Настала моя очередь принимать гостей в клубе окружных прокуроров. Это чисто общественная организация, которая предполагает не более чем хороший ужин и вечерние разговоры за столом, в основном приятные хвастовства о том, какие интересные дела мы вели с момента последней встречи.

Округ Фэрфилд — тихая, спокойная община, где мало что становится сенсацией. Поэтому, когда наступала моя очередь рассказать о ловком приёме или о заумных юридических тонкостях, которые позволили мне разрушить порочный рэкет, у меня не было ничего, что могло бы заинтересовать эту компанию, и я вынужден был вернуться к рассказу о логической реконструкции преступления Ники Вельта и моей собственной скудной деятельности в деле «Девятимильной прогулки».

Они вежливо выслушали меня, хотя по их взглядам было видно, что я несколько драматизирую факты, чтобы улучшить свой рассказ. Когда я закончил, Эллис Джонстон, который, будучи прокурором Саффолка, самого густонаселённого округа в содружестве, был деканом нашей маленькой компании, беспечно кивнул и сказал: «Всё это очень хорошо. Иногда такое предчувствие срабатывает. Но когда у вас сотни дел в год, вы не можете полагаться на интуицию, чтобы решить большинство из них. Приходится использовать простую, приземлённую рутину, докапываясь до каждого факта, пока не выудишь правду. Уголовные дела раскрываются не по вдохновению, а тяжким трудом.»

Остальные подхалимски кивнули.

«Вот кое—что, что покажет вам, что я имею в виду», — продолжил он. Из внутреннего нагрудного кармана он достал большой бумажник, из которого извлёк квадратный листок глянцевой бумаги. Он бросил его на стол, и мы все поднялись со своих мест, чтобы взглянуть на него. Это был отпечатанная на фотостате копия записки с требованием выкупа, ставшей в наши дни слишком привычной: маленькие блоки газетной бумаги, наклеенные на чистый лист бумаги для написания сообщения:

«Пятьдесят тысяч долларов в мелких использованных купюрах или Глорию больше никогда не увидят. То же самое, если вы будете общаться с полицией. Дальнейшие инструкции будут даны по телефону.»

Это была самая обычная записка, за исключением одного: на каждом блоке газетной бумаги, выделенном чёрным порошком, который использовал полицейский фотограф, был чёткий, незапятнанный отпечаток пальца.

Джонстон сидел, откинувшись на спинку кресла, и наблюдал за тем, как мы склонились над бумагой. Это был квадратный, плотного телосложения мужчина с мясистыми губами и решительной челюстью. И хотя своим положением он был обязан скорее политике, чем юридическим способностям, его считали первоклассным специалистом в своём деле.

«Обычно мы проверяем отпечатки пальцев», — заметил он, — «но эти мы увидели даже без пыли. Эти квадраты бумаги — не обычная древесно-целлюлозная газетная бумага. Они были вырезаны из глянцевой бумаги таких журналов, как «Лайф» и «Сатердей ивнинг пост», на которой хорошо видны отпечатки пальцев. Вот к чему я клоню. Мы не сидим и не ломаем голову над тем, почему человек, который пошёл на такие тщательные меры предосторожности, чтобы скрыть свою личность, должен все испортить, оставив отпечатки пальцев. В сотнях дел, которые попадают к нам в руки, мы видим, что преступники постоянно делают подобные «косяки».

В данном случае это может быть недосмотром, а может быть, это просто куражом. Мы тоже часто видим подобное. Это почти характерно для преступного ума. Но что бы это ни было, мы не позволяем этому сбивать нас с толку. У нас есть рутина, понимаете? И именно рутина — когда весь отдел работает вместе — раскрывает дела, а не вдохновение, догадки или какие-то внезапные выводы, которые использует ваш друг профессор», — добавил он в мою сторону.

«Мы получаем много подобных случаев», — продолжил он, — «гораздо больше, чем думает общественность. Общественность считает, что похищения — это редкость и что они происходят только тогда, когда попадают в заголовки газет. Но на самом деле это совсем не редкое преступление. Как и в случае с шантажом, преступник имеет все преимущества, и это делает таковое довольно распространённым преступлением. В большинстве случаев жертва расплачивается в течение одного-двух дней, и на этом всё заканчивается. Чаще всего они даже не сообщают об этом в полицию — боятся мести.

Именно это и произошло. Доктор Джон Риган получил это сообщение, через два дня расплатился и вернул свою дочь Глорию. Похитители держали её под наркотиками, поэтому она ничего не могла рассказать. Они с отцом отправились в «Серебряную туфельку», ночной клуб и игорное заведение. Её отца отозвали, чтобы ответить на телефонный звонок. Когда он вернулся, официант сказал ему, что его дочь встретила друзей и пошла с ними в другой клуб. В этом не было ничего необычного. Он остался, провёл пару часов в игорных залах наверху, а затем отправился домой один. Письмо пришло по почте на следующее утро. Позже по телефону ему сообщили, где оставить деньги и где забрать дочь. Похитители оказались верны своему слову, и на следующий день он получил свою дочь обратно.»

«А потом, я полагаю, он позвонил в ваш офис», — сказал я.

Джонстон покачал головой. «На самом деле, нет. Это один из тех случаев, о которых мы обычно не слышим. Даже когда мы занялись этим, доктор Риган был не слишком сговорчив. Он говорил, что заключил сделку и должен оную выполнить. Это, конечно, чушь, но, полагаю, ему не нравилось говорить, что он боится. А мы не могли на него давить. Он важный человек в нашем городе — попечитель нескольких благотворительных организаций, входит в общественные комитеты и всё такое. И он богат. Я не имею в виду богатство модного доктора. Собственно говоря, он уже много лет не практикует, за исключением, может быть, своего старшего брата Филипа, у которого было больное сердце и который жил с ним. Его деньги приносит недвижимость. У него много собственности в городе. С таким человеком не потягаться.

Частный детектив по фамилии Саймс, который руководит местным отделением «Национальных расследований», дал нам наводку и принёс записку.» Он жестом указал на фотостат на столе. «Его вызвал Филипп Риган, старший брат. Предполагалось, что он не будет заниматься расследованием, а просто выступит в роли посредника и займётся передачей денег. Полагаю, идея заключалась в том, что если доктор сам попытается заняться этим делом, то его могут обмануть — забрать деньги и не предоставить ничего взамен, кроме, возможно, требования ещё денег. Оказалось, что в этом нет необходимости. Похититель позвонил врачу, тот выполнил его указания и вернул дочь. Когда я спросил его, почему он не поручил это Саймсу, он ответил, что никогда не собирался этого делать и привлёк его только потому, что его брат был обеспокоен.

Дочь вернулась, и доктор Джон Риган хотел прекратить это дело. Но на следующий день у его брата Филипа случился очередной сердечный приступ, и он умер. Саймс был обескуражен всем этим. В смерти не было ничего предосудительного. Филипу Ригану было около шестидесяти, и он уже много лет страдал коронарной болезнью. Он мог умереть в любой момент. Полагаю, причиной могло стать волнение, вызванное похищением и возвращением девушки в состоянии наркотического опьянения. Но Саймс беспокоился о сокрытии похищения, а смерть его клиента вдобавок ко всему беспокоила его ещё больше. Вероятно, это было просто совпадение, подумал он, но, с другой стороны, могла быть какая-то связь. Он связался со своим нью-йоркским офисом, и они велели ему сообщить об этом нам. Тот факт, что он имел дело с Филиппом, а не с доктором, немного облегчил ему задачу. Он не был обязан следовать желаниям доктора в этом вопросе, поскольку, строго говоря, тот не был тем, кто нанял его.

Конечно, мы проверили смерть Филипа, но там не было ничего, что могло бы нас обеспокоить. Он уже давно страдал от больного сердца. Он ничего не делал — просто слонялся по дому, копошился в саду в старой одежде, сплетничал с прохожими через забор. Летом он иногда брал нескольких соседских детей и отправлялся на рыбалку. Он был безобидным старым котиком.» Он отмахнулся от этой мысли нетерпеливым жестом руки. Затем он улыбнулся проницательной, довольной собой улыбкой. «Но, естественно, мы должны расследовать все похищения.»

Он откинулся в кресле и развёл руками. «Вот вам и вся картина. И что мы теперь будем делать? Ну, одну вещь мы не делаем — не пытаемся понять, почему похититель поставил свои отпечатки на послании. Как я уже сказал, преступники всегда совершают подобные ошибки. Если они не совершали подобных ошибок, мы бы не надеялись их поймать. Мы просто продолжали заниматься своими обычными делами. Мы отправили копии этих отпечатков в Вашингтон — на тот случай, если у них они есть в архиве. Конечно же, они не нашли их — слишком много надежд было на это. Но мы не были разочарованы. Понимаете, когда работаешь по рутине, знаешь, что большинство твоих зацепок ни к чему не приведут. Да это и не важно. Рано или поздно одна из таковых действительно куда-то приведёт, и тогда это дело будет разгадано. Мы пригласили эксперта по бумаге, который изучил послания и определил, из каких журналов они были вырезаны. По фотостату этого не скажешь, но при осмотре оригинала выяснилось, что хотя все они были глянцевыми, но из разных журналов. Тогда мы попросили кого-нибудь выяснить, какой номер каждого журнала был использован. Это было несложно, потому что все эти слова были вырезаны из заголовков статей — просто утомительная рутина, а печать на обороте каждого образца шрифта помогала определить, откуда такая взята. Когда мы выяснили, что использовались четыре разных журнала, причем всё это были текущие номера, и мы послали людей опросить все книжные магазины и журнальные киоски в почтовом округе, откуда было отправлено письмо. Предполагалось, что кто-то из продавцов может вспомнить, что некто приходил и покупал много журналов одновременно.

Потом мы вызвали Блэки Венути, управляющего «Серебряной туфелькой», и допросили его. Мы не удивились бы, если бы он был к этому причастен. Он занимается довольно туманной деятельностью, и мы давно за ним наблюдали. Мы ничего от него не добились, потому что у нас не было клина, чтобы его раскрыть. Но он дал нам свой список заказов, который, в свою очередь, дал нам имена людей, которые были в его клубе в тот вечер.

Конечно, эта история о том, что Глория встретила каких-то других людей и ушла с ними, — фальшивка. Мы полагаем, что её могли вызвать так же, как и её отца, под предлогом телефонного сообщения. Официант сказал, что она сообщила ему о своём уходе, и это всё, что он сказал её отцу. Я полагаю, что её отец решил, что она встретила каких-то людей и пошла с ними в другой клуб. Когда мы расспрашивали его во второй раз, оказалось, что он не совсем понял, что именно сказал ему официант. Мы планируем допросить того ещё раз. И мы собираемся опросить всех, кто был в клубе в ту ночь. Есть вероятность, что она ускользнула во время шоу, когда в зале было довольно темно, но всё же кто-то мог её заметить. Но», — он поднял вверх указательный палец и внушительно оглядел нас, — «мы знаем одно: если судить по прошлому опыту, то обязательно появится кто—то, кто что-то видел или может дать нам какую-то зацепку, и мы будем следовать этой зацепке, пока не раскроем дело.»

Он сидел с самодовольным видом, и я почувствовал, будто меня как следует отдубасили. Я уже собирался объяснить, что не предлагал свою историю в качестве действенного метода, как в дверь позвонили, и я вспомнил, что сегодня вечер пятницы, мой обычный вечер для игры в шахматы с Ники, и что я забыл отменить нашу встречу.

Я поспешил открыть дверь. Это был Ники, конечно же. Он не мог забыть. Заметив компанию, он резко посмотрел на меня своими морозными голубыми глазами. Я заикаясь извинился, а потом быстро добавил, чтобы успокоить его: «Мы как раз говорили о вас, Ники. Не хочешь ли ты присоединиться к нам?»

Ники, профессор Николас Вельт, профессор английского языка и литературы в университете Сноудона, всегда относился ко мне как к незрелому школьнику, и, чёрт возьми, я всегда чувствовал себя таковым, когда находился рядом с ним.

Он вежливо выслушал меня, его маленькие голубые глазки подозрительно блестели, глядя на мою компанию. Но он был сдержан, когда пожимал руку каждому из моих гостей в знак знакомства. Когда он обошёл всех, Джонстон сказал, лукаво взглянув на остальных: «Ваш друг рассказывал нам о вашей умной догадке, профессор, которая позволила раскрыть одно дело. Возможно, вы поможете нам решить другую проблему. Что вы скажете об этой записке на столе?»

Я ожидал, что Ники обидится на предположение, что он действует по наитию, и, возможно, так оно и было, потому что его тонкие губы были плотно сжаты, как будто он только что надкусил особенно кислый лимон. Но он ничего не сказал и пересел за стол.

«Это фотостат», — пояснил Джонстон. «Оригинал попал к нам пару дней назад. Это не розыгрыш. Это действительно было похищение.»

«Он попал к вам с этими отпечатками пальцев?»

«Да. Мы очистили их от пыли, чтобы они отобразились на фотостате. Это было несложно, потому что квадратики бумаги оказались не из газетной, а плотной, глянцево-журнальной.»

«Правда? Тогда это означает, что эти отпечатки там не случайно», — сказал Ники.

Джонстон подмигнул компании, и мне стало жаль Ники.

«Знаете, Ники, преступники склонны...» — начал я, но Джонстон остановил меня жестом руки.

«А почему это не могла быть небрежность, профессор?» — вкрадчиво сказал Джонстон.

Ники бросил на него раздражённый взгляд, который он обычно приберегал для меня.

«В средней газете», — начал он своим мученическим голосом, — «гораздо больше заголовков, из которых можно составить сообщение, чем в журнале, посему кажется, что журнальный материал был выбран специально — очевидно, потому что на нём чётче видны отпечатки пальцев. Все эти слова взяты из заголовков рассказов, потому что пишущий хотел крупный шрифт, но в некоторых из них видны кусочки обычного шрифта. Поскольку шрифты разные, это, конечно, означает, что использовалось несколько разных журналов. Полагаю, это было необходимо для того, чтобы получить все слова, необходимые для послания. Вряд ли преступник стал бы проверять несколько журналов там, где с таким же успехом справилась бы одна газета, если бы ему не был нужен именно этот тип бумаги. Но есть и дополнительные доказательства того, что это было сделано не по ошибке или недосмотру. Я не эксперт, но очевидно, что здесь пять разных отпечатков пальцев, и они идут в определённой последовательности. Вот это, — он ткнул в записку тощим указательным пальцем, — отпечатки больших пальцев, а за каждым следуют четыре отпечатка, которые представляют остальные пальцы руки. Даже моему нетренированному глазу ясно, что эти отпечатки принадлежат одной руке и что последовательность от большого пальца к мизинцу использовалась снова и снова, пока не были израсходованы все квадраты бумаги.» Он оглядел каждого из нас с тем забавным выражением лица, которое мне всегда было так трудно вынести, а затем сказал: «Нет, нет никакой вероятности того, что эти отпечатки являются результатом небрежности. Они там не просто так.»

«И какая причина заставляет человека принимать все меры, чтобы скрыть свою личность, используя печатные слова, а затем подписывать её единственной подписью, которую он никогда не сможет опровергнуть?» — спросил Джонстон.

Ники поднял на него кустистую белую бровь. «Конечно, вы можете придумать причину», — сказал он.

«Ну, это может быть слепком, чтобы сбить нас со следа. Это могут быть чьи-то отпечатки», — предположил Джонстон. А потом, чтобы подкрепить свой ответ, добавил: «Снять отпечатки несложно, знаете ли.»

«И это может сбить вас с толку?» — спросил Ники. «Все пять отпечатков в обычной последовательности, повторяющиеся снова и снова? Если бы вам удалось идентифицировать отпечатки, и если бы вы поймали этого человека, разве присяжные усомнились бы в его заявлении, что его подставили? И как автор записки мог быть уверен, что у человека, чьи отпечатки он украл, не было железного алиби? И даже если бы это было не так, разве вы не были бы склонны поверить его заявлениям о невиновности, хотя бы для того, чтобы поинтересоваться, кто его враги, и таким образом, возможно, выйти на настоящего преступника?»

Паркер из округа Барнстейбл, что на мысе, возбуждённо замахал рукой, и Ники кивнул ему.

«Почему похититель не мог сделать это именно по той причине, о которой вы сказали? Ведь когда его поймают, он скажет: «Я этого не делал. Думаете, я был бы настолько безумен, чтобы поставить свои отпечатки на записке о выкупе? И тогда он выходит на свободу, если вы понимаете, о чём я...» Голос Паркера неуверенно прервался.

Но Ники ободряюще кивнул ему. «Вы же понимаете, что так не пойдёт, — мягко сказал он, — ведь хотя вы можете подозревать, что этот человек невиновен, вы обязаны провести расследование и попытаться завести на него дело. И как он мог быть уверен, что вы больше ничего не найдёте, если внимание будет приковано к нему?»

Я попробовал. «Предположим, у похитителя было что-то на кого-то, и он смог заставить его оставить свои отпечатки на записке.»

Я ожидал именно этого, когда он покачал головой. «Это похищение. Наряду с убийством это самое страшное преступление. Если бы этого человека опознала и задержала полиция, вряд ли можно было бы ожидать, что он возьмёт на себя вину за столь тяжкое преступление. Но даже если бы он это сделал, на этом бы дело не закончилось. Ему пришлось бы показать, как он совершил преступление, где держал девушку, что делал с деньгами. И, конечно, он не смог бы этого сделать. Кроме того, если он был вынужден поставить свои отпечатки на записке из-за того, что настоящий преступник имел на него какой-то компромат, то не могло ли это, в свою очередь, дать ему возможность одержать верх над своим мучителем?»

«Если только он не умер», — вмешался Джонстон.

«Очень хорошо», — сказал Ники. «Заставить человека поставить свои отпечатки пальцев на записке о выкупе, а затем прострелить ему голову и сбросить отяжелевшее тело в реку. Отличная идея, если не считать того, что первоначальное возражение остаётся в силе. Полиция в это не поверит. Если бы преступник планировал что-то подобное, он бы оставил на записке только один отпечаток, или, что ещё лучше, только частичный отпечаток — так что в возможность несчастного случая можно было бы поверить с большей готовностью. Нет, вы совершенно правы, предполагая, что в деле участвовали два человека, но это партнёрство, добровольное партнёрство, в котором один из партнёров ставит свои отпечатки сознательно и добровольно. Это было бы логично, если бы у одного из партнёров были основания опасаться добросовестности другого. Например, если бы он боялся, что, как только предприятие будет завершено, его партнёр может сообщить в полицию, он мог бы таким образом обеспечить себе молчание.»

Боюсь, мы все были немного разочарованы. Ники так высоко поднял планку, что мы поверили, будто у него действительно есть ответ. Это было полным разочарованием. Против этой теории было множество возражений. Джонстон высказал одно из них.

«Почему партнёр должен быть настолько безумен, чтобы сделать это?»

«Потому что он в безопасности», — огрызнулся Ники. «Он не профессиональный преступник. Его отпечатки пальцев не найдут ни в одном бюро идентификации.»

«Этого недостаточно», — сказал Джонстон. «Мы начинаем охотиться и находим что-то. Только тень зацепки. С этими отпечатками всё будет кончено. Это было бы слишком опасно.»

«Если, конечно, у него не было причин полагать, что записка никогда не попадёт в полицию», — мягко предположил Ники.

«Как он мог быть в этом уверен?» — требовательно спросил Джонстон.

«Письмо было отправлено ему домой», — сказал Ники.

Не думаю, что кто-то из нас понял весь подтекст предложения Ники.

«Предположим», — продолжал Ники, — «человек с богатым отцом, братом или любящей тётушкой очень нуждается в деньгах. Он проиграл в азартные игры больше, чем мог бы позволить себе потерять, или слишком роскошно живёт. Или, скажем, ему просто нужна крупная сумма денег без всяких обязательств. Если он попытается занять её у своего обеспеченного родственника, ему откажут или потребуют вернуть деньги в определённый срок. Но предположим, что он может пойти к той же родственнице и сказать: Дорогая тётя Агата, Глорию похитили, и похитители требуют пятьдесят тысяч долларов? Или предположим, что записка попадёт прямо к тёте Агате, которая живёт с ним? Естественно, она покажет ему записку и, скорее всего, договорится с ним о том, что он будет действовать от её имени. И как же он это устроит? Возможно, он разыщет какого-нибудь преступника, изложит ему план и предложит солидную часть выручки за участие в предприятии вместе с ним. А может быть, преступник сам предложит ему эту идею. Преступник — я имею в виду не мелкого воришку в свитере и кепке, а организатора — как звучит это сленговое выражение? Вот, крупная шишка — захочет убедиться, что после того, как всё закончится, респектабельный партнёр не сдаст его полиции. Он будет настаивать на том, чтобы респектабельный партнёр безошибочно признал себя виновным. Метод отпечатков пальцев сразу же напрашивается сам собой.»

«Почему он не мог просто попросить уважаемого человека написать и подписать заявление о своём участии в преступлении?»

«Это было бы безумием», — ответил Ники. «Ведь он будет подвергаться шантажу до конца своих дней.»

«А разве его не шантажируют таким образом, с его отпечатками на записке о выкупе?» — спросил я.

Ники посмотрел на меня в отчаянии. «Вы забываете, что он получил записку. Скорее всего, он запечатал конверт и сам опустил его в почтовый ящик. Она адресована ему самому, его отцу или богатой тётушке. Она приходит в его дом, как и любая другая почта. Как только деньги будут выплачены, он уничтожит её.»

«А не может ли он тогда пойти в полицию и настучать на своего единомышленника?»

«А как он докажет, что было предъявлено требование о деньгах?» — едко ответил Ники.

Мы все уселись поудобнее, каждый мысленно прокручивая в голове общую картину, которую теперь можно было составить из первоначального рассказа Джонстона и дедуктивного анализа записки с требованием выкупа, проведённого Ники.

Чем больше я думал об этом, тем больше убеждался, что Ники прав. Два брата живут вместе в большом доме. Филипп — старший, бедный и больной, обязанный своему богатому преуспевающему брату за крышу над головой. Его странные друзья — неужели кто-то из них первым предложил этот план? Возможно, он не считал себя настолько больным, как утверждал его брат — врач. С большой суммой денег Филипп мог стать свободным и независимым. Но подозревал ли доктор Джон, что его брат замешан в заговоре против него? Может быть, именно поэтому доктор Джон был так несговорчив? Но почему Филипп вызвал частного детектива? Этот нюанс беспокоил меня. Затем я увидел всю картину. Доктор, добропорядочный гражданин, работавший в общественных комитетах, настаивал на обращении в полицию, несмотря на угрозу, содержавшуюся в записке. Филипп немного поволновался, но в конце концов уговорил Джона вызвать частного детектива. Позже у доктора возникли подозрения. Возможно, Филип даже признался в этом перед самой смертью. И теперь доктор боялся поручить расследование полиции, опасаясь, что она раскроет причастность его брата к этому делу.

«Есть только один маленький момент», — сказал Ники, казалось, повторяя мои мысли вслух. «Партнёр, получивший записку, вряд ли передал бы её в полицию. Мне интересно узнать, как она попала в ваши руки.»

«То, что у нас есть записка, ничуть не вредит вашей теории», — сказал Джонстон и продолжил пересказывать историю в том виде, в каком он изложил её нам. «Я предполагаю, что преступный партнёр — это Блэки Венути», — закончил он.

Ники кивнул. «Да, я бы сказал, что на это кое-что указывает. Последний раз Глорию видели в его клубе. Венути мог не опасаться, что след приведёт к нему, ведь всё дело, в некотором смысле, было подстроено. Возможно, её даже держали всё время прямо в клубе.»

«Мы выжмем пот из Венути», — мрачно сказал Джонстон. «Жаль, что мы не можем сделать то же самое с уважаемым партнёром.»

«А почему бы и нет?» — спросил Ники.

«Потому что, как я уже говорил, Филипп Риган вчера умер.»

«Или был убит», — сказал Ники. «Это было бы довольно просто. У человека было больное сердце. Резкий удар в область живота, вероятно, сделал бы это. Если бы там был след, его можно было бы легко объяснить тем, что он упал на что-то во время сердечного приступа.»

«Что вы имеете в виду, профессор?»

Ники пожал плечами. «Вы видите двух братьев. Доктор Джон хорошо одевается, ходит в ночные клубы, работает в гражданских комитетах, и всё такое прочее. А Филипп болен и слоняется в халате и тапочках, небритый, копошась в саду. Вы сразу предполагаете, что доктор Джон — богач, а Филипп — бедняк.» Он оглядел нашу маленькую компанию, и его взгляд остановился на Экклзе из графства Норфолк, высоком, стройном, худощавом мужчине лет шестидесяти пяти. Обращаясь к нему, он сказал: «Если бы у вас был миллион долларов, что бы вы сделали?»

Экклз улыбнулся. «Я бы ходил на рыбалку почти каждый день.»

Ники одобрительно кивнул. «Именно так. Представляю, как чувствовал себя Филип Риган. У него было много денег, и он мог делать всё, что хотел. Поэтому он баловал себя. Он одевался, как ему хотелось, и не брился, когда не хотел. И он мог позволить себе, чтобы его младший брат бросил медицинскую практику и занимался его здоровьем. А Джон настолько пристрастился к плотским утехам, что ради прекрасной одежды, машин, кучи денег на расходы и светской известности был готов служить старшему брату мужской сиделкой. Не думаю, что Филиппу было бы легко справиться с этой задачей. Во-первых, он был больным человеком. Полагаю, он иногда своевольничал, угрожая оставить младшего брата без гроша. Так что доктор Джон Риган сыграл в азартную игру — в надежде добиться определённой независимости — и проиграл.»

«Но мы знаем, что деньги у Джона», — настаивал Джонстон. «Он владеет огромным количеством недвижимости в Бостоне. И это всё его. Мы проверили его. Он числится в реестре как владелец недвижимости стоимостью более двух миллионов долларов.»

«Несомненно», — согласился Ники. «Но я готов поспорить, что где-то в самом доме, возможно, в хорошем надёжном сейфе, у Филипа хранится документ на каждый участок, на который доктор Джон Риган имеет право собственности. Наше законодательство о недвижимости безнадёжно устарело, и по целому ряду веских причин стоит держать свои владения на чужое имя. Доктор Джон был соломенным человеком в сделках Филипа с недвижимостью. И, как вы знаете, мистер Джонстон, главное требование к соломенному человеку — отсутствие у него собственных активов. Если вам не удастся заставить доктора Джона признаться, вы, возможно, никогда не узнаете, что именно произошло, но вы можете сделать довольно хорошее предположение. Джон крупно проигрался за игорными столами Венути и влез в долги. Давил ли на него Венути, требуя оплаты? Венути ли предложил эту схему?» Он пожал плечами. «Это не имеет большого значения. Вексель был подготовлен, и Филипп получил его на следующий день. Поскольку Глория — дочь Джона, а для Филипа всего лишь племянница, Филип не мог обратиться в полицию из-за возражений брата, но он мог настоять на привлечении частного детектива. Возможно, Филип начал что-то подозревать. Может быть, он заметил отпечатки пальцев и по собственной инициативе сравнил их с отпечатками брата Джона — их легко можно было найти на мебели в доме. Полагаю, он совершил ошибку, сказав Джону, что знает правду и намерен сообщить в полицию.»

«Но почему не может быть наоборот, Ники?» — требовательно спросил я. «Почему Филипп не мог быть бедняком, виновником? Почему не может быть так, как кажется — что Джон богатый, а Филипп бедный? Почему Джон не мог захотеть пойти в полицию, а Филипп его отговорил? Почему нынешний отказ Джона от сотрудничества с полицией не был результатом того, что он узнал о причастности брата к похищению?»

Забавная улыбка Ники заставила меня остановиться.

«Потому что», — сказал он, — «именно Филипп имел дело с детективом и передал ему записку. Если бы он был преступником, то никогда бы не выпустил записку из рук — по крайней мере, без предварительного стирания отпечатков.»

На мгновение воцарилась тишина. Затем Джонстон озвучил наше общее мнение. «Это звучит правильно и убедительно, профессор, но как мы можем это доказать?»

«С убийством у вас могут возникнуть некоторые трудности», — сказал Ники. «А вот с похищением всё будет просто. Адвокаты Филипа будут знать настоящего владельца недвижимости. В банке найдётся запись о счёте, с которого были сняты пятьдесят тысяч долларов. Доктору Джону придётся объяснить, откуда на записке были отпечатки его пальцев. Венути заговорит, когда поймёт, что вы знаете всю историю и что он может быть замешан в убийстве. С этого момента обычная полицейская рутина должна дать необходимые юридические доказательства.»

Он вопросительно оглянулся, когда мы все засмеялись — даже Джонстон.