Первое, что увидел, точнее сказать, ощутил Огнев — свет. Неяркий, мягкий, но именно живой дневной свет. Не лампы в подземелье. Он почувствовал его прежде, чем открыл глаза. Все верно: день, скорее даже утро. Совсем рядом высокое окно. Ветер колышет белую занавеску и по ней пляшут тени. Пахнет зеленью и, этот запах ни с чем нельзя спутать, морем. Даже матрас пахнет, как водоросли на пляже.

Стекла перечеркивают полоски бумаги. И это, пожалуй, единственное что напоминает о войне. Но достаточно, чтобы пробудить память. "Тихо как… Где я?" Можно и не спрашивать, тишина сама за себя говорит — он на большой земле. Только теперь осознал, что дышать трудно, давит в груди. Что за место? Как он попал сюда?

Тут память служить отказывалась. Застрявшие в сознании неясные картины следовало скорее отнести к бреду. Какие-то тоннели, напоминающие метро, поезд со странной формы вагонами и почти сразу — ночь, звездное небо перед глазами. Куда-то едут. Это телега или открытый кузов. Сопровождающий… лица не разобрать, но в буденовке. И в шинели с "разговорами" как в Гражданскую. Привиделось, конечно. Вот что не привиделось, это короткое, но отчетливое ощущение холода и шум моторов.

Что-то еще было. Кто-то ругался, чего-то требовал. “Наркомзем”. В Наркомзем, оказывается, не только народный эвфемизм того света, но и санаторий наркоматский, госпиталь в нем. Непонятно, как оно в голове удержалось, откуда и зачем.

Давай, Алексей Петрович, еще раз по порядку. За окном утро. И где-то рядом шумит море. Будем надеяться, что это именно оно, а не в ушах шумит. Свои. Точно свои. Но что за город?

Надо бы вспомнить, что случилось, да с мыслями собраться. Четыре койки в палате, кроме моей, одна свободна. Тяжелые. Где болит?… Понятно, нигде, настроение такое… морфинное, но где не так?

Ниже левого плеча. При осторожной пальпации… да ни черта при осторожной пальпации неясно. Грудь замотана. Дренаж водяным затвором булькает. Проникающее в грудную клетку. Сам бы такого раненого самолетом отправлял. Так…

Погрузка раненых — помню. Накануне Раису отправили. Потом… потом вой снарядов, немцы решили посреди ночи артиллерией накрыть. Прознали, видать, во сколько раненых отправляют. Раньше нужно было снаряд услышать. Секунды, наверное, три было, чтобы залечь, а вот не дошло. Потом… Потом каша какая-то. Везли… не то на телеге, не то на машине, не то на самолете… нет, тут уже бред от реальности не отделить. Ну ладно, значит, осколочное, в грудь, в левую сторону. Суставы целы. Позвоночник… судя по тому, что ноги чувствуются, и не в гипсовой кроватке — цел. Руки на месте, ноги на месте, голова на месте — вернемся в строй!

Гул голосов и шаги в коридоре. Вот и обход. Уверенные такие шаги. Не шумно, но веско — кто-то из старших. И как бы не ведущий хирург лично, народу с ним порядочно. Ну вот и славно, сейчас тебе, Алексей Петрович, ответят на все вопросы… на которые сочтут нужным ответить. Умел запудрить мозги раненому, чтобы тот не сходил с ума от мыслей о здоровье — теперь умей на другой стороне побыть. Говорят, полезно.

Распахнулись двери в палату. Да, это — ведущий хирург госпиталя. Со свитой. Сопровождавшие его ассистенты следовали в кильватере, как за флагманским кораблем. Почему-то именно это сравнение пришло Алексею на ум, хотя ничего монументального в вошедшем не было. Невысокий, сухопарый человек лет пятидесяти, с остро изломленными седыми бровями и орлиным носом. Не линкор… но стремительный и грозный линейный крейсер. А глаза у него, в отличие от большинства уроженцев юга, были светлыми, и казались молодыми в сравнении со смуглым, изборожденным морщинами строгим лицом.

Сестра, сидевшая в палате, тут же вскочила.

— Товарищ военврач первого ранга, в палате для тяжелораненых четверо ранбольных…

— Садитесь, Машенька.

Ну прямо витязь в тигровой шкуре под белым халатом. Голос такой… явно хирург-артист. Хорошо, очень хорошо.

Быстро осмотрев трех остальных, ведущий хирург сел около постели Огнева.

— Ну, коллега, давайте знакомиться. Давид Георгиевич Чавадзе, военврач первого ранга, ведущий хирург этого госпиталя. Как себя чувствуете?

За годы службы Огнев установил для себя странную закономерность: Кавказ не давал врачей-середнячков. Либо артисты, мастера своего дела, художники скальпеля, читающие рентген, как поэму — либо ленивые, нелюбопытные и грубые, едва снисходящие до взгляда на пациента. Даже взятку берут, как одолжение делают.

Чавадзе был ярчайшим представителем первой категории. Халат у него не был показательно накрахмален, но отстиран буквально до синевы. Руки огромные, наверняка пальцами пятаки в трубочку скрутить может, но мягкие. По первому прикосновению, первой пальпации сразу ясно, работает врач или номер отбывает. Давид Георгиевич проходился вокруг раны пальцами нежно, почти невесомо, потом чуть сильнее, но ни разу не доведя до жесткого, бессмысленного тыканья.

Юдин, говорят, до того развил чувствительность пальцев и знание анатомии, что мог прощупать не только верхний слой кишечника, но и глубже лежащие. Чавадзе от него, похоже, если и отставал, то несильно. Но, разумеется, ничего связного о ранении не рассказал. Все, мол, хорошо, прооперировали, на пути к выздоровлению, операция прошла успешно.

Но как ни улыбался он, как ни лилась профессионально отработанная речь — а какая-то тень не уходила из глаз ведущего хирурга. И, что самое плохое, от вопросов о прогнозе, о сроках выписки, о годности к дальнейшей службе он очень ловко ушел. И продолжал уходить — на четвертый день дренаж сняли, прогулки разрешили, а главный хирург госпиталя — это как капитан на корабле, первый после бога! — лично выслушивал, выстукивал, смотрел на рентгеновский снимок или на экран, и делалось его лицо профессионально непроницаемым. Что опытному человеку говорило достаточно много, но все равно очень мало. Через день на рентгеноскопию — значит, что-то ведущего хирурга беспокоит до крайности.

Но с этой неопределенностью можно смириться. Или узнаем, или поймем в конце концов, долго морочить голову человеку с медицинским образованием не получится. Поверьте, коллеги, сам пробовал — не вышло. Неопределенность в сводках — вот что было по-настоящему мучительно и тревожно. Разумеется, тяжелых раненых берегли от скверных новостей как могли. Но в том и беда, что новостей не было никаких. Сводки, когда Алексей добрался все-таки до газет, оказались обтекаемы как разговоры у постели безнадежного. За словами "героические защитники Севастополя отбивают ожесточенные атаки противника" могло быть все что угодно. Как прежнее шаткое равновесие, так и рухнувший сутки назад фронт. И тревога за тех, кто продолжал драться там, внутри стягивающегося кольца немецкого наступления, с каждым днем только росла.

Шум моря, с наступлением сумерек всегда особенно слышный, оно здесь совсем близко, всякий вечер воскрешал в памяти предвоенный Крым. Если не думать о войне, то можно представить себе, что не торпедные катера гудят в море, а туристические. Ярко раскрашенные прогулочные глиссеры со смеющимися девушками… На берегу — утопающие в зелени, увитые виноградом домики. "У меня лучший профилакторий Южного берега был!" И профилактория того, вот такого же аккуратного и уютного, больше нет. Как нет и Южнова, и где сложил он голову в степи, никто не подскажет и даже после войны не отыщет…

Этот госпиталь тоже, без сомнения, бывший санаторий. А еще раньше — чья-то богатая дача, каких на Черном море много. Видел он их когда-то и в виде дач, и в виде санаториев и во втором обличье они нравились куда больше.

Геленджик. Спрашивал он название города или тоже застряло в памяти как этот загадочный санаторий Наркомзема, о котором кто-то спорил? До войны Алексей никогда не бывал здесь. Знал только, что Геленджик моложе его самого. Село получило право зваться городом, когда он уже учился в университете. Через год с начала Империалистической.

За окном шумели сосны, южные, с длинными иглами. И горячий воздух дышал смолой, какими-то неведомыми цветами и мокрой после полива землей. Как же тихо! Достаточно хотя бы месяц пожить там, где к звукам выстрелов привыкли даже дети, чтобы здешняя тишина оглушала, внушала безотчетное беспокойство.

Самого города, понятно, из окна не разглядишь. Едва ли он похож на Севастополь. Геленджик, думается, всегда был маленьким, очень мирным и очень курортным. Как там говорил некогда Кошкин? "Одесса — как женщина, красивая, яркая и загорелая…" Этот город тоже должен быть похож на женщину, яркую и пышную, красивую той спелой, южной красотой, которая еще немного и показалась бы перезрелой, но нет, в ней просто очень много цвета. Она пылкая, добрая, открытая и щедрая на улыбки всем, кто гостит у этих берегов.

Наверняка, до войны все так и было. А сейчас в этом южном городе, который сама природа создала для отдыха, оказались сотни, даже, может, тысячи искалеченных, изрубленных железом людей, видевших смерть гораздо ближе, чем сейчас видят море. И сколько бы эта, рожденная его воображением южная красавица, олицетворение города, ни пыталась их утешить, отогреть и приласкать, у нее не хватит сил совсем прогнать от них мрачные думы, защитить жаркими, любящими руками от тяжких снов, в которых они раз за разом идут в атаку, во главе зенитного расчета отбивают налет бомбардировщиков, вытраливают в море мины.

Сейчас здесь база торпедных катеров. Здесь свой фронт и рассуждают его соседи по палате больше о нем. Их трое. Поначалу было четверо, но четвертый умер в ту самую ночь, когда взлетевший с Херсонеса ПС-84 не смог пробиться сквозь туман, скрывший горы, и сел в Геленджике, хотя должен был лететь дальше вглубь материка.

Штурман с торпедного катера и летчик, этот катер прикрывавший с воздуха, попали сюда после одного и того же боя и потому чувствовали себя почти братьями. Третий, артиллерист, капитан, командир береговой зенитной батареи, был самым старшим и по возрасту, и по званию. Всегда хмурый и чем-то ощутимо встревоженный, он как никто другой ждал сводок и, похоже, еще и писем. И с каждой пришедшей газетой, которую вычитывал жадно, до последней строчки, все больше и больше мрачнел.

Алексей сначала с тяжелым сердцем ожидал расспросов, как ему думалось, неизбежных, ведь из Крыма, кроме него, во всем отделении никого не было. Но скоро понял, что с ним если и беседуют о делах на фронте, то осторожно, как с человеком, получившим похоронку на близкого родственника.

Во всем отделении из Севастополя никого. Даже если учесть, что самолеты шли на Краснодар, а корабли на Новороссийск… да, черт возьми, не шли уже корабли. С “Ташкентом”-то непонятно, прорвался ли, транспорта уж неделю посылать, что сразу на убой, остались самолеты да катера.

Самолетами и МОшками можно, теоретически, вывезти двести — двести пятьдесят раненых в сутки. Практически — сто, сто пятьдесят. При известном везении, да. Одна десятая от потребности, если быть оптимистом. Скорее одна тридцатая.

При мысли о двадцати девяти раненых, оставшихся там, чтобы он, Алексей Огнев, оказался тут, он, видимо, очень сильно изменился в лице. Так, что проходившая по коридору медсестра встревожилась и подошла: “Товарищ раненый, вы в порядке?”

— Да, — ответил Огнев с некоторым трудом. Пульс колотился в висках, как пулемет.

— Он из Севастополя эвакуирован, — шепотом подсказал сестре штурман.

— О товарищах подумали? — участливо спросила медсестра.

— Да.

— Вы лечитесь, выздоравливайте, — зачастила та той скороговоркой, какой успокаивают безнадежных, — Вы-то к нам случайно попали, основной поток на Краснодар идет…

— Знаю, спасибо, — пульс уже не стучал, обруч боли перестал стягивать голову. Просто нужно запомнить и принять. И жить дальше так, чтобы тем, двадцати девяти, не стыдно было за тебя, одного, выжившего, — Вы идите, у меня болей нет, пульс я себе сам определю.

Благодарно кивнув, медсестра убежала. Штурман, видя, что Огнев не собирается продолжать разговор о Севастополе, с почти не скрытым облегчением вернулся к собеседникам. Теперь можно было сидеть, прикрыв глаза, и слушать, о чем говорят товарищи. Говорят увлеченно, темы незнакомые, тем интереснее.

Как обычно, разговор крутился вокруг минных постановок да почти неуязвимых для истребителей воздушных фрицевских разведчиков. Здесь особенно горячился летчик, который уверял, что почти сумел подобраться к злосчастной "раме" на расстояние прицельного выстрела, но "эта стервь" все равно ухитрилась удрать в облака.

— Верткая, зараза, и сзади не подойдешь, пулеметы. Вот бы о чем в “Звездочке” написать — мол, придумали наши асы, как эту сволочь валить. Да схему, как заходить, куда бить…

Обсудить тактику воздушного боя истребителю было не с кем, он грустно опустился на стул и, изображая левой рукой проклятую “раму”, все пытался правой нащупать подходящий заход. Судя по лицу, не получалось…

Штурман поглядел на часы и немного преувеличенно бодро напомнил, что ужинать пора, а там и отбой, а сон — лечит.

Ночью море всегда слышнее и ближе. Ветер с берега должен давать прохладу, прогоняя июльский зной. Но кажется, за день стены успели раскалиться… Или это жар все-таки? Как пелена укрыла голову и воздух кажется вязким, как клей. Ерунда, пройдет… Пульс нормальный, значит, и температуре неоткуда взяться. Ну, тридцать семь, это несерьезно.

Но нет сна. В сводках опять тревожная пустота и потому не заснуть, сколько ни бейся. И не устроишься удобно никак, черт его возьми! За три войны миновали пули. Тиф не в счет. А теперь вот, привыкай, постигай на практике.

В полутьме кто-то тяжело и медленно поднимается с постели, нетвердым шагом идет к окну. Можно и не открывать глаз, чтобы понять — капитан. И ему опять не спится. Сейчас дойдет до окна и будет стоять, вслушиваясь в ночное море, будто что-то пытаясь уловить там, далеко от берега. Он может стоять так хоть час, опершись о подоконник, который кажется готов треснуть, рассесться вдоль под его руками.

— Напрасно не спите. Давайте, все-таки, сестру позову?

— Не тревожьте девочку, все одно, не по медицинской это части.

— Бессонница? Как раз по ней.

Он молчит, скрадывая одышку. Пока ему даже до окна дойти — труд. И говорить тяжко.

— У вас дети есть? — неожиданно спрашивает капитан, обернувшись от окна.

— Сын.

— На фронте конечно? — и не дождавшись ответа, продолжает. — Вот и у меня. На "Ташкенте" он служит. "Ташкент" на базу вернулся весь побитый, еле дотянули.

— Прорвался?! — от такой новости Алексей чуть не вскочил, хорошо, что вовремя сообразил, аккуратно оперся на правую руку, сел, — Так он в Новороссийске?

— В Новороссийске, — собеседник тяжелым шагом отошел от окна, присел рядом на табурет. — Доложили мне. Кормой вперед тянули, всю дорогу воду откачивали, чтоб не затонул. Бомбили их бесперечь, что туда, что на обратном пути. Избили жутко, была б волна — не дотащили бы. У вас там тоже кто-то?

— Эвакуировали на нем…

— Среди пассажиров потерь… — капитан задумался, подбирая слова, — мало совсем. Почти всех, как я слышал, сняли еще в море, эсминцы наши подошли. А вот что команда… Нет мне вестей, ни письма, ни слова. Похоронки нет — скорее всего, жив… — Он снова поднялся, половицы под тяжелым шагом жалобно скрипнули, — Вы не курящий? Эх… завидую. Хорошо тому, кто без табаку не мается. Чавадзе, конечно, первым делом мне табак запретил, но… перекурю… — и стараясь ступать тише, вышел из палаты в коридор.

Итак, первое известие оказалось все-таки добрым. Теперь есть не просто надежда, что Раиса уцелела. “Считаем прогноз с осторожностью благоприятным”. Но верных сведений о том, что творится у Севастополя, все не было. Сводки… Сводки… Огнев еще до той, Империалистической войны читал про приказ адмирала Макарова: во время боя объявлять по корабельной трансляции о попаданиях во вражеские корабли, хотя бы и предположительных. Он и сам не стеснялся, если нужно, ободрять людей хотя бы и возможными хорошими новостями, понимая, что это сильнодействующее средство нужно применять с огромной осторожностью. И, сознавая необходимость этого средства, усилием воли заставлял себя верить сводкам, понимая, что для его же блага от самого тяжелого они оберегают. Но теперь, впервые в жизни отделенный от старых друзей ранением и не имея возможности заполнить пустоту работой, он с особой болью понимал, что нет и не будет в обтекаемых фразах об упорных боях ни слова о боевых товарищах. Прогноз же для обороны Севастополя никак не получался лучше “крайне тяжелого”. Сказать себе “агония” он теперь не мог. В конце концов, удар под Ленинградом мог же поколебать весь фронт. Или обещанная союзниками высадка в Европе… Бывают же чудеса…

День за днем, а тон сводок не менялся. Жестокие бои на Севастопольском участке фронта и более ничего определенного. Никакой ясности, о которой так сокрушался под Воронцовкой неведомо куда теперь пропавший Кошкин. Нигде нет ее, ни в сводках, ни здесь. И со сроками возвращения в строй как бы не та же неопределенность, что и с положением на фронте.

Сначала Огнев готов был примириться с тем, что коллега пытается уберечь его от лишних волнений, право, он и сам точно так же бы поступил. Но очень скоро эта аккуратная вежливая скрытность начала не в шутку сердить. Его что, за студента решили считать, в самом-то деле?! Думают, что он ни о чем не догадается? При благоприятном прогнозе пора разговор о сроках выписки вести, а не виражи нарезать!

Все это молчание может и даже должно быть признаком очень нехорошим. Но сердце работает нормально, воспаления нет, кровотечения нет. Не рак же он там обнаружил? Отставить синдром третьего курса! Вся сложная казуистика с безнадежными ранеными, какую Огнев мог вспомнить, начиналась со слов: “Тяжесть состояния раненого была необъяснима”. Нет, со всей этой секретностью пора кончать. Понять бы только, как это сделать. Можно, конечно, вызвать Чавадзе на прямой разговор: «Дорогой коллега, давайте начистоту. Что вам в моем случае не нравится?» Но для этого надо беседовать с глазу на глаз, а застать ведущего хирурга одного хоть на минуту кажется невозможным. Чавадзе умел одновременно быть везде и сразу. И, как когда-то при взгляде на Соколовского, Алексей невольно задавался вопросом, когда же тот отдыхает. Мало своей работы, так за три дня еще дважды вызывали для консультаций, один раз даже из Новороссийска прислали машину: тяжелый случай, необходимо ваше присутствие.

А на обходах он старательно уходит от темы, все мол идет как надо, динамика положительная. При этом вид имеет настолько суровый, что в эту чертову динамику сам верить перестаешь! С кем-то другим же говорить и вовсе бесполезно, без прямого разрешения командира никто из коллег и рта не раскроет. Подчиненные Чавадзе очень уважали, но трепетали перед ним как школьники.

В отличие от Соколовского, кадровым военным он не был. До войны работал в Тбилиси, это понятно — столица Грузии это еще и столица советской торакальной хирургии, был главврачом одной из клиник. А эта должность почти командирская и ко многому обязывает. Теперь же, когда война и его облекла в форму, дисциплину в своем подразделении он поддерживал образцовую. Был суров и с подчиненных требовал строго. Человек, взваливший на плечи такую работу не может быть мягким. От внимания его не укрывалась ни одна мелочь, точнее будет сказать, Чавадзе принципиально отрицал существование мелочей в хирургии вообще. В его голосе то и дело слышалось грозное рычание, из витязя в тигровой шкуре в любую минуту он мог превратиться в настоящего тигра и не позавидуешь тому, кто сумел его рассердить.

До войны госпиталь был санаторием работников искусств. В палатах и коридорах до сих пор висели многочисленные этюды в рамочках с видами на бухту и город: прощальные подарки от отдыхавших здесь когда-то художников. На рамах ни пылинки, ни пятнышка. Окна пусть и заклеены накрест бумагой, но хрустальной прозрачности. Строгой, тщательно поддерживаемой чистоте, позавидовала бы любая столичная клиника.

Взгляду человека опытного это говорило о многом. Конечно, превратить санаторий в госпиталь проще, чем штольни, где еще позавчера добывали камень, а вчера — делали вино. Но все равно задача не из легких. Хорошо, кухня здесь и в мирное время была своя. А лаборатория? А автоклавы? А как наладить достаточной стабильности электричество, чтобы насытить рентгеновский аппарат — технику сложную и капризную? А персонал, вчера еще гражданские медики, каждый со своим опытом, своей практикой и характером? Сейчас же все поручения выполняются бегом и нет человека, который всякую минуту не был бы занят. Требовалось приложить колоссальные усилия, чтобы весь этот механизм людей и техники работал слаженно и безотказно.

Подводило, пожалуй, только электричество: по непонятной причине лампочки по вечерам, даже синие, светомаскировочные, что должны светить вполнакала, вдруг вспыхивали сильно ярче обычного, а потом тускнели и гасли. Временами какая-нибудь с треском перегорала и ее почти сразу же заменяли. Потому что даже такая мелочь не может считаться мелочью.

Вчерашний санаторий был двухэтажным, первый этаж каменный, основательный, второй деревянный, изящный, с замысловатыми островерхими башенками по углам и двумя просторными балконами, с которых хорошо было видно бухту. Он стоял в старом тенистом саду, наверное, сохранившемся еще с прежних времен. Вдоль главной аллеи высились кипарисы, где-то за домом скрывались яблони с уже краснеющими яблоками. В густых кустах тонули две беседки. Посреди одной из них высился каменный постамент, наверное от какой-то не пережившей революцию статуи, плоский, со стол высотой. Теперь выздоравливающие играли на нем в домино.

В саду царствовала южная пышная зелень и цвели розы на ухоженных клумбах, тяжелые, крупные, чуть не с кулак величиной и плотные как капуста. Окна по летнему времени держали больше открытыми и от того утром, когда поливали цветы и сбрызгивали водой дорожки, чтобы не поднималась пыль, специфический больничный дух разгонял запах мокрых листьев и влажной земли. Но во всем этом санаторном уюте понемногу становилось тесно.

Опять, как и в первые дни войны, жгла душу невозможность работать. Тогда, после контузии, эта неопределенность донимала куда сильнее. Огнев гнал от себя мысли, что может быть навсегда потерян для хирургии, что руки навсегда перестали ему подчиняться и бранил себя, что мало, слишком мало, как тогда думалось, знал о контузиях. Впрочем, уже через неделю хотя бы за это можно было себя не корить: все книги госпитальной библиотеки в один голос твердили о самостоятельном восстановлении и только. Так что, едва этот проклятый тремор нехотя, медленно начал сдавать позиции, потребовал выписки и получил назначение в ту "учебную часть без номера". Сколько бойцов его уцелело сейчас? Горький и совершенно бессмысленный вопрос.

Если Чавадзе от ответа уходит, можно попробовать зайти с другой стороны. Можно. Хотя право, очень не хочется. Потому что так он рискует серьезно подвести самую юную из коллег, милую барышню Анну Кирилловну. Рентгенолога, выпуска 1941 года. На самом деле, конечно, выпуск у нее в 1942 — но война спрашивает по-своему, так что 1941, ускоренный…

Подобно маленькой, но стальной Лене Николаевне, она слишком рано повзрослела как врач. В мирное время ходить бы ей в ординаторах, набираться опыта. А тут изволь, ты теперь специалист, и спрос с тебя строгий.

Рентгеновский аппарат, всего три года до войны отработавший в местной поликлинике, был гордостью Чавадзе. Рентгенотехники не хватало отчаянно и то, что он его выбил, да еще и сумел наладить работу так, чтобы от активного использования сложное устройство не ломалось слишком часто, было чудом. Вторым чудом стал свой штатный рентгенолог. Пусть молодая, пусть ускоренный выпуск — выучим в своем коллективе, главное — что своя. У витязя в тигровой шкуре и дружина должна быть самая лучшая.

Сейчас самый ценный в этой дружине боец сидела за столом в своем крошечном как шкаф кабинете, с завешенным старым одеялом окошком, бессильно уронив голову. Похоже, как ни берегли технику, она все-таки встала. Как всегда, в самый неподходящий момент.

— Анна Кирилловна, что так печалитесь?

— Аппарат сломался. Последний работавший во всем Геленджике, — она подняла голову и стало видно, что в глазах дрожат слезы, — Ума не приложу, что делать. Техник был только неделю назад, вчера еще все работало. Меня Давид Георгиевич съест! И главное, все поломки в одно и то же время, будто там бомба с часовым механизмом внутри. Вы на рентген, знаю, но извините… Никак. Я доложила дежурному врачу, он обещал в Новороссийск направить.

— Ну, на счет съесть, это вы погодите, — отвечал Огнев, пряча улыбку. Сравнение вышло очень уж верным. — Ваш командир, конечно, похож немного на тигра, но не настолько. В один и тот же час, вы говорите? А во сколько?

— Всегда вечером, в четыре. Я ничего не трогаю, вдруг вольтметр зашкаливает… иногда ничего, просто снимок портится, а иногда пробивает изоляцию, и жди потом мастера…

— Вольтметр. Ровно в шестнадцать. Здесь ведь и лампы в это время каждый день вспыхивают, а то и перегорают…, - вспомнил он и шевельнулась какая-то догадка, — Подумать надо. Попробуйте в это время просто не включать аппарат.

— А если Давид Георгиевич говорит — сделать снимок? — она растерянно отложила тетрадь для записи больных.

— Сказать — для аппарата опасно. Он поймет. В конце концов, самому вникать в детали работы рентгеновского кабинета ему недосуг, а старшему рентгенологу Геленджика он поверит.

Анна улыбнулась. Природа ей зачем-то напрочь отказала в серьезном выражении лица. Даже если коллега совершеннейшим образом сосредоточена, в уголках губ все равно проглядывает улыбка. А когда смеется — хоть картину пиши, коли умеешь!

— Да какой из меня старший-то?

— Хороший. Учитесь, стараетесь. немного стесняетесь отстаивать интересы своего кабинета, но это поправимо, пройдет.

— Учусь, стараюсь, — она вздохнула и с тоской поглядела на заваленный книгами стол. — Я себя чувствую студентом из книги Вересаева. Только я-то не студент, я врач-рентгенолог! Единственная на весь город! На меня смотрят, как на пророка, а я? Нас всегда учили — рентгенолог должен обладать общехирургическими знаниями! Комплексный клинико-рентгенологический подход! От меня столько всего ждут, а я… я просто студент-недоучка. До выпуска год оставался, когда война началась, — она опустила голову, прикусила губу, но слеза предательски капнула на тетрадь.

— Не студент-недоучка, а молодой врач, с которого требуют как со старого и опытного. Это, Анна Кирилловна, существенная разница, — мягко сказал Алексей и опустился рядом на свободный стул. Кажется, разговор обещал быть долгим. Видел, видел он уже таких молодых специалистов. Когда-то и сам таким же был. С какого курса их с Денисенко выдернула Империалистическая? Как раз с четвертого, в зауряд-врачи…

Похоже, единственному на весь Геленджик рентгенологу некому было выговориться. И очень-очень давно. Она говорила долго, сперва сбиваясь и всхлипывая, стискивала тонкие пальцы до хруста, пытаясь заставить себя успокоиться. И рассказывала. Про окаянный аппарат, который ломается и ломается, а рентгенотехник моложе ее самой. Про то, как страшно что-то перепутать, ведь молодые врачи, такие же вчерашние студенты как она, ждут ее решения, ее выводов. И смотрят так, будто она действительно все может и знает.

Про младшую сестру, еще школьницу, которая работает здесь же, санитаркой. И про то, как в сентябре сорок первого пришло известие об отце: “Не вернулся с боевого задания”. В подводном флоте не бывает пропавших без вести.

— Я тоже зауряд-врачом начинал, в шестнадцатом. Очень страшно было. Но глаза боятся, а руки делают. Что касается недоучки… давайте-ка посмотрим, что у вас с топографической анатомией?

В кабинете Анны Кирилловны почти весь стол был занят книгами. Раскрытыми, заложенными, вложенными друг в друга… “Представляю, думал Огнев, — какой у нее в голове сейчас кавардак. Точно, как калейдоскоп — можно насмотреться до утомления. Даже до переутомления”.

Полтора часа разговора о топографической анатомии пролетели как одна минута. Анна схватывала на лету, даром, что устала не меньше, чем на фронте устают. Сначала молча слушала и кивала, потом стала задавать вопросы, наконец, вытащила из стола тетрадь, видимо институтские еще конспекты, и начала быстро записывать.

— Как все, оказывается, проще, чем я думала! И — я же это все знала, только по полочкам разложить не могла. Лида! Ну куда ты без стука? А если бы я пленки проявляла?

Но маленькая фигурка в халате не по росту уже проскользнула внутрь и аккуратно прикрыла дверь.

— Ты их в лаборатории проявляешь! А там я всегда стучусь, — ничуть не смутившись ответила та, — Товарищ Огнев, вас ищут. Дежурный врач сказал — машина идет на Новороссийск, там рентген работает.

— Вот и проводи, — сказала старшая сестра строго, — И смотри, чтобы вечером после смены сразу домой. Учить что на лето задано, как обещала.

— Ты как мама!

— Лида, — аккуратно прервал начавшуюся было перепалку сестер Огнев, — ты кем хочешь стать?

— Врачом!

— Для этого учиться нужно.

— Знаю! Химия и анатомия. А французский для чего, да еще в каникулы?

— Вот что, Лида! Проводи товарища Огнева на пост, а то здесь ты будешь до завтра упрямиться.

Маленькой, но очень серьезной барышне, было на взгляд не больше четырнадцати. В таком возрасте еще не до конца бросают играть в куклы. Хотя видно, как она изо всех сил старается выглядеть взрослой.

— Машина только-только приехала, вы тихонечко. Вам нельзя быстро.

— Да я и не тороплюсь как будто, — он невольно улыбнулся, когда начали спускаться по лестнице. Лида, видимо, как учили, держалась на пару ступенек ниже, готовясь подхватить его, если падать начнет. Ну, падать-то не с чего и незачем, не говоря уже о том, что эта кнопка его не удержит. Скольких она уже так сопровождала, вот с такой же быстрой ласковой скороговоркой. У кого-то из лежащих здесь, может, дома дочка такого же возраста, или младшая сестра.

— Аня сердится, потому что устает. А вы не думайте, я совсем не ленюсь, товарищ Огнев, — рассказывала Лида, — Я и в школе старалась, и на курсах сейчас, химию учу, биологию учу, а мама ругает, что я французским дома не занимаюсь. Понятно, латынь, ее все врачи знают. А остальное зачем?

Чтобы объяснить, зачем будущему врачу французский язык, пришлось задержаться на лестничной площадке. Оказалось, не хватает еще дыхания разговаривать на ходу.

— Без французского языка трудно будет понять, чего достигли французские врачи, а они успели многое. Наш советский хирург Сергей Сергеевич Юдин в “Заметках по военно-полевой хирургии” приводит очень важные данные именно из французского опыта. Первичный шов на военные ранения научились делать именно они, еще в Империалистическую, а в эту войну — первыми в мире массово применили сульфаниламиды. И мы тут на их опыт опираемся. Так что французский язык очень пригодится.

— Ух ты! Когда же они успели? А что еще они открыли? — вот тут у нее глаза загорелись по-настоящему.

— Как успели — я и сам удивляюсь. А что открыли, то разговор долгий. Вот вернусь из Новороссийска и расскажу, если интересно. Как будут полчаса свободные, приходи.

Лида быстро закивала, показывая, что интересно и еще как. “Занятие в форме вечерней сказки, — вспомнилось Огневу. — Как похожа она на тех девчат в Первомайке, разве что младше! Эх, Верочка, тебе бы еще год хотя бы при госпитале в тылу…”

Ради поездки выделили санитарную машину, но всем, отправляемым в Новороссийск раненым выдали форму. За это стоило отчасти поблагодарить сердитого полковника из соседнего отделения: у него дело двигалось к выписке и отправляться аж в соседний город в пижаме он отказывался категорически. Чтобы не тратить время на споры, переодеться дали всем. Огневу даже планшет командирский вручили, кастелянша уважительно заверила: “Это ваш и был, с ним к нам приехали. Все мы сберегли”.

За окнами замелькали сначала зеленые пригороды, госпиталь, как оказалось, был не в самом Геленджике, а на окраине. Затем пошли улицы, широкие и пыльные, не везде мощеные. Город был совсем небольшим. По форме Геленджик напоминал чашку, скорее даже кувшин, полный морской воды. Он полукольцом огибал округлую бухту, сжатую меж двух мысов — Толстым и Тонким. Слева синело море, справа — высились горы, покрытые лесом.

И казалось бы, не такой тяжкий труд просто сидеть в машине, но в Новороссийск Огнев приехал неожиданно для самого себя уставшим, будто не спал сутки. И врач, сделавший снимки и просвечивание, настоятельно порекомендовал никуда на ночь глядя не мотаться, а остаться в госпитале до утра. Остальным приехавшим уже выписка скоро светит, а ваш случай… Про случай он не договорил, а спорить с ним Огнев не стал. Он бы и сам такого пациента оставил.

“Вот, значит, как сбегают из госпиталей, — думал он, ворочаясь в попытках уснуть и разрываясь между нежеланием просить морфий и невозможностью сколько-нибудь удобно устроиться. — Это ощущение богатырской силы и здоровья — по сравнению с тем моментом, когда прогулка в три шага утомляла. Запомнить надо. Выздоравливающих — втягивать в физнагрузки. Осторожно, чтобы не повредить, но настойчиво, чтобы понимали, что им рано на фронт… И ведь сколько раз видел, а пока сам не влетел — не разобрал!”

Проснулся он на рассвете от боли. Дышать было тяжело. О том, чтобы крикнуть, не было и речи. Вот он, висит над койкой звонок — позвать сестру. Но левая рука при малейшем движении бередит рану — которая, вроде бы, закрылась и заживает, а правая прижата собственным боком. В попытках повернуться Алексей улегся так, что окончательно прижал правую руку, и сумел развернуться — со слезами на глазах от боли! — только когда уже пошла по палате сестра. Впрочем, когда удалось сесть, боль быстро спала, а все-таки сделанный “на дорогу” укол морфия и вовсе вернул бодрость. Так что даже убедить немного бледного от вечного недосыпа дежурного врача, что в Геленджик он легко доберется и на попутке, получилось без особого труда.

Повод не дожидаться санитарной машины был и очень веский. Купив в киоске “Красную звезду”, Огнев устроился в кузове попутной машины с полным удовольствием. Зачем-то осторожно оглянулся, хотя никто не мог его видеть, и пошел на прямое нарушение всех правил медицины: вскрыл конверт, посмотрел снимок и прочитал заключение. Сказал себе удовлетворенно: “Ага, в целом, ожидаемо…”. А потом перешел к газете.

И боль пробила через всю морфинную эйфорию. “По приказу Верховного Командования Красной Армии 3 июля советские войска оставили город Севастополь”.

Наверное, все эти дни он жил в напряженном ожидании чуда. Что разгром противника на соседнем участке фронта, что высадка союзников в Европе сейчас проходили по категории чуда. Но их уже не случилось. По-хорошему, еще когда стало ясно, что оставлена Керчь, иллюзий можно было не строить. Но оставалась надежда. А теперь нет и ее.

В сердце кольнуло, будто кто-то остро отточенным карандашом поставил точку. Как прошла эвакуация? Не спросишь. Одессу оставили успешно, это дает надежду. Опять надежду и больше ничего. Маршрут морем из Одессы был куда легче, но это тоже вводные и предположения. Ясно же, отчетливо, только одно: высвободив армию в Крыму, и после успехов под Харьковом, немцы где-то нанесут удар всей силой.

В строй! Как можно быстрее в строй! Хотя бы со снимками этими, будь они неладны, все ясно. И пусть это полная самодеятельность в нарушение всех правил, но разговор с Чавадзе будет не таким, каким он его предполагал до сих пор. Пора им побеседовать как двум врачам, а не как врачу и пациенту.

Убирая в планшет конверт со снимком и газету, Алексей Петрович наткнулся на книгу. Юдин. Та самая, что читал в свой последний вечер на Фиоленте. Откуда она здесь? Машинально раскрыв первую страницу, он увидел написанное торопливым размашистым почерком наискось через весь лист: “Товарищ Огнев, выживи!” И подпись — “Астахов”.

После такого напутствия — иных вариантов кроме как добиться скорейшего возврата в строй просто не могло существовать. Небольшая доза морфия, заглушая боль в теле, делала удобным жесткий ящик, но совершенно не мешала думать…

Приехал в Геленджик он уже за полдень. И застал бурю. Возмущенный голос Чавадзе был слышен еще на лестнице.

— Это же чистая халатность! Не уведомив лечащего врача, отправляете раненого за тридевять земель!

— Давид Георгиевич, вы же сами написали в карте — рентгеновский контроль через день… — оправдывался дежурный врач.

— Да! Там русским языком написано — снимок и рентгеноскопия! Я должен был сам, сам посмотреть! А теперь у вас раненый неведомо где, дозвониться вы не можете, отправили без сопровождения…

— … раненого с осколком у сердца, движущимся в такт пульсу? — негромко спросил Алексей Петрович из-за спины главного хирурга.

— Кто вам сказал?! — витязь в тигровой шкуре, да нет, теперь в самом деле тигр, резко развернулся.

Вместо ответа Огнев молча протянул ему вскрытый конверт.

— Тааааак, — настоящий тигр сейчас хлестал бы себя хвостом по бокам, а под огромными когтями разлетелся бы в щепки паркет, — Пройдемте-ка, коллега, в мой кабинет. Побеседуем.

Но уже дороге к кабинету тигр снова превратился в витязя. Очень недовольного, но уже не ищущего, кого бы поглотить.

— Вы, коллега, понимаете, что это грубейшее нарушение всех правил лечения? — сурово спросил ведущий хирург, едва дверь кабинета закрылась.

— Конечно. Но я-то не рядовой боец, я врач с опытом. Я не увижу в описании того, чего там нет, и испугать меня диагнозом — тоже нельзя. Что-то подобное я предполагал.

— Да?

— Да. Это пациента непроницаемым лицом обмануть можно, а для врача само по себе непроницаемое лицо — это четкий знак: “что-то не так”. Мне, видите ли, проще, когда знаю свой диагноз. А нарушение… ну, выговор напишите.

Повисла пауза. Несколько секунд два хирурга молча смотрели друг другу в глаза.

— Устно объявлю. Товарищ военврач третьего ранга, за злостное нарушение правил внутреннего распорядка объявляю вам устный выговор.

— Есть устный выговор.

— И чтоб больше не повторялось!

— Так точно. Но есть просьба.

— Оперировать?

— Оперировать.

На этот раз Чавадзе молчал долго. Потом вытащил, уже второй раз, снимок из конверта, подошел к негатоскопу и долго просматривал его на свет. Чертов осколок, причина этой игры в молчанку, на пленке выглядел маленьким и нечетким. Неопытный глаз и вовсе не нашел бы там ничего, заслуживающего внимания. Огнев стоял за плечом Чавадзе и пытался представить себе локализацию осколка, повреждения сердечной сумки и сердечной мышцы. Не получалось, этот раздел анатомии не освежался в памяти со студенческих времен. Но ведущий хирург видел многое, это было понятно по тому, как двигались его пальцы, словно нащупывая варианты возможной операции. Он еще минуты три напряженно молчал и заговорил не раньше, чем прибрал снимок в конверт и осторожно, как будто это была стеклянная пластинка, положил на стол.

— Вы понимаете, какой это риск?

— Джанелидзе работающее сердце оперировал.

— Ранение в сердце! In extremis! А с этим осколком вам ничего не грозит.

— Если он не сдвинется. А этого мне гарантировать никто не может. Куда я с таким диагнозом?

— У меня оставайтесь, — казалось, эта идея пришла Чавадзе только что, но очень понравилась. — Зачислю в штат, найдем квартиру, подтянем звание…

— Вы еще меня на Анне Кирилловне жените, — не удержался Алексей.

— И женю! Будем выращивать свои кадры, вот с самого рождения! Она после разговора с вами словно камень с души сняла. О чем вы с ней битых два часа вчера беседовали?

— О топографической анатомии. Девочка — золото, на лету схватывает… но у меня сын старше.

— У моего отца вторая жена тоже моложе меня, и живут душа в душу!

— Давайте все-таки серьезно.

— Я серьезно! У нас такими вещамы — нэ шутят!

Как и многие уроженцы Кавказа, Чавадзе говорил по-русски совершенно чисто, пока был спокоен и держал себя в руках. Но чуть забывшись, начинал говорить с аффектацией и акцентом. Национальный темперамент…

— А вот скажите, только честно. Что мне с таким диагнозом напишут? Волнения противопоказаны, физнагрузки противопоказаны? То и другое абсолютно?

Чавадзе скрипнул зубами и промолчал.

— Вот то-то и оно. Максимум терапевтом можно будет работать, и то с оглядкой.

— Ну, допустим, так. Но после операции — останетесь?

— Честно? Не смогу. Вы меня тоже поймите — я всю свою сознательную хирургическую жизнь работал там, где канонаду слышно. В тишине — думал уже, прикидывал. Неуютно. Вот как скажет медкомиссия — все, товарищ Огнев, здоровье и возраст с войсковым районом несовместимы — так сразу к вам. Обещаю.

— Вы, коллега, себя только стариком не считайте! — произнес Чавадзе, но в глазах у него мелькнула тень. Сам он уже прошел экватор своей хирургической деятельности, и начинал всем телом ощущать, что имели в виду, когда говорили: “Ищи врача старого, а хирурга молодого”, - Но, если обещаете… Давайте посмотрим. Сегодня отдыхайте, завтра вас обследую, послезавтра составим план операции, значит, через два дня — на стол. Под общим, а то с советами лезть будете!

— Так точно, под общим!

Получилось все-таки!

— И после операции — отлежите, как положено, никаких побегов!

— Это я уже вчера понял. Надо бы выздоравливающих, особенно тех, кто смотрит, как бы свою форму стащить да на фронт, в марши втягивать. Чтобы понимали, что не то, что через неделю, а через три-четыре недели после операции полной силы еще нету.

— Дело говорите, коллега. Обязательно. И тогда — в порядке шефской помощи — пока вы здесь, будете заниматься с хирургическим составом.

— Есть заниматься с хирургическим составом!

— Вот повезло вам, — Чавадзе улыбнулся, лицо его смягчилось, — У меня вот делать — получается, а объяснить — не очень. Все, товарищ Огнев, свободны. Вас там Анна Кирилловна ждет. Я распоряжусь, чтобы не беспокоили. А что это за идея — в четыре часа дня аппарат не включать? И чья?

— В это время что-то происходит с напряжением в сети. Скачет. Повредить легко.

— Ах вот оно что! Это же на заводах смена кончается, станки останавливают. Вот и раскачивает, энергетики не справляются вовремя отрегулировать. Значит, с пятнадцати сорока до шестнадцати двадцати все электрические аппараты отключать. Сейчас приказ напишу. И благодарность в письменном виде, это же вы ее надоумили?

— Она сама заметила, что в одно и то же время ломается.

— И сидела, страдала, молчала. Будэт благодарность, будэт! Обоим! Заслужили!

— Разрешите идти?

— Идите!

На тумбочке лежат свежие «Известия». На первой странице: "250 дней героической обороны Севастополя". Раиса отворачивается к стене, прикрывает голову краем одеяла, притворяясь спящей, чтобы избежать вопросов о самочувствии. Чувствует она себя скверно: к вечеру правая рука наполняется тупой, ноющей болью и кажется даже теплее левой. Но рука что, пусть себе ноет, эта боль хотя бы отвлекает. Потому что душу выламывает сильнее и больнее, чем сломанное плечо.

Всё кончено. Пишут: “Бойцы, командиры и раненые из Севастополя эвакуированы”. Хочется в это поверить, да не выходит. “Ташкента” на один рейс хватило! Есть ли другие корабли, способные так прорваться? Едва ли. Значит, как когда-то Алексей Петрович, сводка лишь пытается ее ободрить. На самом же деле никого из ее товарищей больше нет на этом свете. Нет девочек-сестер, звавших ее тетей Раей, нет обстоятельного, деятельного политрука, нет Верочки, нет тихой и старательной Оли, нет балагура Астахова, нет Алексея Петровича… Никого нет… Если кто и остался жив, то в плену, а это еще хуже смерти.

“Ни минуты не могла представить, что Наташа будет первой, — как наяву слышала Раиса срывающийся от слез голос Верочки. — А кто следующий?” Следующей оказалась она сама. И можно только на одно надеяться, что погибла быстро. “Наташе повезло, ее сразу убили”.

Еще в день эвакуации Раиса понимала, что расстается с товарищами не на время, навсегда. Но сейчас на большой земле, она снова и снова вспоминала свои слова, так и не сказанные вслух, но повторяемые про себя как молитва: «Постарайтесь остаться в живых». Неужели действительно все? И Алексей Петрович — тоже?

Много раз видевшая смерть, Раиса ни могла ни секунды представить его убитым. И вспоминала… Как много она оказывается помнила! Или, наоборот, как мало… Его руки, мягкие и осторожные, строгий лекторский голос, темно-голубые, острые и молодые глаза. “Я не сержусь, товарищ Поливанова, я сосредоточен”. Ничего, кроме воспоминаний, у нее больше не осталось.

Весь день, строчка за строчкой, Раиса сочиняла письмо брату: “Теперь я знаю, верно, самое тяжкое, что ждет человека на войне — понимание, что любого встреченного тобой ты может быть видишь последний раз. Я потеряла товарищей, свою боевую семью”. Сочинять она пока могла лишь про себя, до того, как хватит сил записать все это, еще не одну неделю ждать: правая рука в гипсе. Пальцами двигать можно, но толку мало. Единственное письмо, в три строчки, она писала больше часа, наотрез отказываясь от помощи. Пусть уж почерк будет знакомый. А продиктовать то, что тяжким грузом давило на сердце, не смогла бы никому.

В конце концов Раиса заставила себя подняться и выйти на воздух. Пока отбоя нет, можно возле корпуса в садике посидеть. Там свежим ветром тянет с моря и не так жарко. И хоть немного, но она побудет одна. Очень не хочется, чтобы ее сейчас жалели. Утешать человека в жестоком горе бессмысленно, это все равно что керосином костер тушить. Надо сначала дать боли отгореть, угаснуть. Иначе только хуже сделаешь.

Деревья бросают кружевную тень на дорожку, на скамейку, где сидит Раиса. Море близко, ночами его бывает слышно. Так похоже на тот санаторий в Балаклаве, что ком к горлу подкатывает. Еще прошлым летом бродила она по ее тихим узким улочкам. А сейчас кажется, что это было невероятно давно. Может быть, десять лет назад. Довоенная жизнь настолько ушла в прошлое, так размыло ее в памяти, что и не веришь порой, что была она. И город был.

Здесь все иначе, на Крым непохоже. И солнце жарче, и зелень другая, буйная, яркая, непривычная глазу. Колышутся над головой пальмы, их листья похожи на растрепанные зеленые перья. Кто бы ей прежде сказал, что где-то в Советском Союзе могут вот так вот пальмы расти, под небом в парке? В Сочи, оказывается, могут. Среди багрово-алых цветов на клумбе топорщит колючие стебли какой-то огромный столетник. Как в оранжерее.

Ее привезли сюда из Новороссийска. Уходили машины ночью, в пути пахло дождем и морем, и если очень долго всматриваться в окно, можно было различить где-то слева цепочку гор. И вот он город. Пока она видит его только через ограду да с балкона на втором этаже главного корпуса госпиталя. Зеленые сады, белые стены, черепичные крыши домиков и далеко впереди — бесконечное, сверкающее под солнцем море. Такое только присниться может. Пальмы, неведомые южные цветы… Как в романах Жюль Верна. Но от красок этих, от обилия солнца режет глаза. Не трогает эта южная красота, ненастоящей она кажется. Будто заблудилась Раиса в чужих театральных декорациях. И листья на самом деле — цветной шелк, липкий от клея, белоснежные колонны при входе — пустые внутри, а домики вдали и вовсе нарисованы на холсте.

Первые дни она провела в каком-то оцепенении. Сил хватало только на то, чтобы проснуться и спуститься на первый этаж в столовую. И снова уйти и лечь. Это не сон даже, а какая-то непонятная оглушенность. Алексей Петрович бы объяснил… Лишь сегодня проснулась будто. Когда сводку прочла.

В саду тихо. Только легкий ветер шумит в кронах. Воробьи скачут по дорожке, совсем Раису не боятся, потому что выздоравливающие их прикормили. Прыгают теперь птахи почти у самых ног, поглядывают на нее, не перепадет ли им еще чего-нибудь. Живые. Не ведает птица человеческих бед, у нее свои, птичьему разуму посильные. И радости свои, нехитрые. Крошку хлеба ухватил, кошке в когти не попался — радуйся, чирикай.

“Я люблю землю в холодных рассветах, в ночных огнях, все места, в которых я еще никогда не жил”, - так и застряли в памяти строчки. Будто снова слышится знакомый голос. Как же много тех, кто больше не увидит этой земли, так любимой ими… Не услышит, как шумит море… И как много их еще будет!

Опять и опять перебирала Раиса строчки своего письма, которое непременно надо написать, как только рука начнет слушаться: “Сегодня я поняла, что осталась одна. Как тогда, в семь лет, на станции Брянск-товарная. Кто-то сказал бы: “малодушие”. Но малодушием будет позволить этому горю себя раздавить.” Стоит ли об этом писать? Что она сумеет рассказать брату, когда все-таки снимут гипс?

Долго сидеть одной ей не дали. По аллейке вышел навстречу молодой совсем парень, левая рука в гипсе, с подпорками да в локте согнута и в сторону торчит — в дверь только боком, эта сложная конструкция именуется «самолетом». У Раисы сейчас такая же, но на правой руке. Сразу вспомнилось, как в самом начале обороны Алексей Петрович чехвостил какого-то молодого врача, с полчаса провозившегося над таким же каркасом из шин Крамера: “Медицински-то такое вытяжение с первого часа обосновано, а вы подумали, коллега, как его с этим “самолетом” в самолет грузить будут? По санитарно-тактической обстановке ему тут повязку Дезо нужно, а про “самолет” в карточке особо отметить!”

Парень очень хотел закурить и искал кого-нибудь с двумя здоровыми руками, чтобы помог с самокруткой. Увидев, что Раиса тоже “не пилот, но в самолете”, искренне огорчился.

— Может, мы хоть в две руки ее сообразим, сил нет, как курить охота!

Раиса попробовала помочь и со второго раза получилось вдвоем завернуть табак. Раненый с удовольствием затянулся.

— Ну вот, так и жить можно. А с тобой, сестренка, что? Кто обидел? — увидал он Раисины заплаканные глаза. — Ты только скажи, я его одной левой! — и смутился, глядя на гипс.

Говорить пришлось о свежей сводке. Товарищ по несчастью нахмурился, втянул с новой силой дым, но ответил твердо:

— Слово даю, Крым мы воротим! Воротим и фрицев в море перетопим! Ты ведь тоже севастопольская? Я земляков сразу чую! Отберем его, верь моему слову. Ты по званию-то кто?

— Военфельдшер. Я не севастопольская, — Раиса опустила голову, — но там — товарищи мои.

— Воевала в Севастополе — значит, наша, севастопольская! Я с начала навигации сюда ходил, глядишь, и твоих кого привез. Лучше скажи, раз ты по медицинской части, когда меня из этой скорлупы-то вынут? Хожу, понимаешь, как краб с панцирем. Ни покурить, ни поспать, десять раз повернешься, пока устроишь ее, окаянную.

Точь-в-точь как Кондрашов когда-то, ее новый знакомый сокрушался, что лечиться предстоит еще долго. И тоже выспрашивал, нельзя ли что-то придумать, чтобы побыстрее, ведь надоело, сил нет, наши там сейчас в море небось, а я тут бока отлеживаю. “Как же все знакомо! Эх, Кондрашов, Кондрашов… Тоже, наверное, там остался.”

Раиса начала привычно его утешать, что гипс хотя и надолго, зато руку спасли и потом как новая будет. Даже вспомнила про “физиологически обоснованное положение и постоянное вытяжение для правильного формирования костной мозоли”. И этот понятный разговор, ненадолго вернувший ее к прежней работе в госпитале, притушил собственную боль.

В ту ночь сон долго не шел к ней. И в самом деле, десять раз повернешься, пока удобно руку устроишь. Да и не в ней одной дело. Снова и снова сами собой приходили на память знакомые лица, чуть закроешь глаза — и вот ты опять в Инкермане, и все рядом, все еще живы.

На новом месте с самого начала спалось худо. Звуки, долетавшие из коридора, были так хорошо знакомы, что Раисе все время казалось, что она на службе. Даже задремав, она каким-то образом улавливала все, что творилось вокруг: и тихий тревожный дребезг колокольчика — кому-то стало плохо, зовут сестру в палату, и стук костылей по коридору, и хриплое ворчание моторов во дворе — пришли машины, привезли новых раненых. Повинуясь привычному, кажется, в кости вросшему рабочему ритму, Раиса просыпалась в начале шестого утра, почти наяву слыша: “Дежурная смена, подъем!” Даже не всегда осознавала, где она, прежде, чем пыталась пошевелить правой рукой. Только боль возвращала к реальности. А ночами душил один и тот же кошмар: что она каким-то образом проспала, опоздала к смене и ее уже все ищут. Во сне она металась по странным, знакомым и одновременно незнакомым, вызывающим безотчетный ужас штольням и коридорам, словно по кругу ходила и никак не могла найти операционной. С ужасом думала, какой ей сейчас устроят нагоняй, просыпалась с отчаянно колотящимся сердцем и больше уснуть уже не могла. Сидела, облокотясь на подушку, вслушивалась в темноту, пока за окном не начинало медленно светлеть. И так из ночи в ночь.

— Ты, Поливанова, как неваляшка, чуть уложишь ее — опять вскочила, — качала головой палатная сестра. — Как ни загляну, опять сидит. Ты скажи, горюшко мое, что такое-то? Рука беспокоит?

— Ничего у меня не болит, Галя, все в порядке. Просто рано вставать привыкла.

Этому “все в порядке” сестра не слишком поверила и доложила держурному врачу. Но назначенный люминал не то, что вовсе не подействовал, он сделал тяжкий сон бесконечным. Раз за разом, пытаясь проснуться Раиса вновь и вновь возвращалась в темную череду коридоров и слышала где-то за соседней стенкой: “Где Поливанова?! Черт возьми, опять проспала!”, хотя проспать ей не случалось ни разу, и даже до войны она никогда не опаздывала в больницу. Вот он знакомый коридор, бегу, уже бегу, рвануть дверь… а за дверью — немцы! Кончено. А наган, господи, забыла! Под подушкой… Леденея от ужаса и задыхаясь, Раиса во сне отталкивала чужие руки, тянущиеся к горлу. И просыпалась — опять в штольнях, в общежитии, понимая, что проспала и опоздала… Даже думать не хочется, как сердит на нее Алексей Петрович! И вновь тянулись коридоры, и опять не было дверей на привычных местах, на мгновение делалось понятно, что все это сон… Но снова Раиса вскакивала с кровати и бежала по коридорам…

Наконец она и в самом деле проснулась, от того, что ее осторожно, но настойчиво тормошили. Оказалось, что металась, кричала во сне, всех соседок по палате перепугала, не говоря уже о сестре. Явился уже не дежурный врач, а сам зав отделением, пожилой и строгий. Узнав про люминал, нахмурился, но расспрашивал Раису очень бережно, даже ласково. Успокоил: “Нет, голубушка, так дело не пойдет. Вам отдыхать надо, а не переживать. Так что обойдемся мы с вами пока валерьянкой с пустырником. Отчего же вы так тревожитесь?”

Но Раиса не любила жаловаться, и даже понимая, что, выражаясь медицинским языком, “путает клиническую картину”, про страшные сны и гложущую с первого дня тревогу промолчала. Сказала только, что работала в госпитале, привыкла просыпаться рано, ведь все здесь ей знакомо и близко. А во сне отчаянно боится проспать и опоздать. От того и все беды.

— Так вы у нас не в батальоне были?

— Так точно. Я операционная сестра.

— Вот оно что… — на минуту ей показалось, что врач еще что-то хотел спросить, но в последний момент едва ли не зубами стиснул этот вопрос. И ни о чем больше узнавать не стал. Порекомендовал непременно гулять перед сном, обнадежил, мол такого “сна без конца” больше не будет. Ох… хотелось бы, чтоб не было!

Но на себя Раиса все же сердилась. Валерьянка — удел кисейных барышень, а ей нельзя, ни в коем случае нельзя так раскисать! Ведь лежать-то еще долго. Сломанная кость не вдруг срастается, а потом еще и рукой владеть учиться придется заново. Если все это время думать только о потерях да смотреть такие сны, не долго и с ума сойти! Надо искать выход. Вон в Инкермане тоже поначалу вскакивала ни свет, ни заря. Но тогда у нее дело было, а сейчас впереди больше месяца полной тишины. Соблюдай режим, ходи на процедуры. А этого отчаянно мало! Худо, когда руки и голова почти ничем не заняты.

Вот опять землячкой ее назвали, севастопольской. Пусть Брянск родной город и давняя боль, но именно морской берег и белые камни, именно Севастополь прикипел к самому сердцу, будто и впрямь она родилась здесь и с детства помнит его зеленые улицы, шумные толпы на бульваре и шепот волн у пристани.

“Я потеряла товарищей, свою боевую семью”, - снова пришли на ум строчки еще ненаписанного письма. Никто не мечтает о семье так сильно, как детдомовцы. Порой и не помня почти своих родных, они до последнего надеются, что их близкие живы и однажды отыщут их. Грезят о семье собственной, какая обязательно, непременно у них будет, стоит только вырасти. Когда-то в Раисином детстве такие разговоры могли тянуться хоть до утра. Как старательно и бережно придумывали девчонки себе дом, до самых ничтожных мелочей, вроде цветов на окошке. Загадывали, сколько у кого будет детей, какие пироги будут печь на праздники. Не зная домашней жизни, они ждали и жаждали ее.

У Раисы семьи не вышло. Винила она себя только в одном, что вместо того, чтобы ехать, как хотела, поступать в медицинский институт, она вышла замуж. Сейчас умела бы куда больше, чем умеет. А семью, настоящую, нашла она здесь, в осажденном городе. Не просто товарищей по работе, как было до войны, не добрых знакомых, а больше и ближе — подлинно родных людей. С которыми не просто сработалась, а привязалась одинокой душой и успела полюбить. А теперь — потеряла навсегда.

"Схоронила ты племянниц своих, тетя Рая. И могилы не сыщешь". Будто кто другой произнес эти слова, с тихой горечью, и задремав было, Раиса от этих слов проснулась, внезапно и быстро, словно ее разбудили. Провела здоровой рукой по глазам и поняла, что плакала.

“Если осталась я одна, — сказала она себе, — значит и работать теперь должна за всех, кто не дожил. Жаль, хирургию освоить не успела. Но и операционные сестры тоже нужны”.

А потому нельзя сгибаться под тяжестью горя, как нельзя было сгибаться тогда, под проливным дождем по дороге к Севастополю. С прямой спиной идти легче. “Все, что мы можем делать — это заставлять нашу боль делать нас не слабее, а сильнее”, - так говорил Алексей Петрович тогда, в Севастополе, осенью. Он ведь тоже родных потерял, в Гражданскую еще.

Сильнее, именно сильнее. В самом деле, пришло ей вдруг, а можно ли что-то сделать, чтобы быстрее получилось разработать руку? Ладно, гипс снимут. Но рука так сразу слушаться не начнет. Можно ли это как-то ускорить, чтобы ни дня впустую не потерять? Вот тебе, Раиса Иванна, и боевое задание нашлось. С завтрашнего дня — выполняй.

Но отдать себе приказ — это даже не половина дела. Надо понять, как его выполнить. При госпитале имелась большая и очень интересная библиотека, для ходячих даже читальный зал устроили. Но раздобыть там хоть какую-то медицинскую литературу, да еще и по нужной теме — а Раиса решила непременно узнать, что и когда писали о восстановлении подвижности конечностей после переломов, оказалось не так просто. Понятно, обычным больным такое чтение не на пользу. Но надежда, что ей как медработнику, сделают снисхождение, не оправдалась. Библиотекарша оказалась просто кремень, а не женщина: “Без разрешения врача — никак не могу. Голубушка моя, всей душой вас понимаю, но не могу”. И после долгих споров, поколебавшись еще, правильно ли поступает, она вручила ей Пирогова, “Записки старого врача”. Мол, все, что для вас сделать могу, при всем сочувствии.

Читала Раиса не без удовольствия, и просидела в библиотеке весь вечер, чуть не опоздав на ужин. Но это было все-таки совершенно не то, что ей требовалось. Толку еще меньше, чем днем, после разговора с врачом. “Кость срастается хорошо, разрабатывайте потихоньку кисть и не спешите”. Но она, даже все прекрасно понимая, не может, никак не может не спешить! Значит, нужно до чего-нибудь дойти самой. Понять, можно ли побыстрее. “Эх… Отлично понимаю теперь Астахова!”

Явившись на следующий день опять за книгой, Раиса услышала, как библиотекарша жалуется на нее кому-то из врачей, вот мол, какой больной пошел беспокойный да вдобавок еще и грамотный. Даже смешно стало. Какая, в самом деле, беда в грамотности?

— Причину вашей спешки я отлично понимаю. Но что тут можно сделать? Кость срастаться быстрее не заставишь. Даже приказом Ставки.

Где-то она подобное уже слышала. Раиса попыталась припомнить, но на ум ей пришло почему-то только “слепое осколочное ранение правого плеча”: диагноз был записан четким почерком Веры Саенко в карточке передового района. Что-то в том случае было необычное, но детали память выдавать отказывалась. Оставалось только вежливо кивнуть, да мол, все понимаю.

Врач был молодой, наверное, не старше погибшего товарища Данилова, ее первого на этой войне командира. Если бы не жесткая полоска усов, посередине темных, а по краям рыжих, отрощенных явно из солидности, он тоже казался бы совсем мальчишкой. Однако, ходил медленно и с палочкой, сильно хромал. Раисе с ее богатым, но несвязным хирургическим опытом сразу пришло в голову, что он и сам восстанавливается после ранения. Похоже, травма сустава, колено-то почти не сгибается. Вот кто ее поймет! Самому, небось, осточертело хромать который месяц!

— Понятно, что срастись — никак. А подвижность восстановить? — в лоб спросила она. — Ведь когда гипс снимут, я же еще добрый месяц рукой пользоваться не смогу.

Про себя Раиса от души пожалела, что в свое время не расспросила об этом Алексея Петровича. Уж он бы все растолковал! Могла бы догадаться! Вот сейчас окажется, что ничего толкового не придумали пока, и ей опять скажут: “Ну, куда же вы, голубушка, так торопитесь?” А ее это вежливое-больничное сейчас злит отчаянно. Понятно, куда торопится! Не на деревню к дедушке!

— И ответ вы надеялись найти в книгах, — врач понимающе улыбнулся. — Увы, здесь не так много. Ускорить восстановление подвижности — вопрос любопытный, сам над ним бьюсь очень долго. Вы у нас из общехирургического, восьмая, если не ошибаюсь, палата, товарищ…

— Поливанова. Военфельдшер Раиса Поливанова, — звание выскочило само собой, по привычке.

— Ах вот оно что, как медицинскому работнику вам это вдвойне интересно и важно. Понимаю. Так, товарищ Раиса, после обеда, в три часа, думаю, нам не помешают. Жду вас на третьем этаже, физиотерапевтический кабинет. Там и поговорим. Заодно взгляну на ваши снимки.

Вот это повезло! Не любила Раиса этого слова, но тут сама бы согласилась — да, бывает, что ей и в самом деле везет. Впервые ее не стали утешать дежурными словами да ласковыми советами не спешить и не нервничать. Вот и хорошо, вот и поговорим.

— Который раз мне “не торопитесь” говорят. А я именно что ищу, как мне можно поторопиться. Но чтобы с пользой, понимаете?

— Прекрасно понимаю. И торопиться у вас прямой резон. И что такое перелом, вам объяснять не надо, — собеседник взглянул, в который раз уже, на снимок, потом на Раису, потом опять на снимок. — Интересную вы мне подкинули задачу, товарищ военфельдшер.

Раиса невольно улыбнулась. Единственный только раз, до войны еще, пришлось ей побыть “интересным для медицины случаем”. Что же, не впервой. Пускай хоть новые методы лечебной физкультуры отрабатывает на ней, лишь бы помог.

— Перелом у вас не огнестрельный, обычный, я бы сказал гражданский. Чем же вам так попало?

— Бревном. При бомбежке.

— Виноват, стало быть с "гражданским" я погорячился. Но все равно, закрытый, без потери костного вещества, репонирован вовремя и хорошо, первый гипс наложили быстро и опять же качественно. То есть, даже для мирного времени без недочетов. В сравнении с огнестрельным переломом, сроки заживления считаем в 3–5 раз меньше. Мышцы у вас хорошие, просто отличные. До войны плаванием не занимались?

— На лыжах бегала.

— Тоже неплохо. Пожалуй, вот как мы с вами поступим, Раиса Ивановна. До войны мне приходилось наблюдать травмы у спортсменов. Помню, был один тренер, как раз по лыжам. Травма посложнее вашей, под машину попал. Но тоже очень хотел, чтобы до снега в форму прийти. Вот и будем мы приводить вас в форму. Чтобы вам было проще восстановить силы. Сломанной рукой, сами понимаете, шевелить пока неполезно.

Раиса сосредоточенно слушала, кивала. Да, неполезно. Правая пока мертвый груз. Она с тоской взглянула на кисть, живую, не загипсованную, но едва способную держать карандаш. Эх… Второе письмо брату написать получится еще нескоро.

— Сжимайте аккуратно пальцы, но без лишних нагрузок, только для того, чтобы поддерживать кровообращение. Ходить неплохо вверх-вниз по лестнице, тоже не бегом, тоже в основном для поддержки кровообращения. У вас организм сейчас очень занят, считай как командир в наступлении. Вот и не будем его отвлекать. А патронов подбросим. Массаж на здоровую руку я вам назначу, после снятия гипса на неделю в Мацесту, грязелечение. Она тут как раз близко. Творог, если не любите, придется полюбить. Чудес не обещаю, но выздоровление в минимальные сроки постараемся сделать.

Словно напоминая о сроках, ожили на стене кабинета часы и негромко пробили пять. Ее собеседник быстро поднялся из-за стола, не глядя, привычным движением оперся на палку.

— Ужин скоро, коллега. Постарайтесь не опоздать.

Раиса проследила его жест и решилась спросить:

— У вас это же после ранения?

— Нога? Да. С Гражданской еще, — врач поймал ее недоуменный взгляд, — У нас по Алтаю она крепко прошлась тогда. Мальчишками не от большого ума снаряд мы в костер кинули. Думали, ну грохнет сейчас! Вот и грохнуло… Когда в институт поступал, вообще не гнулась, ходил все равно как на протезе. Теперь уже прогресс, двадцать градусов есть. Глядишь, так к концу войны годным к строевой стану.

Шутка вышла невеселой. Но молчаливого сочувствия собеседник или не понял, или, навидавшийся такого, решил не понимать:

— Ваш случай совсем иного рода, так что не волнуйтесь. Вернетесь в строй при обеих руках. Вы кем были? Операционной сестрой? Отлично! Если наша хирургия не перехватит вас к себе — до осени уже будете на фронте.

Когда-то неугомонный лейтенант Кондрашов чертил себе календарь, считая дни до снятия гипса. Раисе календарь не требовался, она и без него понимала, как ведут себя переломы. Даже могла, аккуратно глянув из-за спины лечащего врача на собственный снимок, разглядеть, где именно у нее сломано плечо и понять, что кость срастается.

Мысль ускорить, насколько это возможно, возвращение в строй, занимала ее время настолько, что считать дни сделалось попросту незачем. "Без фанатизма, говорите, не увлекайтесь? Хорошо, не будем увлекаться".

Сразу обнаружилось, что Раиса даже на два пролета не может подняться по лестнице не запыхавшись. И это ей крепко не понравилось. День за днем она штурмом брала эти лестницы, сначала переводя дух на каждой второй площадке, потом третей. Пока не проскочила однажды весь пятиэтажный корпус снизу доверху и обратно.

Ходить, прилагать хоть какие-то усилия, оказалось спасительным. Из снов исчезли бесконечные запутанные коридоры. А город вдруг начал терять так мучивший ее вид театральной декорации и понемногу снова обрел запахи, цвета и звуки. Правда, днем он буквально плавился под июльским солнцем, от жары не спасали ни тень, ни настежь распахнутые окна, да и не придумаешь ничего, когда тебе жарко в гипсе. Но сумерки дышали морем и звенели птичьими голосами. Однажды, на закате, эти мирные и уже привычные звуки перекрыл рокот авиамоторов. Высоко над госпитальным парком пронеслось в сторону моря звено самолетов, своих. Задрав голову, Раиса ясно разглядела красные звезды на крыльях. Она не могла точно понять, что это были за самолеты, но сами собой вспомнились Пе-2, прикрывшие собой на одной только морской чести идущий “Ташкент”. И от этого воспоминания, от зрелища своих самолетов в небе сделалось вдруг спокойно и легко. “Недолго уже. Рука не ноет, пальцы двигаются. Скоро”, - сказала себе Раиса. Соприкосновение с войной, пускай и далекой отсюда, будто бы все расставило на свои места.

От брата пришло письмо. Длинное, на двух листах и неожиданно веселое, будто Володька давно искал повода поделиться с нею фронтовыми байками, а теперь решил, что у нее точно будет время все прочесть. Читала, улыбалась и поняла вдруг: тревожится братишка! Он же всегда ее смешил, когда им худо приходилось. Подбодрить старался. В детстве, когда скитались и голодали, он сочинял ей сказки, одна другой смешнее. Чаще всего героем их был хитрый бродяга, раз за разом облапошивавший жадного толстого нэпмана. А нэпман из-за своей толщины попадал в самые нелепые переделки, то застревал в собственном погребе, то катился с заснеженной горы кувырком и торчал потом в сугробе, а прохожие принимали его за снежную бабу. Самые веселые сказки брат придумывал, когда от голода они оба не могли заснуть.

“О себе скажу, что служба идет своим чередом. Как в Финскую ловил я кукушек, что двуногие да без перьев, так и сейчас хвосты им выщипываю. Все путем, только мошкара по нынешнему лету — кровососы хуже фрицев. Вчера копал ячейку под пулемет, так комары чуть лопату не отобрали. А в блиндаже у связистов под порогом для противокомариной обороны жаба живет, звать Глафирой. И они всякому, кто в блиндаж входит, говорят под ноги глядеть, чтобы на Глафиру не наступил. Словом, не служба, а зоосад. Не хуже чем в Москве, разве что бегемота нету”.

Про комаров и жабу Раиса даже прочла соседкам по палате, смеялись вместе. А под утро ей приснилась какая-то не рассказанная братом сказка, где вместо толстого нэпмана был такой же толстый фриц, из-за своего пуза застрявший в блиндаже как притертая пробка в аптечной склянке. Разведчики хотели тащить его в плен, но не придумали, как вынуть и спорили, лопатой его лучше поддеть или выход ломом расширить.

Когда ее высвободили наконец из гипса, еще не до конца послушной рукой она старательно пересказала этот сон в ответном письме. А о том, что тяжким грузом легло на душу, так и не сказала. Написала, как обычно пишут на фронт: “Бей гадов, отомсти за товарищей наших”. И снова про себя подумала: “Раз я жива, мне за всех, кого потеряла, кто не дождался, стараться надо. Нет другой дороги”.

Рядовой Грибов перебирал пулемет. Не спеша и аккуратно, пока затишье. Пулемет был трофейный и совсем рядовому незнакомый, до сих пор Шурка знал только “дегтярь”, да и тот на краткосрочных курсах два раза разобрал-собрал, а остальное — только теорию “прослушал”. Но до войны он был слесарем, потому хоть не с первого раза, но сообразил, с чего надо начинать раскручивать мудреную немецкую машину. Крышку короба снял легко, но как занялся прикладом, чуть не получил подпружиненной деревяхой в лоб и выругался, пожелав много всяческого и создателям пулемета, и его последнему владельцу.

— Черт ногу вывихнет, а не пулемет, — Грибов утер трудовой пот, оставив на лбу полосы машинного масла. — Пружина на пружине сидит и пружиной погоняет! Что фрицу не дай — он часы с кукушкой сделает!

— У пулемета часы? — недоуменно спросил его приятель, рядовой Аршан Кульдинов. По-русски он понимал плохо, в пулеметах — еще хуже, потому смысла шутки не уловил.

— Вот в ём только часов и не хватало! Видали, товарищ старшина? — обратил Шурка расчерченное масляными полосами взмокшее лицо к Поливанову. — Кто так делает? Одно слово — фрицы, им чем сложнее, тем лучше. Где нормальный человек один шток поставит и будет доволен, немцу непременно надо воткнуть четыре пружины, а к ним еще буфер, коромысло, масло ведрами таскать, и кукушку, чтоб перерыв на обед показывала!

— И кукушку, — подтвердил Поливанов. Пулемет был их общим трофеем и ему было немало интересно, как выглядит вблизи эта немецкая зараза, успевшая попортить взводу немало крови. — Только ты бы, Грибов, дуло тряпкой заткнул что ли.

— Зачем? — не понял тот.

— Так вылетит же кукушка! Ищи ее потом за линией фронта.

Оба рассмеялись. Достался им пулемет при обстоятельствах отнюдь не веселых, но обошлось, так что теперь сам бог велел балагурить и радоваться. Хотя при меньшем везении взвод мог бы в одночасье потерять и командира, младшего лейтенанта Серегина, и помкомвзвода старшину Поливанова, и двух бойцов. Но вернулись, живыми, прихватив пулемет и пленного, хотя никто их той ночью за “языком” не тянул. Просто случай выпал.

А началось все с того, что комвзвода, молодой, едва назначенный, о каких говорят “на нем еще краска не обсохла”, пополз ночью проверять передовые окопы, а то траншей нарыть не успели. Буквально накануне немцы подвинули их полк на каких-то полкилометра, зацепились за клочок более-менее сухой земли в речной пойме, да так дальше и не осилили. Но теперь взвод сидел по индивидуальным ячейкам. Проверять позиции в такой обстановке — дело полезное, но если знаешь, куда ползти, да хорошо представляешь себе диспозицию. С собой взял, тоже вроде по уму, помкомвзвода и двух стрелков, Грибова как опытного и обстрелянного, а Кульдинова, недавно прибывшего в часть, чтобы привыкал к службе. А то он до сих пор вне родных калмыцких степей норовил заплутать даже не в трех, а в одной сосне.

Ползти-то было недалеко, но когда замираешь при каждой вспышке ракеты с той стороны, расстояние определяется с трудом. Тут привычка нужна. Поливанов это еще на полпути почуял и все твердил лейтенанту, что уползли они на нейтралку и теперь правее надо брать. Но Серегин не очень вовремя вспомнил, что он здесь старший по званию и командир и двинулся намеченным курсом. Пришлось ползти за ним до самого окопа. Незнакомого.

— Ну вот, — с облегчением сказал младший лейтенант, когда все четверо перевалились через бруствер. — Кажись к соседям забрели. А ты все твердил, старшина, правее мол надо. Чуть к фрицам не угодили. И так спереди подобрались. Ну ничего, глядишь табачком разживемся.

Старшина не ответил. С того момента, как соскользнул в окоп, он слушал ночную темноту тревожно, как на охоте. А теперь аккуратно и бесшумно вытянул нож и убрал за спину, чтобы не блеснуть лезвием. В темноте при вспышках ракет направление потерять нетрудно, но не настолько чтобы бывалый охотник перепутал запад с востоком. А бруствер окопа, в котором они оказались, глядел прямехонько на восток!

Вот только лейтенант этого даже не заметил! Потому что спокойно, не таясь, подошел к часовому, что вопреки уставу дремал сидя, как в мамкину сиську вцепившись в винтовку, воткнутую в землю штыком, и негромко спросил:

— Товарищ боец, заплутали мы. Это какая рота, вторая?

Ответить часовой ничего не успел, он лишь поднял голову на чужой голос и тут же с придушенным хрипом сполз обратно, потому что Поливанов шагнул из-за спины лейтенанта и одним движением выбросил вперед руку. Нож вошел часовому точно в солнечное сплетение, по рукоятку. Старшина едва успел подхватить убитого, вовремя вспомнив, какой у немцев обычай касательно часовых. Этот тоже сидел на стопке касок, что должно было давать отдых ногам, но не позволять дремать, заснешь — и свалишься. Но хитрый часовой опирался на винтовку и потому проспал свою смерть.

Лейтенант не заорал в голос лишь от изумления. А что перед ним немец, понял только разглядев каску. В ту же минуту шагах в двадцати по окопу распахнулась дверь блиндажа. Из темноты сиплый фельдфебельский голос что-то рявкнул в их сторону, и дверь сразу захлопнулась. Поставивший часового командир решил, видать, что одного его рыка будет довольно, чтобы тот не вздумал клевать носом. Проверять посты и по сырой, не по-летнему холодной ночи вылезать наружу он не стал. Секундой позже донесло запахи. Пахнуло жилым, чужим табаком, немытым телом и вроде бы шнапсом.

— У, фрицы, — испуганно-радостно прошептал комвзвода, — Сейчас мы их…

Грибов шумно вздохнул и встал поближе к старшине. Кульдинов, который еще днем безнадежно запутался в незнакомой обстановке, кажется, все происходящее воспринимал как одинаково бессмысленное, и заползи они, допустим, в Африку, все равно сильнее бы не удивился. Старшина Поливанов понял, что на всю группу осталась одна здоровая голова. Ну, может, Грибов еще соображает…

А лейтенант уже лихорадочно нашаривал на поясе гранату, от волнения не вдруг попадая по ней рукой. От осознания опасности его понесло на кураж и он готов был брать фрицевские позиции штурмом. Поливанов едва успел перехватить его за руку, другой рукой зажал рот и притиснув взводного к стенке окопа зашептал яростно:

— Охолони, лейтенант! В три винтовки да пистолет много не навоюем. Фрицы тут у себя дома. А мы ни формы окопа не знаем, ни сколько их тут, ни где. Уходить надо, и без шума. Пока они часовых менять не затеяли и до смерти не обиделись. До нашей.

Младший лейтенант похоже внял голосу разума. К гранате тянуться перестал, процедил: “Уходим”. Но выбираться обратно, тем же путем, что шли, старшина тоже не пустил.

— Не пройдем, — чтобы оценить обстановку, достаточно было только выглянуть из окопа. — Спираль у них тут и не одна. И как бы не мины рядом. Считай чудом проползли, проход я отсюда вовсе не вижу. Положат нас на обратном пути, надо обход искать.

Лейтенант кивнул. Кураж сходил, и командира по самые кубики захлестывала растерянность.

Теперь уже Поливанов вел маленький отряд. Пока им везло. Других желающих орать на часовых и тем более проверять их у немцев пока не обнаруживалось. Окоп загибал куда-то по дуге. Мимо блиндажа проскользнули как тени, и чудо что даже неловкий Кульдинов ничем не зашумел. И еще в паре десятков метров вышли к пулеметному окопу. Его расчет, двое фрицев, тоже дремал, кутаясь в шинели. Часть была не слишком-то крепкая. Потому и успокоить насовсем старшине пришлось лишь одного, самого прыткого. Второго скрутил Грибов, сгоряча чуть не придушив совсем. Немцу заткнули рот и связали. Раз уж попали в переплет, то хоть вернемся не пустыми.

Старшина осмотрел пулеметный окоп, нашлась ракетница. Надев каску с убитого, он аккуратно — от своего снайпера только пулю не хватало поймать — высунулся из окопа и поднял ствол к небу.

— Поливанов, — зашипел на него младший лейтенант, так и мечущийся между куражом и паникой, — Ты чего делаешь?

— Дорогу домой смотрю. Немецкая ракета, из немецкого окопа, кого удивим-то? А совсем тыком по натыку ползти — последнее дело.

Расчет оказался верным: на свою ракету немцы и носом не повели, а пути к отходу стали видны как на ладони.

Когда выбрались, впятером, с пленным, старшина едва удержался от желания тут же достать кисет и предложить лейтенанту табаку. Хотел же разжиться, у соседей… На самом деле Поливанов был зол как черт! Как взвод чертей! Подогнали пополнение называется! С таким балластом не позиции проверять, до ветру ходить опасно!

Лейтенант хорош, что говорить. На ровном месте чуть не положил всех не за грош и больше даже не от неопытности, ее-то как раз простить можно, а от упрямства одного. Не стал слушать советы младшего по званию, хоть и старшего годами помкомвзвода. Командиром себя захотел почувствовать! Вот и ощутил. Небо, небось, с овчинку показалось, когда сообразил, куда забрели. Уши бы тебе оборвать безо всякой субординации!

И вот теперь, с самого утра, все четверо в героях ходят. Лейтенант всю ночь докладную строчил, чего он там насочинял, старшина не знал. Знал только, что утром Серегин благодарил его от души. И даже прощения попросил, что сразу не послушал совета.

— Вы же нам всем, товарищ старшина, жизнь спасли нынче!

— Я, товарищ младший лейтенант, не привык дураком помирать. Помирать тоже надо с умом, а не вдруг. Я себя меньше чем в дюжину фрицев не ценю, мне такую арифметику подавай. Наше счастье, что они у себя в окопе от усталости мало что не мертвые были. И спиралей то ли не хватило, то ли не успели. Как мы меж ними просквозили, ума не приложу. Был бы верующий, сказал бы: архангелы за шкварник протащили. У того пленного руки аж до мяса сбиты — они этот окоп чуть не полсуток рыли.

— Ты, Поливанов, не серчай, но я тут сочинил ночью, что ты, мол, слабость в немецкой обороне увидел. А я согласился слазить. Мне, конечно, за такое самоуправство выговор влепят, но выговор не трибунал…

Лейтенант поежился. Оба поняли, чего тот не досказал — подними немецкий часовой тревогу, и в лучшем случае все были бы уже мертвы. В худшем — еще живы. Что немцы могут с пленными сотворить, оба знали. Особенно после того, как весной Юхнов освободили, где у них лагерь был. Старшина там навидался досыта. В сравнении с этим трибунал тебе родным покажется. Если и расстреляют, то быстро.

— Сочинили — и сочинили. Будем комполка врать складно.

“Часы с кукушкой” в добытом утром наставлении по использованию трофейного оружия звались пулеметом МГ-34. С наставлением немецкое изделие сразу стало гораздо понятнее.

— Кукушка-кукушка, — старшина аккуратно постучал по черному дулу, — сколько Гитлеру жить осталось? Гляди-ка, молчит. Стало быть недолго.

Уже к полудню история о ночном походе обросла такими подробностями, что четверо заблудившихся ночью бойцов выглядели настоящей диверсионной группой. Старшина шутил как ни в чем не бывало, а на душе у него скребли не кошки, а самое меньше таежные рыси.

Радоваться, по большому счету, было не с чего. Просто так уж водилось за ним, чем хуже дела идут, тем острее он шутит, а сильнее всего — сам над собой. От его словечек покатывались со смеху еще беспризорники, точно так же, как сейчас бойцы. Но самому старшине было совсем невесело.

Для начала, он очень хорошо понимал, что нечаянная ночная вылазка — чистое везение да может еще охотничье его чутье. Но сиди в окопах более свежая часть, и оно бы не спасло. Всех уложили бы еще на подходе.

А еще он получил от сестры письмо. Четыре строчки неровными полупечатными буквами, будто из последних сил. Пишет, что ранена, не серьезно, но плохо слушается рука. В тылу, в госпитале… А ну как нарочно тревожить его не хочет? Поливанов в тот же день как письмо прочел отловил санинструктора Левченко, мужика тертого и опытного, показал ему письмо и потребовал чтобы тот “разъяснил все эту медицину как есть”. Тот подумал немного и утешил, что если хватило сил карандаш держать, стало быть пальцы слушаются, а тогда и вся рука цела. “В гипсе небось. В нем не больно попишешь. Цела, обойдется всё”.

Старшина выслушал, покивал, чуть успокоился, но не надолго. Толку разговоры разговаривать, для Левченко вся медицина их участком заканчивается. Дальше начинаются санвзвод, санрота да медсанбат, там уже не его печаль. Много ли по почерку нагадаешь? А ну как руку потеряет?! При этой мысли аж жарко стало! И помочь ничем он, понятное дело не может, разве что подбодрить в письме, и что стряслось толком не знает. И главное — не может прямо сейчас, от всей души за сестренкину боль поквитаться. Тихо пока на их участке. Ночное происшествие не в счет.

С детства привык он сестренку оберегать, всегда за нее вступаться. От того и горько, что сейчас не может.

Вечером и лейтенанта, и Поливанова вызвали в штаб полка. Собираясь, старшина подумал, что похоже с докладом взводный перестарался. Не поверил полковник. А даже если и поверил, за самовольную вылазку с них обоих сейчас стружку снимут. И на ходу вспоминал, что разглядел вчера на фрицевских позициях.

Комполка, полковник Рогов, считался человеком взрывным и попасть ему под горячую руку никому не хотелось. Встретил он их вроде бы не хмуро. Старшину противу его ожиданий вовсе не ругал, напротив — похвалил за расторопность да бдительность. Потребовал начертить схему немецких позиций, как Поливанов их запомнил, спрашивал только о них, особенно о колючке и минах.

— Вот это я понимаю, боевой опыт. За проявленную находчивость объявляю благодарность.

Поливанов грохнул “Служу Советскому Союзу!” и в качестве дополнительного поощрения получил сто грамм от командующего лично. Пришлось вежливо опрокинуть, хотя к спиртному старшина был равнодушен. Хмель всегда брал его плохо, а лесная жизнь и вовсе не располагает к выпивке.

После этого старшину из блиндажа выпроводили, велев обождать снаружи. Но тяжелый полковничий бас был слышен, верно, на все позиции, как гул приближающегося бомбардировщика. Серегина у командования ждал совсем другой прием.

— У вас, товарищ младший лейтенант, в фамилии анархистов не значится? Гуляй-поле, а не стрелковая дивизия! — гремел полковник. — Взял, понимаешь, помкомвзвода и пополз до Берлина! Отряд имени Кропоткина! Было б у вас, товарищ младший лейтенант, два кубика — сейчас бы уже опять один остался. А если б немцы вас там прищучили? И на рассвете взвод без комвзвода и помкомвзвода прихватили?

Лейтенант выскочил из блиндажа красный как девица после свидания, прерванного мамашей, с пятнами на скулах и лбу!

— Задержитесь, оба, — теперь полковник смотрел на них изучающе, словно прикидывая, что взводный и его помощник еще могут натворить. — Младший лейтенант Серегин, приказываю командование взводом сдать.

Лейтенант успел побледнеть, потянул руку вверх, но вместо того, чтобы откозырять, почти машинально расстегнул ворот. А полковник не спеша продолжил.

— Вы и старшина Поливанов переводитесь на службу в разведвзвод. С такими талантами — там вам будет самое место. А то они в прошлый раз сходили… как вы примерно, только теперь там и комвзвода нужен, и замкомвзвода, и половина взвода. Так что подберете. К вам, товарищ старшина, у меня вообще никаких вопросов. Увидели слабое место в обороне противника — доложили. Если б ваш непосредственный начальник с вас пример взял — глядишь, обоим Красное Знамя бы вышло. Отвага как минимум. Но вот такую цыганщину-испанщину я поощрить не имею права. Вам, товарищ старшина, благодарность от командования, а вам, товарищ младший лейтенант, отсутствие взыскания будет достаточным поощрением. И то как бы не многовато.

К новому месту службы направились заполночь. Лейтенант понял свое назначение как самое суровое взыскание.

— Да какой из меня разведчик? Уж ты-то знаешь, что я вас чуть не погубил всех! — говорил он Поливанову, уже махнув рукой на субординацию, просто как старшему товарищу, чьего совета он так опрометчиво не послушал. — За такие прогулки меня под трибунал надо было!

— Ты сейчас сам себе трибунал, лейтенант. И ночку эту ты по гроб жизни запомнишь. А разведка? Назвались груздями, полезли в кузов. Я тоже разведчиком не был еще, даже в Финскую.

— А чутье такое откуда? Раньше всех ведь сообразил, куда мы забрели. И часовых снял, даже не пикнули.

— Так чутье у меня охотничье, не боевое, — с расстановкой отвечал старшина. — На кордоне я примерно столько, сколько ты на свете живешь, в лесу не плутать да нож держать как не научиться? Да ладно, товарищ младший лейтенант, не боги горшки обжигают. Повоюем и в разведке.

Утешить младшего товарища было проще, чем самому примериться к новому назначению. С одной стороны, командование мыслит верно: всякий боец должен быть на своем месте, там, где от него толку больше. И если уж решило, что от них двоих больше проку будет в разведке, значит так тому и быть. С другой — Поливанов очень хорошо знал, что в иное время разведчик живет недолго. Умение лезть к черту в зубы и возвращаться оттуда, это то, чего и он пока в себе не распознал. Нет, конечно, помирать так вот сдуру мы не собираемся. Одного фрица упаковать сумели, справимся и с другими. Вот только учиться этой хитрой науке придется не одному лейтенанту. Это может быть на охоту ходить, зверя тропить по следу Поливанов бы мог его поучить. А вот разведка — для них обоих задача новая. И ошибаться разведчику нельзя, все равно как саперу.

Сочиняя следующим вечером новое письмо сестре, ничего про новое назначение старшина не писал. Подбирал слова легкие, простые, старался, чтобы повеселее выходило. Как недавно, когда рассказывал ей про здешние комариные места да про жабу, что у связистов квартировала. И сейчас поди квакает.

“А товарищи у меня, сестрена, подобрались просто мировые. В таком взводе, поверишь, ничего не страшно будет. Лейтенант правда молодой совсем, зеленый, но парень не робкого десятка. Давеча принесли мы нашему командованию подарок — фрица изловили. Конечно, волочь его через нейтралку, не великое удовольствие, когда враг твой увязан как любительская колбаса, но оказался очень ценный трофей. Командование довольно и поощрило нас за проявленную инициативу”.

На счет довольного командования, инициативы и поощрения он, конечно, малость загнул, но пускай уж Райка о нем не тревожится лишний раз. Она-то небось знает, какова жизнь у разведчика, им там в медсанбате всякие попадали. Но зачем в письме о печальном писать? Для этого у нас сводки есть.

В ночь перед операцией закономерно не спалось. Сложно представить человека, который перед таким днем будет смотреть сны без люминала. Все, что хотел, он на снимках увидел. Тогда, в тряском кузове, да еще под морфином, сильной тревоги увиденное не вызвало. А сразу после сводка в “Красной звезде” перечеркнула остальное. Теперь предельно ясно: вернуться в строй или уж никуда не вернуться. "Стреляйте, может быть, последний выстрел принесет вам победу". Еще недавно он говорил это Раисе. Черт возьми, как хочется верить, что хотя бы она уцелела!

Ночь упала черная, южная, быстрая, как выключатель повернули. Сна нет как не было. Вопрос, чего завтра ждать? Если откинуть иллюзии, всего чего угодно, до летального исхода включительно. Никакой хирург здесь не даст полной гарантии, не будем врать себе. Да и нет такого понятия в медицине, ты четвертую войну на себе тянешь, должен это знать. “Знаю. Чего не знаю, так это как уснуть с таким знанием”.

Наконец, тихо, чтобы не разбудить соседей, Алексей поднялся и вышел в коридор. Огромные окна смотрели в сад, здесь было прохладнее, чем в палате. Но побыть одному, поразмышлять, чего же ждать от завтрашнего дня, не получилось.

— Товарищ Огнев! Почему не соблюдаете режим?

Четырнадцатилетняя барышня в подшитом, но все равно слишком большом для нее халате старательно копировала интонации Чавадзе. Умора, конечно, но смеяться нельзя. Она, вообще-то, права. И режим соблюдать нужно, и ругать, если что, будут ее. Сначала дежурная сестра, а потом еще и родная!

— Виноват, Лидочка, но вот — не спится. Организм понимает, что завтра будет сложно, и готовится.

— К чему?

— Вот к чему эволюция учила, к тому и готовится. Либо драться, либо бежать. Но не спать ни в коем случае!

— Снотворного принести?

— Не нужно. Не будем путать завтрашнюю картину наркотизатору. Я скоро лягу. А если кто пойдет — услышу и сразу под одеяло!

Лида фыркнула:

— Как в пионерском лагере!

— Примерно.

— Помните, вы про Юдина говорили? Я книжку в библиотеке взяла. Тайком.

— Почему тайком?

— Мне сказали — ты маленькая, не поймешь. А у него там все понятно. Французские врачи — они же настоящие герои! Но почему они так плохо раны зашивали в мирное время? Даже я понимаю, что нельзя грязную рану шить.

— Потому, что первичный шов — только кажется простым. На самом деле Юдин его называл..

— … операцией Годье-Леметра. Я запомнила.

У Лиды заблестели глаза. Еще бы — с ней разговаривали как со взрослой. Впрочем, она не забыла тут же оглянуться через плечо на пустой коридор, не идет ли кто.

— Умничка. Так вот, бывают такие люди, среди студентов очень часто, но, увы, и среди врачей попадаются. Им кажется, что просто — они и делают как попало. А знаешь, кого больше всего не любят инструкторы-альпинисты из людей с медицинской подготовкой?

— Кого?

— Студентов пятого курса. Сначала они тащат в горы полпуда всякого железа, потом, когда припирает, выясняется, что половиной железа они пользоваться не умеют, а вторая половина некомплектная.

Лида тихонько рассмеялась, прикрыв рот ладошкой.

— Представляю себе! Только не смешите меня так, я боюсь в голос рассмеяться. Тогда точно услышат и ругаться будут. А то, что вы веселый — это хорошо. Это называется — установка на выздоровление.

— Именно она.

— Значит, у вас с товарищем Чавадзе все получится! Все правда будет хорошо. Я так и Ане сегодня говорила, она волнуется, хотя мне и не показывает. А я точно знаю, что все получится. Вот, я вам специально нарисовала!

Она скользнула быстро и неслышно к столу у сестринского поста и достала из ящика рисунок на тетрадном листке. Командирским карандашом, в два цвета. Красный аэростат заграждения парил над синими крышами маленького городка, готовый защитить их от любой напасти с воздуха. Неплохо, кстати, нарисовано, не возьмут девочку в медицинский, так в художественный с руками оторвут!

— Я… я на счастье рисую. Это же не суеверие, правда? Я… рисовала как-то, ночью, чтобы не уснуть, один раненый, летчик, попросил мой рисунок, когда на выписку уходил. Сказал, что с ним его не собьют. Это правда счастье приносит.

— Счастье — не знаю, а вот уверенность в своих силах — от такого подарка прибавится. Считайте — психотерапия. И, что бы вокруг ни творилось, с уверенностью в себе — лучше, чем без нее. Как адмирал Макаров учил — стреляйте, стреляйте до конца, может быть, последний выстрел принесет вам победу.

— А… а вам стрелять приходилось?

— Приходилось.

— А много фашистов убили?

— Ни одного. Только отпугнул. У меня на руках раненые были.

— А-а-а…

Была б мальчиком, наверное бы разочарованно сморщила нос.

— Ой! Вы мне так всю ночь прорассказываете, а вам спать надо!

— Я обещаю: еще минут пятнадцать постою и лягу. За рисунок — спасибо, чудесный. Не волнуйся, высплюсь. На столе лежать много ума и сил не нужно.

Лида ушла, а он остался стоять у окна, опершись о подоконник, отодвинув край светомаскировки. Над госпитальным парком медленно всплывала огромная южная луна, круглая и яркая как прожектор ПВО. Она висела над темными купами деревьев, в серебряном свете вздрагивали под ночным ветром листья. Ночь как всегда пахла цветами, влажной от росы землей и морем.

Когда-то, первый раз приехав в Крым, он навсегда полюбил его яркие южные краски. Да и всю переменчивую красоту, что может дать природа, он любил и всегда умел видеть ее. Это было в Сибири, где блеск короткого зимнего дня таял на верхушках сосен, не оставляло ни в Крыму, ни здесь.

Видеть — умел, запечатлеть — нет. Из-за этого в юности пришлось оставить все мечты об астрономии. Чтобы наблюдать звезды в телескоп, требовались навыки хорошего художника, здесь отсутствие таланта не замещается никакой усердной техникой. Но глаза сами замечали и запоминали красоту, пейзаж ли это, цветок, птица или женщина…

Не спалось. Организм все понимал по-своему, ему не прикажешь не гнать столько адреналина по жилам. И какой-то угрюмый внутренний голос аккуратно, но настойчиво твердил, что не пора ли, на всякий случай, подвести какой-то итог.

“Что же останется за мною? Сын, уже взрослый, командир, артиллерист, АИРовец. Он переживет войну, непременно. Семьи с тридцать первого года нет. Моя вина, пожалуй, но уже все. Не соберешь обратно.

Кладбище я за собой оставил большое за свою практику. Да, тут приходится признать. Но делал все, что мог.

Одно хорошо, Раису отправить успел. Может статься, что она сейчас даже где-то здесь. Если жива… Нет, непременно жива!”

“Интересные у нее глаза, — пришло вдруг само собой. — Не карие полностью, но и не зеленые. Зелень расходится лучиками от зрачка. Море на мелководье вот такого же цвета, когда его пронизывает солнце и играет на камнях на дне. И когда я успел это запомнить?”

Ночь дышала тишиной, ничем не напоминая о войне. Луна поднималась медленно, но зримо, как аэростат. При желании можно было заметить ее движение по небу вверх.

На тумбочке в неверном лунном свете аэростат заграждения словно парил над листом — или это уже сон? То ли усталость наконец взяла свое, то ли сумел себя успокоить. Но в душе установился совершенный и полный штиль, родилась уверенность, что завтра все обойдется самым благополучным образом. Уже совсем в полусне всплыл в сознании голос Астахова: “Понимаешь, когда тебя такой человек берется оперировать, помирать как-то совсем неприлично”. Откуда-то Алексей знал, что тот жив, непременно, иначе и быть не может. И с этой мыслью он провалился в сон легко, как в теплую воду.

На этот раз пробуждение было непонятно долгим. Кажется, в прошлый раз он пришел в себя легко, будто уснул после тяжелых суток и внезапно получил возможность отдохнуть. А тут вроде открыл глаза, не без труда понял, где ты, и снова темнота опускается как светомаскировочная штора. И то ли через час, то ли через полдня приходится узнавать окружающий мир заново, вспоминать что было. В прошлый раз просыпался, на левой руке капельница была. Или показалась? Теперь нет ее. И свет лежит не так. Вечер что ли? Нет, ширмой кровать отгородили. Зачем? Я что, умирать собираюсь? Ни в коем случае.

Когда "светомаскировка" снова ушла из глаз, из-за нее явилось лицо Чавадзе. Если, конечно, профессор не в бреду ему мерещится. Нет, не похоже. Улыбается даже. “Получилось?”

Алексей так и не понял, сумел ли он спросить это вслух. Профессор молча показал ему осколок. Маленький неправильный треугольник металла, на котором не сразу вышло сфокусировать взгляд. Снова улыбнулся.

— Подарит нэ могу. Сохраню как рэдкий случай, — Чавадзе действительно улыбался, но в его речи явно прорезался акцент, значит здорово волновался. В таких обстоятельствах потерять пациента — это как полководцу потерять стратегическую высоту. Ничего, не волнуйтесь, коллега. Я туда не спешу.

Следующие три ночи сны приходили непривычно яркие и удивительно — в них не было и следа войны. Вместо этого виделись очень отчетливо то белые утесы вдоль берега Лены и глядящие в воду сосны, то такой родной и близкий лес Подмосковья, осенний, с тронутыми золотом рябинами, то можжевельники, запустившие корни глубоко в крымские скалы. Все, что так трогало душу в мирное время, что он так старательно хотел запомнить, раз уж нет таланта изобразить.

Падало за край степи раскаленное алое солнце и курилась пыль за проехавшим эскадроном. Кажется, в том среднеазиатском гарнизоне он последний раз ездил верхом. Хотя пожалуй, если понадобится сейчас, то все вспомнит и в седле удержится.

"Вот она, ловушка выздоравливающего. Опять кажется, что сил — горы свернуть хватит". Только сны эти, прежде их не было. Возможно, такими и бывают ощущения человека, который не просто заглянул за ту грань, откуда можно не вернуться, но и осознал это.

Сосед по палате, тот самый капитан-артиллерист, после почти двух недель тяжкого неведения получил наконец известие, что сын жив. Письмо принесли с оказией, оно было без штемпеля и сложено не треугольником, а просто вчетверо. То, от кого письмо, можно было догадаться хотя бы по дыханию. Он читал каждую строчку так бережно и пристально, словно пытался разглядеть за ними… что? Может, родное лицо. Прочел дважды или трижды, выдохнул наконец полной грудью, бережно сложил письмо: "Жив". Помолчал и доложил строго: "Пишет — нет больше "Ташкента", товарищи. Из последних сил дошел и дома, в Новороссийске, второго июля затонул. Бомбежка".

Моряк с тральщика вскочил, пошатнулся, видимо резким движением потревожил рану, здоровой рукой вцепился в спинку кровати так, что побелели пальцы.

— Не сберегли?!

Товарищи по несчастью скорбно молчали. Только гудок какого-то небольшого корабля долетел издали, как вздох над могилой товарища.

Говорить про “Ташкент” было тяжело всем. Так что, моряк с тральщика вспомнил, как в Империалистическую старые наши эскадренные броненосцы, и новейшая тогда “Императрица Екатерина” по очереди гоняли по Черному морю “Гебена”, и разговор перешел на морские баталии прошлых лет, потом на мореплавание вообще. Огнев не сразу заметил, что его рассказ о том, как капитаны искали способ в дальнем плавании не потерять весь экипаж из-за цинги, слушает не только их палата, но и ходячие раненые из соседней. А еще дежурная санитарка и пришедшая явно устроить ей разнос палатная сестра. “Это как же он докумекал — уксусом цингу лечить?” Ну вот вам и лекция.

Кажется, он снова начал воспринимать любое число собеседников как аудиторию. Будем считать это очевидным признаком выздоровления, куда более показательным, чем хороший аппетит. Завтра написать благодарность повару. Старается от души, это не менее важно, чем лекарства. Однако, пора давать команду "отбой". Пока слушательницам от начальства не влетело. И, не забыть — обещал же рассказать Лиде о медицинских открытиях французов. Слово надо держать.

В известии о гибели любимца всего Черноморского флота была какая-то горькая, злая закономерность: "Ташкент", последний большой корабль, сумевший прорваться к Севастополю, погиб в тот же день, когда пал город.

“Голубой крейсер” почему-то отчетливо представился изображенным цветной тушью на альбомном листе на обложке отчета о работе госпиталя. Автор того рисунка, признаем с горечью, скорее всего, если и пережил оригинал, то ненадолго.

“История умеет быть убийственно циничной”, - сами собой вдруг всплыли в памяти Огнева слова, сказанные совершенно без горечи, тем голосом, каким подтверждают давно известный и понятный диагноз. Их произнес десять лет назад пожилой строгий человек, главврач сельской больницы из небольшого поселка под Киренском.

Старик любил долгие беседы на ночных дежурствах. У него было две вечных темы — любопытные случаи из практики и вольные и невольные жители сибирских краев. В кабинете его, в шкафу вместе с топографической анатомией и медицинскими журналами, которые он аккуратно выписывал, целую полку занимала “Каторга и ссылка”. [*Историко-революционный журнал, выпускавшийся в Москве с 1921 по 1935 год. Орган Всесоюзного общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Главные темы — история революционного движения в России, мемуары, исследовательские статьи.]

“- История — это вечный циник. Она никогда не упустит случая отпустить какую-нибудь колкость, горькую и злую шутку. А еще любит афоризмы и символы, чаще всего страшные. Вы знаете, например, что казни Перовской добивался человек, которому она когда-то спасла жизнь? Товарищ Сони по детским играм. Хотя конечно, беспристрастный ученый вам скажет, что заступничество одного человека все равно ничего бы не решило. Власть хотела расправиться со всеми "героями 1-го марта" и она это сделала… Но какая ирония, едкая как "царская водка"!

— Возьмусь предположить, что вам от Клио тоже досталось?

— Не настолько. Все-таки, когда меня сослали в девятьсот пятом, я жил верст на сто севернее, и село было глухое. Здесь какая-никакая связь с внешним миром. Даже телеграф есть. И больница не в пример лучше оснащена. Я буду очень вам признателен, если ваша затея с рентгеном окажется успешной.

Старый, столь же иронично-насмешливый, как сама история, коллега, упорно именовавший Огнева “молодым человеком”, хотя тому было тогда тридцать шесть. Где он сейчас? Призыву не подлежит по возрасту и наверняка никуда не тронулся из поселка. Правильно, кого помоложе, призвали, а больные на кого остались? Ему сейчас должно быть семьдесят пять лет. Если жив, то верно он снова, как в молодости, единственный представитель Гиппократа на полста верст.

Все-таки, загадочная штука — человеческая память. Почему она именно сейчас решила вернуть ему Восточную Сибирь и окрестности Киренска? Вероятно потому, что он опять вынужден ждать и ожидание это мучает и не дает покоя. “Почему из госпиталей бегут на фронт, я уже понял. Вот теперь посмотрим, научила ли меня Сибирь терпению”.

Наверное, это было самое важное, что оставила после себя таежная глубинка. Что же она дала, кроме не сразу и не вдруг обретенного умения справляться с лютой тоской одиноких вечеров? Для начала, хорошую, хотя и своеобразную практику. В том числе по части обморожений, что очень пригодилось потом, в тридцать девятом. И, несомненно, еще пригодится будущей зимой. Где будет тогда проходить фронт? Где б ни проходил, мимо нас не пронесут.

Осталась еще привычка просыпаться при любых шагах под окном или по лестнице, так мешавшая в короткие мирные месяцы в Москве и так легко вписавшаяся в военную действительность. Обыкновение не выходить зимой из дому даже в город, не имея при себе ножа и спичек, к которым теперь вновь добавились фляга и пистолет. И привычка вслушиваться в себя и окружающий мир. Чувствовать опасность. Что там говорил Сергей Сергеевич в Москве, в сороковом? “Интуиция есть свойство непосредственного восприятия прекрасного”? А если, допустим, на опасность это перенести? О, а тут, внезапно, отвечает нам Пушкин: “Есть упоение в бою…”. Пользуйся, товарищ Огнев, возможностью спокойно, несуетливо, подумать о вечном.

В потемневшее по краям казенное зеркало глянуло смутно знакомое лицо. Худое, с остро обозначенными скулами и глубоко сидящими глазами, но уже не бледное и неожиданно молодое. Не иначе, добрый десяток лет исчез вместе с усами и бородой, а на едва отросших волосах еще не различить седины. Вот и глядит из зеркала не то ополченец-рядовой, не то вчерашний арестант. Хотя на самом-то деле внезапная перемена в возрасте объясняется куда проще и прозаичнее: выспался. На полгода вперед не иначе. Потому что дальше отдыхать и сам себе не даст.

Но медкомиссия, на которой самое главное — грамотно и доходчиво убедить коллег не отправлять его еще и в санаторий, только на следующей неделе во вторник. А сегодня — воскресенье и на правах старшего товарища, коллеги и наставника Алексей получил приглашение на чай. С ведома и при полном одобрении командования. Потому что приглашающая сторона — Анна Кирилловна и ее мама, которой очень важно (“Так и сказала: очень важно”), увидеть человека, о котором с таким уважением отзывается дочь. И который сумел вернуть ей присутствие духа. Именно так выразилась Наталья Павловна, встречая их с Анной у калитки.

Дом был маленьким, с почти плоской черепичной крышей и белеными стенами. Он прилепился на самом склоне по пути в порт. От улицы двор отделяла потрескавшаяся каменная ограда, по которой вился виноград, закрывая табличку с номером и названием улицы. Вверх небольшими террасами поднимался сад.

Коридор пахнул старым деревом, мастикой для паркета и сушеными яблоками. В полутьме блеснуло тускло зеркало в резной деревянной раме, рядом с ним на крючке старый зонт с длинной костяной ручкой и щипцы для "зажигалок", сверху — противогазная сумка.

Наталья Павловна принадлежала к тому типу людей, по которым можно почти безошибочно угадать их профессию. Достаточно было лишь поздороваться, чтобы, даже не зная ее, понять, что это учительница. Голос ее, размеренный и строгий, самая манера держаться воскрешали в памяти гимназию, так много в ней было именно от тогдашних классных дам. Впечатление усиливало допотопное пенсне на маленькой цепочке, в которое, она, впрочем, не смотрела, пытаясь разглядеть гостя как следует поверх стекол.

— Рада познакомиться. Ну вот, теперь все в сборе, только Лида где-то бегает. Пойдемте в дом.

Коридор привел в комнату, просторную, но с таким низким потолком, что Огнев невольно пригнулся. В распахнутые настежь окна лез тот же виноград, его листья пронизывало солнце, золотистые пятна дрожали на паркете, на стенах и корешках книг на полках, поднимающихся под самый потолок. Здесь так много было солнечного света и желтого цвета, что казалось, будь день пасмурным — комната светилась бы сама по себе. Желтый паркет, букетики цветов на выгоревших обоях, рыжие в мелких крапинках лилии, вышитые крестиком на крохотных диванных подушечках, шелковый абажур на лампе под потолком. Даже пианино в углу у стены светлого дерева, а два бронзовых подсвечника возле подставки для нот пускали солнечные зайчики.

Два летчика, младшие лейтенанты, поспешно встали при их появлении. Первый, крепкий, широкий в плечах, со смоляным кудрявым чубом даже успел подхватить с подлокотника кресла пилотку, водрузить на голову и представиться по всей форме:

— Младший лейтенант Андрейченко.

— Младший лейтенант Лукьянов, — отрекомендовался его товарищ, худощавый молодой человек с немного печальным, тонко очерченным лицом и совершенно детскими веснушками на щеках и привздернутом носу.

Познакомились. Гости оказались морскими летчиками, из полка МБР-2, что стоит тут же в Геленджике. Пока обстановка спокойная, даже увольнительные дают. Вот и выпал случай зайти проведать свою учительницу.

На столе, накрытом белой, до хруста накрахмаленной скатертью, дымился маленький самовар, стояли зеленые фарфоровые чашки, ваза с яблоками и сахарница. Сахар давно был по карточкам, поэтому никто из деликатности не решался взять его, пока Наталья Павловна сама не положила всем по куску в чашки. "Пейте, пейте, мальчики. Ну право, кого мне еще угощать, как не вас!"

Мальчикам было лет по двадцать, не меньше, но они определенно чувствовали себя в такой компании совершенно мальчишками — самые младшие и по годам, и по званию. Даже Аня для них — старшая.

На отдельном столике у дивана лежал раскрытый альбом. И на самой большой фотографии, где был снят школьный класс, обоих можно было отыскать без труда. У Андрейченко даже чуб тот же самый, а Лукьянов снят в летном комбинезоне, аэроклубовском. И вид у него на снимке совершенно счастливый. Вероятно, фото пришлось на день его первого самостоятельного вылета. В таких случаях курсантов отпускали домой с полетов в комбинезоне, разрешая покрасоваться перед родными и друзьями.

— Это весной, вон Антоха почти настоящий летчик, только что шлемофон не нацепил. А это осень еще, — Андрейченко перевернул страницу, — тут я с портфелем. Ух и не любил я тогда этот портфель! До зимы с мамой ругался, не хочу мол с портфелем ходить, что я, управдом что ли?

— Но привык же потом. Как мама, Валера?

— В порядке. Мы как раз от нее и к вам. Постарались в увольнительной всех проведать, до кого добежать успеем. А вот Мишку не нашли. В госпитале сказали, что отправлен в глубокий тыл. Неужели все так плохо, что у нас не справятся? Товарищ военврач, может вы нам растолкуете? — обратил он по-мальчишески растерянное лицо к Огневу. — Друг наш. На посту ВНОС он был, попал под налет. Ранение пустяковое, царапина, а пальцы не действуют. В тыл отправляют… неужели… — лейтенант сглотнул, собрался с силами и вытолкнул страшное слово, — Отрежут?

— Нерв перебит, судя по всему. Это лечится. Не всегда успешно, но шансы есть и неплохие. Но долго. Сперва убедиться, что воспаления нет. Потом — по обстановке. Может быть, сшить нерв, может быть, высвободить из рубца, может быть, просто положить два конца обрыва как можно ближе. Периферические нервы восстанавливаются.

— Периферические?

— Те, которые не в голове и не в позвоночнике. Но восстанавливаются они медленно. Примерно миллиметр в месяц. Так что, полгода вашему Мишке койку пролеживать, вот и увезли в тыл. Постарайтесь проследить, чтобы он не в общехирургический попал, а в неврологический.

Андрейченко кивнул было, потом покраснел, ответил четко: “Есть проследить, товарищ военврач!” и, достав из кармана блокнот, записал.

— Эх, Мишка-Мишка, наш “бог погоды”, как мы его звали. Школьную метеостанцию устраивать помогал, географ в нем души не чаял. Кстати, а он-то как? Есть письмо?

— Нет ребята, — старая учительница посмотрела на снимки уже сквозь очки. — От Николая Васильевича пока ничего. Твои пишут, Антон?

Лукьянов растерянно опустил на стол чашку:

— От отца второй месяц тоже — ничего. Обещал выслать новый номер полевой почты, с тех пор и тишина.

Андрейченко, все еще державший в руках открытый альбом, перевернул страницу и очень бережно поднял листок пергамента, прикрывавший большую фотографию ребят, шагающих по горной дороге с рюкзаками.

— Хороший был поход. И карточка как раз для школьного музея. На ней только мы с Антохой и Юра Ложкин еще живы и здоровы. Может, Женя еще, — и столкнувшись взглядом с Натальей Павловной, не договорил, — Что? И Женька тоже?!

— В Крыму, — ответила она негромко и осторожно вернула пергаментный листок на место, укрывая им улыбающиеся ребячьи лица на снимке. — Неделю назад я встретила его маму, пришло известие.

Товарищи ошеломленно молчали. Первым тишину нарушил Лукьянов:

— Вот же… Значит, и Женька тоже. Нас не в музее, Валер, на карте надо отмечать. Где и кто. Милочка Рябко — та под Москвой, “Отвагу” посмертно дали. Андрей, спортсмен наш. Первенство города по плаванию — второе место. Без ноги, из госпиталя писал. Андрюха Рябцев не пишет уже месяц, мама два раза в день на почту ходит. Машенька наша, “За боевые заслуги”, писала, после ранения в тыловой госпиталь перевели. В Казань. И вот Женька теперь…, “За отвагу”, противотанкист. Только в мае письмо от него получал, весной жив был. А сейчас…

— Антоха, отставить! — прервал его товарищ. — Поминки после справлять будем. И вы все, товарищи, прежде все Наталью Павловну прошу — плакать о нас не надо. Пока мы живые — каждый должен бить за троих. За Женьку мы фрицам всыпем! Вы так его маме и передайте. Что знаем и ничего не забудем, врежем сполна, чтобы добавки просить некому было! Помните, как мы на выпускном мечтали, что полетим с Тошкой куда-нибудь на полюс, как Водопьянов? А потом, лет через десять, придем в школу на открытый урок и будем рассказывать про Север, про метели, про белых мишек… Вот отложить пришлось. Если придем, другой рассказ у нас будет. Но вы просто верьте — что придем. Честное слово.

С улицы ветер принес быстро нарастающий рокот моторов. Еще немного — и от него начинают дребезжать стекла, самолеты идут низко. Андрейченко тут же успокоил:

— Наши, на взлет пошли, вот и громко. Это истребители, у них такой мотор. Мы-то над морем поднимаемся, вас лишний раз не тревожим. Просто, смотрите на небо иногда. И знайте — мы там. Мы с вами.

— Придется мне освоить и эту науку, различать самолеты по моторам, — Наталья Павловна тревожно посмотрела вверх, туда где от люстры под матерчатым абажуром, пересекая лепной плафон на потолке, змеилась трещина. В двух местах ее аккуратно, словно глубокий порез пластырем, заклеили кусочками ткани. — Горький разговор у нас выходит, ребята. А ведь я вовсе не за тем звала вас, чтобы заранее оплакивать. Аня, милая, согрей-ка еще самовар. Я уже сказала себе, пока город стоит, в этом доме будет горячий чай. И никакая война не помешает мне ждать вас вечером.

Алексею сразу вспомнились щипцы для зажигательных бомб в прихожей. Этот дом что-то поневоле растревожил в нем. Он дышал тем самым уютом, что не довоенный даже, а совершенно вечный, который так отчаянно стараются сберечь, несмотря на войну, бомбежки и сахар по карточкам, светомаскировка соседствует с зелеными плюшевыми шторами с шелковыми кистями, щипцы для бомб — с зонтиком.

Этот уют, так тщательно оберегаемый и обманчиво прочный, гибнет первым. Но именно за него, он видел это еще в Гражданскую, так отчаянно цепляются люди, как за якорь, который их удерживает в этом бушующем море. У каждого свой, снова пришло на ум то, что открылось еще в Инкермане.

Фотографии занимали не только альбом, и половину стены. И везде — дети, дети, дети. Просто, порой очень бедно одетые, но всегда веселые. Младшие классы, старшие классы. Точно такие же фотографии ему присылал из Москвы сын…

На самом верху в простой деревянной рамке — семейный портрет. Вероятно, снимали перед самой войной, а может она уже шла. Анна на снимке необыкновенно серьезная, и тени улыбки не различишь на строгом лице, Лида жмется к отцу. Капитан-лейтенант. Кажется, все-таки июль сорок первого, по выражению лиц.

А беседа вновь вернулась к школе. Очень быстро Алексей понял, что хозяйка дома и в нем видит практически коллегу, преподавателя.

— Я всегда знала, что Аня поверит в себя как в специалиста как только у нее появится хороший учитель. У нее и дома, и на службе — целая библиотека. Но книги — это еще не всё.

— По военному времени копию своей библиотеки надо носить в голове.

— У вас тоже своя библиотека есть?

— Была. В Севастополе осталась.

— Но без поддержки и совета старшего товарища книги не спасают. А ее же бросили в самостоятельную работу как с обрыва в воду, умеешь или нет, а плыви.

Аня несколько смущена, но не пробует возразить. Мать в своей стихии, ей наконец есть с кем поговорить на равных. И приход учеников радует. А молодые летчики тоже рады хоть на минуту вспомнить себя мальчишками, для которых самая большая беда — это внеплановая контрольная.

— Да-да! А помните, Наталья Павловна, как вы нам подбирали рассказы о летчиках на французском? “Луи Блерио первым в мире Ла-Манш перелетел, а вы на его родном языке двух слов связать не можете!”

— А как бы я еще усадила вас обоих за учебники? Вы же ни о чем другом, кроме самолетов не могли говорить целый год! Но ведь и мне пришлось учиться вместе с вами. Как бы я могла говорить с вами о первых авиаторах на французском, когда я и по-русски не так много о них читала тогда? Так что, милые мои, мы в вами учили друг друга тогда. И мой вам совет — постарайтесь не забыть этих уроков. Что-то подсказывает, что они еще вам пригодятся. Как знать, может нам предстоит вернуть свободу и Франции тоже.

— Тогда после победы пролетим маршрутом Блерио! — подхватывает Андрейченко и улыбается так, будто уже написал полетный план.

Лицо старой учительницы сделалось вдруг вдохновенно-серьезным, а голос отчетливым и громким, будто она вновь стоит у классной доски. Еще недавно, осенью сорокового, начиная уроки с новым классом, она говорила с ними о Франции. О Франции сражающейся, той, что никогда не покорится врагу, даже будучи разорванной пополам войной.

Оказывается, Наталья Павловна тоже успела перечитать Юдина, попросила у Анны. И теперь думает, что рассказать детям о французских врачах. На дворе август, скоро учебный год.

— Учитель, врач, инженер, люди этих профессий учатся всю жизнь. Но это не значит, замыкать себя внутри одной профессии. Не интересуясь ничем сверх своих всечасных дел, мы отнимаем у себя очень много. Целый мир.

— Точно так, Наталья Павловна. Если человек не вертит головой, у него пропадает подвижность шеи. А там и подвижность мозга, — Алексей сначала произнес это, а уже потом вспомнил, кому он последний раз говорил то же самое и вновь встала перед глазами Москва сорокового года, вот такая же летняя, жаркая, залитая щедрым августовским солнцем.

После рассказа о знаменитых хирургах, не чуждых музыке и живописи, хозяйка дома глядела на него с искренней благодарностью.

— Не знала. Действительно — музыка как ничто иное созвучна с медициной. У врачей и музыкантов очень похожи руки, я всегда это замечала. И значит, Анечка, я была права, когда убедила тебя не бросать музыку. А ты, Антон, не жалеешь теперь? Ведь у тебя тоже такие музыкальные руки.

Лукьянов немного смутился. Он действительно часть беседы бережно перелистывал уже не альбом, а ноты.

— Теперь жалеть поздно. У нас там другая музыка нынче. Попробовал вот прочесть ноты — понимаю, что позабыл. Даже из “Детского альбома” Чайковского уже ничего не смогу. Анна Кирилловна, может вы нам сыграете?

Анна долго листала ноты, никак не решаясь остановиться на чем-нибудь, наконец отложила их и закрыла папку. Решительно взяла первый аккорд, глубокий и сильный звук отразился в оконных стеклах и задрожал, а потом без нот заиграла вступление к “Любимому городу”.

К середине августа Раиса почти полностью владела правой рукой, даже плавать могла и по собственным меркам, неплохо. Но медкомиссия с решением о выписке все-таки застала ее врасплох. А физиотерапевта так и вовсе рассердила

— Так же нельзя! — кипятился он, расхаживая по кабинету. От возмущения он даже хромал сильнее обычного, — Нельзя так рано выписывать! Ни вас, ни кого еще. А взяли — и сразу на выписку пятнадцать человек!

— Тогда почему же выписывают? — про себя Раиса полагала, что уже вполне можно. Но спорить не стала.

— Приказ, — врач бросил очень выразительный взгляд вверх.

— Ставки? — недоуменно спросила она.

— Если бы! Начальника госпиталя. Какое-то время до фронта у вас будет, разрабатывайте руку обязательно, не переставайте.

Никакого объяснения, кроме срочно понадобившихся свободных коек, Раиса этой спешке не находила. Что же, приказали — значит собираемся. В конце концов лично ей уже осточертело считаться выздоравливающей, до рези в глазах опостылела солнечная курортная тишина. В сводках — бои в районе Пятигорска. Мелькают новые названия — Котельниково, Клетская. Немцы стремятся переправиться через Дон. А что было после Днепра, Раиса слишком хорошо помнила.

За предписаниями направили куда-то к черту на рога. Покидали город целой командой. Военных медиков набралось человек двадцать. В основном — позавчерашние студенты, как и Раиса — после госпиталя. Еще один пожилой военврач второго ранга, годами постарше Алексея Петровича будет, да несколько девушек-санитарок.

На третий день пути по горным дорогам попутчики уже звали ее тетей Раей. Узнав, что она из Крыма, ни о чем более не расспрашивали. Молодые врачи и сами успели хлебнуть лиха, повидать, что такое фронт. А старший товарищ хмурился и на все корки бранил начальника госпиталя за приказ о выписке.

— Статистику себе правит, не иначе. Я на таких типчиков еще в шестнадцатом насмотрелся! В другой район, с глаз долой, из сердца вон. Вы же операционной сестрой были, верно? Так вам теперь главное — не попасть куда-нибудь фельдшером в батальон, — говорил он Раисе. — Это, сударыня, такая лямка, что вы через неделю рассыплетесь. Поверьте моему опыту.

Раиса хмурилась, но помалкивала. Про себя она давно решила, что будет требовать направить ее куда-нибудь не далее медсанбата, в тыл ни в каком виде не пойдет. В батальон — так в батальон, нашли, чем пугать.

— Напрасно сердитесь, — собеседник похоже видел ее насквозь. — Из вас батальонный фельдшер, как из него самого — операционная сестра.

Однако в очередной канцелярии или как ее следует называть (штабные хитросплетения так и оставались для Раисы вещью гораздо сложнее анатомии), все вышло совсем не так, как она думала. Фронту требовались в первую очередь врачи. Хоть какие, хоть экстренной фронтовой выучки, но врачи. А Раису с ее средним образованием опять не могли придумать, куда деть.

Не будь позади нескольких суток дороги на попутках с необходимостью прыгать через борт при очередном налете, она бы держалась спокойнее. А тут не выдержала: “Я вам что, бандероль потерянная, чтобы с адреса на адрес меня швырять?!”

Кончилось тем, что заморенный и осатанелый от обязанности кого-то куда-то распределять интендант обложил ее по матери. Но не на ту напал! Раису и до войны бранью трудно было смутить, не кисейная барышня. Тут же она выдала ему в ответ что-то из арсенала Астахова да так, что штабной служащий аж пригнулся.

— Нашел, кого горлом брать, — хмыкнули из-за соседнего стола. — Морячку, из Крыма! Она тебя одним боцманским загибом в бараний рог свернет.

— Спорил черт с бабой, да во рту пересохло! — огрызнулся тот. — Нас сейчас штабы двух фронтов на портянки рвут! Всем люди нужны, да не абы кто! Вот что, катись-ка ты, в Астрахань. Держи предписание и чтоб духу твоего здесь не было. На передовую мужики нужны, крепкие. А тут прислали студентиков — соплей перешибешь, да пенсионера республиканского значения, тебя вот еще не хватало. Шагом марш, глаза бы мои вас не видели никого.

Новое назначение нисколько Раису не обрадовало, но как всегда — документ подписан, спорить поздно. До города она добралась на рассвете. Окраины с деревянными домиками тонули в пыли, всюду проникающей, тонкой и светлой как пудра. Даже листья серебристых тополей вдоль немощеных улочек, казалось, были запорошены этой пылью.

Долго не могла сообразить, как же выйти к Волге. Попадались только какие-то не то речушки без названия, не то протоки, вода в них цвела и от нее липко пахло тиной. У берегов лениво покачивались лодки, длинные, с низкими бортами и острыми носами. Дома вдоль проток стояли под разными углами к улице, будто однажды они приплыли сюда весной в паводок, да так и остались там, где их отпустила вода и понемногу обросли садами, огородами и кривыми штакетниками.

Ближе к центру стали встречаться каменные дома, больше старинные. Августовское солнце медленно ползло вверх, цепляясь за заводские трубы. Но город не был ни мирным, ни тихим. От железнодорожной станции тянулись склады, пакгаузы, у которых стояли, пытаясь найти тень, часовые. Грузовики, чуть не утыкаясь друг другу в борт, принимали снарядные ящики. Три или четыре раза навстречу попались санитарные машины. По соседнему проулку прошла строем и с песней какая-то часть, оставив за собой долго не оседавшее облако пыли. На трехэтажном кирпичном доме на углу, сразу под вывеской “Керосин”, свежий, дважды обведенный белой краской, указатель “Бомбоубежище”. Витрина соседнего магазина заложена мешками с песком. Белые бумажные кресты на окнах — первая примета если не близкого фронта, то частых бомбежек. Ну вот, так и есть — свежая воронка на пустыре, не успели засыпать.

Больше всего Раиса опасалась, что сейчас ее в очередной раз отправят куда-нибудь в малопонятном направлении, с напутствием: “Там спросите”. Во взятом чуть ли не с боем предписании торчал какой-то “эвакопункт”. Раиса с самого начала требовала направить ее на службу поближе к передовой. А вот, пожалуйста, услали в какую-то тьмутаракань! Небось ни раненых, ничего, бумажки перекладывать посадят!

Подходя к очередной канцелярии — кажется, на войне опять не осталось ничего, кроме поездов, идущих “обиняками”, пыльных попутных полуторок и перегруженных канцелярий — Раиса чувствовала себя картой в тасуемой колоде. Куда-то ее завернут? Ладно, если туда, где некомплект острее. Пускай даже и в батальон, справимся! Зря тот пожилой врач ее стращал, не знает он Раисы. А если вдруг в свежесформированный медсанбат, и она там будет самая опытная? Тоже справимся. Куда еще деваться-то?

Но едва Раиса успела хотя бы представиться ожидающим чего-то в коридоре двум командирам, как один из них, невысокий мужчина лет сорока, с двумя шпалами в петлицах, преградил ей дорогу.

— Вы с предписанием, товарищ военфельдшер? Давайте сюда! Вам ко мне, пойдемте. Время не терпит.

Даже если бы Раиса хотела возразить или переспросить что-то, ей бы просто не дали этого сделать.

— К вам, это… куда? — совсем не по уставу спросила она, почти бегом спускаясь вслед за ним вниз по лестнице, стараясь не отстать.

— СТС-145. Военврач второго ранга Дубровский! — бросил он не оборачиваясь. — Пойдемте, нам еще матчасть пополнять, а времени — в обрез.

Очень понятно! Не медпункт, не госпиталь, не батальон… С… Не отделение, не взвод, не рота. Одно из “С” — точно “санитарное”. Значит, ближе к передовой, чем даже медсанбат! А второе “С”? Семья, что ли? Раиса с трудом удержалась, чтоб не фыркнуть собственным глупым мыслям. Однако ж, торопится товарищ Дубровский, даже не спросил, как зовут. Хвать и утащил.

— Военфельдшер Поливанова, — надо было как-то держаться устава и сообразить, куда же она попала.

Раиса с трудом перевела дух. В Крыму-то и пошустрее приходилось бегать, а вот в госпитале разленилась, это худо.

— Оч-чень хорошо! — Дубровский остановился так резко, что она чуть в него не врезалась. — Все, теперь не бежим. Не хотелось, чтобы товарищи-коллеги вас перехватили. Людей не хватает, вот как, — он выразительно провел ребром ладони по горлу, — Жизнь нынче такая: кто подметки на ходу не режет, тот босиком ходит. Давно с флота?

Раиса очень удивилась: Дубровский ведь даже в документы ее не взглянул. А потом сообразила — она же по жаре через весь город прошагала, ворот нараспашку, тельняшка наружу, он ведь ее как ушила так и носит как талисман. Пришлось объяснить, что службу она несла все-таки на суше, а на флоте была меньше суток и только пассажиром. “Точнее уж сказать, грузом”, - добавила она про себя.

— Кхм… Ну, дело поправимое. С этого дня считайте, что вы на флоте. Только на речном. СТС — санитарное транспортное судно. Вы кем были? Операционной сестрой? Эх, вот это я кого-то обездолил. На борту операций мало, только экстренные. Но опытные руки очень нужны. Если не по уставу, а по батюшке, вы у нас кто?

— Раиса Ивановна.

Судно, значит, транспортное. Санитарное. Большое небось, если военврач второго ранга не командир даже. Или командир? Тогда не очень большое. Да ладно, увидим — разберемся.

— Запомню. Меня вам запомнить просто, если Пушкина читали. Мы с его благородным разбойником почти тезки, только он был Андреевичем, а я Владимир Евгеньевич. Ну все, пришли, вон он — порт. Сейчас получим имущество и нас еще пополнение дожидается.

В пополнении было еще семеро: два пожилых бойца и пять девушек, совсем молоденьких. Санитары-носильщики и медсестры, а может тоже санитарки. Пока Дубровский “решал с кадрами”, они дожидались его у старенькой полуторки, загруженной ящиками выше бортов так, что едва оставалось место, чтобы устроиться в кузове. Впрочем, ехать пришлось всего пару сотен метров.

У деревянных причалов лениво плескалась пахнущая рекой и мазутом вода в радужных нефтяных разводах. СТС-145, старый колесный речной пароход, стоял у одного из причалов. Привыкшей к морским судам Раисе представился он маленьким и в чем-то забавным. Не по-морскому низкие борта, иллюминаторы только внизу, наверху вместо них высокие окна. Над колесом по левому борту надпись “Абхазия”. На белой короткой трубе — красный крест. “Хотя бы имя есть, а не только буквы с цифрами”. Но все равно, после моря выглядит совсем не по-боевому. По сходням прошли на борт. Казалось, на корабле ни души, кроме вахтенного матроса, который Дубровского узнал и пропустил всех без единого слова.

Почти сразу все пришло в движение, загудела под торопливыми шагами палуба, начали заносить на борт ящики и тюки из полуторки. Командовала погрузкой девушка лет двадцати, плотная, коренастая, с круглым загорелым лицом и тоже с кубиками военфельдшера в петлицах. Она бойко распоряжалась, что и куда нести, прикрикнула на кого-то из санитаров, неаккуратно поставившего тяжелый ящик: “Тише ты, не уголь грузишь!”

Раиса молча помогала, решив ничему не удивляться. Пока санитарные суда ей доводилось видеть только в порту да один раз побыть пассажиром. Но отплытие “Ташкента” безусловно проходило по категории in extremis. Одно понятно, что если смотреть по расстоянию до передовой, то “Абхазия” несравнимо дальше от фронта, чем медсанбат, но ближе, чем фронтовой госпиталь.

Вот только выглядит новое место службы после Севастополя — странно. Ни о какой маскировке речи нет, “Абхазия” выше ватерлинии вся белая, за семь верст небось на воде видать, красный крест у нее не только на трубе, но и на верхней, тентовой палубе. Хотя каждому должно быть понятно, что для врага это только мишень. Про вооружение и говорить нечего: стоит на носу тумба, очень военного вида, да на ней пусто. Веранда с колесами! До войны по Десне вот такие же ходили, только еще меньше.

Зато быт плавучего госпиталя оказался устроен добротно, пожалуй даже роскошно. Электричество есть, воды вдосталь, в бывшем ресторане парохода — перевязочная на четыре стола, буфет занят аптекой и очень удобно занят. Там и прежде ящики и полки были с гнездами под бутылки, склянки с лекарствами в них свободно поместились, как всегда там стояли. Ничего не вывалится при качке, не разобьется.

“Интересно, сильная ли качка на реке?” Волги Раиса прежде не видела. Большая река, небось штормит не хуже моря. Зря что ли ее в первый день знакомства спросили, не укачивается ли она. Будто бы нет. На “Ташкенте” во всяком случае не укачало. Может, просто не до того было?

Персоналу отвели несколько кают в первом классе. Раисе досталось уютное и крохотное как шкаф помещение, похожее на купе в поезде. Только мест не четыре, а три. Делить его предстояло со старшей медсестрой Машей Аристарховой, это она командовала сейчас разгрузкой, и доктором Ниной Федоровной, маленькой подвижной блондинкой лет тридцати с ярко накрашенными губами.

Звания у нее никакого не имелось. Нина Федоровна, как сама представилась, вольноопределяющийся медик. Раиса ни разу не слышала, что такие бывают, но переспрашивать посчитала невежливым. Назвалась, значит бывают. Здесь вообще все очень по-граждански, хотя у Маши вон звание есть, военфельдшер, как и Раиса.

Нину Федоровну сюда из Куйбышева перевели, там она уже работала в госпитале, но тоже была гражданской, в городах такое часто. Где же проходит эта незримая линия разграничения между наркомздравом и наркоматом обороны, Раиса так себе и не уяснила. Да и не старалась особенно. Не все ли равно, у кого какие петлицы. Сама-то вон сколько в сержантах проходила прежде, чем разобрались, в каком звании ей положено быть.

После почти суток тряской дороги на попутках по жаре ноги гудели и спать хотелось безумно. Маша неодобрительно покосилась на ее сапоги: “Завтра же заменим. Мы тут в сапогах не ходим. В сапогах только ко дну идти хорошо”.

Ночью, когда с воды медленно наползал на берег туман, пароход ожил, в недрах его родился рокочущий гул. “Абхазия” протяжно прогудела, потому издала три коротких гудка, высоких и резких, похожих больше на паровозные, и к гулу мотора добавился ритмичный плеск воды.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала Нина Федоровна и зевнула. — Тронулись помаленьку.

Глухой гул машин, шлепанье колеса и мягкое покачивание заставляло глаза закрываться сами собой. Засыпая, Раиса подумала, озадаченно, что попала она мало что не совсем в тыл. И половички в коридорах расстелены, и лампы в каютах нарядные, с бронзой, царских времен еще, говорят. В первом классе персонал, в буфете лекарства, в ресторане перевязочная, как будто в театре декорации до конца не переменили. Только что фикусов в кадках не стоит по палатам. Совсем как гражданская больница, только водоплавающая. Но утонуть, выходит, можно очень даже просто. Не иначе, бомбят часто. “Бомбят, тоже мне, удивительно”, подумала Раиса и провалилась в сон.

Разбудил ее тяжелый глухой удар, не близкий, но слышный. Такой, что Раиса не открывая глаз скатилась с постели.

— Вот и побудка, — совершенно спокойно, будто не произошло ничего достойного внимания, произнесла Нина Федоровна и от ее голоса Раиса проснулась окончательно. За окном колыхался серый предрассветный туман. Ее соседка сидела на своей постели, поджав ноги, и прямо в сумерках, без света, подкрашивала губы, любуясь собой в маленькое ручное зеркальце.

— Не пугайтесь, — она улыбнулась аккуратно прорисованной карминной улыбкой, ни дать ни взять ожившая реклама помады “ТэЖэ”. — Это наши тральщики доброго утра желают.

— Совсем как морская мина, — Раиса сообразила, что звук ей знаком.

— Почему “как”? Морская и есть. Специальных речных немцы не запасли, чего им мелочиться. Нашей “Абхазии” одной такой хватит, чтобы сразу в щепки.

Это было сказано тем же спокойным, чуть сонным голосом привычного человека.

— А почему мы стоим? Ждем, пока пройдут фарватер?

— Маскируемся. Тральщик и так первым в караване идет, но днем нам показываться опасно. Заметят с воздуха — всем жарко будет. Зенитка-то у нас одна и та для видимости. Еще пулемет обещали, но даже с ним мы только чаек пугать сможем. Так что до вечера сидим в камышах.

Прежде, чем встало солнце, “Абхазия” превратилась в настоящую плавучую дачу, так плотно укрыли ее камышом, зелеными ветками и даже целиком срубленными молодыми осинками. Стоянкой стал узкий пролив меж двух островов, заросший такими же камышами, здесь его называли ериком. Пароход притворялся частью островка.

Так укрывался весь караван, по одиночке суда по Волге не ходили еще с июля. Первым идет обязательно тральщик, от налетов стерегут зенитные катера. После Севастополя весь этот флот выглядел мало что не игрушечным, но оружие боевое, и враг настоящий.

Вода в ерике была зеленоватой и мутной. Слабый ветер, игравший в камышах, прохлады не давал, а только гнал испарину. У полузатопленных кустов ракитника в глубине мелькали темные рыбьи спины. Речная стрекоза с крыльями, синими, как огонек спиртовки, кружила над почти неподвижной водой. Легко как на коньках скользили между кувшинками юркие водомерки. Жара висела над рекой, душная, липкая. Но напрасно девушки-санитарки просили у командования разрешения искупаться: приказ был сидеть тихо и никак себя не обнаруживать.

В ранних сумерках в небе родился унылый ноющий звук. Стоя на палубе, где хоть немного обдувало ветром, Раиса разглядела сквозь ветки высоко идущий самолет с еще по Ишуни знакомым силуэтом, двухбалочным хвостом. Закатное солнце поблескивало на круглой похожей на большое яйцо кабине. “Рама”! И здесь, дрянь такая, житья не дает!

Заметила их “рама” или нет, сходу не поймешь. Можно подумать, этой двухвостой хищнице нет дела до того, что происходит внизу, самолет шел высоко, не снижаясь. Но он дважды заложил вираж над островами прежде, чем скрыться из виду. Матросы крыли в три света незваную гостью и гадали, сумела ли она заметить хоть кого-то из каравана. Немцы ведь не дураки, знают, что по Волге ходят караваны, если углядели один пароход или катер, значит рядом еще несколько.

Чуть только стемнело, последовал приказ трогаться. Медленно, по одному, выбирались из проток и ериков, первым снова шел тральщик, странный угловатый катерок, как будто составленный из огромных обувных коробок, не то с маленькой пушкой, не то с большим пулеметом на корме и двумя мачтами, похожими на удочки. Выглядел он, по мнению Раисы, исключительно несерьезно и не воинственно. В три раза меньше "Абхазии", хотя она сама размеров совсем не героических.

За кормой их парохода ронял капли воды толстый канат, на нем покачивалась баржа. Груз укрывал брезент, сверху тоже были навалены ветки. Как остров плавучий.

Но получаса не прошло, как стало ясно, что чертова “рама” свое дело сделала! Команду “воздух” дали короткими отрывистыми гудками и сразу вверх и вниз по течению отозвались другие суда. Вода под колесом забурлила, будто в котле. “Абхазия” заметно прибавила ходу, но ее движение все равно показалось Раисе, которую налет застал на палубе, отчаянно медленным.

А небо утробно выло и визжало: две тройки “пикировщиков” вывалились на караван из фиолетовых ночных облаков. Казалось бы, в потемках судов внизу не рассмотреть, но в небе полыхнуло как в грозу и над водой повисли на парашютах две осветительных бомбы, похожие на люстры под белыми абажурами. Их так и звали “люстрами”.

Волга отозвалась выстрелами, там, на середине реки, рыча моторами вышли на боевой курс маленькие юркие катера с зенитными пушками. Крохотные как прогулочные лодки! По две, всего по две пушечки на каждом!

Трассеры от них тянулись к “люстрам”, одна из них дрогнула и вдруг как падающая комета сорвалась вниз, зенитчикам удалось попасть в парашют. Но другая осталась невредима и продолжала заливать реку, как сцену, неестественным мертвенным слепящим светом.

Раиса понимала, что оставаться снаружи ей опасно, но какое-то непонятное оцепенение, не похожее на страх, приковало ее к палубе. Вроде бы вот она, дверь, рядом — ныряй и прячься, но до нее шагов десять, и кажется что под ветками, под этой слабой маскировкой безопаснее. Нелепое чувство, но никакими силами не заставишь себя сдвинуться с места.

С надстройки “Абхазии” загрохотало, будто тяжелый молот. Раиса подняла голову, сквозь ветви всматриваясь в небо. К самолетам от надстройки потянулись светящиеся полосы трассеров, но далеко, и стало понятно, почему Нина Федоровна с такой насмешкой отзывалась об их зенитке. И впрямь, стрельба чайкам на смех!

Новый фонтан воды взлетел вверх в каких-то двух десятках метров от борта, тяжелый взрыв ударил по ушам. Раиса съежившись, присела на корточки. Не все ли равно, где быть, внутри или снаружи. Надстройка-то деревянная, какая тут защита? Но страха нет, лишь странная равнодушная усталость. И взгляд сам собой цепляется за какие-то мелочи, бессмысленные и несущественные, за трещинки в досках под ногами, за забившийся между ними зеленый лист. Все это в мертвом свете “люстры” тоже кажется неживым.

Следующий удар пришелся еще ближе, над качнувшейся палубой с ревом промелкнула крылатая тень и почти сразу, сквозь вой, сквозь грохот, долетело: “Отдать буксир!” За кормой металось пламя. Баржа полыхала с левого борта, ровно, ярко и без взрывов. Расстояние между ней и пароходом стало понемногу расти, но запах дыма делался все более едким.

Не спасшая пароход маскировка, толща веток, зеленых, сырых, медленно тлела, дым полз откуда-то сквозь листья, там, где они укрывали штабель ящиков на корме. “Горим! Сбросить, скорее!” Надо было закричать, позвать кого-нибудь. Но кричать оказалось нечем, враз пересохшее горло не способно было на звуки. Вцепившись в ближнюю ветку, Раиса рванула ее обеими руками и отправила за борт. Потянула вторую и тут из-под нее, от ящиков плеснули вверх огненные языки. Внезапно вспыхнувшее пламя чуть не ослепило, едва успела прикрыть лицо рукой. Куснуло левое ухо и щеку, но срубленная молодая осинка поддалась и полетела вниз. Стало понятно, что беда не в маскировке, зелень же сырая, а загорелся брезент на ящиках. Но на корме уже были люди. Кто-то соскочив сверху, как с неба обрушившись, прикрикнул: “Брысь, салага! Жить надоело?!” Брезент сдернули багром, струя воды из пожарного шланга окатила одним махом все ящики, начавшую было тлеть палубу и Раису заодно. Щедро, до последней нитки. И только тут просигналили “Отбой!”

— Цела? — чьи-то руки ухватили Раису за плечи, развернули ее лицом к свету ручного фонаря, — От черт, сестра! Дубровский ругаться будет! Ты какого здесь?!

У говорившего было острое, худое лицо и брови домиком, черные с седыми макушками, будто знаки азбуки Морзе: тире — точка — точка — тире.

— Жилин! — грянуло сверху. — Доложить потери! Что на корме?

— Все целы, та-а-арищ капитан! — тот сразу выпустил Раису. — У нас убитых нет. Раненых нет, груз намочили только. Сестричка вот первой пожар заметила. А баржа всё, барже каюк. Добро, катер успел людей снять. О потерях на барже сейчас доложат.

Ночное небо заслонила высокая фигура. Капитан “Абхазии” показался Раисе великаном. Широкий в плечах, ростом в добрую сажень, он взглянул на нее сверху вниз:

— Ты первой углядела, что горим? — Полагалось ответить по уставу, но почему-то слова не шли с языка и только сейчас, когда опасность будто бы миновала, от внезапной слабости подкашивались ноги. Все, на что хватило Раису, это кивнуть, — Молодец, соображаешь! А теперь шагом марш обсыхать.

Раиса ожидала, что ее будут ругать, почему мол не укрылась, зачем сдуру к ящикам сунулась. Да и бросилась она стаскивать эти чертовы ветки, как сама понимала, больше от страха, чем с расчетом чем-то помочь. Но пока было не до разговоров. Жива, цела — и хорошо.

— Не сгорела — потушили? — встретил ее Дубровский. — Ты же операционной сестрой была? Тогда быстро — переодеваться и мыться, работаем!

На борт приняли раненых с баржи и тральщика. Развернули сразу два стола. Раисе пришлось работать в халате поверх тельняшки, больше ничего сухого у нее в запасе не было, искать некогда.

В привычном халате стало спокойнее. Работаем аккуратно, быстро, но плавно. Как когда-то учили ее в Крыму. Ладно, хотя бы тяжелых нет! Справимся.

Двух одинаковых хирургов, как известно, не бывает. Дубровский оказался в работе необычайно быстрым. Узлы затягивал так, что Раиса едва успевала следить за движением его пальцев. Командовал отрывисто, коротко, не ругался и не торопил, но как-то незаметно подстраивал всю бригаду под свой темп.

— Зажим! Придержи здесь сама. Крючок. Порядок, готовь шелк!

С ПХО уложились в какой-то час. Кажется, только что начинали, и вдруг — все. Тишина, Дубровский с явным удовольствием избавившись от перчаток, моет руки, мыльная пена хлопьями падает с узких худых кистей.

— Это у тебя довоенный стаж еще? — спросил он наконец, с любопытством разглядывая Раису так, будто впервые увидел. — Нет? Хорошо же тебя кто-то выучил на Черном море. Чуток поднатаскать и сможешь ассистировать. И опыт борьбы за живучесть есть. Оч-ч-чень хорошо! Но все-таки в другой раз осторожнее. Мне нужен живой помощник, а не героический утопленник.

Раиса натянуто улыбнулась. Весь ее опыт “борьбы за живучесть” — это чтение стихов во время воздушного налета. Интересно, помнит ли она Багрицкого? “По рыбам, по звездам проносит шаланду…”

“Абхазия” шла большую часть ночи и к рассвету снова пристала к берегу, на этот раз укрылась под обрывистым правым, чтобы точно не разглядели с воздуха. Опять жара, изнуряющая всех, особенно раненых, тишина и тревожное ожидание, не завоет ли в небе окаянная “рама”. Но день прошел спокойно, обошлось. К ночи стали у какого-то большого поселка, почти городка. К причалу подошли санитарные машины, на них передали раненых. Приняли еще какой-то груз, штабель ящиков на корме вырос вдвое.

Вскоре снова тронулись. На сей раз долго петляли протоками, среди камыша и лохматых старых ив. Спугнули цаплю, она тяжело взмахивая крыльями, потянула в сторону левого берега. Когда снова вышли на стремнину, впереди слева по борту Раиса разглядела черный силуэт какого-то парохода. Удивилась сначала, откуда он взялся и почему так неестественно торчит его нос, потом сообразила — судно полузатоплено, корма ушла в воду.

— Погорел. Танкер это, астраханский, — объяснил пожилой матрос. — В июле еще. Тогда караванами не ходили.

— Разбомбили? — Раиса поспешно сглотнула подкативший к горлу ледяной ком.

— На мину напоролся. Тут их много. Хорошо бы, чтобы вчерашняя “рама” нам подарок не оставила. После нее всегда минеры их прилетают.

Чем ближе подходила “Абхазия” к Сталинграду, тем больше встречалось по берегам разбитых и сгоревших судов. Убранные с фарватера, недвижные, выгоревшие до черного остова или торчащие из воды у берега, они как верстовые столбы, отмечали ее маршрут.

Вечером следующего дня у правого берега заметила Раиса следы огромного пожара. От камыша осталась одна лишь обугленная щетина, за ней чернели мертвые стволы старых ив, лишь кое-где на вершинах колыхались еще живые ветки, показывая как страшен был огонь.

— Что здесь так горело? Как низовой пожар.

— Бензин. Выше по течению танкер попал под бомбежку, — ответила выбравшаяся следом за ней на воздух Нина Федоровна, — кто видел, рассказывали, двадцать километров по Волге огонь тек. Будто сама вода горела. Сейчас с нами в караване идет танкер, но он ниже. Старается близко не подходить.

Это последнее замечание должно было как-то успокоить, хотя перед глазами вновь встала пылающая баржа за кормой “Абхазии”. Какое-то время обе молчали. Раиса вслушивалась в плеск воды под огромными колесами. На воздухе она определенно чувствовала себя увереннее, чем внутри.

Когда совсем сгустились сумерки, пароход вдруг дал гудок, один, но долгий и протяжный. Его звук повис над водой, запутался в камышах и медленно уплыл куда-то вниз по течению. На сигнал тревоги это было не похоже. Раиса вгляделась вперед, не движется ли кто им навстречу. Но вдали, еле видный в темноте, маячил только силуэт тральщика.

— Здесь пароход их затонул, — Нина Федоровна указала в сторону правого берега, где что-то смутно белело среди камышей, — Видите, во-о-он там, труба торчит из воды. Сухогруз был, “Софья Перовская”. Половина экипажа на “Абхазии” с нее, и капитан тоже. На мину наткнулись в июле. Лисицын как положено последний сошел, когда уже рубка под воду уходила.

— Лисицын, это капитан?

— Капитан. Константин Михайлович. Стальной человек, — сказала она с какой-то тихой гордостью, — Не горит и не тонет. Пока он за штурвалом, ни одна бомба в нас не попадет.

— Такие налеты часто бывают? — спросила Раиса осторожно. Не хотелось, чтобы подумали, что она испугалась.

— Такие? Нет. Тут всего-то шестерка. Обычно хуже. Пока удавалось под зенитки отойти. А вы молодец. Не испугались. Случалось на море попадать под бомбежку?

— Да. Только до нас пикировщики не дотянулись, им бензина не хватало до нас добраться, — вспомнила Раиса, что говорил тогда летчик на “Ташкенте”. Ей не хотелось рассказывать подробно, но Нина Федоровна слово за слово каким-то образом узнала что хотела, и про рейс “на одной морской чести” и даже про стихи.

— Никогда не смогла бы работать в море, — призналась она, передернув плечами, — Все-таки тут берег всегда недалеко, в случае чего доплыть можно. Хотя на Волге летом горели много. Мы живы до сих пор, просто потому что “Абхазия” — счастливая, и с капитаном ей повезло. С начальником госпиталя тоже. Между прочим, он со своей фамилией не зря так на Пушкина кивает. Вас-то Дубровский украл.

— Как это?

— Да очень просто. Он не имел права в Астрахани набирать личный состав, это вообще подчинение другого фронта. За такую самодеятельность кому другому давно нагорело бы. Но только не Дубровскому! Характер. Люблю отчаянных мужчин! — она улыбнулась, показав ровные, но мелкие как у мыши зубы, и глаза ее в полутьме блеснули ярко и лукаво.

Раиса поймала себя на том, пробует сравнить Нину Федоровну с Колесник, поначалу думалось, и впрямь похожи. Но нет. Наталья Максимовна была по характеру подлинно персидская княжна, с ярким южным темпераментом, но прямая и где надо — необычайно строгая. Нина Федоровна другая, она хлопотливая до суеты, говорливая и кокетливая. Ей, без сомнения, очень нравится Дубровский, и заметно, что она с трудом удерживается, чтобы сходу не поделиться этим с Раисой, которую даже толком не знает. То ли просто хочется хоть с кем-то поговорить о предмете своих симпатий, то ли обозначает занятые позиции. Но ей надо отдать должное: бомбежек не боится, с людьми сходится легко.

Раиса предпочла перевести разговор все-таки на медицину, пока не дошло до расспросов о семье. Оказалось, что Нина Федоровна не хирург, а участковый терапевт. Но, как ей сказали еще в сорок первом, терапевтов у нас нынче больше уставной нормы, а хирургов — мало. Вот и пришлось вспоминать хотя бы самые основы. Она вспомнила и даже сама проводит ПХО, но отчаянно боится чего-нибудь напутать. Особенно, если работает с доктором Гуревичем, самым старшим в команде. Это же, как она выразилась “без пяти минут профессор”, человек суровый и очень сложный.

— У них с Дубровским вообще перекрестная субординация получается!

— Это как же?

— Очень просто. Владимир Евгеньевич его на одну шпалу старше, а Гуревич его — на десять лет практики. Поэтому по службе он Дубровскому подчиняется, а на операциях — наоборот.

— А капитан Лисицын, он первого ранга или второго?

— Никакого. Это же пассажирский флот, тут весь экипаж гражданский. Самое высокое звание — капитан. Выше только господь бог и Ставка ВГК.

Перед последним переходом, ближе к вечеру, когда раздуло чуть жару над очередным безымянным ериком, Дубровский объявил общий сбор персонала. Почему-то это называлось гражданским, для Раисы давно позабывшимся словом “планерка”. Совсем как в мирное время в районной больнице, если не думать о бомбежке и минах.

Полукруглое помещение с пятью окнами в кормовой части “Абхазии”, где собрался весь старший состав и большая часть среднего — фельдшера и сестры, с мирного времени звалось музыкальным салоном, никто не удосужился перекрестить его хотя бы в ординаторскую. На расписном потолке вокруг грозди ламп с кое-где уцелевшими молочно-белыми плафонами, водили хоровод греческие богини в веночках на кудрявых головах. Ничего, кроме веночков, на богинях не наблюдалось.

— Так, товарищи, — Дубровский не минуты не сидел и не стоял на месте, говорил, прохаживаясь от окна к окну. — По расчетам, у Сталинграда мы должны быть сегодня вечером, в десять тридцать. Наш пункт — переправа у острова Зайцевский. Разгрузка “Абхазии” и прием раненых идут одновременно, времени мало. Кинут сходни от носа и кормы и начнут. Работаем так: тяжелых принимает доктор Гуревич, — совсем пожилой, седой полностью, в тяжелых очках военврач третьего ранга, в шерстяной, несмотря на жару гимнастерке, коротко ответил “Слушаюсь”, - Ходячие на тебе, Аристархова, — продолжал Дубровский, — дежурных санитаров выставь на палубу заранее, — В перевязочной — я, Резникова, Гулькова, Поливанова.

Нина Федоровна поспешно кивнула:

— С новым фельдшером меня поставите, Владимир Евгеньевич?

— Нет, так и работайте с Гульковой. Поливанова со мной.

К берегу причалили уже в полной темноте. “Абхазия” медленно и аккуратно развернулась бортом к низким мосткам, показавшимся Раисе слишком хлипкими для такого большого судна. На берегу было шумно, там урчали машины, со стуком и неизбежным матом что-то грузили. Рядом тарахтел не то катер, не то еще что-то небольшое, впотьмах не разберешь. Перекрывая звук мотора у причала спорили двое, видимо, командиры, чья часть должна переправиться раньше.

- “Абхазия”? — окликнули с причала. — Мы уж вас и не ждали. Сказали, вы погорели у Сероглазки!

— А ты слушай больше! — немедленно отозвался вахтенный. — Разгружайте нас поживее, нам людей на борт брать.

С полчаса на берег сносили тюки и ящики. Раиса напряженно ждала санитарных машин, но их все не было. Тяжелый грохот близкого фронта, хорошо знакомый ей звук, долетал откуда-то слева, из-за протоки. Но если на Перекопе и под Ишунью можно было сразу понять, в какой стороне и далеко ли передовая, здесь казалось, что глухо ревет сама ночь.

— А где он, Сталинград?

— Там, — кто-то из матросов указал в сторону чернеющих через протоку деревьев. — За островом.

Черный рваный контур заросшего лесом острова окаймляли низкие багровые облака. Невидимый отсюда город горел и ясно было, что бои там не утихают и ночью. Край дымных облаков то и дело озарялся короткими вспышками. Это немного напоминало грозу. Блеснет сперва и лишь потом долетает глухой раскат. Но в ночном воздухе не было и намека на ту свежесть, что приносит гроза.

Когда-то давно, до войны, Раисе доводилось видеть, как горят торфяники. Подземный, не сразу заметный и опасный пожар пропитывал воздух едким, густым дымом, в котором не видишь дальше пяти шагов. Каждый вдох оседал на губах горечью. Здесь воздух был так же горек и плотен. Казалось даже, что с той стороны Волги веет жаром, как от горячих углей.

Но их погрузка получилась не такой скорой. Начальника эвакопункта пришлось ждать чуть не час. С берега до Раисы долетал голос Дубровского, командир плавучего госпиталя сердито выговаривал кому-то, почему нет транспорта: “Хорошо, у вас есть машины, но не хватает бензина. А подводы? Где они? Вы заранее должны были обеспечить!”

Маша, ежась от ночного холода, нервно ходила по палубе взад и вперед, прислушивалась. Наконец по сходням простучали дробно знакомые торопливые шаги.

— Вольно, Маша, это Дубровский! Через пять минут начинаем прием. Кое-кому я там хвоста накрутил…

Появились машины, всего две, от кормы кинули еще сходни, широкие, по ним на борт поплыли носилки. Потихоньку, вереницей стали подтягиваться и ходячие раненые. Кто на костылях, кто с перевязанной рукой, шли медленно и устало, поддерживая друг друга.

Впервые Раиса видела сортировку на пароходе, одновременно и похожую, и непохожую на ту, к которой привыкла в Крыму. Роль сортировочных марок здесь выполняли посадочные талоны, будто на обычный пассажирский рейс. Но они определяли вместимость парохода, без этого никак. Впрочем, и раненые здесь другие. Кто-то в гипсе уже. Да, все правильно, мы следующий этап между медсанбатом и глубоким тылом, поняла она. “Эвакуация на себя. Они отправили, мы приняли”.

У причала возникла вдруг какая-то сутолока. Явился посыльный, кажется, только что прибыл с того берега, он требовал капитана, но никак не мог попасть на борт из-за погрузки. Наконец он вместе с санитарами подхватил носилки и так оказался на палубе.

Спустя всего несколько минут слаженный механизм сортировки был порушен. Почти все каюты заняли, музыкальный салон с танцовщицами на потолке забит до отказа, там устроили ходячих, как вдруг на его пороге возник Дубровский. Уже без халата, вид озабоченный. Кивком головы подозвал Машу и Раису к двери:

— Так, без шума и паники, тихо и быстро — всех вниз. Сначала лежачих.

— Вниз, куда? — Раиса не сразу сообразила.

— В трюм. Не спешим, не суетимся. Но быстро. До отхода все должно быть чисто.

— Не поместятся! — у Маши брови взлетели вверх, почти скрывшись под низко надвинутой на лоб косынкой. — Владимир Евгеньевич, мы же почти пятьсот человек приняли.

— В крайнем случае — на нижнюю палубу. И всех на пол. Но тихо!

Что стряслось, Раиса так до конца и не уяснила. Налет? Но разве от него в трюме спрячешься? Размышлять было некогда, следующие полчаса или около все, кто мог, таскали носилки. Потом помогали спуститься вниз тем, кто мог передвигаться. Ох и тесно! Пожалуй не лучше, чем в скалах у бухты Голландия. Не развернешься толком.

Удивительно, но ни стонов, ни жалоб почти нет. Разговоров о том, что творится на том берегу — тоже. Кто-то засыпает почти сразу же. Но, как Маша и боялась, все не поместились. Каюты нижней палубы остались занятыми.

Пробираясь по коридору, где лишь две синих тусклых лампочки светили себе под нос, Раиса натолкнулась на Нину Федоровну. Та запнувшись о что-то на полу, чуть не полетела с ног, оперлась на ее руку, спросила приглушенным шепотом:

— Неужели, решили вверх уходить?

— Не знаю. Даже не знаю, что стряслось, — Раиса глянула вниз — под ногами змеился пожарный шланг.

— Не знаете?! — она судорожно вдохнула. — Три дня назад немцы прорвались к берегу. Выше Сталинграда. Приказ с рейда уходить еще вчера был. Из трех пароходов прорвались два. “Калинин” и “Парижская коммуна” ушли, а третий, “Иосиф Сталин”, сгорел возле Акатовки. Фарватер уже пристрелян.

Раиса сначала удивилась, что у “Парижанки” есть тезка на Волге и лишь потом до нее дошел страшный смысл сказанного.

— И как же мы теперь?

— Нам приказано тоже прорываться и уходить вверх. На Астрахань нельзя — там уже новые мины. Здесь оставаться опасно. Потому и всех вниз, надстройку наверняка побьет.

— Товарищи эскулапы!

От зычного командного голоса Раиса вздрогнула. Перед ними стоял сам капитан “Абхазии”. Глядел строго, но с какой-то усмешкой, если не померещилась она в слабом синем свете: что, мол, испугались, дамочки?

— Хныкать по отсекам команды не было, — отчеканил Лисицын. — Мы еще от причала не отошли, а они уже пузыри пустили. Да, вышло лихо. Подполз фриц, пока только пушками. Там его наши ребята, морская пехота, сейчас гвоздят без перерывов на обед. Да, прорываться будет трудно, ход узкий, фарватер пристрелян. И пароход имени товарища Сталина фрицы, надо думать, с особым паскудством спалили. Но у нас пассажиры, за которых мы совестью отвечаем, не головой даже. Совесть подороже головы. Ваше дело — товарищей успокоить, матушке-пехоте на борту и здоровой несладко, тут окоп не выроешь. Наше дело — увести “Абхазию” целой. И уведем. Я уведу. Получат фрицы вместо “Абхазии”… - последнее соленое слово он не произнес вслух, только обозначил губами. — Вам, Нина Федоровна, на латыни вашей ясно, что получат. А поминальные разговоры — сей же час бросить за борт как балласт!

— Поддерживаю. Поминальные вздохи отставить, всем — полная готовность, — Дубровский появился тут же, как вынырнул из тумана. — Командуйте, Константин Михайлович!

— Пожарные рукава мы развернули, ведра и брезенты в каждом трюме. Если вдруг загоримся — санитаров, что покрепче, нам на подхват. Но без команды на палубу никому! Постарайтесь, чтобы наши пассажиры… не слишком нервничали. Обеспечить не требую, но постараться надо. Так, пятиминутная готовность. Погнали наши городских! — на последней фразе в голосе его мелькнули какие-то мальчишеские нотки и подумалось, что Лисицын должно быть еще молод.

— Постараемся, — с расстановкой произнес Дубровский ему вслед. — Нина Федоровна, — обернулся он к Резниковой, которая при словах “если загоримся” пошатнулась и тяжело привалилась к двери соседней каюты, — Если вам трудно, спуститесь вниз. Там по крайней мере тихо. Раиса Ивановна, вы тоже. Тут может быть сложно.

— Н-нет, — Нина Федоровна тут же овладела собой и выпрямилась, — Я останусь! Вы не думайте только, Владимир Евгеньевич… ох, то есть, товарищ командир… Я..

Раиса просто не двинулась с места и аккуратно поддержала Резникову под руку, показывая, что и она не собирается уходить.

— Хорошо, оставайтесь. Но помните о приказе. Всем на пол, не высовываться и без команды — наружу ни шагу.

В бывшем музыкальном салоне на нижней палубе люди лежали и сидели на полу тесно. Почти как на “Ташкенте”. И от этого сравнения сделалось немного не по себе. “А ну, успокойся! — осадила себя Раиса. — Сказано же, все страхи — за борт. На “Ташкенте” ты лучше держалась!” Но тут же подумала, что в море ее просто не хватало на то, чтобы бояться, все силы съедала боль. А сейчас руки при ней, правую только тянет чуть с отвычки. Давно носилки не таскала. Вот и колотится в груди что-то, не страх даже, скорее ожидание.

Снаружи долетело:

— Жилин! Сколько у нас пластырей? В каждый трюм по два человека — со щитами и подпорками. Команду с пластырями — на нос.

Ответа Раиса не расслышала, но капитанский голос различала хорошо. Верно, он способен был перекрыть даже канонаду, если понадобится.

— Давай, боцман, не подведи. При попадании в рулевое — сразу отдать якорь, чтобы не снесло к немцам. Посты расставить!

“Чтобы не снесло… Значит, может?!” Есть ли на борту оружие, кроме зенитки? На Перекопе у Раисы хотя бы наган был, а здесь… Хотя толку с него? Или проскочат, или утонут. Если раньше не сгорят.

Пароход отходил даже без гудка. Где-то под ними, глухо, потом все слышнее заворчало, загудело, послышалось знакомое шлепанье колес, взбивающих в пену речную воду. “Абхазия” медленно отвалила от причала и тронулась в путь. “Хоть бы не в последний. Отставить похоронное настроение!”.

Что творилось снаружи, никто видеть не мог, а звуки мотора заглушали все прочие. Как будто бы рядом тарахтел катер, все-таки шли под прикрытием, не в одиночку. Но вдруг ударило так, что ни катера, ни звука собственных моторов стало не слышно. Темнота взорвалась резко и гулко, будто молотом били в огромную пустую бочку. Раз! Другой! Третий! А потом загрохотало как в кузнечном цеху.

Шум моторов ощущался теперь только по ритмичной дрожи пола. Работают, значит мы идем. Значит живы. Внезапно над головами треснуло сухо, звонко, непохоже на другие выстрелы и сразу запахло и дымом, и сыростью. Сверху посыпались стекла. Раиса сообразила, что снаряд разорвался где-то рядом и осколками прошило их убежище насквозь. Побило под потолком лампы. Наверняка, не первый раз. То-то их так мало осталось!

Приподнявшись, она почти инстинктивно попыталась загородить от сыплющихся стекол тех, кто был ближе. Хотя бы так. Стекла ли, осколки… “Пускай уж в меня”.

Но чьи-то руки обхватили ее за плечи.

— А ну, давай сюда, сестрица!

Раиса почти не видела раненого в темноте, различала только белеющий на его ноге гипс. “Огнестрельный перелом голени. Если пойдем ко дну — не выплыть ему”.

— Не привык я за женские юбки прятаться! Так что лучше ты за меня схоронись! — жесткие широкие ладони гладили ее по волосам, по щеке, саднило недавний ожог. — Вот так. Вдвоем не пропадем. Ты не рыжая случаем? Рыжие, говорят, везучие.

— У нас нет рыжих, — подала голос из темноты Маша, с трудом подавляя рвущийся наружу нервный смех. — Совсем… У нас есть… ой, Нина Федоровна. Она светлая, если перекрасить, будет рыжая.

И Маша вдруг рассмеялась не таясь, звонко и заливисто. И следом за ней смех прокатился по темному салону как град по жестяной крыше. Не напоказ и не от страха уже, а совершенно настоящий. И Раиса тоже рассмеялась, от нелепости всего происходящего: в темноте, под обстрелом, в трех шагах от гибели мы ищем, кто у нас рыжий. Вдруг — это и в самом деле помогает. До того, как грохнул новый залп, она успела посоветовать Нине Федоровне покраситься луковой шелухой, если не отыщется для такого дела чуть-чуть красного стрептоцида.

Пароход тяжело качнуло с борта на борт. Снаружи крикнули: “Пожар в носовой!” Раиса ухватилась в темноте в чью-то руку и уже не смогла ее выпустить. Отчаянно, всем сознанием цепляясь за этот звук, она пыталась вслушиваться в гул машин и шлепанье колес по воде. Их почти было не различить за грохотом, но они безусловно были, это был бьющийся пульс парохода, показывающий, что ничего не кончено!

Казалось, машины задыхаются, будто это не пароход, а паровоз, натужно ползущий в гору. Снаружи тянуло гарью, то и дело совсем рядом туго и с шумом вскипала вода и брызги летели в выбитые окна. Но это значило, что снаряд лег мимо, что немцы в очередной раз промахнулись.

Сколько так продолжалось, Раиса не знала и даже приблизительно не могла бы сказать. Может, часа два, а может, меньше часа. Но в какой-то момент она поняла, что отчетливо слышит только машину, колеса, да сочный плеск воды. Разрывы стихли, а “Абхазия” шла. Даже не накренившись ничуть, значит цела.

Остаток ночи ушел на то, чтобы наконец устроить удобнее всех на борту. Хотя бы в те каюты, где уцелела большая часть стекол. Перед тем аккуратно убрав осколки.

В перевязочной, где ветер свистел в пробитых переборках и рвался из-за светомаскировки в пустые оконные рамы, обработали троих раненых на переходе. По счастью все трое — не тяжелые. Матрос с распаханным наискось лбом улыбался и все повторял, как они обвели, обманули дураков-немцев, которые так и не сообразили, как “Абхазия” прошла по пристрелянному фарватеру без единого прямого попадания. Дубровский ворчал: “Тихо, герой. Помолчи, шить мешаешь!” Но тоже улыбался.

Лишь на рассвете Раиса смогла выйти на воздух. Над Волгой медленно таяла, растворялась ночь. Вода блестела как ртуть, обрывки тумана цеплялись за камыши. И так до горизонта, где небо понемногу светлело, но еще нельзя было отличить дальние островки от рассветных облаков.

— Прошли, — Маша стояла, тяжело облокотившись на фальшборт и опустив голову вниз, в самое туманное молоко. Косынку она сдернула с головы и влажный рассветный ветер трепал ей волосы.

Раиса подошла и молча встала рядом, глядя вниз, где разрывало туманные клочья огромное колесо и слабо мерцала на воде речная пена.

Пахло тиной, мокрой травой и чем-то неуловимо острым и свежим, немного похожим на зеленые яблоки. Наверное так должна пахнуть жизнь.

Обгоревшая, с побитой надстройкой и течами в трюме, “Абхазия” пробилась вверх по Волге, до рассвета миновав опасный участок. Переход обошелся старому пароходу недешево. Несколько кают в носовой части выгорело дочиста, добро — пустые были.

Утром пришли в Камышин, первый крупный город выше по течению, почти всех ходячих раненых передали в местные госпитали, а пароход встал на срочный ремонт. Встречали его будто с того света. Оказалось, кто-то пустил слух, что “Абхазия” затонула на переходе.

— Ну прошли же мы, видишь, прошли, — утешал старший моторист рыдающую жену, — С таким капитаном — да не пройти! Он тебе в игольное ушко проведет пароход — и нигде бортом не зацепит. Кишка тонка у фрица, чтобы нас потопить!

Хотя вечером, проводив супругу, ворчал, что прошли “как лосось на нересте”, течет теперь "Абхазия", что твое решето, машины еле вытянули, а в Камышине — какой ремонт? Так, подлатать малость, чтобы до судремзавода хватило.

Малость — малостью, а застряли в Камышине больше чем на сутки. Привели, как сумели в порядок каюты: стекол не хватало, кое-где просто забили окна фанерой. Важнее было избавиться от течей — не выдержали борта близких разрывов. Сменившись с дежурства, Раиса уснула мертвым сном, и не только шум работ не тревожил, даже налет на Камышин они с Машей проспали. Впрочем, немцы метили не по пристани, а пытались дотянуться до стеклозавода, где делали бутылки с горючей смесью. Утром рассказывали, что зенитчикам удалось сбить один “Юнкерс”, кто-то из экипажа даже успел сбегать на него посмотреть.

Следующий переход вышел неожиданно спокойным, несмотря на то, что вечером перед отходом все разговоры были только о минах. Ночью на борт поднялся бакенщик, указал безопасный проход.

Ночь от ночи, пережидая днем у берега или прибившись к островку, “Абхазия” уходила все дальше и дальше от фронта. И чем больше это расстояние росло, тем меньше оставалось в самом корабле военного. Сравнение с гражданской больницей, что пришло Раисе на ум, оказалось верным.

Обращения по уставу на борту плавучего госпиталя не в ходу, старший персонал зовет друг друга по отчеству, а сестер и санитарок по именам или фамилиям. Работы же не меньше, чем в Инкермане. Да, операций не так много, но сложные перевязки — в избытке. Плюс гипсы, с ними Раиса раньше близко не работала. Ими здесь и занимался сложный и сердитый доктор Гуревич. Хотя зря Нина Федоровна о нем так: скорее он просто очень сосредоточенный. Так Раисе это видится. Просто Резникова в голове не может уложить, как ее обожаемым начальником может кто-то командовать, да еще и прикрикивать иногда. Бывает, если сложный случай, а Дубровский ассистирует.

Гуревича зовут Вениамин Львович. Но он единственный, кто предпочитает, чтобы к нему обращались по званию. "Оставьте имя-отчество для моих студентов, — ворчит он. — А то мне на каждое такое обращение так и хочется потребовать у вас зачетную книжку".

— Главное, чтобы вы, коллега, не отправили меня на пересдачу, — парирует Дубровский. — А то порой сердце екает, прямо как на третьем курсе.

Но это, разумеется, неправда. Дубровский — человек совершенно без признаков страха перед богом, чертом и начальством. Вольности вроде поиска персонала в зоне ответственности другого фронта, похоже, не первый раз сходят ему с рук. Ведь “Абхазия” только выглядит плавучей амбулаторией, служба на ней и тяжелая, и опасная, перед минами все равны. Где найти на должность начальника госпиталя не просто хорошего хирурга, но еще и способного в такой обстановке работать и не терять присутствия духа?

Дубровский находил повод произнести свое “Оч-чень хорошо!” в любой обстановке, если в небе не висела “рама”. Он редко бывал недоволен. Ему нравилась его фамилия и то, что такой герой был у Пушкина, нравился корабль, персонал, экипаж, словом все, что на войне вообще может нравиться.

— Чего, черт возьми, хорошего? — недоумевал раненый майор-артиллерист.

— У вас сустав цел, — отвечал Дубровский, — а это, я вам доложу, очень хорошо, потому что суставы собирать мы пока не особо умеем. А все остальное будет как новенькое. Вот за это поручусь, и в Горьком, как придем, вам то же самое скажут.

До Горького было еще недели две, шли по-прежнему ночами, в остальном же распорядок на борту мало отличался от тылового госпиталя. Доктор Гуревич с усмешкой именовал “Абхазию” “плавучей санаторией”, прибавляя, “если бы не мошкара и “юнкерсы”.

Мошкара была главным врагом после немцев. Пока пароход маскировался у берега или стоял в какой-нибудь протоке, мухи и комары изводили страшно и раненых, и здоровых. Казалось, что вся насекомая мелочь, что водится у волжских берегов, жаждет крови. Санитарки из газет и камыша понаделали хлопушек и устроили кровососам войну, чтобы хоть часть извести. Особенно несносны были мелкие мухи с пестрыми короткими крыльями и злыми зелеными глазами.

Один из раненых, летчик, ловил зловредных кровососов прямо на лету в кулак, левой рукой, правая была в гипсе. Сцапав очередную муху, он удовлетворенно приговаривал: “Сто грамм за сбитый! Гляди, какова. И камуфляж у ней как у “мессера”. К вечеру счёт перевалил за два литра.

— Что поделать, — вздыхал его сосед по палате, то есть по каюте, — Это, брат, Волга. Тут комары такие, вдвоем булку хлеба уносят! Я-то ладно, волжанин коренной, привычный, ветром и солнцем дубленый, чисто танк в броне. А сестричкам каково? Комар, он шельма, тоже любит, чтоб повкуснее!

— Это ты наших сибирских комаров не видал, — посмеивался третий товарищ по несчастью. — Те не булку, человека унесут! Эка невидаль, мошка под “мессер” крашенная. Главное, чтобы не “мессер” под мошку.

— Не сглазь, — летчик морщился. — Эти гады по Волге далеко забираются.

Расчет зенитки исправно нес вахту, с поправкой на жару — без гимнастерок, в одних майках. Если в небе не было ничего, заслуживающего внимания, то зенитчики старались найти тень так, чтобы не отходить от своей пушки, только командир не минуты не выпускал из рук бинокль.

— Вот же служба у людей — знай себе лежи да загорай, — посмеивались над ними девушки-матросы, драившие палубу.

Они ходили в рейсы с начала войны, с отцами и старшими братьями. Экипаж был не просто гражданским, а еще и семейным. Набрался целый девичий кубрик на двенадцать человек. Верховодила женской частью команды и отвечала за нее, скорее по зову души, нежели по прямой обязанности, пожилая масленщица Прасковья Васильевна. Маленькая круглолицая старушка, смуглая от загара, но седая до снежной белизны, с темными от навсегда въевшегося машинного масла руками. От постоянного грохота машинного отделения она была глуховата, и когда разговаривала с кем-нибудь, по-птичьи склоняла голову на бок, оборачиваясь тем ухом, что лучше слышит. Девушки звали ее тетей Прошей, все же остальные — только по отчеству и были очень почтительны, даже боцман, человек желчный, резкий и с девичьей командой хронически не ладивший.

Боцман Жилин, тот самый, кому довелось тушить пожар под Астраханью, звал девичий кубрик не иначе как птичником и все ворчал, что выпишет для его обитательниц где-нибудь у снабженцев канареечного семени. Щебечут что твои канарейки, с утра до ночи, чем их еще таких кормить.

Жилин являл собой полную противоположность Дубровскому: недоволен был всем, всегда и при любом раскладе. Его хмурое лицо оживало и блеск появлялся в маленьких, глубоко сидящих глазах лишь в одном случае — если удавалось успешно “организовать”, то есть не обязательно уставным способом раздобыть что-нибудь ценное. В этой добычливости не было ни малейшей корысти — все “организовывалось” исключительно для пользы дела и для корабля — запасные плицы для колес, такелаж, пластыри для заделки пробоин и другие важные в рейсе вещи. Впрочем, в Камышине он отличился, “организовав” целый воз арбузов, чтобы всем на борту хватило.

Самым пожилым в экипаже был моторист Дмитрий Иваныч по-прозвищу Отец Димитрий. Со своей короткой седой бородкой он в самом деле напоминал монаха, засунутого в тельняшку, а ко всему женскому составу обращался исключительно “дочь моя”. Это по нему проплакала все глаза жена в Камышине. Она ходила в рейсы вместе с ним еще на “Софье Перовской”. Но после гибели парохода старик наотрез отказывался брать ее с собой.

Чем глубже в тыл, тем больше выпадало дневных переходов. Обыкновенно старались захватить утро. Шли вдоль правого берега, крутого и обрывистого, с выжженными солнцем холмами, расплывающимися в золотой дымке. Крыши домиков, выступали из зелени садов, у воды темнели пышные купы деревьев с серебристой проседью старых ив. Вдали, у горизонта иногда угадывались поросшие лесом склоны.

Кое-где у берега сохли на кольях рыбачьи сети, ребятишки играли у воды, махали вслед проплывающему пароходу. Попадались навстречу небольшие рыбачьи катера, у берега покачивались остроносые лодки. А однажды навстречу вниз по Волге прошел целый караван из трех танкеров, охраняемых тральщиком и двумя зенитными катерами.

Вода в протоках цвела настолько, что напоминала мутный зеленый бульон. На стремнине цвет ее менялся на густо-синий, гораздо ярче неба, будто всю синеву смыло с него в реку. Из-под колес бежала кипельно белая пена. Август на Волге был жарким, почти как в Крыму. Солнце все никак не хотело поворачивать на осень, жарило, калило землю.

День начинался в шесть утра, но сменами по десять часов Раису после Крыма уже нельзя было смутить. Она держала в голове слова Дубровского, брошенные в первый день ее службы на корабле: "Чуток поднатаскать и сможешь ассистировать". Вот бы, и вправду начал учить! Но спрашивать она не решалась, и так дел хватало.

Заботой Раисы стали перевязки и инструменты. Автоклавная помещалась на нижней палубе, аппарат пыхтел как самовар, и там в любой час было жарко как в парной. Работа сводилась в основном к инструментальным перевязкам, но и для них все должно быть каждый день готово, а еще надо непременно держать на непредвиденный случай два стерильных комплекта для экстренных операций.

Поздно вечером, остудив наконец автоклав, Раиса старалась хоть на пару минут выбраться на палубу, где речной ветер остужал голову, прояснял мысли.

Только в это время, после отбоя, здесь почти пусто.

Внизу на второй палубе орудовал корабельной шваброй матрос, курносый парень, почти мальчишка с виду, со смешным прозвищем Луша, в которое остряки сумели скрутить имя Павел.

Раиса знала, что ему полных девятнадцать лет, что жена его работает здесь же санитаркой. Просто от малорослого, хилого с виду Луши наотрез отказался военкомат и в армию его, несмотря на самое горячее желание, не взяли. А жену Марусю — взяли. И все, чего Луша смог достичь, чтобы как-то поправить явную несправедливость, это поступить матросом на тот же пароход.

Маруся была старше мужа на год, маленькая, складная, очень серьезная и старательная, она гордилась своей принадлежностью к медицине. Все поручения, что ей давали, записывала в тетрадь, которую сама же завела. На дежурстве читала-перечитывала учебник для медсестер, но по тому, как она разбирает его, чуть шевеля губами, будто твердит урок, Раиса догадалась, что образования Марусе не хватает. Расспросив ее аккуратно, поняла, что не ошиблась — четыре класса всего. И так само собой вышло, что Раиса взяла над Марусей шефство. Не то, чтобы всерьез начала учить, просто позволила себя расспрашивать и старалась растолковать подробно.

Выходило, правда, не так быстро, как хотелось бы. Маруся была ученицей усердной, да вот беда — никак не могла сложить то, что всякий день видит, и то, что в учебнике написано. Зазубривала страницы наизусть, не понимая всего смысла и не видя, чем обучение отличается от зубрежки. Верно, не повезло ей в школе с учительницей! Настропалила детей твердить все на память, не объяснив толком, а те выросли и маются теперь. Спросишь: “Марусь, скажи, что именно ты поняла?”, а она тебе наизусть главу шпарит. Чуть собьется — и с первого слова опять.

Но шаг за шагом, а дело двигалось. Главное, что Маруся не боялась спрашивать, все-таки Раиса — это не старший комсостав. Значит, выучим. Не боги горшки обжигают.

Заметив Раису, Луша прошлепал босыми ногами на вторую палубу:

— Здравия желаю, а Маруся моя тут? — тихонько спросил он, вскинув руку к непокрытой голове. Уставов Луша не знал и не учил, но армейские правила влекли его к себе неудержимо и должны были, как Луша сам это понимал, придавать ему вид взрослый и бравый.

— На смене твоя Маруся. Утром забегай, пока ночные дежурные спать не легли.

— А-а… — он вздохнул расстроенно и тут же зевнул. — Жалко. Вы скажите ей от меня хорошее что-нибудь. А то если я сам зайду, она ругаться будет. У нас, мол, стерильно, а ты со шваброй.

И вернулся к прежнему делу, не забыв спросить “разрешите идти”. Раиса с трудом сдержала улыбку. Не дело, если заметит, что над ним смеются. Луша и так для всей команды — ходячая комедия. Хотя посмеиваются по-доброму, а капитан, со всех спрашивающий сурово, никогда не забывает добавить, что “и не из таких людей делали”.

Солнце сползло за дальние холмы, берега потихоньку затапливало вечерней синью, будто кто-то по капле подливал чернил в ночной воздух. Еще немного, и всерьез спать захочешь, можно будет дать себе команду “отбой”. И по мирному времени после смены к Раисе редко сразу шел сон, пока не постоишь одна, вглядываясь, вслушиваясь в темноту, пока не затопит она тебя саму, отпустив душу на покой. На излете августа дни стояли жаркие, как на макушке лета, но ночи веяли прохладой, уступая близкой осени. Если прикрыть глаза, можно представить, что снова ты на скальном карнизе над Инкерманским ущельем, и не колеса старого парохода разбивают воду, а гудят внизу машины. Вот сейчас прибежит кто-нибудь из глубины штольней: “Тетя Рая, тебя ищут!”

Она не сразу поняла, что девичьи голоса — это не воспоминание, а просто ветер принес их с носовой части парохода. Кто там стоял, санитарки ли, сменившиеся с дежурства, или девчата из экипажа, она не видела. Да не все ли равно? Сквозь шум воды Раиса различила песню. Печальную, надрывную. Из тех, что и слов не зная, поймешь, что хорошим не кончится история про девушку, что вышивала милому кисет, где “серп и молот алым шелком по канве”.

В Камышин "Абхазия" пришла ночью. На город вечером случился большой налет, порт окутывал дым с едким пороховым запахом. Рядом с ними высаживалось на берег пополнение, бойцов привез маленький однопалубный пароход с тонкой длинной трубой, похожей на папиросу.

“Абхазия” брала не людей, а груз, с нее бодро тащили ящики, говорили вроде, что с минами, потому пароходу безусловно здорово повезло, что не нарвался на бомбежку по пути. Сходни под ногами скрипели и раскачивались.

— Как оно там? — спрашивали вновь прибывшие на пристани.

— Нюхнешь пороху — узнаешь, — коротко ответил кто-то из раненых, ожидавших посадки на пароход. — Табачку не будет?

С кормы “Абхазии” еще тащили последние ящики, а в носовой части по сходням уже плыли на борт носилки. У причала возвышалась фигура врача, отвечавшего за эвакуацию, который одновременно и распоряжался и о чем-то спорил с Дубровским, отчаянно жестикулируя. Он был без фуражки, и голова его, очень светлая, не поймешь в потемках, русая или седая, словно служила ориентиром санитарным машинам с их укрытыми маскировочными чехлами фарами. Казалось, что машины сильно щурятся, пытаясь в темноте различить, куда им подойти.

Похоже, разговор шел о том, сколько человек еще способна взять “Абхазия”. По слухам, которые в порту разносятся быстрее сквозняка, по пути от Камышина на Саратов образовалась какая-то пробка на железной дороге. То ли разбомбили пути, то ли просто скопилось много составов.

Очень скоро на пароходе вовсе не осталось свободных мест. Заняли и кают-компанию, и частично аптеку, даже коридоры. Казалось, "Абхазия" заметно осела в воде.

Ниже Камышина ходу судам теперь не было. Говорили о тяжелых боях, о том, что Волга перерезана, но продвинуться дальше немец не может и не дадут ему. И без сводок было понятно, что там, впереди, сила ломила силу.

— На нашем участке только за ночь четырежды фриц в атаку лез! Прут как медом намазано, мы их в зубы, раз, другой — все равно прут. Умоются. Еще как умоются!

— Обязательно. И захлебнутся, не сомневаюсь. Раиса, морфий!

В перевязочной душно из-за закрытых окон и светомаскировки. У Раисы кружится голова и нехорошо выламывает болью правое плечо, отмотала руку, таская носилки. "Ладно, не стеклянная!" Главное, ничего не выронить, если закружится голова.

— Коллега, откуда к нам опять столько плохо обработанных? Проверить по документам немедленно, пока не отошли от Камышина. Я рапорт подам!

— Вениамин Львович, к черту рапорта. То, что их до нас сейчас довезли — уже подвиг. Маша, следующего!

Впервые Раиса не заметила, как отчалила "Абхазия". Только когда автоклав заново загружала, поняла, что они уже далеко от берега. Хоть на пять минут выбраться на воздух получилось ближе к рассвету. Ночь была облачной и прохладной, осень понемногу вступала в свои права. Наконец можно стащить косынку и распахнуть ворот навстречу прохладному речному ветру.

— Товарищ военфельдшер, можно обратиться? — маленькая и очень серьезная девчонка-санитарка вынырнула из темноты, будто бы у Раисы из-под локтя. Та сначала поправила привычно, что "не можно, а разрешите", но тут же махнула рукой. Все свои, что она в самом деле?

— Обращайся, Люба. Что-то случилось?

— Нет, ничего. Просто… девчата давно спросить хотели… А расскажите, как вы по морю ходили.

— Недолго. Целый один день. С рукой в гипсе.

— А почему вас тогда Морячкой все называют?

Раиса растерянно опустила глаза, на свой распахнутый ворот, из которого глядела тельняшка. Научилась, значит, у старших товарищей. Астахов бы оценил, хоть бы он только жив остался. Ну вот оно и новое прозвище. Хотя если бы кто Раису спросил, то ей привычнее было бы сновать зваться тетей Раей. Чего никогда она не искала, так это славы человека отчаянного и лихого. Какой из нее, в самом деле, боец? И стрелять-то толком до сих пор не научилась. Но пожар этот недавний, да тельняшка — вот тебе и готово, не перепишешь теперь.

Перед тем, как смениться с поста, Раиса обходит еще раз каюты. Раненые спят. В кают-компании люди лежат прямо на полу. На столе, где обычно держат термос с кипятком, теперь стерилизатор. У входа, тоже на полу обняв колени — Маруся. Лейтенант с перевязанной головой держит ее во сне за руку. По-хорошему, так делать нельзя, даже опасно: забудется человек в горячке, стиснет ладонь — пальцы сломать может. Но Маруся шепчет: “Я тихонечко. Ему дочка его снится, он меня все Лидой зовет”. И тут же жалуется, что Луша — непутевый, рассадил где-то руку, но никому о том говорить не хочет, довольно дескать и солидолом смазать, само заживет.

Следуя старому правилу не откладывать такие дела на потом, Раиса отловила Лушу на нижней палубе, заставила показать руку. Обработала, перевязала сильно распаханную чем-то ладонь.

— Так это, оно же не ранение совсем, — тот смущен таким вниманием к очевидному, как ему видится, пустяку. — Это же я сам виноват, рукавицы не надел, когда канат крепили. Капитан ругаться будет, коли узнает. Вы ему не говорите, ладно?

— Уши оборвет! — немедленно отзывается Лисицын, откуда он только появился. — Ты мне с двумя руками нужен, а медицине и так дел по горло. А вы, товарищ, глядите, погода портится, качать начнет. Хотя вам с моря, верно, привычнее.

Он улыбнулся, разглядывая Раису сверху вниз, с высоты саженного своего роста. Похоже, от “морской биографии” ей уже не отвертеться.

— Да сколько там было моря? — попробовала возразить она. — Моя служба сухопутная была, до того как сюда попала.

— Сколько бы ни было. А хотите сверху посмотреть на Волгу, из рубки? Да вы не бойтесь, я без какой-то задней мысли. Пока небо не затянуло, там сейчас самые виды. Художникам в пору любоваться.

Чуть поколебавшись, Раиса согласилась. Несмотря на усталость, ей действительно сделалось интересно. И подумалось, что все-таки вряд ли они будут в рубке один на один. Вот, так и есть: за штурвалом рулевой, крепкий, кряжистый, невысокого роста, голова его едва возвышается над штурвальным колесом. Доложился, проходим приверх острова… Название Раисе ничего не говорило и она сразу забыла его. Гораздо любопытнее узнать, что такое "приверх". На реке свой язык: ерик, плес, осерёдок — это она уже знает, что такое, нанос песка в русле, можно на мель запросто сесть. Когда прорывались вверх от Сталинграда, проходили такое опасное место.

Река внизу похожа на расплавленную ртуть. Она гораздо светлее неба. А когда в разрыв облаков глядит луна, ее дорожка у самого горизонта, коротка, яркая, похожа на свечу. Половинка луны — ее пламя. Действительно, завораживает.

— Нравится вам? — негромко спросил капитан. — Я всегда вижу, какими глазами человек на Волгу смотрит. Думаю — надо показать.

— Очень. Спасибо. Только… идти уже пора. Отбой полчаса как был.

На самом деле, Раиса стояла бы еще хоть час, глядя как "Абхазия" рассекает носом сгущающийся туман над самой водой. Но что-то смутило ее. Уж слишком на свидание похоже. Даром что рулевой здесь. Хотя Лисицын смотрел не на нее, а куда-то вперед. И было лицо его вдохновенно-задумчивым.

— Лушников, через полчаса встречай бакенщика от правого берега, — распорядился капитан, и стало понятно, что он ничего не упускает из виду. — Я вернусь, товарища провожу только. Скользко по сходням сейчас.

Он помог Раисе спуститься, не слушая ее возражений, что мол сама справится.

— Вижу, как справитесь. У вас рука ранена была.

— Откуда вы узнали?

— Вы правую бережете, за поручни только левой хватаетесь.

— Все верно, но не ранена, а просто сломана. А сегодня носилки таскала много. Спасибо, товарищ капитан.

— Если удобно, Раиса Ивановна, можете и по отчеству. Через два дня — приходите, если будет время. Мы утес Степана Разина проходить должны. По моим меркам — на закате. Или просто глядите как можете, он по левому борту будет. Красивое место. Говорят, будто Стенька на том самом утесе держал сторожевой пост. Может и держал, Волга оттуда как на ладони вся. Ну, про клады, понятное дело, бают. И что княжну он где-то здесь же топил. Сказки, понятно. Но утес хорош. Стоит взглянуть.

Раиса отвечает что-то невпопад и медленно, по стенке, бредет на отдых. В каюте, где недавно жили втроем, их теперь шестеро. На полу устроилась вольнонаемная аптекарша, крупная женщина средних лет, и две сестры. Раиса пробралась к себе на цыпочках, босиком, чтобы не на кого не наступить. Спать было душно, но голова кружилась от усталости и в конце концов она задремала.

Снились почему-то танки, урчание их моторов и лязг гусениц пробивались сквозь шум пароходных колес. Под утро, еще затемно, Раиса открыла глаза: рядом на подушке покоилась чья-то растрепанная голова. Аптекарша спала сидя, прислонившись к ее постели. Ее богатырский храп, похоже, и показался во сне грохотом приближающихся танков. Пристроившись головой на ее коленях, спала девушка-сестра, у нее под боком — вторая, свернулись как котята.

Утро началось с налета. И вроде никто не видел, чтобы пролетала “рама”, но караван застигли прежде, чем он успел рассредоточиться и замаскироваться. Линялое утреннее небо взорвалось ревом двигателей и свистом падающих бомб.

Этот налет застал Раису в перевязочной. Все говорят, что бывалый она человек, а вот так, прямо за работой под бомбы попадать еще не приходилось. Даже в Воронцовке.

Слышны были только взрывы, без знакомого до зубной боли визгливого воя. Значит, не пикировщики. Рвались бомбы где-то слева по борту, посреди плеса. От очередного разыва, который почти оглушил, Раиса даже присела, правда, стараясь держать руки перед собой.

— Спокойно, — Дубровский невозмутим, будто не случилось ничего. Только на виске, у полоски коротко стриженных с проседью волос блестит испарина. — Рыбу глушат фрицы, ухи наварим. Тампон!

Пароход начал какой-то маневр. Раиса ощущала его всем телом. Кажется, "Абхазия" то движется вперед, то вдруг дает ход назад. Наверное, так в нее труднее попасть.

Следующий взрыв ударил где-то впереди.

— Бомберы, м-мать их! — сквозь зубы выдохнул раненый. У него бледное напряженное лицо, не от боли — от ожидания. Это не страх, скорее отчаянье от собственной беспомощности. Случись что, у него даже сил скатиться со стола, верно, не хватит. — Прижимают, гады! — и он бессильно выругался сквозь зубы. Остаток слов утонул в грохоте — отозвалась на корме зенитка, за ней сразу пулемет.

Раиса подает то инструменты, то полосы марли, подхватывая корнцангом. Какое-то время она не слышит ни слова, только по жестам догадывается, чего от нее хотят. Выстрелы обрываются и гул моторов над головой как будто стал глуше. Улетели?

— Что у нас на борту стоит? — отрывисто спрашивает раненый, с усилием приподнимаясь на правом локте.

— Пулемет и пушка, лежите спокойно.

Слова Дубровского утонули в тяжком грохоте, прокатившемся от кормы до носа. Он такой громкий, что стекла вылетели будто бы совершенно беззвучно. В перевязочной остро запахло йодом. Халат Дубровского украсили две бурые кляксы. Но начальник плавучего госпиталя даже не пригнулся.

— Хорошо, что не эфир. — его голос снова сделался слышен. — И больше в таких склянках не держим, а то йоду не напасемся, — Дубровский теми же аккуратными движениями заканчивает перевязку. Он все-таки чуть бледен, но за маской это сложно различить, одной Раисе только и видно. — Вот… так. Осторожно снимаем и в палату. Маша, следующего!

Снаружи такой рев, что кажется небо рвут на части. По звуку моторов, то громкому почти до боли в ушах, то быстро стихающему, становится ясно, что вражеский самолет раз за разом атакует “Абхазию” сверху. Бомб на нем нет, не иначе как все сбросил. Но все равно пытается достать из пулеметов и пушек. Значит, будут еще раненые. Раиса лихорадочно пытается вспомнить, сколько комплектов инструментов она вынула сегодня из автоклава.

Ревущий звук снова пронесся совсем рядом и вдруг оборвался могучим всплеском без всякого взрыва. В наступившей тишине снаружи, с палубы тут же раздалось громкое, в десяток голосов “Ура!”

— Готов! Готов, стерьва!! Сбили! — раненый, с перебитой ногой, рванулся с перевязочного стола, привстав на руках. Санитарка и ахнуть не успела, пришлось Раисе забыть про начисто вымытые руки, ловить, удерживать. "Куда?! Швы разойдутся! Лежи смирно, горе мое!" Но где там — такое зрелище слева по борту!

— Долетался гад! Долетался, так его муттер через колено!

— Так точно, товарищ лейтенант, долетался. Отпустите сестру, пожалуйста и ложитесь, — у Дубровского сползла маска и видно, что он улыбается. — Поливанова — сей момент перемываться. Аристарховой — подменить.

Пока торопилась, мыла руки, принесли троих раненых при налете. Зенитчика и двух матросов. Командиру пулеметного расчета раздробило плечо. Заряжающий убит наповал. Говорили, налетели не пикировщики, а “Фокке-Вульфы”. И один, как сбесился, раз за разом заходил, поливая огнем. Мог дел натворить, если бы не зенитки — с ними не больно прицелишься. Но сбили его или сам, увлекшись, упал, никто так и не понял.

“Виражил низко, не вдруг попадешь. Опытный, сукин кот! — рассказывал командир пушечного расчета. — А потом вдруг на выходе, уклоняясь от трассы, воду крылом мазнул. И как топор воткнулся. Раз — и пополам. Бултыхнулся, брызги до небес и все, готов. Следа не осталось.

До самой ночи только и разговору было, что о самолете. Матросы уверяли, что утоп немец не иначе как от соленого речного слова: у руля стоял сам капитан и бесперечь фрицев крыл так, что не повторить.

К вечеру причалили у левого берега, возле маленького поселка. И там, на деревенском кладбище похоронили заряжающего. Когда осенний ветер донес сухо треснувший залп, последний салют над свежей могилой, Раисе подумалось, что это в сущности главное различие службы на речном флоте от морского: быть похороненным на суше. Если завтра убьют ее, последним пристанищем станет вот такой же сельский погост с покосившимися деревянными крестами да желтеющими березками.

В каюте их стало чуть свободнее — сестры заступили на ночное дежурство. Пахло почему-то пряно и влажно, зеленью. С удивлением Раиса различила в темноте букет цветов, стоящий в банке на крохотном столике. Задуматься, откуда он здесь, уже не хватало сил. Она машинально сорвала крохотную веточку. Речная полынь дышала горькой свежестью, запах ее утешал и убаюкивал, и Раиса уснула, положив эту веточку на подушку у щеки.

Утро началось с команды “Машина, стоп!” Что-то застряло в правом колесе.

Над водой не растаяли еще сумерки, без фонаря ничего не разберешь.

— Не ровен час опять утопленника зацепили, как в июле, — пожилой вахтенный хмурился, глядя как медленно, шаг за шагом поднимаются из воды плицы.

Наконец стало видно, как внутри колеса белеет что-то массивное, округлое. Раиса, впервые за сутки сумевшая выйти на воздух, успела подумать, что это действительно мертвое тело, но из колеса, поддев багром, вытащили огромного мертвого сома, толщиной с бревно и в длину верно больше человеческого роста.

Вокруг находки, лежащей теперь на нижней палубе, немедленно собрались любопытные. Те раненые, кто мог ходить, а значит и перекурить на воздухе, с удивлением рассматривали огромную рыбину.

— Вот это зверюга! — с восхищением сказал кто-то, — Целый кит.

— Знай я, братцы, что в Волге такое водится, я бы может и в жисть не купался. Такой ведь человека сглотнет — не поперхнется.

— Да будет тебе, это еще не самый большой. В старые времена и не такие встречались, тогда рыба была — без порток в воду не зайдешь! — усмехнулся в бороду старший моторист и принялся осматривать колесо. Сом или не сом, важно чтобы механизмы не пострадали.

Сома в конце концов спровадили за борт, в пищу он все одно не годился — подтух. Раиса пожалела было, что такую гигантскую рыбину не получится отправить на камбуз, но кок, бойкая молодая женщина, вся в веснушках как сорочье яйцо, только махнула рукой:

— Не жалей, милая. В Сталинграде и ниже по Волге сомов и до войны не жаловали, так, разве что для хвастовства поймать. То ли дело линь или сазан. Возле Ахтубы сазаны знатные. Бывало как привезут их на базар — за версту видать, каждая чешуйка как пятак новенький блестит. А сом, ну его совсем.

— Неужели такой невкусный?

— А чему там вкусному-то быть? Это же водяная свинья, а не рыба. Жрет что попало, мясо у него тиной отдает. Утопленником не побрезгует, схарчит. Не иначе, давешним “Фоккером” подавился. Не по вкусу вышла, консерва немецкая!

Букет, неведомо как появившийся в каюте, не остался незамеченным. Нина Федоровна хвалила цветы с таким восторгом, будто это были какие-нибудь оранжерейные розы. Раиса отмалчивалась, в тайне надеясь, что сама она тут не при чем. Такого внимания к себе не хотелось отчаянно. Цветок, сделанный из гильзы, что появился в Инкермане 17 декабря, согревал душу и жаль было его потом просто до слез. Так ведь и остался где-то в штольнях… А сейчас — пусто на душе, мутно. Хоть бы в самом деле их Резниковой кто подарил, ей это сейчас даже полезно!

Нина Федоровна никогда не забывает красоту навести, даже если спала всего четыре часа. Обязательно и брови подведет, и нос припудрит. Но на Дубровского ее чары все равно не действуют, а от постоянного недосыпа он сделался резок и непередаваемо ехиден. “Опять дражайшая Нина Федоровна боевую раскраску наводит! Не иначе, как надеется добыть мой скальп прежде, чем немцев от Сталинграда отгонят”. Раиса вступиться попробовала, что мол для женщины подкрашиваться в боевой обстановке так же важно, как для иного командира бриться на передовой. На что Дубровский, видать, не подумав, тут же отрубил: “Пусть лучше бреется, не возражаю”.

У Нины Федоровны и впрямь был небольшой пушок над верхней губой, и казалось каждая пушинка затрепетала от обиды. Дубровский и сам понял, что перегнул, извинился, вы же, мол, знаете, коллега, я могу порой ляпнуть сгоряча. Честное слово, виноват. “Ну, хотите, я вам в Саратове сам пудры куплю?” “Одеколон лучше, — Нина Федоровна быстро сменила гнев на милость. — Он мошек отгоняет. А их столько… Даром что осень уже”.

В самом деле, может Дубровский мириться решил? Хотя непохоже на него. Никаких лишних симпатий он не выказывает. Даже к Маше, которую зовет “моя вторая пара рук”. Никто на корабле знать не знает, есть ли у него семья. Писем Дубровский не получает, в каюте ни одной фотокарточки не висит, только школьная контурная карта, на которой он отмечает линию фронта.

А через день опять неведомо откуда появился новый букет. И стоял аккурат там, где Раиса спала, ясно доказывая, что Нина Федоровна тут не при чем. Кувшинки, желтые, маслянисто блестящие, пахнущие медом и речной водой. В стеклянной банке, куда кто-то заботливо насыпал пару горстей крупной гальки, чтобы прочнее стояла. И это бережное внимание к мелочам начинало тревожить. “Только этого мне и не хватало!” Излишнего интереса к себе Раиса и до войны не любила. Повод к тому был, серьезный.

Тем, что у нее нет семьи, она давно не терзалась, привыкла, и слово “разведена” в анкетах писала без малейшего душевного трепета. Мало ли, с кем не бывает! Могла и пошутить о том, и нарочно припомнить, как гоняла неверного супруга по поселку лопатой до самой улицы Урицкого, где было отделение милиции и где ее вежливо обезоружили, разъяснив, что советский закон такого не приветствует.

Вот когда, возвратившись не вовремя домой, она запнулась в прихожей о женские туфельки-"лакирашки", было совсем не до смеха. И когда вечером отдраивала их комнатку до нестерпимой чистоты, роняя злые слезы в ведро с горячей мыльной водой.

Хорошо, что она еще с малолетства умела хлестко и больно бить по тянущимся куда не следует рукам. Плохо, что вразумлять пришлось многих! Разведенная, молодая, она в один миг стала желанной добычей для гуляк всяческого сорта и, не поймешь что тут хуже, для сплетен. Первое время злые языки любого мужчину, с которым Раису видели больше одного раза, сходу зачисляли ей в ухажеры. Год, может полтора, жила она как в дурном сне. И сбежала от сплетен, от непрошенных кавалеров туда, куда можно было убежать — в работу. Лучше лишнюю смену отдежурить, на курсы в Брянск два раза в неделю ездить, чтобы забыли о ней поселковые сплетницы. Старые подруги, конечно, Раису защищали как могли. Лихая Светка Прошкина даже подралась из-за нее с какой-то слишком болтливой кумушкой! Но всех ртов не заткнешь. Брат звал к себе в Свердловскую область, но Раиса любила Брянск и свой поселок, боялась ехать совсем уж в незнакомые места, и осталась.

Так она и попала на курсы в Москву в сороковом году. А через год — началась война. И уж теперь о личном можно было забыть надолго и прочно. До того ли сейчас, когда у тебя всякий день смерть за плечом, не своя, так чужая? Нет, Раиса не думала даже судить влюбленную молодость. Да и кто бы осмелится худое сказать про ту же Олю, так старательно и неумело прятавшую должно быть первое настоящее свое чувство? Нину Федоровну тоже не в чем винить. Достаточно взглянуть на нее в работе, старательную, к больным ласковую, чтобы все прочее осталось в стороне. Ну, сохнет, бедная, по Дубровскому, а тому как с гуся вода, только шутит!

Но все-таки, от кого цветы? Точно не от благодарного пациента. В этом рейсе ходячих мало и те на костылях. В гипсе за кувшинками не дотянешься. Просить кого — там весь пароход уже знал бы!

Старшие товарищи? Мужчин в госпитале мало, персонал больше женский. Дубровский сразу отпадает. Гуревич — вдовец, и вообще, он Раисе в отцы годится. Кто-нибудь из санитаров? Вряд ли. Живем тесно, друг у друга на виду, опять же — все бы давно судачили.

Вот и гадай на кофейной гуще, кому в голову взбрело? Речники — народ семейный и молодых там мало, кто помоложе — давно призваны. Ну не капитан же в самом деле! Перебрав все возможные варианты, Раиса решила, что нет толку гадать, но сделать с неизвестным поклонником что-то нужно. Показать, вежливо, но серьезно, чтобы больше не старался.

И следующий букет, из пестрых, где-то на островках собранных цветов, большой, одной рукой не обхватишь, она аккуратно разобрала на веточки и расставила по палатам. И девушек-санитарок надоумила помочь, собрать еще, чтобы на всех хватило хоть по три цветочка.

Намек, по мнению самой Раисы, был более чем понятен. Но не помогло. Цветы, правда, исчезли. Зато откуда-то взялся солдатский котелок, полный ежевики. Она здесь совсем как под Брянском, терпкая, темная, с кислинкой. Вдоль Снежки точно такая же росла. Ежевику съели всей компанией — Раиса, Нина Федоровна, Маша, еще и в аптеку занесли.

Утес Стеньки Разина возвышался над белым берегом. Закатное солнце делало обрыв рыжевато-розовым. Действительно красиво. Особенно, если рисовать уметь. Кто-то в Крыму рассказывал Раисе, что в старые времена на корабли, уходящие в дальнее плавание, непременно брали художников. Чтобы все увиденное смогли запечатлеть. Красиво… только одуряюще хочется спать. Свежий ветер свое дело сделал, голова на грудь падает. Все потом, все завтра. Кто бы ни был этот герой с цветами, не на что ему, бедолаге, надеяться. А Раисе завтра с шести утра на смену заступать.

— Вот где-то здесь Стенька купеческие суда и караулил. Да и под Куйбышевом тоже его утес есть, — Раиса подняла голову и встретилась глазами с Лисицыным. — Не понравились цветы?

Раиса оторопела. До последнего не хотелось верить, что дело повернется именно так. И ответить-то нечего. Не ждала она такого разговора.

— Очень понравились. Но больше — не надо, пожалуйста. Лишнее это, не сердитесь.

— Лишнее так лишнее. Ежевика-то хоть вкусная?

— Вкусная. От всей каюты нашей большое спасибо.

— Понял. Разрешите постоять пока рядом. Вам отбой скоро, мне — вахта.

Раисе оставалось лишь кивнуть. "Разрешите… Кто же капитану запретит-то?" Все не так выходило, как думала она. Не на что было дать заготовленный колкий ответ, потому что никаких вольностей, никаких намеков — ничего. А смотрит в прямо в глаза — и душа переворачивается.

— Зачем? Время ли сейчас?

— Именно время. Не сердись, Морячка. Именно что время. Потому что война. Сегодня не скажешь, завтра некому будет, — он опустил ладонь рядом с ее рукой на фальшборт. Руки у Лисицына огромные, темные от загара до бронзы. Раиса возле него птенец. Глаза светлые, прозрачные будто, как речная вода. Так внимательно он на нее глядел, будто запоминал до черточки. И только потом произнес негромко:

— Ты ведь понимаешь, что всерьез я? Не ради баловства.

— Понимаю, — Раиса сама не заметила, как сжала плечи. Уйти некуда.

— Без твоего слова — шагу дальше не сделаю, — Лисицын будто видел ее насквозь. — Я ведь тебя еще тогда заприметил, у Сероглазки, где мы баржу потеряли. Ты отчаянная. А я люблю отчаянных. Таких, что назад не оглядываются. У меня вся команда такая.

Над их головами метнулась к воде тяжелая волжская чайка. Раиса невольно проследила взглядом, как птица спикировала к пенным бурунам, оставленным гребным колесом, подхватила клювом рыбу. До последнего казалось, что чайка сейчас перевернется через крыло, как “Юнкерс”.

— Мне пора, — ответила Раиса, все еще глядя на чайку. — Смена в шесть утра, — и вытянулась по уставу, — Разрешите идти, товарищ капитан?

Ничего не сказал товарищ капитан, просто сделал шаг в сторону, вежливо пропуская Раису вперед. А она старалась идти и не оглядываться, зная, что он наверняка смотрит ей вслед.

Эту ночь спала Раиса плохо. Голову обнимала тяжкая, как больной жар, тоска. А в памяти, как в насмешку, вертелась старая бестолковая песня, из тех чувствительных романсов, что любили девчонки в старших классах, выписывая старательно в тетрадки. “Девушку из маленькой таверны полюбил суровый капитан…” Глупая девушка отвергла поклонника, а потом сама же с тоски утопилась. Почему-то девчонкам, не ведавшим еще самим настоящих чувств, нравились именно такие песни, чтобы самые бурные чувства через край хлестали, без меры и смысла. Но Раиса-то сейчас — каменная. Молчит душа, онемела как под новокаином. “Меня обнимать-то сейчас — руку сломать можно. Зачем, ну зачем ты?” — в мыслях спорила и спорила она с Лисицыным. И сон не шел, что ни сделай, задремлешь и тут же проснешься, как от толчка, будто разбудил кто. В конце концов, когда Раиса начала засыпать всерьез, ее и в самом деле разбудили. Начинался новый день.

Он оказался спокоен и тих. Никто не спрашивал Раису, к ее величайшему облегчению, отчего у нее круги под глазами. Никто не пробовал вызывать на откровенный разговор. И новых цветов в каюте не появлялось, и времени на лишние размышления по счастью не было.

Дубровский затеял повышать квалификацию персонала, составил целый список сестер и санитарок, которых будут учить дополнительно. А Нину Федоровну, Раису и аптекаршу определил в преподаватели. Учить и учиться предстояло по пути из Саратова обратно к Камышину.

Большую часть дня стояли под правым обрывистым берегом, укрывшись снова ветками, теперь уже желтеющими. Ивовые листья плыли по воде как рыбки и залив, где причалила “Абхазия”, горько и остро пахнул осенью.

Караван тронулся в сумерках, едва солнце скрылось за обрывистым правым берегом. Перистые легкие облака, затянувшие к вечеру небо, засветились теперь золотом, по засыпающей реке пошла легкая рябь. Берега сделались совершенно темными и там уже ничего нельзя было различить.

Никогда прежде Раиса не видела такого заката, даже на море. Выбравшись на палубу подышать, внизу как всегда было душно, она взглянула на темный, далекий правый берег, и замерла, пораженная: впереди по курсу "Абхазии" нависло над черным обрывом пламенное облако, странно похожее на огромную птицу. Грудь птицы горела алым, почти кровавым, подсвеченная невидимым уже солнцем. Птица опустилась низко к краю холмов, будто пыталась их защитить.

— Красота, верно? Как тебе наши волжские закаты, а, Морячка? — капитан будто ждал ее. А может и впрямь ждал, зная хорошо Раисину привычку хоть на пять минут, а выйти на воздух.

— Красиво… — она опустила голову, — Как жар-птица летит перед нами.

— Это Сосновка по левому борту у нас, — Лисицын указал на едва видневшиеся в золотистой дымке крыши. — Скоро острова пойдут, вот примерно в эту пору моя вахта и начиналась, когда с наметкой стоял на носу [* наметка — шест с делениями, употребляемый на речных судах для измерения глубины реки.] Я же матросом начинал. Здесь, на “Абхазии”, когда она “Царицей Тамарой” была еще.

— Выходит, вы с “Абхазией”, старые друзья?

— Скорее, учитель и ученик. Она в люди меня вывела. Она и капитан, Евгений Иванович, светлая память доброму человеку. И людей берег, и пароход. Когда купчина, судовладелец, задумал было гонки по Волге устраивать, на манер как в Америке, отговорил, не дал. Чтобы людей сдуру не загубил. Рвались бывало котлы от таких развлечений… От белых в восемнадцатом году пароход увел. И от бомб в сорок втором. Мудрый человек был, по-настоящему. Это умников у нас полно, по ним мы еще до войны пятилетку выполнили. А мудрых, по-настоящему мудрых — мало. Приведи хоть кому-то из нас при жизни мудрым стать. А твой-то корабль как звался, а, Морячка?

— Да какая морячка из меня, — Раиса вздохнула. Прозвище до сих пор казалось ей не заслуженной наградой. — Я большую часть войны под землей просидела, в штольнях, где камень добывали. Там и был наш госпиталь. На море меньше суток была, и то грузом. А назывался наш корабль — “Ташкент”.

Раиса и сама не заметила, как начала рассказывать о “голубом крейсере” все, что помнила. До сих пор ей не с кем было поделиться историей их отчаянного рейса. Брату бы рассказала, но писать о том наверняка было не положено и военная цензура безжалостно вычеркнула бы половину. И она рассказывала, про волны чуть не вровень с палубой, прыгающие под ногами гильзы, матросов в парадной форме, и отчаянный поход “Ташкента” на одной морской чести.

— Зачем я не был там хотя бы мичманом! — большим чувством произнес Лисицын и тут же объяснил, — Так полководец наш Суворов говорил, о взятии Корфу. Знаменитое было сражение, моряки крепость брали, такого ни до, ни после не было! До войны читал о нем. А сам на море никогда не был, даже на Каспии. Дальше Астрахани ни разу не забирался. Только зря ты прозвания своего чураешься. Оно как раз по тебе. Если молва припишет, даже я не отобьюсь. Вот, поздравляли давеча, весь экипаж хором твердит, будто немец от моих маневров утопился. А он ведь сам убился, от жадности. Помнишь, пели до войны про то, как "китом подавилась акула"? Подавился фриц "Абхазией", шире пасти мы ему оказались. Когда-нибудь будут меня дети спрашивать, скольких ты, папка, немцев убил. А я им скажу: ни одного. Я им наших убить не давал, вот такая война. В этом-то, мы с тобой, Морячка и похожи: наше дело не утопить кого или подстрелить, а пропасть не дать. А может статься, ты и вовсе на “Абхазии” к счастью.

— Мне пора, — Раиса зябко повела плечами. — Автоклав там, его выгружать скоро.

— Да не лопнет он там без тебя, чай не котел, — он снова встал рядом, как и вчера опустив ладони на фальшборт, — Дай хоть так на тебя погляжу. На тебя да на небо. Не молчи только, Морячка, не рви душу, скажи уж как есть. Ты строгая, даже думал сначала, что вдовая… Или в Севастополе кто остался? Если так — дышать в твою сторону через раз буду.

Раиса отчаянно замотала головой. Она понимала, что достаточно сейчас просто кивнуть и на том можно и покончить. Это ложью нельзя назвать, так много дорогих ей людей там остались. Но защититься их жизнью, уже прервавшейся, она не могла. Нипочем не могла. Поэтому только качала головой, из последних сил сдерживая слезы.

— Хоть в Саратове — дашь ответ? — не отступал Лисицын.

— Почему в Саратове?

— Это мой родной город. У родных берегов можно и все как есть, на чистоту.

Не договорив, он обернулся и вдруг легко, как ребенка, поднял Раису на руки. Прежде, чем она успела даже попробовать высвободиться, быстро поцеловал, в лоб и в нос. И только тогда аккуратно поставил на ноги.

— Извини. Говорят, когда лихие мысли в голову лезут, полезно тяжести поднимать.

— Разве я такая тяжелая?

— Безответная любовь, она много весит. Тонну. Вот так-то, Морячка. Об одном прошу — не уходи с корабля. Хоть так на тебя любоваться буду. Обещай, что не уйдешь?

— Обещаю, товарищ капитан.

— Да брось ты этого “товарища капитана”, Рая-Морячка! Зови по имени, ей-богу. И без отчества, мне не девяносто. Так не уйдешь?

— Не уйду. Только Морячкой не зови. Нечестно выходит.

— Хорошо, не буду. Часа через два-три в Саратове будем, там и договорим. Гляди, стальмост показался. За ним крекинг-завод — считай уже город.

Раиса оглянулась на берег. Жар-птица, будто остывший металл, из алой стала сизой и опустилась на холм, крылья ее медленно размывало ночным ветром.

— Мы дальше причалим, на судоремонтном, топливо примем, — сказал Лисицын, вглядываясь в далекий берег. — Все, вот теперь мне пора. Тут судовой ход хитрый, без моего глазу никак нельзя.

Он ушел, оставив Раису на корме. Теперь она тоже хорошо различала впереди стальную стрелу моста, рассекавшую быстро темнеющее небо. Ну вот, и поговорим…

Кто бы мог подумать, что это так больно — понимать, что вычерпала себя до дна, досуха, что не можешь ничего подарить отчаянному этому человеку, который безусловно заслуживает, чтобы его любили по-настоящему.

Но что ему скажешь, как растолкуешь, что не может она назвать любовью эту горькую как уксус тоску по обнимающим тебя рукам? С таким человеком ей-богу ни в огонь, ни в воду не страшно! Но не ей, не ей идти за ним в эти огонь и воду. С ним бы рядом такую как Оля. Чтобы на всю жизнь, пусть даже короткую. А Раиса — жива ли она сама еще, или давно умерла и задержалась на этом свете лишь по необходимости, как часовой, которого некому сменить с поста?

Раиса снова спустилась вниз. Ее смена по-хорошему уже кончилась. Но как капитан Лисицын не мог доверить рулевому одному пройти мост, так военфельдшер Поливанова должна была лично проследить, чтобы на утро были чистые инструменты для сложных перевязок. И автоклав она разгрузит сама.

В клетушке под нижней палубой, куда вмещались два автоклава и шкафчик, стояла лютая жара и иллюминатор был раздраен, а иначе не продохнуть. По времени оставалось еще минут пять, прежде, чем можно будет все выключить и начать потихонечку остужать. Раиса подошла к иллюминатору и встала так, чтобы хоть чуть-чуть задувало снаружи. Скоро они прошли мост, вблизи оказавшийся огромным. На правом берегу, там, где должен быть город, не различалось ни огонька — затемнение не иначе. Только какие-то черные громады высились да глядели в синее, чернильное небо заводские трубы.

Внезапно с той стороны, где торчали эти трубы, родился глухой, еще по Севастополю знакомый рев моторов. Раиса успела осознать, что он значит прежде, чем страх сдавил горло. Завыли сирены, знакомо и почти успокаивающе захлопали зенитки — и почти сразу там, у берега, вспыхнул огонь и тяжелый грохот раскатился по реке. Вверху, на палубе, крикнули “Воздух!”, а потом завыло, словно прямо в душу валилась бомба, и страшный удар встряхнул каюту так, как никогда на Раисиной памяти не встряхивало землю — словно палкой по голеням. Под ногами Раисы поехали доски. Автоклав сорвало с креплений и он как живой, подпрыгивая, двинулся прямо на нее. Едва успев отскочить, она рванула на себя дверь — и не смогла ее открыть. Переборки перекосило и дверь заклинило. Зато иллюминатор вдруг легко выскочил, словно стекло из сломанных очков. Пароход сильно качнуло на левый борт. И оказавшись между автоклавом и бортом как в западне Раиса с ужасом осознала, что путь к отступлению у нее остался только один…

Спасло ее то, что на борту не ходили в сапогах. На дежурстве всегда надевали самодельные то ли туфли, то ли шлепанцы, с суконной подошвой. И раненых не разбудишь, и сама идешь легко. Сапоги, пожалуй, запросто бы ее утопили. Вода оказалась совсем близко, подхватила тут же. Раиса забила руками, стараясь отплыть подальше, боясь оглянуться, когда что-то с силой потянуло ее за ноги и за спину вниз. Она барахталась в холодной и темной воде, оглушенная, ослепленная, и когда решила, что уже всё, конец, осознала, что голова ее снова на поверхности.

Раиса вынырнула и не узнала ни берега, ни реки. Вода вокруг нее кипела как в котле, плавали какие-то обломки. Впереди металось пламя и в его отсветах виднелась задранная кверху корма парохода. Но это была не “Абхазия”, а что-то другое, слишком далеко. А “Абхазии” — не было. Только черная громада моста да пузыри на воде.

У правого берега что-то ревело и рушилось. Подсвеченный пламенем, клубами валил в небо густой дым. Холодная осенняя вода быстро сводила руки, мокрая одежда тянула вниз. Берег был как будто не так далеко, все-таки не море, но Раиса ясно поняла, что сама она не выплывет. Тело уже переставало слушаться и она почти не чувствовала ног. Сведет судорогой — и точно конец. С трудом удалось ей ухватиться за плывущую вниз по течению железную бочку с пробоиной в боку. Раиса держалась за края этой пробоины, которая резала ей ладони, но по-другому было не зацепиться. Грести таким образом почти не выходило, оставалось только ждать, пока течение снесет ее в сторону моста и берега. В бочку толчками заливалась вода, Раиса скорее чувствовала это, чем слышала. Рано или поздно этот “поплавок” придется оставить, и дальше или выплыть, или захлебнуться. Вот тут и вынесло из темноты прямо ей навстречу что-то темное, стучащее мотором. Длинная, с низкими бортами лодка подошла совсем близко и с нее Раисе крикнули: “Есть кто живой? Коль жив, так хватайся!” И она, оттолкнув бочку, ухватилась. Сперва за борт, а потом за протянутую руку.

Спасителей ее было двое, старик, что сидел на корме и правил румпелем, и второй, помоложе, в тельняшке с пустым правым рукавом. Это он одной левой рукой сумел втянуть Раису в лодку. А теперь стоял во весь рост, всматриваясь в черную воду. Искали уцелевших.

Скоро на борт подняли еще несколько человек, гражданских. Тонущий пароход, что видела Раиса, вез беженцев. Она сама как могла помогала втаскивать их через борт. Выловили из воды пожилого мужчину, кричавшего, что он ничего не видит. Женщину средних лет, двоих ребят, еще женщину, помоложе. Пламя у берега стало еще гуще и откуда-то с той стороны над ночной рекой все услышали вдруг долгий, страшный крик… Женщина, сидевшая на дне лодки рядом с Раисой, вцепилась ей в плечи. Однорукий выругался отчаянно. “Горят! — он обернулся к правившему лодкой товарищу. — Горят они! Мазут плывет по воде, их в него сносит! Ах ты… в три креста бога душу!!”

— А я что сделаю теперь?! Что?! Сейчас бортом черпнем! К берегу, к берегу давай, пока всех не потопили!

Но плыть к берегу оказалось невыносимо долго. Раисе даже начало казаться, что лодка стоит на месте. А крик все не утихал… Женщина держала ее за руки и мелко тряслась. Она не кричала, сорвала голос, только сипела, будто задыхалась.

“Кому суждено сгореть… А коли и вытащат — только и останется, как тому танкисту, морфия в количестве — “живым столько нельзя”…

Лодка причалила у каких-то мостков. Кого-то вынесли на берег, кто-то вышел сам. Раиса неглядя шагнула через борт и оказалась по пояс в воде, но не подумала о том, что стоило выбираться на мостки, просто вышла на сушу. Дно было песчаное. Где-то в черноте неба снова родился знакомый до тошноты рев.

— Ложись! — заорали рядом.

Раиса упала как учили, ничком, прижав кулаки к вискам, будто была в каске. Взрывы раздавались где-то впереди, выше по берегу. Опять отозвались зенитки. Потом рвануло совсем близко, да так, что посыпалась земля. Раису ударило в бок, показалось, что камнем. Сколько продолжалась бомбежка, она не знала, кажется, что не так долго. В Севастополе могло быть и дольше. Скоро она опять смогла подняться и оглядеться. Женщина, хватавшаяся за нее в лодке, лежала лицом вниз на песке. Раиса тронула ее за плечо — та не двигалась, в вялой руке не ощущалось пульса. Она была мертва. Может быть, задело осколком — в темноте не разглядишь, а может не выдержало сердце.

То, что было дальше, застряло в памяти обрывками, похожими на клочки фотопленки. Кажется, их везли на полуторке, крытой брезентом. Везли долго — насколько можно было в темноте и холоде чувствовать время, но машину почти не трясло, ехали по городу. Проваливаясь в полубред, Раиса всякий раз искала на поясе кобуру, не находила, почти сразу понимала, что это Саратов, тыл, пистолета у нее нет, да и отбиваться здесь не от кого. И через минуту снова искала свой наган. Потом было что-то очень знакомое. Плитка на полу совсем как в приемном покое Белобережской больницы, большие квадраты белые, маленькие черные. И почему-то на чисто вымытых квадратиках — алые кляксы. Неужели, это все-таки ее кровь? А думала, что чужая. И сразу же кто-то выключил свет.

— Вот так и собираю штаты, с миру по нитке, — рассказывал Денисенко по пути. Битый жизнью, близкими бомбежками и военными дорогами ЗИС на каждой кочке содрогался всем стальным нутром. Даже думать не хотелось, каково будет в такой машине раненым. Ладно, сейчас не людей везем, ящики в кузове. — Думал, может санитаров потолковее найду, а то ведь не персонал у меня, слезы одни. А тут — тебя встретил! Ты как с неба свалился, ей-богу.

— Почти угадал. В тыл-то меня по воздуху отправляли.

— После, после расскажешь, дома уж, в расположении. Дорога — сам видишь какая. И местность, степь да степь кругом. Ладно хоть в воздухе фрицы нынче особо не охальничают.

Как в подтверждение его слов впереди, на пригорке посреди степи мелькнул стоящий столбиком суслик и тут же спрятался. Шофер даже чуть сбавил ход:

— Ишь ты! И не боятся уже. Слышал, едят их. Не хуже зайца.

— Я тебе дам, зайца! — Денисенко свел брови. — Не вздумай даже. А не ровен час дохлого где найдешь, обходи как немецкую шпринг-мину. У нас здесь, если кому немцев с румынами мало, естественный резервуар чумы под боком!

Шофер поежился. Кажется, он мысленно уже добыл свежего мяса в приварок к фронтовому пайку.

— Старших врачей полков собрать и специально занятие провести, — тут же нашелся Алексей. Но Денисенко лишь рукой махнул:

— Каких врачей? У нас, чтоб ты понимал, отряды действуют. Формируют на базе дивизий — дивизионы.

Огнев только головой покачал. “Отряды”, значит, от частей осталось чуть больше, чем знамена. И вместо пополнений пытаются как-то систематизировать полученное черт знает что.

— С артиллерией плохо?

— Не то слово. Особенно с сорокапятками. Четыре на дивизию — уже добро. В танковой бригаде три танка, у двух вооружение неисправно. Все три — легкие.

— А с нашей дивизией что?

Денисенко вздохнул:

— Расформировали. После Крыма от нее два сводных полка двухбатальонного состава оставалось, только пополнили едва до половины — танками раскатали. Мы как бы армейское усиление теперь, из нас новую дивизию собирать будут. К концу сентября обещают, на наше место полевой эвакопункт, нас куда положено. В общем, армия у нас — считай, дивизия неполного состава. Как раз справляемся. В полковых отрядах старшими врачами — старшие военфельдшеры. А медсанбат — ничего, приличный. Некомплект меньше четверти, вчера армия от щедрот два десятка санитаров из выздоравливающих подбросила. Вот две полуторки одним ЗИСом заменили, не поймешь, радоваться аль плакать. Эх, черти б их всех драли…

— Кого? — не удержался Алексей.

Денисенко принялся загибать пальцы:

— Ну… из тех, кто Крым проворонил, многих черти уже дерут. А если тебе список треба… комдива нового — что дивизию уже на Кубани прошляпил, начсанарма, который Леночку чуть младшим врачом полка не засунул, начсанфронта, у которого вечно кроме папирос ничего нету да и тех не допросишься! Колымагу эту убитую, воду здешнюю соленую, сусликов этих чумных! — он с ненавистью посмотрел на далекие сопки, подумал и добавил. — Ну и фрицев, конечно. Одно во всем этом хорошее вижу. Если через месяц будем живы, вторую шпалу я тебе сделаю. По уму-то если, с твоим опытом уже начсандивом быть, если не начсанармом.

— Пробовал уже начсанармом. Ты же сам помнишь — худо вышло.

Какое-то время ехали молча, глядя на однообразный степной пейзаж. Насколько хватало глаз, все было окрашено в два цвета — бурая, выгоревшая за лето трава с белесыми проплешинами солончаков да линялое голубое небо, прикрытое облаками как марлей. И так до горизонта не за что зацепиться взгляду.

Откуда-то с краю, на грани видимости обозначились вдруг контуры нескольких всадников и тотчас же исчезли, будто растворились в вечерней дымке. Шофер, не спуская глаз с дороги, отработанным движением достал из-под сиденья автомат.

— Боятся, гады. Одного раза, видать, хватило, — произнес Денисенко негромко и лицо его сделалось жестким, резко обозначились жилы на широком лбу. — Месяц уже банда гуляет по нашим тылам, — объяснил он, обернувшись к Алексею. — А ловить ее толком некому. Две недели назад попробовали нас подкараулить — получили по зубам, одного мы подстрелили похоже, на месте крови было прилично. Теперь опасаются подойти.

— То-то я смотрю, у тебя в кузове трое.

— Ну да, двое с карабинами, один с автоматом. И шоферы вооружены все. На такое они не лезут. Хорошо, что на засады им терпения не хватает.

И оба товарища тревожно переглянулись, что такое банды во время войны, им хорошо было знакомо еще по Гражданской. Свидетелей не оставляют, и оставшиеся им до неизбежного расстрела считанные недели всегда стараются наполнить доступными развлечениями.

— А что командование?

— Приказано посты выставить, — Денисенко пожал плечами. — Но толку? Они с постом парой выстрелов обменялись да разъехались. Преследовать все равно не выходит. Да и поймай их здесь! Они в степи — у себя дома. И неясно, одна это банда в двадцать рыл, или две-три-четыре группы по двадцать. Патруль в пять человек за ними не погонится. В армейской роте особого отдела у нас одиннадцать человек. Кавполк нужен, или хотя б эскадрон…

— Помню по Туркестану. И самолет, для разведки.

— А у нас пока что оборона очаговая. Как пневмония. Румыны сидят тихо, лишний раз на рожон не лезут, на том и держимся. Сейчас все там решается, в Сталинграде.

И впрямь, если прислушаться, то с севера доносился неумолчный рокот, будто огромное чудовище ворочалось и жевало.

— Значит, будем готовиться ко всему.

— Это точно. Так что с завтрашнего дня — опять стрельбы. И, раз уж ты тут, снова “вечернюю школу” откроем.

Ни один, даже самый придирчивый и заранее недовольный проверяющий, попади он в расположение медсанбата, не нашел бы повода для замечаний. Палатки, машины, кухня размещены и замаскированы добротно. Во всей обстановке чувствовалось не просто строгое соблюдение устава, а опытная хозяйская рука. В этом весь Денисенко. Где бы ни приходилось работать, он все устраивал с той тщательностью, как будто собирался здесь самое меньшее зимовать. Эта рачительность была его второй натурой, помнится, еще со студенчества.

У распределительного поста не один человек, а трое. Окопчик вырыт. На бруствере плащ-палатка, на ней ракетница.

Встретил их машину совсем молодой военврач второго ранга, невысокий, чернявый и плотный, судя по выправке, кадровый. Вытянувшись в струнку, отрапортовал, что за время отсутствия Денисенко в расположении происшествий не было, новых раненых не поступало.

— Вольно. Представляю нашего нового командира медицинской роты, — как всегда Денисенко сразу подходил к делу. — Военврач третьего ранга Огнев Алексей Петрович, мой старый друг и хирург от господа бога. Шпал пока не хватает, но лучше опыт без шпал, чем наоборот. Впрочем, тебе-то, Константин, можно не объяснять. Или не узнаете друг друга? — Денисенко усмехнулся, — Вот, Алексей Петрович, крестник твой — Романов. Твоими стараниями на своих двоих.

— Вас в тыловом госпитале потом очень хвалили, — молодой врач несколько смутился данной ему рекомендации, потому так и рассказывал, как докладывал, по стойке “смирно”. — Хорошо, говорят, что вы, товарищ Романов, к опытному хирургу на стол попали. Мне уж в госпитале не повезло, инфекцию занесли. Так что к Новому Году я вместо команды выздоравливающих в палате для тяжелых оказался. Потом из Крыма эвакуировали, тугоподвижность суставов, по ней уже в мае пытались комиссовать. Ну, я и сбежал, ногу разрабатывать.

Лишь к середине рассказа Алексей вспомнил его. Все правильно, Перекоп, его первая на этой войне операция. Фамилия из головы сразу выскочила, а лица кажется и вовсе не помнил. “Будешь собирать бедро, высокий осколочный. Кровь сразу готовь. Сортировку принимаю у тебя”. Вот ранение помнил очень хорошо. По счастью, не было там полного перелома. Доставили вовремя и шину наложили хорошо. Эх, где он сейчас, тот фельдшер…

Уже за ужином, в разговоре, выяснилось, что Романов из Ленинграда, закончил военно-медицинскую академию. Но практики перед войной почти никакой получить не успел, да и теперь самой примечательной частью всей его практики можно считать как раз изучение огнестрельного перелома на собственном опыте. И побег на фронт, разумеется.

Романов, улыбаясь, продолжал:

— Первый километр отшагал, как ни в чем не бывало. А дальше — поехало. Колено не гнется, голеностоп не держит.

— Ага, — согласился Огнев, — пока в койке лежишь — прям богатырь. А как нагрузку взял — так и посыпался. Тоже проходил.

— Вот сижу я, весь в пыли, упал, второе колено отбил, галифе порвал, как нога подкосилась. Около меня машина тормозит — подвезти, мол? Шофер веселый, кроме шпал, ничего на мне не разглядел: вам бы, говорит, товарищ капитан, к нам на медсанбат заехать. Если я вас, товарищ капитан, в таком виде оставлю, меня же товарищ Денисенко потом живьем съест, под трибунал отдавать нечего будет. Я сперва ушам своим не поверил, а он подтверждает, военврач первого ранга Денисенко Степан Григорьевич. Я говорю — тогда мне точно к вам надо попасть, хоть живому, хоть мертвому. А шофер, серьезно так: “Мертвому никак не можно, за такое выговор влепят. У Степана Григорьевича с этим строго!”

Денисенко расхохотался, за ним подхватили Огнев и Романов.

— Дисциплина — штука великая! — произнес Степан Григорьевич, отсмеявшись, — Кого доставят мертвым — тому выговор! Вот так, товарищи. Трое кадровых на медсанбат — это, по нынешним временам, богато живем. Значит, справимся.

Поздно вечером, в палатке комсостава, натянутой по штормовому так, что ветер гудел в растяжках, бился в дно котелка синий огонек, и разговор продолжился уже с глазу на глаз. Алексей слушал рассказ друга о судьбе дивизии после той черной осени и удивлялся, в который раз уже, насколько быстро меняет людей война. Год прошел, а постарел Денисенко будто лет на десять, а то и больше. Его словно высушило вместе с этой степью: глубокие морщины поперек лба, седина густо выбелила волосы. А усы-то свои знаменитые куда подевал, Степан Григорьевич?

От котелка поднимался запах чая военного времени — скупо отмеренной чайной пыли да сушеной травы, какой бог послал. Рядом чадила коптилка.

— Нипочем не могу простить себе нашего разговора, — Денисенко говорил ровно и тяжело, синий огонек под котелком вздрагивал, отражаясь в его глубоко запавших глазах. — И забыть не мог. Ты же с самого начала прав был. И приказ на отход был уже. Сутки как был, да не довезли до нас… Я ведь тебя уже похоронить успел!

— Да и я тебя, Степан Григорьевич, уж не ждал увидеть. Ты ведь в Крыму с курносой два раза разминулся?

— Один раз чудом, другой раз уже понимал, что к чему. Когда мы с Перекопа уходили, помнишь, я штадив искал? Мне потом рассказали, его два дня как не было. Ты все правильно говорил, что уходить пора. А я все правильно говорил, что уходить нельзя. Такая вот, мать ее, диалектика. Прав был, но разговора того простить себе не могу. В общем, как вышли мы к своим, на нас смотрели, как на оживших покойников. Я, признаться, за потерю четырех машин при отходе без приказа мало что трибунала не ждал. Но нет, даже благодарность объявили. Ты в Инкермане про Южнова и Астахова не слышал потом?

— Южнов погиб. И все, кто с ним тоже.

— Как?! — Денисенко аж привстал.

— Немецкая разведка догнала. Астахов один вышел.

— Опять Васильев сломался? А они, небось, починиться пробовали… — Денисенко выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Как чуял, не доведет эта колымага до добра. Надо, надо было хоть запчасти выбить для нее! А я, черти бы меня драли, все ждал, пока потише будет… Дождался. Не было запчастей — сжечь ее к чертовой матери перед отходом.

— То, что немцы потом машины зажгли, нас и спасло. Я дым увидел, свернули почти вовремя. От дозора отмахались, машины, как бензин кончился, бросили. Выскочили к своим. Гервера встретили.

— Живой?

— Был живой. Потом ранило, за несколько дней до штурма выписался в часть. Как чувствовал… А меня Астахов эвакуировал. Я б себя такого не стал — но он меня не то в предпоследний, не то в последний самолет впихнул.

— А тебя куда?

— Сам бы не поверил, Степан Григорьевич — в сердце. На грамм бы осколок потяжелее — и насмерть. А так… эвакуировали в бессознательном состоянии, в Геленджике осколок извлекли.

Денисенко хотел было переспросить, но ошеломленно замолчал, глядя на старого товарища почти со страхом. Кустистые, тронутые сединой брови взлетели вверх.

— Верил я, что ты везучий. До последнего верил. И похоронку-то рука не поднималась отправить тогда. Десять дней ждал, что ты выскочишь, — произнес он наконец.

— Что ждал — спасибо. Благодаря этому, Саша сначала от меня письмо получил, "похоронкам не верь". И уж потом от тебя. А теперь — сам видишь, заштопали, признали годным. Чавадзе статью по мне писать собирался, “счастливый случай ранения сердечной мышцы”.

— Чавадзе? Вот тут ты трижды везучий! Я же его работы до войны еще читал, это же, брат, столп торакальной хирургии всей Грузии. Ей-богу, после войны не успокоюсь, пока лично ему спасибо не скажу за тебя, — заговорил Денисенко с жаром, но тут же, понизив голос, спросил, — Остальные наши, хоть кто-то?

— Поливанову эвакуировали за два дня до меня, при бомбежке руку сломало. Прогноз хороший. Остальные — все… там, — и Огнев бережно вынул из планшета ту самую брошюру, развернул — Все, что осталось. Жить и помнить.

На этот раз оба молчали долго и слышно было, как за брезентовой стенкой палатки заливаются в степи сверчки да где-то вдали рычат машины.

— Погоди хоронить их, Алексей Петрович, — Денисенко тяжело вздохнул. — Как знать — может вот так же встретим и глазам не поверим. Вот ради такого… можно и даже нужно, — он потянулся к фляге. — Разбавлять? Так? Ладно. За встречу! Всех, кто жив будет. Непременно за встречу.

Алексей взял свою кружку и неспеша поднялся:

— Все верно, Степан Григорьевич, за встречу. Не у одного стола, так в одном окопе.

— Типун тебе на язык! — тут же отозвался Денисенко и на старую присказку оба вдруг расхохотались так, что огонек коптилки замигал и чуть не погас. Но Денисенко резко оборвал смех и продолжил:

— Потом отошли на Керчь, эвакуировались, и под Новый год — да ты сам знаешь. Хорошо начали, эх… Ну вот, весна уже, мы к наступлению готовимся. Мы свернутые стоим, начсанарм приказал, ввиду отсутствия вражеской активности, два медсанбата держать свернутыми по очереди. Мол, в наступление пойдем, чтобы за войсками идти. Эх, наступление… В общем, как началось, двинулись мы к указанному месту развертывания, а там как раз немецкие танки кого-то добивают. Мы развернулись и рванули, как гоночные. На фронте части как селедки в бочке, а в тылу никого. За Ак-Монай зацепиться пробовали, наша сто пятьдесят шестая даже удержалась. Почти. Потом соседи посыпались, и все. Комдив приказ успел передать — на листке из блокнота: “Отходить на Керчь немедленно” да подпись. И пошли мы на Керчь. Две машины еще до Ак-Моная с воздуха пожгли, одну там пришлось бросить — сцепление погорело. Еще одна ночью куда-то из колонны делась, продуктовая, с поварихой вместе. Кошкин, сердяга, чуть с ума не сошел, как узнал. В общем, отправил я его потом на повышение квалификации, по профилю. Чтобы голова и руки были бесперечь делом заняты. Жаль парня!

“Вот оно как! Потеряли, значит, Анну Тимофеевну. Тогда понятно, почему до Кошкина ни одно письмо не дошло. В части не числился, — понял Алексей. — Действительно, только посочувствуешь.”

— Но людей я почти всех вывез, и матчасть в основном. И раненых, — Денисенко опустил на стол кружку, будто ставя ей штамп на своем рапорте о том, что и как было сделано. — После эвакуации армпрокурор приказ этот мало что на язык не пробовал, мол, не по форме отдан. Дня четыре нервы мотал. Потом отстал. Дальше — сам все понимаешь. Собрали дивизию, сколько собралось, засунули вроде в спокойное место, начали пополнять… А там влепили нам фрицы по зубам и дальше на Ростов поперли. Но я так понимаю, на Кавказе им на этот раз не выгорело, глядишь, и Сталинград удержим. Да, если что, в том ящике, на котором ты сидишь — пулемет. Трофейный. К нему патронов под тысячу. Наставления опять нет.

— Ты говорил, в дивизиях не хватает…

— Им один пулемет — как мертвому припарки. А этот — мне подарили. Лично мне. Так что, ни пулемета, ни сфигмоманометра я никому не отдам.

— А у тебя и “ривароччи” есть?

— А то. На груди вынес. Последний “ривароччи” Крымского фронта.

— В музей бы его!

— Вот кончится война — сдадим. Даже если разбитый будет, но совсем не утратим — сдам в музей. Справку в штабе фронта вытребую, что именно этот вывезен из Крыма при отступлении, и лично в музей Победы сдам! С фотокарточкой нашей, для наглядности. Только ты уж приведи себя тогда в нужный вид. Извини, Алеша, без усов и бороды тебе уже не солидно. В госпитале так санобработали?

— Ну да, у них там не забалуешь. А ты усы где оставил?

— Да пополнение к нам со вшами пришло. Своими руками сбривал. Теперь надо отращивать, а то как же это, в Берлин да без усов?

— Далеко Берлин. Успеешь.

— Успею. Но ты тоже догоняй, а то что это такое — обкорнали как новобранца! Помнишь, в Финскую, как посыльный по расположению метался: где у вас врач, да не вы, мне того надо, что на товарища Дзержинского похож! Сейчас давай на отдых, с утра с личным составом познакомишься, а вечером стрельбы устроим. Будем через день, стрельбы да “вечернюю школу”. И комиссара бы нужно найти толкового. Ты же про приказ Макарова рассказывал, про попадания, даже предположительные?

— Я.

— Ну вот. Очень нам эти попадания нужны. Хотя бы предположительные…

День начался тихо. Фронт стоял в обороне и Денисенко, как и обещал, устроил стрельбы, благо места для этого в степи — хоть отбавляй. В отличие от Перекопа, здесь стрелковой подготовкой занимался охотно и старший, и младший состав. Весть о банде в собственном тылу была веским основанием учиться стрелять.

Практической частью обучения занимался старшина из эвакуационно-транспортного взвода, молодой и очень подвижный, несмотря на почти негнущееся колено. В медсанбат его назначили недавно, признав не полную годность к строевой. Старшина досадовал из-за своей хромоты, определенно пожизненной, и был только рад хоть так приблизиться к настоящей боевой работе. Правда, с женской частью личного состава он как-то уж черезчур усердствовал, и не прошло и часу, как сестры и санитарки такому положению дел возмутились.

— Товарищ военврач первого ранга, — самая старшая из девичьей нестройной команды, сержант, рапортовала Денисенко четко как на смотру, — мы со старшиной Пепеляевым больше заниматься не можем!

— Это почему, позвольте узнать? Чем вам старшина не угодил?

— Тем что он… — она моментально покраснела так, что веснушки пропали и не сразу нашла подходящий ответ, — Ведет себя не по уставу! Говорит, что винтовку не так держим, а сам…

Старшина на такой демарш даже обиделся. Он, дескать, не думал даже никого хватать, а как объяснить, когда стрелок приклад не в то место упирает. “Всю красоту отобьет себе, дуреха! — оправдывался он, отчаянно жестикулируя для большей наглядности, — Я ей показываю, как надо, а она в крик: “Ой, уберите руки, товарищ старшина! А я что? Как еще растолкуешь-то?”

Но Денисенко уже все понял:

— Так! Старшина Пепеляев обучение женской части личного состава не ведет. С медсестрами занятия по стрельбам поручаются старшему сержанту Мурадовой.

Старший сержант, худощавая, невысокого роста, со жгуче-черными глубоко посаженными глазами, коротко ответила: “Есть!”, а старшина просто застыл с разинутым ртом, осекшись после: “Баба…”. Приказ командования наносил немыслимый урон его самолюбию, но вслух же о том не скажешь!

— Для сдавших зачет отдельные стрельбы на триста метров по мишени номер девять, — командир оставался невозмутим. — У вас, товарищ старшина, сорок один, это очень хороший результат, свой значок ворошиловского стрелка вы подтвердили. Но у Мурадовой — сорок семь.

Старшина выглядел настолько удивленным, что попросил у Денисенко мишени. Долго изучал свою и мурадовскую, даже на просвет зачем-то поглядел.

— Кто же вас так стрелять-то выучил, товарищ старший сержант? — спросил он хмуро, полностью признав свое поражение.

— Отец учил. А потом муж. В горах.

Маленькая женщина в защитной косынке с приколотой к ней звездочкой с пилотки будто и не заметила его замешательства. Начальству откозыряла как положено, разрешите, мол, идти, и увела девушек учиться дальше.

Со старшим сержантом занятия пошли бодрее. Девчата перестали ойкать всякий раз, стреляли старательно и если не метко пока, то по крайней мере кучно. Смеялись над какой-то подружкой, дескать долго целишься, у тебя паук паутину совьет на винтовке.

— Если совьет, значит в хорошем месте стоим, — отвечала Мурадова серьезно, но смотрела с улыбкой, как старшие на малышню. — Давным давно шел великий герой по горам, решил отдохнуть. Проснулся, а на мече его ласточка гнездо свила, а паук паутинку сплел. Тогда решил, что место это благое, можно селиться. И целый замок построил, до сих пор стоит. Только нам нынче нельзя надолго винтовку опускать. Держи ровнее, вот так.

Самым отличившимся стрелкам объявили благодарность перед строем. Выпустили даже боевой листок: "Отличники стрелковой подготовки", и висел он у командного пункта рядом со свежей наглядной агитацией. К слову сказать, она привлекала внимание куда больше: с листа фанеры скалил зубы недружелюбного вида грызун в туповерхой фрицевской пилотке, нарисованный защитной зеленой краской, видимо, это страховидло должно было изображать суслика. За спиной зловредного суслика пряталась не менее жуткого вида блоха с косой гитлеровской челкой, торчащей из-под каски. Надпись красной краской гласила: "Товарищ! Суслик такой же враг как и фашист. Грызуны и блохи переносят смертельно опасные болезни, чуму и туляремию".

Но со снабжением дела шли куда хуже, чем с наглядной агитацией. Закрепившейся в продуваемой насквозь калмыцкой степи армии не хватало почти всего: снарядов, горючего, дров, обмундирования, питьевой воды — местные озера сплошь соленые. И разумеется, рабочих рук, особенно опытных, но их на войне никогда не бывает вдосталь.

Когда Пирогов писал "действовать административно, а потом хирургически", он явно очень сожалел об отсутствии пистолета на случай споров со службой снабжения — во всяком случае, известие о будто бы застреленном сестрами аптекаре его определенно порадовало. Денисенко вернулся из штаба фронта злой как сто чертей, но на следующие пару недель хотя бы с перевязочным материалом все разрешилось.

Под вечер в расположение в облаке пыли примчалась "эмка", из нее выскочил крайне озадаченный майор и поинтересовался, почему на ЗКП армии докладывает врач. Часовые действовали строго по уставу, что кажется удивило его настолько, что он забыл рассердиться. Майор оказался из штаба фронта, возглавлял специально направленную в 51-ю армию комиссию с задачей — найти запасной командный пункт армии.

— Первый раз нас по уставу встречают, я еще подумал — какой на ЗКП порядок! Дожили! Единственное подразделение, где посты выставлены по-человечески — медсанбат, — подвел черту майор и, видимо, от избытка очень сложных эмоций попросил спирту.

— Нам для раненых едва хватает, товарищ майор, — сдержанно, но твердо ответил Денисенко. И майор настаивать не стал.

А через день даже явились две машины с дополнительным запасом медикаментов. И спирта.

Но так или иначе, а пополнения подходили, по людям дивизии и бригады дошли почти до полного штата. С техникой было сложнее, но приказ есть приказ, армия перешла в наступление.

Сентябрьская ночь вздрогнула, затопала тысячами ног, заворчала моторами машин и немногочисленных танков. Едва стемнело, заговорили орудия, потом отработали “Катюши”. В черном небе, негромко урча, прошли над госпитальными палатками "кукурузники", строем. Атаковали ночью — чтобы к утру, как поднимется немецкая авиация, уже закрепиться.

Первые машины с ранеными пришли еще до рассвета. Вот где сказалась нехватка людей. Смены сразу растянулись до суточных, а сутки длились дольше, чем им положено природой.

Старший сержант Марьям Мурадова была операционной сестрой еще лучшей, чем стрелком. Понимала с полужеста и почти не выказывала усталости. Первые двое суток Алексей работал с ней и с Романовым, затем только вдвоем, пока на очередной приказ: "Следующего!" не услышал в ответ:

— Машин пока нет.

Октябрь, люто ветренный в этих краях, пришел с осознанием, что армия вновь переходит к обороне. Еще вчера говорили, что немцев из Садового выбили, но с приказом развивать успех и от Садового на машинах выдвинуться на Абганерово с целью не допустить отхода противника на запад командование явно поспешило. И продвинуться не удалось, и Садовое снова потеряли. Немцы еще и танки сумели туда подтянуть.

Но и враг наступать дальше не мог, видать, и ему было нечем. Обе стороны заняли оборону и начали вкапываться в землю, пока позволяет погода. Калмыцкая осень была ветренной, с холодными ночами и инеем на пожухлой траве, но пока сухой и ясной. В высоком осеннем небе плыли самолеты, то свои, то чужие. Но и в воздухе немцы тоже пока осторожничали. Раз в день, как по часам, пара "Хейнкелей" сбрасывала где-нибудь 3–4 бомбы и спешила убраться восвояси. К этим налетам привыкли, успевали укрыться, так что никому повредить таким манером немцы не могли, да и не слишком пытались, скорее просто напоминали о своем присутствии.

В затишье, кажется впервые с начала боев, медсанбату прислали пополнение, всего десять человек рядового состава, но лучше, чем совсем никого. И тут же пришла и почта.

Марьям, просветлев лицом, получила сразу два “треугольника”: “От мужа и от сына”.

“Выглядит совсем молодой, будто бы Раисе ровесница. Впрочем, по документам ей же тридцать пять. А сын уже в армии, — размышлял Алексей, глядя, как бережно его новая помощница разворачивает письма, готовая читать чуть не оба сразу. — Стало быть, замуж выдали по местным обычаям, лет в пятнадцать. Но образование ведь сумела получить, даже с ребенком на руках”.

А потом ему самому вручили не “треугольник” даже, конверт, украшенный несколькими штампами. Письмо от сына успело долететь сначала до Геленджика, чтобы оттуда найти адресата по новому номеру полевой почты. Адрес выписан четко как на чертежах. Как же много значит на войне знакомый почерк!

Фронт стабилизировался, немцы, конечно, отбили Садовое, но дальше не пошли. Зато седьмого октября командарма понизили, потом прислали нового и стало ясно, что новая рука будет покрепче. Не прошло и недели, как образовался откуда-то тощий слабокомплектный, но работающий армейский эвакопункт, а медсанбат передвинули на два десятка километров ближе к фронту, туда, где обрастал какими-никакими мускулами скелет избитой дивизии. По такому поводу в медсанбат заглянул даже начальник Особого отдела армии.

Немолодой, невысокий, некрупный — но с пружинистой походкой тренированного человека и цепким взглядом. По бурке и посадке в седле его можно было бы принять за кавказца, но имя и внешность выдавали уроженца средней полосы, хоть и обветренного да загорелого.

— Что ж вы не на машине?

— Машина — ловушка. Это я еще с двадцатых помню. Едешь на машине — бери две машины охраны. А трех свободных машин у армии сейчас нет. Я проверенных людей с собой взял, впятером мы от банды отобьемся. Не впервой. Я, считайте, лет двадцать на Кавказе. Все бывало.

Убедившись, что лошади расседланы и будут накормлены и напоены, а люди получили каши и чаю, начальник Особого отдела и сам от чая не отказался. Из вещмешка достал банку колбасного фарша и буханку хлеба, и прямо за чаем перешел к делу.

— Обстановка сложная. Много пополнений с Кавказа, отношение к советской власти у многих все еще недоверчивое. Рассказывают легенды, как до русских хорошо было: хочешь — в набег идешь, хочешь — дочь туркам продаешь, и сразу богатый! Черкесы, действительно, дочерей выращивали, чтобы в гаремы продать. Сто лет прошло, а помнят. Вот на этом материале и растут сложности. Опять же это для русского “кавказец” и есть “кавказец”, а там национальностей много, народов вообще не перечесть, у каждого свой обычай и, увы, свои счеты друг с другом. По-русски понимают не очень хорошо, а больше того вид делают. Много призывников старших возрастов, с ними молодым взводным тяжело. Вам-то, — он улыбнулся Огневу — проще будет. Они седину уважают. А вот младшие лейтенанты… Как сорвется такой на крик на старшего по возрасту — на его кубарь потом смотрят, как на пустое место и делают вид, что ни слова не понимают. Комсостав от этого начинает их за второй сорт держать. А немцы в получившуюся слабину листовками бьют. На русском — “у Сталина последний резерв — малограмотные нацмены”. На национальных — “русские вас презирают, за вашими спинами отсиживаются”. Через это — самострелы. Я вам брошюру привез, — он вытащил из полевой сумки тощую книжицу с пометкой “ДСП” на обложке.

- “Краткое пособие по распознаванию саморанений”. Тема знакомая, — отозвался Огнев, — У меня книга Оппеля на ту же тему, двадцатого года, есть… то есть, была. Позвольте посмотреть сразу?

— Смотрите, конечно. Нам же по этим вопросам вместе работать.

— Вот прямо на первой странице: “Здесь необходимо, с одной стороны, не пропустить ни одного случая симуляции или членовредительства, с другой же — исключить всякую возможность обвинить ни в чем не повинных, честных людей”. И еще в Гражданскую Оппель писал, что врач — не следователь, может дать заключение о характере раны, но не о причинах ранения. Опять-таки, вы не хуже меня знаете, что ТТ не на предохранительном взводе может выстрелить при ударе, а на предохранительном его мало кто носит. Или ППШ, тоже на предохранитель не ставят, а, потянув случайно затвор, очень легко произвести выстрел. Ранение в упор в траншейном бою, даже простреленная в упор ладонь — скорее правило, чем исключение, так что никакие признаки близкого выстрела нам и тут не говорят ничего о причине ранения, а только о некоторых обстоятельствах. Или, например, группа раненых в левую руку с гораздо большей вероятностью означает собравшихся вместе ходячих, чем группу самострельщиков. Вот моральное состояние раненого — более надежный признак. Самострельщик почти всегда к моменту попадания на медпункт уже осознал, что сделал ошибку, ему и больно, и страшно. Так что, самострельщик подавлен сильнее, чем это должно быть при таком ранении. Но и тут все, что может сделать добросовестный врач, — Огнев выделил слово “добросовестный”, - это сказать “вероятно” или “маловероятно”.

— Экие вы, товарищи, дотошные. Впрочем, оно и к лучшему. Начальник Особого отдела в дивизию к вам уже назначен, и не могу сказать, что вам с ним повезло. Лейтенант НКВД Нараевский до войны участковым в Сибири был. Я с ним пообщался немного — характер у него тяжелый, судит торопливо, во всех видит шпану, к какой у себя в поселке привык. Лейтенанту Нараевскому нужен будет противовес. Он, конечно, командир энергичный, но не всегда эта энергия в должной мере сдерживается разумом. Дивизионного прокурора, я надеюсь, удастся найти спокойного и выдержанного. Конечно, хорошо бы без происшествий, но даже дивизия — это тысячи человек, и неизбежно придется нам разбирать всякое. Ну, что ж, хотя бы за врачебную экспертизу буду спокоен.

Дивизию пополняли по остаточному принципу: “берите кого есть и скажите спасибо”. Кто-то из комсостава — повышенный в звании на ступеньку, а то и две, кто-то — выдернутый из запаса, в Гражданскую, мол, батальоном командовали, так и теперь справитесь. Призывники — в основном, старших возрастов, постарше и взводных, и даже ротных. Денисенко очень беспокоился, как бы вшей опять не нанесли, но обошлось. Кажется, в тылу заработал санитарный контроль.

Пополнение медсанбату пришло, но совсем невеликое, добавили десять санитаров, тоже в возрасте, один — высокий, плечистый, совершенно седой осетин, так был вообще на пять лет старше Огнева. Но замечание начальника Особого отдела армии, что на Кавказе уважают седину, тоже оказалось верным. Найти общий язык с личным составом Алексею помог опыт службы в Туркестане задолго до войны. Даже если человек слабо знает русский, он слышит, с какой интонацией произносят его имя. Субординация субординацией, а обращение по отчеству порой уместнее, чем по званию. И любому человеку приятно, когда ему говорят "спасибо" на его родном языке. Словом, опять можно считать, повезло с пополнением. Там, где знания языка не хватало, выручала Марьям, которая была не только отличной операционной сестрой, но и неплохим переводчиком.

Из очередной поездки в штаб Денисенко вернулся злой:

— Не ймала баба хлопоту, — рассказывал он Огневу, — Я теперь врид [временно исполняющий должность] начсандива, ты, соответственно, врид командира медсанбата. Я спросил про твое повышение, мне ответили — шпалы, мол, на дороге не валяются, будет у дивизии успех — будет повышение. Я под это дело у комдива “эмку” почти вытребовал.

— Почти?

— Обещали при первой возможности. Опять ответственность вчера, а средства завтра, если повезет. Ну, не в первый раз. Вытянем. Но людей на эвакопункт требуют, вот что скверно. По уму — нужно им дать. А сами? Да тут еще дороги эти, черт бы их не видал!

И до ночи потом сидел над картами, сверяя две: трехверстку и выданную в дивизии. Дороги на каждой были обозначены по-своему, а на деле обе карты врали безбожно. Дивизионный обменный пункт, нарисованный на карте, Денисенко лично перечеркнул и подписал “По факту отсутствует”. Лишних три десятка километров на каждом обороте транспорта, которого и так кот наплакал.

Через день он снова ездил в дивизию, добился пополнения аптеки, но взамен отобранных на эвакопункт армии привез только размытое обещание “при первой возможности кого-нибудь найти”. Единственное, что получил определенного — это категорический приказ обратному порожняку возить раненых, и не до значка на карте рядом с дивскладом, а до ППГ. Растяжка грунтового участка дороги — за сотню километров, да с переправой через Волгу, никакими уставами не предусматривалась, фронт обещал выделить дополнительные автобаты, но и они тоже только формировались, и состояли пока в основном из командира и комиссара.

Отчаянная нехватка людей заставляла трещать даже крепкую командирскую голову. Поздно вечером, в который уже раз выверяя при свете с боем выдранной с армсклада “летучей мыши” карту, Денисенко ворчал:

— Вот и пойми, как будем таким составом? Тяжко. Пока в обороне сидишь, еще ничего. А чуть фронт стронулся — ты сам видел, опять на одной сознательности держались. Нас как весной на новые штаты переводили — я чуть волком не завыл. Ладно, всякое вспомогательное убрали — терапию, комендантский взвод. Ладно, химзащиту срезали до “абы была”. Но упополамили носильщиков! Вдвое, Алексей Петрович! Я когда на Перекопе на некомплект жаловался, и подумать не мог, что по нынешним временам это сверхкомплект! А мне и по этому штату недодают.

— Погоди, к будущей весне еще срежут.

— Типун тебе на язык! Кого?

— Носильщиков, вдвое. И одного-двух врачей изымут.

— Еще вдвое? — Денисенко посмотрел на старого друга недоверчивым и одновременно обреченным взглядом, — Так это с кем мы тогда останемся? Ты да я да мы с тобой, да нашей Лиле Юрьевне трижды с ума сойти? Добре хоть какого-никакого хирурга успел сделать из нее… Значит, с ходу надо так работу налаживать, чтоб некомплект не сказывался. И готовиться… даже не знаю, как назвать.

— Бежать марафон в темпе спринта.

— Все-то ты, Демосфен, красиво закрутить умеешь, — невесело усмехнулся Денисенко, припомнив еще гимназическое прозвище, — Ну, значит, побежим. И добежим. Чтоб до Берлина.

Лилия Юрьевна, с такой горькой иронией помянутая в беседе, по документам была вторым врачом-ординатором операционно-перевязочного взвода, но хирургом стала буквально несколько месяцев как, стараниями Денисенко. В первый день в новой части, когда представлялся личному составу, Алексей уже видел эту невысокую сухонькую женщину в очках. Ее присутствие более-менее уравновешивало порезанные начальственной рукой штаты: терапевтов больше не полагалось, а на гражданке она была участковым врачом. И сейчас, в пору окопных бронхитов и прочих недугов, принесенных холодом, оказалась незаменима в своей основной специальности, а не только как второй ассистент при несложных операциях.

За робость и совершенно невоенный вид над ней посмеивались по-доброму. Младший персонал, да и старший порой, звал ее за глаза не иначе как Лиля Юрьевна С Ума Сойти, потому что это фразой она привыкла выражать все доступные человеку эмоции, от восторга до ужаса.

До войны она жила в Краснодаре. По счастью, все ее родные успели эвакуироваться. Теперь дочь писала письма аж из Новосибирска.

— Она такая же маленькая как я, и на заводе ей приходится подставлять ящик, чтобы дотянуться до станка, — рассказывала Лилия Юрьевна при первом знакомстве, с некой робостью глядя на Огнева снизу вверх, будто прикидывая, не понадобится ли ей самой какое-нибудь возвышение, случись ему ассистировать.

Как само собой разумеющееся Лилия Юрьевна взяла на себя заботу обо всем персонале разом. Каждый, кто оказывался рядом, особенно молодежь, автоматически попадал под ее опеку. Она старалась проследить, чтобы товарищи-коллеги пусть не вовремя, в военное время расписание — понятие относительное, но все же не забывали отдыхать и есть. Чтобы всегда протоплены были палаточные печки и ни одна не оставалась без присмотра. Когда на кухню привезли продукты и из-под мешков выскочила мышь, Лилия Юрьевна без единого звука в миг вскочила на борт ЗИСа. “Если бы вы знали, сколько бед может принести одна маленькая мышка, вы бы еще больше моего испугались! — выговаривала она повару, не спеша спуститься. — Я вам специально зачитаю, какие болезни переносят мыши!” И добилась строжайшей чистоты и порядка на кухне.

Одно счастье — враг не давил. С таким пополнением и без фрицев (в широком смысле, против дивизии были в основном румыны) не соскучишься. Учились метать гранаты — один контуженный, один с мелкими осколками в руке. Повезло. Учились чистить оружие — перелом носа. Один боец не разрядил винтовку перед контрольным спуском, другой, у которого над головой просвистела пуля, врезал от души. Батальонный комиссар, ветеран Гражданской, спрыгивая в окоп, ногу вывихнул. Два шибко умных самострельщика прострелили друг другу ногу через украденную буханку, да в видах экономии в тряпицу вещдок завернули и в сидор уложили, гении конспирации! Даже простреленное вырезать поленились.

Как оказалось, это были цветочки. Потому что недели не прошло, как случилось настоящее ЧП. В дивизию прибыла комиссия, да не от армии, от фронта, проверять оборону. И пошедшие с комиссией подорвались на минах. На собственных. Три человека. Комиссар полка, политрук и один красноармеец — а не дал бы майор из комиссии команду, так бы по одному и выбегали на минное поле к комиссару. Привезли их за полночь, к утру политрук и красноармеец готовились к отправке в тыл, на демобилизацию по инвалидности, а комиссар, которому еще и жгут наложили впопыхах слишком слабо, на переливание крови реагировал крайне вяло.

И, как будто мало было интересного, прикатил Нараевский. Вести расследование, как он его понимал. Явился он исключительно не вовремя: штадив расщедрился наконец прислать саперов и в расположении медсанбата весь день шла работа, обыденная, но важная — окапывались, ставили палатки в котлованы. Успеть с этим делом следовало во-первых, пока не началось наступление, во-вторых, пока погода держится. Осень в здешних степях по внезапности даст сто очков вперед любому блицкригу. Вечером солнышко и плюс пять, а с утра те же пять, только в минус, тучи на конек палатки опираются и ветер воет зимним волком.

Уполномоченному пришлось порядком попетлять между котлованами, прежде, чем он добрался до уже установленных по всем правилам и обжитых палаток. Там весь его расследовательский пыл и охолодили первый раз. Потому что Лилия Юрьевна его близко к раненым не подпустила.

Военврач третьего ранга Токарева уставы знала слабо, громкого и сурового начальства побаивалась. Но если дело касалось медицины, проявляла исключительную твердость. Нараевского ей дежурный представил как “лейтенант особого отдела”, выпустив страшную аббревиатуру, “особый” она не дослышала, а сам уполномоченный счел ниже своего достоинства представляться еще раз. Так что, она просто встала поперек входа в палатку и негромко, но профессионально строго сказала:

— Нельзя, товарищ лейтенант.

Уполномоченный слегка опешил, но все попытки объяснить, как важно расследовать происшествие по горячим следам, казалось, не произвели на маленькую женщину в тяжелых роговых очках никакого впечатления. Нараевскому даже показалось, что его вообще не слушают и приняли за кого-то не того. На самом деле, не показалось:

— Вам же сказали — нельзя. Угрозы жизни нет, кровопотеря восполнена, но состояние тяжелое. Они даже не транспортабельны, то есть, их перевозить нельзя, вы понимаете? — чтобы не беспокоить раненых, спавших после переливания крови, Лилия Юрьевна позволила себе немного драматизировать обстановку, — Какие могут быть разговоры? Политрук ваш только-только уснуть смог, и то после морфия.

— Что с комиссаром полка? — с нажимом спросил ее Нараевский.

В ответ на него очень долго и печально посмотрели уже поверх очков и объяснили, что очень плохо, без сознания и прогноз тяжелый.

— То есть, положение тяжелое, а опросить остальных двоих вы меня, видите ли, не пускаете?

— Не пущу. Без разрешения командования — не пущу. И не о чем вам их пока спрашивать, раненые они. Тяжко им.

Нараевский с трудом сдержался, чтобы не выругаться и потребовал указать, где здесь, в таком случае командование, про себя обещая найти на эту непонятливую особу управу. Теперь его кипучая, но — прав был начальник Особого отдела армии — не сдерживаемая разумом энергия обратилась на Огнева. У того побаливала голова, не то на погоду, не то, черт подери, возрастное уже, и пора, ей-богу, как на пенсии, спасать положение пирамидоном. Где-то посреди этих размышлений и явился по его душу уполномоченный Особого отдела, о котором так вовремя предупредили из штарма.

Уже по первому взгляду на вошедшего в палатку-аптеку было ясно: торопится, злится и сам себя успел взвинтить до крайности. Потому что вваливаться с расстегнутой кобурой, это никакая не демонстрация боеготовности, а самая обыкновенная расхлябанность. Клапан при входе фуражкой зацепил и чуть в стойку палаточную не влетел с разгону. А ведь не выше его ростом. На предложение присесть, поморщился, но согласился. Сел на снарядный ящик напротив, нехорошо сверля глазами. Такая повадка бывает у не слишком больших, но очень мнящих о себе начальников. Но в основном в тылу. На фронте, как показала еще Финская, эти замашки быстро излечиваются силами коллектива и рецидивов обычно не дают.

— Товарищ военврач третьего ранга, — голос Нараевского был резким, противным, наверное, даже намеренно противным, и ощущался как постукивание молоточком по макушке, — Нет ли у вас подозрений на умышленный вывод людей на минное поле и умышленно неправильное оказание первой помощи?

— Про вывод ничего сказать не могу, судя по всему, комиссар попал на мины случайно, а еще двое кинулись на помощь, не посмотрев под ноги. Жгут был наложен плохо, но в пополнении санинструкторы, по большей части, только видели наставления. Мы проводим занятия с полковыми врачами…

Нараевский положил себе проверить, нет ли умысла в недостаточности занятий, и продолжил “копать”.

— А какое лечение проводится в отношении полкового комиссара Овечкина? В каком он состоянии?

Будь Огнев чуть посвежее, он бы вежливо пресек попытку залезть не в свое дело, но мысли его были где-то около порошка пирамидона, даже, наверное, с кофеином…

— Состояние тяжелое, переливание крови, глюкоза внутривенно, с минимальным эффектом. Согреваем. Ждем динамики, — машинально доложил он, и эта готовность к подробностям, хотя бы и непонятным, подхлестнула Нараевского

— Что значит “с минимальным эффектом”? Почему не применяются другие, более сильнодействующие, средства? От кого вы ждете, кто ответственный за доставку? Какие сроки?

— Кровь доставляется обычным порядком, из армии, запас доз семьдесят…

— Если есть запас, то чего вы ждете?

— Динамики.

Нараевский удивленно вытаращился на Огнева:

— Что значит “ждем динамики”?

Тот ответил не менее удивленным взглядом и задумался, подбирая слова. Особист понял эту паузу по-своему.

— Вы говорите, говорите как есть! Не виляйте!

— Или организм справится, или нет.

— А если не справится?

— Тогда exitus.

— Говорите прямо! — не похоже, чтобы Нараевский хотел орать, но говорить тихо он уже не мог. — Без этих ваших профессорских, — он скривился, — умных слов. Что это все значит? Умрет? Туману не напускайте!

— Да.

— Так чего вы еще ждете?! Примените более сильнодействующие средства!

Огнев тяжело вздохнул:

— Их нету.

— И кто виноват в том, что их не доставили?

— Товарищ лейтенант НКВД, вы не поняли. Их не у нас здесь нету. Их вообще нигде нету. Ни в медсанбате, ни в санотделе армии. Ни в Москве, ни в Берлине, ни в Лондоне, ни в Вашингтоне. Вообще, совсем, понимаете? Не открыли.

Мысль о том, что наука чего-то не открыла, втискивалась в череп Нараевского медленно и с видимым усилием.

— Можете направить запрос в Академию Наук СССР, хотя не думаю, что вы этим чего-либо добьетесь. Уж точно не для Овечкина.

— То есть, вы просто сидите и ничего не делаете, так?

— Мы восполнили кровопотерю, обезболили, ампутировали размозженную ногу. Согреваем. Переливаем глюкозу, чтобы сердцу было питание. Я вас, товарищ лейтенант НКВД, не учу расследование вести. Если вы предполагаете, что мы работаем плохо, обратитесь к начсанарму. Вы за десять минут в терапии шока все равно не разберетесь.

— Я могу и дольше посидеть.

— Пять лет?

— Почему пять?

— На врача, товарищ лейтенант НКВД, учат пять лет. И хирургов после этого к самостоятельной работе не сразу допускают. Переподготовка врача нехирургической специальности на хирурга — полгода. Вам бы, товарищ лейтенант НКВД, свидетелей происшествия опросить…

— Вы меня, товарищ военврач третьего ранга, не учите вести расследование!

Судя по тому, как Нараевский вспылил, он и сам понял свою ошибку, но отступление считал недопустимым. Особенно теперь.

— У меня, между прочим, есть веские основания подозревать организованную группу вредителей и шпионов.

— Отлично, приезжайте с постановлением от дивпрокурора.

Нараевский шумно задышал и непонятно, куда пошла бы беседа, но в палатку без доклада влетел дежурный санитар:

— Алексей Пе… — он увидел особиста, осекся, подошел к столу, честно пытаясь изобразить уставной подход, отдал честь и громко отрапортовал: — Товарищ военврач третьего ранга, поступили раненые! Военврач третьего ранга Токарева направила в перевязочную. Докладывал младший сержант Шибалов.

— Спасибо, товарищ младший сержант, свободны. Товарищ лейтенант НКВД, продолжим беседу позже.

Нараевский еще только начал подниматься, когда Огнев уже вышел из палатки.

Говорить “раненые”, конечно, было преувеличением — поступил всего один человек. За полуторкой, везшей в полк продукты, увязалась банда, увлеклась погоней и отступила, только обменявшись выстрелами с постом. Потери банды остались неизвестны, а с нашей стороны оказался один раненый в левую руку боец, молодой осетин, изо всех сил старавшийся казаться старше и значительнее.

— Только шинель выдали, совсем новая! — сокрушался он, отвлекая самого себя от боли в руке.

Банда, решившаяся на погоню — это само по себе было делом скверным, и без сомнения куда более важным для Особого отдела. Но представитель этого отдела перестал занимать мысли как только Огнев вошел в палатку-предперевязочную. Ничего, кроме дела, сейчас не существовало.

В перевязочной привычно ярко светили керосиновые лампы. От электрического света пришлось отказаться, имевшийся в хозяйстве движок был не новый и слишком прожорливый, а топлива — каждый литр на счету.

Ну, что ж. Замотали не то, чтобы грамотно, но от души. Жгут не наложили. Хорошо, если поняли, что не нужен, плохо, если вовсе забыли, что он в сумке есть. Не иммобилизовали… забыли или не нужно? Подвесили руку ровно, уже счастье.

Касательное ранение левого предплечья. Что-то пальцы у него выглядят нехорошо.

И не одному Огневу это заметно. Операционная сестра тоже хмурится, видела уже такое наверняка.

— Разрежьте рукав совсем.

“Когтистая лапа”, так называлось это в курсе неврологии. Подвижность пальцев ограничена, чувствительность на мизинце и половине безымянного… нажатие не ощущается, укол — говорит, мол “как через вату”. Через вату, значит, полного прерывания нерва нет. Обработать аккуратно и вспомнить, где ж у нас неврологический ППГ в армии. Есть ли он?

Осознав, что пальцы его не слушаются, пациент заметно встревожился, но начал рассказывать, что он в правой руке саблю держит и даже попытался показать, как рубит. Но на приказ лечь и лежать спокойно, не мешать работать, отреагировал правильно.

— Я вот лег, доктор. Жжется оно сильно, я там обжегся, да?

Нету ожога. Жгучая боль, симптом известный. Впрочем, влажная салфетка на руке эту боль немного успокаивает. Что там за шум снаружи? Кажется, еще раненые. Кого-то Лилия Юрьевна просит с носилками помочь. Неважно, работаем.

— Новокаин.

Очень аккуратно обезболить… так… Вот она прошла… Слепое ранение. Автомат, наверное. Сейчас раскроем… “Господи, хоть тебя и нету, ну что тебе стоит? Пусть это будет только ушиб нерва…”

Да кто это так нахально лезет под руку?! Нараевский? Так и есть, физиономия особиста маячила где-то справа. Блики от лампы-молнии бросали пятна на его скуластое лицо и породистый нос. Этого только не хватало! Кто его пустил?

— Вот обратите внимание, опять у нас в левую руку раненый! Вас это не удивляет, товарищ военврач третьего ранга?

— Нет, левая рука выставлена вперед и не прикрыта винтовкой, — ответил Огнев, не отрываясь от обработки, — Ее ранят чаще, это еще в прошлом веке заметили. Зажим!

— А все-таки, вы обратите внимание. Они, знаете ли, по-всякому делают. Трусят, а изобретательные.

— Товарищ лейтенант, вы мешаете работать. Читать вам курс основ судебной медицины я сейчас не буду. Пожалуйста, покиньте территорию медпункта.

— Ти! — раненый рванулся со стола так резко, что Огнев едва успел прижать его локтем, — Куыдзай гуырд хараг [Шакал, сын собаки (осетин.)]!

— Отставить истерику! — цыкнул лейтенант, — Я, между прочим, следственных мероприятий еще не начинал даже!

Огнев, по-прежнему не отрывая взгляда от раны, рыкнул:

— Из команды легкораненых двух человек с оружием ко мне! Каурбек Инушевич, помогите мне удержать пациента, — и, обращаясь, к раненому, опять ровным тоном — Лежите, пожалуйста, спокойно, не мешайте обрабатывать.

Немолодой санитар что-то горячо заговорил по-осетински, удерживая раненого. Тот выдержал почти театральную паузу и все-таки лег, сказав не то санитару, не то врачу:

— Только из уважения к твоим сединам!

Снаружи затопали, в тамбуре перевязочной, не решаясь войти, появились двое с винтовками.

— Товарища лейтенанта НКВД с территории медпункта немедленно удалить, не останавливаясь перед применением оружия. Выполнять!

Осторожно наставив штыки, легкораненые посмотрели на лейтенанта. Тот вскочил, недоуменно озираясь. Такого приема ему еще не оказывали ни разу. Правая рука его неуверенно шарила по кобуре.

— Каурбек Инушевич, — продолжил Огнев по-прежнему ровно, — Тут под полотенцем моя кобура. Расстегните ее, пожалуйста, достаньте пистолет и будьте готовы подать. Но я все-таки надеюсь, что товарищ лейтенант НКВД одумается, — последнее слово он очень жестко выделил, — и перемываться после стрельбы мне не придется.

— Я с прокурором вернусь! — крикнул лейтенант, отступая к выходу.

— Отлично. Я надеюсь, он вас введет в рамки. Так, бинтуйте, запишите — слепое ранение предплечья левой руки в верхней трети, пулевое, предположительно, немецкий автомат. Кости, магистральные сосуды не повреждены. Ушиб нерва с частичным параличом кисти. Рассечение раны под новокаином, пуля удалена, стрептоцид перорально, эвакуация в неврологический госпиталь во вторую очередь. “Неврологический” подчеркните. Следующий.

— Он не мог так сказать! — раненый, уже почти успокоившийся, при помощи санитара садился, — У меня отэц воевал, награды имеет! Дед воевал, награды имеет! Прадед воевал, награды имеет! Как я им покажусь после таких слов?

— Не торопитесь, вас вылечат, вернетесь в строй. Не в этом году, возможно, но вернетесь и награды еще заслужите.

— Куй раюй Хоцка ба на кануй [собака лает, но не кусается, осет. Дигорский диалект], - добавил санитар, помогая раненому подняться, — Тебе лечиться, надо, а не нервничать. И ты в бою ранен, а не об гвоздь поцарапался. Машину спас.

— Спасибо, Каурбек Инушевич, уведите раненого, проследите, чтобы он удобно устроился в эвакуационной и возвращайтесь. Следующего сюда!

Там, снаружи, что-то еще выкрикивал уполномоченный Особого отдела дивизии лейтенант НКВД Нараевский, но тут были раненые, значит, ничего вне стен перевязочной не имело права отвлекать хирурга.

Едва дождавшись конца дежурства, прибежала Лилия Юрьевна, выяснять, что случилось, что это за странный лейтенант приезжал и почему обещал вернуться с прокурором.

— Я ничего не понимаю, — она беспомощно развела руками. — Никогда таких невежливых не видела. Я думала, он своих проведать приехал, о состоянии спрашивал, даже про расследование какое-то придумал, лишь бы в палату попасть. А он шуметь! И раз он лейтенант, почему шпала? — она беспомощно огляделась и отыскав глазами санитара, встретившего Нараевского первым, по-граждански поманила его рукой:

— Мансур, почему ты мне сказал, что он лейтенант? Разве у лейтенанта не “кубики” в петлицах?

— Нэ знаю, — санитар нетвердо понимал по-русски, не говоря уже о тонких различиях в званиях армии и НКВД, — Говорит — лейтенант, какой-то отдел дивизии…

Проснувшийся Денисенко выслушивал историю визита мрачный, как туча:

— Не “какой-то”, а Особый. Значит, лейтенант НКВД, потому и шпала, а не кубари. Почему меня не разбудили?

Последняя фраза была произнесена тоном, напоминающим отдаленный гром.

У бедной Лилии Юрьевны подкосились ноги, хорошо, что она сидела:

— К-как НКВД? Что случилось?! — прошептала она, почти в панике. — Т-товарищ… — звания мигом вылетели у нее из головы, — А-Алексей Петрович, он же вам ничего плохого сделать не может? Зачем он вам прокурором грозил? Как же я недоглядела, кто он такой? С ума сойти!

— Не надо! — сурово оборвал ее Денисенко. — У нас тут и так здоровых голов в дивизии некомплект. Давайте по-порядку. Якого бiса йому треба?

Выслушав историю с визитом Нараевского с самого начала, Степан Григорьевич некоторое время сидел молча, сцепив руки. Наконец поднялся, тяжелым шагом прошелся по палатке от стола к выходу и обратно.

— Вот мало мне было этих, что ЗКП в чистом поле потеряли, еще Особому отделу скучно живется! В другой раз — меня будить, хотя бы трое суток не спал, а будить! Это приказ. Пока вот что, нам дивизия все-таки обещала и транспорт сколько положено, и пополнение. Зараз съезжу и выясню, где они заблудились. А то наступление начнется — поздно будет спохватываться… — последнюю фразу он договаривал, уже надевая шинель.

У Лилии Юрьевны дрожали руки и прыгали на носу очки. Только к ужину она чуть успокоилась, и когда повар в палатке-столовой встретил ее привычным докладом: “Проверено, мышь нет! Сам смотрел”, сумела улыбнуться. Но самообладания ей хватило не надолго.

“Как же я недоглядела? Я же не собиралась его пускать! Только с носилками помочь попросила. Бессовестный!” — последнее в ее устах звучало очень суровым обвинением. И выругав заочно нарушившего нормальную работу лейтенанта, бедная женщина чуть не расплакалась. Ей упорно казалось, что Нараевский сунулся куда не следовало исключительно по ее вине, что она подвела своего командира, а теперь еще неизвестно, что будет.

Словом, выставить Нараевского было даже легче, чем успокоить Лилию Юрьевну, на которую его визит произвел большее впечатление, чем налет бомбардировщиков. После бомбежки, неделю назад, она была разве что чуть бледной, но бодрой и деловитой. И перевязочную под ее командованием развернули быстро.

— Так, коллега, держите кружку, осторожнее, не обожгитесь, чай горячий. Пейте и забудьте эту досадную историю. Вы действовали совершенно правильно. А про этого лейтенанта нас уже из штарма особо предупредили, что ему требуется дать окорот.

Лилия Юрьевна согласно кивает, берет кружку, прихватывая за металлическую ручку носовым платком, медленно пьет чай, грея сквозь платок тонкие, как птичьи лапки, руки. Но лицо у нее потерянное и испуганное, что на самом деле очень плохо. Потому что такой род страха, перед кем-то, облеченным властью, много хуже страха перед неизбежными реалиями войны. И ничего сделать нельзя. По крайней мере, пока Денисенко не вернется из штадива, а он как на грех куда-то пропал. Темно уже, а машины все нет. От этого Алексею снова приходит мысль о бандах, вроде той, что обстреляла машину, и тревожит куда больше, чем визит Нараевского. “Отставить! Сначала проясним обстановку”.

Очень кстати появился Романов, с самого утра поставленный руководить саперами. Палатки устанавливать надо тоже не абы как, и не больше одной за раз выключать из работы. Доложил, что вкопаны и готовы еще пять штук больших, в печах и топливе недостатка нет.

Видно было, что в задание он ушел с головой во всех смыслах этого слова, то есть и руководил, и сам копал. Вместо шинели — перехваченная комсоставовским ремнем солдатская стеганка, на лбу — свежая ссадина.

— Досками стенки котлована обшивали, одна сорвалась, — объяснил он. — Да будет вам, Лилия Юрьевна, то же доска, а не осколок.

— А вдруг инфекция попадет? — не сдавалась та, — Нет уж, пойдемте, я промою перекисью как положено. Разве можно так пренебрежительно к себе относиться?

— Обещаю, что больше не буду, — Романов улыбнулся ей, совершенно по-мальчишески, — только если вы не будете так за нас всех так переживать. Честное слово, не стоит.

— А как иначе? На вас же, товарищи, на вас тут все держится, — всплеснула она руками, — На кадровых специалистах! Как на трех китах, — она опустила глаза, — И немного на одной старой черепахе.

— Ну, зря вы, право. От черепахи у вас разве что оправа для очков. И потом, по легенде же вроде еще слоны полагаются?

— А слонов, Константин, нам не дали. По штату не положено, — к Лилии Юрьевне тоже понемногу возвращалась способность шутить. Привычная работа всегда ее успокаивала, так что просто позволить ей промыть коллеге разбитый лоб и заклеить пластырем было лучшим способом привести саму Токареву в душевное равновесие.

— Вот-вот, — поддержал шутливый тон беседы Огнев. — Слоны нам не положены, обходимся китами, а все возможные пути объезда нашего подразделения на кривой козе уже пристреляны, а кое-где и заминированы. Так что вам совершенно не о чем волноваться.

После ужина осмотрели с Романовым вдвоем установленные палатки. В темноте белели таблички-указатели: "Сортировка", "Шоковая", "Эвакоотделение". Все новое, аккуратное, по уставу. Будто не к наступлению готовимся, а к визиту начсанарма с проверкой. Хотя из санслужбы армии до сих пор вообще никто не приезжал, только из дивизии и по делу. Да, спрашивается, зачем? Проверка обычно является на известие о явном непорядке. Вот, прибыла комиссия — и пожалуйста.

Саперы еще работали. Слышно было, как похрипывает пила, стучит молоток — обшивали досками очередной котлован, в ночном воздухе висел запах мокрой земли и свежих опилок.

— Еще две успеем до утра, — сказал Романов. — Но саперов нам дали только на сутки. — он тронул разбитый лоб, поморщился, и спросил, впервые забыв обратиться по званию, — Он точно вам беды не наделает, уполномоченный?

— Не сумеет, даже если бы хотел. Выпроводить его я не только право имел, но и был обязан. С этим даже в штарме никто не спорить не будет. Саперы только на сутки — это очень мало, — если все неприятности уже случилось, разумнее говорить о деле.

— Своими силами будем, — Романов поежился, стеганка жала ему в плечах и согревала слабо. — Сколько-то еще сумеем, думаю, три больших. Это сейчас ведь кажется, что достаточно, а на деле — как только наступление начнется, не хватит. Хотя если нас вперед двинут, все одно эти “квартиры” бросать придется.

Алексей вновь поймал себя на том, что все время разговора прислушивается, не идет ли машина. У сортировочнной, сейчас пустой и темной, на скамейке под маскировочным навесом сидела, съежившись под шинелью, Лилия Юрьевна, крохотный огонек папиросы вздрагивал у ее правой руки, раздуваемый ветром. Токарева стеснялась, что курит, хотя делала это редко и папиросы всегда скручивала тоненькие, как соломинки.

Денисенко вернулся почти ночью, неожиданно довольный.

— Ну вот, я нам транспорт добыл. Две подводы дали, — сообщил он, ввалившись в палатку, где коротал ночи комначсостав.

— С лошадьми? — преувеличенно серьезно и озабоченно осведомился Огнев.

Денисенко искренне рассмеялся.

— А с пополнением сказали — недели две подожди, вот пойдем в наступление, фронт расщедрится. И с дивпрокурором потолковал, — добавил он, понизив голос. — Давай-ка кипятку соорудим. Там мне было не до чаев…

Застрял в штадиве Денисенко по одной простой причине — он привык добиваться для своей части всего, что мог достичь. И раз обещали транспорт, то вознамерился дождаться его любой ценой. Не проявишь твердость, и впрямь, подводы дадут, а лошадей только пообещают. При первой, как обычно, возможности.

— Прокурор сказал, дивлюся мол, товарищи, что Нараевский до вас только сейчас добрался, — рассказывал он. — Видать всех уже допек, не только нас. Откуда такой взялся, с таким шляхетским гонором?

— Как будто бы, он сибиряк. То есть из сибирских поляков, потомок ссыльных революционеров. Под Иркутском я таких встречал.

— Я думал, сибирскими только коты бывают, — хмыкнул Денисенко, — Ходит тут, понимаешь, по цепи кругом! Мышей не ловит, только орет, будто ему уже март на дворе. Но в другой раз, не лезь на рожон, а? Буди меня, я командир, пусть мне вопросы задает. А вот ну как он сейчас будет копать, до самого Иркутска?

— Степа, ну что ты опять поперек батьки в пекло? У лейтенанта этого просто хватательный рефлекс, ничего более. Ну, предположим, доберется он до моей анкеты, дальше-то что? Что он там такого найдет, чего без него не знают ни в дивизии, ни в штарме? Ему, по-хорошему, у нас вообще было делать нечего. Мины, понятно, что ЧП. Но с нынешним составом оно было вопросом времени. Помнишь того командира разведгруппы в начале недели?

— Которого? Осколочный перелом голени?

— Он самый! Группа тоже чуть не вышла на собственные мины! Командир группы ругался до самой эвакуации на весь свет, что “языка” который день не могут не то что взять, до позиций дойти. И у них там не немцы, а румыны сидят, которые сами любой тени боятся. Тут вопрос надо было на уровне штарма поднимать, зря что ли там третий день комиссия разбирается? Опять же, армейский особист этого кота скоро запряжет. Посмотрим, что он будет в штарме делать — песни заводить или сказки говорить.

— Да им теперь и не до нас будет, — согласился Денисенко. — Приказ штадива: одиночным машинам или подводам движение запрещено, даже в дневное время. Помнишь, я говорил, что банда у нас в тылах, штыков двадцать? Так вот, по последним данным их как бы уже не полста!

“Володенька, дорогой, здравствуй!

Если тебе про меня что уже прислали — не верь, я живая. И адресу не удивляйся. Пишу из Саратова, потому что, как сказал бы один хороший товарищ, обмелела. Еще недавно звали меня морячкой, а теперь я даже не на реке, а на самой суше. Саратов — город тыловой и степной, то, что здесь лесом зовут, похоже на рощицу возле школы в Белых Берегах, да и та пожалуй будет погуще”.

Раиса отложила карандаш и задумалась. Дважды порывалась она написать брату все как есть, но так и не смогла подобрать нужных слов. А теперь выходило что-то простое и веселое, вроде тех писем, что она писала ему до войны. Не зная, так и не поймешь до конца, что с ней случилось. Вроде и правду пишет, а не всю, о главном молчит, первый раз такое. Но и тянуть нельзя, не ровен час опять пришлют Володе “Пропала без вести”, как тогда в Крыму. Может быть, позже Раиса расскажет ему все как есть. После войны расскажет.

Первые несколько дней она почти не могла вспомнить, каким был последний рейс “Абхазии”. Понятно, никто с ней об этом и не пытался говорить. Но если бы и спросили, толку было бы мало. Странное дело: Раиса не помнила пароход, а знала. Как назывался, кто командовал, как начальника госпиталя звали… А лица того же Дубровского вспомнить — не могла. И других — тоже. Пробовала нарочно, не получалось. Застряло в памяти, какая у Нины Федоровны пудреница была, маленькая, жестяная, на крышке розочка нарисована. Но какое лицо у ее хозяйки? Какого цвета глаза? Да покажи сейчас кто фотографию с командой “Абхазии”, пожалуй, не признала бы никого… Холодная вода у берега, песок под ногами, весь в мелких ребрышках от набегающих волн, будто стиральная доска. И дальше этого — ничего, пусто.

Во всей палате Раиса была единственной, кто носил воинское звание, с ней лежали женщины с крекинг-завода, раненые при той же бомбежке. Но о том, что случилось на Волге, ее соседки, не сговариваясь, молчали, не обсуждая даже между собой.

“Сама я в полном порядке, только на правом боку теперь швы. Ничего серьезного, осколок поверху прошел”.

Кто-то сказал ей потом, кажется, уже после того, как швы сняли, что кроме нее уцелело только три человека, зенитчики из пулеметного расчета, кого взрывной волной за борт скинуло.

“Теперь я работаю здесь, в эвакогоспитале. Очень на нашу белобережскую больницу похож, только гораздо больше. До войны это была клиника. Очень красивая, корпуса высокие, каждый что дворец. Ее еще при царе начинали строить. Даже статуя Гигиеи есть, это богиня чистоты у древних греков, по ней гигиену назвали, я тебе рассказывала, и чаша со змеей под крышей. Все очень чисто, красиво и очень непривычно мне после всего, что видела на фронте. Особенно эти высоченные потолки. Раненые шутят, мол на таком потолке комаров бить только из винтовки, а то и зенитка нужна”.

Как знать, может и те письма, что пишет ей брат, с шутками, рассказами про злых комаров и прижившуюся у связистов жабу, Володе тоже писать проще, чем рассказывать о том, каково ему на передовой.

Весь госпиталь жил новостями о Сталинграде. Радио в палатах не выключали даже ночью. Сводки говорили о жестоких боях. И снова, в какой раз уже — верилось, хотелось верить — дожмем, на этот раз непременно дожмем. Не видать немцам Волги, подавятся, захлебнутся!

“Надеюсь, что ты жив-здоров и не мерзнешь. Что товарищи твои с тобой и таежное чутье не подводит. Я не знаю, где ты сейчас, о таком писать нельзя. Но где бы ты ни был — постарайся себя оберечь там, где это можно на войне. Обнимаю тебя, вихрастого. До нескорой, но верной встречи, братишка. До победы!

10 октября 1942 года”

С визита майора из штаба фронта прошло меньше недели, когда в расположение заявились гости совсем уж необычные. Заметили их часовые чуть не за версту, потому что таких размеров красный флаг видно далеко. Он развевался над немецкой бронемашиной в зеленой пятнистой окраске, нарочно закрепленный повыше, чтобы ни у кого в тылу сомнений не оставалось, что машина давным-давно наша. Следом за ней пылил тяжко груженый тентованный “Опель Блиц”.

Бронемашина, похожая на большую злую жужелицу с выпученными глазами-фарами, остановилась у пропускного пункта и через пять минут старший по караулу уже докладывал, что приехал товарищ Локотош из штарма, специально к товарищу Денисенко. По важному делу.

Впрочем, строгое соблюдение устава не мешало бойцу улыбаться: военинженер третьего ранга Локотош — личность знаменитая на весь фронт.

— О, это добре! Это вам не ЗКП по степям шукать, — Денисенко просиял. — Встречаем гостей, Алексей Петрович. Пойдем, познакомлю. Таких героев надо в лицо знать. Интересно, с чем на этот раз пожаловал?

Военинженер был под стать своей машине, сочетавшей вражескую броню и камуфляж с родным красным флагом: широкоплечий крепыш лет тридцати, в фуражке со звездой, ладно сидящей суконной гимнастерке, трофейных немецких бриджах и сапогах с подковками.

— Здравия желаем, наше вам, Степан Григорьевич! — он лихо откозырял. — Извиняюсь за неуставной вид, мы до вас, можно сказать, прямо с прогулки. С подарками!

— Неужто опять пулемет?

— Пулемет штарму обещан. Для вас у меня лучше есть. Мы тут аптеку привезли с доставкой на дом. Получите, можете не расписываться! Шесть ящиков чегой-то медицинского, даже вскрывать не стал, чтоб во всем аккурате было. Снытко! — позвал он водителя, — Обеспечь разгрузку. А то вон пассажиры у тебя сейчас к кузову примерзнут. Пускай разомнутся.

— Есть! — старшина-шофер, невысокий, с быстрыми плутоватыми глазами, откинул борт кузова, рыкнул туда “Шнеллер!” и дальнейшие объяснения производил уже жестами.

Разгружали машину под его пристальным взором двое пленных. Солдат в мышасто-серой, сильно потрепанной шинели, и молодой, вроде бы младший офицер. Этот был в новом, не успевшем даже обмяться на его тощей фигуре обмундировании. Ящики таскал старательно и нарочито быстро, всем своим видом выражая стремление быть полезным. Даже прикрикнул раз на неторопливо-равнодушного рядового: “Vorsichtig!” [“Осторожнее!” нем.]

Военинженер не без удовольствия наблюдал за тем, как типовые ящики с надписями на чужом языке перекочевывают из кузова на жухлую степную траву. На его выдубленном ветром скуластом лице светилась тихая гордость человека, нагрянувшего с подарками к хорошим друзьям, или даже скорее к близким родственникам.

— Прогулка вышла на ять. И без потерь, и с добычей, — произнес он, неспешно закуривая. — Прямо со склада все, можно сказать, муха не сидела. И пару фрицев в довесок, вместе с матчастью. Самых резвых мы наладили в наркомзем, а эти сообразили, когда пора “хенде хох”, потому и живы.

— И впрямь, добыча, — Денисенко присмотрелся к пленным и удивился, — Ну, Андрей Владимирович, какая птица тебе попалась! Этот, который суетится, это же медицина. Унтер, вроде. “Недо-врач”, по-нашему говоря.

— Так точно, в комплекте с аптекой шел! Если нужно, можете порасспросить его, что там где лежит. Я переведу.

Пленный сообразил, что говорят о нем, и вытянулся, откозыряв на немецкий манер, двумя пальцами к пилотке. Разобраться с затрофеенной матчастью можно было, конечно, и без него. Но Денисенко вознамерился допросить плененного “арцта” по всей форме. В конце-концов, еще сам товарищ Ленин писал, что врага надо изучать. Когда еще придет случай выяснить, на что похожа медицина противника? Так что допрос решили провести как полагается.

— Эта добыча дорогого стоить может! Пойдем, Алексей Петрович, полюбуемся, кого товарищ военинженер изловил. Без тебя такой разговор начинать негоже.

Пленный действительно оказался врачом ускоренного выпуска, звание его, “унтерарцт”, прямого аналога в РККА не имело — “кандидат в офицеры”, сдал экзамены, но в звание не произведен. Ни рыба, ни мясо — выше фельдфебеля, ниже офицера. Унтер был молод и очень напуган. Легко можно было догадаться, что вертится сейчас у него в голове: несколько часов назад его брала в плен невесть откуда взявшаяся диверсионная группа, всех, кроме одного шофера, положившая на месте. Кто знает, что на уме у этого офицера, так лихо говорящего по-немецки, что никто до последнего ничего не заподозрил? А ну как его сразу после допроса выведут в степь и пустят в расход? Может, зря он не сообразил схватиться за пистолет — все бы кончилось так же, только быстрее?

Нервически словоохотливый, пленный заговорил раньше, чем его успели спросить. Да, да, конечно, он все покажет. “Вот в этих трех ящиках — тут бинты, аптека, сверхштатные французские препараты, не знаю, почему командование не одобряет даженан, но запас велик, все очень качественное. Здесь инструменты. Только сегодня утром получили со склада и вот нам… так не повезло, а вашим офицерам — повезло. Хотя что считать везением…”

— Трещит как сорока, — Денисенко поморщился, — скажи ему, чтобы не стрекотал, а говорил толком. С самого начала, как положено, имя, звание. Откуда родом, где учился?

Военинженер переводил — Огнев и Денисенко немецкий учили давно и понимали разве что медицинские термины. Пленный приободрился и начал пространно отвечать, что родился он в Гамбурге и его семья живет там с … Здесь Локотош прервал, сказав “Отставить!”

— Этак он нам свою анкету будет от Ледового Побоища нести. Пусть к делу ближе.

Ближе к делу оказалось, что пленный должен был окончить университет в сорок четвертом, но война на Востоке, большие потери… его призвали, не дав доучиться даже до конца четвертого курса. Год подготовки, не медицинской, рядовым да санитаром — и на фронт, здесь он всего два месяца. И, “клянусь, господин офицер”, вообще не брал оружия в руки, только на учениях”.

Так это было, или пленный на всякий случай приврал, но пистолет у него был. Этот трофей военинженер отдельно показал, уж больно занятный. Не уставной, немцы с “вальтерами” ходят, а почти антикварный “парабеллум”.

— Право, я вовсе не хотел идти воевать. Медицина — благороднейшая из профессий, герр доктор, — пленный счел именно такое обращение наиболее уважительным, — Но когда идет война, никого не спрашивают, хочет он носить форму или нет. Сына нашего декана не призвали, сказали, что фатерлянду потребуются должным образом выученные специалисты! Разумеется, в тылу всегда нужны дети влиятельных родителей! Сын простого рабочего не может рассчитывать на такое расположение.

— Про рабочего пусть не затирает, — Денисенко, уловив знакомое слово, нахмурился. — Знаем мы их, “арбайтеров”. На этакий пистолет честному пролетарию года два горбатиться. Каковы были его обязанности в армии?

Военинженер перевел вопрос, пленный обрадованно закивал и начал излагать. Все увиденное в армии оказалось совершенно непохожим на то, как он себе представлял военную медицину. Оберштабсарцт доктор Химмель, старый ворчун, не допустил его даже ассистировать при полостных операциях. Три недели его продержали на побегушках и отправили в батальон, помогать на передовой, невзирая на плоскостопие.

— На жалость давит, — фыркнул Денисенко, — При плоскостопии походка была бы другая, особенно с ящиком. Уж соображал бы, кому арапа заправляет, пролетарий плоскостопый.

Эпопея незадачливого недоврача в батальоне тоже не свидетельствовала об особых талантах. Во всяком случае, уже через две недели после нового назначения ему не доверяли ничего серьезнее, чем сидеть с безнадежными.

— Транспорта едва хватало для легкораненых, на пыльных дорогах машины требуют невозможно много обслуживания, а шоферы из пленных заморозили радиаторы у шести грузовиков, их, конечно…

Унтерарцт осекся на середине фразы, под тяжелым взглядом Локотоша беспомощно сжался, но тут же нашелся.

— … их так и не ввели в строй из-за отсутствия запчастей.

— С пленными что сделали, пусть скажет, — неторопливо произнес Денисенко.

— Не знаю, честное слово не знаю! Я знаю только, что мы остались без трети исправных машин! А когда я спросил о том, как на передовых пунктах соблюдать асептику, мне сказали, что это невозможно и даже думать об этом — признак изнеженного маменькина сынка, не представляющего современной войны! Я сослался на Эсмарха, но мне сказали, что еще одна подобная комедия и я буду копать полевые ровики!

Денисенко и Огнев обменялись такими выразительными взглядами, что пленный замолчал на полуслове, испуганно оглянувшись на военинженера. Тот наблюдал эту сцену с величайшим интересом, потом спросил у Денисенко:

— Асептика, я ее правильно? Это вроде по-медицински, а не по-немецки. Какая-то особая чистота?

— Именно, — кивнул Денисенко. — Медицинская, то есть самая свирепая, Андрей Николаич. И то, что они на нее рукой махнули! Да… так, пожалуй, они нашей артиллерии половину работы сделают.

По лицу пленного было хорошо ясно, что он судорожно пытается сообразить, чем же вызвал такое неудовольствие. Не дожидаясь нового вопроса, он заговорил снова, теперь отчаянно жестикулируя.

— Но по крайней мере, мы имеем дело с сильными молодыми людьми со здоровым иммунитетом… — здесь он вновь осекся и опустил глаза.

Эту фразу Алексей понял даже без перевода. Значит, Эсмарх для нынешних немецких врачей “комедия”, и вся надежда на “сильный иммунитет”?

— Вы хотите сказать, — сразу подобрать слова оказалось нелегко. Последний раз ему приходилось вспоминать немецкий еще в ту войну, году кажется в шестнадцатом, — Вы хотите сказать, что полностью отказались от асептики… здесь?"

"Как, черт бы его побрал, будет по-немецки "войсковой район"? Фрау Штекляйн, классная дама, взбучку бы устроила за произношение. Ничего, этот понял”.

— До дивизионного медицинского пункта она неприменима, и командование распорядилось не тратить время. Но все же мы добиваемся очень неплохих результатов.

"Неплохих результатов. На тех кто выжил, надо полагать. Что он там еще болтал об эвакуации? Отправили раненых в живот без перевязки, дескать время дорого. Раненых в голову — пешком. Из них хоть кто-то дожил до госпиталя? А, он не знает. За это отвечают другие. Кажется, асептика для него так и осталась просто словами Незыблемых Авторитетов, а не одним из столпов современной хирургии".

Под конец, видимо, убедившись, что несмотря на явное неодобрение, никто не собирается его прямо сейчас расстреливать, пленный совсем разговорился, пожаловался на откровенную тупость тыловых служб, не имеющих, по его мнению, должного уважения к медицине, на ленивых и вороватых румын, которые непонятно, зачем вообще нужны в армии — здесь он не стеснялся в выражениях, костеря румын олухами, тупицам, пародией на солдат и “явным доказательством вырождения”, похоже, они здорово его допекли. Еще посетовал на мышей, от которых нет никакого спасения даже в госпитале, на участившиеся случаи тифа и, он сам не видел, только слышал, и очень боится поверить, чуть ли не чумы. Хвалил захваченные вместе с ним сульфаниламиды, трофейные, французские. Недоумевал, почему же командование их не одобряет, хотя доктор Химмель совсем иного мнения.

"Жаль, конечно, что он их так и не дождется. Но надеюсь, они принесут пользу коллегам".

— Переведи — брянский волк ему коллега! — не выдержал Денисенко.

— Идиомы не переводятся, — с явным сожалением заметил Локотош. — Ему если и растолковать, не поймет.

Пленный, сообразив, что опять ляпнул что-то не то, затараторил, всем видом являя совершенную благонадежность. Военинженер, чуть заметно усмехнувшись, продолжил переводить:

— Он говорит, что очень надеется, что его знания и усвоенный им опыт передовой европейской медицины окажутся нам полезны.

— Окажутся, — Денисенко по привычке хотел дернуть себя за отсутствующий ус, что обычно делал в минуты крайнего раздражения. — В Сибири вон снега порой по воротник наваливает, а убирать некому. Вот ему как раз по уму занятие. Все, поговорили. Ничего полезного он нам больше не скажет. На тылы свои пускай теперь в штадиве жалится, они оценят, думаю, и выводы сделают. А он, видится мне, такой же врач, как и пролетарий.

Локотош позвал автоматчиков, приказал увести пленного, но сам задержался. Лицо его выражало живейший интерес:

— Степан Григорьевич, не дайте помереть неучем! Чего он такого наболтал-то? Нос задирал, это понятно, все они такие, как поймут, что не в расход. Но чем он вас так удивил, что за малым делом не напугал?

— Да все просто, товарищ Локотош, считайте, что пленный хвастался, как лихо они ружья кирпичом чистят. Если у них вся медицина так работает, пожалуй, очень они нашей армии задачу облегчат. Каждый второй, кого они таким порядком в тыл везут, доедет не покойником так калекой. Сами посудите, у нас здесь до фронта расстояние какое?

Военинженер задумался:

— Ну, километров пятнадцать, и вы говорили, что далеко… Погодите, погодите… Пятнадцать километров, а вы же здесь оперируете, так? А этот Ганс плакался, что у них ближе восьмидесяти километров никак не выходит. И по всем ухабам своих раненых они таскают, пока тем небо с овчинку не покажется. Так получается?

— Именно так. Ляпни мне такое студент на экзаменах, меня бы потом неделю за рукоприкладство песочили! И ведь даже не ведает, дурень, сколько своих перекалечил. Ну, что, Андрей Владимирович, чайку да перекусить? И твоих гвардейцев сейчас накормим. Нагуляли поди аппетит по вражеским тылам.

— Что, прямо просто чай?

— Спирт — для раненых.

— Знаю, знаю. А коньяк, — военинженер извлек из-за пазухи бутылку — для здоровых. Давай, чтоб веселее шло. У них тут французские не только порошки! Ну, как говорится, господи, сочти за лекарство!

После первого же глотка хмель мягко толкнул в затылок, ослаб стягивавший голову узел. И злость прошла, сделалось даже смешно. Носитель “передовых европейских знаний", нелепый в своем невежестве, больше не вызывал раздражения. Ничего, теперь-то ему придется поумнеть!

А вот о ком бы книги писать да фильмы снимать — так это Локотош, поистине артистически провернувший такую операцию во вражеском тылу. И ведь не первую!

— Мы обыкновенно за колонной их пристраиваемся и идем. Ну, кто на переходе будет документы-то проверять, — рассказывал тот. — На мне нарочно полковничья форма, солдаты лишний раз и не сунутся. Мало ли, куда там господин оберст собрался. Первое время выбирали участок, чтобы пересеченная местность, и давали очередь по их автоматчикам. Потом как-то немцы раскусили и из противотанковой пушки как долбанут по нам! Аж все болты из ящика инструментального повыскочили! Была б не болванка, а фугас, одни тряпочки бы остались. Ну, у меня водитель грамотный, выскочили тогда. А тут повезло, видим: машина с каким-то добром поотстала, и взяли всех теплыми. Кроме тех, кто сильно упирался. Стоп! Чуть не забыл, — гость хлопнул себя по лбу. — Самый-то главный подарок в кабине остался! Я сейчас, это богатство я даже Снытко не доверю.

Подарком, бережно завернутым в стеганку, оказался сфигмоманометр. Удивительно — тоже французский, в деревянном полированном футляре, совершенно новый.

— Я ведь помню, Степан Григорьич, как я у тебя в прошлый раз эту штуку мудреную чуть со стола не уронил! Ведь обещал же, что сыщу второй такой, — и глядя, с каким восторгом начальник медсанбата рассматривает ценный прибор, спросил, — А вот скажи мне как на духу, если штадив поделиться потребует, что скорее отдашь, его или пулемет?

Денисенко думал долго, нахмурясь и тяжело дыша. Наконец сказал:

— Пулемет, вестимо. Его добыть проще. И нужен не каждый день. А вот “Рива-Роччи”, ох товарищ Локотош, ты мне лучше всякой благодарности командования! Вот за него тут одного спасибо мало буде, а только благодарность от лица санслужбы, сегодня же напишу начсанарму. Будь моя воля — я бы тебя лично за такие дела к ордену представил.

Проводив гостей, Денисенко вновь сделался серьезен. Короткий хмель с него сбежал, как смыло.

— Слыхал, Алексей Петрович, что там этот фриц про инфекции выдал? Об этом сегодня же надо доложить в санслужбу армии. В чуму я не верю, иначе на этом участке немцы бы уже кончились. Но то, что он описывает, очень похоже на туляремию. Тем более, он все время болтал о мышах, что мол заводятся даже в танках… Мышь линии фронта не понимает, стало быть — можем и мы дождаться. Срочно прививаться, и срочно дератизацию. От тифа успели еще летом, а вот от туляремии… Не опоздать бы!

— Значит доложим. Но в остальном, какова тебе картина? Родина стрептоцида “не одобряет сульфаниламиды”, асептика у них, видите ли, невозможна!

— Да уж, докатились. Что там с инфекцией, они со вшами-то бороться разучились. Трофейные порошки от насекомых я еще летом повидал, этой дрянью проще немца уморить, чем вошь. Про тиф я и не говорю, вакцин, видите ли, мало, поэтому они их решили и вовсе не применять. Все равно же не хватит. Одно слово — фрицы!

Алексею вспомнился вдруг плакат с сусликом, наглядная агитация, над которой еще успели всласть посмеяться их сегодняшние гости. Пленный чем-то неуловимо походил на намалеванного умельцами из хозчасти зловредного грызуна в пилотке. То ли манерой вытягивать тощую шею, всем видом демонстрируя полную лояльность и полезность, то ли просто общим силуэтом. “Суслик такой же враг, как и фашист”. В сущности, все верно: чуму разносят оба. Каждый свой штамм.

Туман и липкий мокрый снег закрыли весь фронт. Дивизия наступала как в молоко, наощупь. Где в этой мути румыны — сам черт не разберет, разве что штаб армии догадывается. Отступающие мамалыжники сопротивлялись больше для виду, но где-то там, в снежно-туманной мути, были еще и немцы… “Солдатский телеграф” сообщал, что можно за десяток километров не увидеть и признаков неприятельской обороны.

С такими новостями в медсанбат и пришел приказ на передислокацию. Нетранспортабельных раненых примет ППГ, он как раз уже в затылок дышит. Все таким трудом врытые и обжитые палатки теперь его вотчина, взамен своими поделится. А потому велено принять матчасть, сняться и в короткий срок развернуть работу на новом месте.

— Матчасть принять, — ворчал Денисенко, — Ну хоть я начальника знаю. Эпштейн, конечно, тот еще… — помолчал, подбирая подходящее слово, — …жук, но не обманет.

Принимать "жилплощадь" начальник ППГ военврач первого ранга Эпштейн приехал лично. Это был невысокий, сухонький человек лет за пятьдесят, несмотря на солидный возраст, очень подвижный. Такой, что ни минуты на месте не стоит. Давая указания, непременно начинает расхаживать. Неволей задумаешься, а как же он оперирует?

Огнев его немного знал еще с Финской, хотя и заочно. Эпштейн — хирург каких поискать. Способен наладить работу в любых условиях. Но человек он сложный и порой очень увлекающийся. На этой почве они как раз в ту войну столкнулись лбами с Денисенко. Степан Григорьевич на Финской писал научную статью, на своем опыте и материале, про успешный первичный шов в полевых условиях в зимний период [*Первичный шов в МСБ был запрещен приказом военно-санитарного управления как раз после написания этой статьи, подробности не уместятся в сноску]. Эпштейн дал на нее разгромный отзыв и работа в печать так и не пошла. При личной встрече, уже в Москве, на конференции хирургов, они бурно заспорили, дошли даже до не совсем уважительных эпитетов. Денисенко вынужден был признать свою неправоту, но год спустя, опять-таки на конференции, уязвил оппонента в вопросах применимости столь любимой Эпштейном местной анестезии. Огневу выпало воочию наблюдать отголоски спора двух медицинских светил первой всесоюзной величины, Вишневского и Юдина, в исполнении Эпштейна и своего старого товарища [*См., хотя бы, “Заметки по военно-полевой хирургии” Юдина]. Впечатлений от увиденного хватило как бы не до начала войны.

С того времени оба оппонента заметно сбавили пыл и даже прониклись взаимным уважением, а “строевик” и “тыловик” превратились у них в дружеские прозвища. Но когда судьба снова свела их в одной армии, взаимные уязвления и соперничество возобновились, хотя и без прежнего ожесточения. Даже Единая доктрина лечения совершенно не мешала им решительно не соглашаться друг с другом там, где у каждого за спиной был свой опыт, практика и учителя. Эпштейн — ярый сторонник местной анестезии, горячий поклонник Вишневского и гордый обладатель “Масляно-бальзамических повязок” с дарственной надписью автора. Денисенко же — практик и человек довольно сдержанный во всем, что касается новых методик и техник. Более того, он прямо говорил, что творить себе кумира не стоит нигде, в хирургии особенно. По версии же Эпштейна, он просто не признавал книг без “ятей”.

С палатками чуть не вышло беды! Едва ушли первые подводы, как ответственный за прием матчасти и потому очень дотошный Романов обнаружил, что из переданных от ППГ палаток четыре штуки никуда не годятся. Две больших — старые, с дырами в месте крепления мачт. Без ремонта зимой не поставишь. А еще две хоть сейчас списывай, только на тенты летом в военное время сгодятся, мало что маскировочную сетку не заменяют. Но свернуты тщательно, целыми местами наружу.

Случай и впрямь из ряда вон. Сменявшие друг друга части не шибко любят делиться с соседями тем, что пригодится самим. Но до таких подтасовок доходит редко. Тем более, с госпитальным имуществом. Эпштейн оценил масштаб бедствия тоже лично и моментально побагровел:

— Эт-то как же понимать?

Вопрос относился к сопровождавшему начальника ППГ лейтенанту из хозвзвода и был задан таким тоном, что тот невольно поежился.

— Виноват, не досмотрел, — лейтенант бросил ладонь к шапке и заговорил торопливо, стараясь оттянуть неизбежный разнос, — ей-богу не досмотрел, товарищ военврач первого ранга! На старом месте видать остались, не довезли еще, как есть… Честное…

— Через полчаса, — стальным голосом прервал его Эпштейн. — Ясно?

— Так точно! Сейчас сделаем, в наилучшем виде, я же сам… лично прослежу!

Эпштейн молча оттянул рукав шинели и продемонстрировал лейтенанту наручные часы. Того как ветром сдуло.

Наблюдавший эту сцену Денисенко чуть заметно усмехнулся. Обиды на старого знакомого не было, ясно же, что это не его затея, а начхоз непрошенную инициативу проявил. При посторонних ругать его командир, конечно, не будет, но по прибытии стружку снимет будь здоров!

Переезжали в три приема, высадив сперва "десант". Оказалось, не зря. Часу не прошло, как примчался вестовой, верхом. На приземистой степной лошади восседала Марьям, лучший во всем МСБ наездник. Оказалось, прямо на месте ждал новый приказ — подтянуться еще ближе к передовой: противник очень лихо драпает, догонять не успеваем. И не развертываться полностью, дивизия переходит в резерв армии.

— Бегут, оружие бросают, даже мундиры бросают, — наездница улыбалась. — Чисто впереди.

— Хоть бы машин дали по такому случаю. Нам на конной тяге за ночь бы успеть. Мурадова, стой, шальная дивчина! Куда? С нами поедешь. Кому приказано было — по одному не ездить! Кто тебя отправил?

— Я сама вызывалась, товарищ командир, — Марьям послушно спешилась, но ясно было, что опасения начальства она не разделяет. Конь надежный, оружие при себе, а какой она стрелок — все уже знают.

— Под мою ответственность машину дам, но на один рейс, дорогой коллега, сами понимаете, — вмешался Эпштейн. — И еще раз — прошу извинить за эту нелепую историю. Ведь главное, кого эти горе-интенданты хотели обмануть? При вашей-то, коллега, хозяйственной жилке!

Денисенко оценил и предложение, при нынешнем дефиците бензина даже рискованное для Эпшейна, и шпильку по поводу хозяйственности.

— Под Суоярви кто-то говорил, что во мне председатель колхоза пропадает! А казалось бы, кто тут у нас тыловик? Да будет, за палатки я не в обиде. Как увидал, сразу понял, что тут хозчасть отметилась, не мог, думаю, мой старый товарищ так меня огорчить. Вот как бы я опять за статьи взялся! Но на твое несчастье, Наум Абрамович, мне пока не до научной работы. После поговорим.

Эпштейн удостоверился, что теперь палатки доставили какие нужно. Еще раз уточнил, все ли передано, и только тогда стал торопить водителя, мол с имуществом мешкаем, а у нас еще персонал на узлах сидит.

— Но выводы по поводу нашей хозчасти я сделал. Чтобы ты, Степан Григорьевич, да не заметил! Как говорится, "когда хохол родился, еврей перекрестился".

Денисенко только хмыкнул в отрастающие усы. Такие поговорки еще с Финской проходили у них с Эпштейном в разряде дружеских шуток. Оглядел урчащую мотором "полуторку", принял нарочито серьезный вид и как дьякон на молебне широким крестом перекрестил ее, Эпштейна и шофера-татарина:

— С богом, Наум Абрамыч! Езжай и не греши. И мы тронемся.

Нагнавший на полдороге приказ предписывал занимать окраину большого села. Наступающие части взяли его с ходу, так что румыны его не то что ограбить, подпалить не успели. Очень уж торопились добежать до хоть какого рубежа, в голой степи они обороняться и не пытались. Первое, что попалось при въезде, это брошенный у поворота немецкий штабной автомобиль. Его даже не сожгли при отступлении, просто бросили с дверями нараспашку. Чуть поодаль торчал из снега раскрытый чемодан с каким-то разноцветным тряпьем.

— Бежали робкие румыны, — подвел черту Романов. Картина поспешного бегства противника изрядно подняла ему настроение, — Будь я военкором, нипочем бы такой кадр не упустил.

Денисенко, с Гражданской еще не любивший располагаться в домах, был сосредоточен и хмур. Но устроиться на новом месте удалось быстро, благо дивизию вывели в резерв армии. Развернули на всякий случай перевязочную, и медсанбат погрузился в хозяйство. Денисенко уехал в штарм со списком некомплекта личного состава, недостающего оборудования и заявкой на пополнение аптеки. Переборка и починка инструмента, ремонт носилок и столов, переучет запасов — все это занимало целые дни, но, естественно, ощущалось просто отдыхом.

Лилия Юрьевна, вздохнув привычно: "С ума сойти, неужели под крышей", возглавила команду санитаров, которым предстояло оборудовать под размещение раненых пустующие дома и два больших амбара, один даже на каменном фундаменте.

Чудом показалась уцелевшая в деревне баня. Не в землянке, не в палатке, настоящая баня! Весь личный состав прошел санобработку без контроля времени и расхода воды, и даже штадив в три приема навестил по этому поводу поселок всем составом. Комдив приехал со своим веником и, довольный и распаренный после бани, объявил личному составу благодарность за организацию работы.

Помогли местные жители. Их осталось всего-ничего, в основном женщины и ребятишки. Но в одной из хат с их помощью наладили прожарку обмундирования, прямо в печи. Тут же устроили и небольшую прачечную, тоже силами населения. Командовала сельчанами вдова председателя колхоза, высокого роста, худая, будто высохшая женщина лет сорока. Слушались ее беспрекословно, и медсанбат получил не просто лишние рабочие руки, а считай отряд младшего персонала, так что все наличное белье и обмундирование было тщательно перестирано. Председательша именовала Огнева не иначе как "товарищ командующий" и обо всех хозяйственных делах, когда ее спрашивали, докладывала по стойке "смирно". Помощницей она была незаменимой. Даже несколько подвод сумела раздобыть, к немалой радости начхоза.

Усилия Денисенко в штарме худо-бедно, а принесли десяток человек пополнения, несколько комплектов инструмента, бинты и даже десять больших банок стрептоцида. Приехало и несколько номеров “Военно-Медицинского журнала”. У медицинского состава даже появилось время вечером, за чаем, почитать и обсудить свежие материалы.

Но не прошло и недели, как вернулся Денисенко после вызова в штаб серьезный и озабоченный. Осмотрел развертывание, похвалил полусвернутую операционную — в импровизированном из крамера и простыни биксе лежал стерильный намет, который подвесили бы к потолку при необходимости развернуться, рядом стояли закрытые и опечатанные ящики со стерильным инструментом — и приказал: “Развертываемся, товарищи, скоро сабантуй”.

На следующий день для установления связи явились старшие врачи трех приданных дивизии полков. И характер пополнения ясно говорил: большой сабантуй действительно грядет, мимо нас не пронесут. Дивизию подкрепили пушечным артполком и “катюшами”. Едва отбыл полковой врач гвардии минометного полка, как явился третий, в новехонькой форме, крепкий, подтянутый. И доложился: старший врач 491-го ИПТАПа.

— Именно вас, коллега, мы и ждали, — весомо произнес Денисенко.

Молодой, даже младше Романова, полковой врач был ощутимо взволнован — без сомнения, в армии он недавно, и к первой командной должности не привык. В той старательной поспешности, с которой он уточнял расстояние от их расположения до МСБ, дорогу и прочие обычные, повседневные вещи, чувствовалось отчаянное стремление ничего не упустить и не ошибиться. И самое главное — не показать, насколько ты еще молод и неопытен. Не позволить старшим товарищам в тебе, молодом, едва назначенном, усомниться.

Он так твердо и горячо повторял: "Не подведем!", будто ему предстояло командовать самим ИПТАПом и именно от него зависело, удержит ли полк позиции.

С таким пополнением вопрос о том, к чему готовиться, уже не стоял. Но следующий день никаких перемен не принес. Правда, к полудню в разрывах облаков мелькнула, “чтоб ее стерву!”, “рама”, но одиночный разведчик еще не есть подготовка противника к наступлению. Приказов из дивизии не было. Только почта наконец добралась.

Первый раз на памяти Алексея письмо вручили Денисенко.

— От моих, — сказал он коротко и бережно разгладил конверт. — Недалече теперь, в Актюбинске. Успели тогда выскочить с Киева, а уж как меня нашли… ну про то долго.

Он читал молча и медленно, словно наизусть хотел затвердить все до последней строчки. Лицо его будто не меняло выражения, только резче обозначились морщины на широком лбу. Но когда Степан Григорьевич закончил читать и так же аккуратно и осторожно сложил исписанный мелким, будто бисерным почерком листок, он был бледен почти до синевы. И Алексей так и не смог задать самый понятный и страшный в военное время вопрос: “Кто?”

— Тезка мой, — Денисенко выдохнул сквозь зубы, отвечая на несказанное, — Степка. Полины сын, Степан Николаич… Да ты помнишь его, мальцом… когда в тридцатом в гости приезжал. В танке сгорел на Калининском. Летом, в августе. Долго похоронка шла…

В тридцатом году Огнев был в Киеве по делам службы и к старому другу сумел заскочить всего на один вечер. Но он сразу вспомнил веснушчатого белоголового мальчика десяти лет. Полина учила сына играть на гитаре. Степка старательно прижимал струны, но сил для этого занятия у него было еще маловато. Здесь же возился с игрушками Мишка, сын Даши, средней сестры, кажется, он на пару лет помладше. Сейчас Степке должно быть двадцать два года. Было двадцать два.

Сестры растили детей одни, Полина рано овдовела, Даша с мужем разошлась. Степан, так и не заведший свою семью, обожал племянников. Изо всех командировок привозил им игрушки и книги. Сестры только головой качали, избалуешь мол мальчишек, а он отшучивался, кого же еще-то… Радовался, замечая, как быстро они растут. "Мой тезка скоро меня догонит, — рассказывал он, возвратясь из короткого отпуска. — Такой вымахал, гвардеец!”

"Гвардеец" в сороковом году поступил в Политехнический институт, его брат — в Педагогический. Оба были в армии с первых дней войны. Только младший с самого начала воевал в пехоте, дважды попадал в окружение и дважды выходил с оружием. А Степка еще год был в запасном полку, на фронт попал только в сорок втором, мехводом танка. И погиб вместе с танком на излете лета, у поселка с мрачным по фронтовым меркам названием Погорелое Городище.

— Вот и осиротело семейство наше. — Денисенко убрал письмо не в планшет, а в нагрудный карман, к партбилету, — Помнишь, Поля пела как? Нет у ней больше голоса. Онемела с горя. Батя пишет, на третий день только говорить смогла, и то шепотом.

В затылок Алексею дохнуло холодом. Он чувствовал себя так, будто старший племянник Денисенко погиб не на Калининском фронте, а прямо здесь, только что, будто умер у него на столе. Ощущение собственного бессилия перед горем старого друга можно было сравнить лишь с этим. Потому что сделать сейчас нельзя ровно ничего. Степана бесполезно утешать, с горем он всегда будет один на один, потому что иначе не умеет. Только стиснул в ответ протянутую руку друга, выдохнул не без труда:

— Жить и запомнить, Алеша. Жить и запомнить. Только так, — и тут же рывком поднялся, шагнул к двери. — Командирам рот доложить о готовности! — и, обращаясь к Огневу, усмехнулся через силу и добавил, — Помнишь, как мы в Крыму за каждым комвзвода бегали, мало что не на помочах водили? Учимся… — и распахнув дверь, вышел на заиндевелое крыльцо.

Скрипя валенками по снегу, один за другим подбежали командиры. Сортировочная развернута, перевязочная развернута, операционная в готовности, аптека выгружена, эвакуационное отделение развернуто, кипяток есть… И главное, есть пустующие хаты, что можно утеплить и протопить. В них раненых размещать удобнее, чем в палатках.

И как в Воронцовке, после тяжкой вести о падении Киева, Денисенко ушел с головой в работу. Иного способа совладать с горем он не знал и не принимал еще с Гражданской. Командир медсанбата мало переменился внешне, но сделался суров, резок и скор на гнев. С каждого требовал втройне. Хотя с себя — впятеро. Но подразделение было сколоченное, люди сработались и действовали быстро. Дивизия готовилась бить румын и держать неизбежный контрудар немцев. Медсанбат развернулся и тоже приготовился.

Не прошло и суток, как артиллерия на понятном каждому фронтовику языке сказала — “Началось!”.

К середине дня снялся и тронулся к фронту стоявший за околицей ИПТАП. Главный удар, похоже, обозначился, и артиллерия готовилась его встретить.

О том, что на фронте что-то переменилось, и к худшему, стало ясно еще до темноты. По раненым, которых в короткое время оказалось так много, что вся узкая сельская улица вмиг стала запружена подводами. Тогда-то и прозвучало страшное по сорок первому году: “Танки!”

Тяжелых мало выносили, и это тоже было памятно по сорок первому. Из дивизии сведений не поступало, приходилось довольствоваться рассказами раненых. Танки, "черт их знает откуда взялись, сотня, не меньше", вышли средь бела дня к Пимен-Черни. И пришлось отходить. Говорят, держится Гремячая, но танки ломят, и уже не румыны впереди, понятно, а немцы, и там, под Гремячей, сейчас жарко.

Весть о танках ранеными передавалась по-разному. Кто-то отчаянно требовал эвакуации, кто-то с надрывом повторял: "Ну нас, махру, не жаль никому… Вы сами-то чего дожидаетесь?! Девчоночек, сестричек пожалейте! Сомнут же всех… Тут не зацепишься!" Сержант, со скрещенными ИПТАПовскими пушками на рукаве, закопченный, усталый, но все еще на боевом подъеме, ободрял товарища, что мол, земляк, причитаешь, ну видали мы ныне эти танки. Пожгли под десяток, горят будь здоров! Глядишь сдюжим. Артиллерия-то наша, вот она. Нам бы в сорок первом столько пушек! Да вот как бы вторая батарея нашу первую без меня по счету не обошла!

Эвакуация шла как положено, на себя. Приданные дивизии ППГ справлялись. И может, это, а может, рассказы о подбитых немецких танках, само понимание, что они "горят будь здоров", не допускало чтобы тревога выросла до настоящей паники, которая опаснее любых танков.

Эпштейн, похоже, “распечатал” резерв — прислал за тяжелыми много перевидавшую с сорок первого машину с латаным-перелатаным, но теплым кузовом. Шофер вручил Денисенко записку. На листке полевого блокнота четким аккуратным почерком было написано: “Ввиду обстановки для ускорения эвакуации раненых прошу по возможности дать 3–4 ваших подводы. Лошадей и повозочных обязуюсь накормить. Эпштейн”.

— Волнуется Наум Абрамыч, — покачал головой Денисенко. — Быть не может, чтобы так скоро спекся, — но распорядился выделить три поводы. Больше не вышло бы.

К рассвету раненых стало столько, что пришлось расширяться. Заняли бывший колхозный амбар и несколько хат. Канонада стала как будто слышнее. Немцы ломили, это хорошо было слышно, но и свои, родные пушки, не замолкали и их голос вселял надежду. Той заполошной стрельбы последних секунд жизни батареи не было. Значит, держим оборону. И хорошо держим.

Всякую свободную минуту Денисенко выходил на крыльцо хаты-оперблока и тревожно вслушивался. Да, похоже, что громче. Но приказа на отход не поступило, хотя и рекомендовали “быть в готовности”.

— Бic его знае, — говорил Степан Григорьевич, чутко ловя каждый новый звук в общем голосе фронта. — Кажуть, в обороне мы. Немец с наскоку взять хотел, а не вышло.

По сугробам, неуклюже загребая валенками и при каждом шаге припадая на левую ногу, к крыльцу почти бегом спешил тот самый старшина из транспортного взвода, у которого так неладно вышло с обучением женского состава стрельбе.

Вид у него был неуставной и встрепанный, будто за ним уже кто-то гнался. “Уши” у шапки развязаны и бестолково болтаются, стеганка распахнута. Он то и дело дергал головой, оглядываясь в сторону разъезженной дороги, тянущейся за хатами на север, в тыл. Но видимо, еще на подходе заметив выражение лица командира, резко переменил шаг, застегнулся и к крыльцу подошел мало что не строевым, даже хромал не так сильно. Поднял ладонь в негнущейся серой трехпалой рукавице к болтающимся “ушам”.

— Товарищ к-командир, докладываю, эвакоотделение работает, — он запнулся, — без перебою. Н-настроение у людей бодрое.

Вид старшины плохо соотносился с таким докладом. Он тяжко переводил дух и левая бровь его помимо воли подергивалась. Видел он, похоже, и танки, и прорывы, да и окружение наверняка.

— Сколько хат протопили? — перебил старшину Денисенко.

— Кажется… пять.

— Зараз проверить!

— Есть проверить!

— И вот еще. Если кто заговорит об отходе без приказа — расстреливать на месте как паникера.

Старшина стиснул зубы до слышного скрипа, вздохнул и ответил решительно.

— Есть стрелять на месте. Разрешите идти?

— Идите. И шапку завяжите, нечего ушами хлопать. Отморозите еще.

Исполнять приказ старшине не пришлось. Ударившихся в панику не было. Понадобилось разве что прикрикнуть на пару-тройку самых впечатлительных подчиненных, да найти им дело, чтобы не было времени думать о танках и том, что обычно за такими новостями приходит.

А со следующего же дня и немцы внезапно притихли. Канонада стала реже, хотя и не умолкла совсем. Раненых поступало немного. Прибывающие говорили, что немец крепко получил по зубам и теперь уже не прет напролом, а пытается прощупать оборону. Но на рожон лезть не хочет.

“Он только жало высунет, а мы ему — раз! Он — ходу. Не хочет борт подставлять. Вчера-то хорошо им насыпали!”

"Если долго писем не будет, ты не бойся. Почта отстать может, распутица, сама понимаешь. Знай, что жив и при деле, и за меня не беспокойся. И сама пиши почаще. Только уж не шли мне больше похоронок. Я знаю, что ты у меня заговоренная. Но сердце-то екает".

Стало быть, этой осенью снова Раису в погибшие записали. Хорошо, что первым делом письмо брату отправила. Прав, как же прав был Алексей Петрович! Пишите родным, чтобы ваша весточка обогнала полковую канцелярию.

Но у Раисы теперь сердце не на месте. При деле старшина Поливанов, значит и весь разведвзвод при деле. Какова доля разведчика, она хорошо знает. До сих пор везло брату. Повезет ли теперь?

Весна в Саратов в сорок третьем году пришла по всем правилам воинского искусства. С февраля короткие оттепели пробивались в зимний город, как разведка. Подтапливали исподволь сугробы, обозначали лунки вокруг деревьев. Пока в первых числах марта, аккурат в тот день, когда не выключавшееся ни на час радио передало сводку об освобождении Ржева и Льгова, с грохотом не обрушился с карниза лед, знаменуя артподготовку. Весна перешла в наступление по всем фронтам.

Понемногу Раиса привыкла к новому месту службы. Мирная тыловая открытость примелькалась, и она уже не чувствовала себя беззащитной в открытом, считай в чистом поле выросшем больничном городке. Даже когда объявляли воздушную тревогу.

Родилась уверенность, что она снова на своем месте. Вот начальство отметило за хорошую технику гипсования. Девушки-сестры зовут тетей Раей, точно так же, как звали в Крыму. Значит, все идет так, как и должно быть. И вести с фронта обнадеживают с каждой сводкой. С такими мыслями Раиса заступила на очередное дежурство, по графику стояли вечер и ночь, и пошла обходить палаты на своем этаже.

Еще не расставшийся с костылями, но заметно бодрый Лазарев сидел, обложившись учебниками анатомии. Бывший архитектор нашел себя в жанре технического рисовальщика. Еще будучи лежачим, он, за неимением другой натуры, начал зарисовывать во всех видах собственную ногу. На пятый день эти рисунки увидел начальник госпиталя, похвалил и попросил автора по возможности не оставлять это полезное занятие. То ли подействовали убеждения о важности таких зарисовок для хирургии, то ли то, что наброски понравились самому Миротворцеву, то ли их автор сам понял, что это в десятки раз важнее любых стенгазет и графиков. Но в дело Лазарев ушел с головой и теперь старательно читал и зарисовывал. Он даже про карикатуры почти позабыл.

Привычно отсалютовав Раисе карандашом, "наше вам, с кисточкой", он придвинул поближе лампу, и углубился в чтение, для порядка ворча себе под нос, "и как у вашего брата вся эта латынь в голове умещается, моя уже по швам идет".

В палате для выздоравливающих собрались все ходячие, там стояло радио и ждали вечерней сводки. А пока время не подошло, слушали, как девушка-санитарка, маленькая и очень серьезная школьница, читает вслух. Мало-мальски интересные книги были нарасхват, на Джека Лондона или Жюль Верна занимали очередь, оставалась школьная программа.

- “Обстоятельства требуют… я должен вас оставить, — сказал он наконец, — вы скоро, может быть, услышите… Но перед разлукой я должен с вами сам объясниться…” — она старалась читать с выражением, как будто отвечая на уроке литературы. Пожалуй, учительница поставила бы “пять”. Хотя неутомимая руководительница драмкружка в брянском детдоме, доброй памяти Анна Феликсовна, посоветовала бы не так торопиться. — “Я не то, что вы предполагаете, — продолжал он, потупя голову, — я не француз Дефорж, я Дубровский”.

Раиса невольно улыбнулась, вспомнив, как в том же возрасте читала Пушкина с подругами по ролям, и вышла, притворив дверь.

“Я Дубровский”. Начальник плавучего госпиталя СТС-145 очень уважал своего однофамильца. “Спокойно, Маша! Я Дубровский”, - этой присказкой ободрял он свою незаменимую помощницу, старшую медсестру Машу Аристархову.

Внезапно очень ясно, до последней черточки, Раиса его увидела. Не пушкинского разбойника, а своего командира. В сдвинутой под подбородок марлевой маске, усталого, с тенями под глазами, но улыбающегося и очень довольного, что операция прошла хорошо, и теперь можно наконец стащить перчатки. Руки у Дубровского были маленькие, с тонкими запястьями, почти как у женщины. О том любила с тихим восторгом говорить Нина Федоровна…

Пелена упала с глаз Раисы! Внезапно и резко, как сорвавшийся с карниза лед. Почему она думала, что не помнит и при желании даже не сможет вспомнить их лиц?! “Спокойно, Маша. Я Дубровский”. Где он был в тот момент, когда упала бомба? Кажется, Нина Федоровна заступила на смену, Дубровский должен был отдыхать до Саратова. Его каюта где-то в середине. Значит… сразу?

Раиса поняла, что уже минут десять ничем не занята, а просто стоит и смотрит в окно, на понемногу темнеющее небо. И почти видит отраженные в стекле знакомые лица. Все. И в звоне трамвая, отозвавшегося тихой дрожью оконных рам, ей почудился заглушенный переборками гул машинного отделения.

Она не сразу заставила себя вернуться к работе и хорошо, что никто не заметил ее прежде. Болтаться без дела и нехорошо, и неминуемо влетит. Переживать можно и потом, после смены. “А ну тихо!” — велела себе Раиса и пошла докладывать дежурному врачу, что в отделении все в порядке.

В этот раз она как никогда ждала ночи, отчаянно надеясь, что смена выйдет тихой, никто не затяжелеет, и воздушного налета не случится. Хоть бы немного с мыслями собраться.

Ночью больничные коридоры всегда ощущались как неправдоподобно огромные. Приглушенный свет делал их почти бесконечными… Тихо, чтобы не разбудить, обойти палату. Вроде бы, все в порядке. Нет, не говорить “вроде бы”! Только: “Лично проверила, 02:30, видимых признаков ухудшения нет”. В рамках своей профессии, врач обязан формулировать четко, без всяких “вроде бы” или “кажется”. Четкость речи и четкость мышления взаимосвязаны, так учил когда-то Алексей Петрович, без четкости мышления в медицине только полы мыть можно… Как же давно это было… Эх, Алексей Петрович, стольких спас, стольких научил — а сам там и остался под городом русской славы Севастополем…

Все спят. Кто-то чуть слышно дышит, кто-то храпит, кто-то ворочается во сне…

Стоп! Это свет так падает или нехорошо заострилось лицо у спящего?

Не свет. Рукав нижней рубахи набух кровью. Слышно, как капля крови с матраса срывается вниз, ударяясь в пол. И звук этот кажется оглушительным, как разрыв бомбы.

Кровотечение! Да артериальное похоже. Порвать рукав. Нет, не фонтан, повязка же на ране, но льет сквозь марлю, как из ведра. Прижать пальцем артерию. Перестало. Что дальше-то? Ждать до утра? Дура, почему жгут в кармане не держала?! Только бинт, и тот непонятно, зачем. По привычке.

Вдруг Раисе показалось, что их накрыла тень. Словно беззвучно, едва угадывающейся знакомой походкой, подошел высокий человек в белом халате.

“Спокойнее, товарищ Поливанова, все у вас получится. Руке возвышенное положение, давящую повязку, и время добежать до поста — вызвать хирурга — у вас уже будет. Действуйте быстро, то есть не торопитесь”, - словно в голове прозвучал такой знакомый голос.

Значит, давящую повязку на рану. Руку вверх и к спинке кровати одним туром. Если не перестало кровить, то хотя б поменьше стало. Теперь бегом!

Обернувшись, Раиса никого, разумеется, не увидела — впрочем, не до того уже было. Скорей на пост — нажать кнопку звонка — схватить штатив и ампулу с физраствором да жгут — обратно к раненому… А вот через полчаса после того, как унесли лейтенанта в операционную — накатило. До самого утра Раиса сидела, ревела беззвучно и грызла до крови кулак. Каждые полчаса, как заведенная, она вставала и осматривала палату, всякий раз не то надеясь, не то боясь увидеть пыльные следы от огромных сапог. Но — не было следов.

К утру Раиса была в таком состоянии, что завотделением на обходе лично приказал накапать ей валерьянки и от следующего дежурства освободить. Спросил тихонько:

— А лейтенант Тарасов кем вам приходится?

Тут Раису прорвало в три ручья без единого связного слова, и “все понявший” врач успокоил, что и жизнь спасли, и руку сохранили, и все будет у лейтенанта в порядке.

А старший военфельдшер Поливанова, кое-как доковыляв до общежития, рухнула на постель и уснула как сознание потеряла.

Во сне она увидела себя во дворе незнакомого деревенского дома. Шумел сад, под деревьями стоял длинный стол, и вокруг шумящего самовара собрались… все! Смешил Олю анекдотами товарищ Астахов, и заваривал чай Алексей Петрович, и разливал по крохотным серебряным рюмочкам какой-то сложносочиненный немецкий ликер Гервер, и знакомая только по фотографии девушка под влюбленным взглядом Данилова нарезала копченую рыбку… Тут же, рядом, выплыло из темноты лицо Дубровского, который наливал чай Нине Федоровне, и во сне было совершенно ясно, что эти двое сказали друг другу все, о чем до сих пор молчали, и теперь у них точно все хорошо.

— Извините, товарищи, — спросила Раиса, — вы что же, все мертвые? А я что тогда тут делаю? Налет был и нас разбомбило, а я и почувствовать не успела?

Ответа она уже не услышала — проснулась. Посмотрела на часы — вроде, на пять минут и прилегла, а сна ни в одном глазу, и за окном почему-то темно.

— Главврач сказал — не будить, пока не проснется. Ну вы и здоровы спать — двенадцать часов отмахали!

С того дня на перевязках лейтенант смущенно прятал глаза, избегая смотреть на Раису прямо. До него история дошла в том виде, в каком обычно бывает: что влюбилась в него, кудрявого, фельдшерица, потому и беду учуяла, считай жизнь спасла. Кто ж ей виноват, что товарищ лейтенант женатый?

Раиса, конечно, о таких слухах знала, но даже не отшучивалась, молчала. Скажешь, мол неправда, все одно не поверят. А рассказать как оно на самом деле обернулось, проще язык проглотить.

"Неужели я и впрямь с ума схожу?" — эта мысль колола как шевельнувшийся осколок. Пожалуй, единственное, чего на самом деле боялась Раиса — это потерять рассудок. Не так много она видела настоящих сумасшедших, психиатрию в училище читали скорее для общего развития, все-таки не фельдшерский это профиль. А вот водителя того, что у Перекопа, запомнила, кажется, на всю жизнь. "Надо ждать ремлетучку. Надо ждать ремлетучку". Одним тоном, невыразительный голос и пустые, будто слепые глаза. "Не хочу! Не хочу!!!"

Неделя прошла, и не было больше никаких снов, никаких видений. Хотя сжималось сердце всякий раз, когда на ночном дежурстве Раиса обходила палаты. А сон просто пропал, как и прежде бывало. За час-два до подъема Раиса просыпалась и уже никакая сила не могла заставить ее уснуть.

Как это заметил Марецкий, только он один и знал. Хотя и были они с с того дежурства на крыше хорошими друзьями, но и ему рассказать обо всем Раиса не решалась. Видать, догадался. Было во вчерашнем студенте некое природное, подкрепленное к тому же образованием чутье, какое пристало любому хорошему диагносту. А еще — умение говорить с людьми. Исповедником тоже ведь не прозовут просто так. Раненые охотно обсуждали с ним сводки с фронта, вести из дома, он всегда находил что сказать и каждого находил время выслушать. Не зря же, если начальству требовалось уговорить какого-нибудь особо сомневающегося и переживающего пациента на серьезную операцию, всегда звали Марецкого. Даже если к самой операции его по неопытности не допустят.

Вызывать ее на откровенную беседу Марецкий даже не пытался. Разговор сам собой получился. На такой же ночной смене. Уже час как дали отбой, и чайник успел закипеть, и морковный, действительно надоевший чай в кружках начал остывать. Раиса первой заговорила, и совсем о другом.

— Вы не знаете, где похоронен экипаж "Абхазии"?

До сих пор ей не приходило в голову нарочно вспоминать об этом или кого-то искать. Кажется, еще осенью Раиса услышала, что вызывали ЭПРОН, что погибших подняли со дна, а обломки парохода оттащили с фарватера, чтобы не мешали проходящим судам.

— Могли на Увеке, к мосту там близко, — задумчиво произнес Марецкий, — А могли и в городе, — он очень внимательно взглянул на нее. — Вы сходить хотели?

Раиса подумала и кивнула.

— Тогда, по крайней мере, не ходите одна. Я с вами. Только узнаю, где точно.

Речники отличаются от моряков тем, что хоронят их все же на берегу. Такое различие Раиса вывела для себя еще на "Абхазии". Пока Марецкий точно выяснял, где нашел свое последнее пристанище ее экипаж, пока выпали у обоих свободные полдня, уже наступил апрель. Потеплевшие улицы нежно и пряно пахли смолистыми тополиными почками.

Раисе казалось странным, что ее товарищ так тщательно ее опекает. "Не ходите одна, надо же. Ох, Николай Станиславович, за какую кисейную барышню вы меня держите?" — думала она, но и сама удивлялась собственному спокойствию. Неужели и впрямь к близости смерти можно так скоро привыкнуть? Но тогда почему так ноет, так щемит сердце, когда Раиса вспоминает о Крыме? Что с ней творится? Никто не подскажет…

У старинной ограды с тремя полукруглыми арками Марецкий купил у пожилой торговки два букетика вербы, перевязанные бечевкой. Один вручил Раисе, другой взял себе.

— Мне деда проведать бы, — объяснил он, как всегда потупившись смущенно. — С сорок первого не был у него… Он тоже тут.

Посыпанная песком дорожка повела их мимо низких кирпичных домиков — бывших богаделен. Кладбище было большим и старым, край его так густо зарос деревьями, что превратился в небольшую рощицу. На старинных покосившихся крестах сидели галки. Они так привыкли к людям, что почти не пугались.

— Мне сказали, это где-то слева, к оврагу ближе, наверное, у братских могил, — сказал Марецкий. — Только понять бы, где точно.

— У братских? — Раиса удивилась, что их тут может быть много.

— У госпитальных.

Широкая аллея между старинных мраморных надгробий с высокими чугунными оградами свернула в сравнительно новую часть, к низким железным или цементным памятникам, с лепными овалами, сварными пятиконечными звездами. Впереди, как показалось Раисе, начинался уже пустырь. Но подойдя ближе, она поняла, что ошиблась. Перед ними лежали аккуратные длинные насыпи, каждая длинной в добрую сотню метров, невысокие земляные валы, заботливо выровненные и чуть просевшие после зимы. На одних пробивалась уже молодая трава, другие были совсем свежими. У крайнего трудились несколько землекопов, готовя новую общую могилу, шириной мало не с противотанковый ров.

На мгновение Раисе сделалось не по себе. Если каждая из этих насыпей — могила, сколько же здесь людей? Сотни? Несколько тысяч? И все это — раненые, которых не смогли спасти?! Здесь, уже в глубоком тылу?!

— Я сначала тоже пугался, — Марецкий аккуратно взял ее за руку. Кажется первый раз со времени их знакомства. — Но вы представьте, сколько в Саратове госпиталей. К нам и с инфекциями часто попадают. Туберкулез иногда очень поздно распознают. И тут ведь с сорок первого года… Для мирного времени — это очень много. Для военного — один большой бой.

Раиса молчала, пытаясь смириться с увиденным. Пожалуй, если с сорок первого… А сколько всего таких кладбищ? В каждом городе, наверное, в каждом поселке, даже там, куда не упала ни одна бомба. Трудно представить. Очень трудно.

Вот земля, еще осесть не успела. И за каждой ее горстью — чья-то судорожно стиснутая последним усилием рука, угасающий пульс, потухающие глаза.

— Пойдемте искать, — сказала она и плотнее запахнула шинель.

Но одинаковые “гражданские” кварталы, размеченные столбиками с жестяными номерами, не подсказали ровно ничего. Час они плутали между свежими насыпями и не нашли ни самой могилы, ни кого-нибудь, кто подсказал бы точно, где она находится. Только еще один высокий холм — пятеро рабочих с авиазавода, погибших при бомбежке. И больше — ничего. Свой букетик вербы Раиса оставила на госпитальных могилах, на самой свежей насыпи. Воткнула в землю, вдруг примется? Земля влажная еще, а верба — живуча.

Времени оставалось мало, ровно на то, чтобы проведать профессора, доктора медицинских наук Михаила Павловича Марецкого. Старого профессора проводили в последний путь коллеги, чинно и достойно. Сейчас странно подумать, а тогда еще были похороны совершенно мирного времени, с отдельной могилой, с памятником на заказ. Поставили невысокий строгий обелиск с портретом в лепном овале. Не забыли ни всех званий покойного, ни змею на чаше, за которой торчали сейчас выцветшие лоскутные гвоздички.

Профессор и с фотографии глядел строго, будто укорял внука, что тот так редко его навещает. Марецкий бережно убрал с надгробия сухие листья, выбросил потерявшие вид цветы, пристроил вместо них вербу. Немного подумал и снял с пояса фляжку, протянул Раисе:

— Помянем. Тут чай, тот самый, морковный. Водку дедушка категорически не одобряет. То есть, не одобрял…

“Водку дедушка не одобряет”. Наверное, это в чем-то хорошо, когда есть место, где ты можешь помянуть своих усопших. А она понятия не имеет, где в общих рвах лежит мать. Умерших в больнице от тифа тоже хоронили вот так, всех вместе, без имен… Папа? Мама помнила, где стоял тот покосившийся деревянный крест. А потом и кладбище то в Бежице застроили. Не отыщешь. А кто придет после войны сюда, поплакать над теми, кто лежит в братских могилах?

— Пойдемте, — негромко сказал Марецкий. — Нам с вами на смену скоро. До свидания, дедушка, — добавил он почти шепотом.

На обратном пути ветер подгонял в спину. Облака расползались как ветошь, их гнало по небу, будто мелкие льдинки по бегущему со склона ручью.

— Я вам говорил когда-нибудь, — начал ее товарищ задумчиво, — про свою… скажем так, теорию душевной боли? Мне еще до войны пришло в голову, что она имеет гнойную природу, это что-то вроде абсцесса, только не на теле, а в душе. Конечно, понятие души для анатомии невозможно, но механизм схож. Если мы скрываем наши переживания, они становятся как внутренний гнойник. Рано или поздно он прорвется, или наружу, или внутрь. Если внутрь — получится язва желудка, стенокардия или даже инфаркт. Если наружу — слезы. Лучше, чтобы наружу. А еще лучше — лечить симптоматически. Потому с людьми надо разговаривать. И людям надо разговаривать. Учиться говорить, если больно. И вы можете говорить, если хотите. Вам же не просто так худо стало, когда у нас был тот случай со вторичным кровотечением. Вспомнили что-то?

— Нет, не вспомнила, — ответила Раиса, отведя глаза. — Померещилось. Кровотечение-то я при обычном обходе увидела. Мне всю ночь потом казалось… что он сейчас в палату войдет.

— Кто-то из товарищей ваших? — спросил Марецкий сочувственно и мягко, как принято говорить об умерших близких людях. И то ли от голоса его, то ли от самого воспоминания о ночном дежурстве и знакомой фигуре, тенью угадывающейся за правым плечом, сделалось так больно и душно, что перехватило горло. Она кивнула, отвернувшись, понимая, что если сейчас попытается что-то объяснить, разрыдается в голос.

— Я… не знаю, об чем рассказывать, — слова вдруг начали даваться с трудом, — Со мной все в порядке будто. Не больно. Только спать не могу. Выкидывает из сна. Просто выталкивает, как пробку из воды. У меня такое было уже.

— Было? Давно? А справились как?

— Не надо! Не надо, пожалуйста! — Раиса не кричала, а шептала, последним усилием давя в себе крик. Простой участливый вопрос поднял со дна что-то такое, что она старательно глушила в себе который месяц. Что-то оборвалось под сердцем и Раиса, согнувшись, будто ее ударили в грудь, шагнула в сторону, на узенькую тропку меж старых могил, вцепилась обеими руками в край высокой ограды и затряслась в сухих рыданиях, задыхаясь, открывая рот в беззвучном, отчаянном крике.

Какое-то время она не видела и не ощущала ничего, кроме стиснутых в руках металлических прутьев, шершавых от осыпающейся краски. Потом поняла, что уже не стоит, а сидит на земле, а Марецкий гладит ее по голове как маленькую, шепча: “Тихо, тихо, тихонечко…”

— Извини-те… — Раиса помотала головой, провела ладонями по лицу, машинально отметив, что глаза у нее все же сухие, ни слезинки.

— Не надо извиняться за то, что вам больно. Хотите — плачьте. Это даже лучше будет.

— Хочу. Не могу, не получается у меня плакать. Давно уже, — Раиса словно со стороны слышала свой голос, странно хриплый и тихий. Почему? Будто бы она не кричала.

— Тогда просто посидите. Не вставайте сразу. Хотите пить? — Марецкий протянул ей фляжку, Раиса отпила, не чувствуя вкуса. — Вот так. Глотните еще. Надо, правда.

Чай, пусть морковный и давно остывший, как будто помог. Раиса отдышалась, огляделась вокруг — внутри старого кладбищенского квартала было тихо и свежо, как в лесу. На соседней могиле, каменном дереве без ветвей, сидела синица и чистила лапкой клюв. Ландыши, когда-то высаженные на надгробии, разрослись и набивали бутоны. “Да что это со мной? Стыд-то какой, в такую истерику удариться! Ох, Раиса, успокойся ты, дуреха! А ну как впрямь с ума сойдешь?!”

— Извините, — снова повторила она. — Не знаю, что на меня нашло. Всем тяжко, не надо мне так… Пойдемте, пожалуй. А то опоздаем.

Марецкий встал, помог подняться Раисе. Какое-то время шагали молча, но теперь он аккуратно поддерживал ее под руку. Потом заговорил осторожно, но настойчиво:

— Извиняться, Раиса Ивановна, вам все-таки не за что. Но к доктору с этим, пожалуй, надо. Я… попрошу коллегу.

Раиса отчаянно замотала головой и начала было убеждать, что с ней все в порядке, ну дала раз слабину, не рассудок же она теряет. А начнешь жаловаться — не комиссовали бы от греха подальше.

— Ну, это вы зря. Хотя я и не психиатр, комиссование вам, думается, совершенно не грозит. Вы при работе всегда очень здраво мыслите. Значит критичность к своему состоянию присутствует. Но уж если скажут, что надо лечиться, — ее друг чуть помедлил, — значит — и в самом деле надо.

Раиса промолчала. Ей хотелось бы свернуть сейчас с этого разговора на что угодно. В мыслях она отчаянно ругала себя за то, что дала волю нервам. Но Марецкого не зря считали великим умельцем уговаривать упрямых больных. Он не стал ни спорить с Раисой, ни настаивать на своем, а просто продолжил рассказывать:

— Страх за свой рассудок — самый естественный человеческий страх. Но если больно и тяжко, это еще не значит, что разум отказывает. У каждого из нас есть запас прочности. И если у кого он на исходе, бывает, что и здоровому помощь нужна. Нехорошо, конечно, размышлять в духе “а у меня вот…”, но другого примера не подберу. Обо мне в отделении говорят, знаю, мол, Марецкий — само спокойствие. Но я же не всегда таким был. А в сорок первом чуть в самом деле не пропал. Вы сейчас не поверите, пожалуй, но всерьез готов был стреляться.

— Вы?! — от удивления Раиса даже остановилась. Ей сложно было поверить. Вот этот старательный, немного смешной молодой человек, кажется, совершенно на своем месте и при деле, собирался пулю в лоб? Зачем, как? Вот из этого нелепого маузера в деревянной кобуре что ли?

— Именно я. От осознания бесполезности себя на войне как врача и вообще как человека. Это сейчас смотрю на себя со стороны и думаю, ну и дурак же ты был, товарищ Марецкий! А тогда казалось, что никакого просвета впереди. Сами посмотрите, я здоровый лоб под сажень ростом — и в тылу. Ну, очки, понятно, с моей близорукостью на передовой делать нечего. Но ведь со стороны-то каково? Всенепременно кто-нибудь в спину бросит, с чего мол такая орясина отсиживается в Саратове. Меня от таких замечаний первое время просто в жар кидало! Пока дедушка жив был, я держался. А он как узнал, что Минск пал… вот как сидел с газетой в руках, так и упал. Прямо при мне. Первый раз я молниеносный инфаркт увидал. На службе тоже не все ладно. Я ведь не хирург, а студент досрочного выпуска. Почти ничего не умею, а требуют как с опытного. И бранят, порою, на чем свет стоит. А мне и ответить нечего, понимаю, что ошибок делаю не приведи бог. И только “на крючках” стоять и гожусь. С вами, опять же, тоже неаккуратно получилось, и до сих пор мне за швы те стыдно. И не знаю, чем бы это кончилось, не случись у меня один разговор…

Коллега Марецкого, к которому тот, как поняла Раиса, собирался ее вежливо направить, в тот момент был не врачом, а пациентом. С диагнозом “огнестрельный перелом левой голени”. И биография его тянула на целый разворот в “Красной звезде”, если не на выпуск “Боевого киносборника”.

Война застала его в Белоруссии, вторым врачом в санатории для хроников. Вместе с двенадцатью больными и фельдшером он неделю выбирался из полуокружения и выбрался, никого не потеряв. Заодно обогатившись ценным опытом, что в тяжелой обстановке психические больные порой показывают стойкую ремиссию и по здравости суждений фору дадут некоторым изначально здоровым.

Выбравшись к своим, он попал на службу в медсанбат, где начальник сходу сообщил, что в войну хирургами становятся все, и неважно, что психиатр, у него тут и окулист оперирует, и до сих пор никто не жаловался. Пришлось вспоминать хирургию и как знать, может и кончилось бы дело резкой сменой специальности, если бы не бомбежка, ранение и эвакуация в глубокий тыл.

— Теперь он здесь у нас работает по специальности. И надо сказать, этот человек из той категории врачей, даже от разговора с которыми больным становится легче. Я серьезно, мне он считайте жизнь спас. Давайте, я ему напишу письмо и все изложу как вижу. И устрою вам к нему визит частным порядком, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Так и вам будет спокойнее, и право слово — мне за вас тоже. Так что, согласны?

Раиса, помолчав, кивнула. Она по-прежнему не доверяла ни себе, ни чужому мнению, но пока шли оба к трамвайной остановке, ей пришел в голову выход. Самый простой и понятный: надо возвращаться на фронт. В Саратове она, разумеется, при деле. Здесь можно спокойно и безопасно прослужить хоть до конца войны. Делать дело, иметь благодарности начальства, жить в относительной тишине и … тихо сойти с ума. В медсанбате времени на переживания у нее не будет. И самое важное — это будет правильным. Она просто не имеет права оставаться в тылу. Обещала же себе, еще там, на юге, что будет трудиться и за себя, и за тех, кто уже не дожил. Вот и держи слово. Пусть здесь ей коллега Марецкого и поможет! Она ему докажет, что не сумасшедшая и годна к службе без ограничений. Просто надо вернуть ее на службу.

И от этих мыслей сделалось так легко и спокойно, как не бывало уже очень давно. Как бы не с начала войны.

Через неделю ее послали куда-то на окраину Саратова, требовалось отвезти копии историй болезней, заведенных на раненых с тяжелыми контузиями. Почему это должна делать именно Раиса, никто не объяснил. В канцелярии только растолковали, как идти пешком от трамвайной остановки, если не получится поймать попутную машину. Марецкий догнал Раису уже во дворе:

— Не волнуйтесь, это я все устроил. В самом деле, ни к чему нашим болтушкам знать, зачем вы туда на самом деле едете. Мой коллега вас ждет. Его зовут Михаил Юрьевич, легко запомнить — как Лермонтова совсем. Он знает, кто ему привезет документы. Расскажете все, что посчитаете нужным. И ни пуха, ни пера.

Раиса была не настолько суеверна, чтобы сказать старшему по званию положенное: “Иди к черту!”

Добираться пришлось в самом деле через весь город. Больница занимала уютную долину у подножья горы с плоской верхушкой. Старинные высокие корпуса с полукруглыми окнами и широкими каменными лестницами делали ее похожей на монастырь. Даже больные, в одинаковых серых халатах, которые под присмотром нянечек рыхлили грядки на небольшом ухоженном огороде, не иначе в порядке трудотерапии, напоминали чем-то монахов.

Полный тезка поэта Лермонтова оказался невысокого роста человеком лет сорока, с проницательными близко посаженными глазами, рыжими волосами с проседью и бородкой клинышком. Раисе сразу вспомнилась старая медицинская поговорка, гласящая, что бояться стоит рыжих и своих. Первые — очень сложные пациенты, особенно для хирургов, а врачи, как известно, вообще болеть не умеют. Ох, и намучились с ним, наверное, в отделении! Однако не хромает даже. Вот только понять, кто же он по званию теперь? Погоны едва ввели и Раиса до сих пор путается. Только и запомнила, что она сама из старшего военфельдшера стала лейтенантом медслужбы. Впрочем, у собеседника пока петлицы с двумя “шпалами”. Не то в такую глушь приказ еще не дошел, не то военторг подвел, не то просто врач относится к знакам различия, как штатский.

На звание он махнул рукой, сказал, что обращаться можно и просто по отчеству. И предложил пройтись вокруг больницы, в такую погоду жаль сидеть под крышей.

— Пойдемте-ка к пруду. Там нам не помешают и можно будет побеседовать спокойно. Письмо Николая Станиславовича я прочитал. Что вы мне теперь расскажете? И главное, бояться — не надо. В нашей профессии до сих пор пугаются и больных, и врачей. Поговорим как два медика. Вы поделитесь наблюдениями, а я подскажу, что это может быть.

На пруду еще не полностью сошел лед. Последняя льдина, похожая на кусок сала, покачивалась посередине. Вокруг нее плавали утки. Пахло прелью и молодой зеленью.

Рассказывать здесь, на скамейке под ивами, было, пожалуй, проще, чем сидя в кабинете. Собеседник не перебивал, лишь иногда аккуратно задавал вопросы, простые и житейские. Так, будто им предстояло потом вместе работать. Раиса удивилась, как легко она рассказывает то, что до сих пор камнем лежало на сердце. Через какой-то час он знал все, и как Раиса попала на фронт, как впервые испугалась, что рассудок может не выдержать… Про шофера в степи у Перекопа, про Инкерман, про отчаянный рейс “Ташкента”. И про “Абхазию”…

Наконец, когда сказано было все, и даже история о ночном дежурстве и сне во всех подробностях, Раиса, волнуясь, спросила, специально стараясь держаться устава:

— Товарищ военврач второго ранга… или уже товарищ майор… я же с ума еще не сошла?

— Чтобы вы дальше не волновались, сразу отвечу — нет, ни в коем случае. То, что вы сомневаетесь в собственной нормальности, называется критичностью к своему состоянию и вообще-то признак этой самой нормальности и есть. За два года войны вы пережили столько, сколько иному не выпадает за целую жизнь. Не сломались, не пали духом, продолжаете работать. Это ли не доказательство ваших исключительно крепких нервов? А теперь — давайте разложим все по порядку.

То, что вы думаете о погибших товарищах, о своем командире, они вам снятся — это совершенно нормально. То, что в сложной ситуации вы думаете: “А что бы сделал Алексей Петрович?” — он же любил и умел учить, вы сами говорили — абсолютно нормально. А вот то, что он вам мерещится — даже с учетом переутомления, стресса, и резкого перехода от депривации ночного дежурства к необходимости спасать жизнь раненого, находится на грани нормы. Норма. Но на грани.

— Странно, — Раиса наконец решила спросить о том, что больше удивляло, чем тревожило. — Почему я тогда во сне не кричу? Почему кошмаров не вижу, воды опять же не боюсь? Я ведь видела людей, которых в окопе засыпало, кто в чистом поле под бомбежку попал, кто в танке горел… Их война за горло держит, не отпускает. А я каменная будто. И не плачу даже. Не плачется мне с того раза. Будто вся душа под новокаином.

— Обычно меня спрашивают: “доктор, отчего я воды боюсь?” — собеседник чуть улыбнулся. — Интересное сравнение у вас, товарищ, профессиональное. “Под новокаином”. Ваше состояние кажется вам похожим на местную анестезию. Ну, в сущности так оно и есть. Так работает то, что академик Павлов называл охранительным торможением.

Про Павлова помнила Раиса только что были опыты с собаками и ничего больше. С того дня, как училище закончила, ей эти знания не пригодились. Выходит, организм сам себя обезболил. Надолго?

— Что же, я такой теперь и останусь, закаменелая? Ни огорчиться по-настоящему, ни обрадоваться? Ведь до этого дежурства была как неживая, ничего не трогало. Головой все понимаешь, а дальше — пустота. Один раз проревелась — и опять пустота. Я так рассудком не тронусь?

— Это вам не грозит, по крайней мере, в обозримой перспективе. Человеческая психика пластична, а у вас защитные механизмы работают очень хорошо. Война людей сжирает, это правда. Мы с вами оба это наблюдаем… Эх, не останусь я без работы после победы. Вот хирургам, через год-два после войны, тяжело придется. А у меня, боюсь, работы на всю жизнь. Но пока война не окончена… С тем, что вы легче будете чувствовать себя на своем месте, на фронте, поспорить не могу. С точки зрения психиатрии, вам действительно может оказаться там легче, чем в тылу. Со своей стороны постараюсь вашему возвращению поспособствовать.

— Тики-тики-тики-тинь! — звонко пропела синица и перепрыгнула с одной еловой ветки на другую, уронив капли талой воды.

Снег едва успел сойти и под елками стояли лужи с островками прошлогодней хвои. В лужах отражалось небо.

— Тинь-тью! — присвистнул, подражая синице, старшина. Получилось чуть громче, чем положено птице, но похоже. Стало быть, не позабыл. Хотя старый лесничий дядя Кузьма — Володькин учитель и приемный его отец, умел лучше. Он знал по голосам всех птиц, что водились в округе, и чуть не всем умел подражать. Даже утку подзывал без манка.

— Тики-тики? — синица спрыгнула пониже и наклонив крохотную головку, посмотрела на старшину, чего звал, дескать. “Серьезная, как учительница арифметики”, подумал он, “Улыбаться-то не умеет”. Синица, обиженно чвикнув, взлетела вверх, к самой макушке, оттуда еще свистнула, будто побранила на своем птичьем языке. Наверное, старшина ей что-то случайно пообещал…

На передовой птиц не было. Или не вынесли птахи разрывов снарядов и мин, или же в изодранном артобстрелом лесу, где деревья стояли без ветвей, негде свить гнезда. Здесь же, в прифронтовом тылу, вон как щебечут.

Госпиталь занимал бывшую школу-интернат. До войны при ней было свое хозяйство, большой сад, огород, даже теплицы. Теперь от них остались только фундаменты. Но сад уцелел и даже аккуратная аллея елочек, ведущая к двухэтажному корпусу, стояла, несмотря на близость фронта. И осколки минули, и на дрова не поднялась рука пустить.

Весна наступала медленно. Зима упиралась, как засевший в оборону немец, контратаковала липким снегом, огрызалась ледяным ветром, но деваться и ей было некуда, сдалась, уползла в туманные сырые овраги, туда, где до лета лежит под слоем сучьев тяжелый старый снег. Апрельский воздух дышит мокрой хвоей, зеленью и мирным дымком из печных труб.

— От и перезимовали, повезло до весны дожить, — товарищ по несчастью и сосед по палате связист Савушкин, такой же, как и Поливанов резервист, тридцатилетний, рыжий с ранней проседью, устроился рядом на скамейке, подставив рябоватое лицо весеннему солнцу.

Полдень — самое время побыть на воздухе, пока пригревает. Из корпуса с надписью белой краской по кирпичной стене "Хирургия. 1" выбираются все ходячие. Курят, обсуждают свежие сводки — сюда и газеты добираются вовремя, совсем как в мирное время.

Днем уже тепло, казенный суконный халат согревает не хуже шинели. И нога перебитая не так донимает. К вечеру все равно проснется ломящая приглушенная боль и отчаянный зуд — будто мозжит изнутри самая кость. Поначалу казалось, что там, под гипсом, разгуливает целая армия вшей. Но вшей тут нет, чисто. Просто так ведет себя срастающаяся кость. Кажется, сестренка об этом еще до войны рассказывала. Вот, не порасспросил Райку обо всяких докторских делах, может и зря. Сейчас бы знал, чего ждать. Но о ранении своем Поливанов решил сестре до выздоровления совсем не писать. Заживает как на собаке, глядишь, к тому времени, как подсохнет земля, уже и гипс снимут. А сестренке лишние переживания ни к чему. Чай навидалась уже и битых, и ломаных, и горевших.

За последних три недели кто только ни называл старшину везучим! Сначала старый товарищ — младший лейтенант Серегин, все еще младший, все такой же торопыга. Когда нарвавшаяся на обстрел разведгруппа под командованием Поливанова вернулась из поиска в полном составе и невредимой.

Потом командир разведроты, когда сумели все-таки приволочь “языка”. “Везучий ты, старшина! И нам с тобой повезло, штадив голову обещал оторвать, если мы за сутки никого не возьмем”.

Сам Поливанов полагал, что никакого везения тут не было. Вот тогда летом, с нечаянной вылазкой, и в самом деле повезло. В первую очередь потому, что немцы не успели поставить мины! Даже колючку не везде натянули. Теперь же не везение решало, а накопленный опыт да упрямство.

И обучение. Даже не думалось до войны, что такая наука — разведка. Преодоление препятствий, стрельбы — да не просто так, а в окопе, по мишеням, расставленным в ячейках и нишах, в блиндаже, где при свете коптилки нужно было четыре мишени “убить”, а одну только “ранить”…

“Это вам не в пехоте, где вся тактика — быстро бежать да громко кричать” — учил их командир дивизионной разведроты капитан Климов. Гонял упражнениями всякий свободный час, и его, старшину, частенько другим в пример ставил. Вот, мол, Финскую прошел, да еще и охотник-промысловик, все с первого раза понимает. Но старшине от этих похвал было скорее неловко. Бойцов его возраста и так отцами зовут на фронте, молодые на них глядят, как на старших, наставников, что все уже умеют, знают, только с такими в разведку и ходить. А он-то на самом деле умеет столько же, сколько и они! Ну, слух тонкий, глаз дальний, но из одного этого разведчика не сделаешь. На Финской, да — в атаку ходил, и в рукопашную выпадало с финном сцепиться, но в поиске Поливанов до того не бывал.

Наверное, памятуя историю с притащенным летом фрицем, командование определило его в группу захвата. Только до зимы так никого захватить и не удалось. Даже если выходило близко подобраться к немецким траншеям, кончалось перестрелкой да отходом назад. Не раз, не два старшина вытаскивал обратно раненых, сам каким-то чудом оставался цел, но поход за “языком” не давал ни черта.

— Ты, старшина, в разведке что ль птичьему языку научился? — Савушкин, простая душа, отвлек, не дал еще раз перекрутить все в голове да передумать.

— Дома, в лесничестве. В разведке больше немецкий полезен. А по нему я дальше “хенде хох” так и не дошел, — ответил старшина и полез за кисетом. За табаком думать как-то проще, хотя с такими думами, что накопились, никакой махорки не хватит.

Тощая двухцветная кошка, белая с черным ухом, сидела на крыше у самой трубы, и обернувшись назад, лукаво поглядывала на подбирающегося к ней кота. Поджарый и тоже очень худой кот занимал середину рисунка. Его хвост победно торчал вверх, и поскольку кот был обращен к зрителю как раз хвостом, художник очень наглядно показывал, что это именно кот и его намерения совершенно ясны.

Лазаревские карикатуры заметно подобрели, но не сделались от того менее солеными. Впрочем, от женского пола художник, теперь уже штатный технический рисовальщик госпиталя, такое творчество аккуратно прятал. Раиса разглядела сцену из кошачьей жизни лишь потому, что увлеченный очередным наброском автор не сразу ее заметил. Но подняв голову, немедленно прикрыл рисунок анатомическим атласом.

— Стало быть, на фронт от нас уходите, Раиса Ивановна? А я-то думал, уж приживетесь. Тяжко без вас Наташеньке придется.

— Ухожу, Евгений Николаевич. Надо, должна я быть там.

— Отчаянная вы женщина! Это, если хотите не комплимент, а суровый факт, — Лазарев поднялся из-за стола, опираясь на палку. — Уважаю и даже в чем-то завидую. Значит, прощаться пришли?

— Прощаться.

— Тогда держите подарок. Хотел на Первое мая вам вручить, но вот, не пришлось… Не волнуйтесь, я не только котов умею! — он выдвинул ящик стола и извлек оттуда серую конторскую папку с завязками. — Как знал, что скорее закончить надо. Держите. Как говорится, лучше вспомнить и посмотреть, чем посмотреть и вспомнить.

Никто и никогда прежде Раису не рисовал. И даже зная Лазарева и его манеру, она удивилась. Портрет на плотном желтоватом листе бумаги совершенно не походил на обычные его рисунки. Раиса была изображена сидящей за столом у сестринского поста под лампой. Цветными карандашами. В профиль, желтые блики от лампы лежат на волосах, а лицо строгое и взгляд устремлен куда-то поверх лампы, усталый и печальный.

И как подметить успел? Раиса ни разу не видела, чтобы он специально ее зарисовывал. Да он даже не задерживался рядом более минуты. Прохромает мимо к себе в палату, пользуясь правом засиживаться после отбоя сколько нужно, бросит через плечо: “Наше вам с кисточкой!” и всё. А поймал — будто она нарочно позировала!

— Спасибо! Никогда таких подарков не получала. Обязательно сохраню.

— Да вас только и рисовать… Ей-богу, куда веселее, чем анатомия. Хотя и сложнее. Мышца, она не улыбается, улыбается человек.

Забежала с дежурства Наташа, обняла Раису и чуть было не расплакалась. “Ох, тетя Рая, на кого ты нас покидаешь?” Лазарев, глядя на нее, тоже расчувствовался, обнял Раису неловко, чмокнул в щеку, уколов щетиной. Потом сказал серьезно:

— Удачи, Раиса Иванна. Самой что ни на есть. Чтобы рисовали вас только так, как я. А не этак, — он кивнул на раскрытый атлас. — Ну, наше вам с кисточкой!

Рапорт об отправке на фронт, отправленный Раисой после памятного разговора с полным тезкой великого русского поэта, удовлетворили так быстро, что она даже удивиться не успела. Похоже, начальник эвакогоспиталя решал кадровые дела таким же образом, как и доброй памяти товарищ Дубровский, то есть быстро и решительно. Но не столь успешно.

— И чего, скажите мне пожалуйста, вам на месте не сиделось, Поливанова? Учили ее, готовили, мы тут без гипсовальщиков как без рук — и на тебе! Что ж — грабьте меня, забирайте из госпиталя лучшего фельдшера! — начальник говорил с некоторой аффектацией, похоже, недаром ходили слухи, что до войны он был заядлым театралом, — Давайте свой рапорт, быстро, пока не передумал — подпишу. И аккуратнее там, а то кто мне после войны будет медсестер учить? — он размашисто поставил подпись на пол-листа. — Всё, держите. Как знал, что уйдете! И с кем, спрашивается, я здесь останусь?

От такого напора Раисе сделалось несколько неловко. И чтобы скрыть это, она вытянулась и спросила строго по уставу: “Разрешите идти, товарищ майор?” На что услышала неуставное: “Если бы я и запретил, можно подумать, вы послушаетесь! Идите. И осторожнее там все-таки. По мере возможности”.

Во дворе, где на щите были вывешены свежие газеты, курили выздоравливающие. Кузнецов опять смешил публику фокусами с исчезающей папиросой. Раисе еще трижды пожелали удачи, Кузнецов, узнав, что ее откомандировали на Южный фронт, пообещал, что скоро присоединится и нагонит.

— Только уж давайте, не в медсанбат!

— Да ни боже ж мой!

Лейтенанту медслужбы полагалось по две зведочки на погонах. Раиса заново учила звания и знаки различия, только-только успев притерпеться к “кубарям” и “шпалам”. Из военфельдшера она стала лейтенантом. Дослужится — заработает еще звездочку, будет старшим.

Лихой артист и командир отделения хотел еще что-то пожелать ей на прощание, но вдруг резко обернулся к калитке у КПП — по тропинке к ним быстро шагала молодая женщина в форме, тоже, как успела разглядеть Раиса, с погонами лейтенанта.

— Лена!!! Вот он я!!

Кузнецов сделал какой-то почти неуловимый жест, женщина подлетела к нему и он подхватил ее на руки. Почти сразу же, легко, одним движением, едва ли не подбросив, поднял за талию на вытянутой вверх правой руке, удерживая только ладонью. Женщина раскинула руки, выглядел весь номер удивительно легко и изящно, будто мальчишка собирается запустить фанерный самолетик. Да, “самолетик” был миниатюрным и легким, как только медкомиссию прошла, но Раиса машинально начала вспоминать первую помощь при травме спины.

Увидавшая этот цирковой трюк медсестра ойкнула. Раненые шумно зааплодировали.

— Два — Кузнецовы — два, акробатический дуэт! — провозгласил Кузнецов, бережно ставя свою спутницу на ноги. — Вот видишь, Леночка, радость моя, помнят руки-то! Я теперь и левой так могу, — он оглянулся на перепуганную сестру и успокоил, — При вас не буду.

Леночка снова взмахнула руками, будто крыльями и поклонилась, потом рассмеялась счастливо и звонко:

— Умница, не забыл!

Как ни ждала Раиса возвращения на фронт, но ей и в голову бы не пришло, что на разбитой дороге, изрытой колесами и и гусеницами, посреди весенней степи она будет чувствовать себя мало что не дома. Все здесь было таким отчаянно знакомым, близким и понятным, и главное — она успела по этому соскучиться. Тем более, что направили ее вновь в 51-ю армию. Ту самую, что обороняла Перекопский вал в сентябре сорок первого.

Со вчерашнего дня она сделала уйму крайне важных вещей: прежде всего — получила новое предписание, проделала немалый путь по степи, где на попутках, где пешком. В каком-то поселке на крохотном базаре обменяла полкуска мыла, выданного по аттестату, на такого же размера шматок сала, потому что сухпаек очевидно требовал дополнения в виде животных жиров. Гороховый концентрат с грозной надписью на упаковке “Смерть немецким оккупантам!” имел такую каменную твердость, что в нем можно было заподозрить боевые качества. Ничего, в кипятке размокнет, а со шкварками все пойдет в дело.

Здесь же в поселке Раисе встретилось две непонятных бронемашины, похожих не то на чайники, не то на утюги на колесах, маленькие, угловатые, с единственной фарой и несерьезно тонким пулеметиком. Она посторонилась, чтобы дать дорогу странной технике, а глядевший из верхнего люка боец предложил ее подвезти. Раиса с сомнением посмотрела и в “чайник” лезть не рискнула, решив, что он все-таки шутит — на такое даже глядеть тесно!

До нового места службы Раиса добралась затемно. Указанная ей в дивизии деревенька оказалась рядом, но никакого медсанбата там уже не было: снялся еще с утра. Еле вызнала, куда стронулся. Добираться пришлось на попутках по голой степи и хорошо, что с последней машиной удачно получилось — как раз туда и шла. Водитель усмехнулся в рыжие, прокуренные усы:

— Стало быть, сестрица, в самое бабье царство? Ох, виноват товарищ лейтенант, — только тут он разглядел ее погоны, — Честное слово, думал вы сержант, молодая такая.

— Да полно, товарищ старшина, не с генералом перепутали. А почему бабье царство-то? Неужели совсем мужским составом обделили? — Раисе сделалось весело. Просто так подобные прозвища частям не дают. И куда же это ее на этот раз занесло?

— Ну, не то чтобы совсем обделили, но начальник там — майор Прокофьева, Ольга Никаноровна. Суровая, доложу вам, женщина. Ее даже генерал заробеет. А уж всякие интенданты ее боятся пуще налета “певунов”. На ваше счастье, мы туда и едем.

Три раза свернули они в потемках, грохнули в кузове друг об друга ящики. Закрашенные до щелочек фары грузовика едва давали что-то разглядеть. Но водитель дорогу знал, а потом и указатель — белый, приметный в темноте кусок фанеры, замаячил впереди. И еще через полчаса машина остановилась.

— Тамара Егоровна, прибыли! — докладывал водитель кому-то, в темноте Раисе не видному. — Старшина Горюхин имеет доложить: я вам окромя медикаментов фершала привез.

Это деревенское «фершала» живо напомнило мирное время, Белые Берега да первую практику. В почти полной темноте, еле различая землю, Раиса спрыгнула с подножки в дышащую мокрой землей и полынью ночь. Мелькнул свет ручного фонарика, с зеленым стеклом для маскировки. Раиса доложилась о прибытии маленькой стриженной под мальчика женщине с погонами старшего лейтенанта медслужбы. Это звание не сложно было запомнить, всего-то на звездочку больше. Только погоны у старшего лейтенанта сборные. На правом звездочки фабричной выделки, на левом — явно самодельные, из жести вырезаны. Только “змейки”, знаки различия заводской работы. И гимнастерка с отложным воротником со следами споротых петлиц.

— Ведерникова, — старший лейтенант протянула для пожатия узкую ладонь. — С прибытием. Давайте, помогайте разгрузиться, и вместе командиру доложим. Переезд вышел, что два пожара.

Пока с помощью водителя и двоих подошедших санитаров снимали ящики и тюки с перевязочным материалом, наскоро познакомились. Тамара сказала, что обращаться можно и на «ты», чай тут не штаб дивизии. Объяснила, что приказ на передислокацию пришел когда не ждали. И сейчас они едва разместиться успели, еще не начали принимать раненых.

В крошечной палатке, отведенной командиру, на двух снарядных ящиках, составлявших стол, горел фонарь «летучая мышь». Навстречу им поднялась женщина лет под сорок, худощавая, невысокая, с узким строгим лицом, которое природа не иначе точила из закаленной стали, переломав немало резцов, прежде чем что-то получилось.

— Они что там, решили нам пополнение капельно вливать? — с неудовольствием заметила Прокофьева, выслушав доклад коллеги. — Работать я с кем буду? Да вы сядьте, товарищ лейтенант, — кивнула она Раисе и снова обернулась к Ведерниковой, — Так, медикаменты вы получили, дополнительные палатки тоже. Завтра, слышите меня, с самого рассвета, сейчас толку нет, натяните тенты. Никто из ожидающих перевязки не должен оставаться на солнцепеке! Проследите за этим. Не хватит брезента — из подручных материалов. Любые навесы. Лично отвечаете! Сортировка — на Лесковой. Приказ ясен?

— Ясен. Брезент натянем, должно хватить. Разрешите идти?

— Сиди, сейчас пополнение наше устроишь ночевать. Теперь вы, товарищ, как ваша фамилия?

— Лейтенант медслужбы Поливанова.

— В Саратове с начала войны?

— С осени сорок второго.

— А до того где служили?

— Санитарный пароход “Абхазия”. Сталинградский фронт.

Прокофьева скользнула взглядом по нашивке за ранение, которую Раиса теперь согласно уставу носила, красную, потому что не тяжелое, но ничего не сказала. Личное дело только пролистала бегло. Зато о Саратове, о работе в эвакогоспитале расспрашивала так подробно, как Особый отдел на проверке не расспрашивал об отступлении.

— Гипсами, как вы понимаете, здесь заниматься негде. Операционной сестрой прежде были — это очень хорошо. При каких операциях? Под общей, под местной? При полостных приходилось? Приходилось, но мало… Ничего, опыта еще наберетесь. Вот завтра и посмотрю на вас в деле. Ведерникова, все ясно? Поливанова завтра работает со мной, Меркулова — с вами.

— Есть работать с Меркуловой.

— Все, обе свободны. Только учтите, если знакомство с коллегами затянется за полночь, отвечать будете всем дружным женским коллективом, — последнее должно было означать шутку, но голос у Прокофьевой не изменился, негромкий и строгий.

Вслед за Ведерниковой Раиса выбралась на воздух. Прошли мимо палаток, в темноте уже еле видных, мимо машин и полевой кухни.

— А операционной сестрой ты до войны была или только здесь стала? — спросила новая знакомая. — Уже на фронте? Молодец. Командир у нас, ты видела, какая. Главное — работай быстро. Медлительных не любит, сразу начнет подгонять.

“Не быстро, а вовремя”, - чуть не поправила машинально Раиса, потому что так учила когда-то Оля Васильева. Как же хочется верить, что она уцелела!

— Аккуратней, не упади тут, вот сейчас будет землянка, — Ведерникова не глядя поймала споткнувшуюся Раису за локоть. — Спускайся. Вот и дома. Ты голодная?

Есть не хотелось. Раиса целый день тряслась на попутках по жаре и в мыслях было только одно — упасть и заснуть. Тем более, что поднимут-то еще до света.

Начсостав обжил землянку небольшую, но очень уютную. Над самодельным столом висела настоящая керосиновая лампа под жестяным абажуром, освещая все теплым и желтым, каким-то домашним светом. Молодая женщина с погонами старшего лейтенанта сидела над книгой. Сквозняк колыхнул лампу и свет заплясал на ее волосах, таких светлых, что они показались седыми.

— Ань, встречай пополнение. К нам новую операционную сестру прислали, на место Зориной. Аж с моря! — Ведерникова никак не могла упустить такую подробность из биографии новой коллеги. — А ты устраивайся, Раиса. Вот теперь твоя койка, располагайся.

— Вечер добрый, — Анна подняла от книги воспаленные, усталые глаза. — Военврач третьего ранга Родионова, то есть старший лейтенант, Родионова. Опять переучиваться! Давайте уж без чинов, завтра не до них будет, — она улыбнулась, от чего сразу помолодела и сделалось хорошо видно, что она на несколько лет моложе Раисы, еще тридцати нет.

Они жили до недавнего времени вчетвером, три врача и фельдшер. Теперь осталось трое, Раисину предшественницу отправили по болезни в тыл.

— Тут еще Лескова, Галина Алексеевна, твоя соседка. Сейчас подойдет, за кипятком пошла. Чаю попьем и отбой. Ты с какого моря-то, товарищ Раиса, случайно не с Балтики?

Услышав про Крым, Родионова взглянула на нее с совершенно детским изумлением:

— Вот это тебя занесло, с моря на сушу! А то было подумала, не землячки ли мы с тобой, я в Таллине работала с сорокового года.

Пришлось Раисе рассказать, что она на самом деле совсем не с моря, а с Брянщины, а попала в Севастополь только в начале войны.

— Кипяток пришел! — в дверь шагнула круглолицая женщина с чайником, — Тамара, давай, знакомь с пополнением.

Лескова, третий врач, была самой старшей, лет под сорок. Невысокая, крепкая, широкая в кости, с мягким добродушным лицом. Каким-то образом она сумела в полевых условиях сберечь длинные волосы. Косы лежат вокруг головы кольцом.

— Мои архаровцы, — улыбнулась Лескова, поймав Раисин взгляд, брошенный на фотокарточку над ее постелью — двое мальчишек, у старшего — пионерский галстук. — С сестрой младшей остались, в Москве.

Повинуясь неписаному правилу, новые знакомые не расспрашивали ни про Брянск, ни тем более про Крым, хотя его история Родионову, похоже, все-таки занимала. Но вместо расспросов она сама охотно поведала, как чудом удалось выбраться в первые дни войны из Таллина и увезти маленького сына. Теперь он в глубоком тылу, с дедом и бабушкой и Анна за него спокойна. “Мой Славушка. Пять лет в марте исполнилось”.

Вся бревенчатая стенка землянки у ее изголовья — в карточках, их целых пять. Вот он еще младенец, вот учится ходить. Вот он с матерью, в руках игрушка — плюшевый заяц со смешно торчащим левым ухом и вислым правым.

Раиса рассказала о себе коротко. Дом — где он теперь… Семьи нет, только брат, он разведчик, сейчас на Западном фронте. Перед отъездом из Саратова как раз получила письмо, что откомандирован для учебы на курсы младших лейтенантов. В который раз уже она пожалела, что тогда, уходя на фронт, не захватила Володькиной фотокарточки. Память ведь, живое лицо. И из Севастополя ничего не осталось…

Над столом на самодельной полке под портретом Пирогова, вырезанным из журнала, двумя стопками лежали книги. Названия Раисе были хорошо знакомы, вот Ахутин, весь в закладках, топографическая анатомия, Опокин. Эх, надолго ей этот красный переплет запомнился…

— Знакомо? Где училась? — тут же спросила Ведерникова. Услышав про Москву и курсы, сказала, что Раисе здесь очень сильно повезло — и по делу их прошла, и вовремя. Опять это надоевшее слово! Хотя здесь Ведерникова права, действительно вовремя пришлось.

— Кадровый военврач учил, да еще и работала с ним потом — это очень много! С таким командиром всегда начинать легче, если сама гражданская, — подтвердила новая знакомая. — Я до сих пор не пойму, как первые полгода справлялась. Собрали нас с бору по сосенке. У начальника нашего тогдашнего стаж был — три года в районной больнице вторым хирургом, начмед — тот вообще поликлиникой заведовал. Ну и я, травматолог. Все, что в институте по военной хирургии читали, из головы повысыпалось.

— Да что там читали, — закивала Родионова. — Я только кружки, стрелочки да аббревиатуры помнила. Так что с военным в командирах работать всяко легче, он хоть понимает, что к чему. Помню, как к нам в сорок первом, только работать начинала, хирург-консультант фронта приехал. Вроде разместились наконец-то как надо, по уставу. Все натянули, все расставили, как на картинке. Палатки не провисают! А он такую трепку мне устроил, как вспомню — до сих пор уши горят. Только на инструменты глянул: «Да они же тупые у тебя!» Так разнес! Ты что, говорит, думала, что заточенные скальпели сами собой в шкафу заводятся? Чем работать собираешься? До третьих слез довел…

— А товарищ Прокофьева, она кадровая?

— Ольга Никаноровна-то? Конечно, она в Ленинграде училась. Но к ней и мы уже попали с опытом, не абы как, — объяснила Лескова. — Я еще зимой добилась перевода сюда из ППГ, Анечка — наше весеннее пополнение. В дивизии как уговорились, к Прокофьевой направлять только женщин.

Прозвище «бабье царство» здесь, оказалось, никого не обижало. Наоборот, носили с гордостью.

— Когда сюда Кочеткова перевели, — усмехнулась Анна, — мы сначала подумали, что его к нам в насмешку назначили. Начсандив, помнится, все ворчал, что это мол за подразделение такое, мужского духу считай нет, за вычетом санитаров. Непорядок!

— Ладно тебе хихикать, — прервала ее Лескова. — Хороший ведь врач, аккуратный. Сам добровольцем ушел, в тылу душа не выдержала, бедолага. Как в феврале Ростов освободили, следа ведь своих не нашел, ни жены, ни дочек. Я своих чудом считай вывезла, успели из-под Смоленска выскочить.

Муж Лесковой сейчас был на фронте, летчик-истребитель, с сорок второго уже командир эскадрильи. А мичман Родионов, штурман с Балтики, с сорок первого числился пропавшим без вести.

Над постелью Ведерниковой в изголовье тоже приколота фотография в самодельной рамке из плексигласа — она сама, представительный мужчина с бородкой, военный, с капитанскими шпалами в петлицах, и девочка с косичками. Артиллерист Ведерников давно уже майор, а девочке исполнилось семнадцать лет, и она, приписав себе год, сбежала на фронт. Связистка, уже младший сержант.

Раисе вспомнились ее шумные соседушки, Светлана и Лелька. Где-то они сейчас? Не сбежала ли Лелька, как дочка Ведерниковых? С нее сталось бы. Далеко, как же далеко сейчас Белые Берега. Даже забываться стало все — улицы, лица.

Ждал ли кто с фронта Дубровского? Где сейчас родные Нины Федоровны? Кого из своих товарищей найдет Раиса, когда освободят Крым? Найдет ли хоть кого-нибудь? Хоть могилы? Нет ответа, а думать о том — только душу себе терзать.

“Бабье царство” бережет фотокарточки родных, ждет писем, плачет небось втихомолку по ночам, у каждой из трех женщин, трех матерей, своя память и свое горе.

Раису уколола вдруг горечь, холодная и острая. Не зависть, не печаль, но тихая боль. Никогда не разделить ей с ними того чувства, с которым Родионова сейчас показывает детские рисунки, что пришли ей нынче в письме. Хотя казалось бы, к тридцати годам с бездетностью можно и смириться. Самое нелепое, что и тут Раисе говорили когда-то: “это вам еще повезло, тиф и не так сказаться может”.

Перед сном Анна читала, как читают студенты перед экзаменами, сжав руками виски и чуть шевеля губами. Она очень высокая, даже когда сидит, видно, что в землянке ей тесно. Встанет — и головой в потолок упрется.

— Глаза портишь, — выговаривала ей Лескова. — Ложись давай, сейчас командир заметит, что не спим, всем достанется на орехи.

И в самом деле спать пора. Начальство тут строгое. Засыпая, Раиса, чтобы отогнать печальные мысли, старательно представляла себе стол с инструментами, разложенные веером зажимы, скальпели, пинцеты, крючки… С осени же не работала как операционная сестра! Что-то будет завтра? Оплошать нельзя. “Не быстро, а вовремя”…

Фронт, а с ним армия и дивизия перешли к обороне и занялись всеми теми делами, на которые не хватало времени с первого января.

После первой же с перехода в оборону поездки в штаб армии, Денисенко вернулся и вызвал к себе Огнева.

— Не взыщи, Алексей Петрович, — начал он преувеличенно траурным тоном, — Видать, не судьба тебе вторую “шпалу” носить. Обещал, конечно, но…

Огнев почти вспомнил о приказе от 6 января, когда Денисенко вынул из кармана маленький сверток.

— Вот, все, что смог.

И развернул. Там были — пара погон с двумя просветами и две большие звездочки.

— И чтоб я от тебя “Военврач третьего ранга” — больше не слышал. Так-то, товарищ майор медицинской службы. Ордена обещали, говорят, наградные уже подписаны. Вручать будут в торжественной обстановке, в Ростове на конференции. Доклад нужен. Неделя у тебя. Раненых мало, так что с дежурств на время подготовки снимаю.

"Держись, ты там один кадровый будешь!" — напутствовал Денисенко.

Причина тотальной нехватки кадровых военных врачей вскрылась в санслужбе армии, куда Огнев явился за предписанием. Разговор, которому он стал невольным свидетелем, был очень характерный. Начсанарм распекал кого-то по полевому телефону, да так, что за десяток шагов от блиндажа слышно было.

— Что значит, “он без уважения попросил?!” — гремел его тяжелый бас, - Его дело — работать, а не вас уважать! Одного Денисенко боитесь, а в остальном — в одну дивизию обстрелянных найти не можете, зато в другой птичник собрали: начсандив Лебедев, командир медсанбата — Курочкин, замполит Петухов! Понятно, на что у вас все силы уходят! — судя по звуку, тут армейский начальник грохнул кулаком по столу, — Со всего фронта просили, небось! Дайте Огневу хотя бы пять человек кадровых, с опытом, с ранениями. Сестер и санитаров. До начала наступления. А то я в вашем отношении поставлю вопрос о кадровом резерве санитаров-носильщиков в батальонах. Что это такое, вся страна воюет, а отдел кадров армии пасьянсы из личного состава раскладывает! И уважения требует!

Когда через минуту Огнев вошел в блиндаж и представился, начальник санслужбы еще дымился от праведного гнева. Пришлось сначала выслушать от него немало нелестных слов о кадровиках, прежде, чем получилось перейти к делу.

Слегка остыв, начсанарм предложил чаю и вкратце объяснил ситуацию. Начасандив сделал яркую карьеру, попав в армию в сорок первом, тем более удивительную, что по образованию и специальности был санитарным врачом. Организатором он показал себя отличным, но дистанцию между собой и хирургами воспринимал очень болезненно. Хуже всего он чувствовал себя, похоже, с новыми пополнениями, особенно из тех, что имели большой хирургический опыт. “Тяжелый характер, — выдал свой диагноз начсанарм, — И очень болезненно относится к своему авторитету. Да у него бы этого авторитета было вдвое, кабы он о нем так не пекся. Надеюсь, сработаетесь. Товарищ Денисенко о вас очень хорошо отзывался”.

Начальником санслужбы дивизии оказался худощавый, почти под ноль остриженный полковник медслужбы лет сорока, с нездорового цвета лицом и синевой под глазами. Форма сидела на нем как влитая, но портупею ее обладатель так перетянул, что чувствовал себя в скрипучих начищенных ремнях зримо неудобно. И крючки на воротнике он перешил, чтоб потуже, и воротник смотрелся как ошейник. Выправка у него была бы отменная, если б не лютая зажатость — стоял полковник не так, как привыкли стоять люди с наработанной осанкой, а словно аршин проглотил. И эта портупея, и манера изъясняться строго по уставу, все это чрезмерное в полевых условиях соблюдение формы, показывало, что кадровым в санслужбе дивизии даже ее начальника можно считать с натяжкой. “Сложно ему, — подумал Огнев, — И впрямь ни среди кадровых, ни среди хирургов себя своим не чувствует”.

— Вот нынешнее расположение медсанбата, — полковник ткнул концом карандаша в кружок на развернутой на столе карте, — Инцидент с миной, безусловно, заслуживает внимания. По нашим сведениям, там не могло быть минных полей, ни противника, ни наших. Саперы работали, мне докладывали, что новых мин не обнаружено. Но вот состав… Майор Левин, светлая ему память, собрал хороший коллектив. Ядро его было сформировано еще в Новосибирске. Но это — недавние гражданские специалисты. Понимание текущей обстановки… вы сами увидите, товарищ майор. Надеюсь, что под вашим командованием….

“Как бы ему деликатно намекнуть, чтобы ремень ослабил, — невольно подумал Огнев, глядя как начальник санслужбы пытается сохранить выправку и при этом избежать боли в спине, — Кажется, я понимаю, почему он с кадровой службой не поладил.”

— По младшему и среднему персоналу некомплект у вас считается приемлемым, пятнадцать процентов, — продолжал начсандив, — Но врачами батальон укомплектован полностью. К сожалению, с минимальным фронтовым опытом. Кто-то сразу из Новосибирска приехал, кого из ППГ перевели. Со снабжением — восполняем то, что недополучили в распутицу. Медикаменты, перевязочный материал — обеспечим. С горючим, вот тут чудес не обещаю. Но с тяглом у вас более-менее прилично, в других частях лошадей еще меньше. С продуктами вопрос решен, правда, поступают жалобы, что военторг никак до нас не доберется. Я имею в виду, они же там, небось, не все с погонами еще. Хотя приказ когда был.

— Некомплект — по старым штатам?

— К сожалению, по новым.

— Хирурги есть?

— Трое. Все с довоенным стажем. Операционных сестер ищем.

— Богато живем… Надеюсь, у таких врачей инструмент в хорошем состоянии и достаточно комплектный.

— Жду от вас о том отчета, — оживился начсандив, — Военторгом лично займусь завтра же. Медсанбат и так почти гражданский, в прошлый раз на них посмотреть было страшно, даже петлицы не у всех по форме. На половине офицеров — солдатские ремни. Очень на вас надеюсь, товарищ майор.

Начсандив откозырял, и выглядело его движение странно. Как будто он долго репетировал отдачу чести “с шиком”, но ужасно боялся сделать что-то неправильно и опозориться. Даже глаза немного скосил в сторону руки.

Палатки, с аккуратными табличками, указывающими, которая из них аптека, а которая перевязочная, были натянуты по всем правилам и для маскировки укрыты свежесрубленными березками.

Перелесок, в котором устроился медсанбат, стоял тихий, в утренней росе, совершенно мирный. Где-то в кроне старой ивы, совсем рядом, негромко пропела кукушка.

— Пожелала бы лучше Льву Михайловичу. Вот что тебе, дуре, стоило? — укорила птицу лейтенант Борщева.

Конечно, дело было не в кукушке, чьи предсказания и в тылу ничего не значат, а в общем падении духа личного состава, как выразился бы замполит, если бы он имелся в наличии. Но замполит ладно, без него в конце концов медсанбат может какое-то время обходиться. Командира не было, вот что худо. И гораздо хуже, что потеряли его вот здесь, в этой тихой роще, такой уютной, что казалось тут, в дни затишья, можно позволить себе хоть ненадолго забыть о войне. Видимо, военврач второго ранга Левин, так и не успевший сменить две “шпалы” на положенные по новом уставу майорские погоны, тоже так думал. “Хорошо-то как, — вздохнул он, оценив место расположения. — Прямо санаторий. Думаю, перевязочную развертываем вот здесь…”

С этими словами он сделал несколько шагов в сторону от тропы и раздался взрыв…

Откуда здесь взялась эта проклятая мина, чья она была — своя ли, случайно оставленная, или немецкая, ускользнувшая от внимания саперов, никто не мог сказать.

Командир погиб сразу. Над головой его помощницы и заместительницы, доктора Анны Николаевны, тонко пропели осколки, не задев. Смерть порой бывает очень избирательна.

Она не успела толком сработаться со своим начальником, медсанбат был свежим, только что сформированным. Но все уже успели полюбить этого тактичного, интеллигентного человека, на котором даже форма сидела как-то по-граждански, и который, несмотря на явное недовольство начальника санслужбы дивизии, предпочитал званиям обращение по отчеству. Даже если речь шла о молоденьких сестрах, которых он чуть не на вторые сутки всех запомнил по именам.

Левин был гражданским врачом, но в армию попал в сорок первом и один из немногих имел настоящий военный опыт, хоть и прерванный на год с лишним ранением. Тот опыт, какого так отчаянно недоставало временно исполняющей должность командира медсанбата Анне Николаевне, военврачу второго ранга… то есть, конечно, майору медицинской службы. Ну что такое, только притерлась к “шпалам”, запоминай звездочки!

Часов в шесть утра явился делегат связи на мотоцикле — вызвали Анну Николаевну в штаб дивизии. Оказалось, назначен новый командир, не сегодня-завтра прибудет. Эту новость и обсуждал средний персонал, или, если уж по уставу, начсостав, собравшись у аптечной палатки.

— Чуяло мое сердце, назначили-таки, — горестно вздохнула операционная сестра Настя Порохова, в кругу близких друзей Баба Настя, румяная и круглолицая вологодская красавица в звании старшего сержанта. — Уж я-то думала, Анне Николаевне моей повышение выйдет. Ан нет, нашел кого-то полковник!

— Точно? — с сомнением переспросила аптекарь Алена Дмитриевна.

— Точнее не бывает, затем ее и вызывали, бедную, — покачала головой Баба Настя и собрала губы сердечком. С Анной Николаевной они были не просто землячками, а соседками и хорошими подругами, жили в Вологде на одной улице, и потому старшему сержанту было за нее особенно обидно. До сего часа она не сомневалась, что повышение настигнет именно ее.

— Вот не нашли бы никого, — продолжала жаловаться подругам Баба Настя, — Как есть Анну Николаевну поставили бы. Ну кого ж еще, девочки, не Федюхина же, которого и курица обидит! — капитан медслужбы Федюхин, несмотря на погоны, совершенно, до мозга костей гражданский хирург из Новосибирска, авторитетом у нее не пользовался.

— Ну, ты сказала. Федюхина — в командиры! Ходит, как аршин проглотил, авторитет расплескать боится, а сам обмотки-то не намотает по-человечески. Не говорю уж про то, чтобы там костер разжечь аль палатку натянуть. Помяните мое слово, с сентября будет ходить простуженный! — припечатала Борщева, которая вообще недолюбливала городских, делая исключение для одной лишь Анны Николаевны.

— Кадровый он, новый начальник-то? — с некоторой опаской поинтересовался лейтенант Петрушин, супруг аптекарши, помкомвзвода, плотный и представительный мужчина лет тридцати шести, с рыжеватой бородой веником, по гражданской специальности — сельский фельдшер.

— Кадровый, как полковник и грозился, — скорбно подтвердила Баба Настя. — Обещал же усилю, мол, кадрами с серьезным боевым опытом, вот и усилил на наши головы!

С начсандивом отношения не сложились еще при жизни командира. Дивизионный начальник был жестким, требовательным и шумным. Приезжая с проверкой, обязательно находил повод для разноса, и ладно, если бы еще по медицинской части! Как будто он в хирургии понимал! Корень всех бед он видел как раз в отсутствии кадровых военных врачей. Без них, де, работать медсанбат будет из рук вон плохо и никакого порядка! И уж он, полковник Дёмин, сыщет им хоть одного кадрового, а то дисциплины уже с трех шагов не видно! Впрочем, что от бывшего санитарного врача по медицинской линии-то ждать?

Анна Николаевна была, наверное, не самым плохим командиром. Если нужно, она умела быть и требовательной, и жесткой. Заставила же саперов после той беды с миной не один, а два раза пройти всю рощицу вдоль и поперек. И даже командир саперного взвода не рискнул ей перечить. Мин, кстати, больше не нашли. Эта была единственной, сидела где-то в зарослях и ждала своей жертвы, как гадюка.

— А ты не хнычь. Рассказывай уж дальше. Откуда он к нам? В каком звании? — нетерпеливо перебила ее Борщева. Она-то считалась самой кадровой из всех, до последнего приказа носила “кубари” старшего военфельдшера, теперь же стала старшим лейтенантом.

— Откуда — этого я не знаю, — заговорила Баба Настя, торопясь, чтобы ее не перебили снова. — Говорят, майор.

— Из другой дивизии что ль? Кадровый, надо же! — Борщева усмехнулась чему-то, — Вот явится сейчас на горячем боевом коне и задаст нам жару.

— Да где там конь. Может вообще с палочкой приковыляет, — Баба Настя пожала плечиком, — Вроде как участник Гражданской. Так что в возрасте он, а то и вовсе старый. Вот чего ему где-нибудь в Новосибирске не работалось, а? Сидит дед, в сто шуб одет!

— А в Гражданскую, небось, фершалом был.

— Асептику хоть знает? Или карболкой льет?

— Жаба тебе в рот сядь! Сглазишь! — не выдержала аптекарша.

— Участник Гражданской, да до сих пор майор… — разочарованно протянула Борщева. — Н-да… Звезд с неба не хватает, это уж как пить дать.

Дивизия пополнялась, стояла в резерве, и опечаленный коллектив, затачивая языки от вынужденного безделья, уже нарисовал себе будущего командира. В нерадужных тонах.

— Отставить разговоры! — помянутый недобрым словом капитан Федюхин явился как всегда, откуда не ждали и сразу принял начальственный вид, — Наше дело — слушаться распоряжений командования и в кратчайший срок наладить работу. Новый командир прибудет сегодня. Может, даже прямо сейчас. Все по местам! В аптеке кроме Петрушиной никому делать нечего. Или работы нет? Товарищ Петрушин, доложите, что сделано?

— Палатки стоят, стационар, сортировочная — все развернуто. Большую палатку я давеча залатал, продержится, — начал обстоятельно излагать лейтенант, наспех подняв к пилотке широкую ладонь, — Хотя нам бы новых, хоть три штуки. Навес соорудим, но с собой же не возьмем при передислокации! Я же докладывал третьего дня…

— А пост ПВО? — перебил его Федюхин, — Нам уже ставили на вид, что недооцениваем воздушную опасность!

— Так щели же отрыты, как положено.

— Это я уже слышал. Чтобы через час был пост! Приказ ясен?

— Так точно. Разрешите идти? — Петрушин хорошо знал характер своего начальника, старательно перенимавшего уставные порядки. Сидела на нем эта уставщина, как на корове седло, да что ж поделать…

— Идите!

Тот нарочито вытянулся, пристукнул каблуками сбитых кирзачей, и дождавшись, пока Федюхин отвернется и деловой походкой очень занятого человека удалится, усмехнулся в бороду:

— Начальство… Вот ужо даст ему новый майор укорот.

— Опять хромает, и опять на правую, — Баба Настя выскользнула из-за петрушинской спины, — Не иначе так обмотки мотать и не выучился. Аль с того раза не прошло. Дядь Кузьма, а зачем нам пост-то этот? Мы что ли зенитчики?

— Для догляду. Чтобы если что, тревогу дать успеть. Ну и приказ потому что. Справим, не боись.

До прибытия нового командира успели натянуть, про запас, еще три палатки. Дважды проверили маскировку, пост наблюдения за воздухом Петрушин в меру своего понимания обеспечил, и снарядил санитаров свежих веток для маскировки нарубить, предупредив, чтоб лишний раз под ноги глядели. Саперы там, не саперы, а чем черт не шутит.

Но прибытие начальника медсанбата личный состав все равно проглядел. Потому что никто не думал, что его привезет своя родная полуторка, ездившая на дивизионный склад за перевязочным материалом. Потому что когда незнакомый немолодой военный без лишних слов откинул борт и вместе с шофером принялся сгружать тюки и ящики, никому и поначалу и в голову не пришло, что это и есть новый командир. До тех пор, пока не присмотрелись к погонам и не поняли, что перед ними не много — не мало майор медслужбы.

Пока он помогал шоферу и примерялся к его росту, это не было заметно, а как закончил погрузку и выпрямился — стало совершенно понятно, что кадровый. С орденом Красной Звезды, незнакомой медалью и одной нашивкой за ранение. Желтой. И ростом в добрую сажень. Ну, стало быть, приехал… И сразу сделал первое распоряжение — заступающих в ближайшее время на смену в операционную, и только их, от физических работ, будь то разгрузка или установка палаток — освободить. Чтобы перед работой пальцы не пережимать.

Заблудившийся военторг внес в ряды личного состава изрядную сумятицу. Временно исполняющая полномочия начальника медсанбата, свежеиспеченный майор медицинской службы, передававшая Огневу командование, постаралась соблюсти устав подручными средствами.

Ее погоны были сделаны, похоже, из картона, обтянутого хабэшкой, просвет был выполнен из ткани, покрашенной зеленкой. Одна звезда вырублена из жести, другая тщательно вышита белой ниткой, в которой опытный глаз сразу признал бы остатки хирургического шелка, как и одна из змей. Другая была серебрянной, ветеринарной.

— Майор медицинской службы второго ранга Митряева. Извините, майор второго ранга медицинской службы.

— Это вы с довоенным стажем?

— Так точно.

— А военного стажа сколько?

— Четыре месяца, — тонкая морщинка прорезала ее лоб.

Развернулся медсанбат под командованием “майора второго ранга” толково и правильно. При невеликом фронтовом стаже временный начальник была строга и старательна и постаралась предусмотреть все. Предоперационная и сортировка расположены удобно, чистый комплект инструментов есть. Даже если раненых привезут через четверть часа, их готовы будут принять.

Митряева спокойно, без суеты показывала, где и как развернулись. На вопросы отвечала обстоятельно и быстро. Деловитая, строгая, она держалась с достоинством, без неуместной бравады или излишнего трепета перед "боевым командиром", как по телефону нарочито громко отрекомендовал Огнева начсандив.

— У нас новая лампа в операционной, трофейная. Работает от аккумулятора на автомобиле. Жаль только, он все-таки изношен. Используем для сложных операций. А так — "молния", керосина в достатке. Лампу Лев Михайлович еще в марте привез, когда склады трофейные захватили. И инструменты тоже. Сталь хорошая, только зажимы чуть непривычные.

— Много оперировали?

— Да, а как вы узнали?

— Если за четыре месяца разумный человек не выучил воинских званий, значит, очень занят по специальности. Но вы все-таки постарайтесь, пока время есть. Вот эта вот великолепная змея — ваша работа?

— Нет, — она смутилась совершенно по-девичьи, — Это Алена Дмитриевна постаралась, наш аптекарь. То есть, лейтенант Петрушина. Она у нас и за лабораторию отвечает, и за аптеку.

— Красота, генералу впору.

— Извините, товарищ майор… ээ…

— Просто “майор”, без рангов.

— Извините. Не поняла насчет генерала.

— По уставу, на генеральских погонах звезды и змеи — вышитые.

— То есть, убрать? А военторг…

Она осеклась, вероятно, вспомнив что-то вроде “Не мои проблемы, обеспечить!”

— А у военторга, увы, с фронтовой газетой давний ксенобиоз. То есть, у нее всегда есть темы для заметок “Ну когда же военторг заработает?”, а военторгу эти заметки не интересны. Вот ветеринарную, серебряную, змею бы заменить, а шелковая… считайте, на вырост.

— Есть считать на вырост!

Митряева улыбнулась и сразу помолодела лет на десять. Хотя она и так молода, не больше тридцати.

— А Алена Дмитриевна… только, раз уж вы в армии, называйте ее по фамилии и званию — как я понял, человек очень рачительный и аккуратный.

— Да… а как… по вышивке догадались?

— Конечно. Обрезки шелка не выкидывает, и рука твердая. Наверняка идеальный порядок.

— Так точно!

Палатки стояли вдоль опушки, прикрытые для маскировки зеленью. У крайней с табличкой “Изолятор” Митряева остановилась вдруг, бросила быстрый, напряженно-внимательный взгляд себе под ноги, будто опасалась увидеть в траве змею.

— Вот здесь, — она коснулась ладонью ствола молодой березки со срубленными нижними ветками. На высоте ее плеча кору рассекали несколько глубоких отметин, — Здесь это случилось, видите, впереди дальше воронка?

— Противопехотная нажимная. Не “лягушка”, - прокомментировал Огнев машинально.

— Я… я не видела их раньше, первый раз встретилась. Не думала, — она куснула губы, — что они такие мощные…. Меня оглушило только, а его…

— Хотелось бы сказать, что в последний. Но нет, еще будет. И много раз. И бомбить будут, и обстреливать. Здесь не передовая, но курносая рядом ходит. Если эта мина давно здесь лежала, то ее бы и опытный человек не разглядел. А товарищ Левин врачом был замечательным, но с военной стороной нашей работы прискорбно мало знакомым.

— Зачем вы меня утешаете? — вскинулась Митряева, — Понятно ведь все, мы на войне. Место, как любит говорить наш начсандив, “не для нервных женщин”. Но Лев Михайлович был настоящий командир, что бы он там себе не думал. Если бы вы сами его увидели, хоть раз, вы бы согласились.

— Я его видел. И слышал. На армейской конференции. Прекрасный доклад.

— Извините, не подумала. Он над ним две недели работал, последние три ночи вообще не спал. Очень беспокоился, как его кадровые примут.

— Аплодировали. Я так точно от души.

— Спасибо. А мины… Вы говорите, разглядеть все-таки можно? Как?

— Прямоугольник пожухшей травы. И либо кочка посреди луга, либо ямка. Земля над миной оседает по-другому. Но на этот признак полагаться рискованно. Сегодня же напишу начсандиву, организуем саперов для обучения. Пусть профессионалы покажут, как эту дрянь высматривать.

— Вы же с сорок первого воюете? И на Финской были? Много…

— Товарищей потерял? Немало. И никуда не денемся, еще потеряем. Легче от этого осознания не будет, а вот тяжелее без него — так точно будет.

Митряева несколько секунд смотрела на медаль, потом сморгнула и тихо сказала:

— Спасибо, товарищ Огнев. Это важно знать, что будет тяжело, — она с усилием распрямила плечи, и взгляд ее опять стал спокойным и строгим. Сказала буднично, — Пойдемте, вы еще аптеку и хозчасть не видели.

— Совершенно верно. Думается, об аптеке товарищ Петрушина заботится не хуже, чем о знаках различия, — перенял ее тон Огнев, понимая, что эта строгая женщина не простит себе и минутного проявления слабости перед новым командиром. — Вот и посмотрим.

Под аптеку и лабораторию была отведена отдельная палатка. Тщательно замаскированная свежесрубленными ветками, уже успевшими подвянуть на солнце, от чего в самой палатке пахло как в предбаннике, березовыми листьями, они с легкостью перебивали привычный аптечный дух.

Алена Дмитриевна Петрушина, старший военфельдшер, то есть “ой, виновата, теперь старший лейтенант”, была и впрямь человеком рачительным и аккуратным. Самодельные полки со склянками украшали вязаные кружевные оборки, любовно накрахмаленные, как на буфете домовитой хозяйки. На палаточных окошках покачивались занавески, вышитые незабудки на них окаймляли веночком номер медсанбата. Пока установившееся затишье не требовало от старшего лейтенанта Петрушиной срочных дел, она вышивала, и хотя при появлении начальства быстро спрятала работу в стол, Огнев успел разглядеть, что это был кисет, зеленый, защитного цвета, скорее из положенного по уставу мешочка для крупы. Но образцовый порядок и чистота в аптеке вполне извиняли эту любовь к довоенному уюту.

Снабжение все же подкачало. Из продовольствия получили только крупу и овощи. И ладно хоть пока в резерве стояли и считай почти без дела: раненых за день поступило всего двенадцать человек, и почти всем была прямая дорога в ГЛР, только двоих оставили в стационаре.

Потому у начсостава нашлось еще время, чтобы ругнуть снабжение и посудачить о новом начальстве. Теперь уж без неодобрения.

— И напрасно нас в дивизии стращали, кадровый, кадровый. Он вежливый, не чета полковнику. Никого не разбранил, вон даже Федюхин при нем ворчать перестал, — рассказывала Баба Настя.

— А кто первый трещал, что вот мол, прислали нам какого-то деда, — поддела ее Борщева, — Дед-то еще ого-го оказался!

Самый кадровый из всего состава лейтенант даже не догадывалась, что случайно дала командиру медсанбата прозвище из тех, что держатся крепче любых погон.

— А хоть бы и дед! — отпарировала Баба Настя, — Старый конь борозды не испортит!

— Но каково вспашет? — спросила аптекарша.

— А каково вспашет, ты скоро сама почувствуешь, — ответила Борщева, — До глубины души. Я посмотрела и как он за ящики берется, и как за книги. Есть у него что-то темное в биографии, как пить дать есть. Но работать будет так, что пот градом. Со всех.

— А говорила — “звезд с неба не хватает”!

— И сейчас повторю. Не хватает. Не всем за звездами прыгать, надо кому-то и землю пахать. Насчет звезд не скажу, а медалями при нем нас не обнесут.

— А я сразу понял, что новый командир хорош будет, — со значением заметил Петрушин.

— Это как же ты понял, Кузьма Васильич?

— А он с бородой.

Петрушинская борода до сих пор была на весь медсанбат единственной. И из-за нее с прежним командиром у бывшего сельского фельдшера шли постоянные баталии. Уж на что деликатным и мягким был покойный доктор Левин к армейским порядкам, ко всему, что касалось медицинской части, он был строг и растительность на лице у личного состава считал недопустимым для медработника излишеством даже в мирное время.

Петрушин сопротивлялся как мог. Уверял, что при должном соблюдении чистоты борода работе нисколько не помеха, а его, коренного сибиряка, просто земляки не поймут, коли кто увидит бритым.

— Ведь я же чистоту блюду не хужей Настасьи. У ней вон какая коса, моей бороды в три раза длиннее. Но ведь всякий раз, не во грех будь сказано Лев Михалычу, обязательно спросит меня: ну, Петрушин, когда же ты, брат, побреешься? Ты же чай не поп, зачем тебе на фронте борода? Так точно говорю, не поп. Но прошу снисхождения.

Увидав нового командира при бороде и усах, Петрушин ни минуты не сомневался, что теперь от него никто не будет требовать побриться.

— А если новый начальник решит, что больше одной бороды на батальон не положено? Что это только старшему комначсоставу такое можно, а остальным — зась? — не утерпела Баба Настя.

— Да лешак тебя забери, болтаешь невесть что!

Начавшийся было спор прервал повар, молодцеватый, широкий в кости сержант. Подошел, вежливо попросил у Петрушина табачку и затянувшись, спросил:

— Кузьма Васильич, я к тебе по делу. Ты в коровах понимаешь?

— Тебе подоить ее аль как?

— Да нет, доить уже поздно. Зарезать.

Петрушин нахмурится:

— Погоди, откуда корова? Снабженцы нам мясное довольствие своим ходом пригнали? Аль ты ее свел у кого?

Повар даже обиделся:

— Товарищ лейтенант, я вам что же, махновец какой? Свел! Корова законная, на нее бумага есть.

— Бумага, говоришь? — недоверчиво протянул Петрушин, — Ладно, давай, показывай, что за бумага, и что за корова.

Черная с белыми пятнами корова, худая и голенастая, с тощим выменем, стояла за кухней, привязанная к березе за рога и время от времени мотала головой, пытаясь высвободиться. Потом протяжно, уныло замычала. Этого было достаточно, чтобы на нетипичные для подразделения звуки к кухне вынесло капитана Федюхина. На этот раз не в ботинках, а в сапогах, не хромающего, бодрого и очень озадаченного увиденным.

— Эт-то что такое?! Зубков, какого чер… То есть, доложите, что в расположении делает животное?

Повар вытянулся как положено и объяснил, что со снабжением худо, а потому он при помощи местного населения постарался разжиться мясом.

— Что значит, “при помощи местного населения”? Что вы тут за самоуправство разводите?!

— Никак нет, — упрямо повторил повар, — Все законно.

— Законно?! — Федюхин аж закашлялся от возмущения, — Вы чужую корову отобрали, Зубков! Как это можно сделать законно?

— Не отобрал, а конфисковал. У бывшего полицая и пособника. Я и расписку взял.

— У кого, у пособника?

— Нет, у колхозников. Все как положено.

В расписке, составленной на куске газеты поперек печатных строк, значилось, что правление колхоза в лице таких-то и таких-то товарищей подтверждает, что корова конфискована у бывшего полицая, изменника Родины, и забрана в пользу госпиталя. А сам бывший полицай народными массами изловлен и посажен под караул до прибытия товарищей Особенного (зачеркнуто, рукой Зубкова поправлено на "Особого") отдела. Далее стояло три подписи.

— Этой коровы мне хватит всех накормить, и раненых, и персонал, — резонно объяснял повар, — Мне, товарищ капитан, я извиняюсь, в кашу последнюю гармонь для жирности положить что ли, пока наша служба снабжения в разум придет?

— Вы мне эти остроты бросьте! А о своей самодеятельности немедленно доложите командиру!

К удивлению Федюхина, Алексей Петрович выслушал подробный доклад повара без особого неудовольствия. Даже улыбнулся, изучая составленную колхозниками расписку.

— То есть, товарищ сержант, вы эту корову в порядке шефской помощи получили?

— Так точно! Ну и этого, пособника им сцапать помог. Он корову у дальнего родственника прятал, а сам наведывался тишком. Теперь этот иуда в правлении под замком, мужики его охраняют. От баб. А то на вилы подымут, они сильно злые на него. А надо, чтоб до суда дожил. Когда я уходил, как раз нарочного в город послали, чтоб наряд выслали и забрали куда положено. Я понимаю, что самодеятельность, но много ли на одной пшенке навоюешь? Вот привезут сейчас еще раненых, чем я их накормлю? Пустой пшенки-то небось и на передовой навидались!

— Понимаю, товарищ сержант. Но мы сейчас в резерве. Что вы собираетесь делать с оставшимся мясом? Пропадет ведь.

— Не пропадет, товарищ майор. Все в дело пустим. Только разрешите, для общей пользы…

Инициатива была одобрена. Зубков, получивший право пользоваться полевым телефоном и привлекать весь свободный состав к готовке, развил бурную деятельность. У него нашлись земляки, сослуживцы, земляки сослуживцев и сослуживцы земляков во всех частях даже не дивизии, а чуть ли не всей армии. Откуда-то взялись бочки. Соль нашлась со второго захода, поначалу чуть не случилось беды: "вроде бы соль", доставленная колхозниками, оказалась нитратным удобрением, каким-то чудом залежавшимся с довоенных времен. "Заодно лабораторию проверили", — мрачно пошутил Огнев, а повар навсегда зарекся ворчать по поводу "формальностей" и "начальственных придирок".

В итоге примерно половина мяса ушла на обмен, зато все ветхие колеса у подвод как-то сами собой заменились на новые, а военторговская автолавка доехала до медсанбата с полным запасом погон, звездочек и даже одеколона.

К вечеру, когда зеленые щи, ради которых сержант привлек нескольких санитаров собирать в пойме крапиву и щавель, по достоинству оценил весь личный состав и немногочисленные в период затишья пациенты, на ведущей к расположению дороге послышался треск мотора. На трофейном мотоцикле, с сержантом-пулеметчиком в “люльке” прикатил уполномоченный Особого отдела дивизии старший лейтенант Ланин. Как сам уточнил, познакомиться с новым командованием.

История с коровой, отобранной у бывшего полицая, разумеется, тоже интересовала уполномоченного, но излишнего служебного рвения он не выказывал. Уточнил, в каком колхозе дело было, как фамилия подвергшегося экспроприации, кивнул: да, мол, в курсе, в городе был, сидит, паразит, под следствием, ожидая суда, скорого и сурового.

— По окрестным поселкам этих недобитков, к сожалению, еще хватает. Вот, товарищ майор, обратите внимание, — старший лейтенант указал на две дороги на немой, без единой пометки карте из своего планшета, — Здесь и здесь на этой неделе неизвестными были обстреляны машины. Пострадавших нет, поэтому вы можете быть не в курсе. Доведите до всех шоферов о необходимости особой бдительности. Одиночных машин не выпускать, всем едущим держать наготове личное оружие. Пассажиров не подбирать. Вы человек опытный, думаю, сами прекрасно все понимаете.

Огнев посмотрел в окошко палатки, на мотоцикл.

— Второй в ремонте, — усмехнулся Ланин, — У меня и огневая мощь, и обзор, и скорость — с грузовиком не сравнить. А броневики нужнее в охране тыла.

Внешне Ланин представлял собой полную противоположность недоброй памяти товарищу Нараевскому. В сравнении с давешним торопливым и вспыльчивым уполномоченным этот на первый взгляд казался даже излишне медлительным и спокойным, создавая впечатление человека, который так прочно окопался на тыловой должности, что тяжелой артиллерией не выколупаешь. Но впечатление это было обманчиво. При внешней медлительности старший лейтенант был мускулист, крепок, да и боевое "Знамя" дают не просто так. С мотоциклом он управлялся даже с некоторой лихостью, и из оружия имел не только "ТТ", но и автомат, трофейный.

— Конечно, наш надежнее, но ППС в войсках нужнее, — посчитал нужным объяснить старший лейтенант.

Он побеседовал еще о делах, к его должности напрямую не относящихся, о свежих сводках с фронта, нехватке кадров, чего Особый отдел тоже не избежал, — "Машинистку третий месяц найти не могут, сам двумя пальцами долблю документы на стареньком "Ундервуде", с "ятями" еще. Самому смешно!" С удовольствием выпил чаю, но от порции щей категорически отказался.

— Я покамест не на довольствии у вас. Вот подстрелят, не ровен час, тогда и можно будет и пообедать, если здоровье позволит. Успехов на новом месте, товарищ майор. Очень рад был познакомиться.

За полдень со стороны фронта донесло глухие далекие разрывы. Куда била артиллерия, точно определить не получалось — то левее, то правее. Беспокоящий огонь он и есть беспокоящий. Враг не лез в наступление, но не давал забыть о себе.

— Вовремя с настилом успели, — произнес Петрушин, вслушиваясь, и обернулся к санитарам, — Кончается отдых, ребята, по местам.

Не прошло и часа, как на трех санитарных машинах привезли пятнадцать человек, всех из одного полка — артиллерия с утра начала беспокоить и очень метко накрыла. В ответ огрызнулась своя батарея и вроде бы сумели подавить. Но дел фрицы уже понаделали.

Первым с машины сняли на носилках сержанта в новых погонах на выгоревшей гимнастерке со следами петлиц на вороте. Левая нога в шине Крамера.

— Опять конечность, ниже колена. Банальный случай, — негромко обронил Федюхин, — О-2, - обернулся он к Огневу, ожидая одобрения.

— Пусть приготовят, — кивнул командир, — Закончите сортировку и мойтесь. Я оперирую, вы ассистируете.

— Проверить хотите?

— В деле посмотреть. Послужной список у вас отличный, но нужно глазами увидеть, пока раненых мало.

"Только не режьте! — эту фразу раненый повторял раз за разом, пока его укладывали и готовили, — Не дам резать! Куда я без ноги? К бабе на печь?!"

— Не режьте, — пробормотал он заплетающимся языком, уже уронив руку [Для контроля сознания и предупреждения поверхностного дыхания пациент при даче ингаляционного наркоза должен был держать поднятой руку и считать вслух. Когда наступал наркоз, счет сбивался, рука расслаблялась и падала.], и, наконец уснул.

Ампутировать, безусловно, не требовалось, но сержант отвоевался на ближайшие полгода. Ранение близко к коленному суставу, незаметная трещина может уйти в полость и наделать много неприятностей.

Федюхин ассистировал и показал себя весьма хорошо. Движения его рук были предельно точными и даже в чем-то артистичными. Узлы вязал виртуозно, пальцы мелькали как у пианиста, исполняющего сложную партию. Это определенно был хирург-артист, которому в военных условиях особенно негде показывать свои таланты, но не потерявший довоенной отличной техники.

Обработали остальных, ранения мягких тканей и одна травма локтя, уже не осколочное, раздробило упавшим бревном. "Для артобстрела типично. Банальный перелом, причем заживает быстрее, чем огнестрельный”, - не преминул заметить Федюхин, когда уже размывались.

— Это для вас, — строго возразил Огнев, — банальный. А для него, — он взглядом указал на послеоперационную палатку, — исключительный. И конечности — тоже не царапины. Огнестрельные переломы колена и бедра дают не менее тяжелые осложнения, чем ранения в живот.

Специалист по абдоминальной хирургии мирного времени посмотрел недоверчиво, но спорить не стал. Однако вечером перед отбоем Алексей Петрович застал коллегу, буквально обложившегося литературой по теме.

— Не поверили на слово, Анатолий Александрович? Это хорошо.

Тот поднял голову от книг:

— Надеюсь, товарищ майор, я не дал повода заподозрить меня в черствости по отношению к пациенту? Но таких случаев действительно масса. Даже я с моей небогатой практикой повидал их уже довольно.

“Пока не дал. Но первый шаг уже делаешь”, - про себя заметил Огнев, но высказывать это не стал. Ругать сейчас — пользы не будет. Федюхин был ему понятен: авторитет, честно заработанный в Новосибирске, на фронте был для окружающих не слишком очевиден, новая обстановка непривычна. Первичная обработка ран обманчиво проста на вид. Осадишь сейчас, обидится, замкнется в себе, а с ним еще работать и работать. Хирург ведь действительно неплохой.

— И сделали выводы? Увы, не совсем верные, — Алексей Петрович подсел к самодельному столу из двух снарядных ящиков, который Федюхин чуть не наполовину заставил книгами, — Огнестрельный перелом коленного сустава и высокий огнестрельный перелом бедра, конечно, такого процента смертности на поле боя, как живот, не дают, но в целом по опасности к ним приближаются.

Безошибочно отыскав в книжной батарее топографическую анатомию, он нашел по оглавлению коленный сустав, раскрыл на нужной странице и продолжил:

- “Бедра” и “коленки” — самая большая беда хирургов что в медсанбате, что в ППГ, — они банально однообразно сложны. Это живот, особенно мирного времени, китайская головоломка для хирурга. А бедро — что бедро? Вытяжения нам тут не сделать, гипс как его ни клади, держит плохо. Да и его мы в медсанбате организовать не сможем. Остеосинтез, пока остается риск воспаления, просто безумие. Вся надежда на тщательную обработку раны, Дитерихса и быструю эвакуацию. И тщательный гемостаз. Треть переломов бедра осложняются шоком. Не почти все, как с животом, но много. С коленом примерно то же самое, там сосуды уже поменьше, но сустав сложный. Пол сантиметра не довел разреза — затек, нагноение и ампутация. Так что в чем-то вы правы. Мало дают бедро и колено интересных случаев. Они просто все технически сложны невыносимо.

— Справлюсь, товарищ майор. На трупах бы еще поработать с суставами, чтобы руку набить.

— Отличная мысль. Надо будет с армейской патлабораторией связаться. У них на вскрытия всегда людей не хватает.

— У нас патологоанатомическая лаборатория есть?

— Есть, по наставлениям положена. Это наш отдел контроля.

— Отлично. Как в университетской клинике, только где там у нас соседний корпус?

— Как Оппель рекомендовал, на должном расстоянии.

— Вот ведь, — покачал головой Федюхин, — У нас в библиотеке были его книги. Я все собирался взять, да как-то руки не дошли. Что ж, начнем с практики, коли так. Проверку-то я прошел?

— Как и ожидалось, техника у вас прямо-таки столичная. Теперь буду брать ассистентами тех, кто в хирургии слаб. И вам советую. Пока можно оперировать без спешки, самая возможность подучить. И к патологоанатомам направлю, человека по два. Скорее всего, под вашим командованием. Будет большой поток — все будут оперировать. И лучше, чтобы все умели.

Армейская патологоанатомическая лаборатория располагалась на окраине небольшого поселка, занятого складами всех возможных служб и подразделений. Под саму прозекторскую отвели по летнему времени две больших палатки, которые проще проветривать, а личный состав устроился в аккуратной беленой хатке с покосившейся крышей.

Начальником лаборатории был чем-то похожий на Мефистофеля, совершенно высушенный кочевой военной жизнью майор медслужбы, одних лет с Огневым, но почти полностью седой. Он встретил их с Федюхиным очень приветливо.

— Майор Ивашов, Евгений Николаевич, начальник последней инстанции между Наркомздравом и Наркомземом на этом участке фронта, — отрекомендовался он, поднеся к фуражке худую, с сильно выступающими венами руку, — Я уже думал, забыли в дивизиях о делах наших скорбных.

Деревенский дом удивлял чистотой и аскезой. Здесь не было ничего не то что лишнего, а даже тех мелочей, которыми обычно человек на фронте старается немного скрасить свой скудный быт. Стены совершенно чисты и пусты, ни карт, ни плакатов. Только из красного угла строго смотрит со стены профессор Абрикосов, в самодельной рамке под плексигласом. Печь недавно побелена. Полы вымыты мало что не до блеска, атмосфера как в сельской амбулатории, даже запах такой же. Карболку ни с чем не спутаешь.

Вместо лавок — несколько разномастных стульев с высокими спинками. Половину широкого, до гладкости выскобленного самодельного стола занимали книги, строй массивных, довоенного издания атласов, подпертый слева старым утюгом, чтобы вся эта шеренга не повалилась набок. Справа примостилась пишущая машинка, на которой что-то бойко печатал младший сержант медслужбы в толстенных очках. Молоточки лупили по бумаге с пулеметным треском, керосиновая лампа с надколотым с краю зеленым абажуром тихо позванивала в такт. При появлении начальства сержант поспешно поднялся из-за стола, не без труда разогнув спину.

— Вольно, Лапиков. Оставь свою канцелярию пока, и так уж согнулся как параграф. Организуй нам с товарищами кипяточку. Прошу присаживаться.

План подготовки хирургов начальник АПАЛ одобрил сразу, казалось, он его даже ждал: — Мы отчеты и рекомендации шлем каждую неделю, и в санслужбу армии, и по дивизиям. Хотя начсандивы все хорошие подобрались. Вы же недавно на медсанбате? Издалека прибыли?

— От Денисенко, из 302-й.

— Денисенко? Вы с ним служили? Ну, тогда за вашу дивизию я спокоен. Знаете, тяжело, когда пишешь, пишешь, и как в болото. А у нас и Денисенко отзывается, и в “бабьем царстве” у майора Прокофьевой тоже читают, еще жалуются, что мало пишем. Не знакомы еще? Это соседи ваши, на левом фланге, медсанбат волею судьбы с очень странным составом — почти целиком женское население.

Огнев про себя подумал, что не волею судьбы, а все-таки из-за причуд службы кадров. Понятно теперь, почему иссякло терпение у штаба армии глядеть на их художества.

— А вы, товарищ капитан, будете тут руководить прикомандированными?

— Так точно. И материалы собирать, — Федюхин посмотрев немного в сторону, уточнил, — Думаю, как улучшить помощь раненым в живот.

— Богатая тема, — вздохнул начальник АПАЛ.

— Какая у вас по ним статистика есть? — Федюхин раскрыл блокнот и приготовился записывать.

— Не очень радостная. В лучшем случае, тридцать процентов смертности на поле боя. А то и шестьдесят, — Ивашов не глядя, но безошибочно вытащил стиснутый между книгами журнал с записями, — Сегодня же сделаю вам выписки по итогам нашего зимнего наступления. Ранение в живот убивает не мгновенно, раненый успевает вскрыть индпакет и сделать два-три тура бинта. Так и лежат — с бинтом в руке.

Перед глазами Огнева сам собой возник Инкерман и скорчившийся у пробитых скатов полуторки Астахов. Кажется, он даже индпакет вытащить не успел.

Вошел Лапиков, неся кружки и большой чайник с толстой проволокой вместо ручки. Он держал его обрезком рукава от телогрейки.

— Так и лежат, — повторил майор, принимая у того исходящий паром чайник и сам взялся разливать чай по кружкам, — прошу, товарищи. Хороший чай, свежий. Дочка присылает, их лабораторию на юг куда-то эвакуировали, вот и балует меня, старика. Так что статистика, увы…

— Массивные кровотечения? — Федюхин поднял глаза от блокнота.

— Они. Особенно повреждение брюшной аорты. Это, если хотите, злой рок всех подобных ранений. Самопроизвольно они практически никогда не останавливаются. А чтобы с этим что-то пытались делать в полевых условиях, да даже и не слышал никогда. Товарищ Огнев, вы не встречали?

— Прижатие аорты по Шмидту. Но это не для полевых условий. Более или менее применимо при кровотечении у рожениц, и пальцевое прижатие в любом случае работает несколько минут, не больше. Так что с практической точки зрения, увы, мы можем считать раненых с таким кровотечением убитыми.

— Вынести помощь на батальонные медпункты? — задумчиво произнес Федюхин и царапнул карандашом в блокноте, но пока ничего существенного не записал, только изобразил на всю страницу большой вопросительный знак, похожий на скрипичный ключ.

— Практически невыполнимо. Во-первых, врачей не напасешься, во-вторых, оборудование, на батальонном медпункте каждый килограмм чувствуется. Зимой согревать сложно, и по санитарно-тактической обстановке нежелательно задерживать их там ни на минуту.

— Значит, полковой. Добавить туда палатку-операционную, инструменты…

— Тоже сомнительно. Дополнительных трех хирургических бригад на дивизию у нас тоже нет. Нужна методика, надежная и достаточно простая. Такая, какую осилит младший врач полка. Более сложное мы не внедрим, только ценой раздергивания медсанбата.

— Понимаю, — ответил Федюхин, — Раздергаем медсанбат — тогда вообще никому не поможем.

— Опять же, если на полковой медпункт прибудет несколько раненых в живот подряд, и их там оперировать будут, то… — Огнев что-то мысленно посчитал, — Примерно четвертого уже быстрее будет до дивизии довезти. Пробовали.

— В Империалистическую? — Федюхин снова чиркнул что-то в блокноте.

— Да, французы, и у нас чуть-чуть. Не работает. Полковая операционная либо простаивает, либо захлебывается. На практике у них получалось прооперировать двух-трех раненых в день, и это еще считалось активностью. Один такой медпункт за восемнадцать дней не провел ни одной операции.

— В тылу стояли, что ли? Но тогда полк не на позициях, в лагере.

— Не знаю. У меня только пересказ есть, оригиналы на французском и маленьким тиражом. Но скорее всего, организовать не смогли.

— То есть, оперировать в полку никак не получится?

— Никак.

— Значит… в таком случае наша тактика — постараться стабилизировать таких раненых. Согреть, кровь, противошоковые, самые простые — глюкоза по вене, спирт, пантопон. Стрептоцид на рану…, стрептоцид внутривенно, — Федюхин одновременно говорил и торопливо строчил в блокноте, ловя ускользающую мысль на карандаш, — Если наш главный враг, это шок, то бороться с ним надо как можно раньше. В таком случае очереди на полковом медпункте мы не создадим, но самое основное сделать успеем. Раненый задержится там минут на сорок — сорок пять, а в медсанбат мы его отправим уже стабильного. Что скажете, товарищи?

— Может получиться, — начальник АПАЛ и Огнев ответили почти хором, посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Выглядит интересно, ошибок с ходу не вижу, — резюмировал Ивашов, — Выносить на полковой уровень то, что там можно сделать. А вы, товарищ майор?

— Согласен. Причем, как я помню, никто такого не пробовал. Во всяком случае, я не читал.

— А в Финляндии как с ранениями в живот было? Я-то в тридцать девятом еще судмедэкспертом был. А вы же из довоенных кадровых?

— Так точно, из довоенных, — Огнев грустно улыбнулся каким-то своим мыслям, — В Финляндии было скверно. Много переохлаждений, тяжелые шоки, эвентрации, швы у таких переохлажденных плохо держали.

— Значит, зимой при отправке с батальонного медпункта обязательно одеяла, — Федюхин снова вернулся к блокноту, — Хорошо бы грелки химические, с ними быстрее и проще.

— Да. И с осени озаботиться теплыми санями. До батальонного медпункта, скорее всего, их гонять рискованно, дымят. А вот в километре-двух сделать обменный пункт — много пользы должно быть. Но это уже скорее задача санслужбы дивизии направить туда полковых врачей.

— Ну, товарищ Дёмин и направит, и ускорит, и проследит, чтоб дошли. Организатор он отличный.

— Я б сказал, даже хорошо, что наш начальник санслужбы не хирург, — заметил Огнев.

— Это почему?

— Жалко было бы тратить хирурга на организацию.

— Не поспоришь. Значит, вы, товарищ Федюхин, будете смотреть отрицательные результаты?

— Да. Нужно разобраться и в ошибках, и в неудачах. И от них отталкиваться. Делать положительные.

— Ну, ни пуха вам. Завтра пришлю двух человек на практику.

— А что, товарищ майор медицинской службы, — Федюхин произнес это с демонстративной четкостью, — Устав Красной Армии позволяет старшего по званию и прямого начальника к черту посылать?

— В неформальной обстановке и при наличии показаний — позволяет.

— Ну, тогда к черту!

Фронт стоял в обороне, врывшись в землю накрепко, о наступлении пока разговоров не шло, и у Раисы было время осмотреться, привыкнуть к новому месту службы.

До сих пор она думала, что неплохо понимает, что такое фронт. Но сравнивать "бабье царство" с тем медсанбатом, что стоял осенью сорок первого под Ишунью, было просто невозможно. По первости показалось, что они вообще в глубоком тылу, настолько удивила эта тишина. Потом откликнулись глухо разрывы, прогудело в небе звено самолетов, своих, "Петляковы" — Раиса сразу вспомнила их силуэты по отчаянному рейсу "Ташкента". И звук их моторов придал уверенности. Теперь и наши в небе, если что — прикроют.

В первый же день ее службы привезли раненых после артобстрела. Десять человек. Говорили, "беспокоящий огонь", враг не наступает, но утюжит передовую из разных калибров каждый день как по расписанию.

Всю смену Раиса работала с Прокофьевой и могла быть собой довольна: экзамен она определенно выдержала. Руки помнили, что и как следует делать, в каком порядке раскладывать и как подавать инструменты. “Не быстро, но вовремя”, - повторяла она про себя, и эти простые слова помогали.

— Хороший у вас учитель был на фронте, — это первое, что сказала Прокофьева, — Вы удивительно быстро подаете инструменты.

— Не быстро, но вовремя, — ответила Раиса почти машинально, и только потом сообразила, что ее ответ старшему по званию выглядит не очень вежливым. Или по меньшей мере странным.

Прокофьева удивленно подняла бровь:

— Как это? Объясните.

— Очень важно не сбивать оператору его темп работы, — повторила Раиса слышанное когда-то в Крыму, — Потому своевременность важней скорости.

— Этому вас в Севастополе научили?

— Да. Старший военфельдшер Ольга Васильева, — хотя бы так, строго и по уставу, Раиса хотела сказать командиру про Олю, — Она готовила операционных сестер в медсанбате на Перекопе. Я… не знаю, что с ней стало потом.

Начальник медсанбата изучающе посмотрела на Раису и кивнула:

— Спасибо ей. Я запомню. Хорошее объяснение для молодых. Значит, не быстро, но вовремя. По методу Васильевой. Она вас очень хорошо подготовила. Наркоз приходилось давать?

— Нет.

— Научитесь, — это было сказано так, что не подразумевало иного ответа кроме как “есть, научиться”.

— Поручаю вас Лесковой, она опытный врач и отличный наркотизатор. А операционных бригад мало.

И уже Лескова коротко ответила: “Есть, товарищ майор. Выучим”.

Вскоре Раиса убедилась, что Прокофьева почти не приказывает — она просто констатирует факт: “Вы обеспечите. Вы сделаете. Вы научитесь”. И никому и в голову не приходило даже усомниться в этом, не то, что не исполнить в точности. В словах ее не было ни излишнего напора, ни желания показать власть. Как ведущая пружина сложного механизма под названием “медико-санитарный батальон” майор Прокофьева двигала его вперед и считала своим долгом следить, чтобы он работал четко и без перебоев, как в морском хронометре.

Хотя на фронте стояло относительное затишье, первое время Раисе казалось, что командир вообще практически не спит. Дают отбой, Прокофьева на отдых еще даже не собирается, утром подъем — она уже на ногах. Она умела быть едва ли не везде одновременно, вникать во все, от потребности в лекарствах и топливе, до состояния каждой палатки, которую могла приказать подтянуть или починить чуть не раньше, чем просядет или после дождя протечет.

Все распоряжения ее выполнялись бегом. Прокофьева была исключительно строга, но никогда не повышала голос. Распекая кого-нибудь, она никогда не употребляла бранных слов, но негромкий холодный тон пробирал виновника почище февральского мороза. Словоохотливый шофер Горюхин был прав, для интендантов и прочих снабженцев Ольга Никаноровна была страшнее артналета. За глаза они звали ее Чума и Трибунал в юбке, хотя та ходила исключительно в галифе.

Когда кто-то из молодых шоферов плохо закрепил груз и выронил на повороте ящик, слова “Как вы могли это допустить?” прозвучали так, будто адресат нарушил мало что не законы мироздания. Надо ли говорить, что в полчаса ящик был отыскан на той же дороге, по счастью, никем еще не прихваченный, и доставлен в сохранности.

Лескова, ставшая наставницей Раисе, была только старшим лейтенантом медслужбы. Но возраст и большой житейский опыт делали ее вторым после командира человеком в “бабьем царстве”. Раисе она сразу понравилась. Вот на кого хотелось бы ей быть похожей, когда самой стукнет сорок.

Всегда деятельная и бодрая, подвижная не по возрасту. Когда через три дня пришел приказ подтянуться вперед ближе к фронту, всех подняли до света — так у нее сна ни в одном глазу, еще и шутила, подбадривая остальных. "Нас утро встречает прохладой! Подъем, девочки!"

Утро встречало дождем, машины и подводы еле ползли по раскисшей дороге. Личный состав, ежась от холода, шел пешком. А Лескова, отбросив на спину капюшон плащ-палатки, все одно насквозь промокшей, скомандовала так, что слышно было до соседнего поворота: "Запе-вай!" И сама запела, перекрикивая дождь, старое, довоенное, из "Острова сокровищ": "Ружья за плечи и ногу в стремя!" Да так задорно, что все подхватили. Даже месивший грязь в том же направлении полувзвод связистов.

Старший лейтенант умела быть и строгой. Где надо, прикрикнуть, где надо — коротко приказать, и никто не ослушается. Умела отбрить соленую шутку непрошенного ухажера откуда-нибудь из хозчасти, да так, что остряк до вечера потом ходил красный.

Исполнять приказ командования и учить Раису на наркотизатора Лескова взялась в первый же вечер после передислокации. Когда едва разместиться успели и раненых еще даже не привезли.

Начала с рассказа про свой первый самостоятельный наркоз, тогда Гражданская едва кончилась. Не очень удачный, потому что больной никак не засыпал, мешал хирургу работать, грозился всех перестрелять и жутко матерился.

— Я тогда молодая была, не знала, что пьющих не так просто успокоить, они к любой отраве привычные. А это печник наш был, один на три деревни мастер, вот уж кто рюмку мимо рта никогда не пронесет. Да еще и маска мала оказалась! Я без году неделя как из института, и хирург тоже молодой, еле совладали. Да и страшновато слушать было. Уже потом узнала, что в мирное время, входя в наркоз, люди смеются и песни поют, а в Гражданскую и после только грозили да бранились. Ну, это присказка, а теперь слушай внимательно, — и дальше стала рассказывать в подробностях, про скорость действия наркоза, про то, как правильно следить за пульсом, и как добиться, чтобы ты наркоз вела, а не он тебя.

Первый раз на практике Раиса чувствовала себя не то что неуверенно, неуютно. Потому что на операции она всегда подавала инструменты, а тут операционная сестра другая, наркотизатор — Лескова, а Раиса — только ученик. "Смотри, что делаю я и следи за пульсом".

Следить, когда твои пальцы сами вздрагивают на команды: "Пеан!" или "Лигатуру", поначалу было непросто.

— Пульс?

— Девяносто.

— Внимательнее. Отвечать надо сразу, — негромко произносит Лескова из-под маски и тут же, четким голосом — Прокофьевой, — Спит. Можно начинать.

У нее все выходило легко, точно так же, как у доброй памяти Марии Константиновны. Лучшего наркотизатора Севастополя. Так о ней Алексей Петрович говорил, а это дорогого стоит.

Нельзя, нельзя отвлекаться, когда у тебя под пальцами бьется чужая жизнь. Вот чуть чаще стал пульс. Раиса не успела не то что сказать о том, даже взглядом с Лесковой встретиться, как со склянки с эфиром в руках той срывается капля. И еще одна. Несколько секунд ничего не происходит. Раисе приходится стискивать зубы, чтобы не сказать: “Мало эфира!” Но проходит пять секунд, десять… и пульс под пальцами Раисы начинает биться медленнее. "Вот что значит — ты ведешь наркоз, а не он тебя. Всегда быть чуть впереди. На полшага, на два удара сердца — но впереди.

— Рая, пульс?

— Восемьдесят… пять.

— Молодец.

Когда-то еще Раиса научится. Будет понимать, как давать глубокий наркоз, а как эфирный рауш. Обо всем этом она пока только читала. Есть ли здесь нужные книги? Должны быть. После смены просить у Родионовой.

Книги были, но именно про наркоз в них говорилось мало. Они печатались для хирургов, которые и так должны были все знать. А не для фельдшера, окончившего гражданский медтехникум, к которому добавилась теперь совершенно безумная военная практика. Оставалась только Лескова, с ее опытом и умением объяснять.

— Если бы человек делал только то, что наверняка умеет, он бы и ходить не выучился, — говорила она, — Ты на самом деле все знаешь, за пульсом следить тебя ведь учили. Не умеешь только к новому делу это знание применить. А на книги не надейся, на них одних далеко не уедешь. Тут только практика — смотри и учись.

Когда это “смотри и учись” дошло до сказанного просто и буднично “теперь сама, я смотрю”, Раисе в душной в летний зной операционной палатке сделалось холодно. “Как, сама?! Разве я уже выучилась?”

Раненый, лет тридцати старший сержант, со светлыми глазами и широкими скулами чем-то неуловимо напоминал ей брата. У Володьки вот точно такая же манера морщить нос и щуриться.

Досчитав до двенадцати, он вдруг напрягся, произнес: “Видишь — слева от сосны? Да не затыкай ты мне рот, душно!” и даже мотнул было головой, но тут же уронил руку и уснул. Раиса даже удивилась, что так легко получилось на первый раз.

Но операция, занявшая от силы минут двадцать, показалась ей бесконечной. Она знала, что ошибиться ей не дадут, что Лескова стоит рядом, готовая в любую секунду удержать ее руку, если заметит, что Раиса может перестараться с наркозом, или добавить эфира, если его будет мало. Но та не двигалась, а Раиса, отчаянно боявшаяся упустить пульс или еще чего-нибудь вовремя не заметить, глядела только на раненого и на склянку в своей руке.

В тот день обработали пятерых. Прокофьева, в очередной раз меняя перчатки, сказала: “Для начала хорошо, Поливанова. Галина Алексеевна, вам благодарность. Продолжайте работу, будет у нас еще один наркотизатор”. Похоже, обращение по имени и отчеству у кадрового майора Прокофьевой было в разряде поощрений.

Но когда через полчаса пришла новая машина с ранеными, тяжелого капитана с раздробленными ногами доверили уже Лесковой. Та успела тихо шепнуть Раисе: “Стой, смотри. Трудно будет. Он сердечник”.

Кажется, Лескова набрала шприц чуть не за пару секунд до того, как Прокофьева отрывисто произнесла: “Камфору!” Но самого страшного не случилось, и Ольга Никаноровна так же спокойно закончила операцию, только когда приказала считать инструменты и чуть обернулась, Раиса увидела, что ее лоб блестит от испарины.

Но пока все как будто бы обошлось. Раненого унесли в палатку для тяжелых, Прокофьева распорядилась устроить отдельный пост и о состоянии прооперированного докладывать ей каждый час. Новых машин не поступало, смена заканчивалась.

Операционная сестра уже собрала инструменты, чтобы нести их мыть и кипятить, санитарка наводила порядок в операционной. Раиса выбралась на воздух и только тут почувствовала, что она взмокла насквозь, и халат, и гимнастерка к спине прилипли, и хоть выжимай их.

— Спеклась с непривычки? — спросила подойдя Лескова буднично и даже чуть весело.

— Есть немного, — Раиса не любила признаваться, что устала, — А капитан что?

— Через день-другой понятно будет. Пожилой человек, должность у него штабная была, — неспеша ответила Лескова и стала скручивать папиросу. Раисе прежде и не приходило в голову, что та курит, — Под артналет попали утром. Шофера насмерть, ему вот, обе голени… Все может быть.

— А как вы поняли, что у него с сердцем неладно?

— Можешь на “ты”, - поправила Лескова, — чай не в академии. По рукам. Ногти — часовые стекла, хроническая недостаточность. Небось, долго с медкомиссией спорил. Такие руки или туберкулезник, но тогда бы точно комиссовали, или сердце. Если два дня проживет, глядишь и выскочит.

— А вдруг…

— На войне, Рая, все бывает “вдруг”. Мы никогда не знаем, чем наши труды кончатся. Может, выживет и мемуары еще напишет, как ему Ольга Никаноровна жизнь спасла. Может, к утру уже отойдет. На столе он остаться тоже мог. А может, сейчас все обойдется, а на эвакуации колонну “лаптежники” разбомбят. Все может случиться. Но мы здесь должны сделать все, что можем, настолько хорошо, насколько можем. Вот такая у нас, друг мой, философия.

— Делай что должно и будь что будет, — повторила Раиса.

— Верно. А кто так говорил?

— Мой командир. И учитель, — Раиса постаралась подобрать для товарища профессора самые лучшие и правильные слова. Именно так. Не по званию, не по отчеству, а по самой сути.

— Так римляне древние говорили, — улыбнулась Лескова, — наверняка, он их читал. Была у них такая философия, стоики назывались. В общем-то все, что мы теперь знаем, когда-то придумали греки с римлянами. Даже военную хирургию. Не зря же мы до сих пор все на латыни да на греческом зовем.

После отбоя, уже засыпая, Раиса отчетливо вспомнила тот разговор в Крыму. Даже обстоятельства его были похожи. Тоже тяжелая смена позади. И неизвестность… Екнуло сердце, а ну как снова, как тогда, в Саратове, приснятся ей товарищи, кого на свете уже нет.

С этой мыслью… Раиса открыла глаза. В крошечное окошко их землянки тек тусклый, неверный еще рассвет. Она проспала всю ночь крепко и совершенно без снов. Будто погибшие товарищи тактично решили не беспокоить ее в начинающейся круговерти наступления.

Его ждали. Приказ был получен. Раиса поймала себя на том, что прежде в составе наступающей армии ей еще быть не приходилось. Наступления до сего момента были только сводками Совинформбюро.

На следующий день собрали весь начсостав, выделили передовую группу с заданием развернуться в соседнем поселке, еще пять километров ближе к фронту, а уж потом подтянутся и остальные. Оказывается, и медсанбат может десант высадить, если требуется.

От напряженного ожидания в следующую ночь и сон к Раисе не шел, а когда получилось хотя бы задремать, земля вздрогнула так, что на минуту показалось, что сейчас вся их землянка рухнет на головы. С потолка сыпался сквозь щели песок, а снаружи рокотало так, как ей еще не приходилось слышать. И зарево вставало на горизонте не там, где ему положено природой, а на юго-западе.

— Наши! Это наши бьют! — Лескова встрянула ошеломленную творящимся Раису за плечи. Та едва сумела ее расслышать, — Артподготовка!

Остаток слов Лесковой заглушил новый залп.

В сторону этого зарева еще затемно отбыла на двух машинах передовая группа, а вскоре начали поступать первые раненые. Применить только что полученные знания Раисе пока не пришлось, она опять была операционной сестрой, сначала с Прокофьевой, потом с Кочетковым. Единственный мужчина-хирург во всем "бабьем царстве" оказался нестарым еще человеком, невысокого роста, быстрым в движениях и как будто несколько нервным. Но под его темп работы Раиса подстроилась без особого труда.

В операционной палатке душно. На брезентовых стенках дрожат солнечные пятна. Надо же, Раиса и не заметила, что день давно.

— Следующего!

Кочетков в чистых перчатках, поднял руки в ожидании. Следующий… нет, следующая. Сначала подумалось, что парня судьба такими кудрями одарила. Нет — девушка. Возрастом, наверное, не старше светлой памяти Веры Саенко. Худенькая, с бледной, будто фарфоровой кожей. Волосы крупными кольцами.

К середине дня все лица привычно сливались для Раисы в одно. Но такое — позабыть трудно. Правое плечо раздроблено так, что кость наружу. "Как же высоко…"

Раису слегка замутило. Опыт у нее был небогатый, но с такими ранениями, сколько она их видела, исход один — ампутация. Потому что руки считай, что нет уже. Висит на клочьях изодранных мышц и кожи. "Странно, почему крови нет? Вся вытечь успела?”

— Зажим!

У Кочеткова даже слегка сел голос. И лоб взмок от напряжения, сразу, крупными каплями, как в бане. Раиса едва успела их промокнуть зажатой корнцангом марлей.

Родионова, она была ассистентом, сморгнула, будто маска ей мешала.

— Совсем? — спросила она почему-то шепотом.

— Кость перебита не полностью, попробуем побороться, — глухо произнес Кочетков, — Крючки!

— Отставить.

Когда Прокофьева выдернула из этого бешеного ритма полминуты, чтобы сделать шаг от своего стола к их? Таким голосом можно время останавливать. Но Кочетков спокойно посмотрел в глаза командиру.

— Ей восемнадцать лет, — произнес он негромко, но очень решительно.

— Коллега, — Прокофьева редко обращалась так, предпочитая звания, но тут и случай особый, — У нее с ампутацией шансов 50 на 50. А если вы сейчас будете возиться, руку ей в ППГ отнимут, in extremis. Если успеют. Вы это понимаете?

— Понимаю. Под мою ответственность.

— Мы в наступлении. В любой момент передвинут.

— Под мою ответственность, — упрямо повторил Кочетков.

— Под нашу, — поправила Прокофьева, — работайте, — снова вернулась к своему столу, — Пульс?

— Девяносто, товарищ майор. Наполнение хорошее, спит.

— Скальпель.

— Пульс падает, Алексей Петрович!

— Камфору под кожу, быстро. Ну, боец, два шва осталось…

Камфора не то что не помогла, а как будто ускорила смерть. Сестра еще давила на поршень, когда наркотизатор сказала обреченно: “Пульса нет”.

Огнев замер, сдерживаясь, чтобы не швырнуть иглодержатель. Что-то не так с нашими ранеными. Что-то не так. Даже для бешеного потока первого дня наступления.

— Следующего?

Обязанность хирурга — работать, не останавливаясь. Обязанность начальника медсанбата — разобраться и сделать что-то с проблемой, грозящей пустить насмарку всю работу.

— Нет, подождите. Я сейчас.

Не опуская рук, Огнев выбежал в предоперационную. В воздухе плавал пар от двух кипевших стерилизаторов. Здесь командовала Маркелова, к операции готовили еще двоих, кого-то вынесли на носилках, как живых не носят. Огнев понял это, едва увидев, и почувствовал, как холодеет в груди. "Что происходит? Повязка на животе довольно свежая, наложена отлично, не в поле и даже не в батальоне. Неужели?…"

— О раненных в живот за сегодня мне сводку с сортировки, немедленно. С разбивкой по полкам. Были ли поступившие мертвыми или умершие на сортировке. По прооперированным сводку, немедленно. По исходам, с разбивкой по полкам. Связь с ПМП есть?

— Я только до коммутатора могу сказать, — засуетился телефонист.

— Узнайте на коммутаторе, срочно.

— Посчитала, — Маркелова подняла глаза от регистрационного журнала, — Через нас прошло восемнадцать, трое умерли в предоперационной, четырнадцать в очереди. Из восемнадцати прооперированных… трое умерло, пятеро в удовлетворительном состоянии, десять в тяжелом. По полкам… Из 817-го двое умерших, четверо в тяжелом, трое умерло в предоперационной. Из 842 полка один умерший, двое в тяжелом, один в удовлетворительном. Из 870-го четверо в тяжелом, четверо в удовлетворительном.

— Так.

Огнев глядел через плечо на свободный операционный стол, но с места не двигался. Стоял неподвижно около стола для регистратора и только дышал, как после тяжелой работы. На него оглядывались.

— Товарищ майор медицинской службы, “Сорока” говорит, связь есть. Вызывать?

— Ждите. Спасибо.

Прибежали с сортировки.

— Мертвыми поступивших и умерших на сортировке десять, товарищ майор.

— Из 817-го?

— Девять.

— Спасибо, продолжайте работать. ПМП мне, срочно, Федюхина, срочно.

Телефонист, бледный от увиденного за день, закрутил индуктор.

- “Сорока”, “Сорока”, “Подорожник” вызывает. “Сорока”, дай “Ромашку”. “Ромашка”, “Разведчика” к аппарату. Срочно.

Послушал в трубку и виновато ответил:

— Говорят, занят “Разведчик”, позже перезвонит.

— Занят?! — на никогда не слышанный от Огнева тон несколько человек удивленно обернулись, а телефонист аж голову в плечи втянул, — Подержите мне трубку! Да не подавайте, к уху прижмите!

Телефонист от растерянности продолжал протягивать трубку, но санитар перехватил ее и прижал к уху Огнева.

— Что значит “занят”?! — рявкнул Огнев так, что санитар чуть не выронил трубку, — Мать его, а я тут баклуши бью? Мигом, б…, к телефону!

Через несколько секунд Федюхин отозвался, и его бодрый, довольный голос причинял Огневу почти физическую боль.

— Докладываю, товарищ майор! Работа налажена, за сегодня…

— Свертывайтесь и возвращайтесь. Срочно.

— Прошу прощения, товарищ майор, за нарушение субординации. Позвольте…

— Нет. К чертовой матери субординацию, я результат вашей работы вижу. Эксперимент провалился. Прекратите убивать людей, езжайте оперировать.

— Товарищ майор, — голос Федюхина стал испуганным и почти умоляющим.

— Вы мне сколько человек отправили?

— Двадцать четыре.

— Четырнадцать мертвы, пятеро в тяжелом, троих я еще не прооперировал, двое в пути.

— А у остальных полков? — голос Федюхина моментально сел, став еле слышным.

— У них как обычно. У вас умерло больше, чем в двух других вместе взятых. В два раза больше. Анатолий Александрович, это не моя прихоть и не наказание, очнитесь! Эксперимент провален, свернут, возвращайтесь немедленно.

— Есть воз…

И отрезало. Трубка мертво замолчала.

— Где связь?

— Сей момент.

Телефонист схватил трубку и снова закрутил индуктор.

- “Подорожник” вызывает “Сороку”. “Сорока”, что с “Ромашкой”? Связь перебита? Посылаете? Товарищ майор, провод перебило, связисты уже пошли. Обстрел в той стороне.

Последнее можно было и не пояснять. Звук боя менялся, немецкие батареи начали оживать и огрызаться. Очень плохо.

“Еще двое. В лучшем случае очень тяжелые. И черт его знает, что осталось от ПМП” — подумал Огнев. Словно в ответ, воздух опять вздрогнул от разрывов.

За спиной, в предоперационной, твердый и очень спокойный голос Маркеловой диктовал сестре: “… осколочное ранение левого плеча с повреждением кости…”.

“Ждать больше нельзя, надо возвращаться в операционную. Федюхин понял приказ и скоро будет. Если жив. Ждать связи”, - сказал себе Огнев и пошел в операционную, оставив ошарашенных услышанным санитара и телефониста.

— Товарищ майор, еще полостное — доложила Маркелова, — Проникающее в правую часть груди.

— Готовьте и сразу на стол. Я уже вернулся. Петрушина пока сюда, срочно.

Помкомвзвода явился из перевязочной бегом. Марлевая маска, широкая, чтобы прятать и лицо, и бороду, сидела на нем высоко, натянутая почти по глаза.

— Товарищ Петрушин, связь с ПМП перебита. Капитан Федюхин получил приказ возвращаться. Если в течение часа оттуда никто не прибудет, возьмите трех человек, перевязочный материал, на машину — и туда.

— Есть поехать на ПМП.

— Собираетесь прямо сейчас, чтобы быть готовым. Ясно?

— Вас понял, товарищ майор.

— Как только будет связь с “Ромашкой” — мне доложить о состоянии медпункта и о группе Федюхина. В операционную дальше входа не проходить! Маркелова, пусть санитар проследит, чтобы боец доложил, не мешая работе.

Следующая операция заняла двадцать минут. Раненный в грудь лейтенант был жив, пульс неплох, после переливания крови щеки порозовели. Он будет жить, непременно. Но говоря “Следующего”, Огнев невольно ждал, что сейчас в операционную внесут самого Федюхина. Хотя, конечно, еще слишком рано.

Едва раненого унесли, в проходе показался телефонист, сопровождаемый санитаром. Зажмурившись, чтобы не видеть операционной, он выпалил:

— Товарищ майор, “Ромашка” ответила. ПМП обстрелян, один убитый, четверо раненых, из группы Федюхина эвакуировано двое. В помощи не нуждаются.

— Спасибо. Маркелова! Передайте Петрушину — отбой, помощь не нужна.

Беда приключилась, как это часто бывает, на ровном месте. Кочетков поранил руку на второй день наступления. Порез порезу рознь. Одно дело, если чиркнешь себя по пальцу, очиняя карандаш. Но Кочетков хватил себя во время операции. История со спасением руки стоила ему слишком многих сил. Вот все волнения с бессонницей и сказались.

Кочетков всегда работал несколько напряженно. Алексей Петрович, случись ему быть рядом, непременно бы ему заметил: “Коллега, спокойнее. Выровняйте дыхание и не нервничайте. И больному легче, и вам”.

Хотя при тяжелых операциях все хирурги ведут похоже, они бранятся и поторапливают ассистентов и сестер. Здесь Раисе исключений не встречалось. Интеллигентный и сдержанный Алексей Петрович ограничивался обычно коротким «ах ты х-х-холера». На замысловатый “малый фельдшерски загиб” в исполнении Астахова пациенты изумлялись, если не были под общим наркозом, хотя от гражданских фельдшеров ничего подобного Раиса никогда не слышала.

Ольга Никаноровна подгоняла всю бригаду, командовала резко и коротко: «Зажим! Еще. Не спать!» Но к такому привыкаешь гораздо быстрее, чем к канонаде. Потому что совершенно точно знаешь, что когда Прокофьева скажет: “Все, шейте”, ничего плохого не случится.

На этот раз — случилось. У их стола появился Кочетков и даже в рыжем свете ламп было видно, как он бледен.

— Товарищ майор… — голос его дрогнул, — Все. Списывайте, Ольга Никаноровна. Отвоевался.

Только тут Раиса увидела, что на левой руке Кочеткова нет перчатки и он прижимает к к ладони пропитанную кровью марлю.

— Что за операция была? — спросила Прокофьева строго.

— Голень, осколочное, гангрена начиналась. Работал под местным и… вот, — Кочетков был не просто бледен, лоб и щеки его блестели от испарины. Он уже видел себя калекой или покойником, потому что хорошо знал, чем такие вещи заканчиваются. Раиса тоже знала и сердце у нее сжалось.

— Коллега, отставить панику! — в голосе Ольги Никаноровны опять прибавилось металла, как полчаса назад, на операции, — Так, Ведерникова, следующим занимаетесь сами. Поливанова, новокаин, стрептоцид и сыворотку. Не спать.

Вечером личный состав ужинал в потемках без света. Кочетков, с рукой на перевязи, равнодушно жевал, глядя куда-то поверх голов остальных. Он уже не пытался бодриться.

— Помните, — говорил он пытавшейся утешать его Лесковой, — детскую сказку о спящей царевне? «Руку ты веретеном оцарапаешь, мой свет, и умрешь во цвете лет». Мне всегда казалось, что за ней скрыта реальная трагедия. Это история о гангрене, вызванной случайной травмой. Или у Тургенева… Кто еще мог так ярко и достоверно описать клиническую картину пиемии? Кажется, я разменял руку на руку.

Прокофьева разговоры о литературе пресекла тут же:

— Дождетесь, что я вам в порядке поддерживающей терапии Гоголя назначу. Будете читать постранично три раза в день… Василий Сергеевич!

Кочетков мотнул головой, словно с чем-то соглашающийся пьяный, и начал медленно сползать со скамейки. Лоб прямо на глазах покрывался каплями пота. Кочетков смотрел в никуда, лицо нездорово покраснело.

Прокофьева, бросив кружку, моментально оказалась у него за спиной. Одной рукой подхватила под мышки, другую положила на лоб.

— Как печка… — прошептала она, — сорок один, не меньше. В операционную, срочно! Поливанова, Лескова, мыться.

Рука выглядела нехорошо, да что там, жутко выглядела рука. Отек разлился почти до локтя. Синюшных и багровых пятен, знаков неизбежной ампутации, все же не было, и это внушало слабую надежду. Но проклятый запах гангрены и смерти, похожий на протухшую капусту, Раиса чувствовала даже сквозь маску. “А ведь часа четыре всего прошло!” Порезанная ладонь вспухла подушкой, рука Кочеткова напоминала налитую водой хирургическую перчатку.

Ольга Никаноровна долго щупала пульс, прислушивалась к дыханию, потом сама, по капле отмерила эфир.

“Маловато для наркоза”, - подумала Раиса, но тут же сообразила, что это эфирный рауш.* Правильно, как ни мало эфир влияет на сердце, а каждая капля давит.

Она видела, как старательно Прокофьева отмеряет каждый миллиметр разреза — и в длину, и в глубину. Мало разрежешь — гангрена не остановится и ампутация будет удачей. Много разрежешь — рука работать не сможет.

Закончив операцию, Ольга Никаноровна еще с полминуты подумала, сказала тихонько — “Здесь” — и перевязала предплечье прооперированного ниткой. Это Раиса тоже помнила — при прогрессировании гангрены нитка врежется в кожу, будет видно. Рану, не зашивая, щедро засыпала стрептоцидом. И дальше все сама, не доверяя уже и ассистентке: в вену — кровь, под кожу бедра — противогангренозную сыворотку, в предплечье — стрептоцид.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — когда операция была закончена и Кочеткова унесли в отдельную палатку, ставшую чем-то вроде изолятора, Раиса все-таки не удержалась от вопроса, — А стрептоцид против “группы четырех”** как?

— Никак, — отрезала Прокофьева, — он от вторичной и поздней инфекции. От гангрены у нас действенных прямых средств нет. Все, что есть — делаем. Бактериофаги, сыворотка, мазь Вишневского. Иногда дают хороший результат…

Поздно вечером, при свете керосинового фонаря в палатке собрался консилиум. Так про себя окрестила его Раиса, хотя Прокофьева даже совещанием это не называла, просто собрала всех наличествующих врачей. Раиса врачом не была, но ее никто не выпроваживал и она осталась.

Прокофьева рассказывала и одновременно диктовала все медсестре, под запись в операционный журнал: “Непосредственно после ранения — рассечение раны и противогангренозная сыворотка. По прошествии четырех часов — температура 41,4. Спутанность сознания, бред. Отек поврежденной конечности до средней трети предплечья. На операции — обширный отек, визуально поражение мышц по типу гангрены. Рана широко раскрыта, послабляющие разрезы на предплечье, экономная эксцизия пораженных мышц. Стрептоцид местно и внутримышечно, переливание крови — 50 миллилитров***, под кожу — противогангренозная сыворотка 100 000 единиц. Местно — мазь Вишневского и бактериофаг.” Заметив, что медсестра закончила писать и положила перо на край чернильницы, Прокофьева обвела взглядом остальных:

— Вот, товарищи, что было сделано на начальном этапе. Ваши соображения?

Родионова, будто этот вопрос застал ее врасплох, вздрогнула и моргнула, как студентка на экзамене. Ясно, что сейчас ей в первую очередь отчаянно жалко Кочеткова, а никаких толковых соображений она, молодой врач только 1939 года выпуска, дать не может, неоткуда.

— Разрешите, я буду дежурить у него? — спросила Родионова.

— Дежурить буду я. При большом потоке раненых меня подменит товарищ Лескова, — строго ответила Ольга Никаноровна.

— Товарищ майор, если капельное орошение? — тут же добавила Лескова, — Ранение небольшое, мышцы не повреждены, питательной среды для инфекции меньше, чем при огнестрельных ранах. Мы вполне можем успеть сработать на опережение.

— Спасибо. Сейчас я считаю линимент по Вишневскому более действенным. А вот салфетки с марганцевокислым калием добавлю.

Следующие трое суток командир медсанбата, кажется, была на ногах непрерывно. Наступление продолжалось, хотя приказа сменить расположение так и не поступило и все говорило о том, что дивизия уперлась в оборону врага и сходу не смогла ее пробить. Серая от бессонницы Прокофьева лишь один раз позволила Лесковой подменить себя. Именно позволила. Галина Алексеевна была единственным человеком, который мог сказать: “Товарищ майор, вам надо отдохнуть хотя бы два часа” и которую после этого майор послушается.

Кочетков плавал в жару никого не узнавая. В бреду звал жену, то уговаривал ее забирать детей и уходить, скорее уходить из Ростова, пока свободны еще дороги, то просил прощения, что не успел вернуться и забрать ее с девочками…

Температура держалась на сорока, левую руку пятнали страшные багровые отметины. Единственный раз, когда Раисе пришлось на час подменить Прокофьеву, она слышала, как та, меняя в который раз холодный компресс на голове раненого, еле слышно прошептала: “Господи, не оставь!”

Раису не столько слова эти удивили, сколько тон. В нем не было ни малейшей просьбы. Командир медсанбата майор Прокофьева направляла в небесную канцелярию требование — вернуть врача в строй! Она и с господом богом говорила как с начальством, а начальства, никакого, Ольга Никаноровна не боялась и никогда не робела перед ним, если надо — то и требовала, спорила. И как вышестоящее командование, самое суровое, в конце концов уступало, так и бог, если он был, решил повременить и не призывать в ряды небесной медслужбы еще одного хирурга.

Когда по-прежнему прямая как штык, Прокофьева выбралась из палатки на воздух, произошло это еще через три дня, Раиса была готова услышать от нее: “На ампутацию”, но от увиденного онемела. Суровая Ольга Никаноровна улыбалась. До сих пор можно было решить, что она вообще не умеет этого делать.

— Температура упала. Отстояли, — сказала она коротко и строго, как всегда. Но глаза, глаза ее, глубоко запавшие на осунувшемся, остром лице, светились. И с чего Раиса взяла, что они у нее серые? Зеленые, кошачьи прямо, живые женские глаза. Молодые. — Так, ты чего не спишь, Поливанова? У твоей смены отдых. Шагом марш.

Едва был отдан приказ о переходе к обороне, как начсанарм собрал командиров медсанбатов дивизий на совещание. Прокофьева ехала туда с неприятным докладом о противошоковом методе Штерн: ни разу она не увидела от него заметного эффекта. Рекомендованный метод должен был помогать при тяжелых степенях шока, но на деле не давал ничего, кроме беспокойства раненых и порой очень неприятных явлений, вроде кратковременной слепоты при введении раствора. По счастью обратимой, но раненые успевали испугаться и даже решить, что их пытаются убить. Словом, не работал метод прославленной Лины Соломоновны! С собой, кроме отчета, Прокофьева везла письмо на имя академика Штерн. Почти злое письмо. Она редко позволяла себе эмоции в такой переписке. Но не могла понять, как можно за несколько лет клинических исследований не заметить того, что ей самой стало очевидно за неполных две недели. Увиденное настолько жгло, что это настроение передалось письму, пусть даже подробному, с тщательным описанием всех проявившихся симптомов.

Но прежде письма хотелось послушать, что скажут о методе врачи из других дивизий. До сих пор майору Прокофьевой было не до обмена опытом. Что ж, совещание собрали как нельзя кстати!

Ольга Никаноровна, словно командир перед атакой, окинула взглядом широкий двор перед приземистым одноэтажным зданием, какой-то бывшей конторой, кирпичной, с исклеванными осколками стенами, где размещалась сейчас санслужба 51-й армии. Любой визит к начальству так или иначе был для нее боевой операцией. Тем более, что требовать и добиваться сегодня точно придется. Медсанбат отчаянно нуждался в пополнении. Именно сейчас, в короткий период затишья, каждый день которого дорог. Кочеткову восстанавливаться не меньше месяца. Нужен еще один хирург, нужен срочно. Значит, после совещания у нее будет непростой разговор с начальником санслужбы армии.

В санотделе собрались командиры медсанбатов шести дивизий. Минимум одного из них, крупного с лихими буденовскими усами подполковника она помнила еще по конференции в Ростове. Сейчас он о чем-то беседовал с незнакомым Прокофьевой немолодым майором медслужбы, рослым, подтянутым, с новеньким орденом "Красной звезды" на гимнастерке и медалью “За оборону Севастополя”. “Не забыть, — пометила себе мысленно Прокофьева, — Узнать о представлении Поливановой”. Тем более, что еще один майор, тоже, по выправке, из кадровых, но молодой, как она заметила, был с такой же медалью.

На крыльце курили совершенно незнакомые Прокофьевой командиры. Единственным знакомым оказался начальник санслужбы соседней дивизии полковник Демин. Удивительно — в первый раз не затянутый натуго в ремень и портупею. На ее приветствие он ответил вяло, без своего обычного шика, и вид имел озадаченный и какой-то подавленный.

Командир АПАЛ Ивашов приветствовал Ольгу Никаноровну очень дружески и как всегда по-граждански пожал руку. Ему она тоже писала о том, что вышло с противошоковым методом. Хотела знать, что тот увидел на секции. Писала недавно, вероятно, он не успел еще составить ответ, потому что свои выводы Ивашов всегда старался давать подробно и обстоятельно. С ним она тоже непременно сегодня посоветуется. Странно, что нет командира медсанбата из 302-й, может, не прибыл еще. Человек опытный, Гражданскую прошел, Финскую прошел. Хотелось бы знать, что он скажет.

— Новых лиц я вижу много, а где Денисенко и Левин?

— Денисенко на повышение пошел, он теперь начсандив, — ответил Ивашов и, вздохнув, добавил, — А Левин погиб, уже второй месяц как. Такое вот движение кадров в военное время.

— Как погиб? — спокойный, неторопливый, но очень старательный и опытный военврач второго ранга Левин совершенно не совмещался у Прокофьевой с понятием “погиб”.

— На мине подорвался. В 393-м МСБ теперь Огнев, перевели из 302-й дивизии. Да вон он, видите, высокий такой. Они с Денисенко работали чуть ли не с довоенных времен. Представляю, как тот не хотел старого товарища отпускать. А за Денисенко теперь Романов, неделю как майора получил, наш с вами земляк, ленинградец. У вас в корпусе все медсанбаты очень хороши. А вот у гвардейского корпуса в одной дивизии неладно вышло. Там начальника медсанбата под трибунал отдали. Уж что у них там стряслось, не знаю. Только замещает его теперь самый опытный врач медсанбата, сорок первого года выпуска. Надо будет у них передовую лабораторию развернуть, а то по молодости такого навертят… Тут и на старуху бывает проруха. С противошоковыми методиками вышло у нас очень печально. Для того и собрали.

— Вы про пункции по Штерн?

— Не только. Первый вопрос на повестке, сейчас сами узнаете.