— Первое, что нужно запомнить каждому медработнику, попадающему на войну — слова нашего замечательного хирурга Дитерихса: “Всякая огнестрельная рана опаснее, чем кажется”.

“… опаснее… чем кажется. Надо записать. Хорошо сказано Но спать, спать до чего хочется!”

Откуда на районную больницу в Белых Берегах, под Брянском, свалилась разнарядка “одного фельдшера в Москву, на курсы повышения квалификации среднего медперсонала” — Раиса Поливанова, “фельдшер, русская, беспартийная” и так далее даже не представляла. С другой стороны, почему поехала именно она — понимала отлично. Мужа нет, детей нет, хозяйства, которое боязно оставить, тоже.

Да и возраст вполне призывной, а в курсах значилась военно-полевая хирургия. Случись что — может, и придется в госпитале работать.

“И везет же тебе, Райка! Столицу повидаешь”, - судачили подруги, а она только отмахивалась. Не любила Раиса слова “везет”. Все двадцать девять лет, что прожила на свете, оно цеплялось к ней хуже репейника! Что бы ни случилось, хорошего ли, худого, всегда находилось, кому сказать, что ей мол везет. Хотя какое тут везенье? Не она ли просиживала часы за учебниками, ездила на такие же вот курсы в Брянск? Нет тут никакого везения, работа одна, дух перевести некогда. И полное отсутствие того, что может от этой работы отвлечь, то есть семьи. А это везением как-то не хочется называть.

На занятия, они шли в Институте усовершенствования врачей, собрали их как говорится с бору по сосенке. Из Брянска два человека, Раиса — третья, а дальше — вся география, от Куйбышева и до Смоленска. Девчата подобрались больше молодые, год-два как после медицинских училищ и фельдшерских школ. Раиса рядом с ними смотрелась как завуч среди старшеклассниц.

В первый же день объявили: учить вас будут военные врачи, спрашивать строго. Так не опаздывать и ничего не упускать. Опоздать-то сложно, общежитие вот оно, совсем рядом. Дело за малым — не уснуть на первой же лекции после того, как чуть не до света бродила по огромному, никогда прежде не виданному городу.

Когда всю их группу собрали и поселили в общежитии, сказали сразу: лекции завтра с восьми утра. А сегодня отдыхайте, товарищи, можете по городу погулять, но не увлекайтесь. В следующий выходной для всех приезжих устроим экскурсию.

Но до выходного оставалась еще целая неделя, а Раиса в Москве никогда прежде не бывала и городов крупнее Брянска вообще не видела. А потому, решив воспользоваться разрешением погулять и осмотреться, пропала на весь день. Утонула в огромном незнакомом городе.

Столица, которую она до сих пор видела лишь на фотографиях и в кинохронике, и раньше представлялось ей местом почти сказочным. Москва же настоящая оказалась настолько невероятной, огромной и занимательной, что Раиса напрочь забыла о времени.

Одно метро чего стоило! Когда Раиса впервые оказалась в вагоне, от скорости даже замерло сердце. А потом она выходила на каждой станции, чтобы полюбоваться. Подземный дворец! Будь у нее впереди хотя бы пара дней, не успокоилась бы, пока все станции не объездила и не осмотрела. Темные внизу и белые поверху колонны будто сами лили свет на сводчатый потолок. В Парке культуры качались над головой диковинные граненые фонари, переливалась золотым блеском Киевская. Такая красота, что наружу не хочется!

Снаружи — еще удивительнее. Улицы текли широкие, как реки, звенели трамваи, басовито рычали машины. На тротуарах столько народу, что тесно. Порою прохожие шагают прямо по мостовым. Весь город будто куда-то отчаянно торопился. Стоит засмотреться на какой-нибудь дом, обязательно начнут ворчать, что мол мешаешь. Какой-то сердитый товарищ с портфелем очень неаккуратно подтолкнул Раису на перекрестке, проворчав: «Чего рот разинула?». Но она слишком увлеклась, чтобы рассердиться: по улице катил диковинный троллейбус в два этажа, словно одну машину поставили на другую. Прежде она их никаких не видела.

Иные улицы представляли собой сплошную стройку. Стоят дома, все в лесах снизу доверху, как в гигантской корзине. Тащат рабочие наверх кирпичи или ведра, известкой пахнет, аж через улицу чуешь, летят вниз золотистые стружки, капает краска. Берегись, прохожий! Попадут на шляпу или рубашку — сам виноват, не стой. И так — на целый квартал.

Где-то ближе к вечеру Раиса перешла немыслимых размеров мост. Он висел над Москва-рекой словно на гигантских струнах и даже удивительным казалось, что ветер в них не звенит. У прохожих она узнала, что мост называется Крымским, и тут же придумала себе, пока ноги держат, новое развлечение — считать мосты. Но хватило ее ненадолго. Казалось, что эта часть города вся состоит из мостов, широких улиц, зеленых бульваров, старинных домов и строек.

В каком-то сквере она позволила себе немного отдышаться. Посидела на лавочке, купила фруктовой воды в маленьком киоске, похожем на стакан в подстаканнике. Вечерело, стало прохладнее и пора было бы собираться обратно. Но утешившись тем, что метро бегает невероятно быстро, Раиса решила остаться у реки дотемна. Если здесь днем так хорошо, какой должен быть закат…

«И в самом деле, наверное, в этот раз девчата правы — мне повезло. Сама бы не подумала, что так повезет. Приехать бы еще. Просто так, ходить, смотреть, — думала она, медленно шагая вдоль набережной. — Я бы весь день так бродила, а ночью села в поезд — и утром дома».

В речной глади отражались строгие башни и зубцы кремлевской стены. Солнце катилось за горизонт, последние отблески его гасли на куполах старинных церквей. Зажглись фонари. И стало видно, как на той стороне, за стеной в полумраке светятся два окна. Хотя трудно было разобрать, горит ли там в самом деле свет или просто отблеск от фонарей падает на стекло.

Раисе вспомнился плакат: «О каждом из нас заботится Сталин в Кремле». А вдруг, это он там сейчас? Может быть, все знающий советский руководитель вот так же как на том плакате сидит за столом у лампы. Вдруг, это его кабинет? Работает дотемна, или, подошел прямо сейчас к окну и видит ту же реку. И даже Раису видит.

Посмеявшись этой нелепой мысли, она внезапно поняла, что отчаянно устала, хочет есть и кажется, стерла ноги. Не удивительно, давно не приходилось столько ходить. В общежитие вернулась затемно, на ужин опоздала, и хорошо, что девочки-соседки оставили перекусить.

В ту ночь Раиса спала плохо. Вернее сказать, и не спала почти. Ныли перетруженные ноги, от волнения колотилось сердце, как перед экзаменами. Или перед свиданием. Она сама бы не сказала, как точнее. Только закроет глаза, плывут над головой фонари, похожие на елочные шары. Глядит на кипящий у его ног Тверской бульвар задумчивый Пушкин, уносятся в тоннели поезда метро.

Утром Раиса еле сумела открыть глаза. Соседки растолкали: «Вставай, путешественница! Первая лекция — хирургия. Сказали, настоящий боевой командир читает, военврач. С Финской пришел».

Вот незадача. С первого дня нужно постараться, а Раисе так хочется спать, аж голова падает. Но закаленная ночными дежурствами в больнице, она решила, что нарочно не позволит себе клевать носом, и специально села в первый ряд. На глазах у лектора и в голову не придет задремать.

А лектор оказался интересен. Голос у него был громкий, четкий, отлично поставленный, прямо как в театре. Можно и не устраиваться так близко, его наверняка и на “галерке” не хуже слышно. Раиса назвала его про себя “профессором”. “Интересно, бывают ли в армии профессора? А в каком он звании, я не расслышала”. Внешне тоже очень приметный. Чем-то он на Дзержинского похож. Будь Феликс Эдмундович такого же саженного росту и в плечах пошире, были бы как братья. Тоже в возрасте, лет сорока наверное, а глаза молодые — острые и светлые. Кажется, всех он в аудитории видит, разом и насквозь. И Раису, которая пытается не казаться слишком сонной, тоже видит.

Сидеть ровно и не клевать носом у нее еще получалось. Но лекция воспринималась, как рваный и склеенный фильм, а это было ужасно обидно и досадно. Рассказывал “товарищ профессор” подробно и понятно, не опуская глаза в бумаги.

Что-то по военной медицине и в Брянске, в фельдшерском техникуме читали. Но кроме кружочков и стрелочек на схемах в голове ничего с тех пор не застряло. Здесь же все предельно ясно и четко, и главное — интересно. Рассказывать так, чтобы тебя студенты слушали, это вообще вещь редкая. В техникуме хорошие преподаватели тоже были, но такой, к которому весь поток бегал — один-единственный. Пожалуй, с “товарищем профессором” они бы друг друга поняли. И как все строго выстроил, будто дом строил, кирпичик к кирпичику, хотя начал — для общего ознакомления — аж с Пирогова. Но быстро к настоящему времени перешел, свои случаи из практики привел. Раиса торопливо записывала, пару раз за руку себя ущипнула, чтобы не уснуть, но скоро с нее сон сбежал совсем. Только к концу занятия чуть ломило виски. Но это вполне можно пережить.

“Хороший состав, — думал Огнев, глядя на слушательниц, — Конечно, барышни почти все при параде, но никто ворон не ловит и на часы с тоской не глядит, и пудра с носиков не сыплется. Даже те две подружки с "галерки" не шушукаются”.

Когда искали преподавателя для этих курсов среди военных, кого привлекать к работе, и вопроса у командования не стояло. Вы, товарищ Огнев, любой личный состав понимаете как аудиторию, вам и передавать боевой опыт.

Группа в основном женская подобралась, точнее сказать, девичья. Только в пятом ряду трое ребят. Рядом устроились, похоже, из одного города. Хмурятся парни, что-то прикидывают. Их ведь в случае чего первыми призовут. А вот та, на первом ряду, наверное, ночью приехала, глаза сонные. Волосы убраны на затылок, ни волоска не выбивается, привыкла, наверное, по работе. Типичная прическа хорошей операционной сестры. Не выспалась, но держится.

“Очень похоже мы занимались с личным составом в боевых условиях. Денисенко это "вечерней школой" тогда называл. Только сейчас светло, тихо и мы не в палатке среди сосен. Вон, воробьи за окнами спорят, лето… Хотелось бы верить, что вам этой практики все-таки не выпадет, товарищи. И так, продолжим. О чем мы? Правильно, о вечном. О сортировке”

— В англоязычной терминологии сортировку называют triage — потому, что американцы в свою гражданскую войну придумали делить раненых на три потока. Да, у них была своя гражданская, четыре года воевали так, что разорение проигравшего Юга было видно и через полвека. В той войне было не только уничтожено рабство. Америка создала свою военную медицину, и ее опыт на десятки лет стал образцом для всей Европы. Их врачи показали себя прекрасными организаторами, но до научного подхода Пирогова им оказалось далеко. Пирогов, в зависимости, как сейчас бы сказали, от санитарно-тактической обстановки, делил раненых на четыре или пять потоков, и американцы много бы выиграли, имей они в руках его работы. Так, у вас вопрос?

— А почему они не воспользовались его работами? Крымская война же была раньше?

— Потому, что Пирогов вернулся с войны нервно-надломленным, опыт свой считал малоудачным и малоценным, и писал свои “Начала” очень медленно. И пока он их дописывал, американцы успели закончить войну, обработать статистику и издать первый в мире медико-санитарный отчет о ней. Их статистика и показала Пирогову, насколько его опыт ценен, так что в “Началах” американская статистика уже приведена. А сейчас сортировка — основа этапно-эвакуационной системы, выработанной нашим замечательным хирургом Владимиром Андреевичем Оппелем еще в 1917 году…

“Преемственность, значит, научного подхода. От Пирогова и до наших дней, — Раиса промокнула исписанную страницу. — И идея Оппеля, что вся прифронтовая полоса — как госпиталь, а медицинские пункты в нем — как палаты. Только от палаты до палаты — километры”.

Ей вдруг представилось, как она работает на батальонном медпункте — до линии боя километр, а то и меньше, и она тут — самая главная, за все отвечает. Понятно, что совсем-то на фронт ее не пошлют. Будет где-нибудь в тылу работать, может, и в Белых Берегах развернут госпиталь глубокого тыла… Хотя сейчас не верится как-то, что он может понадобиться.

Когда лекция закончилась и всех выпроводили в коридор на перерыв, чтобы проветрить аудиторию, сделалось даже жалко, что так быстро. Она бы еще столько же слушала и записывала, неважно, что спать хочется. И вот тут-то, в коридоре, “товарищ профессор” ее и окликнул:

— Товарищ Поливанова, если не ошибаюсь, Раиса Ивановна? У вас все в порядке?

“Надо же! И фамилию успел запомнить. А я даже звание не расслышала”, - подумала про себя Раиса. Неловко выходило, заметил-таки, какие сонные у нее глаза.

— Совершенно в порядке, товарищ профессор!

Последние слова выскочили сами собой. Надо же как-то вежливо назвать человека, чье имя и звание ты, сонная тетеря, прослушала.

— За профессора, конечно, спасибо, но пока перелет. Военврач третьего ранга Огнев Алексей Петрович. Вы ночью, что ли, приехали? Я смотрю — когда не спите, то пишете старательно, у тех, кто в Москву приезжает, чтобы вместо учебы погулять, такого не бывает. Они честно спят.

Раиса почувствовала, что краснеет. Ведь она именно прогуляла весь вчерашний день, как и положено приезжему человеку, век не выбиравшемуся из своего угла.

— Извините… Я днем приехала, даже утром. Брянский поезд в восемь утра. Просто заснуть не получилось сразу. На новом месте. И ходила много. Я же никогда Москву не видела.

Ей неловко было признаваться, что она как школьница на каникулах, прокружила целый день по городу, но человеку, который сходу может и фамилию запомнить, и мало что насквозь тебя не видит, лучше не врать. Тем более военному.

— В Москве есть, на что посмотреть, это правда. И частая ошибка у тех, кто в столице впервые — попытаться увидеть и обойти все и сразу. Получается, как сказал по совсем другому поводу Пирогов, калейдоскоп, в который можно насмотреться до усталости.

От такого начала беседы Раиса повеселела. Хотя бы не сердится! А то такой интересный преподаватель, не хотелось бы в первый же день перед ним оплошать.

— У меня и не получилось, все и сразу, — призналась она. — Даже метро, и то все не разглядела. И мосты через Москва-реку, — и тут же, потому что и интересно было, и хотелось показать, что она не глазеть по сторонам все-таки приехала, спросила, — А ваша следующая лекция когда?

— По расписанию — Огнев улыбнулся, — еще два академических часа сегодня, потом завтра в это же время. Так что, скоро у вас будет время отдохнуть. А беседу о Москве предлагаю продолжить завтра после лекций. Хотите, покажу вам город?

Раиса совсем смутилась. По ее мнению, вчерашняя прогулка заслуживала все-таки порицания, ведь учиться приехала, не ворон считать. Взрослый серьезный человек с пятью годами практики, не студенточка какая! И сразу согласилась. Такого подарка она даже не ждала. “Не решил бы только, что я ему вздумала глазки строить. Серьезный человек, со званием. С войны пришел… Неловко, что приходится голову задирать, когда беседуешь. Рядом с ним я девочкой смотрюсь совсем”, - метались мысли, сумбурные, одна бестолковее другой.

— Очень хочу! Но вы не думайте, что я только головой вертеть приехала. Нас ради этих курсов целый год в Брянске готовили. А город… он такой необыкновенный. Конечно, Москва — столица, она и должна быть самой красивой. Но я никогда не думала, что здесь настолько хорошо.

Раисе хотелось еще добавить, счастливые мол люди, кому повезло здесь жить, но не стала. А то выходит, что она свой родной город не любит, а это совсем не так. Брянск тоже красивый, он зеленый, уютный. Но в сравнении с Москвой — совершенно тихий, домашний. Даже самый центр его со столицей не сравнить.

— Если человек не вертит головой, у него пропадает подвижность шеи. А там и подвижность мозга. Многие великие хирурги занимались и занимаются, и очень неплохо, чем-то немедицинским. Юдин наш Сергей Сергеевич на скрипке играет. Не так, конечно, блестяще, как оперирует — но тоже очень хорошо. А канадец Беттюн — он в Испании переливанием крови занимался — отлично рисовал, и детей рисованию учил. Считайте это, как упражнение для развития пальцев, только для мозга.

— Рисовал? А что с ним стало после Испании?

— Погиб. В Китае, в прошлом году. Порезался при гнойной операции.

Так, беседуя, они шли по коридору к лестнице. Раиса исподволь рассматривала нового знакомого. Жесткий профиль, черные, чуть тронутые сединой волосы. Высокий, Раиса ему едва до плеча дотягивает. Насколько же он старше? Лет на десять, а то и больше. О том, почему человек, только-только ее увидавший, предложил эту прогулку, она особо не задумывалась. Но с таким искренним человеческим интересом не смотрят на барышню, за которой хотят приударить. Ерунда какая! Алексей Петрович чем-то напомнил Раисе преподавателя из брянского фельдшерского техникума. Только тот был специалист по инфекциям, на занятиях рассказывал, как в юности ездил “на чуму”, где чуть не погиб. По счастью недуг, принятый им за смертельную болезнь, оказался на проверку скарлатиной. Тоже не дай бог, но все-таки не чума.

Рассказать бы ему про Андрей Евгеньича, пожалуй, эти двое нашли бы, о чем поговорить. Но техникум далеко, а много болтать Раиса стесняется. Лучше будем молчать и слушать

Когда по коридору прокатился звонок, Раиса не удержалась от разочарованного вздоха. Как жалко! Но ей обещали показать город и само ожидание прогулки прогоняло остатки сна.

Весь следующий день, слушая лекции, Раиса то и дело украдкой косилась в окно, откуда видны были уличные часы на столбе. Ей как никогда хотелось, чтобы поскорее наступил вечер.

Когда занятия окончились, “товарищ профессор”, как и обещал, поджидал ее у крыльца главного корпуса:

— Что же, товарищ Поливанова, не передумали? Вижу, на этот раз у вас получилось выспаться.

В центр города добирались на трамвае. Троллейбусы тоже туда ходили, но двухэтажное чудо, так поразившее ее в первый день, у Алексея Петровича симпатий не вызывало. С его ростом там нельзя стоять иначе, чем согнувшись в три погибели.

В дороге Раиса успела рассказать, откуда приехала, про Брянск и про свой техникум, про Белые Берега.

— В маленьких городах есть своя прелесть. Но практика в местных больницах непростая. Мы с вами по пути несколько сложных случаев вспомнили, но похоже, ни одного, совсем для вас незнакомого, не было. Вот мы и приехали, дальше можно пешком. Но прошу сказать сразу, если устанете. Повторять ваше вчерашнее путешествие думаю, все-таки не стоит.

Что правда, то правда. Если больница одна на район, чего только не привозят! По-хорошему, не пришли Москва разнарядку, Раиса все равно продолжила бы учебу. Иначе трудно. Хотя с самых первых дней заметила, что не всем приехавшим курсы интересны.

— С контингентом, который приезжает в Москву на повышение квалификации, возникают примерно те же проблемы, что у Петра Первого.

Раиса удивленно подняла глаза на собеседника. Ей не сразу понятно было, причем тут царь-плотник, хотя про то, что он университеты открывал, по урокам истории помнила.

— Когда Петру потребовались будущие русские врачи, — начал Алексей Петрович, и голос его снова сделался громким и звучным, как на лекции, — оказалось, что приглашенные немцы знают латынь да немецкий, а русский и учить не хотят, и терминологии еще нет.

На голос начали оборачиваться. Алексей Петрович привычно улыбнулся и снизил тон:

- “Негде взять — потребуй у церкви, там хотя бы латынь знают”, решил Петр. За колокольную медь церковники на него были крепко обижены, а ведь большая часть переплавленных колоколов так пушками и не стала, состав сплава неподходящий. Словом, направили ему пьяниц, буйных, больных да тех, кто любит задавать неудобные вопросы.

Раиса слушала, забыв глядеть по сторонам. И почему на уроках истории о таком не рассказывали? Хотя бы в техникуме, уж там можно бы, все ведь по специальности. Когда учишь то, что тебе потребуется здесь и сейчас, как-то забываешь, что у медицины своя история есть, длинная и интересная. Где бы про это прочитать? Надо обязательно потом спросить. Может в Брянске в библиотеке что найдется.

— Пьяницы спились, буйные разбежались, больные поумирали, а вот из задающих неудобные вопросы и выросла русская хирургия. Так и на курсы едут нередко те, кому у себя заняться нечем, или те, кто хочет за казенный счет по столице погулять. Ну, и те, — Алексей Петрович посмотрел на Раису очень внимательно и улыбнулся, — кто настолько любопытен, что им в районной больнице тесно!

“Как же легко она краснеет, — думал он, — Мало хвалят, к этому она точно не привыкла, начальство строгое, в больнице график тяжелый. Да и слишком любопытных у нас часто не очень-то любят. Хотя ради таких и преподаем. Уже не девочка, а глаза как у подростка. Сколько ни расскажи, все мало!”

Что же — старая Москва перед ними. Ради таких удивленно-восторженных глаз можно ходить хоть до сумерек. Все прошлое, все утекло. А эта прогулка, пожалуй, стоит всей лекции. Нет, не одна она старается. Эта группа подобралась особенно хорошая. Но такого искреннего интереса, пожалуй, больше ни у кого не заметил. Ну вот, она уже улыбается.

От Крымского моста свернули на старинную неширокую улицу, где над окнами домов сонно смотрели вниз львиные морды.

— Вот уголок старой Москвы, сохранился. Жила здесь некогда знать, московское дворянство, купцы. Но не только они. В этом доме, например, жил Денис Давыдов.

— Тот самый? Партизан?

— Именно так. По нашим улицам можно учить историю. Посмотрите, начали мы с вами от петровских реформ, прошли два квартала — и вот перед нами 1812 год. Некоторые здешние дома помнят тот пожар Москвы. Дом Давыдова, например, его пережил.

— Вы, наверное, каждую улицу тут знаете?

— Представьте себе нет, Раиса Ивановна. В Москве я такой же гость, как и вы. Хотя я здесь родился, но не был больше двадцати лет. Только сейчас вернулся. Город переменился необычайно, в первый день, признаться, я даже заблудился.

— Настолько сильно изменилась?

— Да. Уезжал я из одной Москвы, а приехал в совершенно другую. Сейчас она похожа на старый дом после пожара с потопом одновременно, а потом еще капитального ремонта и генеральной уборки. От того, что снесли стену Китай-города, ее остатки мы с вами еще увидим, мне до сих пор грустно, как и любому старожилу. Но чистоту и широкие улицы не могу не приветствовать.

Впрочем, Остоженка, куда они свернули, так и осталась узкой и тихой. Если уж показывать старую Москву, то именно здесь. И душа не так болит, улица-то почти прежняя, с детства памятная, хотя он никак не может привыкнуть называть ее Метростроевской. Цел еще фонарь над дверью писчебумажного магазина с уютным названием “Привет”, хотя самого магазина давно уже нет. Живы переулки и закатное солнце играет на стенах домов и балконных решетках. Все так же глядит с угловой башенки дома на перекрестке, из-под самой крыши, лепная диковинная птица. Как и сорок лет назад глядит. На улицу, на них. А рядом через квартал — чудовищный круглый котлован, похожий на вулканический кратер. При виде него даже у малость привыкшей к московским стройкам Раисы округлились глаза.

— Что же здесь строят?

— Дворец Советов. Читали, наверное?

— Да. Какой огромный будет!

— Верно, — ее спутник от чего-то вздохнул расстроенно.

«Всё поменялось. Да, без сомнения, будет нечто монументальное. Но стоила ли эта стройка того, чтобы ради нее уничтожать памятник героям Отечественной войны 1812 года? Спросить не с кого. Когда вернулся, все уже взорвали. Хотя бы взрыва не застал».

И острых шпилей Воскресенской церкви тоже нет. Там, где стояла она, шумят молодые липы в новом сквере. По этим шпилям он искал когда-то знакомые дома, бредя по непоправимо изменившейся Москве как слепой. Остоженка, Пречистенка — все поменяли свой лик и имена, потерялись старые адреса. Многое, многое в городе уже последние лет пятьдесят ждало, когда его снесут, но так тотально перестраивать — нужно ли? Верно, этим вопросом задавались многие старожилы. Неужели так высока плата за то, что Москва вновь стала столицей?

Его новой знакомой можно в чем-то позавидовать. Для нее Москва — чудеснейшая книга, открытая впервые, она читает ее с самого начала, жадно перелистывая одну страницу за другой. И глаза горят от ощущения новизны и радости познания. Как не у всяких двадцатилетних, честное слово!

Брянск — город маленький. Проездом он в нем был. Показалось: железная дорога огромна, а вот сам город — похож на множество других небольших российских городов, в которые только с революцией вдохнули новую жизнь. Ему еще предстоит расти.

А человек из этой новой жизни смотрит сейчас на древнюю столицу восторженным взглядом первооткрывателя. Для Раисы Москва навсегда останется в памяти вот такой. Не будем же разочаровывать хорошего человека.

— Пойдемте на набережную. Это лучшее место, откуда можно любоваться городом. И не жарко, с реки прохладой веет. Вот еще одно чудо нашего столетия — в Москва-реке можно удить рыбу и купаться, не боясь окраситься во все цвета радуги. В моей юности по берегам каких только фабрик ни стояло, и каждая, не чинясь, лила в воду что-то свое. А теперь — сами взгляните. И вода чистая, и берега Яузы в граните, а ведь эту реку московские газеты некогда называли “язвой на теле города”. Что самое грустное — совершенно справедливо.

Даже Хитровку, и ту одолели — а это было место скверное, воровское. Настоящий город в городе, где постороннему человеку и днем появляться опасно. Но извели бандитов, расчистили грязные дворы, разбили сквер, построили школу…

— Так и надо. А вы где жи… — черт, Раиса, думай, а потом языком мели! — … вете?

В мыслях она ругала себя ругательски за этот вопрос, который чуть не получился невежливым. Если Алексей Петрович из тех семей, где на высшее образование одному из детей отдавали последнее — то тут, в старой Москве, жили его классовые враги. А если он сам из этих мест — то где-то здесь дом, в котором осталось его детство…

— Далеко, на окраине. Даже не скажешь, это еще Москва или уже Подмосковье. Дома комсостава, совсем недавно построены. Не такая причудливая архитектура, но просторно и уютно.

“Не заметил?..” — она осторожно взглянула на собеседника. Вроде нет. Улыбается. Но как-то печально. Не то здесь жили люди, смотревшие на него свысока, не то … Да не будем гадать! Прогулка вышла — лучше всякой лекции. Удивительный человек, кажется, знает решительно все. Везет же его студентам! Раиса от всей души им по-хорошему завидует.

— У любого города, любой страны есть свое лицо. Москва его существенно поменяла. Сейчас оно выглядит почти юным. Столица теперь как молодая девушка со старинной бабушкиной брошью на груди. А уж что понимать под этой брошью, решайте сами — в Кремле вы побывали.

— А Финляндия? — спросила Раиса, радуясь, что разговор ушел от неловкого вопроса. — Вы ведь совсем недавно оттуда. Какая она?

— Как там у Тэффи? "Вся эта полоса России пахнет собакой, крашенной под енота". Финляндия выглядит, как операционный блок из стерильных простыней, а пахнет эфиром. На самом деле — очень красивые места, строгая такая красота, холодная. Цвета неяркие. Воздух в сосновых лесах изумительный. Но смотреть приходилось на бегу.

Вечерело. “Пора по домам, — сказал Алексей Петрович, — Уже смеркается, а надо еще подготовиться к завтрашним лекциям. И вам, и мне”.

Они спустились в метро. Раиса с осторожностью ступила на эскалатор и чуть не потеряла равновесие от удивления — навстречу им по соседней лестнице плыла вверх обнимающаяся парочка. Молодой человек стоял спиной по ходу движения, бережно поддерживая подругу за талию.

— Ой, а они не упадут?

— Нет, конечно! Это же московские студенты, они каждый день в метро, причем по утрам — запросто не просыпаясь едут. Когда перила становятся горизонтальными, это можно рукой почувствовать, и как раз успеть обернуться. А вы так осторожно заходите, сразу видно — недавно в Москве. Но вам тут еще почти три недели, научитесь. Это не анатомия, это гораздо проще!

Следующие недели Раисе стало не до прогулок. Дни проходили строго между институтом, библиотекой и общежитием, куда она возвращалась уже в сумерках. Не дающий лишней минуты промедлить, ход жизни большого города стал привычен. В нем вовсе не было, как казалось поначалу, лишней суеты и пустой спешки, в нем был ритм. Москва жила, повинуясь ходу своих собственных часов, бегущих вдвое быстрее, чем часы любого другого города на земле. Так это теперь виделось.

Раиса научилась спускаться и подниматься по бегущим под ногами ступеням эскалатора, и от мелькающих за окнами вагона сияющих ламп уже не замирало, как в первый раз, сердце. Ни в коем случае, не стала Москва от этого менее хороша, напротив! Вот только изучить ее еще раз так же тщательно, как в первые два дня, уже не было времени.

Единственный раз она снова прошла по центру города, когда искала книжный магазин. Вот тут постигло разочарование: на то, чем Раиса наметила пополнить свою собственную библиотеку, тщательно записывая на лекциях заглавия и авторов, не хватило бы никаких денег. Вздохнув, она остановилась на двух книгах, которые в любом случае пригодятся. Добавила к ним новый “Справочник фельдшера”, не бог весть что, такой у нее и дома есть, но здесь все новые адреса больниц, институтов, аптек. Точно лишним не будет.

По пути к метро она вновь шагала по Метростроевской. Теперь Раиса знала, что до революции эта улица звалась Остоженка, и здешние стены помнят пожар Москвы во время нашествия Наполеона. “Вот бы еще раз так пройти!” Но, хотя лекции Алексей Петрович по-прежнему им читал, просить о второй прогулке она не решилась. “Подумает еще, что глазки ему строю! Серьезный человек, командир… Нет, не годится. Вот если бы сам предложил”. Но видимо, и у “товарища профессора” хватало забот.

Три недели пролетели как один день. Казалось, еще вчера вещи укладывала, слушая вздохи подружек, что вот мол, повезло. А теперь — все. Вручили свидетельства о прохождении курсов, торжественно, в актовом зале. Отметили наиболее отличившихся. Грамот, правда, не дали, ограничились устной благодарностью. Ну да ладно, не за грамоты учимся. Раису тоже отметили, это было приятно.

На торжественную часть все три брянских слушательницы пришли с вещами, три чемоданчика стояли под стульями. Вечером уходил поезд.

— Что же, товарищ Поливанова, доброго пути, — “товарищ профессор” все-таки отыскал ее перед отъездом. Подошел и пожал руку. При всех. Раиса даже покраснела, смутившись. — Мне не часто встречаются такие внимательные ученики. Успехов вам в Брянске, а будете в Москве — приходите в гости в наш институт. Думается, что мы с вами оба здесь не последний раз.

Таких цветов, как здесь, она никогда не видела. Огромные, чуть не с тарелку величиной, белоснежные, словно фарфоровые. И запах, дурманящий и сладкий, плыл вдоль аллей санаторного парка. Юг цвел, бурно, ярко и щедро, как в последний раз. В знойном мареве покачивались кусты, охваченные розовой прозрачной дымкой. Поднимались на клумбах огненно-красные южные розы. Красота, не опишешь!. Вот только жарко.

"Ну и повезло же тебе, Райка! На море едешь…" — провожали ее две недели назад подруги, и опять эти слова Раису сердили, потому что никакого везения тут нет. Если в чем и повезло, так в том, что нынешней зимой жива осталась, не погибла по собственной же бестолковости. Не велик героизм — пробежать с десяток верст на лыжах по легкому морозу, от Белых Берегов до лесного кордона. Худшие опасения не подтвердились, старика лесничего разбил радикулит, в его годы не мудрено. Раиса пробыла при больном два дня, пока тому не полегчало, и засобиралась домой.

И ведь чуял Иван Егорыч, как меняется погода, отговаривал. Нет, куда там, “меня в больнице ждут!” Угодила в такую метель, что к жилью вышла чудом. Не к самому поселку даже, а к станции Белобережской, и то, когда уже понимала, что засыпает на ходу, а это вам любой бывалый человек подтвердит, признак плохой. Уснешь — и с концами, по весне отыщут.

Поход обернулся воспалением легких, которое Раиса, и снова никого она не винила, кроме себя, приняла поначалу за бронхит, и лечилась дома. Говорят же: врачи болеть не умеют. Фельдшеры, видимо, тоже.

Одышка перестала донимать только к апрелю. И начальство, поразмыслив, отправило товарища Поливанову долечиваться в санаторий. В Крым. Вот тебе и все везенье!

Хотя… если судить, что она повидала — так и в самом деле повезло. Год назад первый раз побывала в Москве. А теперь — впервые увидела море. И снова, как в начале тех, памятных курсов, Раиса чуть не до ночи, до ломоты в коленях бродила по новому, неведомому городу, впитывая увиденное, как деревья пьют воду.

Здесь все по-другому, непохожее ни на Брянск, ни на Москву.

Балаклава маленькая. В кружевной листве, насквозь пронизанный солнцем, пахнущий диковинной, непривычной зеленью и близким морем, город казался сном. Так в детстве грезятся диковинные края, из сказок будто! В Москве все куда-то спешат. А Балаклава — расслабленная, курортная, неторопливая и потому добродушная. Тут и незнакомый улыбнется, и разговор со случайным прохожим, спросившим дорогу, вырастает в дружескую беседу.

Море у набережной темно-зеленое, как бутылочное стекло, а на пляжах — прозрачное, хрустальное. Живое, дышащее, оно обнимало теплыми упругими волнами, качало плывущую Раису на огромных ладонях. Пляж у санатория галечный, без обуви не больно погуляешь, но пара туфель всего одна, и жалея их, Раиса привыкла перешагивать с камня на камень, пока не доберется до воды.

Пляж негласно делился на мужскую и женскую половины. Купались же кто как хотел. Соседка по комнате смело заходила в воду в чем мама родила, а после загорала между валунов на казенном вафельном полотенце, особо не смущаясь. Впрочем, не она одна. Здесь это никого не удивляло.

Раиса ей немного завидовала. Тонкая в кости, а сама пышная, настоящая красавица! Такой и впрямь ни к чему себя прятать. Хоть сейчас рисуй — и в картинную галерею, на стену. Только как бы художники не передрались за такую красоту!

Приходили на пляж девушки-гимнастки, наверное, все из одного кружка или секции, потому что купальники на них были пошиты на один фасон. Они появлялись вечером, в четыре часа, юные, подтянутые, смуглые от загара. Плавали быстро и далеко, с силой рассекая воду взмахами рук. Не то что Раиса, саженками. С ними была тренер, женщина ее лет, мускулистая, плотная, с короткой, почти мужской стрижкой. Она мало плавала, больше наблюдала за подопечными с берега и поглядывала на часы. Но играть и дурачиться в полосе прибоя пловцам никогда не мешала. Те хохотали, бегали, брызгались. Как-то построились всемером на берегу в пирамиду, красиво, как на соревнованиях. А затем ухватили девчонку в центре пирамиды за ноги и перевернули вверх тормашками. Она повисела так, а потом ухватила что-то в воде и бросила в соседку. Хохот, визг, пирамида рассыпалась — оказалась, краба на купальник прицепила.

В первые дни, как ни предупреждали в санатории, что с солнцем осторожной надо быть, Раиса здорово обгорела. Никакие призывы “товарищи, соблюдайте режим!”, не могли вытащить с пляжа тех, кто прежде не видел моря и не знал, какое оно бывает.

Огромные валуны поросли роскошными бородами из водорослей, в морской зелени водились крохотные полосатые рыбки. Раиса готова была часами любоваться этим живым аквариумом, сидя в полосе прибоя. Колыхались в волне медузы, похожие на стеклянные блюдца. Мелких, без щупалец, можно было брать в руки, большие, с синей каймой по краю купола здорово обжигали и от них следовало держаться подальше.

Небо оставалось почти безоблачным и ярким, будто вымытым. Вечерами огненное, по утрам — прозрачно-синее. А ночью его засыпало звездами, крупными, как земляника. Нигде прежде Раиса не видела звезд настолько больших и близких. Млечный Путь выглядел мало что не сплошной полосой, мазком белой краски по бархату. Луна выплывала из-за скал тоже огромная, ярко-рыжая, как спелый абрикос.

В конце концов Раиса не удержалась, купила у художника на набережной ночной пейзаж, нарисованный сочными яркими красками на куске фанеры. В рамку вставим, будем дома зимой море вспоминать.

У набережной покачивались лодки, они возили отдыхающих на дальние пляжи, к подножию отвесных скал, поросших можжевельником. Тут же у причалов сидели рыболовы, рядом на мостовой грелись и ожидали свою долю улова разноцветные крымские кошки.

Когда первая неделя отдыха подошла к концу, Раиса снова чувствовала себя бодрой и крепкой и радовалась, что опять может много ходить. Съездила в Севастополь, за день обошла почти весь центр города, от Приморского бульвара и пристани Третьего Интернационала, до узких старинных улочек, идущих под немыслимыми углами то вверх, то вниз.

По центральным улицам катились, позвякивая, трамваи. Дома в городе невысокие красивые, многие с колоннами или угловыми башенками, отчего весь он выглядел, что та затейливая детская игрушка. На окраинах росли неведомые Раисе деревья и цветы, и непременно в каждом дворе — виноград. Лозы увивали старинные каменные ограды, тянулись по кирпичным стенам.

Вечерами стала выбираться в Балаклаву, в городской парк на танцы. Там куда веселее, чем в санатории, народу больше и не патефон заводили, а играл настоящий оркестр. Туда ходила, наверное, половина города. Много было военных, особенно моряков. В первый же вечер Раису закружил в вальсе молодцеватый лейтенант, судя по форме — летчик, да так закружил, что она почувствовала себя детским волчком. Еле на ногах устояла!

— Что, перекрутил вас на виражах? — спросил лейтенант, — Виноват, с нашим братом танцевать трудно. Мы не закруживаемся, привычные!

— В другой раз с вашим братом только танго, — отвечала Раиса.

Но оркестр без перехода заиграл “Рио-Риту”, и ее снова кто-то подхватил. Рядом танцевала забавная пара: милиционер в белой форменной рубашке и девочка лет десяти.

— Ирочка, я уже запыхался. Может, домой?

— Ну, папа… — тянула она. — Ну давай последний раз!

В саду вокруг санатория водилась какая-то живность, и не похоже, что птицы — ночью кто-то карабкался по веткам, шуршали маленькие коготки. Раисе так ни разу не удалось увидеть, кто там водится. Хотя она даже как-то горсть орехов положила на подоконник, в надежде прикормить.

Ее соседка по комнате, та самая, с безупречной фигурой, любительница загорать, уверяла, что это каменная куница. “Не будет хищница ваши орешки, Рая! Это именно куница, я вам как биолог, с ручательством!”

Биолог все-таки переусердствовала с пляжем, обожгла свой красивый нос и проводила дни в тени на террасе, намазав лицо сметаной. “Мы с вами с севера, все равно будем обгорать, как ни осторожничай!”

К концу отдыха обнаружилось досадное: кончились деньги. Все, взятое с собой, Раиса безоглядно потратила. Себе шкатулку с ракушками, подругам подарки, кому — зеркальце в рамке из тех же ракушек, кому — гребешок из можжевельника. Картина еще эта с луной и морем… Словом, когда спохватилась, обнаружила, что у нее осталось где-то рубль с мелочью. Не рассчитала!

Под вечер, уже попрощавшись с санаторием, Раиса шла по набережной с потяжелевшим чемоданчиком, и старалась держаться поближе к воде, чтобы дул ветер с моря, и не доносило от берега запах выпечки и жареной рыбы.

— Сама виновата, — выговаривала она себе. — Растранжирила отпускные, будет тебе чай на вокзале. Не отощаешь, небось!

Ноги гудели от усталости, а правую, похоже, натерла. Ручка чемодана грозила оторваться. В конце-концов, Раиса нашла свободную скамейку и устроилась на ней лицом к морю. Ехать на вокзал было еще рано, и чтобы отвлечься, она начала сочинять, пока про себя, письмо брату в Свердловскую область. Вот кому можно расписать во всех подробностях, какое оно, южное море, и какие неведомы зверушки прячутся в ветках в санаторном парке. Володька ей никогда не скажет “повезло тебе, сестренка!”. И все всегда поймет.

Потом стала прикидывать, кто раньше домой вернется, Раиса на поезде, или карточка, которую ей фотограф обещал выслать на адрес прямо в Белые Берега. Море шумело негромко, убаюкивало. Еще бы есть не хотелось так, было бы совсем хорошо.

— Не может быть! Товарищ Раиса, вы ли это?

Она обернулась. Ну и сюрприз! Кого угодно ожидала встретить в Крыму, но чтобы своего московского знакомца и учителя!. Алексей Петрович ничуть за год не изменился, такой же как в Москве, подтянутый, бодрый, только загорел почти до черноты, видимо, давно здесь.

— Прекрасно выглядите, только, прошу прощения, с загаром переборщили.

Никакого "прекрасно" сама Раиса не видела. Плечи от солнца красные, кончик носа облупился. Волосы растрепались. Где тут взяться красоте? Сейчас бы зеркальце достать, волосы немного пригладить, да лежит далеко. Хотя конечно, слышать такое всегда приятно.

— Немного есть, переборщила. Удивительно, тоже не думала, что здесь вас встречу. По службе или на отдыхе?

Раисе пришло на память прошлое лето, древние улицы, помнящие нашествие Наполеона и еще бог знает чего помнящие. Очень захотелось напомнить Алексею Петровичу об этом, еще раз поблагодарить… Но не решалась. Занятой человек, военный! Наверняка ведь по делу прибыл, раз в форме. Решит еще, что она кокетничает. А такое мнение о себе составить отчаянно не хотелось!

— Вообще по службе, но уже минут пятнадцать как на отдыхе, до нуля часов завтрашнего дня — еще почти пять часов! Задача у меня сейчас “не бей лежачего” — сверка документов по санаториям на случай мобилизации. Два раза в неделю сюда из Севастополя езжу. Вы к нам надолго?

— А я уже от вас, — Раиса кивнула на чемоданчик. — Из санатория выписали утром. К полуночи поезд — и домой.

— Первый раз в Крыму?

— Первый. Никогда не думала, что где-то может быть так красиво… — и Раиса рассказала, почему ее отправили в санаторий, как отдыхала три недели и безумно влюбилась в море и уютный южный город, какой раньше и представить себе не могла. Впечатлений теперь — глубже того моря! На всю зиму хватит.

— Крым прекрасен! Чем больше на него смотрю, тем больше восхищаюсь. А до поезда у вас какие-нибудь планы есть?

Планы у Раисы были самые простые: дать ногам немного отдохнуть и отправиться на вокзал. Заодно каким-то образом убедить себя, что есть не так уж хочется. В конце-концов, никто кроме нее тут не виноват. Да и не привыкать!

— Вроде бы никаких. Вот полюбуюсь еще на море, и на вокзал.

— Составьте мне компанию, я как раз собирался поужинать. Тут рядом!

Раиса смутилась. Рядом — набережная, рестораны с летними верандами и столиками прямо на мостовой. Красиво, но безумно дорого! Она за весь отпуск туда даже заглянуть не решилась, да и зачем, если в санатории на всем готовом? И неловко. Никогда прежде ее в ресторан не приглашали. Но и есть хочется до головокружения.

— Раиса Ивановна, не смущайтесь! Это ни к чему не обязывающее приглашение знакомого и коллеги. Даю слово, там вкуснее, чем в любом санатории!

Кажется, “коллегой” ее в Белых Берегах никогда не называли. Чтобы удостоиться такого от завотделением, надо было как минимум окончить институт. Для начальства она Раиса, иногда Раечка, ну или “товарищ Поливанова”, если сердятся. И Раиса согласилась. Встала, подхватила чемоданчик из-под скамейки, искренне надеясь, что ручка доживет до вокзала и не оторвется.

— Позвольте… — Алексей Петрович перехватил чемодан, секунду посмотрел на ручку и взял его снизу, под мышку. Свободную ладонь галантно протянул Раисе.

Шли по набережной медленно, похоже, он заметил, как аккуратно Раиса ступает. Мелькнула непрошеная мысль: “Ох, не видят меня девчонки! По берегу моря и с таким командиром!” Но эту мысль она тут же прогнала. Хороший человек, поужинать пригласил. Безо всякой задней мысли. Так что, скажи спасибо и не думай всякую ерунду, товарищ Рая, комар тебя забодай!

Белые полотняные зонтики в ресторане покачивал морской ветер. Здесь было свежо и не жарко. Алексей Петрович шутливо приподнял фуражку, здороваясь с деревянным капитаном, сидевшим у входа, и Раиса с изумлением обнаружила, что на середине лба коричневый загар резко кончался, сменяясь белой кожей. Подошла девушка-официантка, в фартучке и крахмальной кружевной косынке.

— Добрый вечер, Тамара! — Алексей Петрович улыбнулся ей, как старой знакомой и та в ответ расцвела улыбкой. — Что из свежего улова порекомендует лучший ресторан Балаклавы?

“Надо же, все его тут знают!” — удивилась Раиса. От нее не укрылось, как заблестели глаза у Тамары-официантки. Не мудрено, такой товарищ не может не нравиться!

— Горбыль лучше всего.

— Тогда порцию горбыля — одну, знаю я ваши масштабы! А какого вина к горбылю?

Тамара задумалась.

- “Солнечная долина” есть.

— Раиса Ивановна, вы же не возражаете, если я тут немного выберу за вас?

Алексей Петрович смотрел с улыбкой и совершенно дружеским взглядом, памятным Раисе по Москве. Оставалось только кивнуть.

— Тогда два бокала. Вы мороженое любите?

Мороженое Раиса любила. Кто же его не любит? Просто пробовать его в таких местах не приходилось. Да что там, бывать-то не приходилось!

Первые пару минут она не знала, куда глаза девать. Женщинам, которых сюда обычно приглашают, она в подметки не годится. На такую глянь — как платье сшито, какие туфли, сразу понятно, как минимум в тресте муж работает, или еще какой начальник! Раиса в сбитых стареньких туфлях, в ситцевом сарафане и с бусами из крашеных ракушек, словом видно, что не ровня. Однако, ну их в самом-то деле!

Минутная неловкость быстро прошла. Бывают на свете люди, рядом с которыми исключительно легко. Редко, но бывают. Кажется, что Алексей Петрович насквозь ее сейчас видит, понимает, отчего Раиса смущается. Понимает и аккуратно молчит. И удивительно — молчать с ним так же легко как и говорить.

Наверное, все дело в глазах! Казалось бы, не может быть у мужчины за сорок, да еще военного, таких молодых темно-голубых глаз. Строгих и одновременно очень теплых. До сих пор была уверена, что не бывает. Ан нет… не все ты, Раиса, в людях понимаешь. Хоть почти тридцать лет на свете живешь и даже замужем побывать успела. Не все!

В салат Раиса ткнула наугад, но то ли повезло, то ли ресторан был действительно лучшим в Балаклаве — салат удался!. Порция рыбы на тарелке от обычной столовской как две, а то и три, и белая мякоть буквально тает во рту.

Вино она пробовала осторожно. Не то, чтобы раньше не приходилось — у подружек на именинах могли выставить домашнее. Но здесь… Непривычно, неловко. А вдруг крепкое? Нет, ничего подобного! Не крепкое, голову не кружит и пьется легко, почти как сок. Только теплее стало. И даже сбитые за день ноги ныть перестали.

— Знаете, я до сих пор вспоминаю Москву, — Раиса решилась продолжить разговор. — Не только, когда пересматриваю конспекты. На работе надо мной посмеивались девчата, с кем ты, Рая, воевать собралась, когда я им рассказала, о чем лекции были. А я город помню! И Москва-реку. Думала, нет места красивее. Пока сюда не приехала.

— Москва по-своему красива. Вообще — каждый город красив по-своему, помните, мы тогда говорили с вами о том, что у городов, как и у людей, свои лица. И подобно людям, кому-то они нравятся, а кому-то не очень. Я знаю тех, кто не мыслит жизни вне Ленинграда, и тех, кому в Ленинграде неуютно. Я в нем был несколько раз, а понял только однажды ночью. Была лекция, потом обсуждали, целый диспут устроили, засиделись… в общем, часа в три ночи нам намекнули, что сторож тоже человек и спать хочет, а мы посторонние. И вот шли мы перед рассветом по городу, и он вдруг передо мной открылся. Не близкий мне город, но красивый… даже не знаю, как что! Он чем-то похож на гравюру петровских времен. Но живую. И в летних сумерках, которые там всю ночь, он становится гравюрой, а не акварелью, как все остальные города. Кажется, сейчас встретишь патруль в бело-зеленых преображенских мундирах, офицер отсалютует протазаном и пойдет дальше…Такая вот она, столица советской хирургии!

В Ленинграде Раиса никогда не была и не знала, доведется ли. Подумала, что с удовольствием показала бы собеседнику Брянск. Да только зачем ему туда приезжать? По службе разве что. А над Десной в зелени парка тоже красиво, хотя и не так как здесь. Там привычно, по-домашнему, но очень хорошо.

— А я о декабристах подумала, когда вы говорили про Ленинград. В нашем драмкружке ставили “Русских женщин”, и я играла Трубецкую, а директор наш — тобольского губернатора, который не пускает ее ехать в Нерчинск. По книгам и кино мне Ленинград представляется городом очень строгим, как часовой на посту. Там зарождались революции, там начиналась вся наша история. И Медный всадник там. А вам он совсем другим увиделся. Надо обязательно будет однажды туда поехать. А то тридцать лет на свете живу — а почти не знаю, где я живу. Так могла бы дальше Брянска и носа не высунуть!

Раиса рассказывала, сама понемногу увлекаясь. Человек, который умеет так видеть, поймет. Если бы Раису послали на работу куда-нибудь за тысячу километров от Брянска, она бы сейчас не раздумывая согласилась.

Из Крыма вернуться домой, на Брянщину, все равно как из лета вывалиться в осень. Июнь выдался холодным и сырым — ходили в пальто. Дожди как зарядили чуть не с конца мая, так и никакого проблеска! А потому в воскресенье Раиса, обычно встававшая рано даже в выходные, провалялась часов до девяти. Дождь, бьющий по подоконнику, убаюкал. Под него всегда хорошо спится. Проснулась, недовольная собой: на огород собиралась, когда еще успеешь! В понедельник опять дежурство во вторую смену поставили, а возиться в земле перед работой она никогда бы не стала. Хочешь — не хочешь, а поднимайся.

За пару часов наскоро прополола грядки, день был холодный и долго возиться в мокрой траве не хотелось. К полудню опять начало накрапывать, и Раиса засобиралась обратно. «Хорошо людям на юге живется. Хотя бы лето у них как лето!».

Посреди поселка, у почты, где на столбе висел репродуктор, почему-то толпился народ. Раиса узнала лесника Колышева, к которому по зиме на лыжах ходила, старую учительницу Полину Прокофьевну, мелькнули еще знакомые лица, вроде бы из их больницы кто-то. Все чего-то ждали. Оказалось, обещали передать какое-то очень важное сообщение.

Первую минуту, когда смолк суровый голос диктора и в сыром воздухе повис над толпой один общий вздох, Раиса стояла, как окаменев. Она в голове не могла уложить, что произошло.

Только что началась война. Нет, утром. Это сообщили только что. Почему так много городов и так далеко от границы? Житомир, Киев… Севастополь! Она как наяву почувствовала под ногами горячую мостовую и вновь увидела бесконечно синее, дышащее море. Севастополь. Всего несколько дней назад она еще была там и шла по набережной.

Когда была война в Испании, в газетах печатали много фотографий разрушенных бомбами городов. Неужели там сейчас тоже — вот так?!

В толпе громко, в голос зарыдала какая-то женщина. Загомонили голоса. Кто-то, перекрикивая остальных, говорил, что надо прямо сейчас идти в военкомат. Этот голос заставил Раису опомниться. Да, надо. И ей тоже, она же медработник, военнообязанная. В конце концов, не зря в сороковом году на курсы ездила! Как знали, что пригодится, раз готовили их. Если так, то сейчас же домой, за документами.

В толпе плакала, успокоиться не могла, жена главного инженера электростанции. Ее старший сын погиб на Финской. Сейчас она цеплялась за младшего, рослого не по годам парня, которому весной исполнилось семнадцать, и повторяла навзрыд: “Не пущу! Никуда не пущу!”

Раиса выбралась из толпы, напиравшей со всех сторон, и поспешила домой. Уже через два квартала она поняла, что задыхается. Оказалось, все это время она не шла, а бежала. Пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Улица была пуста. Из-за рваных сизых облаков выглянуло солнце, заплясало в лужах и сразу стало понятно, что на дворе все-таки лето. Но сердце колотилось где-то в горле и слабели ноги.

Общежитие, где жили работники электростанции и больницы, стояло на самом краю поселка ГРЭС, или БРЭС, как ее называли, Брянской электростанции. Чистенький двухэтажный дом, еще совсем новый. Поднимаясь к себе на второй этаж, Раиса все время ждала, что ее окликнут, спросят, что случилось. Но в коридоре царила сонная тишина.

Ключ не сразу попал в замок, потом долго не хотел поворачиваться. Комната ее была совсем крохотной, как аптечный шкафчик, но этого всегда казалось достаточно. Стол и кровать помещаются, чего же еще нужно? Когда Раиса наконец справилась с замком, под ноги упал почтовый конверт, видимо, сунули в дверь утром. Это оказались те самые фотокарточки из Севастополя. Вот она, Раиса, в своем любимом летнем платье, оно голубое, но на снимке выглядит белым. За спиной море и памятник погибшим кораблям. Два снимка, как и просила. Один себе, другой — брату в Свердловскую область отослать.

Вот тут как холодом обдало! Володька, Володенька, братишка ты мой дорогой… Где ты сейчас? В военкомате? Или в лесничестве у себя, на кордоне, по радио услыхал, что случилось и собираешься в дорогу? Ведь пойдет же, сам пойдет старшина Поливанов, даже если не призовут. Финскую прошел. Родной человек, которому можно все на свете рассказать и он поймет.

Они виделись не чаще раза в год. Обычно в августе брат приезжал в гости. Лесная жизнь была ему милее городской. Такому даже в Белых Берегах, поселке не самом большом, показалось бы слишком людно. Но ближе никого у Раисы не было. Володька был старше ее на три года, и как в детстве, она привыкла, что случись что, можно всегда за него спрятаться, так и сейчас он был единственным, кому можно открыть душу. Они писали друг другу письма, всегда длинные, на нескольких страницах. Ему рассказывала в прошлом году о Москве, и брат, видевший столицу только мельком, слушал с удовольствием.

Раисе вдруг пришло в голову, что брат может приехать сюда, чтобы попрощаться. Уж в такой малости не смогут отказать. Но тут же отмела эту мысль: армия, как брат часто повторял, дело строгое, там приказ важней всего, скажут: иди, и пойдешь, не сколько сможешь, а сколько велено. Если там, на границах творится такое — не до прощаний. И самой ей лучше не мешкать.

Сгоряча Раиса не сразу сумела найти документы. Оказалось, она так и не вынула их из чемоданчика, с которым приехала из Крыма. Вытряхнула оттуда платье, из кармана на крышке — крохотное зеркальце в рамке из ракушек. Не скоро ей теперь все это понадобится.

Раиса села на собственную постель и обхватила голову руками. Как легко было ей тогда, в Крыму, говорить: “Если что — пойду добровольцем”. Красиво сказала, что уж! Очень хотелось, что греха таить, чтобы оно звучало вот так, красиво и правильно, рядом с таким командиром другие слова просто не могли прозвучать. Но в те минуты Раисе и в голову не приходило, что это может стать явью. Бродил какой-то холодок на душе, но не более того. Кто, кто мог знать что случится самое страшное? И так скоро…

И она бросилась собирать вещи лихорадочно, торопливо, словно опаздывала на поезд. Все валилось из рук. Документы взяла, но чуть не позабыла диплом. Тоже ведь надо наверняка. Теплые вещи? Надо ли? В армии и так все выдадут. Или уж запас как говорится карман не тянет?

А на фотокарточке над столом — Раиса и Володька. Красивый вышел снимок. Это когда он с Финской вернулся, повел ее в Брянске к фотографу. Здесь он в форме и с медалью “За отвагу”. Фотограф Раису на стул усадил, брат рядом стоит. Были бы в полный рост, ясно было бы, что Раиса чуть повыше. “Где же ты теперь? На кого лесничество оставил, кто будет обходить за тебя лесные квадраты?” Взять карточку с собой? Потеряется, помнется. Пластинки-то нет, раскололась.

За стеной взвился чей-то звонкий альт и кажется, что-то разбили, тарелку, наверное. Соседушки! Веселые у Раисы соседки, когда не ссорятся. Но если уж закусились, то хоть из дому беги. Светка Прошкина в больнице, в родильном отделении работает, ее младшая сестра Лёля еще в школу ходит. Матери у них нет, Светка за старшую. А Лельке сейчас шестнадцать лет, самый поперечный возраст.

— Что опять посуду бьем? — Раиса выглянула в коридор. Светка, стоя поперек дверей, пыталась вырвать у сестры из рук старый рюкзачок, с которым та ходила в школе в поход. “Не пущу! — твердила она, сжав зубы. — Глянь на нее, Райк! Совсем ума у девки нету, на войну она собралась. А то без тебя там не разберутся!”

— Все равно пойду в военкомат, — упиралась Лёлька, глотая злые слезы. — Я комсомолка!

— Дура ты, а не комсомолка! — рубила сестра, — Вот кому ты там нужна, а? Ни годов, ни ума!

Раиса попробовала внести в семейную свару какую-то ясность. Лёльке, безо всякого сомнения, нечего делать в военкомате. Даже будь она парнем, в шестнадцать лет не воюют, а уроки учат. Хочет быть полезной, пускай в райком комсомола идет, там найдут для нее работу. Пока она толковала про это, у старшей сестры ослабли руки, Лёлька вырвала у нее рюкзак и была такова. Прошкина-старшая чуть с ног не полетела, ввалилась в их комнату и рухнула за стол.

— Видишь какова, Райк?! Вот как с ней быть? Как теперь мы все будем? Вот скажи, тебя же в Москве и военному делу учили, — она сгребла со стола горстью шпильки и на ощупь, без зеркала начала собирать растрепанные волосы в пучок на затылке, пальцы у нее дрожали.

Когда Раиса вернулась в прошлом году из Москвы и рассказывала подругам про то, чему их учили на курсах, те посмеивались: с кем ты здесь-то воевать собралась, Райка? С комарами разве что! Нет, ходили конечно разговоры, ходили. Но кто же знал, как быстро оно обернется! Завотделением, Петра Васильевича, не призовут, пожалуй, он старый уже. И потом, на кого-то больницу оставить надо. А Раиса молодая и права не имеет дома сидеть.

— Что я скажу, Свет, — Раиса встала в дверях, привалившись к косяку. — Лёльку понятное дело никто никуда не возьмет, не брани ты ее. Сейчас комсомол к делу приставит. На курсы медсестер может запишут, если что — ты подскажешь. А я ухожу. Если не призовут, пойду сама.

— С ума сошла! — охнула соседка

— Как раз если буду здесь сидеть, то сойду как пить дать. Сама подумай — врачи нужны. Твоя работа мирная, как говорится, родить нельзя погодить. А я какой год в хирургии. И училась ведь, в самом деле, не зря же, — Раиса говорила и чувствовала, как сама успокаивается, словно надо было все это хоть кому-то высказать вслух. Страх отошел, уступив место важному — делу. — Пусть записывают добровольцем. А ты гляди, Светк, может от брата мне сюда письмо придет. Да и я на Белые Берега писать буду.

Подруга тяжело поднялась со стула и обняла Раису, так крепко, будто та сию минуту уходила, и не куда-нибудь, а прямо в бой. Обняла и уколола неловко шпилькой, которую позабыв, держала в кулаке.

Но из военкомата Раису сходу выставили: “Только баб на войне не доставало!” «В огороде тебе баба! А я медработник!» — возмутилась она. Но военком только рукой махнул.

Следующим утром еще и на работе влетело! Всегда спокойный завотделением Петр Васильевич был сердит необычайно, и Раисе под горячую руку досталось. Оказалось, вчера забрали в армию молодого доктора Юру Ковалева, на которого старик очень рассчитывал. А сегодня еще и его ассистент получил повестку. Они что себе там думают, раз война, так люди болеть перестанут? Аппендицит приказом не отменишь! Но будто мало того, старику и больные добавили хлопот, они упорно требовали выписки, особенно мужчины. Даже те, кому об этом еще месяц думать рано! Тут и Раисе перепало, узнал откуда-то, что ходила в военкомат.

— И ты, Поливанова, туда же! Совсем одного меня тут решили бросить! А я тебе, матушка, так скажу, с твоей стороны это форменное дезертирство, так и знай! Вот уж никак не ожидал! Без тебя там, конечно, не управятся. Тридцать лет прожила — воевать ей захотелось. А в перевязочной я кого оставлю?

Раисе и жалко было старика, и злилась она не меньше. На него, на военкома, ну, больше всего, конечно, на немцев, из-за которых все это случилось! Но решение было принято, и как ни кипятился старый хирург, отговаривать Раису уже поздно. Завтра же она поедет Брянск, в тамошний военкомат, а лучше сразу в райком партии. С утра и отправится. Как раз опять у нее вторая смена, успеет вернуться.

В райкоме ей сказали коротко: ждите. Понадобитесь — вызовут. Вернувшись домой, Раиса нашла в двери повестку. Вот и понадобилась…

Через неделю она была очень далеко и от Брянска, и от прежней мирной жизни. Хотя насколько далеко осталась та жизнь, Раиса еще не знала.

Как-то непонятно начиналась война для Раисы. Ей и еще двум десяткам женщин выдали форму, снаряжение и три дня учили основам строевой подготовки. Старшина-сверхсрочник, руководивший ими, все ворчал, что за грехи его списали в курятник, второй, его помощник, был с ним полностью согласен.

Потом все завертелось, как в калейдоскопе. Подняли до рассвета, торопливо и совершенно не торжественно привели к присяге и рассовали по эшелонам.

Следующие два — или три дня (Раиса так и не вспомнила потом, сколько их было точно, может, и все пять) стали ожившим кошмаром из детства. Набитый вагон, толкотня, стремительный забег на станции за кипятком — успеть, пока поезд не тронулся, внезапные остановки в поле, крики “Воздух!”, и нужно разбегаться от вагонов. Ехали непонятно куда, вроде как в сторону Умани. Не вязалось это с предписанием, которое с армейской четкостью называло и армию, и дивизию, и медсанбат, в котором Раисе предстояло служить.

Наконец, кошмар закончился и в мутных предрассветных сумерках, не зажигая огней — светомаскировка — началась разгрузка. Раиса совершенно потерялась в массе суетящихся одинаково одетых людей, сунулась к кому-то с вопросами:

— Извините….

“Ой, кажется, не так. По должности нужно. Два прямоугольника на петлице… Помощник командира полка, что ли? Лет пять не повторяла…”

Додумать не дали:

— Не “извините”, а “здравствуйте, товарищ майор, разрешите обратиться”! Почему без снаряжения? Где петлицы? Только мобилизованная? Обращайтесь.

Из снаряжения, действительно, у был только почти пустой вещмешок да стеклянная фляга, которую Раиса ужасно боялась разбить.

Выслушав сбивчивый рассказ, майор махнул рукой куда-то в серую полумглу и быстрым шагом ушел по своим майорским делам, тревожно прислушиваясь к канонаде. Бухало, действительно, вроде как со всех сторон.

По указанному направлению обнаружилась палатка с табличкой “Дивизионная канцелярия”, куда Раиса сдала пакет с документами. Пожилой усатый дядька начал объяснять, куда подойти за оружием, снаряжением и новой гимнастеркой (Раиса так и не поняла, зачем ей менять свою, новенькую, ни разу еще не стиранную даже), но тут снаружи на несколько голосов закричали: “Медсанбат, по машинам!”, дядька крикнул: “Потом, все потом, отстанешь — под трибунал пойдешь!”

Раиса опрометью бросилась на крики. Пометавшись между машинами, она чуть не сбила с ног похожего на воробья парнишку с длинной шеей и торчащими ушами. На петлицах у него, кроме непонятного прямоугольника (“Командир батальона? Начальник медсанбата, что ли? Такой молодой”), была знакомая и понятная змея на чаше. И Раиса обрадовалась ему как родному.

— Медицина?

— Вы хоть представьтесь, боец! — ответил парнишка неожиданно спокойным, уверенным и даже требовательным взрослым голосом.

— Я не боец, я фельдшер!

— Фамилия как?

— Поливанова!

— Значит, военфельдшер Поливанова, — слово “военфельдшер” он выделил голосом, давая понять, что она больше не штатская, — Давайте в кузов! И на первом же привале пришейте петлицы.

И Раиса полезла в кузов полуторки, получив хоть какое-то место в новой жизни.

Место получилось тряским. Понять, куда едут, не получалось совсем, Раиса ощущала себя чем-то средним между посылкой на почте и курицей в клетке, едущей на рынок. Второе сравнение очень не нравилось.

Из кузова, закрытого тентом, было видно, главным образом, пыль да кабину следующей машины. На дне кузова лежали носилки и несколько санитарных сумок. В одну из них Раиса тут же заглянула, оценила содержимое. Небогато, но самое необходимое есть: индивидуальные пакеты, жгуты, сетчатые шины, йод, косынки, нож с кривым клинком для срезания одежды. Нож был совсем новым, еще в солидоле, а тонкая бумага, в которую завернуты шины, даже не надорвана, все прямо со склада.

Выскакивать из машины по команде “Воздух” пришлось трижды, но, видать, у немцев были какие-то цели поинтереснее — их ни разу не бомбили. Вражеские самолеты, надсадно гудя, тройками, девятками, а то и “все небо черное — не сосчитать”, шли над головами куда-то дальше, на восток. И только горькое недоумение терзало душу: почему в небе нет ни одного нашего истребителя?

К полудню как будто куда-то приехали — остановились, слышно было, как впереди шумно спорили несколько голосов, но слов не разобрать. Канонада, по сравнению с утром, вроде приблизилась, но опять доносилась со всех сторон. В машину погрузили одного лежачего раненого, шестерых сидячих, и с ними перепуганную девушку в форме. Волосы растрепаны, гимнастерка вся в земле и двух пуговиц у ворота не хватает.

Девушку звали Валей. На петлицах у нее были вроде те же знакомые змеи, но оказалось, она из ветеринарной части. Куда девалась та часть и почему она сама здесь, Валя объяснить не могла. Раиса вообще мало что сумела узнать от нее, кроме имени и того, что нынче утром она попала под бомбежку. Валя рассказывала, дрожа и заикаясь. Как налетели с утра "эти… с сиренами", как понесли испуганные лошади… Дальше Валя не помнила, кажется ее слегка засыпало землей, но нашли, откопали и подсадили на полуторку. Хотя она цела, "чесс-с-с-слово, ни царапины!", только на левое ухо оглохла.

“Наверно, куда-нибудь начальство ее пристроит, — думала Раиса, слушая сбивчивый рассказ Вали, которая все повторяла, как “у-утром налетели”. — Нам-то эта красавица зачем? Человек, он все-таки не лошадь”.

В дороге Валя пыталась как-то помогать, но скоро стало ясно, что толку от нее шиш да маленько: и повязку толком наложить не умеет, и руки ходят ходуном. “И как таких малохольных в армию-то берут? Хотя, верно, сейчас туда всех берут.”

Колонна внезапно развернулась и поехала обратно. Это Раисе категорически не понравилось — от хорошей жизни взад-вперед не мотаются.

Свою пулю, говорят, не услышишь. Вот и колонна своё не услышала — команду “Воздух!” не подали. В уши ввинтился пронзительный свист, а затем и впереди, и позади ударило так оглушительно и страшно, что, Раисе показалось, что из нее дух выбило одним звуком.

Уши наполнились противным звоном, в голове шумело. Все разворачивалось перед глазами медленно, как в дурном сне. Шедшая следом машина завалилась в кювет, из открывшейся двери выскочил водитель, тут же споткнулся и упал на дорогу, раскинув руки. А их полуторка, кренясь так, что раненые, беззвучно крича, попадали с лавок, а саму Раису прокатило по тенту мало что не до крыши, понеслась вперед, прыгая на ухабах. Криво, косо, как взбесившаяся лошадь, о по обочине, почти без дороги, мимо огромного костра, в котором угадывалась разбитая “эмка”. Наконец машина круто свернула с дороги, царапая днищем бурьян, дотянула до опушки леса и там встала.

Едва Раиса с Валей успели устроить раненых и понять, что все вроде бы целы, как к заднему борту подбежал водитель, бледный, засыпанный блестками битого стекла, с окровавленными руками. Сквозь медленно рассеивающийся звон прозвучало страшнее свиста бомб: “Врача ранило! Плох, смотреть страшно!”

Раиса сиганула вниз, ударилась пятками и щелкнула зубами. За ней, откинув борт, полезла Валя, неуклюже таща сложенные носилки.

Раненый военврач сидел около машины, спиной к колесу. Бледный до синевы, дышал с трудом и взгляд его был страшен — тоскливый и направленный в бесконечную даль, туда, где верующие видят кто рай, кто ад, кто еще чего.

— Сейчас, сейчас! — захлопотала Раиса.

Все шло не слава богу, и нож в мерзком на вкус солидоле пришлось открывать зубами, и руки скользили, и заводская заточка оказалась “едва острее валенка”.

Наконец, где разрезать, где разорвать гимнастерку на раненом получилось.

— Потерпите, сейчас перевяжем, все будет хорошо!

Она говорила как с любым больным, успокаивающим ласковым шепотом. И сама не верила привычной своей скороговорке: настолько плохо он выглядел. Рана показалась совсем небольшой, так, царапина на груди, кровит совсем немного. А вот состояние раненого пугало. Казалось, он почти не может дышать, губы посинели, враз ввалились глаза. Что с ним? Контузия? Раиса понятия не имела, как та должна выглядеть. Пневмоторакс? Не похож, его-то она знает, ножевые им привозили, тогда кровь пенилась бы вокруг раны, а тут все чисто. Все равно, герметичную повязку, с клеенкой от индпакета и скорее везти дальше!

— Сейчас перевяжу, легче станет, товарищ доктор!

— Военврач… третьего… ранга… — проговорил раненый с видимым трудом.

“Хотя б понимает! Да хоть чертом в ступе назовись, только не помирай!”

— Все в порядке, товарищ военврач третьего ранга, — устроив подушечку индпакета на ране, Раиса пыталась вспомнить что-нибудь успокаивающее. — Рана… с малой зоной повреждения.

Раненый сердито дернул бровью:

— Тампонада… сердца… безнадежен… уничтожайте… документы… уходите… Поливанова… за… старшего…

Похоже, только на необходимости передать командование военврач третьего ранга и держался, потому что сразу обмяк, глаза помутнели. Раиса, прижав пальцы к его шее, беспомощно чувствовала, как пульс бьется все быстрее и слабее. Через несколько минут и эти слабые удары прекратились. Молодое, еще мальчишеское лицо медленно, от корней волос, от царапины от бритья на острой скуле, залила спокойная ровная желтизна.

“Вот значит, что ты такое — огнестрельная рана. С виду царапина, а на самом деле — смерть. И впрямь, куда опаснее, чем выглядишь”, - вспомнила Раиса обучение в Москве. Не последний раз она такое видит. Не раз еще придется. Эх, зачем конспекты оставила дома?..

Она закрыла умершему глаза и медленно выпрямилась. За спиной чуть слышно всхлипнула Валя. Раиса оглянулась — та стояла, прижав кулаки к щекам и мелко дрожала. Расстегнутая санитарная сумка на плече съехала на бок.

Перестрелка их всех и спасла: выстрелы услыхала отступавшая часть. Было в ней вместе с командиром двадцать штыков. То есть, двадцать человек. Раиса впервые слышала, чтобы в жизни, не в кино, говорили так, считая людей как оружие, которое можно пустить в ход. Рота. И На полный взвод не тянула та рота…

Оказалось, что на рассвете, пока Раиса с Валей и ранеными прятались в лесу, по дороге, что вела к соседнему городу прорвались немцы. Так что они теперь в этом лесу попали в мешок и надо из него выходить, проселками и перелесками.

У командира кубиков по три. Он — старший лейтенант, это Раиса запомнила. Его голос она услыхала, когда в овраг скатилась. Тогда ей выбраться помогли, спросили, не ранило ли. Раиса попыталась доложить как положено, вроде даже голос не дрожал.

— Где ваша машина, товарищ военфельдшер, ведите, показывайте! Только руку-то уберите со спуска, приберите наган! И не забудьте вычистить, у вас земля в ствол набилась. Все в порядке! Эти немцы уже отвоевались.

Страха не было. Оказалось, что там, у полуторки, действительно сообразили в чем дело, залегли и оружие держали наготове. Даже Валя была с винтовкой и выглядела бодрее, чем раньше. Правда, при виде Раисы, попробовала разреветься и бросилась ее обнимать, но та решила, что сейчас лучше держаться строго и бедолаге распускаться не давать.

— Товарищ Земцова, давай тише! Реветь отставить!

Все-таки какой-никакой, а командир, хотя бы и над одним бойцом. Ну, не то, чтобы бойцом…

Отряд до сих пор пешком пешком шел, но нашелся боец, что умел управляться с машиной. Он проверил мотор и сказал, что водитель обманул: бензина не то, чтобы много, но и не на донышке. Значит и впрямь в бега подался! Об этом тоже наверняка следовало доложить потом, по прибытии, но Раиса не знала, как звали водителя, даже звания его не смогла назвать, в них она вообще почти ничего не понимала, кроме того, что один треугольник — это младший сержант, а у младшего лейтенанта в петлицах по кубику.

Из мотоциклов перелили бензин в бак полуторки. Небогатая добыча, но все-таки.

Собрав старшину и сержанта из своей роты, и Раису как старшего по званию медика, старший лейтенант устроил короткий военный совет.

Перво-наперво надо было решить, как идти, днем или ночью. Днем плохо — черт его знает, на кого выйдем. Ночью тоже — черт его знает, кто на нас выскочит. Решили рискнуть — набиться всей ротой в полуторку, как сельди в бочку, и ехать, не большаками, понятно, околицами.

Получилось. Почти. Через два часа мотор зачихал и заглох. Тот боец, что сидел за рулем, нашел под сиденьем инструменты и нацелился уже разбираться, но командир его одернул. Нету на ремонт дня, и часа нету. Вывести из строя, сделать для неходячих носилки из подручного материала, дойти до хоть какого укрытия и ждать все-таки ночи. То и дело был слышен стрекот немецких мотоциклов, пока они чесали большаки да деревни, но ясно было, что и до проселков вот-вот дойдет очередь.

Водитель, матерясь под нос, повозился под капотом, стукнул пару раз прикладом, резанул боковины шин ножом и отрапортовал с мрачным удовлетворением — “Готово, та-арищ старший лейтенант! Никуда уже не поедет”.

Дальше пошли пешком, раненых несли на носилках. Двое, кто мог худо-бедно держаться на ногах, шли, опираясь на товарищей.

Дела раненых были совсем плохи, Раисе это очень скоро стало ясно. Нужен врач, инструменты… А где возьмешь? К вечеру затяжелел младший лейтенант. Лицо заострилось, жаловался, что ногу дергает и жжет. Раиса старалась ободрить его как могла, а сама понимала, что утешить-то нечем, воспаление пошло, и опять подумала, что им нужно попасть к своим как можно скорее. Желательно, к вечеру. Вчерашнему.

Нашли овражек, устроили привал, до сумерек дремали, выставив часовых. Раиса подошла к командиру их маленького отряда: “Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться! Когда мы к своим придем?”

Но товарищ старший лейтенант ничего точно сказать не мог, кроме того, что идти надо и по-другому никак. Отряд должен двигаться организованно, по возможности, быстро, ничего иного сейчас сделать нельзя.

— Врач нужен! Хирург! И операционная! — у Раисы голос сорвался от отчаянья.

— Нужен, кто спорит? Только где я это все сейчас возьму, товарищ Поливанова? Моя задача — вывести вас всех в расположение наших частей. Как командир, я делаю для этого все возможное. И вы, как медработник, тоже делайте то, что считаете возможным. Все, разговор окончен. Идите и приведите оружие в порядок!

Полагалось ответить “есть!” и идти. Но Раиса стреляла из нагана первый раз в жизни. И знать не знала, как его полагается чистить.

Однако, приказ есть приказ. Она села у чахлого костерка — кто-то очень аккуратно его развел, дыма и следа нет, с трех шагов не поймешь, что здесь горит, а угли жаркие. Вытащила наган из кобуры, уловила слабый запах пороховой гари. И вот тут холод пробежал по спине, проснулся запоздалый страх. Днем, когда ее действительно могли убить, его отчего-то не было и близко. А сейчас, словно закрывая солнце, вылез страх, стиснул ледяными пальцами горло. Раиса обхватила руками колени, съежилась, пытаясь унять дрожь. Не будь этого отряда, лучше и не думать тогда, что бы с нею было. Повезло бы, если б застрелили сразу. По краешку прошла, по самому краю того, что страшней смерти — плена и издевательств. Что могут немцы натворить, она уже знала. Не видела сама, слышала от отступавших. Но и этого хватало, чтобы мутило от тяжелого, тошного ужаса. “А ну цыц! — велела она себе. — Нашла время трястись!” Раиса даже за руку себя ущипнула. Как будто немного отпустило. Не ушел страх, затаился, но хотя бы в голове прояснилось. Приказ есть, значит будем исполнять.

Раиса взвесила в руке оружие. Небольшая, в сущности, штука, только тяжелая. Но из нее — убивают. Убила она утром того немца у мотоцикла, или только подстрелила, а управились с ним после? Кто теперь разберет! Только вот как же наган чистят? Чем бы его оттереть? Тряпку какую раздобыть или что? Раиса попробовала хотя бы отчистить оружие от налипшей земли. Наверное, надо его разобрать… Как это с винтовкой делать, она знает. Ну, затвор вынимать умеет, разбирать его в тире не позволяли. А вот с наганом как?

— Что же ты с ним, девонька, делаешь? — немолодой уже старшина с рыжими усами подсел к костерку. — Это же все-таки оружие, а не картофелина, чтобы так с ним…

Он спокойно, не торопясь, расстелил у костра плащ-палатку.

— Дай-ка. Вот, погляди, ничего тут хитрого. Только новехонький он у тебя, тугой.

Старшина откинул какой-то крючок у барабана и патроны и гильзы посыпались на новенькую плащ-палатку. Оказывается, шомпол у нагана закреплен под стволом. Не забыть бы!

— Ты, милая, спуск не дотягивала. Гляди, у тебя стреляные и нестреляные вперемешку.

“Вот оно что! А я-то думала, патроны кончились, — сообразила Раиса. — Так, значит разрядить его совсем нетрудно. Наверное, заряжают так же. Вот где только патроны раздобыть? У меня всего два осталось. ”Но узнать про патроны и про то, как же все-таки оружие чистят, Раиса не успела. Прибежала Валя и позвала к раненым. Лейтенанту совсем плохо, тому, у которого нога в шине Дитерихса.

Морфий еще оставался… Но мало. Две ампулы — на всех. Считай — нету. А сколько добираться до своих, даже командир не знает. “Делайте, что считаете возможным, товарищ военфельдшер!” Легко сказать! Возможного, сколько ни бейся, Раиса совсем ничего не видела. Тут не она нужна, а врач! Хирург, с инструментами. Был, да не уберегли… А составом из полутора фельдшеров (Валю справедливо можно разве что за половину считать) тут ничегошеньки не сделаешь! Разве что, накормить, повязку поправить (сменить ее в такой антисанитарной обстановке Раиса решилась бы только в самом крайнем случае) — и все.

Помочь было нечем. Теперь окончательно стало ясно: лейтенант умирает. Даже если они через сутки доберутся каким-то чудом до госпиталя, его едва ли смогут спасти. Гангрена. Температура, похоже, под сорок, пульс плох. В карточке — “слепое ранение верхней трети бедра с переломом кости”. Странно, должны были написать, какой именно. Или так положено, чтобы лишней канцелярии не разводить? И пометка о срочной эвакуации. А где она, срочная? Где хоть кто-нибудь, кто может помочь?!

В сумерках поднялись и шли до рассвета. Раиса даже не пыталась представить, сколько километров они так отмахали. К тому времени, как скомандовали привал, она едва переставляла ноги. На каждой — словно по утюгу привязано. От усталости и голода кружилась голова. Продуктов у отряда почти не осталось. Что было, отдали раненым. Здоровые держались на упрямстве. Из довольствия — одни сухари. Свой Раиса приберегла, и откусывала по кусочку. Она помнила, что значит голодать, но сейчас, после тяжкого перехода, шатало. Впрочем, и бойцы, она заметила, вымотались. Только командир держался. Пока не обошел весь свой отряд, лично проверив всех часовых, даже не присел.

Валю Раиса отправила отдыхать. После такого перехода она еле на ногах держалась. “Сменишь меня через два часа, иди”.

Лейтенант посерел с лица, глаза запали. Он больше не жаловался на боль, даже есть не просил, говорил, что не хочется. Только пить. Расположение духа при этом, сохранял спокойное, даже непонятно бодрое. Раиса подумала сперва, что перед ними старается держаться, командир все-таки!

— Умаялись с непривычки, товарищ военфельдшер? — лейтенант улыбнулся, но серые глаза смотрели устало и тускло. — Понимаю, тяжко приходится. Но ничего, повоюем еще! Нам недолго уж пробираться осталось. Не может быть, чтобы враг далеко вперед сунулся! Он от тылов своих отрываться не будет, иначе сразу нос прищемят. Глядишь, завтра уже дома будем!

Это “дома” звучало сейчас в устах военного человека так нелепо и странно. Раиса вспомнила хмурое лицо их командира. Вспомнила, как совещался он в сумерках с двумя другими бойцами, видимо теми, кому больше всех доверял. И про себя прикидывала, что скитаться им хорошо, если неделю. А тогда дело плохо. Не просто плохо, а считай безнадежно!

— Будем, конечно, — проговорила она, стараясь казаться бодрой. — Вы как себя чувствуете?

— Сейчас получше вроде, вы не волнуйтесь! Уже не больно, вчера еще дергало, спасу нет, а сейчас вроде отпустило. Будь какой-никакой костыль, пожалуй, что попробовал бы идти. Неловко, что все я на вас еду.

“Господи, да что он говорит?! — ужаснулась Раиса. — Какое там идти, как? Глаза трезвые, а речи, будто стакан хватанул! Даже под морфием такого не бывает.” И тут же сама вспомнила и поняла, что все это значит: интоксикация. Раненый насмерть отравлен инфекцией, и мозг, вместо того, чтобы бить тревогу, отказался от борьбы и перестал реагировать на боль…

— Говорите, лучше, а что же не ели ничего? Дайте-ка руку.

Она попробовала подсчитать пульс. Жилка забилась под пальцами часто и неровно, зыбкая тревожная нить, пережать ее совсем легко. Дрожит нитка, вот-вот оборвется. Вместе с жизнью.

Умирающие от сепсиса сохраняют ясное сознание до самого конца. Лейтенант утешал Раису, говорил, что завтра днем, крайний срок — к вечеру, они должны выйти к своим. Он помнит эти места, может ходить здесь хоть без карты. Все будет в порядке! Быть не может, чтобы Красная Армия не остановила врага. Немцев выгонят еще до зимы, в этом он полностью уверен.

Его измученные товарищи спали. Свернувшись под чьей-то плащ-палаткой дремала Валя.

— Звать-то вас как? — спросил вдруг лейтенант. — А то все по званию, да по званию…

— Раиса.

— Рая… Хорошее имя, теплое. Что, товарищ Рая, отгулял я? Нет, вы не думайте, я все понял уже.

— Да что вы такое говорите! — Раиса заученно повторяла обнадеживающие, уже пустые совершенно слова. — Нам только бы до своих добраться, а там госпиталь, врачи. Вы молодой, сердце здоровое….

— Не надо, Рая. “Все будет хорошо” не говорят с таким лицом. Вы меня уже схоронили, но как врач, о том молчите. Это тоже правильно. Ну…только не плачьте, договорились? Я ведь знаю, что вы хотели на себя немцев отвлечь, тогда, утром. Вы настоящий боец, товарищ Рая! Это я как командир вам скажу.

— Да какой из меня боец? Стрелять не умею, оружие сама вычистить не умею. Мой фронт-то вот он, вы… И пожалуйста, не думайте, у меня не из-за вас такое лицо. Просто выдохлась. Кажется, за все мирное время столько не ходила. А вы поправитесь!

— Ну, если специалист говорит, — на осунувшемся лице снова дрогнула улыбка. — Значит, выживу… Пить только хочется…

— Сейчас-сейчас, я принесу…

Еще до дневки набрели на малинник, ягод толком не было, но лист собрали и теперь заварили вместо чая. Раиса отошла к котелку, набрала кружку. А вернувшись поняла, что нести чай уже некому. И второму человеку на этой войне она закрыла глаза. Второму всего за несколько дней.

“Не последний… Господи, сколько же вас таких будет?!”

Чуть вздрогнули ветки. Подошел старшина, что помогал ей с пистолетом. Спросил тихо: “Отмучился?”

И первый раз после всех бомбежек и скитаний, после перестрелки, Раиса тихо заплакала, скорчившись под сосной, между спящими и мертвым. Старшина сидел рядом, гладил ее по голове, шептал тихо: “Поплачь, милая, поплачь. Слезы сердце жгут, коли их в себе копить. Завтра не до слез будет, а сейчас — можно.”

Но слезы не приносили облегчения. Только холодно было, будто не августовская ночь стояла, а ноябрьская, сырая, пронизывающая до самых костей.

— Отпустило хоть малость? — старшина жесткими, загрубелыми руками попробовал утереть ей глаза, — Тяжко, девонька, тяжко, но что поделать. Идти надо. Наган твой я давеча зарядил, в кобуре у тебя еще патроны оставались. Только уж будешь стрелять, взводи сперва. Тугой он, не по твоей руке.

Разговор об оружиb, о возможности боя заставил собраться с силами.

Но следующие дни для Раисы слились в непрекращающийся кошмар. Вернее, скорее ночи, чем дни — шли ночами. Все вертелось, как в колесе — кипяток со скудной порцией сухарей, стонущие от боли раненые на носилках, которым нечем помочь — морфия в сумке Данилова хватило на один день, и могилы… Сепсис сжигал одного за другим, а в санитарной сумке оставались только совсем бесполезные сейчас вещи — проволочная шина, ватные шарики, йодные карандаши, сода… Операционная нужна. Хирург нужен. Но нету! Стиснуть зубы и тащить. Стискивать зубы и рыть могилы. Без звезды, без холмика, даже без привязки к местности. Вскоре схоронили уже четвертого раненого, днем он метался и умолял застрелить его, а в пути затих и даже не сразу поняли, что перестал дышать.

В какую-то ночь Раиса вдруг поняла, что вся война ей приснилась, а на самом деле она попросту заснула на дежурстве в Белых Берегах. Вот сейчас ей влетит от завотделением, ох как влетит! Но этой нахлобучке Раиса даже обрадовалась, главное ведь, что она дома, и нет ничего, ни войны, ни леса. И успев обрадоваться — проснулась.

На крохотном костерке кто-то из бойцов кипятил воду, старшина в последних лучах закатного света придирчиво оглядывал свою винтовку и подкручивал усы… Все-таки сном была больница — двух месяцев не прошло, а то, довоенное, как дымкой подернулось.

На какую-то очередную ночь к ворчащей по всему горизонту канонаде добавились звуки винтовок и пулеметов. И осознание того, что фронт совсем рядом, внезапно успокоило ее. Теперь этот кошмар так или иначе должен был закончиться. Они выйдут к своим или погибнут. Но лучше уж смерть, чем весь этот ад без конца!.

Командир группы удивил всех, достав из своего вещмешка пять банок тушенки, пачку махорки, чай и даже банку сгущенного молока. “Идем на прорыв. Все должны быть сытыми и полными сил”, - сказал он. Ели не торопясь, курили в кулак. Проверяли оружие. Делили поровну немногочисленные патроны. Две гранаты отдали замыкающим, остальные — передовой группе. Потом командир вздохнул глубоко, словно войдя по грудь в холодную воду, и сказал — “Пошли”.

И пошли. Побежали. Раиса тащила носилки и понимала, что пулям кланяться ей нельзя — впрочем, командир всех предупредил, спасение — в скорости. А потом из грохочущей темноты прилетело невидимое и ударило по ноге. Горячее потекло по юбке, захлюпало липко в сапоге.

Боли не было, но такое случается, Раиса помнила. Нога онемела и все норовила подломиться, но упасть — это хуже, чем два раза умереть. И она в плен, и раненый.

Плен. Это она поторопилась, думая, что все кончится. Нет, не падать, любой ценой не падать!

Нога отказала, когда они уже спрыгнули в окоп, и кругом радостно кричали по-русски. “Свои! Прорвались, живые. Товарищи, все целы?”

— Кажется, нога… зацепило. Не могу идти, — Раисе плохо давались слова. Накатила страшная слабость, будто даже земля под ней качнулась. “От потери крови, — подумала она отрешенно. — Натекло-то чуть не полсапога”.

Тут же, как будто ждал — да нет, наверняка ждал — появился санинструктор. Лица его Раиса не запомнила, только петлицы, на них были красные эмалевые треугольники и металлические желтые накладки на углы. Даже в неровном свете фонарика было понятно, что и знаки различия у него эдак щегольски потертые, и форма сидит, как влитая — кадровый!

— Давай посмотрю, девонька. Если с носилками вышла, значит, кость цела, а мясо нарастет, — он быстрыми чуткими пальцами ощупал ногу, Раиса успела удивиться, что ей все еще не больно и тут увидела, что тот улыбается.

— Э, да у тебя тут совсем другой диагноз! Не тебя ранило, а флягу твою насмерть убило. Вот гады, целую флягу чая угробили! Нет им прощенья, чтоб они передохли в скором времени! С нашей помощью. Повезло тебе, все осколки в чехле остались, тебе поди камнем прилетело, или совсем уж пулей на излете. Эти стеклянные осколки — такая гадость, их ни глазом не увидишь, ни на рентгене.

От этого “повезло” Раисой овладел нервный смех. Никогда не думала, что услышит это еще раз в таких обстоятельствах.

— А почему же у меня нога-то отказала? — спросила она, пытаясь спрятать неуместную, как считала, улыбку.

— С переляку. С каждым может случиться. А вот что ты упасть себе не дала, пока раненого не вытащила — это верный подход. Большевистский. Испугаться каждый может, а пересилить испуг — не каждый.

В перемазанной чаем со сгущенкой юбке идти было стыдно, даже в темноте. Но ничего не поделаешь, приводить себя в порядок и негде, и некогда. Раиса догнала своих уже в батальонном тылу, где группа пересчитывалась. Оказалось, вышли не все.

— Егоров с тобой рядом шел! Что значит — “Упал и все?” Он, может, сейчас на поле лежит, ждет, кто первый найдет! Ты товарища бросил, понимаешь?! Ты у меня сейчас пойдешь его искать! Без него вернешься — расстреляю!

Господи, как же оно так…

— Не кричи, товарищ старший лейтенант, — негромко, но удивительно весомо перебил командира рыжеусый старшина, тот самый, что чистил ее наган, — Видел я, как он падал. Три пули в грудь, навылет. При такой ране ему минута оставалась, не больше. Перевязать бы — и то не успели.

— Ты ж в передовой группе шел. Как ты это мог видеть?

— А я немца убитого обшаривал. Вот, документы забрал и автомат. И две гранаты. Потому и отстал.

На несколько секунд повисла мертвая тишина. Кто где был в ночной сшибке, и кто как действовал — каждый знал только сам. Поверил старший лейтенант старшине, или не поверил, понять было нельзя.

— Ладно, — сказал, наконец, командир, — Считаем — прощен. Двое убитых, один раненый — почитай, чудом выскочили. Ну, теперь на проверку — и снова на фронт.

Оказалось, что проверка, это совсем не быстро, если документов нет. Раиса проходила ее чуть не последней и кажется, чем-то уполномоченному особого отдела не понравилась. Потому что расспрашивал он ее дотошно, о каждой мелочи по два раза. Даже поинтересовался, где она жила в Белых Берегах и на какой улице там стоит больница. В другое время Раиса, наверное, рассердилась бы: “Вы что, товарищ, за шпионку меня принимаете?!” Но после перехода, после истории с фляжкой ей почти не пришлось отдыхать и спать хотелось отчаянно. Так что на то, чтобы сердиться, просто не было сил. Поэтому она раз за разом отвечала на вопросы, даже если они повторялись.

— Итак, где, вы говорите, произошел налет, при котором погиб военврач третьего ранга Данилин?

— Данилов, — уже машинально поправила Раиса. Который раз особист чуть-чуть путал названия и имена, — Не знаю. На дороге где-то, часа три-четыре, как от станции тронулись. Ни часов, ни карты у меня не было.

Даже будь у Раисы карта, она бы не сумела указать точного места. Вроде бы, она это уже объясняла. А потом подняла глаза на собеседника и увидела, какое у него осунувшееся, посеревшее лицо и набрякшие тяжелые веки. Стало ясно, что тот не спит минимум вторые сутки. Все происходящее после этого показалось и вовсе трагикомедией, нелепостью. Сидят в землянке два смертельно усталых человека, один по кругу спрашивает, другой по кругу отвечает и никак не могут они остановиться. И некому дать обоим хоть пару часов отдыха.

Она чуть не засмеялась, а потом, как-то без перехода, обнаружила, что особист стоит рядом трясет ее за плечо.

— Товарищ Поливанова, товарищ, просыпайтесь! Распишитесь вот здесь и можете идти. Утром отправитесь в запасной полк.

При неверном свете керосиновой лампы Раиса попыталась прочесть протокол, написанный крупным неровным почерком усталого и не шибко грамотного человека, но глаза слезились от усталости. Написала: “С моих слов записано верно, мною прочитано”.

Наутро, действительно, она отправилась в запасной полк, где ей выдали петлицы, знаки различия — двух змей, шесть треугольничков, уйму всякого полезного имущества, и назвали “товарищ старший сержант”. Раиса попробовала было объяснить, что она — военфельдшер, но документы уже были заполнены.

После выхода из окружения жизнь Раисы как-то не заладилась. С того дня, как ее направили в запасной полк, уже неделя прошла. Но приходили “купцы”, отбирали людей, а ее не брали либо отказывались, уже вроде бы взяв. “Как порченая невеста!” И оставался Раисе только строевой шаг, устав внутренней службы да так себе кормежка. Народ в полку надолго не задерживался, она так и не успела толком ни с кем познакомиться, даже имена не задерживались в памяти. Самое досадное, что кроме нее, тут не было никого, кто бы хоть какое-то касательство имел к медицине. Валя была, но и ту в первый же день забрали, в какую-то хозяйственную часть, потому что там были лошади. А Раиса считала дни и маялась, что ей вообще не к чему приложить руки. Что же теперь, так до конца войны уставы и учить?

Помог случай. Документами в полковой канцелярии ведала делопроизводитель, старший сержант Парамонова, немолодая уже, строгая и поразительно спокойная женщина. По первости Раиса подумала, что ту попросту ничего, кроме бумажной работы, и не беспокоит. Фронт отсюда далеко, об чем ей тревожиться-то. Но скоро поняла: даже в канцелярии сейчас ни разу ни курорт, работы — ни дня, ни ночи не хватит, а получить разгон от командования ни за что, под горячую руку, можно запросто. Старший сержант держалась за свою канцелярию как за якорь, пряталась в работе как в блиндаже, от всего — от сводок с фронта, одна другой тяжелее, от сурового начальства. Она все и всегда знала, а к порядку в документах не смог бы придраться никакой самый строгий проверяющий.

Но благодарностей за свой труд старший сержант не нажила, а заработала только головную боль, с чем и пришла к Раисе. Все дело оказалось в высоком давлении, бессоннице и чудовищно нервной работе. Такое никому здоровья не прибавит.

— К врачу бы с этим… — заметила Раиса аккуратно.

— Да что врач? Он говорит, нету, мол, надежных средств. Мне еще до войны так твердили, мол, гуляйте больше, нервы берегите. Побережешь их теперь, как же!

Надежных средств и вправду не было, это Раиса помнила совершенно точно. Снижение давления — только через психику… Но пришел на ум старый способ смягчить симптомы, его называли фельдшерским.

— Ты, Вера Афанасьевна можешь себе ведро горячей воды как-нибудь устроить? Чтобы ноги в воду до икр. Кровь от головы отольет, легче станет.

Средство помогло и случайная пациентка сразу прониклась к Раисе уважением.

— Правильно дед говорил: “Фершал — всему голова! Врач — он по книжкам, то не может, это не умеет, а фершал хоть что-то, да сделает!”

Раисе сделалось немного обидно за врачей, но что возразить, она с ходу не придумала. Справившись с головной болью, сержант повеселела и даже стала выглядеть моложе. И оказалось, что она всего-то на пять лет старше Раисы. Понемногу разговорились, познакомились. Узнали, что могу друг дружку землячками звать, Парамонова из-под Калуги родом, от Брянска не так уж далеко.

— Это ты, значит, при поступлении требовала, чтоб тебе “кубарей” насыпали? Вот теперь верю, что ты не сержант, а военфельдшер. А что ты тут уже неделю-то сидишь?

— Не берут. Как порченая, честное слово! Самой уж надоело в тылу околачиваться!

— Это, понимаешь, общая беда, — объяснила новая знакомая. — Окруженцев сейчас все чураются. Да не ершись ты! Я-то тебе верю, так ведь я не командир. Так, младший начсостав, всего оружия — одна чернильница. У тебя родня-то есть какая?

— Брат, еще в Финскую воевал. Сейчас призвали, а где воюет — не знаю, — Раиса вздохнула. — А ты?

— Вдовая я теперь. Скоро месяц будет. Финскую без царапины прошел, с Красной Звездой вернулся, через год капитана получил… Детей к бабушке под Горький отправили, и то хорошо… Эх, Раиса Иванна, сироты мы с тобой неприкаянные. Нет хуже долюшки на войне, чем бабья. Ну, ты меня выручила, я тебе помогу как умею. С “кубиками”, ясное дело, не подсоблю. А вот назначение устроить попробую. Найду, где фронт покрепче, чтоб снова тебе в такой переплет не угодить, да сделаю.

И впрямь, уже на следующий день после обеда Раиса получила предписание — следовать в 19-й медико-санитарный батальон. Ей вручили документы, выдали паек на дорогу, выписали литер на поезд и велели отправляться.

Насколько крепок был фронт на том направлении, куда ей предстояло прибыть, Раиса сказать не могла. Но уже через день пути не нашла бы для нового места назначения иных слов, чем «к черту на рога». Добираться на эти самые рога приходилось на попутках, по сухой и душной степи — в поезд, как оказалось, можно было попасть разве что по полковничьему литеру, да и шли они, как выразился начальник станции, “обиняками”. К прыжкам через борт по команде «воздух!» она успела привыкнуть. Хотя пока везло, прыгать пришлось всего дважды.

На вторые сутки застряла намертво. Машины, как сговорившись, перестали останавливаться. К полудню Раисе окончательно надоело глотать пыль на обочине, и она сошла с дороги передохнуть. Вблизи протекала речка и она решила воспользоваться случаем, хоть воды вскипятить. Вчера удалось пообедать на продпункте, и сухпаек лежал в вещмешке нетронутым. Можно было хоть кашу-концентрат сварить, дело к обеду, есть хочется, а добираться еще неблизко.

У речки дышалось легче, и Раиса приободрилась. Развела костерок внизу, у самой воды, прямо на каменистой отмели. Закипала вода в котелке, в небе, несмотря на ясную, самую летную погоду, было пока и тихо, и чисто.

Раиса сидела у берега, с удовольствием стащив сапоги. Она никак не могла к ним привыкнуть! На ноги поглядеть страшно, какие стали. Ладно, хоть портянки научилась мотать, чтобы не приходилось постоянно перематывать.

— Хлеб да соль! — окликнули сверху.

Раиса обернулась: над краем берега стояла веселая румяная деваха лет двадцати, курносая и круглолицая. Форменный синий берет сидел на ее кудряшках настолько набекрень, что казалось, держался только на левом ухе. По званию курносая, как приглядевшись поняла Раиса, была сержантом. Род войск только какой-то незнакомый, то есть, не авиация да не медицина.

Разговорились. Курносая оказалась связисткой, тоже добиралась на перекладных до какой-то части, которую должна была найти в соседней деревне, но та успела сняться. Раиса поделилась обедом, девушка добавила к нехитрой снеди хлеб и пучок зеленого лука, которым угостили в деревне. Перекусили.

Раисе нравилось, что Полина, так звали новую знакомую, беседует по-простому, безо всяких званий, прямо как в мирное время.

— Что-то дорога не заладилась с утра, — пожаловалась она Полине. — Не берет никто.

Та округлила и без того большие глаза:

— Ой, да ты как первый день замужем! Сейчас поймаем, учись!

И когда они вновь выбрались к дороге, Полина пошла ловить машину, на все пуговицы распахнув ворот, одной рукой поддернув подол выше всяких приличий, а другой — приподняв и без того немаленькую грудь. Раиса только охнула от такой непосредственности. Но уже вторая машина, новехонький “ГАЗик”, тормознула у обочины. Полина вскочила на подножку, о чем-то переговорила с водителем, и махнула Раисе рукой. Та подошла. Попутчица наклонилась и прошептала: «Не хочешь как я, за банку тушенки согласен!»

Раиса молча развязала вещмешок. Полина только пожала плечами. Всю дорогу она болтала с водителем, парнем лет двадцати и аж целым старшим сержантом. Попросила папиросу и затянулась, как привычный курильщик. Раиса в разговор не вступала. Дело не в том, что таким манером расплачиваться за дорогу казалось диким. Девиц, подобных Полине, она и до войны перевидала немало. Да и водитель, что с него взять, кому война, кому мать родна! Брать попутчиков не положено, если уж по уставу! Хотя ведь подвозили ее до сих пор, и никто лишнего не позволял. Один, правда, был, который уж очень интересовался пассажиркой. Кончилось дело тем, что Раиса разбила ему нос.

У очередного поворота расстались. Раиса оглянулась на свернувшую к обочине машину и зашагала прочь.

Кажется, они с Полиной обе считали друг друга недалекими дурищами. Взгляд, брошенный курносой на банку тушенки, был очень выразительным! Ну да ничего, водитель с ней, глядишь, и поделится. Пусть считает Раису дурой! Ей тоже нашлось бы что сказать. Таких красавиц в любой женской консультации сыщется! А самая умная дуреха лежит в хирургии с сепсисом и уже безнадежна после губительных рук какой-нибудь бабки. Видали таких, знаем… Игла, спица, веретено и прочий “ансамбль народных инструментов”!

Когда у обочины притормозила полуторка, Раиса на всякий случай попросилась в кузов, а не в кабину. Дескать, ноги бы вытянуть. Водитель пустил, она устроилась на каких-то ящиках и уснула почти сразу же, настолько устала за день от жары и непривычно долгой ходьбы. Проснулась от того, что водитель тряс за плечо. Раиса поняла, что машина стоит, а над головой уже сгущаются сумерки.

— Приехали, товарищ старший сержант, — водитель, пожилой, совершенно лысый старшина, усмехнулся, глядя, как она пытается разогнуть сведенную спину. — В город не могу с вами, начальство близко, увидит — душу вынет. Что, хорошо ли вам спалось?

— Да ничего так, — не уловив в его голосе насмешки, ответила Раиса. — Жестковато, но я уже привыкла.

— И то верно, жестковато. Ну, груз такой, деликатный, — водитель улыбался от уха до уха, и Раиса решила присмотреться, на чем же таком она спала. Оказалось — на ящиках с минами! Впрочем, в такой дороге, она бы и посреди минного поля уснула.

Следующим утром подвезти Раису вызвались военкоры. Их битый жизнью “пикап” остановился как раз на окраине городка у колонки, чтобы долить воды в радиатор. Корреспондентов было трое и машину они вели по очереди, почти без отдыха. В городке задержались только затем, чтобы передать свои записи через редакцию местной газеты.

Ехать в затянутом брезентом кузове было душно и пыльно, и довольно медленно — больше тридцати километров в час пикап не разгонялся. Но быстрее, чем пешком. На первой же остановке самый пожилой из троицы, плотный, черноусый, с сильной проседью, начал расспрашивать Раису о том, что она успела повидать на фронте. И сразу за блокнот ухватился, нацелившись сочинить про нее целую статью. Раиса никогда прежде с журналистами не беседовала, отвечала с опаской, потому что всего стороннему человеку не доверишь. Он же как будто специально и не настаивал, но постепенно узнал и про боевое крещение на лесной дороге, и про то, как выбирались к своим, и даже про то, Раиса как фляжку расколотила. И про товарища Данилова, военврача третьего ранга, погибшего раньше, чем хоть кому-то успел помочь. Его имя Раиса отдельно повторила и попросила по возможности написать в Ленинград. Хоть и тяжкая весть для родных, но лучше, чем совсем ничего не знать.

Машина держалась только что не на честном слове. Дребезжала на ухабах всеми частями, мотор осипло выл простуженным басом, но еще держался, хотя каждый, кто садился за руль, сменяя товарища, уверял, что именно на нем запасы прочности у грузовичка и кончатся.

Очень скоро Раиса поняла, что с каждым километром им все труднее продвигаться вперед. Уж больно много навстречу стало попадаться народу! Ехали в основном гражданские, на чем угодно, от старенького автобуса без единого целого стекла до трактора, тащившего прицеп, в котором сидело друг у друга на головах человек пятнадцать. Ехали на подводах семьями, шли пешком. Гнали скот, огромные стада заполняли дорогу, поди проберись!

В конце-концов встали у какого-то хутора, дождаться, пока хоть немного освободиться дорога. Вышли, разминая ноги.

— Неладно впереди, — пожилой военкор сердито дернул себя за ус. — Видите, что творится! Я такое под Смоленском уже повидал.

Смоленск месяц как был потерян и все про то знали. Раисе сделалось не по себе. Не столько от этих слов, сколько от мысли, что придется искать другую попутку. Военкоры — это все же не военные, у них командир — главный редактор. Захотят повернуть, никто с них не взыщет. А у Раисы предписание и пакет с документами, ей назад ходу нет, хоть что там творись!

— Если что, я пешком пойду, — сказала она, стараясь казаться спокойной. Пусть знают товарищи, что Раиса — человек бывалый.

— Да вы погодите, — удержал пожилой, доставая карту. — Никто покамест никуда не поворачивает. Нам в любом случае нужно в штаб дивизии, так что зря вы, товарищ старший сержант, нас причислили к паникерам. Сейчас только обстановку уточним.

Военкоры разложили на капоте карту и принялись совещаться. Нещадно костеря бесконечные Покровки, Семеновки и Николаевки, повторяющиеся каждые полста километров, голосованием определили место и дальнейший маршрут. Один из корреспондентов уверял, что ехать нужно на Сергеевку через Воскресенку, там штаб армии, но двое других большинством голосов решили, что штаб армии в Сергеевке, которая через Петропавловку, но туда далеко, а они поедут в дивизию, в Малую Маячку, которая тоже через Петропавловку, но другую. В конце концов, у них тоже задание имеется, пусть и редакционное, а не боевое, но все-таки, не к теще на блины едут.

Уже вечером внезапно въехали на какой-то совершенно неожиданный город, и стоявший как ни в чем не бывало на посту милиционер объяснил, что поворот на Малую Маячку они пропустили, но возвращаться не надо, дорога разбитая, а если сейчас прямо да направо, то гораздо лучше. Положившись на милицейское знание местности, поехали, как он сказал.

К закату добрались до большой деревни, которая на карте почему-то не значилась. Свернули в узкий проулок и там мотор заглох окончательно. Сидевший за рулем молодой веснушчатый парень, как поняла Раиса, водитель редакционного пикапа, проворчал, что дотянули, считай, на одном запахе от бензина. Потом поднял капот и долго возился с чем-то, почти до темноты. Он бы и дольше провозился, но, когда его товарищ попробовал подсветить фонариком, но на них тут же зашумели, что нарушают светомаскировку, и ремонт пришлось отложить до завтра. В деревне, как сообразила Раиса, был штаб, но какой именно части, она узнать не успела, решив, что с этим можно разобраться и утром.

Черноусый пожилой военкор, как запомнила Раиса, звали его товарищи Денисычем, а имя в памяти не отложилось, отправился раздобыть чего-нибудь поесть у местных жителей. Вернулся злой, обругал местных куркулями. Водителю повезло больше, принес огурцов и хлеба. Разделили на четверых. Раиса добавила в общий котел последнюю банку консервов, оставшуюся от сухпайка, которую до сих пор берегла как НЗ.

Поели, стали устраиваться на ночлег. Под брезентом в кузове спать показалось Раисе жарко, и она устроилась в соседнем палисаднике прямо на земле, на плащ-палатке. Заснуть получилось не сразу. Ее укачало от жары и дорога казалась бесконечно долгой, голова кружилась, ноги в сапогах сделались совершенно деревянными, но разуваться даже на ночь Раиса не рискнула.

Опять подумалось, что этак можно всю войну прокататься. Не так, не так она представляла себе военную службу! Медработник она в конце концов или кто? Где ее командование, где госпиталь? Только дорога, дорога, дорога, люди, машины, лошади… Изредка — “воо-о-о-оздух!” и тяжелый утробный грохот близких разрывов. И вот это все — война? В пожухлой траве звенели, надрываясь, громкие сентябрьские сверчки. Пасмурное весь день небо расчистилось к ночи, проглянули звезды, они были крупные и яркие, совсем как в Крыму — конечно, до него ж тут поди рукой подать….

Среди ночи Раиса проснулась от непонятного шума. Ржали аж с привизгом лошади, гудели моторы, громко переговаривались люди — да нет, матерились в полный голос с нескольких сторон! Она открыла глаза, села и какое-то время соображала, что не так. Может, подошла ночью какая-то часть, а ей ночевать негде? Нет, не похоже. Нехороший шум, нервный. Метались в темноте огоньки фонарей и керосиновых ламп. Кто-то, перекрывая общий гомон, хриплым фальцетом выкрикивал одну и ту же фразу: “Не имею права! Слышите вы, я не имею права!”

Сообразив, что происходит что-то совсем уж скверное, Раиса вскочила, свернула наспех плащ-палатку, закинула на плечо вещмешок и поспешила туда, где шумели — в центр деревни.

У здания сельсовета, где, должно быть, размещался штаб, царила полная неразбериха. Наискось, перегородив дорогу, стояла полуторка, в ее кузов набилось столько народу, что чуть борта не трещали. Трое бойцов, немолодых, из резервистов, пытались затолкать в кузов еще и тяжелый сейф с замком, похожим на штурвал. Командовал этой нелепой, как Раисе показалось, работой, человек лет пятидесяти, в комсоставовской гимнастерке, но без фуражки. Свет плясал, отражаясь от его лысины и маленьких круглых очков. На человека кричали, что сейф надо бросать к такой-то матери, а содержимое сжечь, что надо спасать головы, а не бумаги! Но тот стоял на своем:

— Это деньги дивизии! Вы понимаете это?! Молодой человек, я с двадцать первого года работал в государственном банке. Деньги я врагу не оставлю! Если мы их не доставим… Я не трибунала! Не трибунала боюсь!!! Я позора боюсь, ясно вам?! Не имею права! Грузи его, ребята!

С третьего раза сейф втиснули в кузов, кому-то что-то придавили, потом один из зажатых в машине людей уселся на сейф, остальные начали, охая и матерясь, устраиваться… Тут свободного места для Раисы явно не оставалось.

Во дворе сельсовета, вопреки всем требованиям светомаскировки, полыхал в яме костер, и двое командиров, старший лейтенант и второй, чьего звания Раиса не разобрала, жгли какие-то бумаги.

— Чего вам?! — сердито крикнул на нее тот, второй, отправив в огонь новую порцию бумаг. — Старший сержант! Что? Вы? Здесь? — ему слегка не хватало слов.

На попытку Раисы объяснить, что у нее предписание, и она следует в 74-ю дивизию, 19-й медсанбат, тот просто схватился за голову:

— Дивизия? Какая дивизия, дура-баба? Немцы прорвались! Куда я твое предписание дену, в пулемет заряжу?! Какой тебе начсандив? Если медсанбат снялся и уехал, так он сейчас неизвестно где. А не уехал — считай, все уже на том свете. Живо, ноги в руки и дуй отсюда! На машину давай, пока не ушла!

Только теперь Раиса начала понимать, в какую беду угодила. Едва выбравшись из одного окружения, она рисковала попасть в другое. Но там, под Уманью было у нее какое-никакое, но командование. А здесь?

— Товарищ командир! — молодого человека в фуражке она безо всякой субординации просто поймала за рукав.

От Советского информбюро:

В течение 12 сентября наши войска вели бои с противником на всём фронте. После упорных боёв наши войска оставила город Чернигов.

За 10 сентября в воздушных боях и на аэродромах противника уничтожено 53 немецких самолёта. Наши потери — 32 самолёта.

С дорогой повезло, подкинула попутная машина. Только при повороте на Балаклаву защемило опять под сердцем. Вот он, маленький южный город, где еще недавно так хорошо было отдыхать! Там по-прежнему плещется море, и ветер шумит в можжевельниках. “А в санатории нашем наверняка госпиталь”. И Раиса решила, что хорошо все-таки, что часть стоит не в самой Балаклаве. Все меньше огорчений.

Водитель высадил ее у поворота, на грунтовой, сильно разъезженной дороге, петляющей по рыжей выгоревшей степи куда-то в сторону поросших лесом гор. Сказал, что “отсюда до Федюхов рукой подать”, и поехал дальше прямо.

Но "рукой подать" оказалось не то чтобы совсем близко. Для водителя, может, и в самом деле ерунда. А Раисе топать по пыльной дороге под жарким полуденным солнцем оказалось совсем не весело. Особенно, если мимо проезжали машины, поднимая клубы густой, долго не оседавшей пыли. Ни одна из них на поднятую руку не остановилась, так и пришлось идти пешком.

По счастью, на полдороги отыскался колодец. Воду черпала какая-то часть, следовавшая таким же пешим порядком. Видать, ополченцы — по большей части, в обмотках, винтовки старые, потертые, да и люди — либо едва восемнадцать исполнилось, либо уже хорошо за тридцать. Бойцы ее пропустили, и Раиса с удовольствием напилась студеной, ломящей зубы воды, ополоснула лицо и руки, наполнила флягу. Новую ей выдали металлическую, теперь можно не бояться, что расколется.

Дальше дорога забирала в гору. Не крутую, но идти стало тяжелее. Вокруг раскинулась каменистая, раскаленная степь, с выжженной солнцем травой. Сухие былки были густо унизаны белыми раковинками улиток. Они вылетали из-под сапог как брызги, когда Раиса шла по обочине. Вдали, в дымке, едва угадывались горы. Солнце жарило безо всякой жалости, на ногах было как по пуду, никак не могла Раиса привыкнуть к сапогам. И где, спрашивается, ей дальше искать? Кого? Ничего этот жук канцелярский толком не объяснил!

Между сопками в низинке расположилась пехотная часть. Раиса решила спросить у первого же встреченного бойца, где тут санвзвод или хоть какое-то медицинское подразделение. Но боец был на карауле и строго по уставу ничего ей не ответил, кроме как: “Разговаривать не положено!”

Он выглядел совсем мальчишкой, едва призванным. Его суровость насмешила, но спорить Раиса не стала. И в самом деле, не положено.

Вздохнув, она вернулась на дорогу и пошла дальше, решив подняться на ближайшую горку и осмотреться, кто здесь есть еще. Невдалеке обнаружились палатки. Раиса задумалась, может туда дойти, уточнить направление. Вдруг там будет не только часовой, у которого на все-про-все устав караульной службы, а еще и его командир. Уж он-то хоть что-то растолкует. И не пройдя и десятка шагов к палаткам услышала вдруг голоса. Слов сперва не разобрала, пока общий гомон не перекрыл голос, звучный, громкий и очень хорошо ей знакомый:

— Отряд, равняйсь! Смирно! Вольно. Комарова, подтяните сумку, опять болтается. Вы не в гусарах служите. Поползете — цепляться будет. Вы понимаете, что в бою она вас погубит легко? До ужина самоподготовка. Разойдись!

На этот голос Раиса бросилась бегом, не чувствуя усталости. Не бывает, не может быть в жизни таких совпадений! А вот — пожалуйста.

Она смешалась с девчатами в форме, когда строю уже дали команду “разойдись”. Так и есть! Свои девчонки, “змейки” на петлицах, все как положено. Но главное — командир. Алексей Петрович собственной персоной.

— Здравия желаю, товарищ!… - Раиса осеклась, начисто забыв, что означает шпала на его петлицах, и, вытянувшись в струнку, по военному, закончила совершенно гражданским, — Товарищ профессор, разрешите обратиться! Старший сержант Поливанова прибыла для несения службы.

Девчонки так и покатились со смеху. Они-то уже в званиях разбирались.

— Здравствуйте, товарищ старший сержант! — улыбаясь одними глазами, Алексей Петрович откозырял и только потом расплылся в улыбке. — С прибытием.

Именно это подразделение, состоявшее в основном из выпускниц курсов РОКК [*Российского Красного Креста], и значилось в Раисином предписании. Что, собственно, командира изрядно удивило.

— Очень рад вас снова встретить, Раиса Ивановна! Но одного не пойму, кто и зачем вас направил именно сюда? И где же вы свои “кубики”-то потеряли? Насколько помню ваш стаж, их три должно быть. Ну два, в крайнем случае. Все, чему я учу этих барышень, вы знали, еще когда они ходили пешком под стол. Однако, у вас сержантские петлицы и вас прислали именно сюда, на курсы санитарок. Неисповедимы пути нашего с вами начальства! Но теперь будет, кому помогать мне готовить наше пополнение. Какое оно, вы, еще оцените. Девушки прекрасные, но РОКК есть РОКК.

О выпускницах этих курсов Раиса еще до войны слышала. Завотделением белобережской больницы называл их РОККовыми барышнями и откровенно не жаловал: знают мало, переучивать сложно.

— Кто бы мне самой рассказал про эти “кубики”, - Раиса вздохнула. Отчаянно тянуло выговориться, наконец она встретила человека, который ее знает и, можно не сомневаться, поймет и все объяснит. — Я же и ваше звание, Алексей Петрович, так и не разобрала. Нас всего пару недель учили, что военный человек знать должен. Грешным делом, до сих пор сама не пойму, кто я здесь и куда мне еще шагать. А уж отходила столько, сколько за год не случалось!

— А вот это по вам как раз хорошо заметно. Вот что, пойдемте, до ужина еще час, расскажете свою одиссею. Вы же из окружения вышли, так? Вот давайте соберем подробный анамнез, и документы посмотрим.

Они устроились у палаток под брезентовым навесом, прикрытым маскировочной сеткой, там, где за грубо сколоченным столом через час должен был ужинать личный состав — тридцать бойких голосистых девчонок.

Раиса выложила, в который раз, документы и начала рассказывать. Про то, как собиралась идти добровольцем, но получила повестку. Как два пожилых бойца-сержанта пытались заниматься строевой подготовкой со свежепризванными женщинами-медиками, кое-кто из которых был старше Раисы. Как отправили их в большой спешке поездом. И как сгинул в одночасье первый же медсанбат, в который ее зачислили.

Поначалу рассказывать было легко, но когда дошла до первой бомбежки, до гибели военврача третьего ранга Сергея Данилова, запоздало, но отчетливо и больно колыхнулся в груди страх. Словно только что черными взрывами вспухала земля вокруг их полуторки, будто только утром угас на ее руках ленинградский молодой врач, не успевший помочь ни одному раненому, и единственный, четкий и безнадежный диагноз определивший самому себе. “Тампонада сердца”. Оказывается, это очень быстро.

“Не реветь!” — мысленно приказала себе Раиса, как тогда — непутевой Вале, своей помощнице. И продолжила. Как шли, как потеряли всех тяжелых раненых, потому что помочь им было некому. И о ночном бое рассказала, как отскочивший камень расколотил до той поры оберегаемую стеклянную фляжку, а пролитый чай приняла за кровь. Тут она даже улыбнулась, потому что и тогда хотелось смеяться, хотя бой был настоящий и выбрались они считай, что чудом.

— Вот так и шли. Когда впереди по-русски окликнули, я сперва не поверила. Как тогда,

когда…. на немцев этих наткнулась в лесу. Наверное, я только сдуру не испугалась. А дуракам везет, вот и я вышла — везучая… — Раиса попыталась снова улыбнуться, но не получилось. — А потом что-то непонятное началось. Я как зачумленная стала, никуда не берут, никому не нужна… порченная невеста! Аж тошно. Наконец, выдали предписание. Поехали мы. И — все опять сначала! Отступаем. Хотя бы в этот раз не окружили, два дня по степи пешком — вышли на Перекоп. И снова здорово, чем-то я Особому отделу не глянулась. Даже шумнула на них немного. Устала уже. Пусть уж, думаю, хоть под арест берут, но скажут что дельное. Вот — отправили. С сопровождением еще, будто боялись, что убегу. А мне зачем бежать? Знала, куда иду. Вот, пришла. А про то, в каком я звании должна быть, мне и не сказал никто. Носи, что дали, не забудь пришить. Уж от вас-то не отправят больше?

— А это уж как придется. Я сейчас, считайте, никто, звать меня никак, командую одним шофером да одним поваром. Отдельный учебный отряд без номера.

“Странное назначение, — подумала Раиса, но вслух ничего не сказала. Понятно, что от хорошей жизни опытного человека на такую должность не поставят. — Что же он натворил-то, что его сюда назначили?” Ни одной правдоподобной мысли в голову не приходило. “Может, с начальством не поладил? Или как я… успел в окружении побывать?”

— Впрочем, две недели мы точно вместе, а там — мало ли, что изменится. Недели две назад мы были глубоким тылом, сейчас — армейский. Что будет еще через две?… Ладно, что будет — увидим, а сейчас пойдемте чай пить. Чай хороший, от флота в порядке шефской помощи пришел.

В самоваре жарко потрескивали угли. Отражалось в нем обожженное солнцем, обветренное Раисино лицо. Оказывается, горячий чай от жары и в самом деле спасает. А еще оказалось, она начисто отвыкла от его вкуса за эти пару месяцев.

О документах ее Алексей Петрович сказал примерно то же, что завканцелярией — бдительности в них заметно выше, чем надо.

— Да, Раиса Ивановна, из личного дела вашего целую эпопею можно сочинить. Не хуже, чем у товарища Шпанова, не к ночи он будет помянут. Ну, давайте посмотрим на вашу историю глазами особиста. И учтите, он всяких подозрительных часов по шестнадцать в сутки проверяет.

Вышла с оружием — это хорошо. В характеристике у вас — просто поэма в прозе. “Предана делу партии”, “с риском для жизни завела в засаду вражеский патруль”, - на этом месте Раиса горько усмехнулась, — “самоотверженно ухаживала за ранеными” и все такое. Это прекрасно. Но.

Вышла из всей своей части одна — это плохо.

Без документов — очень плохо. Данилов не личные документы имел в виду. Их стоит уничтожать только при непосредственной угрозе плена. Но кто бы тогда объяснил…

Еще и без петлиц — совсем плохо

Вся информация об имени, звании, части — “с ее слов”. Да еще и “номер дивизии назвать не смогла”. А вот это вообще хуже некуда.

По уму, надо бы в Брянск запрос послать, но пока он дойдет, да пока вернется… Вот и стал особист мозговать.

На шпионку-вредительницу-диверсантку не похожа. Но что-то не так. Значит, пишем в дело “требует особой бдительности”.

В сумке морфий был? Нет? Значит, сумка была не фельдшерская, а санитарная. Отличается не только наполнением, но и на вид. Гимнастерка — рядового и младшего комсостава. Фельдшер — комначсостав уже средний. Значит, думает особист, санитарка, на почве нервных страданий пожелавшая повышения в звании. Бывает. Он что-нибудь говорил, что, мол, органы бдят и от них не скроешься, или что на первый раз пожалел?

— Говорил как будто, — Раиса задумалась. — По правде сказать, я его не очень слушала. Рассказываю, что да как, а чую, что сейчас не выдержу — или разревусь, или усну. Шла — не боялась, стреляла — не боялась. А как вышла к своим, тут и сомлела. Первые дни сама не своя была. Закрою глаза — опять тот лес, холод. И опять мы наших хороним. А там всех можно было спасти, понимаете, всех, дойди мы вовремя… “Срочная эвакуация” в карточке…

— Да. Хоронить раненых, которых можно было спасти — наверное, самое страшное, что врач может увидеть на войне. Страшнее — только искалеченные дети. И даже то, что враги за каждую бомбу, за каждый снаряд ответят — никого не оживит и оторванную конечность не вернет. Все, что мы можем делать — это заставлять нашу боль делать нас не слабее, а сильнее. Немного патетично звучит, но уж как есть, мне кажется… О чем бишь мы? Ах, да, о вечном. Почему вы теперь старший сержант, а не военфельдшер — я понял. Завтра поедем в Севастополь, нынешнюю команду сдавать — она обучение прошла. Из новых пока один человек, — Алексей Петрович подмигнул ей, — остальные завтра, скорее всего, к вечеру прибудут — я вам хоть город покажу. Обещал, в конце концов. И направлю запрос в Брянск. Только, боюсь, не телеграфом, а почтой, хорошо, если через две недели ответ будет. Вот сейчас его и составим, чтобы не завтра в последнюю минуту. Как видите, вся наша канцелярия тоже на мне.

Он разложил планшет прямо на коленях, разгладил лист бумаги… и тут Раиса впервые заметила нечто непонятное. Пальцы товарища профессора жили как будто своей жизнью, подрагивали, словно отбивали какой-то неслышимый рваный ритм. Такой тремор у здорового, непьющего человека ей видеть еще не приходилось.

— От чего это? — неуверенно спросила она, опасаясь либо нарушить устав, либо ляпнуть какую-то бестактность.

— Пальцы? Остатки контузии. В самом начале приложило, в общем, дешево отделался.

— Контузия… Что она вообще такое?

— Удар взрывной волной. Чаще всего, по всему телу сразу. И по центральной нервной системе тоже — это, фактически, единственный способ ее всерьез повредить, не убив при этом человека. Может развиться любое поражение — слепота, глухота, немота, выпадение памяти, паралич. Какой отдел мозга пострадает, то и выпадет. Можно разучиться читать или писать. Или, наоборот, текст понимать, а сказанное — слышать, но не понимать. Я в эту лотерею вытянул тремор.

— О…обратимый? — бухнула Раиса и чуть руками себе рот не зажала.

— Как правило, — Огнев был внешне спокоен, но лицо стало жестким, — Во всяком случае, в первые дни было гораздо хуже. Динамика положительная. Прогноз — с осторожностью благополучный.

“Он о себе, как о пациенте, говорит. Учись, товарищ старший сержант, выдержке”, - сказала себе Раиса.

— Вот, пока восстанавливаюсь — веду двухнедельные курсы для санитарок.

— А я-то понять не могла… Такого человека — и в нештатную команду…

— Не страшно. Куда веселее, чем в госпитале при команде выздоравливающих. А учить-то я и умею, и люблю.

В Севастополь выехали рано утром. Свежеобученный личный состав устроился в кузове грузовика. Не будь на девчатах формы, они бы показались Раисе просто школьным классом. Молодые, бойкие, веселые. Необстрелянные. Как ни близко подошла к Крыму война, они ее по-настоящему не знают. Ни одна, пока ехали, даже не взглянула на небо. Только Раиса нет-нет, да косилась с тревогой на тающие рассветные облака. Для них чистое небо — пока еще просто хорошая погода. Шумели, смеялись, взвизгивали, когда машину подбрасывало на ухабах. Пели хором. Будто не боевое подразделение едет в Севастополь, а пионерский отряд на экскурсию. Пели все мирное, веселое, лишь бы громко.

Большая страна, родная страна!

От моря до моря легла ты!

Особенно одна была хороша, самая звонкая. Рослая, крепкая, подстрижена совсем под мальчишку, лихой русый чуб на ветру как вымпел вьется. Но на сколько-то хватит ее задора?

Прибыли к знакомому зданию, где только вчера беседовала Раиса с хмурым и на все на свете сердитым завканцелярией. Оказалось, что новый состав учебного отряда без номера действительно прибудет только к вечеру.

— К вечеру, так к вечеру! Значит, день, товарищ Поливанова, у нас с вами как я и думал, почти свободен, — рассудил Алексей Петрович. — Что же, значит отправляем запрос в Брянск и пойдемте, покажу вам город. Жаль, что так вам придется его повидать, но — все же.

Они успели миновать всего пару улиц, когда Раиса поняла, что вчера крепко ошибалась на счет того, что Севастополь почти не изменился. Верно, многого не заметила в спешке. Не только в военных на улицах дело.

На Приморском бульваре в окнах новые, не окрашенные еще рамы. Кое-где вместо стекол фанера. А где стекло, там красуются накрест полосы белой бумаги. Все окна в городе так зачеркнуты. Виднеются за ними темные шторы — светомаскировка. На крышах наблюдательные вышки. В одном из дворов — настоящие учения, инструктор показывает, как правильно ухватить щипцами зажигательную бомбу перед тем, как гасить ее в ведре с песком, а несколько пожилых женщин да пара подростков его внимательно слушают. А детей почти не видать на улицах, до того мало их стало. Да и вообще гражданских заметно меньше. У витрин магазинов штабелями сложены мешки с песком. На улицах роют щели и убежища. Только море прежнее. И чайки. Чайкам нет дела до войны.

Вот он, памятник погибшим кораблям. У него Раиса летом фотографировалась. Только этой отметины на колонне точно не было!

— Бомба попала? — спросила она.

— Нет, корабельная мина, — Алексей Петрович нахмурился, будто вспомнив что-то. — Сначала немцы их сбрасывали на парашютах. У берега было мелко и она взорвалась сразу. Это в первый день еще случилось, двадцать второго июня.

И еще одна перемена — исчезли рыбаки с набережной, что прежде сидели с удочками на радость окрестным кошкам. Ни одного. Ходит комендантский патруль с красными повязками. У причала — военные корабли. Раиса в них не понимает, но товарищ профессор объяснил, что минные тральщики. Все-то знает Алексей Петрович.

«Я, считай, целый год уже в Крыму. Тут любой запомнит».

— А почему там флаг такой маленький? — спросила она, разглядывая стоящие на рейде корабли. И тут же смутилась, что так по-детски звучит ее вопрос. Будто она тоже как пионерка на экскурсии. Но ведь непонятно: вдалеке огромный военный транспорт и такой маленький флаг, несерьезный совершенно. Портовый кран опускает на палубу большие зеленые ящики.

— Это сигнальный. “Н”. Означает «Гружу боеприпасы». Ну не “Веду огонь” же… — опять хмурится командир. Глаза строго сощурились, сейчас они не синие, а стальные.

— Хотел бы я знать, куда их везут? Надеюсь, что в Одессу, — произнес Алексей Петрович, не отрывая взгляд от корабля, — но боюсь, что в Поти.

— Но зачем сейчас что-то отсюда — и в Поти увозить?

— А в том пускай Ставка ВГК разбирается. Или как бы не Особый отдел…

Первое, что сделали в городе — нашли почту. Письмо в Свердловскую область, брату, Раиса еще накануне сочинила. Пусть знает, что у нее теперь номер полевой почты есть, не тратит время на поиски в Белых Берегах. Понятно, что наверняка он сам уже в армии, но другого адреса сейчас все одно не сыскать. Только бы догадался сам на адрес лесничества своего хоть что-то прислать…

У почты внезапно открылась Раисе еще одна примета войны. Узкую улочку и три переулка полностью запрудил внезапно возникший рынок-барахолка. Странный был это торг, на привычные базары и базарчики ни разу не похожий. Будто какая-то злая сила вывернула наизнанку человеческое жилье, как мешок. И все из него высыпала наружу, на выщербленную мостовую, под ноги прохожим. Продавали вещи, в основном одежду. Или что-то громоздкое, крупное, некогда делавшее дом уютным, а теперь вдруг — совершенно ненужный и лишний груз. Продавали, порой не торгуясь, или меняли на продукты, охотнее всего — на консервы и соль. И те, кто продавал, в основном торговать не умели. Молодая женщина в легких летних туфельках на каблуке прижимала к груди мужской костюм на плечиках. Робко заглядывала в глаза прохожим. Мужчина средних лет принес торшер с желтым шелковым абажуром с бахромой и патефон. Завел, желая показать, что работает. И над толпой поплыли первые такты медленной, курортной, совершенно сейчас неуместной песни:

В парке Чаир распускаются розы,

В парке Чаир расцветает миндаль.

Мелькали среди торгующих какие-то мутные личности, деловито-цепкие, вертели в руках костюмы и платья, говорили быстро и напористо, забирая добро из рук оцепеневших хозяев. Спекулянт — такая же примета любого бедствия, и войны, и голода, как вошь.

Видала когда-то Раиса такие барахолки. Еще и раза в два побольше, где купить можно было не только патефон, но и револьвер, если знать, у кого. Помнила, как до хрипоты торговались там за каждую тряпку, как кружилась голова от голода, особенно, когда долетал запах выпечки с лотка какой-нибудь торговки. И ее визгливую брань, когда два-три беспризорника с налету толкали лотошницу, чтобы та пошатнулась и выронила хотя бы часть товара. А дальше — на хапок, с мостовой, и бежать, на десятую улицу, кружным путем, лишь бы не догнали. Дожевать на ходу, чтобы если даже догонят — не отняли. Так можно прожить еще день. Есть хотелось почти постоянно. И страх, что еды не хватит, после долго не уходил… В детдоме многие прятали про запас сухари, оставляли корочки с обеда. Привычка.

— Как при НЭПе, — она качнула головой, гоня воспоминания. — Только что беспризорников нет.

— И не будет, — Алексей Петрович только взглянул на нее и Раисе показалось на минуту — все понял. — Пока мы живы — не будет.

Пробираться к почте пришлось мало что не перешагивая через разложенные на мостовой вещи, впереди по улице рухнула стена и образовавшийся тупик рынок запрудил почти полностью. У входа на почту продавали с рук бумагу и карандаши. Старик-торговец сидел на трехногой табуретке, а товар свой разложил на старом чемодане. Другой такой же, с металлическими уголками стоял рядом, тоже на продажу. Старинный, громоздкий, поблескивал медной пластинкой с буквой “О” на крышке.

И тут Алексей Петрович почему-то споткнулся. Присел у чемодана, глядя на пластинку, и спина у него стала напряженная, будто перед ним была самое меньшее корабельная мина.

— Хороший чемодан, дореволюционный еще! — оживился продавец, — Сносу нет!

— А… откуда он у вас?

— Квартирант оставил, — охотно пояснил он, — В двадцатом. Денег у него не было, так очки мне сделал — хорошие очки, дай бог ему здоровья! — и чемодан оставил. Ухожу, мол, как в поход, а в походе и иголка весит. А чемодан тяжел, но хорош! Берите, товарищ военврач, хоть под бумаги пойдет — не хуже сейфа, хоть под лекарства. Квартирант мой там детали для очков хранил. Хороший был человек. Все о сыновьях беспокоился — где, мол, куда их судьба занесла? Один в войну погиб, других носило — одного к белым, другого к красным… А чемодан-то возьмите, недорого отдам.

— Да нет, спасибо, ни к чему он мне, — медленно произнес Алексей Петрович, поднимаясь и уже не глядя на продавца, — Для нынешней войны, маневренной — тяжел будет… — и, не слушая возражений, быстро зашагал мимо через рынок, вверх по тропке, петляющей между развалин.

— Алексей Петрович, — Раиса чуть за рукав старшего по званию не дернула, — Что с вами?

Командир остановился так резко, что она едва на него не налетела.

— Огнев… — задумчиво ответил он, — Петр Васильевич, магазин оптики в Москве держал на Пречистенке. А Петр Петрович, старший мой брат, в шестнадцатом погиб. В артиллерии служил…

Раиса хотела переспросить и замерла, осекшись. Кто же знал, что вот так придет Алексею Петровичу весточка от родных. Посреди войны.

— Я про отца и младшего брата в анкете всегда писал — “сведений не имею”. Да, в общем, и сейчас не имею, — он вздохнул и сел на обломок стены. — Точнее, не имел до сего момента. Жаль, что ушел. Хорошо, что живой ушел. Пусть ему там будет хорошо, куда б ни занесло…

Раиса молча села рядом. Ей было отчаянно неловко, как всегда, когда она близко соприкасалась с чужой бедой, которую ясно видишь, но ничем исправить не можешь. Что можно сказать человеку, чьи родные пропали в безвестности, когда твоей собственной семьи считай что нет? Брат остался, письмо ему ушло в Свердловскую область. Но когда еще найдет оно адресата? И жив ли он? Ох, лучше не думать сейчас о страшном…

Значит тогда, в Москве, на Остоженке, Раиса все правильно поняла. Где-то там остался дом, где ее командир когда-то жил с родителями и братьями. Наверняка, это была очень дружная семья, где родители любили своих детей и беспокоились о них. Вон что рассказывал тот старик с чемоданом… Что сейчас Раиса может сказать? Ничего. Только молчать рядом.

Алексей Петрович скорее не подавленным выглядел, а растерянным. И неожиданно постаревшим. Или это она раньше не замечала, что он наполовину седой.

Своего отца Раиса почти не помнила. У него были колючие усы и жесткие широкие ладони. Пожалуй, все, что осталось в памяти. Она знала, что он погиб в шестнадцатом году, когда на Брянском арсенале разгоняли стачку. Но это ей сказали уже потом. А в памяти у Раисы, пятилетней, застрял только отчаянный крик матери, когда кого-то недвижного вносят в дом. А больше она ничего не запомнила, потому что брат закрыл ей глаза рукой и увел к соседям… Ивана Поливанова зарубили казаки, шашкой в лицо.

“Твой отец был революционером. Он отдал жизнь за счастье народа”, - это уже детский дом. Так ей сказали.

— Что приуныли, товарищ Раиса? Вести из прошлого, они почти всегда такие. Чем дольше мы живем на свете, тем больше их будет. Но нам с вами сейчас смотреть только вперед. Старые солдаты говорили: “Если не знаешь что делать, поешь и ложись спать — никогда не угадаешь, когда в следующий раз удастся”. Отдыхать нам некогда, знаете что — пойдемте в кино. Я его приметил там, через проулок от почты. К нему эта солдатская мудрость тоже вполне подходит.

И они пошли дальше по улице. Тропинка петляла через развалины вверх. Из-за треснувшей стены опустила ветви вишня и перезревшие черные ягоды усыпали битый кирпич, оставляя на нем пятна цвета запекшейся крови.

Кинохронику перед сеансом Раиса смотрела вполглаза. Сводку с утра читала, так что ничего нового ей не скажут. Занимали ее сейчас мысли совсем о другом. Будет ли ей из дома весточка от брата? Товарищ командир вот весточку от родных получил… Такую, что не скажешь, к добру или к худу. Только так видно, насколько Алексей Петрович ее старше. Раиса что было до революции помнит смутно, маленькая была. А он? Наверное, студентом был уже.

Ей из того времени известий ждать не от кого. Что там, улицу их в Бежице, пожалуй, не отыщет уже. Дом-то понятно не уцелел, он тогда уже набок заваливался. Улица была немощеная, кривая, поросшая по обочинам высокой злой крапивой, которая в детстве казалась дремучим лесом. Здесь жили рабочие рельсопрокатного завода, кому хватило сил завести хоть какой-то свой домишко. Весной и осенью улица тонула в грязи, зимой — в снегу. Домики жались друг к другу тесно, словно им тоже было холодно. А как звалась та улица? Не вспомнить. Да пожалуй, она и не знала. Для чего знать, если тебе и так все знакомо, до перекрестка, где начинается мостовая, до соседней большой улицы, где дома двухэтажные и стоит городовой.

А кино, наверное, больше для гражданских лиц снималось, хотя военных в зале было порядочно. Человеку, который врага видал вблизи, смотреть на этих киношных немцев резону, на взгляд Раисы, никакого не было. Все одно не похожи. Интересно, насколько тяжко артистам их играть? Ладно, когда в фильме про революцию каких-нибудь царских жандармов. Царя свергли давно. А немцы, настоящие, вот они. В стольки-то километрах. И мин в море как клецек! Фильм не понравился. Разве что последняя крошечная серия смешная, где Наполеон телеграмму Гитлеру шлет, не советую мол идти с Россией воевать, меня разбили, и тебя разобьют. Но лучше бы просто показали что-то хорошее, довоенное. “Юность Максима”, например. Раиса очень любила этот фильм. Особенно потому, что у старого революционера там фамилия Поливанов.

Она впервые поймала себя на мысли, что очень четко разделяет, где гражданские, где военные и к первым себя уже не относит. Хотя в званиях, есть такая беда, путается. Так что, и ко вторым себя причислять рановато…

Не думал Алексей Петрович, что вот так придется получить последнюю весточку. Не ждал, давно не ждал уже, с тех пор, как расстались в начале 1917 года. Нехорошо расстались, шумно. Если бы у их семейства был свой девиз, то профессор Петр Васильевич Огнев не задумываясь начертал бы: «Вне политики». Искренне и глубоко влюбленный в свое дело и уважавший науку, отец казалось и слышать ничего не хотел о том, что происходит за пределами его кабинета. Уход среднего сына в Красную Армию он не одобрял столь же горячо, как то, что младший, семнадцатилетний юнкер Сергей Огнев примкнул к белым. Не на том, нет, не на том должны были строить жизнь его отпрыски. Прежде врачей в их роду не было, отец мечтал, что с него начнется новая медицинская династия. Но на медицинский факультет поступил только средний сын, старший выбрал, вопреки отцовской воле, военное училище, за ним и младший потянулся — и чем, спрашивается, это кончилось? В памяти детства остались горячие споры старшего брата с отцом. Их голоса были слышны на всю квартиру, в запальчивости Петр Васильевич срывался на крик, голос у него был зычный, лекторский, стены кабинета не могли его заглушить.

Последнее письмо от отца Алексей получил уже в начале восемнадцатого года. Чудом долетело оно из Москвы, куда он, уже будучи в армии, никак не мог теперь вырваться даже на день. Писал сумбурно, второпях, совсем это было на него не похоже. А вести сообщал тяжкие. Умерла мать… Не выдержало сердце. На улицах Москвы, писал отец, творится черт-те-что, и если это война, то он категорически не понимает такой войны, а если нет — то “куда смотрят те, кто зовет себя теперь властью?”

Вернувшись ненадолго в Москву еще через полгода, Алексей нашел их квартиру на Остоженке занятой другими жильцами. Они ничего не знали об отце. С трудом удалось выяснить, что еще в декабре семнадцатого он собрал вещи и уехал, куда — неизвестно. И оставалось неизвестным до сего дня, пока не отыскалась вот эта, теперь уже точно последняя весточка от отца здесь, в Крыму, посреди новой войны, не похожей ни на одну их тех, которые он сам успел пережить к сорока пяти годам.

А Сережка, младший, погиб на Дону. Документы убитого добровольца, подпоручика Сергея Огнева ему показали, спросили, «не родственник ли?». Ответил, что нет, и никто переспрашивать не стал. Будь брат жив, Алексей боролся бы за него до последнего. Но мертвому ничем не поможешь. А ни бдительности, ни, тем более, сочувствия настолько не хотелось, что хоть из кожи вон… И сейчас не хочется. Как хорошо, что Раиса молчит…

После кинозала вечерний свет показался слишком ярким, аж глаза заслезились. Нет, не вовремя навестили воспоминания, совсем не вовремя. И не его одного, как видно. Вон, как товарищ Рая в лице переменилась, когда их на ту барахолку занесло. Сколько ей тогда было, в Гражданскую? Беспомощная маленькая девочка. “Горе же будет в те дни беременным и питающим сосцами”. Детям тоже…

В память пришел последний их мирный вечер в Крыму. “Не горит, но тлеет и дымится”. Тлел-то, как оказалось, запальный шнур!

Новое пополнение прибыло ближе к вечеру, приехало в том же грузовике, с теми же песнями. В расположении «части без номера» вновь сделалось шумно и многолюдно. Раиса внезапно догадалась, почему так хмуро и строго по уставу держался тот часовой, которого она встретила по прибытии. Девичьи-то курсы здесь как бы не месяц сидят! Своих бойцов командир небось пропесочил, да не раз, чтобы и глядеть в ту сторону не думали, если никто наряда вне очереди не хочет заработать. На минуту отвернись — и прахом пойдет дисциплина. Война отсюда еще далеко, солнце печет совсем по-летнему, а тут — девчата, три десятка веселых, бойких, молоденьких совсем, не знающих толком ни устава, никаких армейских порядков. И войны, по большому счету, еще не понявших.

Да, она прошлась по Севастополю в первый же день. Там дежурят на крышах, роют укрытия, каждый день выходят из бухты минные тральщики. Когда тяжелые мины уничтожают подрывом — весь город вздрагивает. Зенитки, прожектора, сирены… Но эти девчонки не видели того, что видела Раиса. Они еще не успели, ни разу, всерьез испугаться. Так что пока это никакая не воинская часть, хотя бы и без номера, а форменный пионерский лагерь, вроде того, где Раиса две смены вожатой была, когда в медтехникуме училась.

Стол и две длинных скамейки под маскировочной сеткой из столовой превратились в аудиторию. Сидели тесно, но уместились все.

“Снова аудитория. На этот раз на открытом воздухе — в Финляндии на воздухе не поговоришь. И с каждым разом курсанты — все моложе и зеленее, — Огнев обвел взглядом притихших слушательниц. — Этак я через пару лет школьников учить буду, типун мне на язык. Ну да ладно, какие карты сданы, теми и играем. По крайней мере одно не меняется — смотрят внимательно, слушать будут хорошо. Эх, месяца бы три на подготовку, вместо трех недель. Ну, ужмем вчетверо. Начнем, пожалуй…”

— Санитар должен знать и уметь многое, а у нас с вами на все три недели. Поэтому, учить буду, в основном, практике. Теорию вам придется осваивать самостоятельно, по учебной литературе. Будет сложно, будет некогда, но медицинский работник — даже санитар — что без теории, что без практики — как одноногий бегун. А кроме занятий, нужно будет втянуть вас в физические нагрузки. На вас, скорее всего, ляжет самая тяжелая часть санитарной службы — розыск раненых на поле боя и тот этап санитарной эвакуации, который впереди первого. Темы наших занятий будут такие: наложение повязок и жгута, в особенности, наложение их лежа. Шинирование, в первую очередь — подручными средствами. Перемещение по полю боя и стрельба. Марши. Погрузка-разгрузка раненых. Вопросы есть?

— Товарищ военный…

— Военврач третьего ранга.

Раиса, сидевшая с краю, обернулась на голос и подумала, что нет, не самая смешная она тут в части знания уставов. Вот, пожалуйста, Вера Саенко, ефрейтор уже, а тянет руку, как отличница в школе. Обращается к командиру и вовсе как первоклашка. “Господи, какая же мелкая! — Раиса пригляделась к щуплой, в круглых очках, и очень серьезной девушке, — Я ее в случае чего и одной рукой подниму. А кого и куда она дотащит? Надорвется с таким-то теловычитанием!”

— Ой, простите, товарищ военврач третьего ранга! Я читала про международные конвенции, они же запрещают нон-ком-ба-тан-там, — сложное слово Вера запомнила, но произнесла неуверенно, словно по книжке читала, — принимать участие в бою? И носить оружие?

На Веру удивленно зашикали. Что, мол, за чушь ты несешь? Сейчас тебя командир взгреет за соглашательство! Но командир глядел на нее задумчиво.

“Эх, сплошала медкомиссия. Очки с линзами чуть не в палец толщиной, шейка тоненькая, даже по военному времени ее и в нестроевые не стоило бы брать. Впрочем, если пробилась, Головина и Сивцева [* Таблицы Головина и таблицы Сивцева для проверки зрения], небось, наизусть затвердила, с честным лицом наврала, что сильная да выносливая… И любознательная, с хорошей памятью. Найдем применение, найдем…”

— Хороший вопрос, товарищ Саенко.

Шиканье и ропот сразу стихли.

— В двух словах не отвечу, так что подробности — сегодня вечером. Можно и нужно. Но с оговорками. Итак, приступаем. Достали индивидуальные пакеты… Что такое, товарищ ефрейтор?

— Они же стерильные! Их потом нельзя будет использовать!

— Разумно. Но есть более важная мысль. Вам нужно хотя бы по десятку пакетов вскрыть, чтобы руки сами все правильно делали. А большую часть повязок, разумеется, отрабатывать будем нестерильными бинтами. Индпакеты на войне расходуются миллионами, даже тысяча пакетов на обучение погоды не сделают. Индивидуальный пакет состоит из матерчатой оболочки…

Учились, старательно. РОКК или не РОКК, но как повязки накладывать, быстро усвоили. А вот с военной частью обучения выходило не так гладко. Впрочем, с ней и у Раисы не все аккуратно. Невелика казалось бы наука — передвигаться ползком. Всякий человек сначала ползал, а после уж на ноги встал. А поди ж ты — с непривычки тяжко.

— Быстрее, быстрее. Не спим, товарищи бойцы! На передовой вам так двигаться никто не даст. Головы не поднимать! Всего остального тоже!

Сам-то Алексей Петрович, даром что добрых два метра ростом, ползет, как капля ртути, вроде ничем особо не шевелит, от земли даже носа не отрывает, а как быстро ползет! А вот с Раисы уже семь потов. И с девчонок столько же. Особенно одной не давалось. Пухленькая, сдобная, покрупнее подружек. Все округлости ползти явно мешают. Да и филонит боец Мухина, как есть филонит! Все норовит на карачках проползти, чтобы быстрее. Тут даже у Алексея Петровича в конце концов терпение кончилось:

— Мухина! Куда опять жопу выставила?! Отстрелят… простите! Но ранения в ягодицы — и очень болезненны, и опасны. Плотнее к земле, пожалуйста!

Засопела, покраснела, заморгала часто. Но стала стараться. Кое-как управились. Дали время на перерыв, обед скоро. Перед обедом командир решил показать прием, который “отрабатывать пока рано, через пару дней начнем, когда хоть малость втянетесь”.

— Называют его “пожарный вынос” — так выносят пострадавших пожарные, а им приходится еще сложнее, чем санитарам. Коридоры узкие, и если пуля может мимо пролететь, то огонь и дым — нет. Разумеется, по полю так таскать раненого бесполезно, но по окопу, или за закрытием — можно. Товарищ Мухина, вы — условно раненая.

Мухина охотно и чуть-чуть с театральщиной упала, раскинув руки.

— Смотрите внимательно, как подхватываю. Завтра еще раз покажу, а послезавтра уже будете отрабатывать сами.

Алексей Петрович подполз к ней, ухватил ее за руку и за ногу, извернулся и внезапно встал с “раненой” на плечах. Даже не крякнул от натуги, хотя лицо покраснело — только Мухина пискнула от удивления.

— На показательных выступлениях лежащего так подхватывают с переката, — произнес он, по-прежнему с грузом на плечах, — Но это требует нетривиальной акробатической подготовки. И неженской силы. Внимание, Мухина, ставлю!

Мухина снова пискнула, оказавшись на ногах.

— Вот так. А теперь — мыть руки и обедать!

После обеда Раиса обнаружила, что ползала так усердно, что две пуговицы потеряла. Сунулась в палатку, к вещмешку за иголкой. А за палаткой, слышно, Мухина от досады носом хлюпает, девчата утешают.

— Ну что я сделаю, если я толстая? Я как ни поползу — все равно меня видно!

Подошла, на ходу заканчивая последние стежки:

— Будет тебе, красавица! Во-первых — не толстая, крупная просто. Во-вторых, учись сейчас, пока не стреляют.

— А у вас сразу получилось, товарищ старший сержант?

— Меня страх научил, — честно ответила Раиса. — Устав и все остальное я не больше вашего знаю, девчата. Фельдшером десять лет работаю, а солдатом только этим летом стала. Когда над тобой осколки по веткам чиркают, тут не захочешь — выучишься. Ты, Наталья, не просто ползти, ты в землю врасти должна, как трава. Ну или как… Ты же местная, рыбу в море видала, как она по дну идет, в камнях хоронится. Так и ты.

— Правильно! — улыбнулась худенькая рыжая девушка, — Наташ, ты камбалу знаешь? Вот и ползи, как камбала плавает.

— Я не могу как камбала, — под общий смех пожаловалась та, — она плоская, а я — нет.

— Да, ты у нас целый кит. Ну ничего, — успокоила подружка, — вот еще недельку так поползаешь, похудеешь.

До вечера опять шли занятия, теперь уже по медицинской части. Раиса приметила, что повязки накладывать у Мухиной выходит не в пример лучше, чем ползать. Аккуратная и все быстро запоминает. Училась, оказывается, на тех самых курсах РОКК, которые так часто врачи поругивают. Но видать, учитель хороший попался. Еще подружка ее старалась, та самая Вера Саенко.

После заката занятия прекращались. Ночь в Крыму приходит быстро, и не заметишь. Южное солнце упало за горы, будто уронили. И не сбежали еще последние отблески с колючих кустов, как Алексей Петрович объявил приказ по команде:

— Отряду — вечерний отдых до отбоя. На действия ночью я вас, товарищи, натаскать точно не успею, даже пытаться не буду. Кто устал до сил нету — разрешаю лечь спать. Кому нужно подшиться, письмо написать, еще что — в палатке керосинка. Не шуметь, спящим не мешать. Тамбур проходить так, чтобы наружу свет не падал. Для остальных — факультативное занятие в форме вечерней сказки. Ввиду сказки — разрешаю обращения не по уставу.

Это было что-то совершенно новое для всех, даже для Раисы. Не бывало, чтобы командир бойцам сказки рассказывал, пускай и в виде учений. Хотя если подумать, бойцы эти еще вчера в школу ходили.

Вот слизнули вечерние сумерки окружающий пейзаж, потонули в темноте горы, зеленые армейские палатки превратились в декорации к детской сказке в театре, разве что занавеса не достает.

На столе под навесом светил углями самовар, бросал красные отсветы на девичьи лица и Раисе снова вспомнился пионерский лагерь на Десне, в брянских лесах. Там тоже любили вот так собираться перед отбоем. Только вместо самовара на стол ставили фонарь “летучая мышь”, и пока Раиса читала читала своему отряду “Четвертый блиндаж” или “Приключения Тома Сойера”, вокруг стекла вилась тучей мошкара. Но тут дело другое, и фонарь нельзя — демаскирует, и сказка будет посерьезнее.

— Тему сегодняшней сказки подсказала нам ефрейтор Саенко. Давайте начнем с практики. “Боевой киносборник номер один”, “Трое в воронке”, все его видели? Посмотрим на него, товарищи, как на учебный фильм. Какие мы видим ошибки? Какие делаем для себя выводы?

Девчата притихли, как школьный класс, которому выдали задание по арифметике. Фильм-то видели, кто не видел, подружкам в двух словах рассказали, и про девушку-санинструктора, и про плененного немца, что застрелить ее пытался. Но как учебный его смотреть, понятное дело, никто не думал. Зашушукались, стали вспоминать, что и как было.

— Ползла неправильно, — вздохнула «рыба-кит» Наташа Мухина. Туго ей пришло на физподготовке, с непривычки и крепкому человеку ползком передвигаться сложно. — Стреляют, а она бегом. Пригибается только. Убить ведь могли.

— Правильно. Даже не пригибается, а вообще на четвереньках. Скорость — как ползком, а торчит — почти как стоя. И без каски! И обратите внимание, одна из санитарных сумок не то, что не пригнана, а болтается, будто за компанию с ней идет. Такого допускать нельзя.

— Нельзя с врага глаз спускать, если только он не мертвый, — раздался строгий голос откуда-то от дальнего угла стола. Раисе даже оборачиваться было не надо, чтобы понять, кто. Вера Саенко, из-за которой нынешний разговор и вышел.

Раиса молчала, хотя про себя думала, что коли уж пленный, то не худо было бы и скрутить. Мало ли что, побитый. Руки целы, может дел наворотить. Вот собственной портупеей и связать, паразита.

— Оружие отнять надо было! — тут же подхватила Настя Прошкина, та, что Мухиной прозвище дала.

— Так его не было, — подсказал ей кто-то, — этот вражина его сперва в землю запрятал, а после вытащил.

— В реальности, пистолет, скорее всего, был бы на страховочном шнуре. Кобуру она проверила, а шнур на ремне — нет. Ну, и — оружие у раненого лучше отбирать сразу всегда, — здесь командир остановил рассказ и внимательно посмотрел на слушательниц — все ли поняли, все ли запомнили важное. — Если свой и в сознании — вернете. А вот при выходе из бессознательного состояния — и душить может попытаться, и выстрелить. Не сразу разберется, где он и кто вы. А еще — может быть намертво зажата в руке граната. С вынутой чекой. Начнет приходить в себя — расслабит руку… В оба нужно следить. Даже за своим. И карманы проверять. В Испании был случай, забыли из окровавленной формы гранату достать. Мусоросжигатель разворотило, хорошо, без жертв обошлось.

— А разве пистолет, когда в земле, стрелять будет? Винтовку вон небрежно вычистишь — сразу наряд получишь, потому что в бою отказать может. А пистолет? — это опять Вера. Ей все надо узнать до тонкости. И раз уж сказали, что на вечернем этом занятии можно обращаться не по уставу, а по отчеству, снова руку тянет, как в школе, — Алексей Петрович, разве так стрелять можно?

— Можно. Но взвесив последствия. Если ствол, например, забит землей плотно — его при выстреле разорвет. Но, если от взрыва оружия в руках хуже не будет — то можно и нужно стрелять и так. А во всех остальных случаях — за чистотой оружия следить пуще, чем за чистотой ног! Что же, по практике почти все увидели сами, остальное — с минимальной подсказкой. Оценка группе “отлично”. И кажется, у нас вскипел самовар, очень вовремя. Наливайте чай, товарищи.

Чай и в самом деле пришелся кстати, к ночи похолодало. Сидели тесно, греясь друг о дружку. А командир, уже не прежним лекторским голосом, а так, будто и в самом деле рассказывал сказку, начал:

— Давно, лет сто назад, жил в Швейцарии человек по имени Анри Дюнан. Родился он в небедной семье, получил неплохое образование, занимался, как положено, всякой благотворительностью, “Ассоциация молодых христиан”. Было ему двадцать один год, когда вместе с еще несколькими швейцарцами решил начать свое дело.

— Буржуй, значит, — прошептал кто-то из темноты, будто конспектируя.

— И так сказать можно. Но — не торопимся, мы пока только начинаем. Однажды дела занесли Дюнана в Италию, где в то время шла война. И оказался он в маленьком городке под названием Сольферино, где столкнулись в бою французская и австрийская армии. Это встречное сражение назовут потом крупнейшим в Европе. Победы оно не принесло никому, его завершила непогода. Над полем боя разразилась сильнейшая гроза с ливнем и градом. А в крохотный городок привезли раненых. Около десяти тысяч. Примерно столько же, сколько в Сольферино всего проживало людей.

Раиса слушала вместе со всеми, и успела позабыть, как после сегодняшних учений гудят от усталости ноги. Давно не слышала она таких рассказов, наверное, с самой Москвы, с памятного сорокового года. Пожалуй, на тех курсах лучшего лектора, чем Алексей Петрович было не найти. А истории этой она прежде не знала. То есть, помнила, конечно, что основал Красный Крест швейцарец, что звали его Анри Дюнан, и было это в XIX веке. Но на том, наверное, и все.

Человек в белом костюме, богатый коммерсант, только что прибывший из тропиков, стоит посреди города, переполненного чужими страданиями. Наверное, столько измученных, окровавленных людей не только ему не приходилось видеть в жизни, не всякому врачу их столько доводилось повидать. Что бы сделал обычный штатский на чужой войне?…

Дюнан был человеком сострадательным и честным. А еще — умел действовать. И он не стал заламывать руки, а послал своего кучера в соседний город — за продуктами и бинтами. В Сольферино не нашлось ни одного врача. Но силами нескольких женщин, местного священника да случайных американских туристов там появился госпиталь. Такой, какой смогли люди создать на месте.

— Дюнан написал книгу "Воспоминание о Сольферино" и разослал ее по всей Европе. Он не был врачом, но он был человеком с огромным сердцем, который не смог пройти равнодушно мимо того, что увидел. Он рассказал обо всем, чему был свидетелем. О страдающих людях, о врачах, которые не спят сутками, делая операции и перевязки. Кто-то терял сознание от усталости. Один хирург настолько измучился, что два ассистента поддерживали его под руки, чтобы он мог продолжать работать.

Девчата слушали, притихнув. Едва ли им приходилось о чем-то подобном читать. И на курсах РОКК о таком точно не расскажут. И по их лицам Раиса понимала, что сейчас они примеряют это знание к себе. Отчаянный швейцарец совершил почти невозможное. В древности такого человека назвали бы святым. А он был тем, кем был. Человеком с огромным сердцем, ни больше, ни меньше не прибавишь.

Но Дюнану было мало написать книгу. Он основал общество. В основу его эмблемы лег флаг Швейцарии, только цвета поменяли местами. Так и появился Красный Крест.

Когда рассказ дошел до того, как Красный Крест отрекся от своего создателя, разорившегося и потерявшего все, что имел, по отряду прокатился тяжкий вздох.

— Дюнан еще мелькнул в Париже, во время Франко-Прусской войны. Последние свои деньги он роздал там раненым. И как раз там, в Париже, к нему подбежал пожилой человек с одной рукой и закричал: "Я узнал вас, вы — господин в белом! Пойдемте, я представлю вас моей семье. Они увидят, кто вернул им сына, мужа и отца."

И Дюнан исчез. Просто ушел в никуда.

“Предатели! — дрогнувшим голосом сказала Вера. — Они же его просто предали… Как же так?”

Сказка, как положено сказке, завершилась все-таки хорошо. По крайней мере, справедливо и честно. Создатель Красного Креста не остался в одиночестве и до конца жизни помогал обездоленным и больным, отказавшись от богатого пенсиона, который ему наперебой начали предлагать те, кто чуть не позабыл о его имени.

Но история о том, как на заре появления Красного Креста мечтали сделать его для всех воюющих сторон общим, и в ту пору звучала наивно. А сейчас, выглядела так и невозможной. Если враг хочет тебя убить, то ему плевать, кто ты.

— Неужели они и впрямь верили, что враги не тронут санитаров? — спросил кто-то.

— Тогда, товарищи, впервые и появилось понятие “нонкомбатант”, то есть “не боец”. При армии, но не воюет. В то время к ним относили врачей, священников и журналистов. Воевать, по международным законам, нонкомбатанту и сейчас воспрещается. Чтобы не было такого, что как в бою — он стрелок, а как в плену — священник и отпустите немедленно. Но носить оружие для самообороны, защиты раненых и поддержания порядка врачи и санитары имеют право даже по самой сухой букве закона. А сейчас — так и обязаны. В бою участвовать не должны — и не потому, что закон такой, а потому, что санитар, врач, танкист, артиллерист, летчик, командир — больше пользы принесет на своем месте, чем будучи плохим стрелком. Хотя и такое бывает, что “все способные держать оружие…”. Так что стрелять будем, но, для упрощения и ускорения подготовки — на двести метров. Немцы законов войны не соблюдают и не собираются! Ничего нового в этом нет — еще англичане в прошлом веке шутили, что репутация джентльмена к западу от Суэца, это Египет, в те времена у них примерно там кончалась “цивилизация” и начиналось “варварство”, никак не зависит от его поведения к востоку от Суэца. Не ждите, что немцы будут уважать Красный Крест. Разве что после войны, на суде, они о нем вспомнят, когда будут оправдываться. Но ответить им придется по всей строгости.

Что же касается нынешних международных законов, — тут Алексей Петрович снова перешел на прежний лекторский тон, — есть такая присказка у капиталистов: закон — как садовник, о нем вспоминают, когда надо кого-нибудь посадить. Международный — тоже. Они прямо пишут, не стесняясь, что каждая страна под видом международного права пытается устанавливать свои законы, а буржуазные договора сами же зовут жульническими. А юристов-международников — крючкотворами. К Гаагским соглашениям еще РСФСР присоединилась. К расширяющим их Женевским тридцать шестого года — мы не присоединились, потому, что по ним пленным офицерам привилегии положены и денщик. В остальном-то наши правила по обращению с военнопленными почти дословно совпадают с ними. И, возможно, вам же придется бойцам о наших законах напоминать. Красноармеец должен вернуться с войны человеком, а для этого — не должен запятнать себя преступлениями. По отношению к кому бы то ни было.

Перед самым отбоем вызвал Раису командир.

— Как вам пополнение, товарищ Поливанова? Привыкаете к роли наставника?

— Привыкаем все. И я к ним, и они ко мне. Только душа не на месте, как таких пичуг — на фронт, — Раиса вздохнула. — Ну, ладно, те, кто покрепче, кто спортом занимался, руки сильные. А у нас половина отряда — вчера как из школы. Считай, дети совсем.

Пришла на память Лелька-соседушка, и подумала Раиса, что она наверное тоже сейчас среди таких же девчат, в какой-нибудь «части без номера». Это для нее они все — дети. Сами для себя, так вполне большие. И дома сидеть не могли. А вытаскивать из-под огня им может выпасть своих же одноклассников. Видела Раиса вчерашних пацанов, осаждавших военкоматы. Еще в Брянске.

— А учить их нам придется как взрослых. И спрос с них будет на фронте — как с больших. Кончилось их детство, Раиса Ивановна. Вот что, я вас очень хотел попросить: присмотрите за ними не как старший по званию, а как старший товарищ. Это — девушки. К вам у них доверия больше, чем к кому другому в нашем маленьком отряде. А в некоторых случаях мужчине, даже командиру и врачу, не пожалуешься… К вам придут скорее, чем ко мне. Поддержите, помогите. Знаю, сумеете.

Раиса поняла, к чему дело, кивнула молча. Только тут она сообразила, что не только ей, но и Алексею Петровичу эта служба считай что внове. Женщинами — да были б женщины, девчонки еще! — он вряд ли прежде командовал. Тоже трудно. Парня если что и ругнуть можно, а тут? Чуть прикрикнешь, в слезы, как Мухина нынче. Хотя, когда про перевязки объяснял, похвалил даже. Сразу расцвела, приободрилась. Хорошая помощница из нее получилась бы на гражданке. В Белых Берегах Раиса бы за полгодика ее так натаскала, что загляденье бы вышло. А здесь, да за каких-то три недели… Мало времени, как ни крути, мало.

Командир оказался прав. Раиса для девчат стала кем-то вроде учительницы, к которой скорее с расспросами пойдешь, чем к строгому директору школы. Не раз, не два вспоминала она, как вожатой в пионерском лагере была. Больше всего их подразделение походило именно на него. Да и по званию Раису звали только на занятиях. С товарища старшего сержанта девчата ее быстро «повысили» до тети Раи.

Звали, понятно, за глаза, но она как-то услыхала, как та же Наташа Мухина говорит подруге: «А что непонятно будет, вон, у тети Раи спроси!» Посмеялась про себя: ну, с повышением тебя, Раиса Ивановна. Какие тебе “кубики”, вот твое настоящее звание! Три десятка считай наберется… племянниц. Хотя как им еще ее звать-то? Тут самой старшей едва девятнадцать исполнилось. А Раисе зимой полных тридцать стукнет. Стало быть, тетя так тетя.

Следующее утро началось с часового марша, причем командир нес такую же полную выкладку, как все, а каждые пять минут пропускал отряд мимо себя и снова выходил в голову бегом.

В тот день были первые стрельбы. После марша, чтобы без поблажек. Карабины, правда, имелись в количестве один на трех человек, но и из этого командир извлек пользу. Кто хуже всех в тройке отстреляется, той и чистить!

Показал, как устанавливать прицел, как целиться, Раисе, которой опять выпало с наганом ходить, напомнил, чтобы самовзводом не стреляла — меткость падает у непривычного человека. Но со стрельбой заладилось не у всех.

— Саенко! Отставить! — будто бы и не кричал командир нарочно, но голос такой, что все оружие опустили, не только Верочка.

— Что вы делаете?! У вас, что, аркебуза? Куда вы приклад под мышку суете?

— Ой…

- “Ой” был бы, если б вы выстрелили! И было бы у нас практическое занятие “иммобилизация перелома ключицы”. Ну, или ребра, куда прилетело бы. По санподготовке у вас “отлично” будет, это еще вчера было ясно. Но стрелять и перевязывать санитар должен уметь одинаково хорошо. Плотнее приклад к плечу, плотнее. Это важно. С вашим весом — особенно. Все равно будет больно и синяк, но хоть не сломаетесь.

После таких объяснений дело будто бы лучше пошло. Во всяком случае, никто себе отдачей ничего не повредил. Этого, на взгляд Раисы, для первого раза было и довольно. Иные бойцы весят не многим более своей винтовки.

— Оружие разрядить и проверить! — скомандовал Огнев, — К мишеням.

Саенко отстрелялась неожиданно для Раисы кучно, хотя и не очень метко, и ойкала после каждого выстрела.

— Главное кучность, а меткость подтянем, — сказал командир, — и причин сомневаться не было. И внезапно, разбирая очередной результат: 8, 2, остальные не в мишени, что-то у красноармейца Мухиной руки не под карабин заточены, он вдруг замолчал, прислушался с озабоченным лицом…

— Каски надеть! Воздух!

И впрямь, висевшее где-то на заднем плане гудение самолета приблизилось, а через секунду после команды воздух разорвал так нехорошо знакомый Раисе свист. Все попадали, как учили и отрабатывали уже не раз, одна Мухина стояла, разинув рот, пока командир не повалил ее на землю, накрыв собой.

Звук падающих бомб ввинчивался в уши, казалось, они летят прямо в середину группы. Грохнуло, земля вздрогнула, и тут только Раиса сообразила, что легли разрывы в доброй сотне метров от них. Скорее всего, немцы просто высыпали бомбы, чтоб домой не тащить, ничего толком не разглядев в плотной облачности. И обошлась первая встреча с противником для отряда легким испугом да одной царапиной.

Ранение обнаружилось по команде "каски снять" — из своей каски Алексей Петрович вытряхнул осколок, по привычке провел рукой по затылку и поморщился. Попросил Раису глянуть: "По ощущениям, там кожа чуток сорвана".

На вид действительно оказалась царапина. Чертова крохотная царапина, еще меньше, чем…

— Совсем чуть-чуть, товарищ Огнев. Рана… — и тут у Раисы голос-то и отнялся. На попытке сказать про малую зону.

— Только не говорите про малую зону повреждения, — сказал командир строго, почти ворчливо. — К огнестрельным ранам этот термин неприменим и больше путает врача, чем помогает! Скажите, одиночная царапина?

— Да. Кажется, да.

— Никогда не говорите “кажется”, у вас не галлюцинации. Говорите: “вижу — одиночную”. Значит, повода срочно искать рентген, да сильный, да с хорошим рентгенологом — нет.

— Да, вижу одиночную. А… разрешите обратиться?

— Обращайтесь

— Зачем сильный рентген?

— Маленький осколок может наделать больших дел.

“Ой, может!” У Раисы екнуло сердце. На секунду представилось лицо Алексея Петровича, без улыбки, с погасшими глазами и желтой кожей…

“Ох, хорошо, он не смотрит сейчас на меня, — подумала она, — Решил бы, что паникерша какая…”

— А увидеть его, — спокойно продолжал Огнев, не оборачиваясь, — способен зачастую только очень опытный специалист, и на аппарате, позволяющем достаточное разрешение. Вы перекисью-то протрите, а то, наверное, не видно ничего из-за крови. Так вот, осколок внутри черепа, если что, даже увидеть трудно, а уж пытаться вынуть, рядом с мозжечком, да зрительными центрами, да затылочным отверстием… Не уверен, что во всем оборонительном районе есть такой нейрохирург, к которому с этим идти безопаснее, чем на месте застрелиться. Ну, пока нет никаких оснований полагать, что здесь именно такой случай.

Но несмотря на спокойный тон товарища профессора, это “если что” до самого вечера сидело у Раисы, как осколок под собственным сердцем. Кололо на каждом вдохе. Видела она уже такое, “с малой зоной повреждения”, а внутри-то кровит, и не остановишь… Мозжечок — смерть немедленно. Спинной мозг, уходящий в затылочное отверстие — тоже. А зрительная зона — слепота. Неизлечимая.

“Типун вам на язык, честное слово!" — это все, что могла она сказать, и то про себя. А сделать не могла и вовсе ничего, только бояться. До самого вечера, до команды “Оружие почистить!”

Как чистят наган, Раиса, конечно, уже видела. И даже читала инструкцию. Самой все проделать у нее пока ни разу не вышло. Значит, нужно пойти за советом к командиру и старшему товарищу, тем более, что вот он, рядом совсем, сидит в сторонке и чем-то занят.

Человеку порой очень мало надо, чтобы всерьез испугаться. Если страх сидит в тебе привычной занозой, он непременно уколет, чуть только повод найдется.

А повод был. И какой! Первое, что она увидала, как товарищ профессор медленно, медленно, словно ощупью, взялся за затвор и оттянул его, а потом наощупь стал проверять, есть ли патрон в патроннике. Движения его были аккуратными, но немного неуверенными. И Раису, когда она поняла, что возится тот с оружием явно вслепую, мороз пробрал: неужто в самом деле беда, ослеп?! А если так, то понятно, зачем один, в стороне ото всех, и зачем с оружием.

Она успела и дернуться вперед, и с ужасом осознать, что не успеет, как ее командир сделал то, что нипочем не станет делать человек, задумавший стреляться: отпустил затвор, опустил ствол в землю и нажал на спуск, и вместо выстрела раздался только холостой щелчок. Потом он поднял с плащ-палатки магазин — только сейчас Раиса поняла, что пистолет был разряжен — и на ощупь же начал сдвигать пружину. Лишь тогда она сообразила, в чем дело, и от стыда, что подумала такое, щеки стали горячими. Не собирался ее командир стреляться да и с глазами у него все в исправности. Просто разбирал свой “ТТ” вслепую. Ничего удивительного, многие командиры любят так щегольнуть. Был, говорят, умелец, который пулемет с завязанными глазами собирал. Оцепенев от облегчения, Раиса смотрела, как пистолет превращается в неровный ряд деталей на плащ-палатке — от магазина до затвора.

— Что-то случилось, товарищ Поливанова? — разобрав пистолет, Алексей Петрович поднял глаза, усталые, но безусловно зрячие и острые. — У меня еще все медленно выходит. Любой кадровик из стрелковых на смех бы поднял. Да и пистолет новый, тугой.

— А…а… зачем вы его вслепую-то? — Раиса уже и позабыла, за каким делом шла к начальству.

— Для отработки боеготовности. Командир должен знать оружие в совершенстве и даже в полной темноте уметь с ним управляться. Кроме того, врачу всегда полезно поддерживать гибкость пальцев любыми упражнениями. Хотя бы и такими. И нервы успокаивает.

"Нервы, говорите, успокаивает, товарищ профессор? Уж меня-то очень успокоило на вас глядеть, чуть не душа вон!" — подумала Раиса, но вслух сказала совсем другое.

— Наш завотделением вышивать любил, гладью. Так ровно выходило, что даже жена ему завидовала, у нее так не получалось.

— Вот кончится война, можно будет хоть кружева плести. А пока будем учиться разбирать пистолет. Вам бы тоже не помешало, а то сдается мне, что с наганом, товарищ Поливанова, вы до сих пор на «вы» и по отчеству.

— Я с ним и шла.

— Наган разбирать еще проще, давайте его сюда. А теперь садитесь рядом и смотрите. Часть первая — как будто разряжаете, — он принял из ее рук револьвер, уцепил под стволом что-то похожее на огромную головку от часов, вытянул и повернул какую-то трубку. Раиса смутно вспомнила, что с этого и начиналась при ней первая в ее жизни чистка нагана, хотя и чужими руками.

— Теперь крышка барабана, — в сторону отщелкнулась та деталь, которую она когда-то, совсем недавно приняла было за предохранитель, — И разрядить.

Семь патронов один за другим упали на плащ-палатку. В нагане семь, не шесть. Это она твердо запомнила еще тогда.

— Видите? Вот тут ось барабана. Теоретически, ее можно извлечь пальцами. Особенно, если пятаки в трубочку скручиваешь. Я предпочитаю нож.

Из кармана галифе словно сам прыгнул в руку небольшой, очень фрицевского вида складничок. Подцепив им ось, Огнев вынул ее, и вытряхнул на ладонь барабан.

— Вот и все. Теперь протереть все, что протирается, особое внимание уделить стволу. Если есть нагар — сначала щелочным составом, потом ружейной смазкой. Собирается в обратном порядке.

Собрав и зарядив наган, он взял его за ствол и протянул рукояткой к Раисе.

— Оружие нужно подавать только одним способом. Стволом вниз или вверх, рукоятью к принимающему. Даже заведомо разряженное боевое оружие нужно направлять либо в небо, либо в землю, либо в цель. Теперь ваш ход, товарищ Поливанова. Разобрать — почистить — собрать. Это проще, чем анатомия, честное слово.

И, взяв с плащ-палатки затвор и ствол, принялся с закрытыми глазами собирать “ТТ”.

Наган свой Раиса, хоть и не без труда, разобрала и собрала дважды, худо-бедно запомнив, как это делается. Подумала, что ей пока с закрытыми глазами лучше к нему и не подступаться, тут не то что кадровый военный, куры и те засмеют.

К вечеру с гор мягкими клубками скатился туман, и казалось, что над лагерем никак не развеется дым после утреннего налета. Девчата переменились враз, смеха почти не слышно, разговоров тоже.

“Первый раз вблизи увидали”, - думала Раиса. Она ворочалась, никак не могла уснуть, не давал отдышаться внезапно пережитый страх, тот, что посильнее страха за саму себя. Она-то что? Рожался — не боялся, и помрешь — не дорого возьмешь. За своих страх всегда тяжелее.

“Наташ… Наташа, спишь?” Мимо Раисы прошлепали босые ноги, маленькая Вера Саенко пошла тормошить дремлющую подругу.

— Нет еще. Ты чего? — по шороху было ясно, что Мухина поднялась и села.

— Скажи мне честно, тебе было сегодня страшно?

— А то нет! Когда лежишь, все кажется, что бомба прямо в тебя летит. Вот как раз на спину и упадет. Я и охнуть не успела! Думала, сейчас нас с товарищем командиром и прихлопнет! Но ведь живы все, и командир тоже в порядке, сам говорит, только оцарапало. Чего ты сейчас дрожишь-то?

— Я не дрожу, — прошелестел у Раисы над ухом сдавленный шепот, — я понять хочу… Ведь нельзя бояться! Если я буду бояться все время, какой из меня боец?! Я думала, что никогда не струшу, что просто не имею права, понимаешь? А тут… Мне бежать хотелось, куда глаза глядят. Только ноги как не свои стали.

— Первый раз всем не по себе. Думаю, привыкнем потом, — подружка зевнула. — Что ты на ночь глядя, спи давай.

— Ты меня не перестанешь уважать за то, что я тебе рассказала? Ведь получается, что я струсила, — последние слова Вера произнесла почти неслышно.

— Струсил — это если убежал. А бояться не зазорно, все боятся, — раздался голос из угла. Похоже, Настю разбудили, комсорга, она шептать не умеет, сразу на всю палатку слыхать. — Отбоишься, еще и спать под эти взрывы будешь. Старые солдаты, говорят, при артобстреле спать могли. И хватит упаднические разговоры разводить! Команда “отбой” для кого была? Вот сейчас тетю Раю разбудите!

— А тетя Рая и не спит, — Раиса тоже поднялась, подошла и села рядом с подружками. — Верно ты, товарищ комсорг говоришь, про то, что отбоишься — привыкнешь. Только разговор никакой не упаднический. Обычный, человеческий. Всем страшно бывает. Но если ты боишься, а дело делаешь — значит, ты сильнее страха. Тогда он и сам уйдет. Если дело в руках, то бояться некогда. Вот затем вы и здесь, чтобы уметь дело делать. А сейчас ложитесь-ка спать. Если завтра сонные да квелые будете, это никому не на пользу.

Соседняя часть, на которую в первый день набрела Раиса, тоже оказалась учебной. Это по личному составу стало понятно: или мальчишки совсем, как бы не вчерашние школьники. И какой бы строгий ни был там командир, соседство с девчатами не могло обойтись без знаков внимания с обеих сторон. Не успело свежее пополнение “части без номера” обжиться на новом месте, как соседи стали присматриваться к ним с самыми честными намерениями познакомиться, вопреки всем требованиям устава караульной и гарнизонной службы.

Усердствовали прежде всего парни. Пока дело обходилось записками да “случайными” встречами у дороги, которая мимо расположения обеих частей тянулась, на это командование еще могло смотреть снисходительно. Но букет! Конечно, для женского населения приятно, но если подумать, откуда он взялся…

Мелкие осенние астрочки вперемешку с ветками краснеющей рябины были ох как хороши! Далеко же кто-то бегал, чтобы палисадник ощипать! Появились цветы на столе под навесом, где девчата обедали да “вечернюю сказку” давеча слушали, будто сами собой, и увидали их только утром, после подъема. Хихикали, удивлялись, даже на построении перешептывались, гадали, кому такое внимание оказали.

— Так, понимаю, привет боевым подругам передал стрелковый взвод? — умеет товарищ командир одними глазами улыбаться, а говорит, между прочим, строго. — Это, конечно, хорошо, товарищи бойцы! А теперь — начальник караула, разводящий и часовые — два шага вперед. Объясните, товарищ Мухина, как это ваш караул не заметил посторонних в расположении?

Сразу стало тихо, всех кузнечиков в сухой траве окрест слышно. Похоже, никому и в голову не приходило, что гости просочились между часовых так, чтобы те ни сном, ни духом. Хотя каким сном-то? На карауле в оба глядеть полагается!

Мухина покраснела до ушей и молчала. По лицу было видно, что еще слово — и расплачется.

— За такое несение караула выдать бы вам по три наряда вне очереди каждой! Да только когда вам их отбывать? Вам учиться надо, а времени — в обрез. Всему составу караула — устный выговор. Надеюсь, больше такого не повторится!

— Товарищ командир, а цветы? Куда их? — это не Мухина уже, Вера Саенко. Ее в том карауле не было, но за подругу, конечно, переживает.

— Как куда? В воду поставьте, придумайте, во что. Цветы красивые, пусть на столе и стоят. На радость личному составу и в назидание. Чтобы на карауле не спали.

— Вот так, — сказал Огнев Раисе после завтрака, отозвав в сторону, — Теперь смотрим в оба. Интересно, Мухина нашего гостя заметила или нет? Впрочем, неважно. Важно нам учебный процесс не срывать, а то сначала цветы, потом самоволка, а там и эксцессы, вплоть до приказа ноль-ноль-девять.

— А ноль-ноль-девять, это… — начала Раиса, тут же сообразила и покраснела.

— Именно то, что вы подумали. Как говорили в Империалистическую, “брюшное”.

Раиса хотела было возразить, что девчонки молодые, зеленые, и до такой беды вряд ли дойдет. Возраст не тот! Но договорить им не дали — прибыло еще пополнение. Ровно из одного человека. Не рядовой боец, а целый сержант. И как Раиса недавно, пришла пешком. По тому, как взмокла и пропылилась, видно, что шагала тоже от самого поворота и не подвез никто.

Раиса взглянула на нее и с удивлением перехватила озабоченный взгляд Огнева. Присмотрелась повнимательнее. Высокая, стройная, раскрасневшаяся от жары и ходьбы, русые локоны, не иначе как с утра подвитые и уложенные, липнут ко лбу, горячий степной ветер всю красоту порушил. Два треугольника в петлицах. Постарше остальных девчат, ей лет двадцать. Хорошо бы, чтобы и опыт имелся, втроем молодое пополнение учить проще будет. Кадровая? Похоже на то, форма новехонькая, сидит как влитая, не в пример девчатам. Те который день пытаются хоть как-то на себя гимнастерки ушить, а все не выходит. А тут как на заказ делали! Может и впрямь на заказ. И материя у формы не та, что у остальных девчонок. Лучше, это даже сквозь пыль видно. На что-то сержант здорово сердится, будто только-только с кем-то крепко разругалась. Старается не показывать вида, но плохо выходит. Вот только что не шипит как рассерженная кошка. Если сержант, почему ее сюда? Раиса-то понятно, после окружения. А эта? И отчего так хмурится товарищ командир?

Новенькая при виде начальства, наоборот, расцвела. И злость недавняя куда-то делась, как стерли. Приосанилась, заулыбалась.

— Здравия желаю, товарищ капитан! Сержант Лыкова для прохождения службы яви… простите, прибыла! — сбилась она на последнем слове, зато откозыряла с фасоном, как кадровые.

— Военврач третьего ранга, а не капитан, — строго поправил Алексей Петрович. — Вольно, товарищ сержант! Давайте документы, перехватите на кухне чаю и сухпайка и в строй.

В нагрузки отряд понемногу втягивался. Хотя бы обмотки у девочек перестали спадать, портянки — натирать ноги, а санитарные сумки не норовили больше сползти или зацепиться.

Кажется, так и будет выглядеть наш обычный день на ближайшие недели полторы, думала Раиса, марш-бросок, стрельбы, тактика, шины, повязки, самоподготовка. И вечерняя сказка.

Правда, на этот раз сказку пообещали страшную — про гангрены. После объявления темы строй притих, и только Лыкова громко прошептала:

— А если у меня от такого бессонница будет?

— Значит, днем физнагрузки мало, — невозмутимо ответил командир, — То, что вы увидите, будет куда страшнее рассказов. Но вы справитесь.

С этого вечера команда «отбой» наступала для Раисы на час-два позже остальных. Спать она устраивалась поперек выхода из палатки, чтобы никто мимо нее в самоволку не проскользнул. И засыпала последней.

— Мухина! Накажу, уши оборву, — не открывая глаз произнесла Раиса в ответ на шорох.

— А уши не по уставу, товарищ старший сержант, — пробормотала пойманная с поличным барышня, отправляясь обратно под одеяло.

— Правильно, — Раиса зевнула. — Старший сержант тебе уши оборвать не может. А вот тетя Рая — непременно открутит. Марш спать!

А товарищу профессору, как она скоро убедилась, и вовсе выспаться было не суждено — дважды за ночь Алексей Петрович лично караулы проверял. В полночь и перед рассветом. Персонально никого он после не распекал, и общего разноса не устраивал. Но на утреннем построении заметил: “Сон на посту — это не только гибель часового, это гибель всей части. Потому карают за него в военное время как за дезертирство”. Сказал ни к кому специально не обращаясь, но Раиса заметила, как одна из нынешних караульных залилась краской и прикусила губу.

Занятия шли обычным чередом. Раиса тихонько наблюдала за новым пополнением, решив поглядеть, на что Лыкова в деле способна. Ойкать да глазами хлопать, дело нехитрое. Бессонница, ты скажи на милость! Вот сейчас пробежишься с полной выкладкой, будешь спать, как младенец. Но сержант оказалась покрепче остальных девчат, давались ей занятия легче, да и в армии она ясно, подольше их. И сама старалась, и остальных подбадривала, шутила даже. Первое, что сделала, когда скомандовали “Привал!”, вытащила зеркальце и помаду. На носовой платок воды из фляжки плеснула, обтерла запыленное лицо и губы подкрасила. На недоуменный взгляд кого-то из девчат только вздернула нос, и без того курносый:

— Что же, раз война, то замухрышкой ходить, что ли?

Это Раисе понравилось. Хорошо, когда человек за собой следит даже в чистом поле. Бойкая девчонка, видная, вроде неглупая и не зазнайка. Ну, строит глазки, старшине, засмущала начхоза так, что он чуть не прячется. В двадцать лет простительно. Вряд ли эта в самоволку побежит, а побежит — так поймаем.

Выдохся под вечер личный состав основательно, и Раиса понадеялась, что на сей раз можно спать спокойно, никого на свидание не потянет. Да и ребят из соседней части командир, видимо тоже почуяв, куда личный состав равнение держит, загонял до седьмого пота. Видела Раиса, как пылил вечером взвод по степной дороге в свое расположение. Вот и порядок, стало быть напрасно беспокоится товарищ профессор!

Устроилась она, тем не менее, опять поперек выхода, и задремывала уже, когда поймала краем уха разговор, ну совсем не девичий. Подслушивать специально, ясное дело не думала, но не глухой же родилась!

— Знала б я, что он такое занятие проведет, с тобой бы поменялась! Чтоб он на мне показывал. Да после отбоя пошла бы еще с просьбой о дополнительном занятии. В учебнике написано, пульс можно мноооого где прощупать… И на щиколотке, и под коленкой, и еще повыше, — знакомый голос над ухом аж в мурлыканье перешел, ну чисто довольная кошка, и стал еле слышен. — Глядишь, после таких занятий и в звании повысят…

Ах ты ж здрасьте вам! Сержант Лыкова! Вот пришла беда, откуда не ждали. Внезапно совсем по-другому стало выглядеть и кокетство, и бойкость.

— Дура ты, Зинка! — не выдержала Лыковская соседка. — А еще комсомолка! И слушать тебя не хочу. А уж командир наш, он же в отцы тебе годится…

— Сама дура, — Лыкова только фыркнула по-кошачьи. — Да хоть в прадеды. Лучше пусть он по моему передку елозит, чем я по батальонному. Небось, насквозь не прострелит… Ну да ладно, все одно, поперек тети Раи я не полезу. Но кормилица-то со мной, не здесь — так в другом месте ей зацеплюсь.

Смысл сказанного до Раисы дошел не сразу. Но когда дошел — лицо как кипятком окатило. Соседка что-то зашептала в ответ возмущенное, но этого Раиса уже не услышала, потому что Лыкова громко зевнула и сама разговор оборвала:

— Ладно, нечего крыльями хлопать. Спать давай. А то разбудишь лихо, — под «лихом» понималась не иначе как Раиса.

А у Раисы весь сон прошел. Ах ты ж… шлындра! Первое что обожгло — обида. До сердца обидно сплетницам на язык попадать. Дома ей таким манером бабий телеграф приписал роман с молодым хирургом, которого назначили в Белые Берега сразу после института. Какая-то курица увидала, как Раиса его обнимает, и замолола мельница… А кому еще было парню выговориться, когда у него в первое самостоятельное ночное дежурство «exitus на столе» приключился? Это и опытному врачу хуже нет, а уж молодой себя и только себя будет виноватить.

Так и тут… То, что Раиса и Алексей Петрович знакомы давно, это сразу видно. Но про остальное — грех клепать. Чего нет, того нет. Но разве Лыковой-то объяснишь? И главное, такой болтовней она и в самом деле девчонок с панталыку собьет, вот что худо! Одна сейчас рассердилась, усовестить пробовала. А какая поглупее, глядишь и уши развесит. И пойдут тогда вместо боевой учебы — эксцессы. И научатся девчонки не санитарному делу — а этой … бррр… “кормилицей цепляться”…

Вмешиваться и устраивать Лыковой трепку прямо сейчас Раиса не стала. Но дала себе слово разобраться с этим делом раз и навсегда в ближайшие же сутки.

Следующим днем снова были занятия по стрельбе. Лыкова отстрелялась неплохо — и рука твердая, и зрением природа не обидела. Торопилась малость, но норму выбила, ругать не за что. Но на первом же привале пошел опять в компании прибившихся к ней девчонок, для которых двадцатилетняя деваха, ой какой авторитет, шепоток да хиханьки. Как поняла Раиса, на сей раз перемывали кости тому самому начхозу, молодому и по возрасту очень резвому старшине. Тот недавно заработал по служебной линии хороший такой нагоняй от Алексея Петровича. За что, бог весть. Распекал его командир с глазу на глаз, но старшина до вечера ходил весь красный, наглядно показывая, что не одного рака горе красит.

И на словах «на старшине далеко не уедешь, но коли нравится — дарю», Раиса не выдержала. В два шага оказалась рядом:

— Товарищ сержант, на пару слов.

И уже на ходу поняла, что копирует манеру командира. Да и ладно, плохому от кадрового не научишься!

Отошли. Раиса всматривалась в лицо Лыковой, пытаясь хоть тень смущения заметить. Но та глядела насмешливо, щурила глаза. Брови аккуратно подведены карандашом, губы подкрасить опять успела. Что же за порча живет в человеке? Сообразительная ведь девка, старательная. А на тебе…

— Что случилось, товарищ Поливанова? — Лыкова улыбнулась, хотя и почуяла, что дело пахнет разносом. “Хорохорится, перед девчатами осанку выдерживает, — поняла Раиса. — Вот только куда такая девчат-то заведет?”

— Значит так, Лыкова, — начала она строго, стараясь говорить негромко, не дело, чтобы остальные слышали. Разнос, его и в мирное время устраивать лучше с глазу на глаз, а хвалить при всех, — Я тебя караулить не буду. Но если вздумаешь дальше девчатам своей болтовней головы морочить… Крапива здесь не растет, но хворостину я про тебя найду! Они зеленые, молодые, не тебе, шлындре чета! Не дай бог еще раз услышу! Я тебя до самого Севастополя буду хворостиной гнать, и никакой трибунал не осудит!

Лыкова вспыхнула, скорее от досады, чем от стыда. Верно, впрямь, бесстыжие глаза и дым не ест. Но улыбаться не перестала.

— Да будет вам, Раиса Иванна, — мурлыкнула она прежним своим голоском. — Что они, сами всего не узнают-то? Чай, не в монастыре. Да и напрасно вы беспокоитесь. Вы на эту табуреточку первая забрались, вам и карты в руки. Ну, то бишь, “шпалы”. И все остальное, от довольствия до удовольствия.

Зря Лыкова про “шпалы” да довольствие помянула, ой зря! Все-таки, не достало ума сообразить, что не надо сейчас Раису злить. Впрочем, такого командного голоса та сама от себя не ожидала.

— Сержант Лыкова, как себя ведете со старшим по званию?! Вы здесь не на голом пляже, а в Красной Армии! Забыли?! Могу напомнить! Настоишься в карауле, враз дурь из головы выскочит! — от гнева Раиса сбилась, назвав ее на “ты”, тут же поправила себя и припечатала неведомо откуда всплывшим, чуть ли не старорежимным, — Потрудитесь вести себя соответственно. Вопросы есть? Нет? Кругом марш! — вот тут улыбка у сержанта сбежала как и не было. Подобралась Лыкова, откозыряла и сгинула.

Обернувшись, Раиса поняла, что на них смотрит в тридцать пар глаз весь личный состав: “Команды на общий сбор не было! Разойдись”.

Оставшись одна, Раиса переобулась, наново намотала портянки, затем долго и старательно оттирала сапоги пучком травы от серой степной пыли. Не дело девчатам видеть, что она от злости чуть не дымится. Распатронила Лыкову и хватит о том. Держи лицо, старший сержант, и так расшумелась как на базаре. Скверно!

А в душе все кипело: "Отправить бы ее отсюда к чертовой матери! Какой с нее здесь прок? Пускай в штабе сидит, бумажками занимается! Найдет, за кого… зацепиться". Раисе аж плюнуть захотелось, до того разбирала ее злость. Носит же земля таких! Даже та связистка, "натурой" расплатившаяся с подвезшим ее водителем не вызывала такого отвращения.

В тот день физподготовки им выпало от души. Девчата положенный марш отшагали сравнительно бодро, Мухина, и та втянулась и от подруг почти не отставала. А вот Раиса выдохлась, как сама от себя не ждала. К вечеру тяжко ломило колени, ноги не хотели гнуться, будто ей не тридцать лет, а все шестьдесят. “Какая же ты тетя? — корила себя Раиса, — Бабушка ты, как есть. Только клюку взять осталось”. Утешало то, что вспыхнувшая злость перегорела в усталость и про сержанта эту непутевую, которую Раиса прозвала про себя Горе Лыковое, уже не думалось. Уснули в ту ночь без шепотков и девичьих разговоров, повалились все.

Разнос, что Раиса устроила Лыковой, до командования не мог не дойти. Скорее всего, Алексей Петрович в первый же вечер все знал, но вызвал он Раису только через два дня, с утра, после завтрака. А все это время два сержанта делали вид, что друг для друга не существуют, общались строго в рамках устава.

— Товарищ Поливанова, а что вы с Лыковой не поделили? Она на вас уж второй день так смотрит, будто вы ей ногу отдавили. За что отчитывали? Почему мне не доложили?

— Не доложила, виновата. За аморалку я ей всыпала. Эта краса ищет, где бы ей благодаря… — Раиса запнулась, — натуре своей женской хорошо устроиться. И личный состав тому же учит. Одна такая весь отряд разложить может.

— И начать разведку боем сержант Лыкова решила с меня, о чем поспешила уведомить остальной состав?

“А тут есть к кому еще клинья подбивать? — хотела сказать Раиса. — Мужского пола вы, начхоз да повар”. Но вслух ответила, конечно, совсем другое, и коротко, потому что пересказывать то, что услышала после отбоя, не хотелось настолько, что проще язык себе откусить, чем вслух повторить лыковские слова:

— Именно так.

— И девочек уже жизни учить начала?

— Вот за это и получила.

— Ясно, — вздохнул командир. — Вот и эксцессы! У нас на выходе должен быть личный состав санитарной службы, а не походно-полевой бордель на конной тяге. А времени на все — чуть больше недели осталось. Ну, что ж. С обидами ее она пусть сама разбирается, а дальше… в пульбат ее.

— И что она там делать будет? Хвостом вертеть? — спросила Раиса и тут же осеклась — не по уставу спросила, а как с языка сорвалось.

— Вот как раз нет. Пульбат — подразделение техническое, значит, культурное. Личный состав постарше, пообразованнее, меняется реже. Горлопанов там не любят. В стрелковом у такой особы есть шансы… покровительство себе найти. А в пулеметном батальоне женщин уважают прежде всего за умение стрелять, а не за то, что младший сержант Лыкова до сих пор считала единственным женским талантом. Вот тут ей и придется взяться за ум, если таковой обнаружится. Хотя не думаю, что она настолько безнадежна. Не похоже, чтобы была так уж глупа. Скорее, просто педагогически запущена. А теперь к вашим бедам, Раиса Ивановна. Она к вам слово, что ли, подобрать успела так, что до сердца зацепило?

Раиса почувствовала, что краснеет.

— Никому не в радость сплетникам на язык попадать, Алексей Петрович, — ответила она. Жаловаться Раиса с детства не любила, если ей сочувствовали — то особенно. Да и не та это обида, о которой расскажешь — и полегчает. Большую часть разговора Раиса и так глядела не на командира, а на свои сапоги. Будто это не Лыкова, а она одна была виновата, что дисциплина в отряде вот-вот и к черту полетит. А про свои обиды Раиса лучше промолчит. Это дело боеготовности не касается, да и выкладывать не просто командиру, а человеку, которого ты уважаешь, что насочиняла про него какая-то дурища… Нет, никак невозможно!

— Ну уж привыкайте. Живем, как рыбы в аквариуме, все у всех на виду. А дальше — каждый увидевший додумывает в меру… своего понимания прекрасного. Вот о том, что Лыкова еще и барышень жизни учить будет — я бы и сам догадаться мог, после того, как она ко мне на перевязке всем бюстом привалилась да в глаза заглядывать стала.

— И откуда такие берутся? Можно подумать, что ее к нам на перевоспитание прислали, — вздохнула Раиса, подумав, что таких как это Горе Лыковое нужно распределять по частям исключительно в качестве дисциплинарного взыскания командованию.

— Берутся, я полагаю, откуда все, а прислали… может и в самом деле на перевоспитание. Какой-то краевой случай. Вы с ней, извиняюсь, обе по возрасту и обучению в отряде смотритесь не вполне органически. У нее предыдущее место службы — штаб полка в формирующейся дивизии. Старший писарь. Почему ее вдруг в медицину перебросили — не знаю, разве для того, чтобы с глаз долой. Все равно ни сил, ни времени дальше с ней отдельно возиться у меня просто нет. Попробует что еще вытворить — сразу ко мне. Но — не думаю.

И опять два сержанта друг друга не замечали более, чем того требовал устав. Но все равно у Раисы на душе скребли кошки. “Краевой случай”. Никак не могла отделаться она теперь от мысли, что кому-нибудь там наверху, в штабе, и Раиса может с невеликого ума показаться такой же вот Лыковой. Иначе зачем ее, взрослую и обученную, направили в эту часть. Надумают невесть что, и как курс кончится, ушлют куда-нибудь к черту на рога. Далеко от человека, который стал ей не только наставником, но и другом! До конца выпуска-то осталось всего-ничего! И не скажешь никому, даже Алексею Петровичу не сумеет она о том сказать. Не появись этого Горя Лыкового, то Раиса набралась бы храбрости и попросила оставить ее при себе. С таким командиром можно и в огонь, и в воду! А сейчас… как после этой гулехи она будет смотреться с этим “возьмите меня с собой, товарищ военврач третьего ранга”?

Черт бы побрал эту вертихвостку! Болтать-то ей не запретишь. А там дойдет до командования — и не отмоешься, хоть тресни. И командира подведешь. Худо, хуже некуда!

— И все-таки, эта история здорово вас расстроила, Раиса Ивановна!

Или у нее на лице все написано, или Алексей Петрович ее опять насквозь видит. Раиса потупилась:

— Скоро конец курса. Неделя осталась, — и больше не нашла, что сказать.

— Верно. И чувствую, что эта группа — последняя. Честно скажу, с вами работать было значительно проще, чем одному. Уверен, и в боевой обстановке на вас можно положиться. Обещать ничего не могу, как командование решит, но я уже написал рапорт о направлении нас с вами в одну действующую часть. Видите?

Товарищ профессор отложил документы, что листал, и вытянул руки над бумагами. Раиса сначала не поняла, а потом ее озарило — пальцы не дрожат!

— С той бомбежки — как не было. Будет, чем неврологов озадачивать после войны.

От радости екнуло сердце. За командира, прежде всего, ведь руками не полностью владеть — для хирурга вещь страшная. И за себя, конечно. Сам предложил товарищ профессор, сам захотел забрать Раису под свое командование! Хоть бы начальство не возражало!

Впрочем, не успела она толком додумать эти мысли, как обстановка сменилась кардинально.

Даже пообедать толком не дали. Прямо во время раздачи еды появился делегат связи на мотоцикле и передал приказ — обучение свернуть, весь наличный состав немедленно в Севастополь!

Командир, приказав собираться, убежал в сторону соседней части и, к изумлению Раисы, через пять минут вернулся с двумя заплечными термосами. Их залили супом, хлеб убрали в вещмешки, и, бросив палатки, наглядную агитацию, носилки и затрепанные бинты, отряд без номера поехал за новыми приказами.

Как и предвидел Алексей Петрович (и догадывалась уже Раиса), после всей поспешаловки их отряд оказался не то, чтобы совсем никому не нужен, но в хвосте длинной очереди. Хоть поели, к явной зависти большинства ожидающих.

Через полтора часа вызвали Огнева, и десять минут спустя отряд уже был расформирован и передан какому-то незнакомому военврачу второго ранга. Весь, кроме Раисы.

— Вот так, товарищ Поливанова. Теперь мы с вами на фронте. Пойдемте знакомиться с нашими коллегами. Как бы не сегодня вечером нам уже начинать работу. Принимаем пополнение и выдвигаемся. Поступили мы в распоряжение 217-го медсанбата, 156-я дивизия.

Пополнения оказалось его всего-то ничего, три человека. Миниатюрная хрупкая женщина с безмятежным, фарфоровым будто лицом, высоким лбом и черными волнистыми волосами. Ей было, наверное, лет 25–26, не больше. Руки маленькие, пальцы тонкие. Откозыряла как положено, а представилась по-граждански — доктор Бойко, Елена Николаевна Бойко.

Алексей Петрович даже поправлять ее не стал. Спросил только: «В каком году институт окончили, коллега?» Оказалось, в сороковом.

Форма, даже старательно ушитая, все равно сидела на стройной фигурке мешковато. В ремне отдельная дырка проколота, он ее почти дважды обвивал. Было в Елене Николаевне очень много гражданского. У всех вещмешки, а у нее — чемоданчик. И гражданские легкие ботиночки вместо сапог. Впрочем, это как раз понятно. Армейских сапог такого детского размера наверное и вовсе не бывает.

— Здравия желаю, коллеги! Отдаю себя в ваше распоряжение!

Последняя фраза скорее к Елене Николаевне относится, потому что в серых глазах со светлыми, почти белыми ресницами, пляшут черти. Второй, Астахов, Игорь Васильевич. Травматолог из Балаклавы. Призван еще в июне, но вот теперь — откомандирован на передний край обороны, как он сам говорит.

Астахову на вид лет 35. Он рослый, длинный, жилистый. Ворот гимнастерки не по уставу распахнут, в нем — тельняшка. На взгляд Раисы, больше на пирата из старых книжек похож, чем на врача. Белявый, но с совершенно бронзовым от южного солнца лицом. Свежий шрам через лоб наискось. Хорошо приложило, видно, что шить пришлось.

Третья из их пополнения, Роза Керимовна, самая пожилая, в короне из сильно поседевших кос, с царственной осанкой. Розе Керимовне 41 год. Она единственная из всех троих не по призыву, а доброволец. До войны работала в Симферополе, детский хирург. Высший пилотаж — малышей оперировать!

— Ну, товарищи, я сейчас еще двух человек младшего состава добуду, и вперед. Машина наша тут рядом, у склада.

И буквально через пять минут Огнев вернулся, ведя за собой Веру Саенко и Наташу Мухину. “Так я и думала, — решила про себя Раиса, — Вера в поле не вытянет, и самая любознательная. Да и Наташе ползать тяжело, но бинтует, словно вместо букваря по Великорецкому [*Неоднократно переизданный, классический учебник Великорецкого “Десмургия”. Учебник 1984 года от него почти не отличается, даже рисунки почти все те же.] читать училась”.

Около склада стояла понятная суматоха. Немного покрутив головой, Огнев указал на одну из полуторок: “Вот наша”.

Машина Раисе с первого взгляда понравилась. Запыленная, конечно, но видно, что ухоженная. Покрашена аккуратно, нигде ни царапины, ни вмятины. Стекла кабины протерты начисто, вон и тряпка на капоте. Около переднего колеса сидел на корточках водитель, пробовал что-то невидимое да и непонятное Раисе подвинтить и бурчал себе под нос — только и разобрала, что “эх, механики… Коровам хвосты крутить…”

Когда Огнев обратился к нему, тот вскочил, развернулся, чуть не откозырял рукой со здоровенным гнутым ключом в последний момент перекинул его в левую, и вздернутой к виску растопыренной пятерней чуть не сбил пилотку.

— Здравия желаю, товарищ… — он зашевелил губами, словно считая, — Капитан!

— Военврач третьего ранга Огнев.

— Виноват, товарищ военврач третьего ранга! Младший сержант Гусев. В званиях пока не силен. Вот улицы наши все знаю, а лычки… — он скосил глаза на кузов и, еще раз повторив “Виноват!”, обернулся и прикрикнул кому-то, грозя кулаком: “Куда бросаешь, шельма? Это тебе не макароны! Это — санимущество!”

Слово “санимущество” он произнес с особым значением, показывая свою причастность к медицине.

— Кидают, — пожаловался он Огневу, — как дрова на базаре. Никакого понимания! Хорошо, последний ящик приняли. Машина готова. Заправлена. Не беспокойтесь, я десять лет таксистом отработал, доставлю в лучшем виде!

Какой-то лейтенант… а, нет, техник-интендант второго ранга, сколько еще этих тонкостей Раисе придется изучить! — подбежал с бумагами, Огнев пересчитал ящики, расписался и приказал грузиться.

С размещением вышла заминка. И Елена Николаевна, и Роза Керимовна наотрез отказались садиться в кабину: “Как все, так и мы!”. Впрочем, выход нашелся. Вера с Наташей тоже пытались было повторить за старшими, но Огнев отрезал: “Выполнять!”. И выполнили как миленькие.

Усадив малышню, старший состав расположился в кузове, среди каких-то совершенно ничего не говорящих Раисе кольев, тюков и ящиков. Единственным, за что зацепился взгляд, были скобы для замков — красные, белые и желтые. Что-то это значило… “Потом, — решила она. — Сейчас спрашивать — и не запомнится, и выглядеть буду совсем бестолково”.

Устроившись в кузове полуторки, Астахов первым делом попросил у «наших милых дам» разрешения закурить. Роза Керимовна не возражала, но посмотрела неодобрительно: «На меня только не дымите, Игорь Васильевич». И Астахов, уже доставший папиросы, послушно пересел подальше от кабины, к самым ящикам.

Гусев, похоже, Севастополь действительно знал. Он не поехал ни одной из главных, порядком забитых улиц, а поехал переулками на какой-то, по мнению Раисы, сумасшедшей скорости. Один раз он и вовсе развернулся так, что ящики подпрыгнули и только мелькнула перед глазами засыпанная обломками улочка. Очень скоро полуторка выскочила за город.

Трясло, конечно, но Раиса по своему опыту ожидала худшего. То ли дорога была еще не разбита, то ли машина ухожена, то ли Гусев владел каким-то секретом севастопольских таксистов, но ощущения, что сейчас все содержимое полуторки улетит за борт, не было ни разу.

Алексей Петрович так и вовсе — уперся ногами во что-то на дне кузова, спиной в борт, сидел, читал книгу. Лицо у него было такое, как будто он с автором о чем-то беседует, если не спорит. То кивает, то качает головой с недоверием, то хмурится. Каждые несколько минут он поднимал глаза, осматривал небо, бросал взгляд на дорогу, иногда сверялся с картой — и снова за чтение.

Астахов курил, прикрывая огонь рукой, чтобы не задуло папиросу. На небо он тоже поглядывал, только очень уж неприязненно, как человек, слишком близко знакомый с воздушной тревогой.

Елена Николаевна тихонько ойкала, когда машину все же подбрасывало на ухабах, и хваталась одной рукой за борт, а другой за свой чемоданчик, в остальное время не очень успешно делая вид, что ей такая езда привычна.

Роза Керимовна сидела так невозмутимо, словно и в самом деле ехала в такси. Спина прямая, лицо спокойное… Раиса сидела рядом с ней спиной к кабине, на дне кузова, обняв руками колени. И тоже, следуя хорошему примеру, старалась поглядывать временами вверх.

Ближе к вечеру, когда солнце, пока еще медленно, как капля меда по тарелке, поползло к горизонту, машина наконец свернула с основной дороги. Медсанбат помещался не в селе, которое им указали, а рядом, укрытый в низкой балке. Сквозь завесу пыли, поднятой множеством машин, разглядела Раиса палатки, грузовики и курящийся над ними дымок, не иначе, от полевой кухни. Неподалеку шумело камышами какое-то озерцо, но она уже знала, что вода в таких водоемах чаще всего соленая.

На КП встретил часовой — все как положено — но видно было, что их давно ждут, машина здесь почти не задержалась. По изрытой во всех направлениях колеями дороге она спустилась вниз в балку и там только остановилась. Выбравшись из кузова, с удовольствием распрямив ноги после длинной и тряской дороги, Раиса осмотрелась. Похоже, что медсанбат только начал развертываться. Все чего-то грузят, несут тюки и ящики. Их машину два бойца тут же начали разгружать, кто-то, очень довольный, сказал: “Ну наконец, еще палатки привезли!” Палаток и впрямь пока было немного, не больше, чем в их “части без номера”. Одну, как раз ставили, брезентовый купол, подпертый двумя мачтами, колыхался, то поднимаясь, то заваливаясь на сторону.

Неподалеку, ближе к озерку, стояли шалаши — не шалаши, что-то временное, из хвороста и камыша, только сверху крытое брезентом. Похоже, с палатками совсем беда.

У полевой кухни, теперь она была совсем рядом, низкий и звучный женский голос бранил кого-то за плохие дрова: “И не говори потом, что демаскирую! Конечно, будет дым, коли у меня дрова сырые! Добыл бы сухих”. Рядом с их “полуторкой”, въехав в можжевельники бортом, стояла еще одна, с открытым капотом. Водитель склонился над мотором, а рядом собрался целый шоферский консилиум из трех человек, кто подавал гаечные ключи, кто подсказывал, что еще можно сделать.

Командир встречал их сам. Он был высок, плотен, широк в плечах и обладал такими приметными усами, что напоминал запорожца с картины, одного из тех, что писали письмо турецкому султану и приглашали его сесть на ежа. Пополнению он заметно обрадовался. Особенно Алексею Петровичу, которого, как оказалось, давно знал.

— Наконец, товарищ Огнев! Уже думал, что перекинут тебя в другую дивизию. Руки что, слушаются? Добре! Зашиваюсь, зашиваюсь без людей, позарез нужны, — он выразительно провел ребром ладони по горлу, — Сколько с тобой человек?

Наскоро познакомились, по-граждански, без уставов, пожали друг другу руки.

— Военврач первого ранга Денисенко! А это что? Мне вместо врача трех санитарок прислали? По совокупному медицинскому стажу, что ли? И то мало.

— Двух санитарок, Степан Григорьевич. Товарищ Поливанова — фельдшер. Со стажем.

— Это ты ее так замаскировал, чтоб контрабандой провезти?

— Почти. Потом расскажу. Но хороший фельдшер, ручаюсь. А санитарки — да, после неполных двухнедельных курсов. Но лично отобрал самых толковых.

— Добре. Перебирать харчами не приходится, у нас тут только раненых в избытке, всего остального не хватает. Так, товарищи, сходу ввожу вас в курс дела. Мы только сейчас заканчиваем передислокацию, пока нам дали время разместиться, но затягивать с этим нельзя.

Товарищ Поливанова! Назначаю вас в приемно-сортировочный взвод, Ермолаев, покажете.

Ермолаев, совсем молодой еще парнишка с двумя кубиками в петлицах, старший военфельдшер, как помнила теперь Раиса, сначала поспешно кивнул, тут же произнес: “Виноват, — и торопливо откозырял. — Есть, показать”.

— Сейчас всем ставить палатки — продолжал Денисенко, — мы только прибыли, до утра нас обещали не беспокоить, да обстановка такая, что утро может и в два часа начаться. И ветер крепчает, что плохо поставим — будем потом по всему Крыму ловить. А палаток в обрез, если б не комиссар — не знаю, как бы развернулись. Он в дивизии четыре больших добыл. Товарищ Гервер у нас и за комиссара, и за политрука, и еще за начхоза понемногу.

Десятка два палаток напомнили Раисе учебный лагерь на Федюхиных высотах. Вот только и маскировка, и укрытия скорее пока только обозначены. Во всяком случае, вбитые вешки и зигзагом протянутый между ними шнур — явно щель от налета, как она ее видела… пока — только на плакате. А столько народу до войны она, пожалуй, могла заметить только на стройке! Конечно, если бы всю их больницу в поселке собрать вместе, может, вышло бы столько же. Но ведь каждый в своем отделении работает, а тут все вместе. И вот поднимается новая палатка, водители закончили совещаться у мотора, одна из машин тронулась, видимо еще за каким имуществом. Там, где укрытие обозначалось только колышками, врезаются в грунт лопаты. И хорошо еще, что землю здесь, пусть и каменистую, можно копать. У Федюхов камень сплошной, его только киркой возьмешь.

Где-то вдали погромыхивало, будто дальние раскаты грома. Разрывы казались Раисе далекими и нестрашными, да и задумываться над тем, где это и кто стреляет, было некогда. Ставили палатки под усиливающимся ветром. Брезент рвало из рук.

Астахов справлялся с этим делом с повадкой бывалого моряка, узлы вязал легко и привычно, как паруса ставил. Впрочем, брезент под ветром и впрямь надувало парусом, того и гляди всю палатку унесет. Другую палатку, будущую операционную, возводил отряд из девушек-санитарок под командованием Алексея Петровича.

— Барышня, вы же из Севастополя! Город русской морской славы, а как вы узел вяжете? Адмирал Нахимов бы в обморок от такого упал! Смотрите — делаем раз, делаем два — петля не соскользнет. Теперь прикручиваем вот тут, подтягиваем — и фиксируем. Все. Если и оторвет, то вместе с колом. Давайте, вяжите следующий. Так, чтобы Черноморский флот вами гордился!

Ветер крепчал, пробирало холодом. “Поторопимся, товарищи, а то скоро свет выключат”, - произнес совершенно серьезным тоном, не отрываясь от работы, немолодой, чуть полноватый человек в стеганке без знаков различия. С его приходом дело пошло заметно быстрее. Не сказать, чтобы слишком торопился, но за какие-то пять минут палатка начала обретать форму. Колья у него входили в каменистую почву легко как в масло, кувалда в руках казалась детской игрушкой, так легко он ею орудовал, веревки под серьезным и пристальным взглядом натягивались мало что не сами собой.

На первый взгляд он показался Раисе резервистом, не иначе, как из хозчасти, все знает, все умеет и палатки ставить для него дело привычное. Правда, выбрит до синевы, как кадровый, но вон какое здесь строгое начальство, верно никому распускаться не дает.

Темнело действительно быстро, в последнюю минуту успели. И впрямь “свет выключили”.

— Саперную бы роту да хоть полсуток времени, — вздохнул Алексей Петрович, — в котлованы палатки поставить. А то степь ровная, от осколков защиты никакой. И на зенитки надежды мало, не хватает их… Ну, ладно, что сдали, с тем и играем. Щели… Утром выкопаем. При фонарях больше светомаскировку нарушим, чем накопаем. Но начать — с рассветом.

— Есть с рассветом! — Астахов неумело откозырял, — А про маскировку я тоже думал. Хотя бы камышом палатки прикрыть, рядом в балке он… А то попадем с утра как… — он оглянулся на Елену Николаевну и не стал уточнять, как что и куда.

Ужинали, пока раненых нет, и нет навеса у полевой кухни, в одной из палаток. И там шутивший про свет человек снял стеганку, и стало видно, что на рукаве у него звезда, а в петлицах — по две шпалы. Это и был тот самый комиссар, товарищ Гервер.

Первым вечером на новом месте показалось Раисе, что попала она в гости в большое, очень шумное потому, но дружное семейство. Почти все из комначсостава, кроме нее, знали друг друга еще до войны, а кто не знал, успели познакомиться, пока обустраивались и беседовали сейчас как старые приятели. Алексей Петрович и командир похоже еще с финской войны знакомы, да как бы не раньше, Астахов с комиссаром земляки, оба балаклавские.

Комиссар, он же политрук, и по хозчасти немного, товарищ и впрямь приметный. Не молод уже, тяжелый, полноватый, но подвижный и деятельный, с непривычной для уха фамилией, да еще немецкой — Гервер, Рихард Яковлевич. Но те, что сейчас на Перекоп прут, ему, потомку остзейских немцев, понятное дело, даже не двоюродные, как сам выразился. У товарища Гервера от предков одна фамилия и осталась, знай язык — был бы военным переводчиком или в разведке. Но не подошел.

— Что же поделать, разведчиков в нашем семействе не было, и видно, со мною их не прибавится. Вот революционеры, те были. Кого-то из моих пращуров казнили при Александре II — народоволец. Искал перед войной хоть что-то о нем, не успел.

Последним к ужину подошел военврач второго ранга Южнов — тоже немолодой, лет за сорок, и очень недовольный командир госпитального взвода. Еще не сев за стол, начал жаловаться Герверу, что холода на носу, а на весь медсанбат одна печка в шоковой палатке — да и то не печка, а одно название. Жестью прикрыта, проволокой замотана, нормально топить боязно — прогорит в момент.

— Садитесь уж вечерять, Василий Васильевич, — сказал Денисенко, — С печками сообразим. Понимаю, что нужны.

И выразительно посмотрел на Гервера, который уже достал блокнот и что-то записывал.

— Вчера были нужны, — отозвался Южнов, — А сегодня уже горит!

— Наоборот, — поправил Гервер с совершенно серьезным видом, — Не горит, а должно гореть. С утра займусь.

Рядом с Раисой устроились девчата и молодой еще военврач третьего ранга со смешной фамилией Кошкин. По мирной гражданской профессии он оказался зубным врачом, работал в Одессе.

— Василий Васильевич у нас до войны домом отдыха заведовал, — негромко объяснил новеньким Кошкин, — Привык людям уют создавать…

— Вы поймите, товарищ Кошкин, — тут же с горячностью отозвался Южнов, — у меня не просто дом отдыха, а лучший профилакторий Южного берега был! Никто никогда не жаловался, ни на еду, ни на постели, ни на отопление! Всю жизнь людям условия обеспечивал, а тут чисто поле, только бронхитам раздолье, да девчонки молодые, легонькие, тоненькие, дунь — и цистит на всю жизнь. Поморозим мы личный состав… Эх… — и начальник госпитального взвода придвинул к себе тарелку и с обреченным видом накинулся на кашу, так, словно именно она была во всем виновата.

А Кошкин продолжал свой рассказ, успевая улыбаться всем женщинам сразу: “Если вдруг что по моей части, товарищи, милости прошу! Сделаем не хуже, чем в Москве. Честное слово, не придумаешь больше беды в полевых условиях, чем зубы больные. Это ведь хуже, чем ноги сбить”.

— Ну-ну, нашел, Аркадьич, чем завлекать женский пол, — усмехнулся на эту тираду Астахов. — Кого в мирное время женщины боятся больше, чем мышей? А вашего брата! Я вас сам боюсь.

Кошкин от его голоса аж вздрогнул, всмотрелся в полумрак:

— Надо же — и ты, братец, здесь? — искренне удивился он. — Ну ей-богу, никуда от него не спрячешься, как есть шарик круглый. Я-то думал, ты на флоте где ни то… а ты на суше.

— Да вот, обмелел малость. Но ты смотри, не думай с нашими девчатами заигрывать. Они с нами приехали, стало быть — наша компания. Все очень просто, дорогая Леночка Николаевна, — обернулся Астахов к наблюдающей за их разговором Бойко и галантным жестом пододвинул ей кружку с чаем. — Это не шарик, как некоторые думают, круглый. Это Крым на самом деле очень маленький. Вроде чемоданчика у командировочного. Всего-то четыре угла, в какой-нибудь непременно закатишься. И старого знакомого встретишь.

Разговоры прервал глухой разрыв, от которого, казалось, вздрогнул натянутый полог. Потом еще, и еще один. Вроде далеко, да не разберешь. Все смолкли, прислушиваясь.

— Сегодня как будто ближе, — заметил Кошкин и зачем-то застегнул ворот на оба крючка. — Черт его поймет, такое ощущение, что ближе. И не вовремя.

— Что, — нахмурившись, спросил Астахов, — давно спать не дают?

— Спать тебе и так не придется. — Кошкин бросил осторожный взгляд куда-то себе за плечо, в ту сторону, откуда вновь и вновь глухо долетали разрывы. — До вас тут половины народа не хватало! Но ты понимаешь, братец, дело такое, зацепились мы как будто крепко. Ну, все прибывшие о том говорят. К канонаде привыкли. Ведь немец, гад, всю войну расписал по часам. Обстрел всегда в одно и то же время начинает. Хотел бы я знать, чего его сейчас-то припекло? Да и нас передвинули, не далеко, но от фронта…

Кошкин еще добавил, что неприятель войну ведет, будто колбасой торгует, раньше положенного лавочку не откроет и перерыв на обед сделает обязательно. Жаль только, на переучет, зараза такая, не закрывается. Но шутил напряженно, улыбался натянуто. Гервер подхватил полушутливый тон разговора и сохраняя все тот же невозмутимый вид, заверил всех, что наша артиллерия эту вражескую лавочку непременно закроет, и то, что от противника останется, можно будет смело списывать в утиль. На этом ужин с беседой и кончились. Кошкин слегка приободрился и напоследок успел отпустить пару комплиментов поварихе Анне Тимофеевне. Хвалил ужин, хотя казалось бы, чего в нем такого, каша и каша.

После ужина последовала команда: закончить развертывание. Снаружи было уже темно, упала в какие-то полчаса быстрая южная ночь. Легко ориентируясь среди утонувших в темноте палаток, машин и не до конца вырытых укрытий, Ермолаев привел Раису в палатку, где развертывали перевязочную.

— Это операционно-перевязочный взвод, — пояснил он, — но и людей некомплект, и половина взвода в арьергандном медпункте. Так что пока и это на нас.

Здесь, под пологом, снаружи не видно, горел керосиновый фонарь, внутрь заносили последние ящики, перевязочные столы и автоклав уже стояли. Обустраивали перевязочную человек десять, девушки-сестры и двое санитаров, которые носили ящики. Все работали быстро, привычно, без единого лишнего вопроса.

“Как на корабле”, - подумалось Раисе. Действительно, чем-то напоминает команду на борту, каждый точно знает, что должен делать.

На глазах Раисы ящики превращались в столики для инструментов и материалов, а разный цвет скоб на замках, оказывается, означал разное содержимое. Инструменты одним цветом, аптека другим, вот как оно устроено! Курносая, круглолицая девушка, младший сержант, чем-то похожая на Мухину, доложила, что инструменты, медикаменты и перевязочный материал на месте, автоклав установлен.

— Вижу, — коротко отвечал Ермолаев. — По местам теперь, быстро заканчиваем и по команде — отбой. Товарищ, — он чуть сбился, похоже, забыв Раисину фамилию, — товарищ старший сержант. На вас пока автоклав, умеете с ним? Второй комплект инструментов должен быть готов.

Раиса чуть было не обиделась. Это ее, фельдшера с семилетним стажем будут спрашивать, знает ли она, как стерилизовать инструменты и с техникой управляться? Но тут же укорила себя: Ермолаев ее пару часов назад увидел, а на ногах небось с рассвета, минуты нет свободной. Вон, на правой щеке три царапины подряд, не иначе как на ощупь брился. Откуда ему знать, где Раиса раньше работала?

Она взялась за дело. Внутрь еще продолжали что-то заносить. Появились из отдельной укладки два стерилизатора с прикрепленными бумажками с надписью “стерильно”. Один комплект чистого инструмента привезли с собой. Казалось, при таком спешном переезде суета должна быть страшная, но все шло четко и быстро. Ермолаев с блокнотом в руках, вытащив из-за отворота пилотки карандаш, отмечал по списку: “Столы — развернуты, инструменты — выложены, перевязочный материал — на месте”.

— Петренко, примуса заправлены?

— Заправлены, порядок, — доложила хлопотавшая у столов сержант.

— Иглы запасные где от них? На месте? — узнав, что на месте, Ермолаев с явным облегчением вздохнул. Оказалось, что такая мелочь, как иголка для примуса — страшно редкая на войне вещь и не ровен час потеряешь!

Наконец, перевязочная была готова, Ермолаев отправил девушек заниматься соседней палаткой и обернулся к Раисе, которой теперь досталось следить за автоклавом.

— С правилами и методами сортировки знакомы?

— Не очень, — призналась она. — На курсах было, перед войной… Но помню плохо.

— Понятно. Шоковые — в шоковую. Умеете шок определять? — и, не дожидаясь ответа, продолжил, — Все полостные, все со жгутами — на шок подозрительны. Слабый быстрый пульс, бледность, холодный пот, полусознание — шок.

Раиса сразу вспомнила про давление, которое у шоковых тоже очень характерно меняется, но Ермолаев только головой качнул:

— Нечем мерять. С прошлой бомбежки нечем, последний аппарат треснул. Только по пульсу и общему состоянию. И запомните главное — тяжелые никогда не кричат. Если кричит и ругается, значит силы есть. Без шока жгуты, зажимы в ране, полостные — марка О-1, операционная, первая очередь, — Ермолаев указал на стопки разноцветных картонных квадратиков на одном из столов.

— Переломы, крупные раны — вот тут только опыт. Вы где до войны работали? В хирургии? Это хорошо, но тут будет то, чего ни в одной гражданской больнице не было. Кто хорошо иммобилизован и в удовлетворительном состоянии — эвакуация, Э-1. Остальные — Э-2. Легкораненые, с хорошими повязками, если ходить-стрелять могут — в команду выздоравливающих, иначе — Э-2. Что непонятно — спрашивайте, первую сортировку вдвоем делаем. Здесь, в дивизии, оперируем только тех, кто от дальнейшей транспортировки затяжелеет. Сбившиеся повязки, сбившиеся шины — П-1 или П-2, в перевязочную, по состоянию раненого…

Полог палатки колыхнулся и внутрь тяжелой походкой вошел сам командир. Ермолаев тут же подобрался и вздернув ладонь к непокрытой голове, пилотку он оставил на столе рядом с блокнотом, начал торопливо докладывать, что развертывание перевязочной закончено. Денисенко не стал его поправлять, только рукой махнул:

— Закончено — добре. Всей завтрашней смене отбой. Поглядим еще, сколько нам спать дадут. Напоминаю, Романов с арьергандной частью медпункта должен с рассветом подъехать, значит, прямо до рассвета раненых повезут.

Пришлось еще дождаться, пока отработает автоклав. Над палатками висела черная южная ночь, без луны, но с россыпью звезд, крупных как соль.

— Погода плохая, — Ермолаев поежился, — летная. А мы с маскировкой не успели. Пойдемте, я вас провожу. Девчата там живут, их палатка за можжевельниками, слева от кухни.

В темноте он ориентировался свободно, не иначе, видел как кошка. Раиса ступала осторожно, больше всего боясь свалиться впотьмах в одну из вырытых щелей.

— Вас все-таки по отчеству как? — спросил Ермолаев, слегка смущенный. — Никак к званиям не привыкну.

— Раиса Ивановна, если по отчеству. Понимаю, с непривычки на военный лад сложно. Вас-то как?

— Илья. Можно без отчества, все-таки вы старше. А со званиями я вечно ошибаюсь. Это еще командир хороший, Степан Григорьевич никогда не ругается, если ошибусь. А пока была строевая, в Ялте, ох как мне попадало… Вы сами давно в армии?

Пришлось объяснить, что еще с июля, но пока скитаться по фронтовым дорогам выпадало больше, чем работать. Ермолаев оказался даже моложе, чем Раисе сначала глянулось, ему только двадцать три года. Работал в Ялте, на “скорой помощи”. Тоже с первых дней войны призван. Но он уже знает, что такое медсанбат, а для Раисы тут пока все внове.

— Вот та палатка с краю, там все наши девчата, — Ермолаев указал Раисе куда-то в сторону чернеющих на фоне неба кустов можжевельника. — Слышали разрывы? На артподготовку похоже — не иначе, с рассветом опять попрут. Только вот один день перед вами выпало отдышаться. А так, увидите, смены тяжелые. Товарищ командир недоволен, как в полках работают. Часто бывает, что шины плохо наложены. Шоковых мало… — Ермолаев вздохнул как-то по-стариковски.

— Мало? — не поняла беду Раиса.

— Довезти не успевают. Раненых в живот и грудь разыскивать надо, они на помощь не зовут. С машин часто мертвых снимаем… Челюстно-лицевых санитары считают безнадежными, выносят в последнюю очередь, а надо — в первую…

Ермолаев потер глаза и ей стало понятно, как же отчаянно он вымотался. Это Раиса пока — свежие силы. Он попросил разрешения закурить, вытащил папиросы и задымил, пряча огонек в кулаке. Курил в пол-затяжки, как те, кто недавно начал.

Постояли чуть-чуть в тишине, прислушиваясь к далекому бормотанию фронта.

— Так что отдыхайте, пока можно, — Ермолаев аккуратно погасил окурок. — Хорошо, хоть спим под крышей.

Теперь можно вспомнить, что команду “отбой” вся смена получила. Осталось только разуться и упасть рядом с мгновенно заснувшими девушками.

Первое Раисино дежурство началось, как коллега-фельдшер и опасался, часа в четыре утра, в сырой предрассветной темени. Кто-то проходил по палатке, тряс по очереди каждого за плечо и негромко говорил: “Подъем”. Только заснули!

Когда Раиса подошла к сортировочному навесу, почти все были в сборе и на дороге уже угадывались силуэты приближающихся машин.

— Что-то Романов быстро снялся, — озабоченно сказал Денисенко, но времени для дальнейших разговоров не было.

Ответ на вопрос о скорости передислокации приехал на первом же грузовике. Два санитара, откинув борт, начали бережно снимать носилки и оказался среди тяжелых военврач третьего ранга, совсем молодой еще, черноволосый, с татарской раскосиной в глазах. Взгляд их был мутен от боли и расползшихся во всю радужку зрачков.

— Вот и медпункт… — Денисенко негромко чертыхнулся. — Огнев, в операционную прямо сейчас. Будешь собирать бедро, высокий осколочный. Кровь сразу готовь. Сортировку принимаю у тебя.

В палатке светили керосиновые фонари, по натянутым стенкам метались тени. Гудели два примуса, над стерилизаторами поднимался пар. У Романова правая нога перебита, наложена шина. Как у того лейтенанта, что не донесли они тогда, под Уманью. Так похоже, что у Раисы сжалось сердце. “Но ведь здесь-то мы все… Не может быть, чтоб не помогли!”

— Не знаю, кто у тебя там за старшего остался, но Дитерихса тебе наложили грамотно. Сейчас обработаем — и в тыл, — успокаивал Денисенко, но у вид у него был подавленный. — Эх… Костя, как же ты подвернулся-то?

— Артиллерия… накрыла, — кажется, и его, как когда-то Данилова, удерживала в сознании только эта необходимость доложить, что произошло. — Ночью. П-противник перенес огонь, — Романов замолчал, стискивая зубы, собрался силами, и выговорил, — Там… совсем плохо? Если "галифе" — режьте уж сразу. [*Укорочение по типу “галифе”, один из худших исходов перелома бедра. Нога укорочена на 15–20 сантиметров, деформирована (генерал Галифе придумал фасон брюк чтобы скрыть увечье), ступня вывернута внутрь. Формально сохранившейся конечностью пользоваться невозможно.]

— Какое там резать, погоди! Через полгода опять оперировать будешь, даю слово, — убежденно отвечал командир и не оборачиваясь приказал: "Морфий!"

Уже знакомая с работой медсанбата в теории, Раиса скоро поняла, что все самые тяжелые ночи на дежурстве в больнице ни в какое сравнение с одним фронтовым днем не идут. Да что там, кажется за всю прежнюю жизнь гражданский фельдшер Поливанова не видела столько больных, сколько старший сержант Поливанова — за неполные сутки. Да все хирургическое отделение в Белых Берегах столько не принимало и за год!

Это был поток людей и поток крови. Ее тяжелый запах, казалось, пропитал все, Раисин халат, волосы, белые наметы внутри палатки, саму палатку, даже воздух. Кровь всякого цвета, какой она может быть — темная, бурая засохшая, но хуже всего, если алая. Значит, кровит артерия.

“Запомните, тяжелые никогда не кричат”. Кричать этому пареньку попросту нечем. Нижняя половина лица у него будто смята. Так, что и не сразу поймешь, где живая плоть, а где пропитанный кровью бинт. Вся боль — в глазах, карих, очень светлых, с длинными как у девушки ресницами. Долго не дает притронуться к повязке. Боли ждет, еще худшей…

— Морфий. И позовите Кошкина, быстро!

“Макаров Александр Егорович, рядовой. Осколочное ранение нижней челюсти”. Карточки передового района заполняет Вера Саенко. Она сначала пробовала возражать, все работать будут, а она — писарем?! Но Ермолаев сурово оборвал: “Приказы не обсуждаются!” И добавил потом, примирительно, что посменно, мол, все так пишут, в штате писаря нет, все сами.

Новое пополнение слегка бледно. Особенно Мухина, которую поставили на перевязки, не одну понятно, на подхвате у сержанта Гали Петренко. Они обе похожи, можно подумать, родные сестры. У Гали как-то особенно легко и ловко выходит успокоить любого, самого шумного больного. Только что он кричал, бранился на все корки, а при ней утихает.

— Эк, ты, дяденька, загибаешь, а? Что твоя артиллерия грохочет, — выговаривает она ласково старшине-артиллеристу, пока разрезает на нем гимнастерку. — Сейчас, укол сделаем, отпустит. Не трать зря силы, ты повоевал, теперь мы за тебя повоюем!

Хорошая девушка, думает Раиса, спокойная. И рядом с ней все успокаивается. Вон, и Мухина приободрилась вроде, а то белей халата была.

Впрочем, халат быстро утратил белизну. Когда Раиса свой к концу дня сменила, он аж задеревенел от чужой крови. В углу палатки горой — окровавленные обрезки обмундирования, срезанные ремни, рукава, штанины, сапоги, вспоротые по шву. Кровь, сколько же ее тут… Кровавая река.

“Лушников Петр Ефимович, сержант. Сквозное пулевое ранение правого надплечья…”

Вера, склонившись над карточкой, старательно пишет, чуть прикусив губу, как школьница на контрольной. И быстро, чтобы не заметили, промакивает рукавом глаза и лоб заодно, будто пот стирает. Хотя тут пожалуй, что и жарко, в палатке. Непрерывно горят два примуса, кипят стерилизаторы. Пар с содой, от больного горла хорошо, Господи, какая ж чушь в голову лезет!

Нет, на гражданке (опять новое слово, раньше она так не говорила и не думала) Раиса видела и кровь, и человеческую боль, и смерть. В первый год работы в Белых Берегах им привезли парня, которому почти в упор разворотили волчьей дробью грудь и живот. А дежурных ночью — один только врач да она, фельдшер, полгода как из техникума. Но не оплошала же, не потерялась! Много было такого, что непривычному человеку долго бы в страшных снах виделось. Путевые обходчики, чью дрезину зацепил паровоз. Кочегар, чудом выживший при взрыве котла.

Только здесь таких не один, не двое, не двадцать даже. Вчера вечером ей казалось, что сортировочных марок, что Ермолаев показывал, больше, чем достаточно, а сейчас — как бы не кончились они…

Норматив на сортировке — сорок пять секунд на человека. Диагноз, прогноз, направление. Это должно было выглядеть профанацией врачебного искусства, но и Денисенко, и Огнев работали так, будто все про раненого на нем написано, только прочитать. Постепенно Раиса понимала: смотри на раненого еще на подходе — это пять секунд. Пульс можно считать одновременно с осмотром повязки, и заодно дыхание оценивать — это еще десять… Выражение лица, состояние повязки, пульс, дыхание, пот складывались не в точную и четкую клиническую картину, но в набросок, достаточный для направления и очередности при сортировке. Разумеется, в мирное время так нельзя — а в военное, оказывается, иначе невозможно. Вот они, неурядицы на перевязочном пункте. Николай Иванович Пирогов, что бы мы без вас делали?…

В перевязочную, оставить в стационаре, эвакуация в первую очередь, во вторую. В палату. В шоковую — самая теплая палатка, где непрерывно топится печка, шоковые раненые даже в жару страшно мерзнут, а тут осень.

Мир, кажется, сжался до десятка фраз: Морфий. Зажим. Скальпель. Бинтуйте. Проверьте пульс. Замените шину. Подмотайте повязку. Какой вредитель так руку подвесил?! Эвакуация. Операционная. Безнадежен. Перевязать и в строй. Морфий…

Когда именно до них снова донесло глухие разрывы, Раиса не поняла. Она успела потерять счет времени! Ясно только, что еще засветло. И ближе, чем вчера, так гулко и громко, что пару раз вздрогнули склянки на столе.

“Опять бомбят, — вздохнул кто-то из раненых. — Откуда их столько? Лезут и лезут, а нам и ответить нечем…”

Все говорят о боях, о том, что немец прет в наступление на этом участке фронта, у него артиллерия, и бомбардировщики только что не по головам ходят.

“Весь день нас утюжат! Головы не поднять пехоте! Где же наша-то авиация, а? Куда вы все к… матери подевались?!” — немолодой уже боец, видимо, из резервистов, отчаянно бранился и рвался у Раисы из рук, как она его ни успокаивала.

“Тихо! Тихо, ты горюшко мое! Кровотечение начнется. Будут, будут еще самолеты, лежи, голубчик!” — пыталась она удержать его.

“Не шуми, герой, — бросил кто-то устало. — Здесь она, авиация, оглянись”. Тот на мгновение утих, повернул голову и встретился с тоскливым взглядом молодого совсем парнишки в обгорелом летном комбинезоне. Он лежал тут же, на соседних носилках. Не говорил ничего, только зубы стискивал.

“Эх… извини браток, это ж я не тебе… Это я про командование. Оно-то, что думало, таких щеглят в бой бросать?!”

Летчик, старший сержант лет девятнадцати, еще с юношеским пушком на побледневших щеках, молча закрыл глаза и отвернулся. Слова товарища по несчастью вряд ли его утешили. Но и в перевязочной он задержался недолго — обожженных полагалось эвакуировать в первую очередь.

День сам собой перешел в ночь и на этот раз даже не сразу заметили, как снова “свет выключили”. Машины все шли и шли, опять слабо светились их суженные до щелочек фары в маскировочных чехлах. Все происходящее казалось Раисе конвейером, только несет он не детали — а живых людей. Разгрузили, приняли. Осмотреть повязки, где надо, подбинтовать, поправить шину. Выявить тяжелых, кого в шоковую, кого сразу на стол. Вроде и простая схема сортировки… Но как легко неопытному человеку потеряться.

— Алексей Петрович, еще пятеро! У троих жгуты, срок наложения подходит.

— Вы как маленькая. Жгут — значит, О-1. Очевидно же!

… ну, конечно. Раненых со жгутом — оперировать в первую очередь. Недавно же объясняли! Почему она путается?

Среди ночи выпала небольшая передышка, когда Раиса дремала, сев на какой-то ящик, прижавшись лбом к стойке палатки и чувствовала, как эта стойка вибрирует, то ли отдаются близкие разрывы, то ли бьется ее собственное сердце. Кажется, только закрыла глаза, как ее начали трясти. Оказалось, прошел час.

Скоро спуталось не только время, но и формальная, как оказалось, принадлежность к взводам. Каждый врач работал и на сортировке, и у стола, и в стационаре. Только Алексей Петрович и Денисенко, кажется, были одновременно везде и почти не спали. Вот только что знакомый голос слышался от сортировки, а теперь он рядом: "Андрей Аркадьевич, да, все вы прекрасно сделали. Шину получше укрепите, чтоб в дороге не сползла, проводниковый в челюстные нервы вы лучше меня умеете, делайте, новокаина не жалейте, и Э-1" [*Эвакуация, первая очередь]. И вот уже тот же голос рыкает на медсестру, которая подала не тот зажим…

Но даже человеку закаленному суточными дежурствами в больнице, которая одна на район, на добрую сотню верст, требуется иногда отдыхать. Только когда? В мирное время и сутки не страшны, ты же не всякий час на ногах. А здесь… Это не та усталость, которая сонной тяжестью ложится на веки, вовсе нет. Ты бодрствуешь и все прекрасно понимаешь. Просто тело будто не твое и нужно прилагать силы, чтобы заставлять себя двигаться. Утром ты вздрагивала от звуков близких разрывов, а от соприкосновения с чужой болью к горлу подкатывал ком. Сейчас же будто заморозило. Нет, тебе по-прежнему и страшно, и жаль до самого сердца всех, кто проходит через твои руки. Ты все так же, осторожно и ласково говоришь что-то утешающее… Только сил на то, чтобы пробились в твое сознание эта жалость, и этот страх, не осталось. Но работать ты все еще можешь. Главное — ни в коем случае не садиться. Пока на ногах и занята, еще держишься. А сядешь — в минуту сморит.

Верочка в конце концов взмолилась, чтобы ее тоже поставили на перевязки, сидя работать стало невозможно — голова сама падает. Подменили.

“Сколько человек может не спать?..”

То, как душно под пологом палатки, пропитавшейся насквозь запахом крови, эфира и спирта, Раиса поняла лишь когда снова выпала небольшая передышка и можно было выйти наружу. От свежего воздуха у нее закружилась голова, и земля качнулась под ногами. Нет, не падать! Ног от колена и ниже все равно, что нет. “Неужели, закончили? — вяло подумала Раиса. — Или будут еще машины? Как тихо… Кажется, теперь не стреляют”.

Холодный ночной воздух удивительно полон запахов. В нем ощущалась влажная земля, можжевельник, бензин, оттуда где машины стоят, и по-деревенски мирный дымок полевой кухни. Хорошо… как хорошо, что можно просто постоять. Хотя бы постоять в тишине.

В памяти всплыли вдруг строки из воспоминаний Веры Фигнер. Революционерка тоже когда-то была фельдшером. Раиса читала ее книги в техникуме и очень любила. "В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров." [*Вера Фигнер “Запечатленный труд”]

“Что бы вы сказали, Вера Николаевна, окажись вы здесь?”

Не одна Раиса воспользовалась возможностью выйти на воздух. Из палатки-операционной появился Астахов. Его с трудом можно было узнать: лицо осунулось, щеки ввалились. Он держал перед собой поднятые руки, марлевая маска болталась на груди на двух завязках.

— Ей-богу, не могу… Хоть пару часов бы, — выдохнул он, — Глаза закрываются, хоть пластырем их подклеивай!”

— Понимаю, коллега, тяжко, — Алексей Петрович вышел на воздух вслед за ним и кажется, даже чуть пошатнулся, но тут же расправил плечи, и принял свой обычный вид “все у нас в порядке”. — Придется собраться с силами. Работать мы с вами еще и можем, и должны. Как говорил товарищ Бурденко, его собственный опыт показывает, что при большом наплыве раненых можно первые трое суток вовсе не спать. А мы с вами пока держимся только вторые. Склифосовский в турецкую тоже работал, больше двух суток не отходя от стола.

— Ну, раз такие ученые умы говорят, что можно… — Астахов мотнул головой, отгоняя оцепенение, — тогда повоюем еще. Покурить бы только. Оленька! — позвал он почти умоляюще. Подошедшая медсестра подала уже зажженную папиросу. Астахов курил, не касаясь руками, чтобы не перемываться, кивком головы стряхивал пепел.

Машин пришло еще только три. И заполночь личному составу дали отбой. Раиса решила, что в общую палатку ночевать не пойдет. Сил-то на донышке осталось. Проще опять на ящиках прикорнуть. Но Алексей Петрович ее там быстро нашел и отправил отдыхать как положено.

— Товарищ Раиса, все понимаю, но категорически не советую. Даже если у вас есть всего часа три — непременно лечь. Ремень расстегнуть и обязательно разуться. Иначе вы потом не встанете.

Прав оказался товарищ профессор. Разуться вышло раза с третьего, настолько отекли в сапогах ноги. После тяжелой смены валились девчата как замертво. Печка — о радость — в палатке была, за железной дверкой металось жаркое пламя. Раздобыл товарищ комисар!

Наташе Мухиной первое “боевое крещение” далось непросто. Не спала. Сидела с краю, чтобы никого не потревожить, обняла колени и съежилась вся, как нахохлившийся голубь, укрылась шинелью с головой. Раиса подсела, обняла ее, почувствовала, что ту колотит от рыданий. И поняла — не от усталости это, устать что, выспишься и еще повоюешь, а от близости боли и смерти, с которыми ты со своими крохотными силенками не так много можешь сделать… Когда тебе обо всем этом на учениях толкуют, где ничего по-настоящему страшного ты еще не встретила, это одно. Другое дело — здесь.

Это еще пройдет, переплавится, из отчаянья и страха станет опытом, умением. И в мирное время, будь Мухина таким же, как Раиса, фельдшером, ей тоже пришлось бы на первых порах тяжко. Люди нигде и никогда не бессмертны, хрупкое существо человек, так легко его заморозить, обжечь, изранить…

Долго Раиса сидела, обнимая свою ученицу, пока та не утихла и не начала засыпать у нее в руках, усталость взяла верх над болью. Уснула Наташа, устроилась подле нее Раиса и почувствовала, как та в полусне, хватает ее за руку, пытаясь нащупать пульс. И только убедившись, что подле нее точно живой человек, Мухина уснула уже глубоко. Кто-то ткнулся рядом с Раисой с другого бока, ища тепла. “Я как квочка с цыплятами тут”, - колыхнулась сонная мысль и стало совсем темно и тихо.

То ли ночь еще была, то ли к рассвету шло, когда наконец выпала передышка. Уснул, свинцово, личный состав, кроме дежурных. И там, где шла сортировка, а сейчас только чернели колеи от колес, да трепал ветер маскировочную сеть, остались два командира. Еле стоящие на ногах после бессонных двух суток, но готовые стоять еще столько, сколько потребуется.

— Ну, что, Алеша, принимай операционно-перевязочный взвод. Весь, что остался, — Денисенко, тяжело и грузно как медведь, опустился на скамейку. Плечи ссутулились, лицо в полутьме сделалось старым. — Вот ведь, как оно вышло. Думал, трое нас теперь будет, кадровых — ан нет, двое. Не уберегли парня.

Последнее было сказано тихо и пожалуй, виновато. Зная Денисенко не первый десяток лет, Алексей понимал, что в том, что случилось с Романовым, тот винит себя и только себя, в первую очередь за то, что оставил его с перевязочным пунктом и именно там приказал разворачиваться, куда пришелся удар артиллерии.

— Считай, что два дня как принял. Не грызи себя, на войне всего не предугадаешь. Романову твоему повезло еще, кость тронуло, но полного перелома нет. Все, что мог, я сделал. Теперь главное, чтобы коллеги в тылу не подкачали. Вернется, думаю, к Новому Году. В край — к 23 февраля.

«Да, Степан Григорьевич, не все тебе меня выручать!»

Не иначе, закономерность. С того времени, как они с Денисенко из Московского университета отправились зауряд-врачами на фронт, когда второй год уже шла Империалистическая, не приходилось им встретиться иначе, чем в самые тяжкие минуты жизни, посреди большой беды.

Это Денисенко выхаживал горящего в тифу Огнева в далеком 1921-м. Это Денисенко отыскал его, уволенного из армии, в заштатном городке под Иркутском, в участковой больнице. И привез вызов в Москву. Дальше было восстановление в звании, Финская, возвращение в столицу, квартира, куда Алексей успел перевезти только книги, но где сам считай почти не жил. Командировка в Крым и вот, почти три месяца — война.

Денисенко тоже приехал в Севастополь по службе, буквально за сутки до того, как Алексей должен был снова отбыть в Москву. За разговорами оба не заметили, как время перевалило за полночь. А проснулись от грохота разрывов, таких близких, что в гостинице дрожали не только стекла, но и стены!

Первая мысль была не о войне, а об учениях. "Неужели, не все отработали? Отбой же дали вчера! Или, как говорится, “третий день пьем здоровье Вашего Величества?" Учения Черноморский флот закончил только 20 числа. Кому же теперь в голову пришло так близко от города устраивать стрельбы, да по звуку судя, еще и боевыми?! А если неразорвавшийся зенитный снаряд на город упадет? Да и осколки летят будь здоров!

Уже через минут пять со звоном лопнули стекла на первом этаже, а из окна стало видно далеко внизу мечущееся пламя — в городе начался пожар.

— От вам здрасьте! Алексей Петрович, швыдче, давай до штабу! Трэба понять, який их бис…

Первая встреча с войной приключилась здесь же, у памятника погибшим кораблям. Как бы не та мина и оставила на нем отметину, что не укрылась давеча от глаз наблюдательной Раисы.

Взрыва Алексей не услышал. Только успел почувствовать, как тяжелая горячая волна с силой ударила в голову. На какое-то мгновение свет померк, а когда вернулся, он понял, что лежит на земле, а над ним наклонилась перепуганная женщина-врач, гражданская. Из «скорой», как он потом узнал. Она что-то говорила, но он не мог расслышать ни слова.

Через несколько дней, более-менее придя в себя уже в госпитале, Алексей понял, что теперь понятие «контузия» он будет изучать на практике и личном опыте. Приезжал Денисенко, ругал себя последними словами, что отправил его в штаб. Но с тех пор из виду старого друга не терял, и как только смог, вытребовал в свою часть.

— Вот мне наука — погорячился, — Денисенко по привычке держал руки перед собой, даже не пытаясь подпереть голову, которая будто сама падала на грудь. — Полчаса пожалел — смены расставить как надо, и получил. Еле сдюжили. Трех суток не отработали, а уже держимся на одной сознательности, да и за нее зубами только. Нет, надобен порядок, а то останемся мы с тобой без личного состава. Эх… Двадцать лет назад как-то легче было. Ну, ладно, будем возмещать силу опытом. Смены я расставлю. И к утру хотя бы одна свежая будет у нас. Девочка спит — и добре. Но надолго ее ставить в бригаду пока нельзя. Это нам с тобой, старым воякам, проветрился чуть — и вперед. А с ее-то воробьиным весом…

Елену Николаевну подвело не отсутствие опыта. Беда эта известная и зовется «наркотизатор спит, а пациент ни в одном глазу», начала падать прямо у стола, надышалась эфира. Хорошо, что опытная Роза Керимовна успела крючки у нее из рук перехватить. А медсестры подхватили саму Елену Николаевну.

— Хотел бы я знать, что у соседей? — продолжал Денисенко хмуро. — Если мы нынче чуть не захлебнулись, то они-то что? Или как мы, или кто-то пикетаж не выставил и мы эти трое суток работали на две дивизии.

— Погоди, Степан Григорьевич. Не стоит думать, что соседу легче. Это я еще в Финскую себе затвердил. Но ты прав, проверить надо. Что-то у меня ощущение, что многовато разных полков к нам везли.

— Значит, и мне не показалось. Надо было сразу проверить, да когда?

— Теперь смены распределить, да график. А пока нам с тобой — смена спящая, смена бодрствующая? По шесть часов?

Другого выхода все равно не было, если не знаешь, когда снова привезут раненых. При таком дежурстве один дремлет, другой на посту, через шесть часов меняются. После трех суток режим тяжкий. Но другого сейчас не придумаешь.

— Твоя правда. Эх, где б еще пару кадровых найти… Сдюжишь, а?

— Обижаешь, товарищ военврач первого ранга. Ты меня еще в старики запиши! Кадровых сами будем выращивать, других не дадут. Что, кому первому на вахту, на спичках тянем?

— Ну нет! — к Денисенко тут же вернулась его начальственная строгость. — Пока я командир, марш спать. Хоть один опытный врач будет выспавшийся, не дай бог что. Спать сию же секунду, понял? Это приказ.

— Есть, спать! Разбудить через полтора часа. Это — требование. Чтобы ты тоже в режим вошел. Потом растянем смены.

— Упрямый, черт! За то тебя и ценю. Иди уже, иди. А я с расписанием прикину.

На третьи, как после стало понятно, сутки поток раненых резко упал — будто его краном перекрыли. Раиса еще удивилась, как такое — вроде бы гул артиллерии принципиально не поменялся, но даже спросить не успела, все прояснилось само.

Сразу после завтрака Денисенко построил водителей и в полный голос начал излагать. Сменившаяся со смены Раиса решила пять минут подождать, услышав, о чем идет речь.

— Товарищи! Особо напоминаю вам про топографию и дисциплину марша. Карту с местностью вы должны уметь сличать все, и ночью — тоже, ночью — это прежде всего. При первой возможности — буду экзаменовать. Лично и каждого. Три дня назад медсанбат наших соседей в ходе ночного марша заблудился и к утру, израсходовав весь бензин, вышел практически на исходные позиции и выпал из работы полностью. Что по этому поводу начасндиву сказал начсанарм, и что начсандив сказал всем непосредственным участникам беспримерного перехода, думаю, все догадываются!

Шоферский строй совершенно не по-военному заворчал, что, мол, все понимаем и даже слова эти знаем. И с топографией не подведем.

— Васильев. Теперь лично вам. Еще раз машина выйдет из строя — выговор с занесением!

— Та шо я вам сделаю? — замахал руками водитель, пожилой, длинный и немного нескладный. Раиса его запомнила — за две недели он умудрился потянуть ногу, пропороть отверткой ладонь и приползти с обострением радикулита. Не симулянт, просто так не подфартило человеку.

— Ей уж на свалке прогулы записывают, она план по металлолому срывает с прошлой пятилетки! — сокрушался Васильев, — Не машина, а взыскание! Я и так все время, пока не еду, под ней лежу! А запчастей нету! Ну не едет она нормально! И не будет! Хоть на себе тащи!

— Другой машины не дадут. Вы на себе полторы тонны потащите? Список запчастей составьте сегодня же и отдайте начснабу.

— Да три раза уже давал!

— Значит, комиссару.

— Есть, список комиссару, — вздохнул Васильев, похоже, втайне надеявшийся, что Денисенко сотворит чудо и вынет из полевой сумки новенький грузовик. Желательно американский.

Так и выяснилось, отчего медсанбат не разгибаясь трудился трое суток на пределе человеческих сил. Один он оказался на две дивизии.

Рядовой Петр Васильев из всей шоферской братии был самым пожилым и самым, невезучим. Это Раиса в первые же дни поняла. Бывают на свете такие люди, к которым неприятности просто липнут. О таком говорят: “и в ложке утонет”. Если полуторка, под стать водителю, самая старая в батальоне, не подбрасывала какой очередной сюрприз, то беда подкарауливала самого Васильева, который по здоровью плоховато подходил для военной службы. То у него желудок скрутит, то спину с утра не разогнет, то зубами мучается. Отчаянно переживая из-за не геройского своего состояния, он стеснялся жаловаться врачам. Единственным человеком к которому он мог подойти за советом, была операционная сестра Оля Васильева. Та самая Оленька, что так легко сработалась с Астаховым и не пугалась, когда тот, забывшись, ругался как сапожник. Все хирурги на сложных операциях ругаются, но у него выходило особенно замысловато и непечатно. Так, что когда оперировал однажды под местным, раненый аж заслушался и сказал: “Ну, товарищ доктор, ты могёшь!”

Оля и шофер родственниками не были, но Васильев не без удовольствия звал ее племянницей и всячески опекал. Шоферов помоложе сразу предупредил, не приведи бог кто вздумает слово не то сказать Оле или грубо к ней подкатить, сразу уши к пяткам пришьет.

“Племяш, помоги, опять желудок бунтует, дай чего-нибудь, чтоб отпустило. Ох, верно говорят, у плохого солдата всегда перед атакой живот болит!”

“Дядя Петь, ну разве ты плохой солдат? Тебе бы к врачу все-таки, хоть к Южнову, он у нас терапевт. А вдруг ты язву себе нажил?” — качала головой Оля.

Но Васильев только отмахивался: “Да будет тебе, племяш, я крепкий. Это не иначе Анна кашу пересолила. И чего она туда кладет такого?”

“Зелья приворотного, — посмеивался кто-то из молодых водителей. — Видал, Петр Михалыч, как Кошкин наш вокруг кухни виражи нарезает? Ясное дело, присушила. А тебе все эти привороты — только желудку маета!”

Симпатия Кошкина к поварихе, настолько очевидная, что ни от кого не секрет, давно стала предметом для шуток. Но никто из шоферской братии не решился бы повторить их при Анне Тимофеевне. Она была женщиной статной, крепкой и рука у нее была тяжелая, в чем пара самых непонятливых остряков уже убедилась.

Не успел Денисенко перевести медсанбат из “жесткого” режима — три смены по шесть часов работы, остальное отдых — в нормальный, как гром близкого фронта с севера изменился так разительно, что даже Раиса поняла — началось!

Пока раненых вытащили с поля, пока прошли они батальонный и полковой этапы — миновала добрая пара часов. А потом — снова поток. Снова оба начальника словно бы везде одновременно, снова халат к середине смены становится твердым от засохшей крови. Будто кто-то собирает тряпкой с фронта всю боль, как воду, и выливает на них, на МСБ, на этап квалифицированной медицинской помощи…

Все кончается, кончилась и эта до мелькания в глазах мучительная карусель. Нет, не кончилась. Прервалась на шесть часов. Еда и отдых. Дошла до палатки и как в омут провалилась.

Посреди ночи отдыхавшую смену разбудил тяжелый рокочущий гул, не похожий на привычный шум дороги. Он накатывал издалека, волнами и казалось, это гудит и стонет сама земля, перемалываемая железом. Сырой ночной воздух дрожал.

Раисе сделалось страшно от этого непонятного рокота. Она поднялась и села, спросонок еще не понимая, что происходит. Девушки-сестры вокруг нее тоже проснулись, охнула за спиной Мухина: “Ой, девочки! Что же это?!” Чей-то сонный голос ответил: “Да лежите вы все. Танки это, идут мимо нас”. Сказано это было поразительно спокойно. Так говорят: “Дождь идет”. “Как, танки? Куда?” “Да наши, — отвечала все та же сонная, невозмутимая и несомненно очень опытная сестра. — Ну чего вы расшумелись? Наши танки. Из тыла идут и не стреляют. Дайте поспать”.

На следующий день, встав на смену, Раиса на сортировке вскоре заметила несколько черных танкистских комбинезонов и шлемов. Это были действительно наши танки. И пришлось им очень худо.

Когда санитары внесли под полог палатки-перевязочной носилки, на которых лежал кто-то совершенно черный, Раиса это сперва почуяла, а только потом увидала. Тяжелый, страшный запах сожженной человеческой плоти перебил и карболку, и спирт с эфиром.

Огонь не тронул только верхнюю часть головы раненого. Как потом Раиса сообразила, шлем спас… И было видно, что волосы у танкиста русые. Но комбинезон лежал на скорченном теле неровными горелыми клочьями. Кое-где он был срезан и в разрезах белела марля. Но тот, кто пытался перевязать раненого, скоро понял, что мало чем сумеет помочь — настолько велики ожоги. Нижняя часть лица была красна, губы запеклись и стянулись коркой, от каждого движения на них обозначались кровавые трещины. Он пытался говорить, но не мог. И — черную на черном — Раиса, хоть не сразу, разглядела на его комбинезоне “шпалу”. Капитан.

Обожженные дочерна, сведенные судорогой руки сжимали пулемет. Казалось, что ладони попросту к нему пригорели, потому те, кто вез танкиста сюда, не решились высвободить оружие, так с ним и доставили.

Что делать, чем помочь Раиса не то, что не знала — она и ожогов таких не видела ни разу в жизни.

— Алексей Петрович! — она успела подумать, что вроде Огнев только что в операционной был и скорее всего даже не услышал, но он появился рядом почти сразу. Будто все знал прежде, чем его позвали. Только взглянул и коротко приказал: “Морфий!”

Твердой рукой, в мышцу (целой кожи считай не осталось), уколол одну за одной три, к ужасу Раисы, ампулы. Раненый на секунду приоткрыл глаза, и снова смежил веки, опухшие и красные. Только тут Раиса поняла, что у него нет ресниц — сгорели, и по отрешенному пустому взгляду окончательно сообразила — не выживет. А иначе?

— Столько морфия… можно? — спросила она шепотом.

— Живому — нет, — едва слышно ответил Огнев, — Тут больше 70 %. Безнадежен. Через пять минут, аккуратно, заберите пулемет. И… — он указал глазами на палатку для умирающих.

Морфий, как и следовало ожидать, подействовал. Раненый ощутимо расслабился, попробовал что-то сказать и задышал ровно, спокойно, как спящий.

Но пальцев не разжал. Их пришлось по одному снимать с пулемета, удивительно, лишь едва тронутого копотью. Раиса подумала — как такое могло быть? — но раненые шли и шли, и только запах горелого мяса не то преследовал ее, пропитав халат, не то мерещился.

Очередной раненый — тоже в танкистском комбинезоне. К счастью, не обгорелый — правая рука в очень неплохо наложенной шине Крамера, да что там “неплохо” — прекрасно наложил фельдшер в батальоне! Это Раиса уже запомнила — опора для перелома плеча должна заходить на противоположный, здоровый плечевой сустав, кисть не зафиксирована, но не свисает, и предплечье горизонтально, ни задрано, ни опущено. Все это она поняла, пока шла к раненому, и удивилась — будто ее же голос в собственной голове бесстрастно диктовал все это, не мешая видеть перекошенное не то болью, не то скорее отчаянием мальчишеское лицо, стиснутые зубы и до белизны сжатый кулак левой руки.

— Доктор! — обратился к ней раненый, старший сержант, судя по петлицам, — Доктор, капитан наш как?

“Глаза блестят. Пота нет. Сознание ясное. Сидит ровно”.

— Кто?

“Проверить пульс на шее. Проверить пульс на лучевой артерии. Стоп, на шее — только если нету на лучевых. В следующий раз учесть. Дыхание учащенное, глубокое, но в пределах нормы. Контактен, осознает окружающее”.

— Капитан! Ермольев, наш батальонный! Он из горящего танка выскочил, огонь с себя не сбил — а стрелял! Сережка из третьей машины пулемет вынес, да упал. А капитан наш — одного свалил! Я сам видел! Его сразу отправили, меня позже. Санинструктор сказал, артерия цела… СУКИ! — сержант чуть не сорвался на крик, осиплый и острый, но ему не хватило дыхания, — Мы ж до немцев не дошли! На марше пожгли, весь батальон[* Батальон на Т-38, уничтожен авиацией на марше. Как раз в эти дни и на этом участке фронта]!

И он зарыдал без слез, вздрагивая всем телом.

Раиса уколола ему морфий, а голос в голове бесстрастно комментировал: “Иммобилизация хорошая, адекватная, состояние удовлетворительное, пальцы на раненой руке чувствительны и подвижны, эвакуация в первую очередь”.

— Не мог такой человек пропасть, — продолжал тем временем раненый. Морфий подействовать еще не мог, но то ли нервное напряжение уходило в усталость, то ли сам факт оказания помощи подействовал. Голос раненого немного поблекнул, но не потерял всей живости, — Если б только до вас живым довезли! Вы же спасете? Спасете?

— Я… только на смену встала, — соврала Раиса, понимая, что она просто перекинула душевную боль раненого на кого-то еще, струсив, не умея сказать правды, — Вы с ним теперь не скоро встретитесь, тебя в хирургию, его…

— В ожоговый, понимаю, — немного успокоился сержант, — У нас лучшие врачи, я знаю. А мне теперь — надолго в тыл?

— Рентген сделать надо, — избавленная от необходимости врать, Раиса почувствовала, как легче стало говорить и отполз от горла ком, — Считай, месяца два. Но уж как повезет, точно тебе только врач в госпитале скажет. Если трещина только в кости — то меньше месяца, если сложно собирать — то три-четыре.

А бесстрастный голос в голове твердил свое: “Уже пора заканчивать следующего”.

— Спасибо, доктор, мы еще им покажем! — кто-то из санитаров помог раненому встать и повел его к палатке для ожидающих эвакуации. Раиса посмотрелати вслед, пока они не скрылись, а потом, ткнулась лбом в мачту палатки, и, зажав себе рот ладонью, тихонько завыла. Целую минуту, наверное, никакой посторонний голос в голове ее не беспокоил, а потом столь же холодно напомнил: “Четыре минуты на раненого. Нельзя так. Следующие ждут. Они ничем не хуже”.

Страх пришел не сразу, видимо, тот суровый и требовательный голос не давал ему выхода до самого конца смены. А после, за ужином, этот страх колыхнулся в груди и выплыл. “С ума сошла! Не прошло и недели — дождалась галлюцинаций. Что же дальше? Спишут?!” Перед глазами Раисы стояло белое, перекошенное кривой странной не то улыбкой, не то гримасой боли лицо водителя старой полуторки с вырванным бортом. Той самой, на которой они мучительных несколько суток отступали по степи, пока не вышли к Перекопу. Тогда она впервые после медтехникума воочию увидела потерю рассудка. Неужели еще чуть-чуть — и ее ждет то же самое?

Мучительно загрузив в себя порцию каши-размазни и запив чаем, она отправилась за советом к Огневу. Никому другому Раиса не решилась бы сейчас довериться. Тот тоже сменился, поел и стоял, глядя вдаль и разминая плечи.

— Алексей Петрович… Не знаю, как и сказать…

— Не знаете, как сказать — говорите с начала. Не можете с начала — говорите с любого места, но, по возможности, в одном направлении, — товарищ профессор, конечно, отшучивался, но по глазам и рукам было видно — подобрался, как перед прыжком.

— Мне каж… — она оборвала себя, не говорят “кажется”, нет в медицине такого понятия, — Похоже, я сошла с ума. Всерьез. С середины смены слышу в себе два голоса. Просто в голове, как сумасшедшим и полагается.

Ей хотелось спросить, что с ней теперь будет, не спишут ли ее с таким “трудовым коллективом”, но не решилась. “У плохого солдата перед атакой всегда живот болит”. Но она ведь не хочет, всеми силами не хочет, чтобы ее списывали! А сознавать, как быстро твой рассудок сдает позиции, это оглушающе страшно.

— Отвоевалась, да? Чуть нажало — и треснуло?!

— Спокойно-спокойно. Давайте подробнее. Что за голоса? Что говорят? Галлюцинации еще какие-то есть?

— Даже не знаю… как будто мой голос. Как будто надиктовывает диагноз. А галлюцинаций нету, точно нету!

— Правильный диагноз?

— Да…

— Именно голос или, скорее, второй поток мыслей, независимый?

Раиса задумалась:

— Скорее, наверное, мысли…

— А! — Огнев с облегчением вздохнул и лицо его смягчилось, — Так это никакое не сумасшествие. Это вы, Раиса Ивановна, военным врачом становитесь. Слышали такое — “руки сами делают”? Вот и с головой так бывает. Это мозг адаптируется к очень большой нагрузке. Вот если голоса чужие, грозят, заставляют делать странное, или всякое мерещится вроде черных птиц — тогда дело плохо. Но считается, что без наследственного отягощения такого практически никогда не случается. У вас в роду душевнобольных не было?

— Нет… Ну, я не слышала…

— Значит, и бояться нечего, разве что военного невроза, но он-то течет регрессивно. [*Алексей Петрович, увы, неправ. Но до термина “ПТСР” еще десятки лет. На тот момент диагностируют “военный невроз”, и считают, что протекает он сравнительно легко.] Если будет совсем тяжко — обращайтесь, назначу люминал и одно дежурство сдвинем. Обращайтесь, будет совсем тяжело — не стесняйтесь! Врачу важнее, чем кому-либо, точно понимать, когда нужно работать, а когда нужно лечь. И вот сейчас, — он глубоко вздохнул, видимо, подавляя зевок, — Пора. Через пять часов подъем.

Огнев проводил Раису взглядом, помассировал глаза. Хорошо она держится. Скажи кто в сороковом, что вот так обернется… не поверил бы. А в том, что так будет держаться — еще тогда ни малейшего сомнения не было. А второй поток мыслей — штука, конечно, странная, но — работает же… Ничего. Втянется. Будет работать. И все мы — втянемся. И справимся. И погоним. До Берлина, если не дальше.

Насчет подъема командир, при всем своем опыте, оказался неправ. Четырех часов не прошло — всех подняли. Пришел приказ, нехороший, неприятный — сниматься. И как ни старались собраться побыстрее, а затемно отойти не успели, снялись, когда уже светало. Вдали гремело и сизые рассветные облака к северу озаряли багровые отсветы. Вражеская авиация била туда, где еще держалась пехота…

На этот раз с размещением решилось быстрее. Отходить приказали к Воронцовке, а это село большое, дворов шестьдесят. Дома пустовали, лишь в трех или четырех оставались люди, в основном старики, которые никуда не захотели уходить.

Денисенко эта Воронцовка не понравилась сразу. Едва прибыли, он сделался необыкновенно мрачен и резок, долго присматривался, где лучше развернуться. Ни одна из пустующих построек ему не нравилась, наконец как через силу отдал приказ занимать школу, одноэтажное приземистое здание, зиявшее выбитыми окнами, но стоявшее в саду, в окружении старых яблонь, и сельсовет — он отводился под сортировочное отделение. Личный состав в селе наоборот приободрился — чего плохого-то, вместо того, чтобы опять в чистом поле палатки ставить, сразу забраться под крышу? И устроиться проще, и отогреемся наконец.

“Случись чего — попадем как кур в ощип, — ворчал Денисенко, в пятый, кажется, раз, предупредив о светомаскировке. — С воздуха нас видать как на ладони. И деревня — это как нора с одним входом. Не выскочить, коль запрут. Видел уже…”.

В пустовавшей с весны школе скрипели пилы да стучали молотки, выбитые окна заделывали фанерой. Правда, когда поняли, отчего вылетели стекла, радости от размещения в тепле поубавилось. За школой, ближе к дороге обнаружилось несколько воронок. Давние, наверное, еще летом упали бомбы. Но все одно — близко. Хотя может быть, если в саму школу не попали, все не так уж и страшно? Девушки бегали с ведрами воды, отмывали школьные классы — будущие палаты. И когда уже почти перевязочную развернули, обнаружилась пропажа. Мелкая вроде бы, но досадная. Казалось бы, такая в обиходе не существенная вещь — иголки для примусов. Но в военное время проще пулемет добыть, чем хоть одну. А потеряли их все, что были — в одной коробочке из-под чая лежали, для сохранности…

Три раза пересмотрев все ящики, взмокший от бесплодных усилий Ермолаев побежал к начхозу. Но тот лишь руками развел: “Да где ж я их возьму? У местных попросить-то можно, да только есть ли? Тут печки у всех, на черта им примус, чай не город.” У начхоза тоже забот полон рот, укрытия надо рыть, саперов в дивизии обещали прислать, но не раньше, чем завтра. А командир требует, чтобы все готово было уже вчера, ну хотя бы к утру. Враг ждать не станет, налетит — и крышка.

— Не к утру, а через три часа! Если попадем под налет — ты головой за все отвечаешь, ясно?! — от тяжелого баса Денисенко, наверное, трава в школьном дворе пригнулась, как под сильным ветром. Раиса, тащившая в школу очередную пару ведер с водой, едва не споткнулась на пороге. И в прошлый раз в спешке развертывались, но командир так не бушевал. Сейчас-то что стряслось? Но что бы ни случилось, Ермолаев точно не заслужил такого разноса, что устроил ему командир.

— У тебя перевязочная должна быть развернута до пяти вечера! Соседи наш поток до утра обещали принять, да коли не справятся… Иголки?! На чем кипятить будем, ты подумав? — от волнения Денисенко начал сбиваться на украинскую речь, — В следующий раз автоклав втратыш? Якщо через полчаса не знайдеш, фельдшерскую сумку в зубы — и в батальон, ясно?! Уж ее-то не проспишь, на ней лямка, к ремню крепить! Специально для тебя пришили!

Ермолаев аж застыл. Оглянулся беспомощно на начхоза, но того и след простыл и весь гнев командира достался теперь ему одному. В конце-концов, улучив момент, когда Денисенко немного прервется, Ермолаев подобрался и вытянувшись, как на смотру, спросил: “Разрешите идти, товарищ командир?!”

“Бегом!! Чтобы через полчаса все було! Где хочешь их знайди!”

После такого напутствия Ермолаев действительно бросился от разгневанного начальства бегом, чуть не сбив Раису с ног, и дух перевел только в коридоре.

— Пошустрее, девчата! — торопил он свою команду. — Время не терпит. Эх… где же эти чертовы иголки, ну не мог я их обронить, сам же прибирал!

— Сейчас сыщем, — утешала Галя Петренко, как всегда спокойная и невозмутимая. По ней нельзя было даже сказать, что торопится, но укладки, инструменты и все, что было нужно, уже стояло на своих местах. — Здесь где-то, ну где им быть, не в Армянске же мы их обронили. За что тебя так командир-то?

— Не знаю, — Ермолаев вздохнул. Красный от досады, от невероятного и совершенно несправедливого разноса, он выглядел все же больше озадаченным, чем расстроенным. — Видать, случилось что.

— Где? — охнул кто-то из девушек. — Фронт сдвинулся? Неужто опять сниматься?

— Да нет, услыхали бы уже… У него что-то стряслось. Я месяц здесь, ни разу командира таким не видел. И давай, матрешки, не спим!

Слово “матрешки” в его устах могло означать и упрек, и похвалу. А коробку с иголками конце-концов нашла все та же Галя. В кармане халата у Ермолаева. Сам и положил!

— Ох, “несе Галя воду, коромисло гнеться”, что бы я делал без тебя? Товарищ Петренко, объявляю тебе благодарность от лица… себя, — Ермолаев моментально повеселел, даже веснушки на щеках проступили. — Только командиру лучше сейчас на глаза не попадайтесь. Если он меня так разнес по кочкам, вас и вовсе проглотит. Вы все ему на один зуб.

Ночевать устроились тут же в школе, в одном из пустующих классов, на полу. От растопленной печки красные пятна плясали по полу, стенам и потолку, сделалось по-домашнему уютно. Хотя основной смене дали отбой, оставив только дежурных, спать никому не хотелось. Сидели кружком у печки, подстелив кто шинель, кто стеганку. Грели кипяток. На печку-голландку чайник пристроить некуда, кипятили воду в консервной банке, которую ставили к пылающим дровам у открытой дверцы и снимали за отогнутую крышку.

— А в соседнем классе доска висит, — сказала Вера. — и там даже задание осталось, по царапинам от мела видно немножко. Квадратные уравнения. Я заметила, когда мы там полы мыли. Наташ, ты еще помнишь что-нибудь из школы?

Мухина только руками развела. Ты чего, мол? Еще таблицу умножения у меня спроси.

— Где мне помнить? Как закрою глаза, только два цвета вижу — белое и красное. Вер, ты что вдруг?

— Просто так… Ведь будем же мы когда-то снова учиться. Я в институт готовилась.

— Я тоже, — Галя устроила банку с очередной порцией будущего чая среди углей. — А мама хотела, чтобы я в музыкальное шла, на вокал. Говорила, у меня способности, — она опустила глаза, — А я не знаю. Просто пою. Наверное, каждый умеет… что-то, что у него лучше всего получится, если учиться. Вот на твоем месте, Наташа, я бы точно шла в медицинский. У тебя руки легкие. Я это еще в первый день заметила. А я не знаю, чего я лучше умею — петь или пропавшее искать. Где бы что ни завалилось, я погляжу и все само находится. Думаешь, первый раз?

— Отбой, матрешки, — в дверях появился Ермолаев. — Только что узнавал — с рассветом машины придут. Так что всем отдыхать. А то увидит кто, что не спите, вторую нахлобучку закатят. По закону парных случаев.

— Да будет тебе, — улыбнулась Оля. С Ермолаевым они были в одном звании, да и вообще, между собой все общались просто по имени, а Раису весь младший персонал иначе как тетей Раей не называл. — Не до нас начальству. Посиди с нами, Илюш, а то совсем тебя загоняли. У нас кипяток есть немного. Расскажи лучше, что еще за закон такой?

Ермолаев не стал возражать, устроился у печки, кто-то протянул ему кружку.

— Ну, это что-то вроде закона подлости. Если один раз что-то случилось, в скором времени будет похожее, — старательно, будто отвечая нетвердо заученный урок, начал объяснять Ермолаев. — У нас на "скорой" он всегда работал. Например, дают в твою смену вызов: пьяный под трамвай попал. Значит, непременно в тот же день еще раз вызовут. Ну, может не под трамвай, а под грузовик, но будет еще один такой же пьяница. Или, допустим, роды, такие, что не довезти, а только на месте принимать или не ровен час в дороге. Если один раз так получится, в скором времени какая-нибудь бригада тоже будет рожать.

На этих словах девчата покатились со смеху: "Что-что она будет делать?"

— Чего смешного-то? — Ермолаев немного обиделся. — На "скорой" всегда так говорят.

— А тебе, Илюша, что, тоже "рожать" приходилось? — пряча улыбку, спросила Оля.

— Мне — нет, я молодой еще, — ответил он, вызвав новый взрыв хохота. — На такие вызовы меня не посылали. Мне больше пьяные доставались. Ну, в самом деле, что вы смеетесь? Эх вы, матрешки… Покурить можно у вас? А то я спички тоже где-то потерял.

Девчата не возражали, он зажег папиросу от печки, задымил в пол-затяжки, стараясь, чтобы дым не тянуло на остальных.

— Нет, думаю, не в иголках дело… — Ермолаев снова вспомнил про давешний разнос. — Но без Гали, глядишь — не было бы у вас командира. Галь, а спой, а?

Галя сперва отнекивалась, сам ведь говорил, что отбой давно, потом согласилась, сказав: “Тихонько только”. Села поближе к огню и склонив голову на бок, и начала негромко, мягко и печально.

Город Первоуральск, Билимбаевское лесничество, для старшего участкового лесничего Поливанова Владимира Ивановича

Дорогие товарищи, передайте пожалуйста это письмо моему брату Владимиру Поливанову, как только он даст о себе какое-нибудь известие. Если вам что-то станет известно о нем, пожалуйста, сообщите на этот номер полевой почты.

Старший сержант медслужбы, Р. Поливанова.

Володя, родной, здравствуй, братишка!

Не пришлось повидаться нам этим летом. За меня не волнуйся и в Белых Берегах не ищи, я уже в действующей армии. О том, куда меня занесло сейчас, писать все одно нельзя. Но вспомни, как лето начиналось, сам поймешь.

О себе скажу, что жива и здорова. Посылаю письмо тебе на адрес лесничества, надеюсь, ты им тоже туда пишешь и твои товарищи передадут тебе от меня весточку. Хотя не знаю, где мы оба с тобой будем, когда ты ее получишь.

Я теперь старший сержант медслужбы. Скоро должны меня после переподготовки отправить в действующую часть. Что долго не было от меня вестей, ты не волнуйся. Просто не знала хотя бы приблизительно своего места службы, потому и не писала. Не зря, как оказалось, учили нас военной медицине в Москве на тех курсах в 1940 году. Не думала правда, что так скоро мои знания понадобятся.

Армейские порядки мне хоть не сразу, но дались, в званиях уже не путаюсь, только вот в сапогах тяжело, не привыкну никак. Сейчас жалею, что мало расспрашивала тебя про Финскую. Хотя бы о том, как быстро разводить костер и правильно носить сапоги, оно не лишним было бы сейчас.

Пишу и даже не знаю, где ты прочтешь мое письмо. Может, уже на передовой. Трудно говорить “береги себя”, поэтому я просто пожелаю тебе самой большой удачи, какая только может быть.

Мне очень хочется верить в хорошее. Я знаю, что мы обязательно победим. Но и понимаю, что могу этой минуты не увидеть. Война не разбирает. Но и к этому пониманию начинаю понемногу привыкать, мне уже не страшно. Просто надо делать свое дело и делать его честно. И не думать, что с тобою может случиться в следующую минуту.

Хоть бы только ты был жив! У меня ведь больше никого нету, кроме тебя. Целую тебя, вихрастого,

твоя сестра Райка.

14 сентября 1941 года

Насчет кур и ощипа Денисенко, похоже, промахнулся. Поток раненых не стихал, но все-таки не хлестал, как кровь из порванной артерии, и населенные пункты в карточках передового района менялись редко. Немцы, конечно, давили, и серьезно давили, но продавить не могли. Если где и теснили наших, то на пару сотен метров, а порой и обратно эти сотни метров отдавали.

Авиация немецкая тоже сбавила гонор, и на дивизионные тылы у нее сил не хватало. Порой проходили над Воронцовкой на север наши самолеты и потом оттуда доносились тяжелые удары бомб.

Так что уже дня через четыре после передислокации медсанбат перешел в спокойный режим работы — всего-то десять часов в сутки на смену. По мирному времени, конечно, адский аврал, а по военному — мало что не курорт. Во всяком случае, оставалось время не только принять пищу, упасть и уснуть — а еще и поговорить, присмотреться друг к другу.

И первое, что стало Огневу ясно, что с командой, с коллегами на этот раз редкостно повезло. Известно, что никакая страна не отыщет достаточно подготовленных военных хирургов для большой войны, а из гражданского врача сделать военного — задача не двух недель, да и не всякий сгодится. Но те, кого свела судьба здесь в одном подразделении, учиться и могут, и хотят.

Да, Южнов не хирург, и, пожалуй, поздно ему становиться хирургом — но терапевт блестящий, с большим опытом и богатой практикой. Он пневмонию еще на подлете чует, вернее, чем пост ВНОС приближение вражеской авиации. Роза Керимовна, по привычке всех раненых звавшая малышами, оперирует практически ювелирно, и сложные случаи ранений конечностей достаются ей. А Кошкин, по первому взгляду субъект нервный, мало что не трусоватый — почти готовый челюстно-лицевой хирург. Свое дело он знает прекрасно. А постоянная напряженность и страх, это понятный шок любого гражданского перед тем, с чем пришлось столкнуться. Ведь он, небось, и в армии-то не служил.

Ничего на свете Кошкин не ждал с таким волнением, как свежих газет. Сводки он вычитывал так, будто собирался затвердить наизусть. Возможно, кто-то из его близких был на фронте и не подавал о себе вестей. Писем-то он ни разу не получал. Но, когда бывали прочитаны сводки, Кошкин всегда сидел за двумя книгами сразу — “Челюстно-лицевой хирургией” Энтина и топографической анатомией.

Астахов, человек резкий, грубоватый, но старательный и в свои 35 лет опытный, все-таки травматология — самое близкое, что на гражданке может быть к военной медицине, в свободное время тоже завел привычку читать. Он всякий раз утыкался в один и тот же увесистый том, затрепанный, утыканный закладками и зачитанный, как библия у ревностного протестанта. По толщине и цвету корешка Огнев сразу угадал Опокина, “Хирургию военно-полевых ранений”, 1931 года. Вещь подробная, грамотная и в целом не успела устареть. Но чтение это, похоже, ничего для Астахова не проясняло, потому что всякий раз, закрывая книгу, он мрачнел, долго курил в одиночестве, что-то напряженно обдумывая.

Когда занимали пустующие хаты, Денисенко весь начсостав распределил нарочно поближе к медблоку, то есть к школе и сельсовету, но по разные стороны: “Если не ровен час накроет с воздуха, то не всех сразу”. Вот и досталась Огневу с молодыми коллегами, Астаховым и Кошкиным, небольшая покосившаяся хата, стоявшая в запущенном еще с мирного времени палисаднике. Вероятно, жил тут человек одинокий и уже немолодой, обстановка была самая бедная, а печь так нещадно дымила, что у нее остерегались закрывать трубу, чтобы не угореть.

То ли после истории у моста, то ли с самого начала, Кошкин ощутимо побаивался бомбежек. К гулу самолетов, то и дело проходивших над селом, он всегда с тревогой прислушивался. По ночам, услышав их, всякий раз просыпался, иногда даже вставал и выходил на крыльцо, вглядывался в небо, где высоко, еле видные в темноте, проплывали крылатые силуэты.

Астахов, который спал необыкновенно чутко, ворчал и ругался на приятеля:

— На черта ты мечешься, как посоленный? Спи, дурья твоя башка! Люминалу вон у Южнова спроси. Никакого покоя от тебя нет. Наши небось летят, ну чего тебе неймется…

— Ошибаешься, Игорь. Это немцы. Отбомбились и домой идут, гады. Звук другой.

— Ты их разбираешь что ли? — Астахов зевнул. — Когда выучить-то успел?

— Разбираю. Наши самолеты я еще до войны по моторам знал. Я, между прочим, чуть летчиком не стал когда-то.

— Это ты что ль? Да тебя же из кабины видать не будет.

— Вот так мне и в аэроклубе сказали, — Кошкин вздохнул. — Извини, брат, не спится. Чую будто что-то, а что — сам не пойму. И в сводках никакой ясности. “Бои на таком-то направлении…” И как хочешь это направление так и понимай. Да еще бой за какую-нибудь деревню Малые Жабки, которую не на всякой карте отыщешь!

— А на кой она тебе, ясность эта? И без нее понятно, для чего мы здесь. Ты не армией командуешь, даже не взводом. Нам с тобой не топография нужна, а топографическая анатомия.

— Да спокойнее как-то. А то будто на ощупь оперируешь. Или, скажем, знаешь, что пациенту лекарства дают, а какие — угадай.

— Ясность эта, коллеги, лет через двадцать будет, если повезет, — ответил разбуженный Огнев.

— Двадцать? — недоверчиво переспросил Астахов.

— Англичане лет пять свою статистику по раненым считали, уйму денег вгрохали.

— За Империалистическую?

— За нее. Так вот, прежде, чем решить, что больше не осилят, за пять лет обработали они все данные за 1914…

— Там этого года-то — меньше половины! — фыркнул Кошкин, но заметно было, что история про англичан и их статистику ему интересна. Как и что угодно, лишь бы не думать о сводках и самолетах.

— Вот сколько было, столько и обработали. И две выборки по пятьсот тысяч. Но только по англичанам, без доминионов, колоний, рабочих частей и прочего.

— И бросили?

— И бросили. Эти миллионы дел даже пересчитать — задача из задач.

— А они ж еще заполнены небось, как обычно… Вот, видишь, брат? А тебе ясность… — Астахов встал и накинул шинель. — Пойду покурю, весь сон ты мне перебил, салага.

Стараясь не скрипеть половицами, он вышел на крыльцо, и было слышно, как, закрывая дверь, пробормотал под нос: “Я уж забыл, как рентгеновский снимок выглядит, а ему ясность подавай…”

Следующий день никакой ясности не прибавил. Вечером после смены Астахов сидел на скамейке у школы-оперблока, в неизменном обществе Опокина, и курил с таким видом, будто только что с треском провалил тому экзамен по хирургии. Даже, наверное, на первой фразе ответа на первый вопрос.

— Непонятно что-нибудь, Игорь Васильевич? — спросил Алексей Петрович, — Так вы спрашивайте, коллега, чем смогу — помогу.

— Не люблю чувствовать себя идиотом! — отрубил Астахов, захлопнув книгу. — А сейчас я именно он, причем полный, не лучше студента. Всю жизнь шил, а сегодня вдруг — “не шей, бiсов сыне, голову оторву”! Товарищ Денисенко у нас, конечно, первого ранга, и кадровый, и лучше меня понимает, ясно, но французы ведь шили в войну, первичный еще в Империалистическую был у них. Отпечаток раны, цитологический контроль, зашили — и порядок!

— Санитарно-тактическая обстановка, Игорь Васильевич. У французов фронт был какой?

— Позиционный… — немного растерянно ответил Астахов.

— Вот именно. Кроме Приграничного сражения и “Наступления за мир” в восемнадцатом. Когда немцы пытались хотя бы вничью свести. И, обратите внимание, все, что французы строили пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый годы, — для убедительности Огнев загнул три пальца, — в восемнадцатом меньше, чем за сутки… — он помолчал секунду и сложил дулю, — все развалилось в щепки! Все их госпитальные городки на десятки тысяч коек пришлось просто бросить и бежать. И лечить раненых как попало, где попало и чем попало. Цитологический контроль — его место даже не в армейских ППГ, а во фронтовых госпиталях и глубже. У нас в любой момент всех раненых может потребоваться погрузить, а когда и где разгрузят — бог весть. Пять суток выдержать после операции, чтобы точно нагноение не пошло — не норма, а удача. Да и стационар у нас на пятьдесят коек всего. Считайте, из сорока человек тридцать девять у нас на эвакуацию немедленно, иначе лопнем. Так что, еще в Финскую у нас приказом запрещено в медсанбатах шить первично. Только пневмотораксы.

— Вот прямо приказом командования?

— Хирургического, — Огнев выделил это слово и для убедительности повторил, — Хирургического командования. Разные там профессора-академики, тот же Юдин наш Сергей Сергеевич. Это в Империалистическую медицинской частью заведовали генералы от инфантерии. И “Наставления по военно-полевой хирургии” вот у вас — Алексей Петрович указал на тощую брошюрку в невзрачной серой обложке, лежавшую поверх Опокина, — их тоже не Тимошенко редактировал, а Смирнов. На секундочку, начальник военно-санитарного управления РККА. Такое командование для вас авторитет? У Юдина в “Заметках” про первичный шов почитайте. Много поучительного.

— И все равно не понимаю! Вот они, эти наставления — меньше Устава гарнизонной службы! Только что артикулов воинских со скальпелем в руках тут не хватает. То есть, профессора-академики думают, что этого достаточно, чтобы за месяц остругать до хирурга кого угодно? Хоть Кошкина, хоть его санитарку? — погасшая папироса в темных от йода пальцах Астахова описала нервный полукруг. — И как все это прикажете уложить в голове, когда и так скоро борта рассядутся? "Забудьте все, чему вас учили до сих пор", как любят говорить студентам? Но с таким подходом в хирургию? — он снова зажег папиросу и жадно затянулся. Ясно было, что такая откровенность дается Астахову нелегко. Как признаться, что ты внезапно усомнился в своих прежних знаниях и силах? А ведь не студент, врач со стажем. Но через такой Рубикон переходит рано или поздно любой гражданский хирург, попавший на военную службу.

— Вот не могу не согласиться, — вздохнул подошедший Южнов, — Я, например, с экзаменов скальпель в руках не держал. А товарищ Денисенко и насчет меня, кажется, планы строит. Понимаю, что взаимозаменяемость, но за месяц из меня не то, что хирурга, ассистента не сделать. Я ж про эти инструменты только и помню, с какой стороны браться. На обучение время нужно, а где его взять?

— Не за месяц, — терпеливо объяснил Огнев, — но за полгода — можем и должны. Но не с этим. Это — уже для хирургов. Как переучивать на хирургов — предстоит еще разобраться. И не “забудьте все”, а … хм… “имейте в виду, вы с таким на гражданке не сталкивались, вам может показаться, что вы нашли правильные решения. Так вот, не вы первые. И то, что вы нашли, скорее всего, неправильно.” Военно-полевая хирургия отличается от гражданской, даже от экстренной, тем, что, — Алексей Петрович, сам того не замечая, перешел на лекторский тон и громкость, — здесь другой характер травмы. Пулевые ранения со средних и больших дистанций, да не пистолетные, а винтовочные и осколочные — вы их, почитай, не видели прежде. Это раз. Количество раненых, заведомо превосходящее возможность оказать полноценную помощь в медсанбате всем. Как следствие, необходимость сортировки и частичной эвакуации без оказания помощи. Это два. Невозможность доведения лечения до конца, необходимость эвакуировать раненых, как только они смогут перенести транспорт. Это три. Как следствие, невозможность увидеть свои ошибки, это четыре. Как следствие, необходимость лечить раненых единообразно, чтобы не переделывать на каждом этапе, это пять.

— Товарищ военврач третьего ранга, разрешите обратиться? — на лекторский тон, оказывается, подошла Вера Саенко, — Это только для начсостава или нам тоже можно слушать?

Из-за ее спины выглядывали Мухина и Галя Петренко. Все три робели при таком количестве начальства сразу, храбрости подойти и спросить хватило только у Веры, у которой любопытство всегда было сильнее страха.

— Да слушайте, конечно, если что не поймете, потом спросите. Так, о чем я? Разумеется, о вечном. Первичный шов, например, потому именно запрещен, что мало какой врач способен достаточно хорошо обработать огнестрельную рану, и не всякую технически возможно обработать как надо, а та погрешность, которая исправилась бы покоем, неизбежно будет усугублена эвакуацией. И получим мы, что один врач занят — шьет, другой занят — распускает, а раненый страдает. И дольше занимает койку, и дольше возвращается в строй, — Огнев вздохнул, вспоминая что-то, — Если не идет на ампутацию. Или в могилу. Гражданский хирург, практически вне зависимости от опыта, на войну попадая, становится студентом. В лучшем случае — четвертого курса. Вот в таком вот разрезе и воспринимайте. А из Кошкина, кстати, почти готовый челюстно-лицевой хирург. Он всю топографическую анатомию региона уже знает, проводниковое обезболивание, оно там не самое простое, тоже делать умеет. Зубы соберет правильно, — тут он сделал маленькую паузу, пытаясь подобрать слова, — а не как мы с вами.

Кошкин такой лестной характеристики о себе слышать не мог, его смена была как раз ночной. А дневная, как убедился Огнев, собралась вокруг почти в полном составе. Вплоть до санитарок.

Что-то подобное уже бывало, в Финскую, из любой беседы с участием хотя бы двух человек. Да что там, “Демосфеном” в гимназии просто так тоже не прозовут. И дело не в том, что он с юности привык видеть в собеседниках аудиторию, а в том, что не видеть ее он просто не умел. Неважно, что было в начале, каверзный вопрос, заданный гимназическому наставнику или бурный студенческий диспут. В Финскую это удалось обратить на общую пользу. Так появилась их “вечерняя школа”. Впрочем, здесь она еще нужнее, чем там.

— Полностью согласен. Именно, что студентом, — сказал неслышно подошедший Денисенко, с одного взгляда оценивший все происходящее — и характерную лекторскую позу Огнева с отведенной правой рукой, и Астахова с двумя книгами сразу, и собравшихся слушателей, — Вольно, товарищи. Уже курсы усовершенствования открыл, Алексей Петрович? Добре. Вот с завтрашнего дня в расписание и поставим. Личный состав сам себя не научит. А коли научит, то не тому… Но сейчас — ужинать и отбой.

Южная ночь приблизилась как всегда незаметно. Расходились засветло, а когда два командира, поотстав от остальных, дошли до середины села, сумерки почти слизнули Воронцовку.

— Ну что, стало быть берешь общественную нагрузку, товарищ лектор, — Денисенко улыбнулся даже, но вышла улыбка невеселой. — Что, там пират наш? Злится, что я разнес его сегодня?

— Злится, Степа, но в первую очередь на себя.

— Хороший специалист получится, если вовремя окоротить, очень хороший. Рука твердая, глаз верный. Только все время забывает, что не у себя в травматологии, — Денисенко остановился, и с хмурым видом оглянулся на темнеющие хаты Воронцовки. — Сниматься надо отсюда к чертовой матери! Хоть на километр, но уходить. Сидим как мышь под метлой, надолго ли? На нас сейчас только что мишень не нарисована.

В сыром ночном воздухе далеко, на юге родился низкий тяжелый гул. Он приближался волнами, то накатывая, то отдаляясь, пока не обозначились на горизонте силуэты самолетов, идущих тройками. По звуку Алексей понял — немцы. Самолеты, мерно гудя, плыли над ними высоко, почти не видные в быстро темнеющем небе.

— От, бiсовы диты! — Денисенко из-под руки глянул вверх. — Как есть, уходить надо. Это пока им дела до нас нет. Только пока.

Свежие новости, и опять скверные, пришли восьмого октября. На фронте все сохранялось в прежнем порядке: немцы давили, но пробить оборону не могли. Вечером, дорвавшись после смены до газет, Кошкин как всегда жадно вчитался в сводку и вдруг побледнел: “Вот оно… Неужели теперь и до Одессы тянутся?”

Где-то за Воронцовкой, у кромки синих вечерних облаков прогудели самолеты, мелькнули у горизонта. Станция Воинка была рядом и враг ни минуты не оставлял ее в покое. Кошкин даже не поднял головы. Руки его, державшие газету, чуть дрожали. “В двухдневном упорном бою, — повторил он медленно, — Второй день значит. Минимум второй, сводка за седьмое число”.

— Ваш город? — тихо спросила Елена Николаевна.

— Можно считать, что мой… Я учился там, — Кошкин аккуратно сложил затрепанную десятком рук “Красную звезду”, - и жил. Нет, никогда бы не подумал, что у нас теперь тоже. Хотя бомбить-то начали уже в июле.

Теперь ясно стало, что же он так старательно искал во всех сводках и так боялся найти. После вести о падении Киева все с тревогой просматривали газеты, ожидая от немцев какой-нибудь новой пакости. Но долгое время сводки оставались туманными, ничего понятнее боев на таком-то направлении в них нельзя было прочесть. И вот они — новости.

— Ни минуты не сомневаюсь, что это — ненадолго, — с уверенностью заговорила Елена Николаевна. — Немцев оттуда отбросят, вот увидите! Может быть, еще до ноября.

Точно так же она старалась бы убедить тяжело больного, что его случай не смертелен и благополучно излечивается силами современной медицины. Кошкин посмотрел на нее с благодарностью, но в глаза его были темны и тревожны.

— Вы не подумайте только, что я какой-нибудь паникер. Честное слово, это не так. Просто город… Понимаете, сама мысль, что именно Одессу немцы сейчас рассматривают на своих картах, просто душу выматывает! — он никак не мог успокоиться. — Вот говорят, все приморские города похожи, кто видел один, видел все. Нет, это совершенно не так. Кто много ездил, тому это ясно. Севастополь — город строгий, военный. А Одесса, вы понимаете… она как женщина. Красивая, яркая, загорелая, веселая. И очень ревнивая. В каждом городе, где бы вы ни бывали после, вы не сможете не думать о ней. Вот я, в Анапе вырос. То же море, корабли, виноград в каждом дворе. Но Анапа крохотная, уютная, одноэтажная и всю ее можно пройти насквозь от окраин до речки Анапки и моря за какой-то час. И не запомнить ничего, кроме моря. А Одесса… Другого такого города нет на свете. Когда в институт поступил, я первые полгода бродил по ней, как по музею, на каждый дом смотрел как на картину. Никогда бы не подумал, что в город можно влюбиться, почти как в человека.

— Вам бы стихи писать, Андрей Аркадьевич, — улыбнулась Лена Николаевна. — Не пробовали?

— Пробовал, студентом. Но хорошо получались только рецепты. С моим почерком вообще противопоказано писать стихи.

На следующей же день дернулось сердце у Раисы — в сводках появились бои на Брянском направлении. Она успокаивала себя, что направление — это понятие относительное, глядишь, получат немцы хорошего пинка и откатятся. А Кошкин с тех пор, как увидал в сообщении Информбюро Одессу, казалось жил от сводки до сводки. Он искал в скупых газетных строчках хоть какую-то надежду на благополучный исход и все говорил и говорил о городе, к которому так прикипел душой. Наверное, эти воспоминания о прежней мирной жизни давали ему уверенность, что Одессу-то немцам точно не взять.

Рассказы о любимом городе будили в этом маленьком и постоянно ждущем каких-нибудь новых бедствий человеке настоящее вдохновение. Во всяком случае, внимали им коллеги не только с сочувствием, но и с интересом. Даже Анна Тимофеевна, которую нимало не трогали комплименты, расточаемые ее стряпне, слушала эти рассказы задумчиво и медлила убрать посуду.

А говорить об Одессе Кошкин мог бесконечно. В рассказах его она представала городом не совсем правдоподобным, почти сказочным, будто ее зеленые бульвары, Потемкинская лестница, знаменитый пляж “Аркадия” были кем-то нарисованы и художник не пожалел для них самых ярких красок.

И в этой знойной, прекрасной, бесконечно любимой им Одессе жил Кошкин в крохотной комнатке в коммунальной квартире недалеко от порта, на третьем этаже, под самой крышей. Когда летняя жара с рассветом накаляла железную кровлю так, что в комнате становилось как в бане и спать там не было никакой возможности, он поднимался и уходил куда-нибудь на берег моря, где под шум волн можно было подремать еще часа три перед тем, как идти на службу.

Из сводок за 9 октября Одесса неожиданно исчезла. Писали снова о боях на Брянском направлении, в утреннем сообщении о напряженных, в вечернем — об ожесточенных. Погасить тревогу Раиса могла только работой. Она не привыкла жаловаться кому бы то ни было и даже немного завидовала Кошкину, тот выговорился — и полегчало. Ей же легче не станет.

У командования были свои поводы для тревог и свои соображения, как поднять боевой дух личного состава. Добиться передислокации из Воронцовки хоть на пол-километра Денисенко так и не удалось. Начсандив и слышать о том не хотел, а без приказа не стронешься. Вернулся командир из дивизии злой и мрачный, а через два дня, ради поддержания боеготовности в расписание, помимо “вечерней школы”, включил стрельбы. “Случись что, из всего состава двое-трое будут стрелять, еще столько же приклад от ствола отличат! Я уж молчу о том, что нашим вооружением ворон пугать, а не немцев”.

“Мы и не пехота, — отвечал ему Огнев, — От десанта, от разведки — отобьемся, большего от нас никто не ждет. Винтовки как винтовки. Пулемет есть. Ну дали б нам, скажем, танк, представляешь, как намучились бы?”

Стрелять умели действительно далеко не все. Пополнение со “скоротечных”, как их однажды назвал сгоряча Денисенко, курсов санитарок, отстрелялось недурно. Не слишком метко, но хотя бы кучно. А вот с начсоставом оказалась полная беда. Южнова к этому делу даже не привлекали, он был и немолод, и близорук, заставлять его сейчас в спешном порядке осваивать винтовку — только отрывать от основной работы, а ее хватает. Одним из лучших стрелков оказался Астахов. Выяснилось, что он еще в мединституте ходил со значком «Ворошиловский стрелок», глаз как у снайпера. Кошкин стрелять не умел вовсе и винтовку, похоже, в руки взял от силы во второй раз. Держать ее правильно при стрельбе он не умел, и едва не разбил себе отдачей плечо. Целился он долго и старательно, но все никак не мог совместить мушку с точкой на мишени. Астахов не упустил случая слегка поддеть приятеля:

— Пока ты выверяешь, у врага настанет обеденный перерыв. Быстро надо. Р-раз… плавно, на вдохе… и готов! Ну вот, хотя бы не мимо мишени. А то предыдущую ты вообще “за молоком” послал.

Кошкин, злясь на себя, на товарища, на винтовку, с которой так и не мог сладить, нервно передернул затвор, прицелился снова.

— Ну чего ты за нее уцепился-то, как утопающий за весло? Пока целишься — уже устанешь. Оружие нежного обращения требует, как женщина в танце. Держать надо крепко, но аккуратно. Ну, ей-богу, представь, что это Анна Тимофеевна.

Последнее было сказано совершенно шепотом. Кошкин покраснел, пробормотал: “Да иди ты к черту!”, выстрелил и опять промахнулся. Астахов только головой покачал:

— Да… надо было тебя еще в институте разок в тир сводить. Я бы всех девчонок тогда у тебя отбил! Гляди, показываю еще раз…

Ермолаев тоже был не в восторге от стрельб. И, чуть не единственный, вслух ворчал по этому поводу, мол “зачем нужен этот ОСОАВИАХИМ, врачам об такое дело только руки портить”. Стрелял он, однако, вполне сносно. У него имелось личное оружие — револьвер, который Ермолаев вечно оставлял где-то у себя в вещах, жалуясь, что кобура ему мешает, за что уже успел пару раз заработать нагоняй от Денисенко. Но все претензии не по медицинской части он, похоже, пропускал мимо ушей.

Разобрав ошибки и распустив личный состав, командиры остались вдвоем. Для особого дела, чтоб не опозориться часом.

— Ну что, разберем теперь наследство наше, — с этими словами Денисенко выставил на огневой рубеж ДТ, так и задержавшийся при медсанбате вместе с пятком СВТ и двумя автоматами — нештатный оружейный резерв. Пулемет оказался ухоженный, с почти полным магазином, хоть и без запасного. И, разумеется, без наставления и принадлежности.

— Солидная машина.

— Уж не “шоша” несчастная!

Оба рассмеялись, хотя тогда, в Гражданскую, когда на очередную просьбу усилить лазарет пулеметом им выдали изрядно подуставший от жизни пулемет системы Шоша, было совсем не до смеха. Даже создатели этого грозного только с виду оружия, французы, грустно шутили, что неполная разборка пулемета осуществляется сама собой, при стрельбе. Собирался он легко и просто, но этим его достоинства и ограничивались. Прицел чудовищно косил, стреляло “ружье-пулемет” медленно, зато сильно дергаясь, а огромные окна в магазине были прямо созданы для сбора грязи. Впрочем, Денисенко философски заметил, что лучше плохой пулемет, чем хорошая палка, а на Льюисы из боевых частей очередь стоит.

К счастью, до боевого применения злополучного творения французских оружейников дело так и не дошло. Единственный раз этот пулемет выручил в ту пору, когда он уже не годился для стрельбы — сломался ударник — и обороняться им можно было исключительно как дубиной. Но один вид окаянной "шоши" в руках у Денисенко заставил сбродную компанию не то “зеленых”, не то дезертировавших петлюровцев спешно убраться и не испытывать судьбу. Вот немцев, если что, одним видом оружия не напугать. Но ДТ все-таки серьезная машина…

Стрелял ДТ хорошо, кучно, а чистили его долго и мучительно. Совместными усилиями сообразили, что открутить, чтобы отделить спусковой механизм, оказалось, нужно выдвинуть приклад. Потом снимали затворную раму, дергая по очереди за все, что можно, и чуть не упустили ее на землю. Чистку газового регулятора решили отложить до момента, когда наконец найдется наставление. Один магазин в любом случае отстреляет, второго все равно нет, зато до боя не сломаем.

Они позволили себе прийти на занятия “вечерней школы” с небольшим опозданием. В этот раз к преподаванию привлекли Кошкина, он рассказывал о самых важных в челюстно-лицевой хирургии войскового района вещах, обезболивании и иммобилизации. Изложил подробно, доходчиво, обнаружив способности неплохого лектора. Тонкая же штука — это проводниковое обезболивание в регионе, где, куда ни ткни — либо нервы, либо кровеносные сосуды!

Приглашенная к концу рассказа Анна Тимофеевна послушала, как следует кормить челюстных, покивала и сказала, что, коли так, нужно отдельный ящик завести, с запасом специально для таких случаев.

В сумерках, после стрельб и “вечерней школы”, сидели на крыльце крохотного домика за школой, беседовали — о занятии, о сводках, в которых опять ясности как обычно почти никакой, а поводов для тревоги — больше.

— Да… — говорил Астахов, повторяя над воображаемым пациентом движения при введении иглы, — Вот оно, значит, как… Зубы собирать, оно такое… Ну, будем учиться… На ходу. Ты, брат Кошкин, здоров излагать. Не хуже нашего профессора по анатомии.

Тот растерянно пожал плечами:

— Если бы все дело только зубами и ограничивалось… В остальном я пока сижу над “Наставлениями…” как и ты. И ни в каком страшном сне не думал, что мне выпадет такая практика. Как ты думаешь, что там сейчас? Под Одессой?

Астахов помолчал, зажег папиросу, медленно затянулся:

— Немцы там. И румыны. В неизвестной пропорции, — ответил он хмуро. — И наши дают и тем, и тем по зубам так, чтобы потом никому не собрать было. Слушай, ей-богу, расскажи мне лучше еще раз про проводниковую анестезию, если хочешь. Только хватит себе нервы скипидарить! Ты думаешь, мне на душе не солоно? У меня два брата во флоте, и старики мои в Балаклаве, они в эвакуацию не поедут. Все тут, свое родное. И войны я с 22 числа хлебнул так, что чуть горлом не пошла!

Он помолчал, покурил и, обратясь уже к Огневу, вспоминая давешнюю беседу в обществе “Наставлений… “ и учебника, продолжил:

— Я ведь осколочных навидался до самой смерти в первый же день. Когда никто из нас толком не знал, что делать-то с ними положено.

— Это тогда вас так отметило? — Алексей Петрович дотронулся до лба там же, где у Астахова был шрам.

— Тогда же. Пока в больницу бежал. Как ведь было — со смены пришел в субботу, с суток. Упал — и нет меня. Проснулся — гремит, аж стекла звенят. Сначала думал, гроза, потом сообразил — нет, рвется что-то. Думаю — ну, амба! Склад боепитания близ порта, гремит-то от моря. Сейчас нашим жарко станет. Подхватился и на службу. Уже на полпути сообразил, что не тем пахнет. Эти… как их мать? На парашютах. Одна рванула на соседней улице. Меня командир какой-то за шкварник, как щенка: «Ложись, полундра!» От дома соседнего — стекла и кирпичи. Прибегаю к нашим, в приемный покой, сестра ко мне чуть не с визгом — ай, где вас так?! Глянул — физиономия вся в крови, ну по лбу же, известно, крови — как поросенка резали. Кое-как затянул, так потом и работал. Зажило, понятно, как на собаке. А для вас как все началось? Мы-то балаклавские, в первый же день все нам на головы. Вы ведь из Москвы приехали?

— Из Москвы. В апреле еще, в командировку. Так что начало войны, Игорь Васильевич, мы с вами наблюдали совсем рядом. Только вы в Балаклаве, а я в Севастополе.

— И не было у меня тогда никаких «Наставлений…», а работы — на разорвись. Я же не видел до тех пор осколочных. Пулевые только попадали, и то едва пару раз за все время. Не знаю — как… А повреждения сложные, и раны, и там же ушибы-переломы… Теперь думаю: где я тогда напортачил? Что я там понаделал сгоряча? Где теперь те люди? Гражданские же больше…

— А я начало войны практически проспал, — вспомнил Кошкин. — Все-то у меня никак у людей.

В ночь на 22 июня летняя жара снова не дала ему выспаться дома. Но на службу было идти не надо, поликлиника в воскресенье не работала, там сидел только дежурный хирург на случай, если у кого-нибудь так прихватит зуб, что до понедельника не дотерпеть. И потому Кошкин, пришедший к морю досыпать в холодке, так никуда с берега и не ушел, смешавшись утром с отдыхающими курортниками. Только к полудню, когда даже привычному к южному солнцу человеку легко сгореть как спичка, отправился домой.

Сообщение по радио он пропустил почти все, поймав только последнюю фразу диктора в толпе у рупора на Приморском. И даже не понял сначала, кто именно бомбил Житомир и Каунас, но так и не решился спросить ни о чем подавленных и ошеломленных страшной вестью прохожих, только молча слушал их разговоры и они звучали как известие о конце света. Кинулся было к газетному киоску, но утренние «Известия» ничего ровно не прояснили. Там писали только о войне в Западной Европе и потерях английской авиации. С горя побежал в свою поликлинику, где был радиоприемник, но нашел ее запертой. Коллега оставил короткую записку в три слова: «Ушел в военкомат».

— Вот эта записка, как ни странно, меня и успокоила. Потому что он мне подсказал, что делать. А до того момента я был ровно как сумасшедший. Побежал домой, взял все документы и тоже пошел. Так представьте, мне там еще и ругаться пришлось! Чуть не вытурили из-за моего роста. Даже хуже, тот в военкомате меня принял за студента, — похоже, эта история Кошкина до сих пор возмущала. Он даже сейчас, после тяжелых смен и всех тягот полукочевой военной жизни не выглядел на свои 32 года, и как многие невысокие люди, очень переживал из-за своего роста, полагая, что мир несправедливо устроен в пользу тех, кому повезло вымахать с коломенскую версту.

— Хорошо, что я догадался свой диплом показать, а то не поверили бы вовсе. Ну а дальше, наверное, как у многих. Учили уставы, оружие — постольку-поскольку, винтовку мне выдали, но не такую как здесь. И ту потом забрали… А там присяга и вперед..

Закончить историю о том, как попал в армию, Кошкину не пришлось. Кто-то позвал их всех с улицы: “Товарищи, почту привезли!”

Почтальон пошутил, что, видимо, письма боялись по одному из тыла на фронт идти, так что явились все вместе — и верно, прибыло их разом десятка два. Видимо, почта где-то задержалась, прежде по стольку сразу не приносили. Среди конвертов Раиса сразу заметила несколько сложенных “треугольников”. Конверты — тыловые, а эти с фронта. Ей уже приходилось такие видеть, хотя свое письмо брату она посылала еще по-граждански, в конверте. Он был последним.

Денисенко что-то коротко спросил у почтальона и сразу ушел. Вот уж точно, безвестие страшнее самых худых вестей. Кому-то из девчат пришли письма из дома, привычные конверты, кому-то — фронтовые. Раиса не сразу поверила глазам, когда почтальон вручил и ей “треугольник”. Она дождалась-таки письма от брата! От радости екнуло сердце, жив Володька, жив и здоров! Вот только плутало то письмо больше месяца. Прежде Раисе и в голову не приходило, как долго ходит в военное время почта. Значит, когда она была еще в “части без номера”, где-то там, от Свердловска отходил эшелон. А значит, где брат сейчас, никто не может сказать. Одно хорошо, теперь у него есть ее полевая почта, стало быть не потеряются они больше. Не должны потеряться!

Вера торопливо надорвала конверт, развернула письмо, и начав читать, нахмурилась. Мухина тут же глянула через плечо подружки: “Что, сердятся?”

— Да нет, это не от родителей, — отвечала та. — Это от тети. Они доехали и папа ей выслал адрес. Спрашивал про меня… — Вера поежилась, сняла зачем-то очки, проверила, как держатся дужки, и снова водрузила их на нос. — А я и не знаю, что и кому теперь писать.

— Так напиши тете, — развела руками Наташа. — Ей-то ты пишешь.

— Она просила писать папе. Мне неудобно дальше ее обязывать. В конце-концов, я уже взрослая и сама должна отвечать, — Вера покачала головой. — А что мне делать, если я по-прежнему, как в школе, боюсь, что меня будут ругать?

— За что же тебя так? — спросила ее Раиса. — Поссорились?

— Нет, тетя Рая, не поссорились. Тут другое. Может, ты рассудишь, как мне теперь поступить? — Вера снова сняла очки, лицо ее, как часто бывает у близоруких людей, сделалось немного мечтательным и грустным. — Папа и мама в эвакуации. Это хорошо, что они уехали, мне так спокойнее за них, я понимаю, что они правы. Но и я тоже права, что пошла добровольцем. Все мы, по-хорошему, поступили правильно. Но с этим вот “правильно” теперь совершенно не поймем друг друга. Вот чего я боюсь… Нет, не так. Не боюсь. Я этого очень не хочу. Я ведь понимаю, что папа меня любит и беспокоится. Но он так это делает! — у Веры даже слезы зазвучали в голосе. — Он сказал, что я должна ехать в эвакуацию с ними потому, что дети должны слушаться старших. А я — взрослая. Он даже этого не заметил. Если бы он сказал, что беспокоится, что я маленькая, еще и вижу плохо… Но он сказал так, как сказал. И теперь я не хочу ему писать и боюсь. Боюсь, что мы продолжим ругаться в письмах, как ругались дома. А ведь каждое письмо может оказаться… — Вера сглотнула слово, — Вот я и написала тете Лиде в Симферополь. А она старенькая совсем.

“Все равно пойду в военкомат. Я комсомолка!" — как наяву услышала Раиса голос своей младшей соседушки, непутевой Лельки Прошкиной. Маленькой и очень упрямой. Только Лельке 15 лет, а Вере полных 18 исполнилось. Но наверное, будь у Раисы такая вот младшая сестра, тонкая как тростинка, да еще и со слабым зрением, она бы наизнанку вывернулась, чтобы близко ее к фронту не подпускать. Так что папу Вериного ох как можно понять. Только что Вере теперь сказать? А сама Раиса, если бы было ей не 30 лет, а на дюжину меньше, послушалась бы старших? Да не в жизнь!

“Что-нибудь случилось, товарищи? Плохие новости из дома?”

И как товарищ комиссар все чует и точно знает, когда ему надо подойти? Что ни говори, а Гервер вовремя. Он наверняка лучше, чем Раиса, все растолкует. Да она пока и придумать не смогла ничего. Вера тут же подтянулась, снова очки на нос, руку к пилотке:

— Товарищ комиссар, разрешите обратиться! Как мне объяснить в письме, что я, как комсомолка, никак не могла не пойти добровольцем?

Задачка, кажется, даже для Гервера не такая, чтобы вдруг раскусить. Раиса вдруг подумала, что понятия не имеет, есть ли у того семья, родные. Герверу никто еще не присылал писем, а о себе он особенно не рассказывал. Разве что про предка-революционера, из народовольцев, о котором даже делал запрос в Харьков, в архив.

Комиссар выслушал рассказ Веры очень серьезно. С таким же видом он читал сводки с фронта. Потом заговорил медленно, как всегда спокойно, но очень мягко:

— Вы правильно поставили вопрос, товарищ Саенко. Простите, как вас по имени-отчеству?

— Вера Дмитриевна.

— Так вот, Вера Дмитриевна, вопрос верный. Но сформулировали вы его неточно. То, что вы комсомолка и готовы защищать Родину, ваш отец знает. И без сомнения, понимает причины вашего поступка. Другое дело, что как правило, заботясь о своих детях, об их будущем, родители поступают в меру своего понимания. А потому я бы вам посоветовал написать немного о другом. Так, чтобы вашим близким было легче перенести разлуку с вами. Ведь она может оказаться очень долгой. Дать им понять, что вы в полном порядке там, где сейчас находитесь. В первую очередь, успокойте их. Расскажите, как идет ваша служба, настолько, насколько вы захотите это доверить бумаге и настолько, чтобы не расстроить родных. Понимаю, вам хочется с ними спорить. Мне в ваши годы тоже хотелось спорить, было о чем. Но сейчас, думается, это немного несвоевременно.

Вера слушала молча и задумчиво. Она то складывала пополам конверт, то вновь разглаживала его в руках.

— Кажется, я поняла… — произнесла она с видом школьницы, которая еще только подобралась к решению трудной задачи. — Рихард Яковлевич, простите, а… а ваши родители тоже не хотели, чтобы вы шли в армию?

— Очень не хотели, — подтвердил Гервер. — И я понимал, почему. Крым в Гражданскую долго оставался в руках у белых, а что началось после, старики до сих пор вспоминают со страхом. В Красную Армию меня провожали как на верную гибель. Отец видел в происходящем крушение всех его надежд, он хотел, чтобы я учился, поступил в университет, а я стоял перед ним в шинели… Но я сделал тот выбор, который считал единственно верным. И писал домой письма. При любой возможности. И очень крупными буквами: отец в ту пору почти ничего не видел, а мне хотелось, чтобы он хоть как-то мог сам их прочесть и убедиться, что я жив. Вот и вы пишите родным так, чтобы они знали, что вы живы. И по возможности меньше о вас беспокоились.

Наверное, близость опасности и в самом деле наделяет человека даром предчувствия беды. Будто бы не поменялось в жизни временных постояльцев Воронцовки ничего существенного: смены оставались прежними, приказа срочно сниматься никто не ожидал. Но с тех пор, как “бои на Брянском направлении” стали появляться в сводках, Раиса непрерывно чего-то ждала. И вещмешок держала собранным, хотя в хате, что занимала женская часть личного состава, устроились девчата совершенно как дома, а с револьвером не расставалась с тех самых занятий по огневой подготовке. Ермолаев глядел с удивлением, но вопросов не задавал.

Село действительно стало для них домом. Даже когда со смены шли на отдых, так и говорили “отбой через полчаса, идем домой”. Человеку всегда нужен если не дом, то хотя бы место, которое он может им называть. А потому быстро появились и вырезанные из газеты незатейливые бумажные кружева на полках, и ветка шиповника с красными ягодами — в старой кринке на столе. Даже ходики хозяйские, брошенные в пустой хате, снова повесили на стену, хотя отставали часы безбожно и нельзя было хотя бы примерно считать по ним время, не подводя каждый час.

Вот за этим столом, по деревенской привычке до блеска выскобленным, под старыми ходиками, неспешно отсчитывавшими минуты, ночная смена читала 14 числа свежую сводку. Чтобы все не толпились, Вера начала читать газету вслух. После первых же ее слов наступила такая тишина, что слышно стало не только похрипывающие ходики, но и гул ветра за стеной, теперь к утру всегда портилась погода.

“Положение на фронте продолжает оставаться очень серьезным. После многодневных, кровопролитных боев, ценой огромных потерь немецко-фашистским войскам удалось захватить город Вязьму, — Вера запнулась, но взяла себя в руки и продолжила читать, стараясь, чтобы не очень дрожал голос. — Ожесточенные бои идут в районе Брянска и за Орлом. Со всех этих пунктов бешеные звери Гитлера рвутся к нашей столице, к Москве.”

— К Москве? — она взглянула на подруг поверх очков беспомощно и испуганно.

— Еще чего! Не возьмут, подавятся! — упрямо качнула головой Лида Леонова, комсорг. — Дай мне, Вера, — И, забрав у той газету, твердым голосом стала дочитывать сводку. От следующих же слов у Раисы потемнело в глазах:

"В течение 12 октября наши войска вели бои с противником на всем фронте, особенно ожесточенные на вяземском и брянском направлениях. После упорных многодневных боёв наши войска оставили город Брянск."

На минуту показалось, что под ногами поехали половицы. Ну нет, еще чего! Она не кисейная барышня. Кто-то прошептал за плечом: “Ой, тетя Рая…” Кажется, вот так же этим летом она стояла посреди Белых Берегов у почты, 22 июня.

Сколько уже было таких сводок: Чернигов. Киев. Орел, летом еще — Смоленск. Но всякий раз не верилось. Думалось, ну еще день, еще бой — и враг будет остановлен. Увязнет в противотанковых рвах, которые копают на подступах к городам сотни рук, запутается в колючей проволоке, получит дружный залп свинца в ненасытную глотку и остановится. Но нет, линия фронта пылала, трещала выстрелами, гремела взрывами, и двигалась. То медленно и мучительно, то рывками, от которых замирало сердце, сочась кровью, она сдвигалась на восток.

Брянск… Каким он сейчас виделся ей тихим и беззащитным. По реке Десне, прозрачной почти до самого дна, ходили, шлепая колесами, два маленьких неторопливых пароходика. Басовито гудел завод Арсенал, его гудок по утрам будил что-то давно забытое, из детства — там работал отец, когда переехали из Бежицы. Окраины тонули в садах, у каждого дома — палисадник с огненными, горько пахнущими астрами. Неизменные рыжие подсолнухи у забора. Шаткие деревянные лесенки, сбегающие по склонам к реке. Новый центр города с молодыми липами и кинотеатр «Октябрь» в бывшей церкви.

За Десной бежала по заливным лугам железная дорога, почва под ней была такой зыбкой, что под паровозом ходили ходуном шпалы. Белые Берега огибала речка Снежка, с белым песком, тоже до дна прозрачная. От электростанции через поселок тек теплый канал, где вода не остывала даже поздней осенью. Белели меж сосен корпуса больницы, ее прежняя работа, мирная. Всего этого теперь нет?

Раиса видела, как проходит война через маленькие города, оставляя зияющие пустыми проемами окон остовы домов да чернеющие на развалинах печные трубы. Неужели в ее родных местах теперь то же самое? Что сталось с теми, кто жил в поселке? Ушли с беженцами? Или не успели?

Она глянула читавшей через плечо. Зацепилась взглядом за заголовок "После оставления нами Брянска" и поняла, что не может разобрать ни слова, строчки расплываются.

Скрипнула и приоткрылась дверь, кто-то заглянул к ним с улицы:

— Машины идут! Кто из дневной смены еще здесь — живо! Поливанову — к Огневу.

Несмотря на плотную напряженность обстановки, Алексей Петрович чуть ли не от входа в бывший сельсовет приветствовал ее очень радостно.

— Товарищ Поливанова! Наливайте водочку и пляшите! А завтра за новой гимнастеркой!

“Мое звание”… Раиса не сразу, но сообразила, о чем речь. Она понимала, что нужно что-то ответить, по уставу ли, просто по-человечески. И не могла. Перед глазами все еще стояли скупые газетные строчки и все силы уходили на то, чтобы не разрыдаться. Командир взглянул ей в лицо:

— Рая, что ты? Что случилось?

— Немцы Брянск взяли.

— Орел, а теперь Брянск. Как все скверно-то, — он замолчал и на минуту показалось, что даже старше сделался, так залегли под глазами тени.

— Единственная вещь, которая мне в гражданской медицине так и не далась — разговоры с родственниками, — заговорил наконец товарищ профессор. — Это твой родной город… и он теперь как пропавший без вести. И даже когда мы его освободим и отстроим, шрамы останутся. Как тот шрам от осколка на памятнике погибшим кораблям. Но нам, пока мы живы, нужно стоять на своих местах и делать свое дело, — он бережно пожал ей руку. — Боль переплавлять в злость, а злость — в работу. Военфельдшером можно сделать больше, чем сержантом. Поэтому, все-таки собрать личный состав, сто грамм, чтоб кубики не ржавели, и завтра — за комсоставовской гимнастеркой.

Положенные по званию кубики тем же вечером отправились сначала в кружку с разбавленным спиртом, а уже потом — куда им положено. Армейскую традицию Раиса честно соблюла. И письмо брату написала, отправив тем же вечером, перед тем, как на дежурство заступать.

Но с того дня, когда в сводках прозвучало о потере Брянска, время покатилось вперед с чудовищной скоростью, как будто отсчитывали его часы с выскочившим колесом. Стрелки завертелись с устрашающей быстротой.

Газеты больше не обнадеживали, лишь призывали держаться: «Враг с бешеным упорством лезет вперед, и на некоторых участках фронта ему удается своим численным превосходством потеснить наши войска. Серьезность положения очевидна всем советским людям».

А еще через пару дней, когда уже всей кожей чувствовалось, что немцы давят и всерьез собираются прорваться в Крым, свежая сводка в газете заслонила все: «Опасность нависла над Москвой, над нашей родиной. Этой опасности прямо в глаза, как всегда, глядит советский народ».

Вопросов «что будет дальше?» никто не задавал. А работы сделалось столько, что скоро не стало ни стрельб, ни даже “вечерней школы”. Успели провести еще только два занятия, начали готовить операционных сестер, но на большее сил не хватило и оставили работать самых опытных, тех, кто еще до войны хорошо освоил инструментальные перевязки. Раису тоже. Она внезапно поймала себя на мысли, что так в чем-то даже проще: когда твоих сил едва хватает, и после смены остается свалиться и уснуть, их нет на то, чтобы оплакивать потери и страшиться неизвестности. Потому что даже написать брату хоть слово о Брянске у нее не хватило духу. Конечно, сводки сам читал наверняка. Пусть лучше знает, что Раиса в полном порядке и не волнуется за нее. Прав комиссар был на счет писем.

Весь день 18 октября Воронцовку поливало дождями от слабых и моросящих, до жестоких ливней со злым, пронизывающим ветром. Машины на глинистой дороге вело, словно по льду. Васильевская “полуторка” в очередной раз отказалась заводиться иначе как “с толкача”. Одно утешало — в такую погоду точно не будут бомбить. Самолеты появлялись в небе всякий раз, стоило только хоть чуть проглянуть в разрыв облаков солнцу. Враг бомбил станцию Воинки, железнодорожный узел, да так, что в Воронцовке стекла дребезжали. В садах за хатами отрыли укрытия, но в дождь их тут же заливало.

Дневная смена, отработав без передышки 12 часов, едва держалась на ногах, никому и есть не хотелась. Анне Васильевне даже уговаривать пришлось, мол “что же вы, товарищи, командование скажет, мол голодом вас морю”, “Елена Николаевна, голубушка, вас же так ветром унесет!” Каким-то чудом добралась почта. Никому было уже не до газет и не до сводок, кроме Кошкина. Он устало сморгнул опухшими от недосыпа глазами, проглядел бегло первую полосу и вдруг выронил газету на стол… Лицо его исказилось, будто от сильной боли.

— По стратегическим соображениям… — он рванул крючки на вороте гимнастерки, будто ему не хватало воздуха, и вскочил. — Извините, товарищи, — пробормотал он враз севшим голосом и бегом бросился на улицу, под дождь, забыв и плащ-палатку, и фуражку, что так и осталась на столе рядом с газетой.

Испуганная Елена Николаевна взглянула на сводку:

— Товарищи! Одесса оставлена. Пишут “эвакуация войск по решению Верховного Командования…”

В покосившемся маленьком домике у сельсовета пахло дымом и спиртом. Сырые дрова в печке разгорались с трудом, в перечеркнутое накрест бумажными полосами окошко лупил дождь. Кошкин, промокший и несчастный, сидел съежившись под накинутой на плечи шинелью, грел ладони о кружку. Чаю ему налили не просто с сахаром, а еще и со спиртом, как шоковому. Когда беда пробует человека на излом, тут у каждого свой предел прочности, он и сам его до поры не знает.

Газета со сводкой обошла все руки. Перечитывали раз за разом, говорили друг другу, что мол не надо падать духом, врага остановят, но звучало это без прежней уверенности. Скорее для того, чтобы себя и товарища лишний раз ободрить. Сказано — держаться, вот и держимся.

Наконец хмурый и почти злой Астахов, который до сих пор молча пытался расколоть какое-то упрямое полено на щепки, чтобы в печи хоть что-то могло разгореться, с силой загнал в неподатливую древесину нож и обернулся к товарищу:

— Фрицев вышибут к… матери! А газету эту отдай раненым на самокрутки. Тебе сводки вообще лучше не читать. Ей богу, от того, что ты себе душу раздерешь об них, никому легче не будет. Лучше бы ты мне как тогда в Одессе по уху съездил, глядишь полегчало бы!

Кошкин только вздохнул:

— Опять палец выбью. Товарищ Денисенко мне тогда голову оторвет, и прав будет… Нашел что вспоминать. Два олуха мы с тобою были, Игорь. И все те ссоры наши — сущее же детство. Это тогда казалось, что ничего важнее нет.

— Так я и не спорю, оба хороши были. Но это тогда, а ты сейчас-то головой соображай, а то глянул сводку — и уже за сердце схватился. Важно не откуда наши отошли, а куда они идут, — Астахов обвел глазами товарищей и жестко, с нажимом произнес, — А идут к нам! Мы тут ближе всего, а немец прет недуром. Куда же еще войска-то двигать? На Кавказ что ли? Смешно, там немцев близко нет. На Балтику? Еще смешнее. Сюда они двигают, в Крым!

Видимо, эта мысль ему и самому пришла только что. Астахов с жаром, будто он сам видел перемещение армии, принялся доказывать, что никакого другого повода куда-то отводить войска от Одессы просто не может быть. “В Ставке знают, что делают! Мы же не на необитаемом острове тут в самом деле!” Для большей убедительности он принялся подкреплять свою идею какими-то схематичными построениями на столе, при помощи все того же номера “Правды”, лучин, кружки и прочего, что подвернулось под руку, совсем как Чапаев в кино, когда он на картофелинах показывал порядок построения войска.

— А недавно говорил, что нам с тобою нужна не топография, — Кошкин слегка приободрился, но смотрел отрешенно. — Знаешь, все равно когда думаешь о том, враг у тебя дома… Извините, товарищи. Мне надо было в руках себя держать. Иначе… совершенно недопустимо военному человеку… даже если у него беда.

— Беда у нас у всех одна, общая, Андрей Аркадьевич, — когда Гервер появился, никто и не заметил. То ли комиссар только что вошел, то ли давно уже наблюдал, как Астахов пытался наглядно показать все стратегические соображения подручными средствами.

— Да, товарищи, у всех нас сейчас одно общее горе, у всей страны. Ведь война так или иначе тронула каждого из нас. Кому-то выпало получить горькую весть о родной земле. В последние дни трое из наших товарищей узнали, что в их родные города ворвался враг. Киев. Брянск, теперь Одесса. Мы с тревогой ждем сводок, а многие — и писем с фронта. У вас, Игорь Васильевич, родные ведь тоже в армии?

— Во флоте, — Астахов кивнул. — Оба брата. Старший — на катере. “МОшка”. Младший — на подлодке.

— Вот. У нашей уважаемой Елены Николаевны отец ушел добровольцем. У Розы Керимовны — оба сына. У товарища Огнева — тоже сын, он артиллерист, правильно?

— АИР, — ответил Алексей Петрович. — артиллерийская инструментальная разведка. Звукометрия.

— Нам всем, товарищи, выпало нести на плечах тяжкий груз. Нести его артиллерии, морякам, летчикам, пехоте, военным врачам. У каждого этот груз свой, у каждого своя боль и своя тревога. Но для общего дела мы должны и обязаны держаться. Сохранить веру в победу может быть нелегко. Но это столь же важно, как удерживать рубежи. Да, враг нам достался сильный и жестокий. Но в Европе немец гулял как у себя дома, здесь он кровью платит за каждую пядь нашей земли. Да, сейчас враг жмет и продвигается вперед. Но придет час — и ему придется бежать без оглядки, бросая оружие и технику. Да, Одесса оставлена. Но наши войска туда вернутся. Как вернутся они в Киев, Брянск, Вязьму. На советской земле врагу не бывать! — никогда еще Гервер не говорил так убежденно. Он вспомнил о Гражданской, как прошла она и по Крыму, и по Украине, где немцы успели тогда похозяйничать, но всем известно, чем это для них кончилось. Не будь сейчас товарищ Денисенко на дежурстве, он нашел бы что сказать. А пока важно держаться и не терять присутствие духа.

Огнев сидел, прикрыв глаза, не вслушиваясь в слова комиссара, думая о своем. Еще одно важное дело нужно сделать, срочно. Права Вера, очень права. И когда нежданная политбеседа закончилась и все разошлись, он разложил на столе письмо и снова вгляделся в четкие, почти чертежные буквы. От “Здравствуй, папа!” до “Успехов, товарищ командир!”

Второе, как ни крути, выходило более искренним. Эх, Сашка… каким простым и логичным выглядело решение в 28-м оставить тебя в Москве, у деда с бабкой, чтобы не тащить с собой в неустроенный гарнизон в Среднюю Азию. Кто б знал тогда, что десять лет не увидимся? С другой стороны, в той круговерти, которая наступила через три года, только ребенка не хватало. А когда ты прислал письмо из артиллерийского училища — показалось, что снова тринадцатый год, и снова из-за закрытых дверей отцовского кабинета доносится голос старшего брата. Ну, что ж, те несколько встреч с 38-го по 41-й были хорошими… Но все-таки так и получился ты для сына, Алексей, больше товарищ командир, чем папа.

Письмо вышло коротким, но в таких случаях долго распространяться и не к чему. Огнев аккуратно свернул треугольник, написал адрес. “Отправить завтра же. Когда появится почтальон. Пока он до нас еще добирается”, - заметил он себе, а потом взялся за еще одно дело, которое откладывал давно не из суеверия, а за нехваткой времени: вытащил медальон-”смертник” и аккуратно заполнил листок простым карандашом. Для сохранности навощил его, на что очень кстати пришелся чадивший на самодельном столе свечной огарок.

Снаружи опять полил дождь, капли застучали по слепому окошку. Отправившийся проводить Елену Николаевну и остальных Астахов возвратился мокрым до нитки, хотя казалось бы, идти ему сюда два шага.

— Ну льет… как прорвало, — он повесил у дверей мокрую насквозь плащ-палатку, встряхнулся по-собачьи, посмотрел грустно на мертво спавшего Кошкина и только тут увидел раскрученный медальон и заполненный листок. — Зачем?

Огнев не спеша свернул листок, убрал его в медальон, завинтил и обмакнул крышку в подтаявший воск. Только потом ответил:

— При отступлении он запросто до весны пролежать может. А если не повезет и не могила, а просто воронка — то и не один год.

По лицу коллеги можно было понять, что тот хотел уже выругаться, но зажал все крепкие слова зубами. Ежась от холода, он долго шарил по карманам, ища сначала папиросы, а потом хоть одну не намокшую спичку, не нашел, прикурил от свечки и встал у выхода, стараясь дымить на улицу и пряча огонь в кулаке.

— Я свой так и не заполнил, — бросил он хмуро. — Морозит как-то. Все одно что нарочно смерти ждать.

— Для военного человека, — спокойно ответил Огнев, — смерть при исполнении обязанностей — в общем, нормальное явление.

Астахов промолчал, жадно докуривая, словно дожигая в папиросе высунувшийся было страх. “Смертники” эти мало кто любит, что верно, то верно, хотя в заполненном медальоне есть немалая польза и для живого человека. Если кто в беспамятстве и без документов, все по медальону можно прочесть. Разумеется, если он заполнен.

— Видно, не стал я пока военным человеком, — выдохнул он с последним облачком дыма и аккуратно загасил окурок. — Хотя если где уложат, думаю, будет кому рассказать. Не рассказать, так вспомнить…

Астахов опустился за стол, вытащил, по своему обыкновению, Еланского, которого теперь изучал всякий вечер с “Наставлениями…” пополам, но на этот раз читать у него не ладилось. Застрял на середине страницы да так и сидел, подперев кулаком щеку. “Нет, это еще не страх, — думал Алексей. — Люди его склада нипочем не признают в себе даже тени страха. Прижмет, так будет драться. Это ощущение присутствия гибели. Ее возможности. Молодые не дорожат подчас жизнью, поскольку в глубине души верят, что смерть их минует. А сколько ему, тридцать два? Не так уж и много. Но бессмертным себя человек, а тем более, врач, в таком возрасте уже не чувствует”.

— Относись к этому, как к смерти пациента на столе, — сказал, подумав, Огнев. — Нехорошо, всеми силами стараемся избежать, но случается иногда.

— Стараемся, — Астахов заложил страницу соломинкой и закрыл книгу. — Бывает все сделаешь, все как надо… уже зашиваешь — и на последнем стежке человек все равно уходит. Значит где-то эта… падла безносая тебя опередила. И разбери потом, где. А теперь мы выходит на два фронта, она с одной стороны, а с другой — фрицы.

— Если этого бояться — то и себя не спасешь, и умрешь прежде смерти. И, когда нужно будет собрать все силы, тебя этот страх за руки-то и ухватит. Надо просто понимать — такое бывает. И может случится, что ничего с этим не сделаешь, только встретишь достойно и сделаешь все возможное.

Коллега невесело усмехнулся, и так мол, делаем, сутки напролет.

— Ты не думай, Алексей Петрович, что я сдрейфил, — он поднялся, подошел к едва чадившей печке, поворошил угли кривым поленцем и отправил его в топку. — Только все-таки, мало нам одного пулемета.

— Война — штука страшная. Не один месяц привыкаешь. У меня-то четвертая. Привыкнешь. А пулемет… по штату, нам и одного не положено. Опять же, пулемет — он как инструмент. Я вот из него стрелять условно умею. В простой обстановке, по хорошо видимым целям. На небольшие дистанции. Денисенко тоже. И все. Ты из него, не в обиду будь сказано, только “в ту сторону” сможешь, он тебе — как плохая винтовка. На пулеметчика нужно учиться. Время нужно, патроны, инструктор. А у нас половина состава и про винтовку-то знает, в основном, где у нее ремень. Полгода бы нам на сколачивание… посмотри, у тебя в кармане полгода не завалялось нигде?

— У меня, видишь, сухих спичек-то нет. А времени нам и штадив не подбросит, даже недели. Что же, повоюем, чем есть. Кипятка вот только согреть — и можно дальше…

Оля Васильева училась крутить самокрутки. Сама она не курила, но научиться полагала не лишним: раненый, если рука не действует, сам себе не свернет, а курящему человеку глядеть на табак и не уметь с ним ничего сделать — лишнее мучение. “А потом, скоро так и наш начсостав на махорку перейдет. С довольствием худо, папирос может и не быть больше”, - говорила она, раз за разом сворачивая в пальцах обрывок газеты.

Пальцы у Оли были тонкие, руки маленькие, но необыкновенно ловкие и сильные. Из всех операционных сестер она была одной из самых старательных и умелых, хотя опыт-то у нее невелик, всего два года как училище закончила. Но когда “вечерняя школа” в спешном порядке взялась готовить еще сестер, обучать их доверили Оле. Она никогда никого не торопила, объясняла спокойно, будто у них не три дня, а самое меньше месяц впереди. Но получалось у нее очень толково и понятно.

Раисе казалось, все она запомнила как надо. В конце концов, дело не многим сложнее инструментальных перевязок. А в первый раз все-таки оплошала. Корила себя за медлительность, торопилась как могла, аж семь потов сошло. А Алексей Петрович недоволен, и очень: “У вас артистов в роду не было, Поливанова? С такой аффектацией зажимами размахивать! Это вам не сабля на сцене, подшаг делать!” Раисе сквозь землю хотелось провалиться. Ведь прав же! Совершенно прав. А еще горше то, что упрек уж слишком в точку попал. Хотя откуда товарищу профессору знать, что когда-то Раиса не в фельдшерский техникум поступать собиралась, а именно в театральное училище. Словом, и обидно, и досадно на саму себя. Ведь при операциях попроще все получалось как надо!

Когда выпала передышка на четверть часа и получилось даже на воздух выйти, Оля утешала: “Это у тебя с непривычки, тетя Рая. Ты же все знаешь не хуже меня, просто не торопись”. Раиса удивилась: как мол не торопиться, когда быстро надо. “Не быстро, а вовремя. Но плавно. От этого ход операции зависит. Поначалу всем тяжело, привыкнешь”.

Ох, ко многому приходилось Раисе уже привыкать! Везет людям, у которых легкий характер. Кажется, что им все дается быстрее. Оля с Астаховым работает, а он порой на операции такое загнет сгоряча, что не повторишь. А той не обидно, порой смешно даже. И ведь хватает ее думать о чем-то, кроме того, когда снова придут машины. О самокрутках этих хотя бы…

— Да я давно привыкла, — ответила она на недоуменный Раисин взгляд. — Мы же все трое балаклавские, Игорь Васильевич, Елена Николаевна и я. И работали вместе. Елену Николаевну к нам в сороковом году прислали, после института. Мы до самого начала войны рядом были. Я и не думала, что их обоих здесь встречу. А когда все свои, легче. Это ты еще нашего завотделением в травматологии не видела! Он на операциях никогда не ругался, но все запоминал. Вот когда кончится, и больного уже в палату увезут, так распечет! Его даже Игорь Васильевич остерегался.

Раиса с трудом могла представить себе кого-то, способного напугать Астахова. А про себя думала, что легче не просто со своими, а вот с такими как Оля, людьми спокойными и легкими. За их спокойствие можно держаться как за якорь. Только оставалось этого спокойства малая толика. Всего несколько дней, до того, как 19 октября в карточках передового района появилась Ишунь, а потом и “южнее Ишуни”.

Денисенко еще два дня ждал приказа на передислокацию, а на третий, с рассветом поехал в штаб дивизии. Возвратился он через полдня, три минуты проговорил о чем-то с Гервером и Огневым, и после две смены подряд не отходил от стола. Не ругался, не кричал, подавал команды механически ровным голосом, от чего делалось особенно страшно.

Фронт придвинулся, это было слышно очень хорошо. Единственное, что радовало — не было пока винтовочной стрельбы. Зато канонада гремела отчетливо близко.

Гусевская полуторка воротилась с прицепом — волоча на буксире “эмку”, битую страшно, без единого целого стекла, с вырванной с корнем задней дверью. В нее каким-то чудом уместилось шестеро раненых, а за рулем покалеченной машины сидел Калиниченко, тот самый санитар, что худо-бедно умел водить и управлялся недавно и с самой полуторкой, когда ее выволокли из-под моста.

— Младший сержант Гусев имеет доложить! — шофер торопливо откозырял, вид у него был растерянный. — Прицепом разжился. И еще шестерых подхватил.

Из пассажиров “эмки” выбраться своими ногами смогли лишь двое, остальных пришлось нести. Последним вытащили очень бледного молодого человека в треснувших, как паутиной залепленных очках. Голова у него была забинтована, правая рука на косынке, вместо шины наспех приспособлен разбитый приклад. Здоровой рукой он прижимал к себе тугой узел из плащ-палатки. “Осторожно… не разверните, — говорил он, кусая губы, пока санитары перекладывали его с сидения на носилки, — там фотоаппарат… может, пленка цела еще”.

На плащ-палатке тоже темнели кровавые пятна.

— Из Севастополя машина, — Гусев покосился на покореженный капот, — военкоры. Им в дивизию надо было… вот в полк приехали, тут и накрыло. Один был, фотограф, его сразу почти. Только до ПМП и успели. А второй вот он. Там, товарищ командир… много народу. Это я еще самых тяжелых забрал. Пришлось “эмку” на буксир брать, чтобы еще хоть кого-то уместить.

Вероятно, только судьба разбитого аппарата и пленки, еще удерживала раненого в сознании. И в предоперационной он раз за разом повторял, что обещал дать материал еще позавчера, но они два дня не могли поговорить ни с кем из командования, а редакция ждет. Это ведь тоже боевое задание.

— Пленка это… важно конечно. Мы же обещали. Но не это главное, — он вдруг с силой отстранил руки Мухиной, пытавшейся поаккуратнее разрезать на нем гимнастерку. — Погоди! Товарищ военврач! — он близоруко щурился и едва ли различал лица, но безошибочно угадал в Денисенко старшего, — Мне очень, очень нужно поговорить хоть с кем-то из командования! Прямо сейчас!

— Спокойно, товарищ. Поговорите, обязательно, но попозже, — отвечал тот негромко, но твердо. И обернувшись к Мухиной шепотом велел, — Морфий сейчас же!

— Прямо сейчас. Это важно… — повторил раненый и с усилием сел. — Мне нужно срочно видеть кого-нибудь из действующих частей. Командира или комиссара! — повторил он твердым голосом и попробовал даже встать, но не хватило сил. Перепуганная Наташа подхватила его под здоровую руку: “Тише, родненький, тише…”, а он все рвался из ее рук, твердил про фотоаппарат, который надо непременно сберечь, как память о друге, как его неоконченное дело, но морфий все же начал действовать, глаза раненого затуманились. Денисенко буквально жестом, без слов показал: “Сей же час на стол!”

Тугой узел из плащ-палатки, перетянутый ремешком от планшета, так и лежал на полу, рядом с окровавленными обрезками обмундирования и вспоротыми по шву сапогами.

В дымном тумане утонули, потерялись в ночи палатки, полевая кухня, пулеметный окоп. Сменившись, Раиса чуть в него в потемках не свалилась.

После смены хватало сил лишь дойти до палатки, разуться и рухнуть, пока снова не поднимут. Спать хотелось настолько, что даже холод отошел на второй план. Не провалилась никуда по дороге, и ладно. Где же палатка, справа от пулеметного окопа или слева? Раиса поняла, что заблудилась, лишь когда запнулась о натянутую веревку. Их палатку с этой стороны за дерево крепили, она точно помнит. Значит чужая. Что здесь, хозчасть или комсостав? Не хватало еще разбудить кого! Все с ног валятся, а в трех соснах заплутать только она одна сумела! Раиса хотела уже вернуться, сообразив, что от окопа свернула не туда, но вдруг звук знакомых голосов, совсем рядом, заставил ее на ходу проснуться. И испугаться до ледяного пота!

В палатке комсостава — с этого расстояния ей хорошо было слышно сквозь брезент — о чем-то спорили Огнев и Денисенко. Да нет, не спорили, ругались в полный голос, страшно и тяжко. Так, как она и вообразить себе не могла. Да, Степан Григорьевич человек суровый, и под горячую руку ему лучше не попадать. Да и Алексей Петрович на операции может такого наговорить, что сам потом извиняться будет. Но чтобы в голос друг друга материть? Они же старые товарищи! Да что это с ними? Половину слов не разобрать, но ясно, что случилось что-то страшное. То один, то другой командир срывались на крик.

Раису так и приморозило к месту. Не хотела подслушивать, но ноги враз подкосились. Как села у палатки, так и двинуться не смогла. И слушала, стиснув зубами собственный кулак… Про ответственность. Про отсутствие приказов. Про то, что не будет больше никаких прика… Что значит — не будет? Что значит — “Трибунал за трусость”? Это Огнев-то — трус?! Раисе на секунду снова показалось, что она просто сошла с ума. Потому что если это не у нее рассудок помутился от переутомления, то происходит что-то немыслимое.

Наверное, оба подошли к той стенке палатки, у которой он сидела, потому что голос Огнева на минуту стал ясно слышен:

— Не дуркуй, Степа! Про трибунал и про ответственность ты все правильно говоришь, но у нас здесь под сотню раненых. Если все так пойдет, завтра эвакуировать их будет некуда. А послезавтра — некого! Что они с ранеными и женщинами делают, я на Финской уже повидал. Ты понимаешь, что здесь то же самое будет?! Штадив скоро неделю уже как молчит, тебе объяснить, чего это симптомы? А то, что нам уже два дня из одного полка раненых везут, ты заметил? А из третьих батальонов месяц никого нет! И ни одной машины за двенадцать часов за ранеными не пришло!

И Алексей Петрович длинно и жутко выругался.

— Три дня, как я штадив искал, — ответил Денисенко, хрипло, медленно, словно выталкивая из себя слова по одному, — диагноз точность любит. Впрочем, тут уже…

Голоса опять стали тише и остаток фразы Раиса не разобрала. Поняв, что обнаружить ее здесь не должны ни в коем случае, она заставила себя подняться на ноги, но уйти не успела. Денисенко вывалился из палатки, тяжело ступая, прямо на нее. Глянул куда-то сквозь Раису и чужим голосом не приказал, выкрикнул: “Гервера до мене! Швидше!”

Оставалось ответить “есть!” и бежать за комиссаром. Хорошо, что у Раисы от страха как пелена с глаз упала, его жилище она сразу нашла, даже в тумане. Гервер, несмотря на то, что здорово начало холодать, не в палатке спал, а соорудил себе что-то наспех у пулеметного окопа. Шалаш — не шалаш, черт те что под крышей из куска брезента. Спал он мертво, выдохся не меньше остальных. Но едва Раиса успела сказать, что мол Денисенко требует его к себе и срочно, вскочил. И через какую-то секунду, она понять не успела, был уже на ногах и в сапогах.

— Что случилось, Раиса Ивановна? — спрашивал Гервер спокойно, как всегда, но шагал быстро, чуть не переходя на бег, и Раиса едва за ним поспевала. Она ничего не смогла объяснить, только повторить, что Денисенко требует его срочно. Но верно, по голосу ее тот понял, что происходит что-то из ряда вон. И зачем-то расстегнул на бегу кобуру.

Однако, в палатку он вошел такой же спокойный. И спросил: “Вызывали, товарищ командир?” голосом совершенно ровным.

Раисе следовало бы сейчас же уйти. Но не после того, что только что услышала! Она шагнула в сторону от протоптанной тропинки и вжалась спиной в куст можжевельника, ощутив на плечах его злые острые иглы.

Разобрать на этот раз удалось немногое. То ли командиры кричать устали, то ли сам факт появления комиссара привел их в разум. Ясно было одно, Гервер получил приказ немедленно взять машину, двух человек с автоматами и ехать в штаб армии, передать пакет и получить указания. Его ответ Раиса расслышала отчетливо:

— Так точно, товарищ военврач первого ранга. Есть поехать в штарм, доложить обстановку, запросить разрешение на срочную передислокацию в тыл. Если через сутки не вернусь — считайте, что привез приказ. И последние слова Гервер произнес так, будто он уже привез этот приказ.

Гервер отбыл, а разговор в палатке стал тише и кажется, касался только одного — куда же отступать? На Симферополь или на Феодосию? И где немцы прорвутся прежде — на правом фланге или на левом?

— В общем, так, — Денисенко говорил все еще каким-то жутким, не своим тоном, но уже успокоился, — Комиссар предложил — ждать его сутки. Он прав. Но ты тоже прав, раненых отправляем немедленно, работаем по минимуму, набрали машину — отправили. Стационар весь вывозим как можно быстрее. Работаем от себя, иначе уже никак. У васильевской развалины опять мотор барахлит. Нужно, чтобы до утра ее привели в порядок, чтобы хоть сотню километров протянула. Бросать нельзя. Машин мало.

— Значит, все, что можно свернуть — свертываем и по машинам. Если завтра, скажем до двенадцати ноль ноль ситуация не улучшится, оставляем одну палатку, врача, фельдшера, пару санитарок — принимать тех, кто подойдет, а остальные — уходят.

— Добре.

— Остаюсь я, — ровным голосом продолжал Огнев. — Во-первых, как твой заместитель, во-вторых, после нашего разговора мне нужно не только не быть трусом, но и не выглядеть таковым.

Денисенко закашлялся, будто хотел возразить, но оборвал себя в самый последний момент. Перевел дух и сказал:

— Спящих пока не будим. Бодрствующих собираем, добровольцев отберешь сам, пулемет я тебе оставлю. И грузим раненых.

Бодрствующих! Прошла бы мимо — спала бы сейчас без задних ног! Чтобы никто не подумал, что Раиса подслушивает, она чуть ли не за шиворот себя подняла и потащила к палаткам для личного состава. Уж теперь-то она мимо них не промахнулась. И когда собрали всех, кроме спавших и занятых в операционной, оказалась в строю вместе со свежей сменой.

Оба командира выглядели уже как ни в чем ни бывало. Подтянутые, спокойные, уверенные.

— Товарищи! — начал Денисенко, и Раиса, опасаясь, что ее опередят, сделала шаг вперед из строя и выкрикнула: — “Я!”

— Что “вы”? — удивился Денисенко.

— Вы же добровольцев ищите, — сердце у Раисы на минуту екнуло, не ровен час догадается, — на опасное дело! Ни для чего другого бы так не собрали!

— Угадали. Ну, значит, вы и еще младшего персонала два человека.

— Тетя Рая, я с вами! — выпалила Верочка и, позабыв все уставы, выскочила из шеренги и ухватила Раису за руку. За ней, на секунду оглянувшись, торопливо шагнула Оля Васильева.

Денисенко, за ним Огнев и все остальные врачи расхохотались.

— Пионерлагерь, ей-богу. Ладно. Вам четверым, — Денисенко строго посмотрел на Огнева, — отдыхать до семи ноль ноль. Гусев, Майский, вам тоже отдыхать, утром осмотреть машины. От них ваша жизнь зависеть будет, и не только ваша. Остальным — готовить раненых к эвакуации. Васильев, делай со своей таратайкой, что хочешь, но чтоб к утру была на ходу! Васильев не по-военному развел руками и открыл было рот, собираясь что-то сказать, но Денисенко скомандовал: “Разойдись!”, повернулся и пошел к штабной палатке.

К семи часам большая часть медсанбата была свернута, раненых отправили. Звуки боя изменились, не было постоянной, ровной канонады с одной стороны — пушки периодически постреливали то с фронта, то с флангов.

Собирались спешно. Теперь казалось, что под Перекопом это не срочная передислокация была, а так, ничего особенного. Наташа Мухина провожала подругу чуть не со слезами. Но она спала в ту ночь, уже сменившись с дежурства, и все решилось без нее. Просилась Мухина тоже добровольцем, чтобы с Верой не расставаться, но командир не разрешил. Сказал, троих мол достаточно, шагом марш собираться.

Васильев с другими шоферами чуть не до крови сбил руки, пытаясь что-то отладить в своей на ладан дышащей машине. Чудо — но завелась! Перед отъездом он отыскал Раису, попрощаться. Стиснул ей неловко руку своей черной от машинного масла жесткой ладонью:

— Ох, опять собираться… Племяшу мою береги, Раиса Иванна. На тебя теперь вся надежда, — вид у Васильева был хмурый, он то и дело морщился от боли и ощупывал правую скулу. Как всегда, здоровье подвело. И спину скрутило, пока в моторе копался, а теперь еще и зуб заныл, от холода видать.

— Потом, — отмахнулся он. — Глядишь, отпустит, пока едем. Я же их… с детства боюсь. Только Кошкину не говори, засмеет.

Ровно в полдень, оставив единственную палатку да две машины, колонна медсанбата уехала. По всему было похоже, что с эвакуацией опоздали, и минимум — на полсуток. Но связи не было, а, стало быть, и приказа отступать — тоже.

За следующие три часа не произошло вообще ничего. Только подошли двое раненых — один с рукой на перевязи, другой прихрамывающий, но оба при оружии, выбрели на палатку и тут же один другого начал стыдить:

— Ты говорил — немцы кругом, немцы кругом! А тут, смотри, врачи работают!

Оказалось, что оба идут с батальонного медпункта, полкового не нашли — только убитую лошадь, брошенную сандвуколку да какие-то тряпки и щепки. Батальон их держится, но только потому, что немцы толком не нажимают. С полком связи нет. Со вчерашнего дня. Артиллерия наша молчит.

Послушав канонаду, повертев головой и даже, кажется, понюхав воздух, Огнев сказал: “Все, нечего нам больше ждать. Снимаемся и уходим. Саенко, запишите в журнале — арьергардный медпункт свернут под ответственность старшего по пункту ввиду очевидной опасности захвата. Батальон бы предупредить… нет, этого уже не пиши. Машину туда гнать нельзя. Ни мотоцикла, ни лошади нет. Пешком часа три в оба конца. Эх… Бросаем же…”

Свернули палатку, медикаменты и двинулись. Санитарная машина, да полуторка. И шесть человек персонала — врач, фельдшер, две санитарки да два водителя. Почетное место, считали в старину, арьергард.

Дивизия, похоже, под очередным ударом немцев рассыпалась. И откатывались войска теперь — кто на Симферополь, кто на Керчь. По голой степи, где так весело гонять отступающую пехоту хоть танкам, хоть мотоциклистам, хоть самолетам. Наших-то последние дни и вовсе видно не было. Только тянувший, да не вытянувший совсем недалеко от медсанбата Ил-2, сгоревший до черного остова. Севернее еще погромыхивало и постреливало, но ощущения фронта эти звуки уже с утра не создавали.

Дорога была пугающе пуста — регулировщиков не было, даже беженцев не было, как будто все вымерло. На каждом перекрестке останавливались и тщательно изучали карту. По солнцу и компасу — как минимум, ехали в ту сторону.

Высоко в небе прогудела девятка “Юнкерсов”, даже не удостоив две машины вниманием. “Опять вокруг пусто, — думала Раиса, — опять отступаем, опять посреди неизвестно чего”.

Внезапно машины встали так резко, что раненые застонали. Схватившись для уверенности за выданный ей карабин, Раиса выскочила из машины. Командир стоял на крыше кабины, изучал пейзаж в бинокль и даже спина у него выглядела напряженно. Раиса всмотрелась, но ничего такого не разглядела.

Наконец Алексей Петрович слез на землю и скомандовал: “Отряд, ко мне! Моторы не глушить!”

— Сообщаю обстановку, — сказал он, когда весь немногочисленный отряд собрался, — Впереди — две сгоревшие машины, одна — санитарная. Это, конечно, мог быть самолет-охотник, но пока немцам было не до одиночных машин. Не исключено столкновение с десантом [* Десантом называли и моторизованную передовую группу — в общем, всяких немцев, внезапно появившихся в тылу в заметном количестве]. Быть готовыми к встрече с врагом. Если нам удастся их обнаружить раньше — уходим с дороги и ищем укрытие. Если нет — диспозиция следующая. Товарищ Саенко!

Верочка, часто моргая и стискивая зубы, кивнула.

— По моей команде или в случае обстрела и остановки машины покидаете кузов. Первая задача — снять пулемет. Даже если машина будет гореть — снять пулемет! Из-за машины не торчать, либо прикрываетесь ею, либо в кювет, либо, в крайнем случае, броском от машины и дальше ползком.

— Есть с-снять пулемет… — отозвалась Вера. Губы у нее прыгали от страха, глаза за стеклами очков округлились, но держаться пока получалось.

— После этого товарищи Саенко и Васильева эвакуируют и укрывают небоеспособного раненого. Все остальные принимают бой. В случае моей гибели старший — товарищ Поливанова. Товарищи шоферы, при покидании машины всегда иметь при себе карабин. Даже если по нужде отошли. Вот товарищ Поливанова все поняла правильно, хвалю. Наган отдайте Васильевой, у нее из оружия ничего серьезнее расчески нет. Вопросы есть? По машинам.

Вопросов, понятно, после такого приказа и быть не должно. Но Раиса почувствовала, как вмиг вспотели ладони. “В случае моей гибели”. Опять встала перед глазами машина с начисто осыпавшимся стеклянным крошевом передним стеклом. “Зачем вы так, товарищ профессор, зачем? Только не вы, кто угодно! Пусть уж я… Но не вы!” Была, была уже недавно Раиса за старшего! Вот сейчас наскочим — и опять жги документы и пробивайся к своим?!

Стараясь не выдать накатившего страха, Раиса ободряюще улыбнулась Оле: “Ну, принимай вооружение! Стреляла из него когда?” Та только кивнула. Приняв из рук Раисы наган, она подобралась, свела брови, но руки ее, пока цепляла кобуру к поясу, подрагивали. Подумалось еще, а умеет ли Оля с наганом-то обращаться, или так, видела как из него стреляют. Но выяснять было все одно некогда.

Пересев с переднего сиденья к раненым, Оля успокоилась. Похоже, ей в закрытом кузове проще. А Раисе, наоборот, спокойнее, когда вокруг хоть что-то видно.

Единственное, что она смогла рассмотреть, как впереди идущая машина вдруг резко свернула на проселок и прибавила газу. Но поняла: началось. Водитель тоже это понял, стиснул зубы и подобрался, как перед прыжком. Минуты через полторы остановились. Уже по тому, как Алексей Петрович выскочил из кабины, стало ясно — не оторвались!

Вера в обнимку с пулеметом соскочила с грузовика, ойкнула, поджала ногу. Огнев забрал у нее пулемет, к этому времени все, включая боеспособного раненого — ушастого круглоголового парнишку с винтовкой, прихрамывающего из-за осколка в ноге — уже собрались вокруг.

— Отряд, слушай мою команду! Медсестрам — увести небоеспособного, — он махнул рукой, указывая направление, — Как услышите стрельбу — залегайте и маскируйтесь. Мы постараемся, чтобы немцам стало не до вас. Дальше смотрите на ситуацию и действуете по обстоятельствам. В случае успеха немцев даже не думайте нам как-то помочь! Бойцам с винтовками занять позицию по обе стороны дороги. Огонь с дистанции четыреста метров без команды. Ориентир на дистанцию — сломанный телеграфный столб. Прицел постоянный, целиться в середину цели. Поливанова — со мной. Выполнять!

Устроив пулемет в кустах у дороги, Алексей Петрович протянул Раисе бинокль:

— Будете корректировать. А то черта с два я в эту замочную скважину разгляжу. Как подойдут метров на четыреста — корректировать вам уже не надо, надо будет стрелять.

И тут она их увидела. Сперва силуэт на горизонте, и почти сразу — вынырнувшие из сырой хмари два мотоцикла. “Разъездились как у себя дома, гады!” Страх ушел, осталась только напряженная злость, дрожащая как струна. Раиса ловила приближающихся немцев в окуляры бинокля как в прицел. Вот они, снова два мотоцикла, катят себе, торопятся за легкой добычей, не зная, что она ох как кусается! Ничего, тут вам не перепуганная тетка с наганом, считающая, сколько выстрелов ей осталось до того, как упадет. Нас тут отряд, да с пулеметом, подите-ка, суньтесь!

Пулемет заговорил с дистанции метров в восемьсот. Первую очередь Раиса вообще не увидела, немцы, кажется, тоже. Вторая легла впереди мотоциклов, с непривычки непонятно, в десяти метрах или в ста. Немцы остановились, ответили огнем. Но, похоже, пулемета они не заметили, один бил по пустым машинам, второй — на добрых двести метров от дороги, где что-то почудилось ему среди камней. Еще две очереди в сторону немцев — одна с недолетом, другая, видать, с перелетом. Раису не очень радовала такая меткость, но немцам, кажется, хватило. Они развернулись и так же бодро рванули обратно.

— Товарищ Поливанова, — устало сказал военврач, — Отпустите бинокль. Не ровен час — раздавите.

И правда, бинокль она стиснула так, что костяшки пальцев побелели.

— Отбой тревоги! — крикнул Огнев, вставая, — Водителям — осмотреть машины!

— И… и все?… — неожиданно для самой себя спросила Раиса. Такой бой совершенно не укладывался в ее понимании.

— Да. Сил у них куда побольше, да и машины нам испортить — им раз плюнуть. Но лезть на готовый к бою пулемет по ровному месту никому не хочется. Вот я их и пугнул с предельной дистанции, так, что уехали, несолоно хлебавши.

— И что дальше? — Раиса заставила себя подняться, немного удивившись, от чего у нее с таким трудом гнутся ноги.

— Дальше? Если у них есть свободная бронемашина — она приедет разбираться, кто тут маленьких обижает. Если нет — не приедет. Но на шоссе нам ловить больше нечего, поедем проселками.

Шоферы доложились — полуторка цела, у санитарной машины пяток пробоин в корпусе фургона. Ехать можно!

Пока Раиса заматывала эластичным бинтом потянутую ногу Верочки, шоферы и Алексей Петрович колдовали над картой.

— Дорога на Симферополь для нас закрыта. Можно попробовать идти на Евпаторию, но там готовый котел. Так что обходим пока Симферополь с запада, бензина у нас километров на сто, если по шоссе, в общем, до исчерпания, а дальше выводим машины из строя, закапываем имущество и пешком.

Бензин кончился раньше, чем думали, еще до полуночи. Весь вечер серое осеннее небо сыпало дождем, машины еле ползли по проселочным дорогам. Где-нибудь под Брянском они бы уже по кузов засели в грязи. Крымские дороги не настолько развозило, но под дождем они становились скользкими как мыло. Особенно не разгонишься. Утешало лишь то, что по такой погоде мало шансов опять нарваться на вражескую моторазведку. И уж точно не попадешь под бомбежку! Как сказал бы Кошкин: нелетная. Где-то он сейчас, где наши? Все свербила Раису мысль о тех сгоревших машинах, что разглядел командир впереди на шоссе. Чьи они? Что сталось с теми, кто в них ехал? Оставалось только утешать себя, что может быть, те машины тоже пришлось бросить, а подожгли их, чтобы врагу не достались.

Инструменты и палатки не то чтоб зарыли — уложили в какой-то яме да символически, почти на ощупь, закидали землей. Туда же положили карбюраторы и аккумуляторы с машин. Как сказал Огнев, “формально — спрятали. Надо было б ориентиры запомнить…”

— Вроде Николаевка была рядом, — неуверенно начал Гусев, повертев головой, будто в кромешной тьме можно было что-то различить.

— Николаевка в Крыму — не ориентир.

— Это да. Их тут по три штуки на версту.

Дождь хлынул с новой силой, будто в небесной канцелярии прорвало водопровод! Не иначе, как немцы зацепили его, когда летели бомбить город! Лило так, как не льет по осени даже на Брянщине, а уж казалось бы, на что дождливый край. Раиса шагала, стиснув зубы, чтобы не лязгали от холода. Намокший вещмешок давил на плечи, ноги скользили в грязи. Останавливаться было нельзя, это совершенно понятно. Вся надежда на погоду, что в такую сырость и грязь и немцы сюда не скоро доберутся. Вот только самим бы еще дойти до своих. Шли часов, видимо, с двух ночи и до самого рассвета. “Ночевать в машинах — плохая примета. К плену”, - мрачно пошутил Огнев.

Впереди Раисы маячила спина Гусева. Плащ-палатка торчала на ней горбом, прикрывая неуклюже раздувшийся вещмешок. В нем лежали дрова. Шофер упрямо тащил их с собой, укрывая от дождя, чтобы на отдыхе суметь быстро развести костер. Когда есть пара-тройка сухих поленьев, можно подсушить и мокрые, если такие попадутся.

Пулемет шоферы и Алексей Петрович несли по очереди. Командир шел в этом маленьком отряде замыкающим. И Раиса, временами оглядываясь, видела, что идет он, будто на смотру, прямо и бодро, не опуская плечи, хотя на нем и сухой нитки давно не осталось. Будто не сечет его дождь, будто не ползет под сапогами раскисшая дорога. В левой руке он нес небольшой, но заметно тяжелый саквояж. И этот гражданский багаж никак не вязался с военной формой, да и с обстановкой тоже. Видно было, что этот груз командиру уже изрядно руки отмотал, но он его не бросает. Чтобы отвлечься, Раиса принялась гадать, что же там может быть. Когда отступали летом, командир их маленького сводного отряда с собой взрывчатку нес да аварийный запас еды. Может быть, тоже какой-то тол, а упрятан, чтобы не намочить? Или инструменты? Тяжело так-то, в одной руке. Но даже этой тяжести не показывает товарищ профессор. И глядя на него, Раиса тоже заставила себя выпрямиться. Толку ежиться и горбиться под дождем, если даже под вещмешком на ней все давно промокло? Теплее от этого все равно не станет.

Шагать с прямой спиной внезапно оказалось легче, на расправленные плечи не так давил вещмешок. Приободрились и остальные, вот что значит правильный пример. Даже Верочка, которая двигалась почти вслепую, держась за Олю, потому что сняла очки, с которыми в дождь только хуже.

Шли спешным маршем, надолго нигде не задерживаясь. Если все же останавливались перевести дух, выставляли часового, дальше следовал приказ перемотать портянки, осмотреть ноги и только потом отдыхать. Минут десять, не больше. А потом снова вперед, в серую непонятную муть. Кажется, даже первое отступление, тогда, летом, было легче. Потому что не сеял беспрерывно дождь, не терзал стылый, пронизывающий холод.

Один лишь раз, уже днем, они устроили более длинную передышку, когда набрели на покосившийся сарай, не то полевой стан, не то просто загон для скота, потому что на полу слоями лежал овечий помет. Видимо, пастухи со стадами здесь и впрямь частенько прятались.

На земляном полу развели костерок. Вот где сгодились Гусевские дрова. Огонек совсем крохотный, чтобы не заметить было, но достаточный, чтобы хватило согреть кипятка и разделить на весь отряд две банки тушенки — все, что было в запасе.

В серой пелене дождя ничего невозможно было разглядеть. Алексей Петрович сам часового выставил и проверил, достал было бинокль, но убрал тут же — все одно, без толку, ничего, кроме мутных очертаний гор впереди, не увидишь. Сверху все сеяло и сеяло, проливало насквозь прогнившую крышу сарайчика, в щелях между досками гулял ветер и ветхие стены трещали, скрипели под ним.

— В обязательном порядке всем — портянки просушить сколько можете. И отдых личному составу час.

Раиса не запомнила, спала она или просто сидела, потому что кажется ни минуты не переставала слышать дождь, пение ветра и то, как шипят угли в костре, когда на них срываются с дырявой кровли крупные капли. Разбудил ее все тот же Гусев, сменившийся с караула.

— Что, пригодились дрова-то? А смеялись еще… — пробормотал он, неизвестно, к кому обращаясь, потому что Раисе затея с дровами с самого начала мыслилась верной. Жаль только, что берез здесь не растет. Береста и сырая загорится.

— Часовому на отдых полчаса. И после — выступаем, — распорядился Алексей Петрович и после какой-то секундной паузы добавил, — Товарищ Поливанова, меня ровно через тридцать минут — разбудить.

И только убедившись, что приказ понят, не сел, а рухнул на плащ-палатку у тлеющего костерка. Так падают не спящие, а теряющие сознание, быстро и сразу. Командир спал, как спят бойцы в окопах, сжавшись в комок, сберегая тепло. Во сне он будто постарел, причем сразу лет на десять. Раиса только сейчас сообразила, что даже примерно не знает, сколько же ему лет. Будто бы чуть за сорок, а сейчас — выглядит почти стариком. И седина пробилась густо, и глаза запали. Руки с проступающими венами напряженно сжаты даже во сне. Как же не хотелось Раисе будить его так скоро! Что бы стоило им задержаться здесь на лишние пару часов? Но приказ есть приказ.

Проснулся товарищ командир однако же сразу, будто и не спал, а дремал вполглаза, ждал, пока поднимут. Резко сел, растер ладонями лицо, помотал головой, похлопал себя по ушам и словно не было ничего — снова подтянутый, прямой и бодрый. Насколько может человек бодрым быть после такого марша.

— Отряду десять минут на сборы. Не задерживаться. Портянки мотать очень тщательно.

— Товарищ Огнев, разрешите обратиться? — неожиданно для себя спросила Раиса. Не давал покоя ей этот саквояж и почему-то страшнее всего вдруг стало сгинуть, не узнав, что в нем.

— Обращайтесь

— А в саквояже у вас что?

— Книги. Личная библиотека.

— А не промокнут?

— Там внутри чехол из прорезиненной материи, еще на Финской заказал.

— Тогда понятно… А я думала — что вы такое тяжелое несете…

— Знания, Раиса Ивановна. Штука увесистая, но без них никуда.

Когда стемнело, пришлось идти, положив руку на плечо впереди идущему, чтобы никто не отстал. Темнота упала густая и черная, как вакса. Дождь перестал, правда, но на небе не видно было ни звездочки.

— Тут где-то село есть, — произнес второй шофер. В темноте Раиса его не видела, только слышала, как чавкают по раскисшей глине его сапоги. — Называется Приятное Свидание. Говорят, там царица Екатерина с кем-то того… — он хмыкнул, — приятно повидалась, — шофер отпустил еще пару соленых шуточек по поводу царицы и добавил, что город Херсон так называли, потому что там ей не дали выспаться.

— Ты потише, — отозвался Гусев. — Наскочим на кого, будет нам всем вечный сон. Тут и шутковать надо шепотом, а тебя поди и в Херсоне слышно. Сдается мне, что та пальба, что мы слыхали, как раз где-то у этого самого Свидания и была. Кого-то там нынче и впрямь повидали, знать бы кого и кто, и чем кончилось?

Отголоски выстрелов до них донеслись, когда еще не стемнело, где-то далеко, на грани слышимости. Но в дождь расстояние по звуку не определить… И едва успела Раиса об этом задуматься, как раздалась короткая команда “Ложись!” Услыхали ее все, хотя отдана была негромко, мало что не шепотом. И залегли. Падать в осеннюю грязь было тяжко. Где-то рядом шли люди. Много. Раиса хорошо слышала, как шлепают они по грязи в каких-то десятках метрах от них, а потом, на фоне неба слабо различила фигуры. Усталость пересиливала страх. Подумалось, что хорошо мол, догадалась она залечь так, чтобы карабин в грязь не влип, как из темноты позвали:

— Кто здесь?

И сразу сердце заколотилось как сумасшедшее, как тогда, летом, после памятной перестрелки в лесу. И не только потому, что окликнули по-русски. Голос был знаком! Отряд, шагавший по ночной дороге в сторону Севастополя, вел ни кто иной как их комиссар, Рихард Яковлевич. Которого успели посчитать пропавшим и скорее всего — погибшим. А вот он — нашелся!

— Товарищ Гервер?

— Товарищ Огнев? Отставить тревогу, свои!

— Ну, вот и встретились. Мы по какую сторону фронта-то?

— Скорее по нашу. Но тут сам черт не разберет. Вас сколько?

— Мы с Поливановой, два шофера, две санитарки, двое раненых — по счастью, оба ходячие. Три карабина, СВТ, ППШ, пулемет с одним диском.

— Две машины… А остальные?

— Не знаю. Мы последние снялись. Должны были в сторону Керчи отступать — но на патруль наткнулись — два мотоцикла, постреляли немного и разошлись. Они уехали, мы не преследовали. Две машины, возможно наших, видели на шоссе, сгоревшими. Издалека — примерно там и наткнулись на немцев.

— Это вы правильно, товарищ Огнев, что не преследовали. Рад слышать, утром еще и рад видеть буду. А то темно — хоть глаз коли.

— У вас транспорта не будет? Раненых и девчонок посадить. Мы почти сутки идем, ног даже у меня не осталось.

— Потерпите. Найдем где-нибудь.