свидетеля его не особенно смущал. Но признание бывшего начальника спецмонтажного управления (найдись ему веское подтверждение) выводило управляющего союзным трестом из разряда сторонних наблюдателей и давало немалые основания считать его потенциальным обвиняемым. А если так, то...

— Каковы твои планы? — поинтересовался Ярцев у капитана.

— Все будет зависеть от поведения Филиппова, Предубеждений к нему я никаких не имею.

— Хо-ро-шо, — нехотя выдавил Ярцев, — вызывай. Однако помни, Леонид Тимофеевич, спасая собственную шкуру, Боровец мог нагородить. Прикрыться кем угодно, лишь бы уйти от наказания. А Филиппов не та фигура, которую позволительно задевать необоснованными подозрениями.

Пантюхов отправил вызов. В общем-то ему не нужно было для этого никаких специальных разрешений: прерогатива следователя вызывать кого угодно, если того требует дело. Но не поставить руководство в известность он считал себя не вправе.

Приехавший в Новосибирск Филиппов об этих событиях толком не знал. Доходили лишь неясные слухи. Но царившая в спецмонтажном управлении после похорон Зауэра атмосфера всеобщей отрешенности неприятно поразила его. Такое начало не сулило ничего хорошего. Только к вечеру первого дня пребывания в Новосибирске Степан Григорьевич позвонил Пантюхову и буквально назначил встречу на завтра в полдень — раньше он не может, чрезвычайно занят.

Домой в этот вечер Пантюхов пришел позже обычного. Вешая форменный полушубок, неловким движением оборвал вешалку. Потихоньку ругаясь, чтобы не разбудить дочь, принялся неуклюже поднимать упавшую вещь с пола. Расстегнув китель, против обыкновения, долго не снимал его.

— Что случилось? — встревоженно, тоже вполголоса, спросила жена. — Ты сам не свой.

— Да так, по работе... — попробовал уйти от объяснений Пантюхов. Но вскоре и сам не выдержал натянутого молчания:

— Задержал я его все-таки, Нина!

— Кого? — Нина Евгеньевна выключила закипевший чайник.

— Московского шефа Боровца. Управляющего союзным трестом.

— Ой, Леня!.. — жена чуть не расплескала кипяток мимо фарфоровой чашки. — А что же Ярцев?

— Скрипя зубами дал согласие.

Нина Евгеньевна видела, что мужу нелегко дается разговор. Уж коли он решил с ней поделиться, значит, здорово припекло.

— Ну а что ты, собственно, так расстроился? — попыталась она ободрить мужа. — Задержал и задержал. Закон ведь не нарушаешь. Раз правда на твоей стороне — борись!

Мягкий говорок жены действовал успокаивающе.

— Видишь ли, Нина, — он с благодарностью погладил ее теплую гладкую руку. — Задержание управляющего союзным трестом только первый шаг. И я бы его, возможно, не делал, пойди Филиппов хоть в чем-то навстречу следствию. Но он опровергал даже то, что опровергнуть попросту невозможно. А это уже страшно. Бесчестный человек, облеченный такой властью...

Леонид Тимофеевич наконец-то снял китель.

— Ведь масштабы-то у него внушительные. Каждый взятый им рубль, наверное, тысячными потерями оборачивается.

— Тем более, ты справедливо поступил. Уголовный кодекс ведь не предусматривает различие по чинам. Он для всех один!

— Эх, Нина!.. — Леонид Тимофеевич прижал ее голову к своей груди. — Я сделал только один шаг. А следующий... Следующим, если чутье меня не обманывает, скорее всего должен быть арест управляющего.

— Так арестуй, — не задумываясь, откликнулась жена.

— А-рес-туй, — снова уходя в себя, медленно, по слогам повторил Пантюхов. — Легко сказать. А сделать? — он поудобнее устроился на табуретке и оперся плечами о прохладную кухонную стенку. — Да для ареста управляющего Ярцев потребует таких доказательств, каких не только я, а, пожалуй, и Шерлок Холмс не сумел бы сыскать. Еще бы! — Леонид Тимофеевич скривил губы, явно пародируя своего начальника. — Это ведь не карманник какой-то зачуханный, а руководитель союзного масштаба. Как же можно обидеть. Упаси бог!

— Смотри, конечно, Леня, — осторожно вымолвила жена. — Лишний раз ссориться со своим подполковником тебе тоже ни к чему. Может, и без ареста дело обойдется.

— Если бы обошлось, — глубоко вздохнул Пантюхов. — Я ведь крови не жажду. Сделал ошибку — признай откровенно. Да не все, к сожалению, признаются. Далеко не все.

— Жестокая все же у вас работа, — невольно вырвалось у Нины Евгеньевны. — Хватай, сажай! Что бы тебе в народном хозяйстве устроиться, жил бы как все люди.

Леонид Тимофеевич взглянул на жену.

— Можно, наверное, и в народном хозяйстве, Нина. Можно. Только я из милиции — никуда. А насчет жестокости... Тут ведь, как посмотреть. Глазами жулика — пожалуй, и впрямь жестоко покажется. А со стороны закона прикинуть — так кое-где и покруче бы взять можно.

— Ну, успокойся, успокойся, — пошла на попятный жена. — Я ведь так только — к слову. — Она поднесла к лицу мужа маленькое зеркальце. — Ты посмотри на себя. Совсем уже зеленый стал.

— Нельзя оставлять управляющего на свободе! — Пантюхов отстранил зеркальце. — Все концы спрячет и не одному подчиненному рот заткнет. А кто из нас прав, кто виноват, покажет следствие. Только оно. Ну и, конечно, суд, — закончил он, вставая.

В тот же день, получив ордера на обыск, старший лейтенант Ветров вместе с Карташовым вылетел в столицу.

Пантюхов плохо помнил, как и на чем он добирался в тот вечер домой.

— Плохи наши дела, — сказал ему майор Доронин, расставаясь с ним возле управления внутренних дел. Но Пантюхов считал: не просто плохи — катастрофичны! Леонид Тимофеевич никогда не был паникером. С трудностями, возникающими в ходе следствия, сталкивался не раз. Но неполучение санкции на арест Филиппова потрясло его.

Он понимал, что может произойти дальше. Степан Григорьевич, возвратившись в Москву, уничтожит все улики. Сумеет сделать немыми даже косвенных свидетелей. Попробуй потом поищи концы! А о заместителе министра Хмельнове, похоже, покрывавшем всю эту шайку в благодарность за солидные подношения, и речи вести не придется. Почти год работы коту под хвост!

Леонид Тимофеевич громко чертыхнулся, открывая плохо поворачивающимся ключом дверь своей квартиры. Отослав спать жену, принявшуюся было хлопотать насчет ужина, он заперся в кухне. Тарелки с едой вызывали у него отвращение. Какая уж тут еда.

Поразмышлял тоскливо, не опрокинуть ли «для снятия стресса» грамм сто, но не стал. На цыпочках прошел в комнату, перенес на кухонный стол магнитофон.

Медленно крутились катушки, почти на нуле — громкость. Но Пантюхов разбирал каждое слово: просто знал наизусть.

Это была невеселая песня. Но сегодня хотелось слушать именно ее.

А ведь не только почти год работы пропадает, — глухо шевельнулось в мозгу. — Филиппов для своей реабилитации, пожалуй, будет добиваться применения к следователю той самой статьи, по которой тот карается законом за возведение заведомо ложного обвинения. Тут уж не потерянным временем, а тремя годами лишения свободы может запахнуть!

Пантюхов не особенно верил в такой мрачный исход, но теоретическую возможность его не мог не учитывать. А в коварстве управляющего союзным трестом не приходилось сомневаться. Ишь как к прокурору кинулся! На колени рухнул. Оговорили, дескать, бедолагу, напраслину на себя возвести заставили. Можно представить, что еще он способен вытворить ради своего оправдания. К тому же, и зацепка теперь есть — областной прокурор не позволил его арестовать. Значит, не согласен со следователем. «Тут на милость не надейся — стиснуть зубы и терпеть. Сколь веревочка ни вейся — все равно совьешься в плеть», — подсказывал Высоцкий, прорываясь сквозь посторонние шумы и поскрипывания.

Эх, Павел Алексеевич, Павел Алексеевич... Ведь по рукам бьете. Буквально отбиваете желание работать. Пантюхов чувствовал себя на краю пропасти. «Ты не вой, не плачь, а смейся — слез-то нынче не простят! Сколь веревочка ни вейся — все равно укоротят», — травил душу голос. «Побудьте день вы в милицейской шкуре — вам жизнь покажется наоборот. Давайте выпьем за тех, кто в МУРе, за тех, кто в МУРе, никто не пьет!» — Пантюхов выключил магнитофон. «Побудьте день вы в милицейской шкуре», — машинально повторил он фразу и криво усмехнулся.

Завтра Филиппов сядет в самолет и — поминай как звали. Попробуй, ухвати его в столице-то.

Пантюхов даже скрипнул зубами.

— Но нет! Не выйдет! — он резко захлопнул крышку магнитофона. — Я, уважаемый Степан Григорьевич, раньше вас в престольную пожалую. Чего бы мне это ни стоило.

— Чего бы ни стоило, — невольно повторил он, уже лежа в постели.

— Что, что стоило? — обеспокоенно переспросила едва забывшаяся чутким сном жена.

— Ничего, Нина. Спи, — Леонид Тимофеевич поплотнее укрыл ее одеялом. — Просто сегодня у меня был трудный день.

Решение лететь в столицу он принял ночью. Но принять решение — одно, а осуществить его — совсем другое. Когда он спозаранку стал снимать с верхней полки стеллажа большой кожаный чемодан, Нина Евгеньевна обеспокоенно всплеснула руками:

— Ты что, в командировку уезжаешь?!

— Да... в командировку, — отводя взгляд, пощелкал чемоданными замками Леонид Тимофеевич.

— А зачем большой чемодан? — не отставала жена.

— Надо, Нина, — Пантюхов погладил жену по волосам, — надо! Работа у меня такая — не все могу объяснить. Гриша Ветров в Москве, и мне туда надо... срочно!

— Надо, так надо, — неожиданно быстро согласилась Нина. — Только я прошу тебя, Леня: при любых обстоятельствах держи себя в руках! Там, в Москве. Обещаешь?

Леонид Тимофеевич обнял жену за плечи и крепко поцеловал на прощание.

— Обещаю, Нина. Ты — мой самый дорогой человечек. Ты и Машка. И я всегда об этом помню.

Елизавета Максимовна Филиппова, поняв во время обыска на квартире, что с мужем случилось неладное, не стала ждать. На рабочем столе мужа, под стеклом, имелся номер домашнего телефона заместителя министра Хмельнова, и Елизавета Максимовна позвонила.

Дрожащие пальцы плохо слушались. Несколько раз Елизавета Максимовна набирала не те цифры.

Наконец в трубке раздался знакомый густоватый басок.

— Виталий Борисович? — все еще глотая слезы, выговорила Филиппова. — Виталий Борисович, это Елизавета Максимовна! Жена Степана Григорьевича. Вы уж извините, пожалуйста. Беда у нас. Над мужем, Степой, милиция в Новосибирске издевается! — она всхлипнула.

— Почему в Новосибирске? — не понял Хмельнов.

— Да вызвали его туда, как свидетеля по делу начальника новосибирского спецмонтажного управления, а сами сегодня нагрянули к нам с обыском. И Степы все нет, — Филиппова зарыдала. — Я вас очень прошу — помогите. Степа — он ведь только и живет-то своей работой, — Филиппова прекратила причитать, чтобы расслышать ответ. — Спасибо. Большое вам спасибо! Я так растерялась. Поймите меня правильно. Извините за беспокойство.

Утром Филиппова дала телеграмму сыну: «С отцом очень плохо. Срочно приезжай». Но этим не исчерпывались все принятые Елизаветой Максимовной меры по спасению супруга. Круг влиятельнейших знакомых был велик, и она не собиралась упускать ни малейшей возможности.

В невеселом настроении застал своих подчиненных прилетевший в столицу в среду после полудня Пантюхов.

— Значит, благодетели Филиппова уже засуетились, — подытожил он рассказ Ветрова о последних событиях. — Добро! Они нам в лоб, а мы им в ответ — по ребрам. Когда у нас прибывает вечерний рейс из Новосибирска?

Уточнив время прибытия управляющего союзным трестом в Москву, Леонид Тимофеевич не стал терять ни минуты. Чемоданы с папками дела Боровца и магнитофонными записями допросов начальника спецмонтажного управления и Филиппова он передал для изучения сотруднику Главного следственного управления, которому генерал Воронов поручил просмотреть все материалы. А сам вместе с Ветровым, Карташовым и приданным им в помощь московским лейтенантом стал готовиться к встрече Степана Григорьевича.

До прибытия самолета из Новосибирска еще оставалось время, и они успели допросить личного шофера управляющего Костетова. Практически он был чуть ли не единственным человеком, который мог видеть, как передавал Боровец взятки Филиппову.

Мог видеть, а мог и не видеть. В таких делах, как правило, свидетелей не зовут. Но по показаниям начальника спецмонтажного управления выходило, что шофер несколько раз присутствовал при передаче. Один раз, когда Боровец остановил их машину по дороге из треста домой (Филиппов тогда находился в отпуске). И во второй раз во время поездки Филиппова и Боровца по южному участку газопроводной трассы. После обеда в тбилисском ресторане «Иверия».

В обоих случаях, судя по его показаниям, Боровец передавал деньги управляющему прямо возле машин на глазах Костетова.

Пантюхов не слишком надеялся, что шофер вспомнит такие «детали». За Костетовым и еще кое-что имелось: получение денежных переводов от спецмонтажного управления в виде так называемых премий, доставка на дом привезенного из Новосибирска телевизора заместителю министра Хмельнову. Да мало ли что еще мог сообщить о своем хозяине личный шофер.

В союзной прокуратуре, как и предполагал Пантюхов, все началось с предварительного изучения дела. Сотрудник следственного отдела прокуратуры Николай Игнатьевич Новоселов отправился вместе с ним в Главное следственное управление и там с помощью капитана ознакомился со всем, с чем было можно ознакомиться за столь короткий срок.

«Да я действительно несколько раз получал от начальника спецмонтажного управления различные денежные суммы, — довольно отчетливо слышался из динамика несколько напряженный голос управляющего союзным трестом. — Но только не такие крупные, как он назвал. В общей сложности не более тысячи рублей», — уточнял Филиппов.

Новоселов слушал внимательно.

— А после, значит, от всего отказался? — поинтересовался он у Пантюхова.

— Наотрез, — открыл ему нужную страницу показаний Филиппова Пантюхов.

— Да... — Николай Игнатьевич машинально перевернул еще несколько страниц. — Похоже, прохвост тот еще.

— Вот и я говорю! — оживился Леонид Тимофеевич. — Рассказываю, доказываю, показываю, где только могу, а мне не могут поверить.

— Не могут или не хотят? — не очень громко произнес Новоселов. — Есть небольшая разница.

— Что вы сказали? — переспросил, не расслышав, Пантюхов.

— Я говорю, в наши годы — мы ведь с вами примерно одного возраста — некоторые вещи уже нельзя понимать буквально. Кое о чем можно и догадываться, — теребя рукой жесткий подбородок, пояснил Новоселов.

Пантюхову не понравилась тень безнадежности, мелькнувшая при этом на его прочерченном двумя глубокими носогубными складками лице.

— И каков же ваш вывод? — Леонид Тимофеевич выключил уже не нужный магнитофон.

— Вывод один — буду докладывать высокому начальству! А уж что решат — предсказать не берусь. — Николай Игнатьевич с сожалением развел руками. — Нынче уже совсем поздно, а завтра жду вас в прокуратуре. Основные материалы прихватите с собой. — Новоселов ненадолго о чем-то задумался. — Вопрос не из легких. Все зависит от точки зрения. А она у всех разная, как вы знаете. И так и сяк повернуть можно. И доводы соответствующие найти. Но — будем надеяться! — Николай Игнатьевич поднялся. — Ищущий да обрящет.

— Я еще кое-кого с собой прихвачу, — насупился Пантюхов.

— Попробуйте, Леонид Тимофеевич, — Новоселов взялся за ручку двери. — Только сдается мне, — он как-то грустно посмотрел на капитана, — в этом бою огонь вам придется брать на себя.

В течение десяти дней после ареста Филиппова группа Пантюхова работала с максимальным напряжением сил. Были допрошены сотрудники треста, которых не успели до этого времени допросить Ветров и Карташов. Несколько раз Пантюхов вызывал на допрос жену Филиппова. Съездил в Солнечногорск и взял показания у проходящего там военную службу сына Филиппова. Были вызваны и допрошены начальники некоторых управлений, входящих в состав союзного треста. Леонид Тимофеевич разыскал и допросил бывшего парторга спецмонтажного треста, изгнанного управляющим за строптивость.

Общая картина допросов складывалась не в пользу Филиппова. Она полностью подтвердила сложившееся у Ветрова и Карташова впечатление о руководителе треста.

Начальник третьего спецмонтажного управления треста рассказал, например, как создавались Филипповым льготные условия для управления Боровца:

— Понимаете, — наклоняясь через стол все ближе к следователю и поблескивая своими выразительными, восточного типа, глазами, пытался подоходчивей объяснить Пантюхову суть дела Роман Иоскерович. — В пример всем Боровца на собраниях ставил! Деловой, мол, золотой человек. Ордена достойный. А как деловым не будет, когда у наших с ним управлений одинаковые объемы работ, но ему выделяют сорок тракторов, а мне двадцать четыре! А трактора для нас всё: и качество работ, и производительность. И потом, слушай, дорогой, — мое управление под Москвой. Кому нужно южные трассы вроде Астара — Карадаг или Хушури — Батуми отдать? Ясное дело — мне! И дали уже, и прораба туда своего выслал — замеры производить. Вдруг гоп-стоп, отбирают эти ветки и передают Боровцу, — Роман Иоскерович, пытаясь расстегнуть овчинный полушубок, так рванул полу, что отскочила и запрыгала по паркету верхняя пуговица. — Я к Филиппову. Что такое? Почему сибирякам южные районы подкидываете?! Он так на меня посмотрел, — начальник третьего управления откинул назад голову, — и заявляет: «Боровец с этой работой справится, а ты — нет!» Почему же так, товарищ следователь? Где же мы тогда лучше справимся — под Иркутском, что ли?

Этот же начальник управления показал, что в его управлении за рацпредложения выплачивается не более четырех-пяти сотен рублей в год.

— У Боровца, однако, по нескольку тысяч, — обидчиво подчеркнул он.

— Изобретают, видно, получше, — подогрел его Пантюхов.

— Если так хорошо изобретают, почему трест ни разу не доводил информацию об их рацпредложениях до других управлений? Я вам официально заявляю — ни разу! — парировал Роман Иоскерович. — Выходит, нет у сибиряков больших открытий для обмена опытом.

Приобретать дорогие подарки для высокого начальства за чужой счет, похоже, вошло у управляющего в систему. В этом Леонид Тимофеевич убедился после разговора с начальником пусконаладочного управления Вострецовым.

— Вызвал меня Филиппов в декабре шестьдесят седьмого и говорит: «Надо к дню рождения главного инженера Главка купить японский диктофон», — не спеша, без понуканий, по первому же наводящему вопросу следователя принялся вспоминать начальник пусконаладочного. — Я ему: мол, денег нет. А он — «приобрети как-нибудь, я с тобой после рассчитаюсь». Ну что делать? — Вострецов испытующе взглянул на Пантюхова. — Взял у себя в управлении триста пятьдесят рублей в подотчет, время-то поджимает! Поехал со своим водителем в комиссионку на улице Чайковского и там купил диктофон японского производства за триста рублей. Привез в трест. Филиппов велел передать подарок его личному шоферу Костетову. — Начальник пусконаладочного подождал, пока Пантюхов допишет очередную строчку протокола. — Я и передал. — Вострецов погладил ладошкой левую слегка обезображенную следами давнего ожога щеку, — в магазинной упаковке вместе с копией товарного чека. А себе взял товарный ярлык.

— Деньги управляющий вернул? — Леонид Тимофеевич замер с поднятой ручкой.

— Ни копейки! — со скрытой обидой произнес начальник пусконаладочного. — Дважды, правда, Степан Григорьевич говорил, что, мол, я тебе там должен за диктофон, но после и говорить перестал, — Вострецов помялся. — Самому упоминать неудобно было. Сходил было к парторгу треста: так, дескать, и так, как бы вернуть свои кровные. А он мне: поговори сам с Филипповым. Я не стал. Да и к парторгу-то ходил потому, что жена запилила. С меня же бухгалтерия три сотни высчитала!

— Это был единственный случай, когда управляющий трестом обращался к вам с подобной просьбой? — уже собираясь заканчивать допрос, поинтересовался капитан.

— Да нет, — круглое пятно давнего ожога на левой щеке Вострецова стало совсем темным. — Право, не знаю, стоит ли об этом вспоминать, — как-то нерешительно протянул он.

— Вспоминать стоит обо всем!

— Ну... в шестьдесят восьмом юбилей заместителя министра Хмельнова был, — Леонид Тимофеевич удвоил внимание. — Филиппов спросил меня, как специалиста по радиотехнике, какой сейчас телевизор самый лучший. Я сказал: «Рубин-110» или «Темп-7». А он мне:

— Хорошо бы Хмельнову такой подарить! — Вострецов снова принялся тереть щеку.

— Хорошо-то, хорошо, — отвечаю. — Да где денег набраться — за диктофон японский едва с бухгалтерией рассчитался! Управляющий промолчал, но я-то намек понял — хочет, чтобы снова за мой счет! Нет уж, думаю, дудки. Второй раз не проскочит!

Пока Филиппов выдавливал из себя очередной вариант «правды-матки», в Даугавпилсе, на родине супруги управляющего, разворачивались довольно интересные события.

Крытый красной черепицей большой каменный дом на улице Пушкина Ветров и сопровождающий его местный участковый лейтенант милиции отыскали довольно быстро. Хозяйка, опрятная старушка, встретила их на пороге. Она прекрасно говорила по-русски, хотя, как позже выяснилось, почти всю жизнь прожила в Латвии.

— А я гляжу, что за гости ко мне с утра в субботу пожаловали, — с трудом скрывая бросающуюся в глаза обеспокоенность, обнажила она в вымученной улыбке поредевшие зубы.

— Да гости-то какие, Доминика Романовна, — смущенно порозовел молоденький участковый, — что не только сами в дом идут, но еще и соседей приглашают, — он и в самом деле пригласил двух сидящих поблизости на очищенной от снега деревянной лавочке таких же, как и сама хозяйка, согнутых годами старушек.

Во время обыска Доминика Романовна дважды принималась глотать сердечные капли. Ни на ее половине, ни в той части дома, которую занимала родная сестра Елизаветы Максимовны, обнаружить ничего не удалось. Осмотрели каждую щелку, простучали все до одной половицы, но ничего похожего на тайник не было и в помине. Оставался обширный, покрытый свежим снежным пушком сад Доминики Романовны, но измотавшийся до предела во время обыска шестикомнатного особняка Григорий Павлович даже боялся о нем подумать. Сначала побеседуем по душам — решил он.

На допросе хозяйка срывающимся от волнения голосом рассказала, что живет в Даугавпилсе почти всю сознательную жизнь. Дом достался мужу по наследству. Сам супруг трагически погиб в тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

— Я одна воспитала семерых дочерей, — Доминика Романовна не удержалась от слез. — Спрашиваете, не преподносили ли мне Лиза или ее муж дорогих подарков? Преподносили, — она открыла средний ящик стоящего в углу тяжелого, покрытого стершимся лаком комода. — Отрез вот на платье за двенадцать рублей. Килограмм московских конфет, — Доминика Романовна вынула целлофановый кулек с «Раковой шейкой». — Печенья столько же.

— Может, дочь вам деньгами помогала? — прервал ее Ветров.

— Помогала, верно, помогала — по десять рублей раз в два месяца, — вздохнула хозяйка. — Пенсия-то у меня, сынок, аж двадцать один рубль.

Сестра Елизаветы Максимовны тоже не показала ничего существенного: Лиза не только не делала дорогих подарков, а наоборот, занимала шестьсот рублей на дачу. И потом выплачивала этот долг частями в течение нескольких лет.

Сделав вид, что ему необходимо выйти, Ветров направился в сад, к деревянному туалету, примостившемуся в дальнем углу участка.

Идя по утоптанной узкой тропинке, он чуть ли не физически ощущал спиной тревожный взгляд вышедшей показать ему дорогу старушки.

Резко обернувшись, Ветров заметил, что Доминика Романовна смотрит не на него. Чем черт не шутит, а вдруг да и... — Григорий Павлович рискнул попробовать.

— Дайте-ка, пожалуйста, лопату, — попросил он хозяйку.

— Это зачем еще? — вскинулась Доминика Романовна. Веник выпал из ее ослабевших пальцев.

— Разомнемся немного, погреемся. Заодно и вам поможем от лишнего снега избавиться, — усмехнулся старший лейтенант.

Для начала он действительно покидал снег совсем в другом углу. Хозяйка уже начала успокаиваться. Но когда Григорий Павлович, как бы прокладывая новую дорожку, стал приближаться к росшей недалеко от туалета яблоне, Доминика Романовна решительно запротивилась:

— Там нельзя! Попортите посадки.

Ветров начал рыть возле яблони. Замерзшая почва поддавалась плохо. Но на определенном пятачке земля была явно помягче.

Хозяйка, потрясая ссохшимися кулачками, громко бранилась, но участковый сдерживал ее страсти.

Наконец штыковка (ее пришлось просить у соседей) наткнулась на что-то твердое. Григорий Павлович попросил понятых подойти поближе. Осторожно обкопав со всех сторон твердый предмет и очистив его от глины, он извлек на поверхность небольшой оцинкованный ящичек.

Понимавший толк в слесарном деле участковый быстро справился с несложным замком. В ящичке, завернутые в полиэтиленовую пленку, оказались ровные столбики золотых монет. Рядом с ними, также завернутые в полиэтилен, лежали несколько довольно крупных бриллиантов.

— Что вы скажете? — обратился Ветров к Доминике Романовне.

— Знать ничего не знаю и ведать не ведаю! — открестилась старушка.

— При нынешнем положении вашего зятя это далеко не лучший для вас ответ, — сделал упор на предпоследнем слове старший лейтенант.

Доминика Романовна, поглядывая на соседок-понятых, в нерешительности покрутила узловатыми пальцами концы своего простенького выцветшего темно-красного платка, прикрывавшего плечи.

— Когда еще летом Степан Григорьевич приезжал к нам в гости, — несмело, словно прикидывая все за и против, начала она, — видела я его как-то ночью возле этой яблони. Старухам, знаете ли, все не спится, а у моей комнаты как раз окно туда выходит. Курил он вроде там, чего-то возился.

Доминика Романовна заметила, как навострили уши соседки.

— Ну я окликнула его, а он цигарку-то сразу потушил и ко мне. «Извините, мол, бессонница. Подышать немного захотелось». Вот и весь сказ, — хозяйка вызывающе глянула на понятых. — Только думается мне, — потверже закончила она, — не знает Степан Григорьевич ничего про этот ящичек. Он у нас большой начальник и к тому же партейный! Откуда у него золото? На кой ему с такими делами связываться. Опять же, на дачу Лиза шестьсот рублей у сестры занимала.

При проведении экспертизы ни на самом ящичке, ни на одной из монет или бриллиантов отпечатки пальцев Филиппова обнаружить не удалось. Сам он от найденных драгоценностей, понятно, наотрез отказался.

И все же ящичек сыграл свою роль. В союзной прокуратуре изучили, наконец, дело во всех деталях. И, учитывая дополнительные показания столичных свидетелей, дали окончательное добро на продление ареста управляющего и этапирование его в Новосибирск.

Вдосталь наработавшийся в Москве Леонид Тимофеевич был рад такому разрешению. Тем более, что в последнее время он все явственнее стал ощущать, что вокруг его следственной группы все плотнее и плотнее сжимается кольцо явных и скрытых противников ареста Филиппова.

Как, в общем-то, и ожидал Леонид Тимофеевич, в родных стенах его встретили не лавровыми венками.

— На коне небось себя чувствуешь, — желчно подковырнул капитана при первой же встрече подполковник Ярцев. — Как же — настоял на своем! Поверх голов прошел, а правды добился. Хоть в Москве, да арестовал управляющего. — Глубоко запавшие, немигающие глаза подполковника обдавали Пантюхова ледяным холодом. — Помнишь, что я тебе перед отъездом говорил? — Ярцев подошел к нему поближе. — Союзная прокуратура высоко и далеко, а работать предстоит с нами, грешными: со мной и тем же Гинзбургом. Ну что ж, — он вздохнул, — посмотрим, как быстро ты теперь закончишь это дело! Не обессудь, но за растяжку сроков пощады от меня не жди. Тут тебе и генеральный прокурор не поможет.

А со сроками получался полный швах. Этапированный в Новосибирск Филиппов на самых первых же порах устроил следователю подлость.

Солнечным февральским днем его ввели в знакомый уже кабинет. Небритый, какой-то весь помятый, управляющий тусклым взглядом окинул небезызвестную ему тройку следователей.

— Сидите себе, исусики, — хрипло выдавил он, — сами сидите и меня рядышком посадили.

— Не смотри на меня так! — неожиданно зарычал Степан Григорьевич на Пантюхова. — Не смотри, гад, эсэсовец, сволочь! — В горле его что-то забулькало. Прикрывая лицо руками, он еще раз со страданием выкрикнул: — Не смотри! — И, упав навзничь, принялся кататься по полу.

Еще до прибытия врача и до всего того, что в конечном итоге из этого эпизода получилось, Пантюхов понял: Филиппов решил пойти на крайние меры. Что бы там ни определил медик — это явная и длительная отсрочка для управляющего.

Предчувствие не обмануло капитана. Врач не нашел у Филиппова никаких особенных отклонений. Но в течение последних допросов управляющий твердил Пантюхову только одно: «Вы напоминаете мне обер-лейтенанта СС, пытавшего меня во время войны, не могу ни о чем с вами говорить». Затем родилось длинное, на семи страницах, заявление управляющего областному прокурору.

Поначалу Пантюхову стали звонить из Москвы. Тот самый деятель из Совмина, о котором еще в столице говорил ему майор из Главного следственного управления, достал следователя и здесь. Он, естественно, не мог знать о заявлении управляющего. Но, вероятно, и без того полагал, что в тюрьме никому не сладко. И спешил поскорее вызволить приятеля.

— Вас беспокоят из хозяйственного управления Совета Министров СССР, Федоров Виктор Сергеевич. Я по поводу ареста Филиппова хотел переговорить, — вкрадчивый голос совминовского хозяйственника просто лился из трубки. — Здесь явная несуразица. Это такой человек! — Виктор Сергеевич не жалел превосходных эпитетов. — Его просто подвели. Подвели подчиненные. Вы приезжайте в Москву, — приглашал Федоров капитана. — Будете нашим почетным гостем. Устроим в лучшей гостинице. Скажем, в «Минске». Номера люкс, верх удобства. Покажем вам настоящую столицу! Заодно и мнение компетентных людей о Степане Григорьевиче послушаете. А его самого, бога ради, не держите в тюрьме. Ему там не место.

Леонид Тимофеевич вежливо отвечал, что он учтет все сказанное. От поездки в столицу открещивался.

Когда звонки стали чуть ли не ежедневными, терпение Пантюхова лопнуло.

— Я вас убедительно прошу не мешать мне работать, иначе буду жаловаться вашему руководству! — почти прокричал он далекому заступнику. В ответ тот поинтересовался, кто командует самим капитаном, и записал телефон Ярцева.

Видимо, переговоры Федорова с подполковником протекали более успешно. Во всяком случае, тот вдруг отправился в командировку в Москву. А после его возвращения, пройдя все соответствующие инстанции, на стол Пантюхову легло коллективное послание столичных радетелей Филиппова. Адресовано оно было начальнику управления внутренних дел Новосибирской области. Доцент кафедры политэкономии Военной Академии, доцент Всесоюзного заочного юридического института, все тот же совминовский хозяйственник Федоров били в набат: «Мы, нижеподписавшиеся коммунисты, узнали, что хорошо нам известный управляющий трестом «Союзспецмонтаж» находится в предварительном заключении». Далее извещалось, что «тов. Филиппов честный, принципиальный, морально и политически выдержанный человек». Что высказываемые им мировоззренческие и политические взгляды всегда совпадали с генеральной линией Коммунистической партии Советского Союза и Советского правительства. С интересами Родины.

«Не может быть сомнения в его добросовестном отношении к своим служебным обязанностям: свидетельством этому является его выдвижение на ответственный пост управляющего союзным трестом, — уверяли авторы. — Не исключено, — допускали они, — что в своей служебной деятельности тов. Филиппов мог иметь серьезные промахи, способствовавшие возможности преступных действий со стороны подчиненных ему лиц. («Боровца топят, — мелькнуло у Пантюхова. — Приносят в жертву барана.») Однако мы не допускаем преднамеренности с его стороны в этом. И, тем более, не допускаем даже мысли о возможности сознательного соучастия его в преступлении. Считаем, что Филиппов Степан Григорьевич не может быть социально опасным человеком для нашего общества и просим освободить его под денежный залог».

Над каждой отпечатанной фамилией поручателя стояла роспись. А через тире помещались, занимавшие по две, а то и по три строки, их громкие титулы с указанием московского адреса.

Пантюхов думал. Думал о том, почему с момента постановки вопроса об аресте Филиппова ему так трудно стало вести дело. Почему после его возвращения из московской командировки начали по частям растаскивать его следственную группу. Работы невпроворот, а Ветрова и Курганова все чаще отзывают по другим делам. Думал и не находил ответа.

Не мало еще времени утекло, прежде чем он и помогавшие ему ребята (а Курганов и Ветров изыскивали любую, пусть даже самую малейшую, возможность, чтобы не оставлять его одного) смогли наконец передать дело Боровца в суд. Но они все-таки добили его — это адски трудное дело! Правда, последнее разрешение на продление сроков содержания подследственных под стражей пришлось получать уже в Верховном Совете СССР. Но они сумели отстоять эту необходимость.

Преступники защищались изо всех сил. Не теряли времени даром и их родственники. Правда, не всякая защита имела успех. Хотя в искренности некоторых ходатаев не приходилось сомневаться, выигрывали чаще как раз сомнительные. Мать хотевшего «сладко кушать» Коридзе, за полтысячную взятку подписавшего липовую форму на устройство никем не устраиваемой песчаной подушки под укладываемый в траншею кабель, обратилась прямиком к Брежневу.

Письмо совершило естественный в таких случаях кругооборот и попало к Пантюхову с резолюцией, наложенной в самой высокой инстанции.

Этот отрывок из письма убитой горем женщины по-настоящему тронул Пантюхова. Но, увы, он, видимо, мало кого разжалобил в суде. Коридзе получил четыре года лишения свободы, в то время как некоторые куда более матерые взяточники сумели отделаться, что называется, легким испугом.

Филиппов, с которым капитан несмотря ни на что продолжал методично работать, признал-таки свою вину. Правда, далеко не в полном объеме, но все-таки признал! Произошло это после одного крупного разговора со следователем в самый разгар сибирского лета.

— Я все время думаю, когда вы начнете. По-моему, уже пора.

— Что пора? — не понял Пантюхов.

— Не стройте из себя простачка! — вспылил Степан Григорьевич. — Я знаю, как у вас это делается. Немало наслышан. Думаете, я не понимаю? Не можете же вы ждать до бесконечности. Нужен результат.

— Вы о чем? — Краска гнева бросилась в лицо Пантюхова.

— У моего близкого знакомого во времена культа два старших брата погибли. А начиналось все здесь — в застенках новосибирского ГПУ или как там оно тогда называлось, — Филиппов уже почти кричал. — Им тоже предлагали сознаться! — Он так и впился горящими от возбуждения глазами в порозовевшее от негодования лицо капитана. — В подвале одного дома. Здесь недалеко — за вашим Оперным театром. Их пытали, тоже стремясь выяснить истину, — он постучал дрожащим указательным пальцем по столу. — Я во время служебных наездов сюда на сто метров к тому зданию подходить не мог — все крики истязаемых мерещились. Один из братьев не выдержал, все на себя принял и его махом расстреляли. А второй здоровый был, как бык, — голова Филиппова тряслась все сильнее. — Три года Колымы получил, так все равно оттуда уже не вернулся, — Степан Григорьевич широко раскрытым ртом жадно глотал воздух. Внезапно плечи его опустились и весь он как-то безвольно обмяк. — Видимо, и меня ждет подобная процедура, — прикрыв глаза, усталым голосом выговорил он. — А мне уже все равно! Только скорее бы. А то экспертизы какие-то медицинские. К чему? Все ведь и так ясно. Нужно покаяние. А как его в здешних краях выбивают, я уже давненько осведомлен. Я понимаю.

— Ну, положим, тогда выбивали показания не только в здешних краях, — Пантюхов чувствовал, что и его начинает лихорадить. Намеки управляющего задели его до глубины души. — Не стоит кивать на сибирские застенки. В том доме за Оперным, о котором вы говорите, в свое время был начальником некто Каковский. Ветераны местных органов безопасности помнят этого человека. — Пантюхов хотел было остановиться, но уже не мог себя сдержать. — Еще до тридцать седьмого его забрали в Москву на повышение, а после убийства Кирова направили в Ленинград — принимать участие в расследовании преступления.

Не доезжая до Ленинграда, на одной из промежуточных станций салон-вагон, в котором он ехал, внезапно отцепили от поезда, а хозяина арестовали. Допрашивали в московском НКВД!

Пантюхов заметил, что управляющий союзным трестом как-то притих.

— Заключенному, сидевшему в соседней с Каковским камере, повезло. Он вышел на свободу, но вышел совершенно седым. Поседел от душераздирающих криков пытаемого по ночам соседа.

А вы еще говорите о каком-то сибирском гестапо!

— Ваш рассказ надо понимать как прелюдию? — на лбу управляющего выступил холодный пот.

— Это ответ на ваши подозрения, которые вы пытаетесь обосновать нашей якобы провинциальной дремучестью. Здесь, мол, все можно. Этому вашему смакованию и спекуляции трагическими моментами нашей истории я предпочитаю открытый разговор с указанием любых имен и фамилий! Это — лучшая гарантия от повтора нарушений законности.

Заговорила ли в управляющем совесть или он просто отчаялся, убедившись в тщетности своих попыток сбить с толку следователя, однако он начал кое-что признавать. До семи тысяч дело не дошло, но одну он снова взял на себя.

Пантюхов сделал все от него возможное, чтобы протокол допроса заместителя министра действительно появился в деле. Но, как по секрету сказал ему майор Доронин, ожидать его появления они могли только в суде, если суд сделает запрос в соответствующие инстанции.

Вместе с Михаилом Афанасьевичем они подготовили в исполком обширное представление о причинах, способствовавших хищениям государственной собственности в спецмонтажном управлении, и выдвинули ряд предложений по их устранению. В качестве одной из профилактических мер Леонид Тимофеевич указывал на крайнюю необходимость отделения ревизоров от контролируемого ими ведомства. Это была его давняя мечта. Сделать контролеров независимыми от подобных Филиппову начальников трестов. Увеличить штат финансовых контролеров, повысить им жалование. Дать возможность проводить длительные (хотя бы по месяцу, а не по неделе!) ревизии на местах — вот о чем написал капитан в представлении.

Но было и то, о чем он не мог написать на бумаге. Скрыто-торжествующий взгляд Филиппова. Та железная уверенность в своей правоте, причины, ее породившие, — вот что надо прежде всего выжигать каленым железом! Иначе никакие ревизоры не помогут. Но как об этом скажешь вслух? Как сказать, чтобы услышали?

Сорок толстых томов дела ушли в суд.

Открытое судебное заседание состоялось лишь в начале февраля 1973 года. Столь длительная отсрочка играла на руку обвиняемым: ожидался указ об амнистии в связи с пятидесятилетием образования СССР. Он вышел в конце декабря 1972 года.

Суд длился восемь дней. И каждый день Пантюхов (несмотря на неимоверную занятость он все же умудрялся выкраивать хоть пару часов) занимал свое место в среднем ряду судебного зала.

Двадцать четыре обвиняемых поочередно заполняли отгороженную деревянным забором скамейку.

Восемь дней они просили, требовали, молили о прощении. Кто как мог. Но лучше получалось, к сожалению, у наиболее виноватых.

Обескураженный, красный, как рак, Коридзе открыто признал свою вину. Попросил о снисхождении. Гораздо дольше и куда с большим чувством убеждал судей куратор из управления магистральных газопроводов Дубов. Даже после тюремных нар Михаил Федорович выглядел довольно респектабельно. За ним и его сотоварищем по приемке кабельной связи Потапенко числилось в общей сложности раз в десять побольше, чем за Коридзе. Тем проникновеннее и чувствительней читал по заранее приготовленной ученической тетрадке свое обращение Дубов: «Его обвинили в присвоении вознаграждений за рацпредложения, о которых он толком ничего не мог пояснить? Роковое стечение обстоятельств! Так уж сошлось. Он действительно был соавтором осуществленных переходов через реки Урал и Цна. И никакие эти предложения не фиктивные. Он решал государственную задачу. Наступала осень. Близились холода. Правда, не соблюл формы, тут виноват».

— Привлечением в качестве обвиняемого мое имя опозорено перед всеми работниками нашей отрасли, — Дубов на секунду оторвал крепко посаженную голову от тетрадного листка. — А я с пятьдесят девятого по семидесятый год работал начальником трех крупнейших управлений газопроводов! За свой промах я уже понес несколько тяжелых наказаний: я исключен из кандидатов в члены КПСС, — Дубов смахнул рукой невидимую слезу. — Не знаю — смогу ли когда-нибудь стать коммунистом. Примет ли меня партия в свои ряды. Этот позор, — он метнул красноречивый взгляд в переполненный зал, — равноценен гражданской казни!

Пантюхов заметил, как вздрогнул при этих словах сидевший справа от своего коллеги Потапенко.

— Наконец, уже не один месяц я изолирован от общества. От своих детей, — Михаил Федорович помолчал, — кара, которой предложил меня подвергнуть представитель государственного обвинения, потрясающе жестока! — В зале заволновались. — Мне сорок три года. Лишение свободы на восемь лет зачеркивает меня как человека, как личность. Практически уничтожает как специалиста. Лишает меня навсегда возможности быть полезным обществу. Лишает моих детей моего отцовского внимания и заботы! — Михаил Федорович вытер платком скопившуюся в уголках губ пену...

«Куда тут Коридзе, — подумалось Пантюхову. — Вон женщины в передних рядах чуть ли не плачут от сочувствия. Представляй они получше, как Михаил Федорович «решал государственную задачу»: не ударив палец о палец, положил в карман несколько тысяч — поубавились бы слезы».

Филиппов остался верен себе до конца. Все показания он полностью изменил. Признал одну краску и олифу, присланные из Новосибирска. Причем добавил, что за них уплатил. От всего остального начисто отказался. Отреклась от своих прежних показаний и прибывшая на процесс супруга управляющего.

— Чем же объяснить ваши признания во время предварительного следствия? — поинтересовался у Степана Григорьевича много всякого повидавший на своем веку председательствующий.

— Да тем, что я был тогда в тяжелом состоянии, — Филиппов старался не смотреть на судью. — Мне следователь показался офицером гитлеровской армии, допрашивавшим меня в плену.

Не ударил в грязь лицом и бывший председатель БРИЗа спецмонтажного управления Удальцов.

— Мне пытаются вменить в вину статью девяносто два часть три — хищение государственных средств на сумму до восьми тысяч рублей, — Анатолий Родионович перевел взгляд с государственного обвинителя на Пантюхова. — Хотят повесить на меня проходившие через БРИЗ якобы фиктивные предложения, — он скорбно вздохнул. — Я скажу лишь одно, — их принимала целая комиссия и принимала за рационализаторские! Свою косвенную вину я сознаю только в том, что доверился Боровцу в отношении устройства в марте семьдесят первого года намороженной дороги в Ухте на Мадманских болотах. Ее, как оказалось, никто не делал. Но кто мог предполагать, что лжецом окажется руководитель управления?!

Заседатели слушали Удальцова очень внимательно. Тот, что постарше, даже одобрительно кивнул головой. «Поверят! Как пить дать — поверят, что перед ними агнец божий, а не злоумышленник», — мучился капитан.

Случилось так, что обоих Боровцов — и младшего и старшего — заслушивали подряд. Петр Иванович, возвышавшийся на полголовы над старшеньким, не испытывая судьбу, прикинулся барашком: ничего, мол, лично он у Васи не просил. Что брат самолично дал, то и взял по дурости. Но все уже до копейки вернул и документик об этом имеется. Помилосердствуйте, граждане, Христа ради.

Медленно, словно нехотя, поднялся со своего места старший Боровец. Зал затаил дыхание. Глухо, неторопливо вел Василий Иванович свою речь. Каждое слово продумано и взвешено. Он не отказывался от своих показаний. Как можно! Только небольшой, не всякому непосвященному бросающийся в глаза уклон от основной линии. Не взятки давал: к чему они, когда управление который год передовое. Он просто иногда (по воле рока или подворачивающегося случая) похищал совместно с собратьями по несчастью (кивок на соседей) государственные средства. При этом, конечно, признавались далеко не все фиктивные рацпредложения (всех-то много!), а лишь малая часть их да приписки за счет мертвых душ, от которых уж никак нельзя было отвертеться.

— В отношении дачи взяток, — бывший начальник спецмонтажного управления повернулся боком к смотревшему на него с раскрытым ртом брату, — в обвинительном заключении сказано, что я их давал заказчикам в целях беспрепятственной сдачи построенных объектов в эксплуатацию. Граждане судьи! — голос зазвучал чище. — Прошу вас обратить внимание на этот вопрос! Потому что, кроме общего заявления о беспрепятственной сдаче объектов, нигде, ни в одном эпизоде не сказано, какие недостатки вскрыла какая-либо комиссия, какие выгоды получил я. Это неспроста! Просто следствие не располагало ни одним фактом, что заказчик где-то что-то мне простил, а я что-то не доделал.

Грубо работал бывший начальник спецмонтажного управления. Да, в обвинительном заключении были лишь общие формулировки — это ведь не роман на восемьсот страниц. Но в сорока томах уголовного дела имелись акты с перечислением недоделок, отмеченных приемочными комиссиями.

— В обвинительном заключении сказано, что Дубов и Потапенко незаконно, несмотря на явный брак, подписали акт приемки на участке Александров — Гай — Индеборгский, — страховал кураторов, а заодно и себя, Василий Иванович. — Да они и обязаны были подписать, потому что все было сделано!

Он подробно, сверяясь с бумажкой, перечислил по годам и даже по кварталам, какие места занимало его управление в социалистическом соревновании и сколько раз ему присуждалось переходящее Красное знамя. Отметил в цифрах полученную за рассматриваемый период экономию.

— Таковы факты, — Боровец отер рукавом вспотевший лоб. — Виновен ли я в содеянном? — Пантюхов даже приподнялся, пытаясь уловить малейшие оттенки а выражении столь знакомого ему округлого лица.

— Да! Виновен в том, что я лично и с другими лицами принимал участие в хищении государственных средств. Но я не виноват в даче взяток как таковых! Взятки не давались: не за что их было давать. Сговора о даче взяток не было. И экономических выгод ни я, ни управление не имели. Во всем, что я сделал, я глубоко раскаиваюсь. У меня было достаточно времени, — он встретился с напряженным взглядом Пантюхова и поднял голову выше, — все глубоко проанализировать, чтобы никогда в жизни ничего подобного не повторить и осознать свою вину. Я прошу суд, — Василий Иванович чуть ли не поклонился заседателям, — когда вы будете выносить мне меру наказания, учитывать не только то плохое, что я сделал, но и принять во внимание и мои положительные стороны! А их было тоже немало.

— Вот это дает! — заметили сзади капитана. — Классно защищается.

— Я не прошу о всепрощении, — Боровец-старший приложил пухлые руки к груди. — Но я прошу о гуманной мере наказания, отбыв которую, я мог бы приносить пользу своим трудом обществу. — Он на секунду умолк. — Вместе со свободным обществом.

Если бы мне задали вопрос: «Что такое счастье?» — начальник спецмонтажного управления с тоской глянул в сторону залепленных мокрым снегом, выходящих на улицу окон, — то я бы ответил примерно так: счастлив человек тот, который с удовольствием утром торопится на работу. А вечером с удовольствием торопится к семье.

В третьем ряду запричитала жена Боровца.

— Вот я и прошу, — Василий Иванович осуждающе покосился на супругу, — если найдете возможным, не лишать меня надолго.

Когда суд удалился в совещательную комнату, Пантюхов вышел в коридор.

— Ну что за мертвые души деньги присваивал — это понятно, — услышал капитан рядом с собой разговор двух вышедших вслед за ним женщин. — А вот про рацпредложения не все ясно, — обращалась к полной невысокой подруге стройная кокетливая блондинка, — хотя я на всех заседаниях была. У меня муж свидетелем проходит. В заключении экспертов сказано, — блондинка наморщила лобик, — известными механизмами по их прямому назначению, так это уже, дескать, не рационализаторство. Но, простите меня, — план-то нужно было выполнять! Земснарядов у них не было. Использовали то, что было у них под рукой. Главное, что дело сделали и смекалку проявили! А теперь их к ответу.

— За эту смекалку они получают заработную плату! — Пантюхов не мог не вмешаться. — И немалые премии за досрочный ввод объектов. Но оформлять ее в виде бог знает какого изобретения, заведомо зная, что это не так, и класть в карман государственные деньги — преступление!

— Наверное... — блондинка осеклась. — Видимо, я не все понимаю. Вам, конечно, лучше знать, — она потянула подругу в сторонку.

«Да, — продолжал возмущаться про себя капитан. — Чего-то недопоняла публика. Что-то покажется сомнительным присяжным. Или сверху повелят усомниться. Глядишь, и получится тот самый КПД, о котором предупреждал управляющий. Сколько нервов я вбухал для получения протокола допроса Хмельнова! А чем кончилось? Уже в суд из высших компетентных сфер пришла официальная телеграмма, что такой-то допрошен и данные на него не подтвердились. Вот так-то! Неужели же все даром?! — он прислушался к долетавшим до него отовсюду отрывкам бесед ожидавших конца перерыва людей. — Нет, многие возмущаются, да еще как».

— В шахту бы их всех загнать! Чтоб неповадно было народ обворовывать, — кипятился солидный мужчина с незажженной сигаретой во рту. — Я записку из зала передавал судье — с задних рядов кто-то прислал. Пока момент удобный передать выжидал, прочитал. Как же там сказано?.. — мужчина взъерошил густую шевелюру. — «Вы судите братьев Боровцов — ярых украинских экстремистов и националистов. Я сижу здесь восьмой день и вижу, как стараются адвокаты выставить их ангелочками. Не поддавайтесь на провокацию». — Точно не заметил, но смысл такой.

— Да при чем тут националисты! — ругнулся худощавый пожилой собеседник. — Таких ворюг сейчас знаешь сколько по стране развелось. У меня родственник в этом управлении работает. Он и посоветовал прийти сюда послушать. Этот Боровец и его начальник — наши типичные, самые распространенные воры с партбилетами в карманах. Но ругать их, — мужчина несколько сник, — можно только здесь. Попробуй в кабинете или на общем собрании — насмерть загрызут! А ты — националисты. Про тех-то всем ясно — бандиты. А эти кто?

— Наши производственные лидеры, — ехидно откликнулся стоявший сбоку от пожилого симпатичный модно одетый парень.

— То-то, — угрюмо заключил пожилой. — Пока таких лидеров не изведем — ни хрена толку не будет. — Он смачно сплюнул. — Побольше этаких-то судов! Чтоб люди видели, кто да что. А то тихо все, ровно. И в газетах, и по телевизору. Одни честные труженики. Разве пьяница да дебошир какой-нибудь попадется. Или уж, на худой конец, самый что ни на есть мелкий чиновник, ниже которого вроде и спихивать не на кого. Из крупных — только директор магазина или завбазой.

«Нет, — повеселел Пантюхов. — Мы еще поборемся! Даже ради этого, пусть не во всем верного, людского спора стоило прошибить головой стену. Мы же, по сути, лишь небольшой, и конечно — не всесильный, авангард в драке с этой заразой. А сзади — народ, он разберется. Надо только дать ему возможность увидеть. И поверить».

Областной суд приговорил: старшего инженера управления магистральных трасс Коридзе Рудика Илларионовича — к четырем годам лишения свободы. Старшего прораба новосибирского спецмонтажного управления Еликова Дмитрия Георгиевича — к четырем годам лишения свободы. Начальника отдела управления магистральных трасс Дубова Михаила Федоровича — к двум годам лишения свободы. Заместителя начальника отдела управления магистральных трасс Потапенко Михаила Федоровича — к двум годам лишения свободы. Заведующего рембазой новосибирского спецмонтажного управления Чувашова Александра Анатольевича — к трем годам лишения свободы (условно). Начальника ПТО новосибирского спецмонтажного управления Буянова Дмитрия Алексеевича — к двум годам лишения свободы (условно). Бывшего главного инженера новосибирского спецмонтажного управления Удальцова Анатолия Родионовича — по статье сто семьдесят два УК РСФСР подвергнуть исправительно-трудовым работам сроком на один год. С вычетом двадцати процентов из заработной платы в доход государства. Но... на основании параграфа третьего Указа Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии в связи с пятидесятилетием образования СССР», статьи пять и четыре, пункт четыре УПК РСФСР — Удальцова от отбывания наказания освободить. Мастера производственно-технического училища Боровца Петра Ивановича — к трем годам лишения свободы (условно). Начальника новосибирского спецмонтажного управления Боровца Василия Ивановича — к десяти годам лишения свободы, с конфискацией имущества и со ссылкой в исправительно-трудовую колонию усиленного режима. Управляющего трестом «Союзспецмонтаж» Филиппова Степана Григорьевича — к восьми годам лишения свободы. С конфискацией имущества и со ссылкой в исправительно-трудовую колонию усиленного режима.

После рассмотрения кассационных жалоб осужденных Верховный суд СССР постановил:

1. Приговор Новосибирского областного суда в отношении Коридзе, Еликова, Чувашова, Еремина, Буянова, Боровца П. И. — оставить без изменения.

2. Приговор в отношении Дубова, Потапенко и Удальцова отменить, а дело прекратить за недоказанностью преступления.

3. Приговор в отношении Боровца В. И. изменить, переквалифицировав его преступления. И назначить ему меру наказания — семь лет лишения свободы.

4. Приговор в отношении Филиппова С. Г. изменить, переквалифицировав его преступления. И назначить ему меру наказания — пять лет лишения свободы.

* * *

Спустя три года и девять месяцев после утверждения Верховным судом приговора Боровец был уже на воле. На год раньше освободился Филиппов.

Эпоха безвременья набирала силу...

Новосибирск, 1985-1988 гг.