Лето 5532 от Сотворения Мира в Звёздном храме, месяц ветров

Лето 5842 от Сотворения Мира в Звёздном Храме, месяц даров

Добромира, сидя на лавке, широко зевнула, не потрудившись прикрыть рот рукой. Через окно пробивались первые лучи солнца, а по кухне распространялся сладковатый аромат свежей выпечки. Она встала, потянулась и поспешила к печи. Сунула лопату в нутро кормилицы и вытащила пирог. Круглый, красивый, румяной корочкой равномерно покрытый. Калинник удался на славу! Скинула его на полотенце белое, заранее подготовленное, как на пороге повариха появилась:

— Ох, ты ёжички! — воскликнула она. — Никак сама княжна поготовить решила.

— Не велика я, княжна-то. Так, княжёночка, — улыбнулась Добромира и опустилась на лавку, словно кот, пойманный на месте за поеданием сметаны.

Хотя неверно это всё. Кот скорее всего бежать кинется, да крынку со сметаной перевернёт, а вот пёс повинится, хвост подожмёт. Мира вздохнула. План о тайном приготовлении пирога трещал по швам.

Матушка Добромиры умерла так давно, что оставила ей лишь неясную память о своих ласках; место её заступила повариха Кирияна, что жила при усадьбе, превосходная женщина, одарившая их с братом поистине материнскою любовью. Кирияне было лет под шестьдесят где-то, и коли обнять захочется, то не обхватишь её двумя руками, а будешь прижат к груди большой да мягкой. И так хорошо на душе сразу станет, покойно, сердце радостью наполнится. Вот такая у Кирияны магия! Чмокнула Кирияна её в макушку и говорит:

— Чего это? Я пришла, а ты вся пригорюнилась?

— Прошу, не сказывай никому. Не хочу, чтобы мой брат старшой прознал о моем замысле. А коли спросит, где я, скажи, за ягодами спозаранку ушла.

— Ну, и чего ты, солнце моё, задумала?

— Для богини Макуши подношение приготовила. Хочу у неё кое-что для себя попросить, — отвечает Добромира, а сама чувствует, как щеки жаром да не от печи опаляет.

Улыбнулась Кирияна по-хитрому, но и по-доброму одновременно:

— Знаю я, что просить вздумала. Никак о парнише чернявом речь вести будешь?

Заалела Добромира пуще прежнего:

— Да с чего ты решила?!

Рассмеялась Кирияна:

— А то можно подумать, не была я молодушкой. Да и не скрыть тебе этого. Всяк, кто глаза имеет, уж про всё знает, — и во двор глянула, словно кого приметила: — А ты давай беги, коли в секрете удержать задумку свою хочешь. Вон уже и помощнички мои идут.

Завернула Добромира горячий пирог в полотенце, в корзину положила, подхватила, чмокнула Кирияну в щеку на прощание и выскочила с кухни мимо каморы отца для дел важных к выходу боковому.

Встретило её утро свежестью. Запах травы и земли в это время как никогда ярок, насыщен. Небо розовело от восходящего солнца, чьи лучи расстилались по крышам домов, играли в кронах деревьев и блестели мириадами искр в каплях росы на травинках. Казалось, весь мир охвачен, как и она, радостным нетерпением. Ох, и что сегодня за настроение? Меняется почто ветерок. Добромира улыбнулась и, пока остальные не проснулись, поторопилась на вершину пологого холма, где было расположено капище богов и богинь.

Ворота ещё закрыты были. Благо искать дозорного не пришлось, он благополучно спал под воротами. Добромира нахмурилась. Она, конечно, всё понимала, края у них мирные нечета многим, но всё-таки надо совесть иметь, ну или страх перед батюшкой её. От недовольства взяла и пнула его, не сильно, по-свойски:

— Никомир, ты чего дрыхнешь?!

— Уф! — спросонья глаза вытаращил Никомир, за пику схватился, да и ту выронил. Узрел, что перед ним дочка князя стоит и искать пику оброненную бросил: — Ты чего, Добромира? Мало ли чего? Приму за кого?

— Да кто на посту спит? Придут вражины, а ты их проспишь! Вот возьму расскажу отцу, — пригрозила она ему.

Таки возымело это на него действие, встал Никомир:

— Да какие у нас вражины, Добромирушка? На моём веку и не было такого. Мы же в центре земель Звенковых. Но ты так не шути боле, девонька. Чего доброго накликаешь, — ещё и пальцем ей погрозил.

Отряхнулся, пику поднял и для приличия к забору приставил. Вздохнула Добромира. Да что скажешь дядьке, что раза в три тебя больше на свете прожил?

— А ты куда ни свет ни заря собралась?

— За ягодой.

Ухмыльнулся тот загадочно:

— А знаешь ли ты, что я не только поступь злую слышу, да от доброй отличаю. Но ещё и запах пирога за версту чую.

Снова Добромира покраснела, да в нападение пошла:

— Открывай ворота раз сюда поставлен!

Хихикнул Никомир, словно догадался о чем-то, но возражать не стал. Снял венок из бессмертника со столба, исправно им помахал, злых духов отгоняя. И только потом ворота отпер и никак вспомнил:

— А ты чего меня пнула что ли?

— Ну, пнула, — призналась Добромира.

— Ладно, тебе можно, — улыбнулся он по-доброму и бороду почесал.

— И ещё пну, коли спать будешь, — уже с улыбкой пригрозила она на прощание.

— Эх, вся в мать пошла ты, — вздохнул Никомир. — С такой княжной не забалуешь.

Иногда Добромире было обидно от того, что все её матушку помнили, уважали, а в её памяти даже лица не сохранилось. Лишь один эпизод удержался, смутный, как грёза, больше на ощущение похожий. Малая она тогда была. Жар изводил. Ночь, свеча мерцает, а матушка её качает, слова ласковые шепчет. Тепло и тоскливо от этих воспоминаний делалось, но не сегодня. Сегодня она довольна сравнением, ведь её матушка знатной поленицей была. Смелой, решительной женщиной, что когда-то её отца в плен взяла.

Добравшись до вершины, она оглянулась на просыпающийся град, что гордо носил имя Звенигород. Название громкое ему было, хоть и раскинулся широко, да не так широко, как города великие. Но было в этом название кое-что примечательное. Если поехать хоть в правую сторону, али в левую, да хоть прямо или назад двинуть: встретится по пути тебе город с таким же названием.

Звенковы правнучи в каждом управляли и чтили заветы их предка величавого. А велел он сыновьям своим в любви жить и согласии. Земли не делить и по-братски обо всем договариваться. По обычаю, одному из внуков обязательно имя Звенко давали, а сыновьям по желанию земли выделяли. Так и росли города да селения вокруг них. Благо людям жить в таких мирных землях. Соседние княжичи, что без конца земли делили да войны вели, знали, что стоит против одного Звенкова выступить, все Звенковы в миг поднимутся. Поэтому и с соседями жили мирно и дружно.

Терем её отца, князя Звенко, возвышался над остальными домами целым вторым этажом и башнею смотровой. Да и краше других был. Но в том заслуга самого князя была. Мастером плотницких дел он славился, да и народ настаивал, что негоже их князю хуже других князей проживать. Вот и всем миром старались.

Перехватила Добромира корзинку сподручнее и дальше двинула. Вот уже к частоколу капища подошла по мосту через ров неглубокий перешла. Для начала поклонилась она до земли и Перуну, и Даждьбогу, и Волосу и к каменному кумиру богини Макоши подошла. На влажную землю возле присела, достала пирог ещё неостывший и около себя разместила. Посмотрела она снизу вверх на лик богини из камня выдолбленный, всем своим нутром присутствие духа великого прочувствовала.

— Макошь-матушка, все людскому роду отрадушка! Осени своим благим знамением мою долюшку. Пусть Богдан по истечению лет с нами останется. Нити наши сплети, сделай ровными, а чашу жизни счастьем полную. Очень тебя прошу, — произнесла, глаза закрыла, щекой к холодному камню прижалась, и еще раз мысленно попросила.

Чу, как трель соловьиная тишину разрезала. Распахнула Добромира глаза, а на верхушке кумирни соловей серый сидит и песней своей заливается. Да так громко поёт, весело. Улыбнулась Добромира. Услышала ее просьбу Макошь:

— Спасибо тебе, матушка, — подхватила корзинку пустую и в лес отправилась к местам старой вырубки, где полно земляники росло.

Часа два прошло, покуда в Звенигород воротилась с корзинкой полной ягод. Люди, занятые делами, по дороге её приветствуют, кланяются. Во двор усадьбы отцовской через ворота широкие на этот раз вошла, смотрит — над кузней, что ближе к реке расположена, дым поднимается. Пристроила она корзинку на лавку и вместо дома туда. Чем ближе подходит, тем громче звон молота о наковальню разносится, как музыка какая. Знает она, кто там в это время работает. По этой причине туда и следует. Летом дюже жарко в кузне, ворота большие во всю распахнуты. Около входа встала — мастером залюбовалась.

Парень, не увидев её, знай себе молотом машет, да небольшим никак какое украшение делает. Волосы чёрные, простой повязкой повязаны, кожа загоревшая, потом блестит, а глаза тёмные, как сама ночь, внимательно за работой следят. В пору такого опасаться, да знал народ, что добр Богдан и суевериям всяким не подвержен был.

Как смотрит на него, так сердце от жалости то сжимается из-за воспоминаний прошлых лет, то от радости вздрагивает в свете последних дней. Помнила, как десять лет назад вернулся отец из похода, да мальчонку с собой привез. Сказал, что из дальних земель он. Сиротой его злые люди сделали, за что и были покараны дружиной Звенковской. Мальчишка, несмотря на ранения страшные, дорогу пережил. Слабый был, что сам ни есть, ни пить не мог. Так сердце от жалости к нему у Добромиры и дрогнуло. Сама недавно только поняла, что с тех времен и любит его. Такой несчастный, слабый, чтобы он без её заботы делал то. И кормила, и пойла, как матушка, хоть самой шесть лет всего было.

Славились Звенковы кузнечными делами, а земли их болотами были богаты. Оставил их предок ещё одну мудрость сквозь время пронесённую — в мире готовься к войне, в войне готовься к миру. Вот Богдан страсть как это ремесло полюбил — мечи ковать.

Как сказал отец, коли выживет в благодарность будет в челяди княжеской десять лет хаживать. Вот и срок к концу подходит и боязно ей было, что надумает в земли родные вернуться.

Словно почувствовав ее взгляд, парень остановился и на нее обернулся:

— Здравствовать тебе, Мира. Чего молча стоишь?

Как же ей нравилось, когда он её Мирой называл. Так только самые близкие звали, другим вроде как не положено. Какая-никакая, а княжеская дочь.

— Тобою любуюсь, — улыбнулась она.

— А чего мной любоваться? Чай не драгоценность какая.

Отложил Богдан молот, взял щипцы, подхватил ими что-то с наковальни и в воду опустил. Зашипела вода, загудела.

— Вот хочу и любуюсь. Кто мне запретит?

Улыбнулся он, достал из воды изделие и о полы рубахи домотканой обтер. Подошел к ней с хитрой улыбкой, и спрашивает:

— А коли хочешь, так почто молчишь? — сверху вниз на неё смотрит и в глаза заглядывает.

Раскраснелась Мира, напряжение не выдержала, смущение ее пробрало за дерзость высказанную. Решила она тему перевести:

— А ты чего творишь?

— Есть у меня девица одна знакомая. Как солнце душу мою греет и радует. Куда не посмотрю, везде с её лазоревыми глазами встречаюсь, будто следит за мной. Знаешь такую?

— Следит, значит, за тобой негодница? — подыграть Богдану она решилась.

— Ага! — весело улыбнулся ей в ответ. — Вот ей подвеску лунницу изготовил. Хотел в праздники Купалы подарить, да она всё подглядывает.

Достал подвеску небольшую в виде полумесяца с узорами дивными, цепочку в ушко продел:

— Примешь подарок раньше времени?

Зерница в рисунке на свете солнышка так и искрится, словно маленький месяц на цепочке подвешенный:

— Богдан, красота-то какая! — непроизвольно воскликнула Мира, глаз отвести не в силах от украшения. — Неужели для меня сделал?

А у самой улыбка до ушей так и растягивается.

— А кому же ещё, глупая?

— Мне? Правда мне? — обрадовалась так, что обо всем другом даже думать забыла.

Надел он подвеску ей через голову. Мира и так рассматривала и эдак, и внезапно додумала:

— Обманул ты меня! Не сейчас лунницу сотворил.

Пойманный на лжи Богдан нисколько не смутился, легко согласился:

— Ты права. Я серпы Ростиславу готовил.

— Вот уйду к полянам, стану поленицей и тебе наваляю! — обозлилась Мира.

— Я тогда к древлянам подамся. Слышал, у них там девиц понравившихся похищать принято.

— Это только если заранее сговориться.

Оперся Богдан рукой на стену за ее спиной и спросил:

— Мира, согласилась бы ты, чтобы я тебя умыкнул?

Мира глаза опустила, заалели её щеки до червонности, что даже до ушей добежала, и тихо призналась:

— Согласилась бы.

Чувствует, как губы Богдана к её губам прижались. От неожиданности она так и взвизгнула:

— Ты чего творишь! Во дворе же мы, али кто увидит!

— Не увидит, — ответил Богдан, но от Миры чуть отступил.

А она стоит руку к губам поднесла, ощущения свои вспоминает. Он поцеловал её так, как делал, кажется всё в жизни: с мастерством и изяществом.

— Летом мой срок в услужении твоему отцу оканчивается. Свататься к тебе хочу, — открыто ей и признался.

Светло на душе стало, думы, её терзавшие в раз отступили. Не только она расставания боялась. Сладила богиня-матушка значится, чуть слёзы радости из глаз от мысли такой не побежали, еле сдержала. Богдан по носу её легонько тронул, отвлёк.

— А ты тута останешься, не уйдешь? — вопрос её тревоживший задала.

— Да куда же я пойду. Твой отец, как батька родной мне. Буду князю да твоему брату во всём помогать.

— Ловлю тебя на слове, — вышел из-за угла Василек, имя ему дали из-за глаз васильковых: — А уж коли сердце моей сестры разбить вздумаешь — пеняй сам на себя.

— А ты думаешь, отец твой не против будет? — поинтересовался Богдан, показав, что тревожат душу раздумья.

— А чего ему противиться? Коли против был, давно бы ваши любования все прервал. А то сил нет на них смотреть, — развеял их волнения Василек.

— Ты просто злишься, что Богдан по девицам с тобой не бегает, — насупилась Мира.

— Я может даже завидую, — подтвердил брат. — Может, я бы хотел встретить девицу, что собой солнечный свет затмевала да ночь освещала. Точно к древлянам податься придётся.

— Ты ещё и подслушивал! — взвилась Мира, в миг обо всем догадавшись.

И неудобно ей так стало, что хоть сквозь землю провались. Вот кому на милость понравится, если за ним подслушивают, да подглядывают. Как же не по душе ей это чувство. Взгляд так и заметался по кузни в поисках того, чем брата огреть, да так, чтобы не прибить. Поиск прервал топот копыт. И, судя по всему, к воротам подъезжал целый отряд.

Богдан ведро воды на себя вылил и рубаху натянул через голову на мокрое тело. Дружной вереницей они потянулись к центральному входу терема.

— О! Дядька Блуд пожаловал! — радостно воскликнул Василёк, мигом признав в бородатом мужчине старшего брата отца.

А вот Мира восхищенной радостью из-за внезапного приезда дяди не светилась, больше хмурилась.

— Дядька, возьмёшь меня к себе в дружину? — кинулся к дядьке брат. — Скучна у нас жизнь тут сил нет.

— А ну-к, Василь, посмотрим на что ты способен, — не останавливая коня спрыгнул на землю Блуд. — Айда, кулачки почешем!

Перед началом обнялись они порывисто для обозначения дружеского боя. Дядька волосы племяша потрепал и понеслось. Дружина, что с Блудом была, заинтересованно наблюдали, да и люд дворовой стягиваться начал.

— Они невозможны, — закатила глаза Мира, обращаясь к Богдану.

Тот улыбнулся плечами пожал:

— Ну, они мужчины, что с них взять.

— Хорошо, что ты у меня не такой.

— У меня лёгкие сомнения насчет того, приятность ты мне сказала или нет, — с наигранной озадаченностью посмотрел на неё Богдан.

— Помяни моё слово. Опять тятьку втянуть во что-то вздумал, — заметила Мира, не обратив внимания на его замечание: — Пойду на кухне с чем помогу, — выдала она в заключении, не желая наблюдать за разворачивающимся представлением.

Мира сидела на лавке. Внешне она была спокойна, покуда в её душе кипело недовольство. Бурлило так, что казалось, ещё минута, и из ушей повалит пар. Она глянула через окно во двор, куда вынесли столы и лавки, за которыми расположили дружину дядьки Блуда, и нахмурилась. Значится, разговор не предназначен не только для её девичьих ушей, как сказал дядька. Но вот Богдана-то они пригласили в малый зал, хотя он, по сути, им не родня. Ну, по крайней мере, пока, мыслила Мира про себя.

Нет, конечно, Богдан ей всё потом расскажет. Но где столько терпения-то взять? Мира посмотрела на царившую суету на кухне. В это время Кирияна с необычайной для её габаритов проворностью доставала пироги из печи и загружала новые. Затем быстро кликнув своих помощниц, велела отнести два пирога дружине, а третий, загрузив на поднос, собралась нести сама. Тут Миру как осенило. Она кинулась к Кирияне и пристроилась сзади. За габаритами любимой поварихи её худенькую девичью фигуру никто и не приметит. Губы Миры растянулись в довольной улыбке от своей хитрости.

— Ты чего творишь, дочка? — оглянулась на неё Кирияна.

Сговорить Кирияну было проще простого. Имея мягкий характер, она неспособна была принуждать и обуздывать, но главное, пуще всех она любила Миру. Иногда отец ворчал на живущих в усадьбе, что излишняя свобода поступать своевольно и склонность лестно думать о себе — это зло, которое не принесет девице ничего хорошего, а уж тем более княжеской дочери. Но сам баловал и дозволял не меньше остальных. Поэтому она не боялась гнева отца, если её поймают.

— Я спрячусь за твоими юбками, а когда уходить будешь останусь в зале и разговор подслушаю, — призналась Мира.

— Да к чему это? Сказал же князь Блуд: не положено тебе.

— А вдруг они меня замуж выдать сговорятся без моего согласья.

— Быть не может. Богдана кондратий хватит за столом от новости такой.

— А ежели опять с кем воевать?

— А это зачем скрывать? Да и тихо у нас в миру.

— Ну, Кирия-я-на-а, — протянула Мира свой последний аргумент. — Если что, скажешь, мол, старая и не заметила.

— Ух, ты негодница! Не такая я старая. А ну, не путайся под ногами! Тяжело держать, — деланно возмущённо вскричала Кирияна.

Идёт Кирияна по коридору, а Мира за ней хвостом:

— Ты главное пирог со стороны Богдана поставь. Он меня не выдаст.

— Хоть шикай, хоть не шикай не отгонишь эту вошь, — пробормотала Кирияна, бедром открывая дверь в малую залу.

Мира прижалась к спине поварихи и последовала за ней, скрываясь. Мира тихо усмехнулась, когда Кирияна взяла чуть влево, чтобы не увидали за столом, кого скрывает позади себя. Хоть и противилась, но заслоняет. И верно, Мира угадала, что за столом Василёк сядет подле обожаемого дядьки, а Богдан расположится против них один. Кирияна наклонилась, а Мира быстро опустилась к полу и юркнула под стол.

— Князь Блуд, рыбный пирог ваш любимый, — не без гордости заметила Кирияна.

— Спасибо, мать. И уж прости за прибавления заботы.

— Пустое, — Мире даже показалось, что видит, как та рукой махнула: — Ешьте от души! — и вскоре вышла, а мужчины продолжили свой разговор.

— Ну, давай, рассказывай уже с каким ты делом к нам явился, — велел князь Златан.

— С семейным, — кратко бросил Блуд. — Я, как ты видишь, уже сам выехал с дружиной. Да по дороге передумал, брат. Не сам вопрос решать, а способ. Если мне откажет, я ж его прибью! — он стукнул по столу, что Мира вздрогнула.

— Ты о ком?

Блуд за столом тяжело вздохнул:

— О Щукаре. Ну, ты его видал. Он в Новый град ездил с нашими мечами на продажу. У его семьи там обитается родня. Сам останавливался у его родни не раз, — он немного помолчал: — А тут, в начале лета он мне передал, что не вернётся. И у меня претензий не было к нему. Но оказалось, что моя Маруся с ним имела отношенья. Да будь я клят от Перуна, что обречёт меня погибнуть от собственного меча, если бы я мог предположить, что всё настолько далеко зашло. Маруся на сносях! Я человечка отправил в город с требованием воротить Щукаря. Его он не нашёл, а родня евойная мне говорит, не знают сами, где он.

— Дети — это наша радость, — заметил Звенко.

— Оно понятно, брат, но я-то князь и у меня ещё пять младших дочерей. Как я могу такое отношенье к дочери простить старшой?

Тут уже вздохнул её отец:

— Никак.

— И вот, прошу тебя, съезди за меня. Ты добрый и убеждать умеешь словом, а не силой. Себя боюсь. Если посмеет мне перечить — прибью мальца. А мне Маруська пригрозила — не простит.

— Отец, пошли меня! — не дожидаясь ответа от отца влез Василёк. — Дядька, я прекрасно знаю Щукаря. Он хороший парень.

— Хм, если желанием горишь, то я не против. Поезжай! Что скажешь, Звенко?

— Ну, я смотрю вы уже сами порешали.

— Эх, не дали боги сына мне, лишь девок наплодил, — вздохнул тут Блуд. — Одни проблемы с ними.

На этой фразе Мира скрипнула зубами. Когда тема разговора за столом переместилась на приближающийся сбор урожая, от сгорбленного положения у Миры окончательно затекли ноги и шея. Она тихонько сменила позу. К тому времени, когда её родня принялась обсуждать варианты разработки новых мест на болотах для добычи железа, она уже улеглась на живот, мечтая быстрее выбраться из-под стола. Ну, кто бы мог подумать, что подслушивать так скучно. И сама не заметила, как уснула, вполне объяснимо учитывая, что она сегодня встала до рассвета.

Проснулась от того, что её тело вроде потянули. Она вздрогнула, резко распахнула глаза и села, врезалась лбом, упала обратно, ударилась головой и схватившись за пострадавшую часть тела, сквозь слёзы осознавая, где она. Рядом кто-то тихо хихикнул:

— Ты что творишь, дурная? Так убьёшься.

— Богдан? — и в этот миг, другая боль вдруг озарила тело не привыкшее спать на полу, ломило то ли кости, то ли мышцы. Постанывая, она выползла из своего укрытия: — А где отец и остальные?

— Провожают Блуда.

— Что решили?

— Завтра поутру мы с Василём поедем в город.

Она зевнула, по привычке не прикрывая рта. Затем смутилась, что свидетелем стал Богдан. Почувствовала себя глупо. Хотя куда глупее быть, если умудрилась под столом заснуть? Вообще, с каких времён её стал смущать Богдан? С тех пор, как захотелось нравиться ему?

Она встала, не без помощи Богдана:

— Ты только возвращайся, — заметила она и старухой похромала к выходу, хватаясь за бока: — Пойду немного отдохну от сна.

Она была так занята собой, что не видала, как Богдан проводил её взглядом умиленья, которым с улыбкой на губах обычно смотрят на котёнка.

К городу они подъехали во второй половине дня, направляя коней тихой рысью. Дорога заняла дня полтора.

— Тпру! — Василёк притормозил коня белой масти на холме.

К нему присоединился Богдан, восседая на гнедом. Эти двое представляли собой разительный контраст, как ночь и день, как тьма и свет. Светлый Василёк с копной волос цвета спелой пшеницы, чей взор, на город обращённый, был полон внутренних волнений, что в этот раз, казалось, выплеснутся через край. Все чувства без проблем читались на его лице. Он восхищенья скрыть не мог:

— Новый град по-настоящему велик! — воскликнул Василёк.

На фоне Василька Богдан смотрелся хмурой тенью. Эмоций на его лице увидеть можно не больше, чем на мордочке кота, что недоволен человеком. И как с котом, в компании с Богданом легко почувствовать себя глупцом. И точно, град не радовал его, восторга друга он не разделял.

— Ни один Звенигород с ним не сравнится! Скажи, Богдан?

— Всё так.

Василёк недовольство друга, кажись, не замечал и продолжал озвучивать все мысли вслух:

— Я слышал, здесь князь Всеволод владычит. Всё чаще люди говорят, что он Великий. Дядька Блуд постоянно ходит с ним в походы. Мне даже за отца слегка обидно, что не он его сподвижник.

Богдан молчал, ему не впервые доводилось это слышать.

— Я вот подумал, а не вступить ли нам в его дружину? Мы оба славные с тобой бойцы. Мы молоды и с лёгкостью заслужим воинскую славу.

— Остынь, Василь, — Богдан поуспокоил пыл несущихся в даль планов. — Сегодня мы здесь по делам.

— Чёрт! Ты, как всегда, прав, — поморщился Василь, вынужденный согласиться. Затем с прищуром хитрым на Богдана посмотрел: — Порой мне кажется, что под личиной молодого парня по имени Богдан, скрывается старик. Ну, где твои мечтанья, паренек?

Как часто с этими двумя, бывало, Богдан не выдержал и улыбнулся:

— Не кликай чёрта, не к добру.

— Вот! Я же говорю, старик!

— Поехали! — велел Богдан и коня шагом к городу пустил, Василь последовал за ним: — Мои мечты просты. Я жизнь с сестрой твоей прожить хочу.

— О! Это ни для кого не тайна. Как то, что у вас взаимно это. Я даже большее тебе скажу. На днях я разговаривал с отцом, и он сказал, что даст добро. А коль захочешь ты, я буду сватом.

После этих слов чувств радости не смог сдержать Богдан, и улыбнулся шире.

— Но ты обязан и мне помочь, — не унимался Василёк. — Кто знает, может, в Новом граде я девчину повстречаю, предназначенную мне богами.

— Поэтому и вырядился, как петух? — усмехнулся Богдан.

Чуть заалели щеки Василька. На нём надета ближе к телу была рубаха из тонкого шёлка, поверх неё лазоревая свита, сине-голубая, она приятно оттеняла цвет его красивых глаз. Алые портки, блестевшие атласом, в тон них из телячьей кожи сафьяновые сапоги. Плащ длинный, красный, что укрывал сейчас коня попоной, узором рун защитных вышитый по краю, был перекинут чрез плечо и большой брошью с камнем закреплён. На голове очелье, в сравнение с другой одеждой совсем простое. Василь с облегченьем выдохнул, что всё же не решился покозырять в кафтане новом, со стоячим воротником. Он с ног до головы Богдана оглядел:

— А ты чего оделся, как крестьянин?

И верно, лишь плащ добротный и кожаный сапог, Богдана от названного отличал. Очелья даже не носил, словно не опасался ничего.

— Ну, это ты у нас сын князя, а я всего лишь твой приятель.

Василь почто немного оскорбился:

— И не приятель вовсе ты. Ты — близкий друг, скорее даже названный мой брат!

— Всё так! — выразил согласие Богдан.

За спором легким и за пустою болтовней подъехали они к воротам. Охрана в кожаных доспехах с пристрастием их расспросила, кто и откуда они будут. Затем велели двойную векшу заплатить и могут в город проезжать. До этого в городе они бывали пару раз, и оба раза с дядькой Блудом и его дружиной. Поэтому дом родственника Щукаря пришлось разыскивать по памяти.

Удивительно, но за год город разросся новыми домами, переулками и тупиками. Оружейная улица находилась на окраине. Люд, проживающий на ней, был в основном кузнецами-оружейниками, что и обеспечило её названье. И вроде они на месте были том, где дом стоял родственника Щукаря, но на их пути построен был большущий терем, который вместе с садом, хлевом и прочими строениями, скрытыми за высоченным забором, невозможно было ни обойти и не объехать.

Василёк заметно начал волноваться. Впервые батюшка поручил ему решение семейных дел, а он самое простое — дом найти не мог. Им даже спешится пришлось. Ведя коней под узду, они уж в третий раз тот терем обходили.

— Будто леший по кругу водит, — зло заметил Василёк. — Слушай, как думаешь, в городе водится нечто подобное? Городичий какой-нить.

— Кто его знает, — вздохнул Богдан.

Вот точно! Кто бы знал, сколько им пришлось ходить кругами, если бы ворота не отворились и к ним не вышел молодой мужчина, которого ни капли не смущал расшитый козырной кафтан. На его фоне Василёк выглядел едва простолюдина лучше, а Богдан и вовсе смотрелся нищим.

— Вы потеряли что-то тут? Иль позабыли? — спросил мужчина, грозно глядя. Затем черты его лица разгладились, он их признал: — Василь? Богдан?

— Митроха! — порывисто Василь вскричал: — Ба! В таком наряде я с трудом тебя признал. И бороду, как у отца, ты отрастил! Аж, на десятку лет как будто повзрослел.

Они порывисто обнялись.

— Порою я сам себя не узнаю, — согласился тот, кого Митрофаном нарекли. — Вы, наверное, пытались дом моего отца найти?

— Ага, — подал голос Василёк.

— Ну, заходите! Будете гостями, — он махнул рукой их за ворота приглашая: — Мы старый дом прошлым летом ещё снесли. На его месте отстроили хоромы.

— Хоромы — это верно! Огромный дом в три этажа и по-другому не назвать, — пошутил Василь. — А что случилось? Никак вы скрытый клад нашли?

Митрофан улыбнулся:

— Как посмотреть. Я прошлою весной женился. Мы и отстроились, чтобы всем хватало места.

— Насколько же удачно ты женился? — прищурил глаз Василь.

— Моя жёнка, дочка первого купца в городе. Вандой звать. Да я вас познакомлю.

— И как такое счастие случилось? — не унимался Василек. — Да как отец её согласье дал?

— Не ровня я ей, понимаю. Да отец ейный не смог дочке отказать. Теперь настаивает, чтобы дочь жила так, как привыкла, — он обвел рукою владения свои.

— Да что же это всем так везет?! — воскликнул Василёк. — В кого не плюнь, все любятся и женятся! Богдан вот тоже скоро свататься пойдет.

— Так может, я тебя с подружками своими познакомлю? — подала голос с крыльца милая дивчина в нарядах под стать мужа своего.

Приветили их знатно, на постой пустили сразу. За стол широкий усадили и накормили, как говорится, от живота, словно не желая, чтобы они из-за стола вставали, а следовало им выкатываться колобками.

— Значит, ты сейчас делами заправляешь? — спросил Богдан, не позабыв о деле.

— Ну, вроде как. А вы с каким вопросом? — Митрофан в раз сделался серьёзным и сразу видно, что торговый парень, деловой.

— Нас Блуд послал на розыск Щукаря, — пояснил Василёк.

— А что с ним? Он деньги за продажи с моими людьми Блуду передал.

— Всё так, — согласился Богдан. — Да только тут дело личного характера.

Меж бровей Митрофана залегла складка, обозначая стремительный бег мысли:

— Помню, он мне как-то говорил, что по душе ему дочь Блуда… — задумчиво тот протянул.

— Не забивай свой острый ум, — прервал его Богдан. — Скажи, где нам его найти.

Митрофан глаза отвел, чуть покусал губу, глянул на жену и произнес:

— Знаете чего? С ним что-то странное произошло. Когда он пришёл ко мне и попросил отправить деньги с кем-то из моих людей, то я пытался вызнать у него, что так. Он мне ответил, мол, не может в Звенигород вернуться, но причины так и не сказал. Ещё заметил, что нам лучше тоже не общаться. Велел при встрече делать вид, что незнакомы. А мне он брат двоюродный, родной. Я начал справки наводить, чего случилось с ним. И выяснил. В рядах торговых он свел знакомство с кем-то важным, — в его словах звучала не скрываемая горечь: — И больше ничего.

Он тяжело вздохнул и свой рассказ продолжил, понизив голос:

— Мне довелось ещё разок с ним говорить. Он сам явился. Ночью. Он исхудал так, что рубаха болталась на нём свободно. И это больше не был мой болтливый братец Щукарёк. Нежданно скуп был на слова и говорил с трудом, невнятно. Он дал понять, что следовать за ним не надо.

— Так что случилось с ним? — не понял Василёк.

— Этого он так и не сказал. Но вот чего. Ко мне он в дом пришел через закрытые ворота, не стучась. Так же и ушёл. А пока он говорил, меня такой животный страх пробрал, не мог я даже двинуть пальцем. И больше Щукаря я не искал.

Закончил он. Василь растерянно молчал. Богдан тут слово взял:

— Не знаешь, Митрофан, когда откроется гридница на рядах?

— Ты не слышал, что я сказал?

— Всё слышал, но семья нам поручила его найти. Столь пространственный ответ вряд ли Блуда удовлетворит.

Митрофан потер лоб, взгляд опустив:

— Если мне не изменяет память, то в неделю день там будет пир.

— То бишь завтра, — заключил Богдан.

На следующий день к гриднице они подъехали не поздно, но и не рано, чтобы не бросаться сильно уж в глаза кому не надо. Коней на стойло сдали рядом и для начала стали наблюдать.

— С чего решил, что мы его тут найдём? — спросил Василёк, облокотившись на забор.

— А я и не решил. Митрофан сказал, что он с кем-то свёл знакомство на рядах. А пир, где соберётся весь торговый люд, — хороший повод разузнать, кто чем живёт. Всегда найдётся тот, кто спьяну что-нибудь сболтнёт, — сказал Богдан.

В своей душе Богдан не сомневался, что с Щукарем действительно случилось что-то подозрительно дурное. Митрофан виделся серьёзным парнем, и вряд ли он бы стал юлить, выдумывая то, чего в помине нет. Щукарь реально чем-то брата напугал. Богдан не очень-то желал быть втянутым в странные дела. И у него зрел план уговорить Василя на обман из лучших побуждений и просто дядьке сообщить о том, что Щукаря убили в пьяной драке. Как говорится, нож в печень — никто не вечен. Он и предложил Васильку понаблюдать снаружи, чтобы время потянуть, покуда размышлял, какое же решение принять.

Дочь Блуда была красивою зазнобой, в чертах лица немного схожей с Добромирой. Щукаря он видел пару раз всего. В памяти он образ воскресил его с натугой. Такой кряжистый мелкий паренёк, но на язык подвешан был и обладал стремительным умом, что от болтливого соратника не отставал. Наверное, тем дочке Блуда он и полюбился.

Мимо них по направлению к гриднице прошла дружина князя. Их трудно было не признать. Не выдавал их схожий с братом красный с золотом кафтан, не притороченные к поясам мечи. Уж меч себе позволить мог любой, у кого лишняя деньга водилась. Управится с мечом простой крестьянин, не даром дети их с младенчества играли деревянным. А бравый шаг, с которым они шли, их с головою обличал. Несли себя те десять человек, как властители миров.

— Пойдём, — махнул рукой Василь и с такой скоростью рванул за ними вслед, что в попытке его приостановить, Богдан успел лишь воздух ухватить.

Он тяжело вздохнул, легко предполагая мысли друга, а именно усесться к дружинникам поближе. В гриднице Богдан, как и Василь, впервые был. Застольная изба размерами своими потрясала. Казалось, что она в себя вместила весь торговый люд Нового града, от самых простеньких и до мастистых торгашей. Длинными столами в несколько рядов заставлено тут было всё пространство. Народу тьма, из сонма голосов лишь шум стоял и гомон. Особенностью на таком пиру являлось то, что за еду здесь приходилось заплатить. И, видимо, по той причине столы ломились от питья, еды и дичи. Стремился каждый похвастать пред другим, что может он себе позволить.

Не успел Богдан толком оглядеться, как в крепкие мужские руки он попал. Его обняли, к груди прижали, приподняли и принялись в воздухе качать. Богдан не разговорчив был всегда, но от такого совсем дар речи потерял.

— Дружище! Как я рад тебя видеть! — радостно кричал мужик, его качая.

Незнакомец этот по ширине и высоте, да волосатости своей похож был на медведя. Единственное, в чём Богдан уверен, что эту бородатую рожу ни разу не встречал. И вроде пьяным от мужика не пахло, но глупость явную несёт. Когда на землю он его вернул и по плечам чувствительно похлопал, Богдан сказал:

— Мужик, кажись, ты обознался.

— Да что ты! Я тебя не в жизнь бы не забыл. Ведь у меня перед тобой должок, — мужик прижал к груди ладонь, как-будто клялся.

Богдан взгляд быстрый бросил в зал, отметив, что они вдвоем уже внимание всех привлекают.

— Ну, если ты уверен, что это я. Я долг тебе прощаю, — произнес он, стараясь побыстрей отвадить мужика.

— Никак меня ты не признал?

Богдан повторно на него взглянул, решил, что точно не знаком с медведем этим.

— Да как же так! — воскликнул тот и принялся всё разъяснять: — Помнишь, прошлым летом никак вы рыбачили вдвоём. И угодил вам в сети налим матёрый. Я в тот день допоздна в реке хаживал, от братиев отстал и в сети угодил. И верно, быть бы мне в ухе, коль не твоя бы доброта…

Богдан резко схватил мужчину за грудки и несмотря на то, что тот был редкий здоровяк, с легкостью притянул к себе. И в его ухо с угрозой зашептал:

— Ты что несёшь во всеуслышанье, паскудник?

Мужик, свою оплошность осознав, ответил так же шепотом ему:

— Ох! Ты прав! Опять спас голову мою. Что рыба без мозгов. Порою забываю, где я. Я тот налим, которого ты в реку отпустил.

Богдан не помнил точно, но вроде было кое-что такое. Показалась ему тогда странной эта рыбина, хотя и не помнил почему. Ох, и сокрушался о той потере Василёк.

— Зачем налимом ходишь?

— Мы промышляем рыбу. Ну и в разведку ходим, смотрим, где рыбы больше, там и промышляем, — пояснил мужик поспешно.

— Тому, кто со мной ни слова, — прошипел Богдан.

— Он не из наших?

Богдан ответил ему взглядом. Затем мужика отпустил. Рубаху даже на груди поправил. Шептаться дольше на виду у всех становилось подозрительно. И тут же уловил непонимающий взгляд Василька:

— Чего там про налима?

— Так я Налим! — вскричал мужик. — Знакомы будем!

И процедуру встречи повторил, после которой, к счастью, Василёк о всех вопросах позабыл. Богдану очень хотелось спросить, как этот оборотень понял, кто он, но как это сделать ума не приложить. Неумышленно ему пришёл на помощь здоровяк:

— Ну, если ты мой долг списал, то не откажи, уважь, за стол со мной и братьями присядь. Я угощаю!

Прошли они к столу, где сиживали ещё двое, на первого, назвавшимся Налимом, не только телом, но и челом похожи. Богдан не отказался с ними выпить и закусить, покуда знал, что оборотень может чуять, слышать больше человека. На это и был его расчёт. Но как начать сей разговор, не знал.

— Значит, вы торгуете рыбой на рядах? — поинтересовался Василёк.

— Немного приторговываем тем, что сами не съедаем, — рассмеялся Налим. — А аппетиты у нас будь здоров!

— Да кто бы сомневался, — пошутил Василёк, чем заслужил громкий хохот бугаев.

«Вот и умеет он» — Богдан подумал.

А Василёк действительно умел находить со всеми общий язык. И вот они уже вдвоём с Налимом языками зацепились. Трещали оба, не забывая выпивать.

— И как давно вы в город перебрались? — поинтересовался Василёк.

— Лет где-то пять назад. Нам Злоба это предложил, — Налим указал на одного из братьев: — В большом городе таким, как мы, легко остаться незамеченными.

— Вас трудно будет не заметить в любом месте.

— Да ты не смейся. Я тебе серьезно говорю. Здесь можно чувствовать себя довольно вольно, — возражал ему Налим. — Народу много. Сегодня приметили тебя, поговорили, а на завтра напрочь позабыли.

— А вы случайно Щукаря не знали из Верхнего Звенигорода на реке Ильмень? — успел вставить свой вопрос Богдан.

— Щукарь? Торгаш мечом отменный? — поддержал разговор ещё один медвежий брат.

Богдан кивнул.

— Он как-то мне, Жуку, меч продал. Он меня до жути заболтал, и я не в силах отказать — купил! — расхохотался он: — А мне-то он почто? Я голыми руками могу любого задавить.

Он сжал кулак и наглядно показал силищу своих рук.

— Вы случаем, где его найти не знаете? — поинтересовался Василёк.

И после этого вопроса веселье стихло за столом. Как в поле пред грозой, когда ты понимаешь, скоро жахнет.

— Ты брату младшему помог, поэтому скажу, как есть, — нарушил тишину бас Злобы: — Щукарь слывет хорошим малым, но искать его сейчас не надо

— Что вам известно про него? — нахмурился Богдан.

Как никогда понятно стало, что в городе совсем не ладно.

— Первее я спрошу тебя. Что о Новом граде слышал ты?

— Да по большому счёту ничего, — признался искренне Богдан.

— Вот то-то и оно. Мы в город перебрались не просто так. Слушок идёт, что в этом граде таких, как мы здесь привечают.

— Таких как вы? — вмешался Василёк, не понимая.

Злоба на него спокойно глянул:

— Больших и сильных, — завуалированно ответил Злоба, чем ещё больше озадачил Василя.

— И нам с братьями предлагали. Да только мы мастера тянуть. Одна лишь спячка чего стоит.

— Кто предлагал? — напрягся Богдан.

— Да черт бы его знал, а я не знаю. Но только не в дружину — это точно.

Богдан всё для себя решил. Вернее будет, сказать, что Щукарь убит и всё на этом. Не будет оборотень просто так предупреждать. Но план его Василь разрушил, неожиданно спросив:

— Так, где же нам его найти?

Богдан едва не закричал, чтобы Злоба замолчал. Но, видно, Злоба чужое решенье уважал и, чуть поморщившись. сказал:

— Сказать я точно не берусь, но есть одна догадка. Там, на холме за городом, где капище с кумирами богов, совсем поблизости от них чужую церковь строят — трёх богов.

— Трёх богов? — переспросил Василь.

— Забыл, как правильно их называют… — Злоба почесал бороду.

— Триединой, — подсказал Богдан.

— Верно!

— И князь такое разрешил? — удивился Василь.

— Ну, каждый сам решает, в каких богов ему поверить. Те говорят: не сотвори себе кумиров и наших осуждают, а сами молятся тому, что на кресте. Ведь мы-то знаем, какой бог есть настоящий, — глубокомысленно поведал Злоба.

— Всё так.

— Какое отношение имеет это к Щукарю? — возобновил Василь.

— А вот такое, — перст указующий поднял тут Злоба. — Из леса выходя видали мы там Щукаря в сутане их, и чуйка подсказала нам, к нему не походить.

Над их столом опять повисла тишина, где каждый думал о своем. Богдан, уж зная друга с детства, мог с легкостью предугадать, что Василь скажет. Додумав, видимо, мыслю свою он порывисто вскочил:

— Поехали, Богдан, проверим! — и даже ждать не стал, на выход двинул.

Богдан лишь вслед задумчиво смотрел, не зная, как остановить запал у друга. Затем взглянул на братьев за столом.

— А он в решениях своих поспешен, — заключил Злоба.

— Даже не попрощался по-людски, — вздохнул Налим.

Жук промолчал.

Богдан решил спросить:

— Скажи, Налим, как ты понял кто я?

— Дык, вижу я, что носишь не свою личину.

— Как видишь?

Тот почесал загривок:

— Просто вижу. Не знаю даже как такое объяснить.

— Ясно. Пойду за ним, — он указал рукой на выход. — Был рад знакомству с вами.

— Взаимно, брат, — ответили те сразу.

Богдан вышел на улицу и с удивлением отметил, что уже стемнело, а фонари ещё не зажигали.

«И к лучшему» — подумал он.

Этот полумрак мог скрыть волнение его лица. Чуть задержался в темноте, обтёр вспотевшие ладони о штанины. Он не готов был ни к чему такому. Он десять лет жил в Яви и ни на секунду не соврал, сказав о своей мечте Василю ранее. Да разве мог предположить, что так просто оборотень всё раскроет.

С оборотничеством знался и сам Богдан когда-то, использовал его не раз, но видно те, у кого это в крови, всё чувствуют иначе. И судя по тому, что они назвали братом, то заклятье, удерживающее его дух, ему сравни? В другое время он бы подумал: отличная загадка и отгадка! А сейчас до дрожи в теле было страшно. Вдруг прознают, что он не настоящий.

«Надо взять себя в руки, — подумал он. — И побыстрей из города убраться»

Сосредоточено вдохнул и выдохнул. Почувствовал, как возвращается душевное спокойствие к нему. И двинулся к конюшням. Конюшенный на входе пороптал о том, что нормально люди на гридницах гуляют дня два, а то и три, а они, приехав, тут же уезжают, махнул рукой и внутрь пустил, решив не утруждать себя. Василька он быстро разыскал, тот уже седлал Буяна.

— Ты что решил меня не дожидаться?

— С чего такие размышленья? — не свойственно ему нахмурился Василь. — Смотрю, ты с новыми друзьями всё не распрощаешься никак.

— Ты говоришь почто обижена девица, — усмехнулся Богдан.

— Да что ты! Откуда у тебя друзья о коих я ни разу не слыхал?

— Я просто подыграл.

— Я что, по-твоему, совсем дурак?! — сверкнули молнии в глазах у Василя. — Откуда ему знать, что на рыбалке у нас ушёл налим?

— Совпаденье. Неужто мало в наших землях рыбаков? — изворачивался из всех сил Богдан.

Впервые за всё время дружбы в глазах, пронзительных, как неба синева, светилось недоверие к его словам. Он другу врал, но нету выбора другого. Внезапно кольнуло что-то в сердце у Богдана. Такое двойственное и незнакомое доселе чувство вполне заслуженной вины, приправленной остротой страха.

Но к облегчению, рассерженный взгляд Василек на милость поменял:

— Одного я не пойму, чем мог всех напугать Щукарь? И эти все туманные рассказы.

— Так может что-то есть, чего следовало бы опасаться? — предположил Богдан, закидывая на своего коня седло. — К тому же ехать на ночь глядя и под хмелем не лучшее решенье.

— Пара кружек хмеля не мешала никому. Там, за столом, я видел, как ты испугался, — голос Василька дрогнул, как будто ему было стыдно за то, что видел.

— Ты всё неверно понял, — ответил Богдан сухо, затягивая стремена.

— Ну вот отыщем Щукаря, а там проверим.

— А зря! — внезапно посторонний голос вмешался в спор.

Они вздрогнули. И руки, опустив на рукояти своих мечей, на голос обернулись. Из тёмного угла конюшни, куда свет от свечи из фонаря не доставал, светились два красных огонька.

— Кто ты? — выкрикнул Василёк. — Что прячешься во тьме?

— Никак ты сам меня искал, — ответил голос.

Лёгкий шорох соломы дал понять, что говоривший подходит ближе к ним. Без сомнений, это был Щукарь, но от прошлого его остались лишь глаза и то едва-едва. Прав был Митрофан, он исхудал ужасно. Кожа на лице так сильно обтянула скулы, что делало его страшенным. Глаза запали, под ними залегли тёмные круги, будто он сто лет не спал. А губы так бледны, что не видно было их очертанья. Не врали слухи, он в чёрное платье облачён, что иноверцы сутаной звали.

— Не ясно мне, что Блуду надо от меня. Я деньги все до последней векши передал. Сказал же, не вернусь, не стоило меня искать.

— Ты видимо забыл, кто помимо Блуда ожидает возвращенья, — зло прошипел Василёк.

Щукарь глаза отвел, неясная тень по лику пробежала:

— Маруся, — выдохнул он еле слышно. — И ей скажи, что не могу вернуться.

— Уж и не знаю, что в тебе нашла сестра. Твой нынешний видок отвратен. Но дорог ты ей не только сердцу. Вы были с ней близки, и эта близость принесла закономерные плоды.

От новости такой заскрежетал Щукарь зубами:

— Как многое хотел бы я исправить, но уже поздно. Ты верно подметил за мою внешность. Я теперь опасен. Лучше всем забыть меня. Я и снаружи и внутри ужасен. Я вас, почто тот пёс, учуял, только к городу вы подошли. Узнал. Пришёл.

Богдан, который до этого молчал, пытаясь изменения осмыслить, спросил:

— Тогда поведай, что с тобою приключилось.

Щукарь или точнее то, что от него осталось, за грудь схватился, застонал. От них он отвернулся, вновь сокрывшись в темноте, и хриплым голосом сказал:

— Хотел я свататься к Маруси этим летом. Но ни ростом и не силой я не чета ни вам, ни одному из Звенковых. Я лишь торгаш отменный. И это все мои успехи. Боялся я, что Блуд, помешанный на воинских заслугах, не одобрит такого жениха. Искал я силу и нашёл, но потерял себя. Прошу вас, уходите.

— Послушай… — Василь сделал шаг к нему и тронул за плечо.

— Уходи! — вскричал Щукарь.

Неуловимо глазу обернулся, и в грудь пихнул он Василя с такою силой, что отлетел он по проходу на десять стойл. Заржали кони, стало неспокойно. Стонал Василь, валяясь на полу. Согнулся пополам Щукарь, хрипя. Богдан стоял, почти что не дыша и оставаясь неподвижным. Лишь сердце бешенный отсчитывало ритм, стучась по ребрам изнутри. Во рту, как в пору засухи, всё пересохло.

Вместе с тем от Щукаря распространялась атмосфера, что с ума сводила лошадей. Об этом сказывал им Митрофан. И вот теперь Богдан своею кожей ощущал тот первобытный страх, который внушает хищник жертве. Живому существу его не избежать. Не исключением стал, и он сам. Не в силах шевельнуться, наблюдал за измененьем в теле Щукаря. Не человек он боле, а нечто иное!

Как только напряжение достигло пика, раскрыв клыкастую пасть Щукарь метнулся в сторону Богдана. Богдан развеялся туманом чёрным, тем скинув наважденье.

Приземление на спину едва не выкинуло дух из Василька, разбив размеренность дыханья. Всё тело будто онемело не двинуться и не вздохнуть, боль озарила тело. Пока он воздух ртом пытался заглотнуть, как рыба, трепыхавшаяся на безводье, из глаз прекрасно-синих ускользнула блестящая слеза, и пробежавшись по виску, укрылась в ухе. Превозмогая, он хриплый сделал вдох и стон не смог унять. Казалось, Щукарь одним ударом переломал ему все рёбра. В глазах мутилось, плыло и дрожало.

И если тело в норму приходило, то с разумом творилось искренне дурное. Отчаянье им безраздельно овладело как в час пред гибелью неотвратимой. Беспомощность сознанье охватило, как у той ничтожной мухи в сетке паука. Он был готов от ужаса кричать, как всё вокруг вдруг погрузилось во мрак. Страх отступил, оставив холодный пот на коже. И где-то за стеною темноты гремело что-то и рычало, под свист испуганных коней.

Шептала темнота, похожая на шорох листьев или шуршанье под половицей серой мыши: «Василь, ты цел?» И сам не зная почему он прохрипел в ответ:

— В порядке.

Говорящая тьма погасла столь резко, что причинила боль. Нежданный свет от фонаря на некоторое время ослепил его и зрения лишил. Когда он разлепил глаза и стал способен хоть что-то разглядеть, увидел странную картину. Щукарь лежал распластан на полу в проходе, не подавая признаков, что свойственны живым. Над ним стоял какой-то волхв в хитоне белом с орнаментом защитных знаков по его краю. От всей его фигуры веяло уверенностью в своих силах, что свойственно людям облаченных властью. Посохом волхв грудь нечисти проткнул, чем к полу пригвоздил.

— Ты как? — спросил Богдан.

Василь вздрогнул и резко обернулся. Каким-то необъяснимым Василю макаром друг оказался за спиной, поддерживая его плечи. Василь нахмурился и понял для себя, что многое из происходящего в конюшне не отложилось в памяти его. Вплоть до того, что не способен с точностью сказать, как долго валялся на полу и не терял ли он сознанье. Он ощупал рёбра и сделал заключенье, что хоть они и ныли, но были целы. Богдан помог ему на ноги встать.

— Вы кто такие? — грозно волхв спросил и с хлипким звуком вынул посох из тела Щукаря.

Посох тот твореньем странным был. На голову он возвышался над волхвом, ствол древа красного рунами испещрён, а самую его вершину украшал шар, светившийся огнём.

— Отец, — сказал Василь, чем подчеркнул своё почтенье. — Я Василёк, сын князя Звенко из Речного Звенигорода. А это друг и названный мой брат Богдан.

— Угум, — задумчиво заметил тот.

В конюшни запоздало ворвались те, кто за помещенье отвечал. И вот же чудо из чудес! Плащ волхва, что мгновение назад по полу расстилался, в миг взвился, как живой, закрыв обзор от нежелательных свидетельств.

— Пшли прочь! — волхв вскричал и стукнул посохом по полу, для подтвержденья слов.

Вбежавшие поспешно скрылись с глаз. Волхв в оправдание за грубость проворчал:

— Не стоит простой люд пугать и множить слухи, — волхв вновь обратил на них свой взор, сурово глядя из-под кустистых бровей: — И кто из вас колдун?

— Колдун? — переспросил Василь, едва не подавившись этим словом. — Ни я, ни он уж точно заверяю.

А если честно, то Василёк подумал, что волхв единственный, кто был достоин сего званья. Чего лишь стоит его посох, который он отставил и тот продолжил ровненько стоять, владельца дожидаясь.

«Никак сей волхв благословлён богами» — решил в итоге Василёк.

Волхв в плотную подошёл и произнёс:

— Я всё-таки проверю, — с этими словами к груди обоих он прижал исписанные рунами листки. Те вспыхнули огнём и пеплом обратились. — Хорошо, — заключил волхв. — Можете идти.

Василёк так понял, это подтверждало: не колдуны они. Но что вообще произошло?

— Во что он превратился? — спросил у волхва Василёк.

Тот, окинул его тяжёлым взглядом, но всё-таки ответил:

— Им завладела нечисть. Вам повезло, что я оказался рядом.

— Скажи, кого благодарить?

— Я Сновид, главный волхв храна в Новом граде.

Василёк уже собрался благодарственную речь толкать, как тут его Богдан за локоть потянул к коням:

— Поехали отсюда. Мы Щукаря нашли. Теперь он не годится в женихи.

Василь не хотел уходить, не разобравшись, но, глянув на лицо друга, передумал. Тот был несвойственно для его загорелой кожи бледен. Лоб покрывала испарина, словно он испытывал физическую боль. И за грудину хватался также, как он недавно. Василёк не мог знать, а не досталось Богдану больше, чем ему. Волхв ничего не говорил, не останавливал уход. Бездвижной статуей замерев подле тела Щукаря, он не сводил лишь глаз с Богдана. И неизвестно почему от такого взгляда Василю сделалось не по себе.

Взяв под узду своих коней, они вышли на улицу, где их встретила толпа, вывалившаяся из гридницы. Дружина, гуляющая на пиру, что повстречалась им в начале, удерживала любопытных, да и, как видно, сам волхв был не один. Всем хотелось знать, что за чертовщина произошла в конюшне. Они протиснулись через множество людей и на лошадей вскочили не так быстро, как хотелось. Васильку до сих пор любое движенье отдавалась болью в рёбрах. К тому же, ему казалось, что они чуть ли не сбегают. Василёк повернулся к Богдану мыслью этой поделится, а тот внезапно на его глазах с коня свалился.

Приостановив Буяна, Василь на землю спрыгнул и к другу поспешил:

— Что с тобой, Богдан?

Тот глаза открыл и непонимающим взглядом посмотрел, как будто ещё секундою назад он находился без сознанья. Придя в себя, он сам немного удивился:

— Внезапно слабость тела, — выдохнул Богдан.

Сказать по правде, он выглядел совсем неважно.

— Тебе досталось от Щукаря? — поинтересовался Василёк.

— Да. Нет. Не знаю, — ответил друг бессвязно. Сам на себя был не похож.

— Вернемся к Митрофану и кликнем лекаря.

— Не надо! — довольно резко заявил и начал подниматься.

Василь помог Богдану в седло вернуться, и они коней направили к дому Митрофана.

— Слушай, откуда там взялся этот волхв?

— Почем мне знать, — вздохнул Богдан. — Но нам он вроде бы помог.

— Надо будет его потом отблагодарить, — заметил Василёк.

Богдан на это промолчал. Василёк решил, что друг не хочет говорить. Но как же ему хотелось произошедшее с кем-то обсудить. Ведь и не ясно толком ничего.

А на подъезде к дому Митрофана Богдан внезапно заявил, что, не откладывая, надо в Звенигород им выдвигаться. И хоть Богдан был слаб и плох, с трудом вдвоём им с Митрофаном удалось того в хоромы запихать.

— Нам нужен отдых, — велел ему Василь.

— Не понимаешь ты! Нам поскорее нужно воротиться.

— Да кто же ездит на ночь глядя?!

— Ты не поедешь? Тогда пусти. Один поеду, — упорствовал Богдан.

— Ворота в городе закрыты. Переночуйте, а завтра уж и поезжайте, — аргументировал им Митрофан

В итоге всё-таки Богдана получилось убедить остаться. Василь, признаться, сам был происшествием напуган. Он без конца прокручивал воспоминанье произошедшего в конюшне. Та сила, с которой Щукарь его откинул, потрясала. Без помощи волхва им было не уйти. А ещё та, говорящая с ним тьма… и почему-то ему казалось, она заботилась о нём. Но вот одно бесспорно: он разделял желанье друга покинуть город и поскорее позабыть об этом всём, как о кошмарном сне. И несмотря на то, что голова была полна тревожных дум, едва улёгшись на подушки, он уснул.

На утро, когда за окном занимались первые лучи, его разбудил уже готовый к отбытию Богдан. Друг выглядел гораздо лучше, но молчалив, как никогда. Он то и дело пускал коня в галоп, и всю обратную дорогу Василю приходилось приостанавливать его. Богдан хоть хмурился, но скачку замедлял. Василь не понимал столь яростное устремленье. На все вопросы вновь хмурился, не отвечал. Поэтому в Звенигород они вернулись в рекордный срок и уже поздним вечером в усадьбе были у отца.

Встречал их люд, что к этому времени не спал. Старушка Кирияна выскочила к ним не подпоясавшись, а как услышала, что они весь день не ели, поспешила поздний ужин собирать. Ну и, конечно, Добромира. Василёк с облегчением отметил, что друг ей рад и улыбается. Всё как обычно. Василь нашёл отца в каморе. Отец, увлекшийся резьбой, теченье времени не замечал, покуда мастерил сундук для приданного на свадьбу Добромире. Тот оторвался от работ и выслушал внимательно о произошедшем с Щукарем. Отец от части ужаснулся, затем подумал, дал понять, что с дядькой Блудом сам переговорит. Покинув кабинет отца, Василь отправился на кухню.

— Прости, мать, что разбудили, — он приветственно поцеловал в щеку Кирияну.

— Пустое, — махнула та рукой. — Я не спала ещё. Такая штука — старость приходит и сна лишает. Садись скорей и ешь.

На кухне свечою освещённой она была одна.

— А где Богдан и Мира? — спросил он, ухватив кусок мясного пирога. — Я думал, они тут ещё.

— Этот хулиган есть отказался. Сказал, устал, — проворчала старушка. — Ты мне-то поведай, что в городе случилось? Богдашка сам не свой.

Василь напрягся. Он думал, что странным поведение Богдана ему казалось, но Кирияна вряд ли ошибалась.

— Ты знаешь, мать, я никогда такого не видал. Я думал, рассказы о нечисти — это сказки для детей. Щукарь никак с нечистой силой сговорился. Если бы не волхв, нам не вернуться бы живыми, — поделился Василёк. — Страшно, в общем, было, мать.

Она погладила по его голове, вздохнула:

— Хвала богам вы дома, — и строго наказала: — Завтра по утру сходи к кумирне и принеси дары. Да у жрецов возьми охранку.

Василь кивнул.

Перед тем, как последовать к себе, решил проверить, как там Богдан. А если честно, ему в душе хотелось с ним поговорить. Подойдя к комнатам Богдана, он неожиданно услышал, что тот ведёт с кем-то разговор. С начала было Василь подумал, что это Добромира, забыв о всех приличиях, в мужских покоях находится в ночное время, но услыхал он баритон мужской, отличный от голоса Богдана. Под впечатлением от дней последних, он не сдержался и ухо приложил к двери.

— С таким и я тебе не помогу. Не можешь ты там оставаться, — вещал голос незнакомый.

— Что я остальным скажу? — спросил Богдан.

— Тебе не стоит что-то говорить.

— С Мирой хочу переговорить, — вздохнул Богдан. — Как думаешь, сколько времени есть у меня?

— Два дня не больше.

Не выдержал Василь без стука двери распахнул:

— Два дня на что?!

И к удивленью своему, застал Богдана одного. Стоял тот у стены в портках, рубахе и босым. На столике, что за его спиной, свеча горела. Перед свечой было установлено бронзовое зеркало́, что отражало свет, упавший от свечи на стену кругом. Почудилось иль нет, Василь не знал, но вроде как, когда ворвался он, то в круге человека увидал.

— Что ты творишь? — прищурился Василь. — И с кем ты говорил?

Богдан вздохнул. Его лицо печально было.

— Василь, всё сложно объяснить…

— Тот волхв спрашивал о колдуне, — пронзила мысль внезапно Василя. — Так это ты?! Колдун? И что тебе надо от моей семьи?

Богдан ладони вверх поднял:

— Я вам не враг.

— Так значит, всё-таки колдун?! — вскричал Василь.

В груди вновь заболело, но боль была другой. Такое ощущение, словно в его сердце воткнули нож и провернули. Обман — название тому ножу.

— Колдун, — Богдан признал. — Но не со зла. Прошу, выслушай меня. Мне не так много дней осталось с вами быть.

У Василя расширились от ужаса глаза, когда он у Богдана на груди приметил открывшейся давно зажившую там рану. Заметив его взгляд, Богдан рубаху запахнул. Василёк сделал шаг назад:

— С нечистой силой ты дружбу водишь.

Богдан вздохнул:

— Всё сложно объяснить.

— Ты кратко расскажи, что нужно от моей семьи?

— Я говорил, я ничего другого не хочу как жизнь с твоей сестрой прожить.

— Да кто тебе позволит?!

Резко развернувшись, он прочь из комнату хотел уйти, хотя сам ещё не знал куда — к отцу или жрецам. Богдан схватил его за руку:

— Тогда прости меня, Василь. Я не желаю зла. Я должен с твоей сестрой поговорить, а пока тебе придется в волчьей шкуре походить.

Василь оглянулся чрез плечо и понял: Богдан не шутит. Он руку выдернул и поспешил. Но тихий голос Богдана со всех сторон, как кокон окружил, а вместе с тем поплыло всё в его глазах.

— На море, на океане, на острове Буяне, на полой поляне светит месяц на осиновый пень, — Василь пытался идти, но каждый шаг давался для него с трудом. Все кости словно выворачивало изнутри наружу. — В зелень леса, в широкий дол отныне волком ты пойдёшь.

Василь закричал, словно кто-то невидимый принялся выкручивать ему руки из суставов. Он посмотрел на них, и это были лапы, покрытые мохнатой серой шерстью. Крик оборвался, превратившись в скуление собаки. Василёк упал на колени, как думалось ему… Он снизу вверх на Богдана поглядел. Тот с сожаленьем на него смотрел:

— Будь в лесу. Завтра я с твоей сестрой поговорю и верну тебе человеческий облик.

Хотел Василь горячо возразить и кинуть оскорбленье в сторону того, кого считал когда-то другом, но лишь неясный рык вырвался из пасти. Не верилось ему, что Богдан его так просто в волка обратил. А в следующее мгновение пришлось поверить, почто вбежавший в комнату отец кинулся на Василька с мечом. Василь метался по дому, как перепуганная псина, что без разрешения хозяина вошла. За ним гонялись все мужчины, что были в доме. А уж когда он увидал, что отец за лук схватился, то, не раздумывая, выпрыгнул в окно. А там его погнали собаки, что жили во дворе. И слава всем богам, перемахнуть забор он смог. С тоскою посмотрел на дом и к лесу побежал на четырех ногах.

А между тем в Новом граде уже на утро знали все, что на неделе день в конюшне на Торговой прибили упыря. Так скоро этот слух весь город обежал. И был, конечно, тот, кого не радовал такой итог.

И этот кто-то, в это время сидя за широким дубовым столом что-то напряженно изучал в большой и толстой книге. Когда он находил нужное себе, то выносил пером пометки на листок. И делал это настолько увлеченно, что не заметил, как измарал чернилами рукав белоснежного хитона, в который был одет. Язык в той книге состоял из незнакомых для простого люда старинных рун. И в этой тишине, нарушаемой лишь шорохом страниц, казалось, только алый плащ волхва изнывал от скуки. Он, как живое существо, перемещался горкой ткани от одной ножки стула до другой.

В большом помещении без окон было светло, как днём, благодаря многочисленным факелам, огонь в которых неживой, не оставлял следов на стенах. Вдоль выбеленных стен располагались стеллажи. Одни с заставленными книгами и свитками, другие с бутылями, то жидкостью наполнены, то неизведанными существами. На некоторых инструмент лежал различного ремесленного дела.

А в центре, пред столом, на каменном каком-то постаменте лежало тело, что некогда носило имя Щукаря и даже говорило. Хотя на человека он мало был уже похож. Большая голова, глаза на выкате, на рыбьи схожи, и пасть огромная от уха и до уха, широкая грудина сейчас с зияющей дырой, а руки, ноги — просто кости.

Из темноты прохода на яркий свет внезапно вышел человек. Мужчина с высоким чубом и длинными усами, спадавшими на грудь. Из одежд на нём красовались шёлковые портки, что обычно надевались под штанины, да красный плащ с золотым шитьём. За ним шла девушка в одной рубахе до колен. Она была до неприличия прекрасна. Её волосы стекали по плечам, подобно гречишному медку.

Мужчина подошёл к постаменту с телом Щукаря, пристально оглядел со всех сторон и произнес:

— Очередной твой неудавшийся эксперимент, Сновид?

Волхв оторвался от письма и отложил перо:

— Князь? — немного удивился он, только заметив, что не один. И вздохнул: — С начала всё шло хорошо, а потом его куда-то понесло.

— Зачем тебе вообще такой слуга? Люди и деньгам неплохо служат. И как тебе не надоест над ними издеваться?

Сновид поднялся и подошёл к мужчине:

— Хочу понять, что я делаю не так. Ведь у тебя со мной неплохо получилось.

Князь улыбнулся.

— Я много раз тебе уж это объяснял. Тут дело главное в желанье. Вот ты, — мужчина тыкнул пальцем в грудь Сновида, — желал служить. А этому бедняге было тошно, вот магия его и исказила. Теперь весь город говорит о нём, — заметил он и взял девушку за руку, повернул запястье вверх, и пододвинул в сторону Сновида: — Угоститься хочешь?

Сновид поморщился:

— Благодарю! Напился лошадиной крови. До сих пор тошнит.

Полуодетый, или точнее, полураздетый князь расхохотался так, что дико чуб дрожал:

— Так это ты, — смеялся тот: — Не он?!

Сновид тяжело вздохнул. Спокойно обождал, когда другой уймёт своё веселье.

— Ну, что? Что ты так смотришь на меня? — сквозь смех выдавил усатый. — Это же смешно! Зачем?

— Чтоб было людям, о чем поговорить, — пробурчал Сновид.

Сновид перевёл взгляд на девицу, которая стояла с ними рядом. Её безмятежное лицо не выражало ни единого чувства. Ничто не интересовало и не тревожило её. Не пугало даже существо, что перед ней лежало.

— И как тебе не надоест с девицами в любовь играть? — спросил Сновид.

Князь в раз переменился. Его веселье как ветром сдуло. Нахмурился, отступил назад и тоже посмотрел на девушку. Он ухватил пальцами подбородок послушной девы, повернув её лицо к себе, внимательно вглядываясь в прекрасные черты.

— Мой друг, любовь сильней любого колдовства, — девушка всё с тем же равнодушием в глазах смотрела на князя, как и на всё иное. — А эта меня не любит, — он с недовольством оттолкнул, словно было неприятно прикасаться к ней: — Любила — не поддалась бы чарам.

— Раз уж мы заговорили о любви, — сказал Сновид и двинулся к столу: — Как давно ты Ждану видел?

— К чему ты это? Сам знаешь, она ко мне русалок подсылает, — упавшим голосом ответил князь. — Решил напомнить о моих ошибках?

— Да зачем? — Сновид махнул рукой. — Вчера в конюшне я встретил паренька. Лет где-то двадцати и с ног до головы был оплетен проклятьем. И только сегодня утром я понял, что оно твоё. И вот вопрос, что стало с тем младенцем, что я тебе принёс?

— Ну, раз я здесь, то он покамест в Нави.

Сновид за стол уселся и принялся искать нужную страницу в той книге, что изучал до появленья усача. Князь терпеливо ожидал. Наконец волхв нашёл и повернул раскрытую книгу к тому, что стоял перед столом:

— А вот такая печать тебе знакома?

Князь внимательно рисунок изучил и молвил:

— Пентаграмма дара и печать контракта с демоном, — он оторвал взгляд от книги и серыми глазами на Сновида посмотрел: — Тут нет тех, кто в это верит, а значит, оно бессильно. Скажи уж прямо, что ты изыскал?

— На том парнишке эта печать. Ты должен помнить имя младенца, что я отдал тебе.

— Богдан, — не размышляя ни секунды, ответил князь.

— Его так и зовут. Как думаешь, это совпаденье? — спросил Сновид и сам ответил: — Не думаю.

— Да быть этого не может! Мальчишка сам выбрался из Нави? Я там томился почти полтыщи лет! — князь порывисто развернулся, отчего едва не натолкнулся на девушку, что безропотно следовала за ним всё это время. Он оттолкнул её со злостью. Девушка упала. Её рубашка задралась до самых бёдер, оголив стройные девичьи ножки. Ей это тоже было безразлично. Она тут же поднялась и снова последовала за князем, что мерил комнату шагами.

— Согласно этой пентаграмме, кто-то дарует своё тело демону. Добровольно! От всей души! — он провел рукой по усам и замер: — Если решить, что такой сумасшедший нашёлся в этих землях. Ты думаешь, что оно его из Нави провело?

— Я так думаю, — согласился Сновид. — Вчера меня это озадачило, и я не сразу сообразил…

— Хочу с ним поговорить! — перебил его князь. — Ты знаешь, где его найти, Сновид?

— Да.

— Возьми мою дружину, привези его сюда хоть силой.

— Хорошо, князь.

После того, как князь Звенко с мечом в руках выбежал из его комнаты за сыном. Под серой шкурой сына не узнав, Богдан тяжело опустился на лавку пред столом и закрыл ладонями лицо. Видят боги, он такого не хотел. Во всем был виноват проклятый волхв.

Там, в конюшнях, он явно слышал, как что-то треснуло внутри, когда к его груди волхв ту бумажку приложил. И неосознанно он понимал, то треснула печать контракта с тем мальцом, что своё тело завещал. Ещё он помнил, мерцающая та тропа, которая его из Нави привела, построена была из знаков, подобных тем, что и на той бумаге. И если, как сказал Василь, колдун он, то вчера им довелось встретиться с другим? Как теперь узнать, что за магия доступна им…?

Он слышал, как в доме поднимался гвалт. Кричали мужики, визжали бабы. Всё это Богдана не заботило, он верил, что у Василя получится уйти. Все мысли занимала Добромира. Он вспоминал, как её впервые увидал…

Рана, что осталась в этом теле после того, как оно на пике повисело, заживала аж до следующего лета. Богдан на целый год привязан слабостью к постели оставался. За ним пришла ухаживать она. Не по указке, по своему желанью. Ей было шесть. Она кормила его с ложки, поила чуть ли не с руки, не останавливаясь, говорила о жизни там, под солнцем Яви. Несла цветы с полей, что пахли по-иному, насыщено и ярко. Когда меняли на груди повязки и обрабатывали рану, она держала за руку его и слова шептала утешенья, словно он совсем малыш. Подумать только, откуда столько нежности в малой девчонке?

И хоть в теле десятилетнего мальчишки теснился дух взрослого мужчины, как будто часть ребёнка, каким когда-то был и он, скрывалась в уголках его души до этих пор. И тот ребёнок, спрятанный в тени его души, не видевший ни заботы материнской, ни доброты, всем сердцем прикипел. Плескалась в глубине её лазоревых глазах бескрайняя жалость по отношению к нему. Ему бы оскорбиться, но было хорошо…

…Там, в Нави. Когда он был малым и тело вдруг охватывала хворь, то Перуница не жалила его, не обращала на это своего вниманья, а если сильно донимал, то запирала в комнате под ключ: «Угомонись ты всяко не умрёшь». Случалось, умирал, но спустя время дух возвращался, и это было хуже смерти. Вряд ли кто-то знал, насколько плохо в мёртвом теле, пока оно не оживёт. И вскоре он начал понимать, в чём суть его проклятья…

Шло время, взрослела Добромира, но всё так же ласкова была к нему. Совпало то, когда он пожелал с ней не расставаться никогда и захотел, чтобы её забота доставалась вся ему, а не брату иль отцу. Тогда он и узнал секрет о том, что любовь способна от проклятия освободить. Всё шло хорошо. По осени гулять бы свадьбу, но…

— Богдан, куда запропастился Василёк? — заглянул князь Звенко в его комнату, лишь в доме поутихло.

Богдан с лёгким стоном прижал руку к открывшейся ране, одновременно прикрыв её от взгляда:

— Он побежал за волком.

— Вот ведь дурная голова, да разве ночью выследишь его, — вздохнул князь Звенко. — Ума не приложу, как этот зверь проник в усадьбу.

И хоть ответ известен был ему. Богдан пожал плечами.

— Похоже, вы что-то злое притащили за собой, — заметил князь Звенко и на Богдана пристальнее посмотрел: — Неважно выглядишь. Ты отдыхай. Досталось вам обоим. Завтра по утру надо посоветоваться со жрецами.

Богдан кивнул. А Звенко выходя, дверь за собой прикрыл.

Оставшись в одиночестве, Богдан отодвинул ворот рубахи, вглядываясь в рану. Она кровила, обозначая рваные края. Он надавил, и палец погрузился внутрь на целую фалангу. Больно не было. А это значило одно: дух отделяется от тела. Богдан задул свечу. Сидеть остался в темноте.

Гораздо позже в доме поднялся новый шум. Звенко собирал людей на поиски запропастившегося сына. Притворившись спящим, Богдан не подал звука, когда стучали в двери. Ведь знал, что Василька им не найти. И выйти был он не готов. Что скажет он при встрече Добромире? Ложь? Правду? Или что иное? Вдруг не поверит и осудит также, как и Василёк? Ну, кто бы ему подсказал, что делать…

Пока он тяжко размышлял, забрезжил за окном рассвет. Богдан поднялся, решив всё для себя. Достал из сундука косоворотку, натянул холщёвые штаны поверх портков, обулся в окончанье. Да, Василёк сейчас сказал бы, что он и правда нищий. От этих мыслей грустная улыбка коснулась его губ. Он на прощанье оглядел покои скромные свои, в которых проживал с тех пор, как в семью Звенко приняли его.

Пора!

И случаем или провидением богов наткнулся на Добромиру в коридоре.

— Богдан! — на шею кинулась она.

Он отодвинул Миру от себя и на неё со всей любовью посмотрел, стараясь запомнить каждую черту лица. Её он не забудет никогда. Прекрасные небесные глаза, полные сейчас волненья. И этот слегка курносый нос и часто вздёрнутый упрямо подбородок. Он не сдержался и к губам припал.

— Ты чего?! — слегка отпрянула она, скорее от неожиданности, чем от нежеланья.

Она также вглядывалась в его лицо:

— Ты слышал Василёк пропал?

Богдан кивнул и лбом к её прижался:

— Я должен тебе что-то рассказать.

— Ты меня пугаешь, Богдаш. Тебя таким я не видала никогда.

— Каким?

— Взволнованным, — она замялась на секунду: — Ты мне так и не рассказал, что случилось с вами в Новом граде.

— Это ерунда. Вопрос для меня сейчас главней.

— Так задавай! Когда у нас с тобою были тайны? И отчего мы шепчемся тут в коридоре? — улыбнулась Мира.

— Уйду я. Пойдешь со мной?

Она взглянула пораженно, но ответить ей не дал внезапный окрик со двора:

— Князь! Князь Звенко, у нас гости!

Богдан сделал знак молчать и Миру за собою потянул к окну. Она хихикнула:

— Мы что с тобою дети, тайно наблюдать?

— Да кто бы говорил, — не мог не улыбнуться ей Богдан: — Кто спал недавно под столом?

Она стукнула его как будто недовольно. Богдан лишь выглянул в окно, как снова страх пробрал его. На лошади там восседал тот волхв, которого они встречали в Новом граде в сопровождение дружины в двенадцать человек и ещё одной персоны, одетой столь богато, что, без сомнений, кто-то важный. Он перевёл встревоженный взгляд на Миру. Та брови кверху подняла. Читался явственно в её глазах вопрос: что происходит? Он снова показал ей знак молчать.

— И что за гости? — вышел на крыльцо князь Звенко.

Волхв спешился:

— Я Сновид, главный волхв храна при Новом граде. Со мною старший сын князя Всеволода Владимир и его дружина, — представил всех волхв. — И сразу сходу хочу перед тобою извиниться. Нам пришлось твоего человека на воротах повязать. Он не хотел нас пропускать и драться порывался.

— Его слова — всё правда. Я тому свидетель, — подтвердил один из Звенковой дружины. — Мы как раз у ворот с отрядом были. А Никомир будто тронулся умом. Никак ты с ним не сладишь. Талдычит о какой-то чертовщине.

— Ладно, — махнул рукой князь Звенко. — Разберёмся. А вы с каким к нам делом?

— Я слышал от людей, которых встретил по дороге, что не спокойно тут у вас. Никак твой сын пропал?

— Сами боги послали мне тебя, волхв. Ко времени явился ты. Входи, прошу.

Они вошли. Расположились в главном зале, где окно сверкало большой дырой в иноземном разноцветье витража, что князь Звенко с собой привез когда-то из похода. Как хорошо, что им на пару с Мирой была известна щель в стене, через которую возможно было подглядеть за всем происходящим. Они прокрались к ней и принялись подслушивать, попеременно наблюдать.

— Расскажи князь, что случилось тут у тебя? — поинтересовался волхв, попутно поднимая одну из лавок, чтобы сесть.

— В дом этой ночью волк проник. Ушёл через окно, как видишь. Погнался сын за ним и след его простыл. Никак из города за ними притащилось что-то злое.

Сновид опустился на лавку, не выпуская посоха из рук. На этот раз набалдашник не сиял огнём, был просто деревянным шаром.

— Имел я встречу с твоим сыном в Новом граде, — объявил Сновид. — Он был в сопровождении человека по имени Богдан.

— Богдан? — удивился Звенко. — Это названный мой сын. Он также член семьи.

Сновид опустил голову:

— Плохая новость у меня. В твоём доме скрывается колдун.

Повисла тишина.

Пора!

— Мира, я должен уходить, — шепнул он ей: —Ты веришь мне?

— Да с чего бы мне тебе не верить? Но почему?

— Нет времени мне объяснять. Пойдёшь?

Она кивнула. Он облегченно выдохнул и прижал Миру к своей груди.

И глядя в пустоту, велел:

— Переноси! — он знал, тот, к кому он обращался, его услышит.

В одно мгновение она стояла в коридоре своей усадьбы, а уже в следующий миг оказалась в лесу. Мира захлопала глазами, открыв рот. Посмотрела на Богдана, но вместо него её прижимал к груди незнакомый молодой мужчина. Мира с силой оттолкнула его:

— Кто ты такой?!

Мужчина молчал. Он был высок, темноволос, и она могла поклясться, что видит его впервые в жизни. Мира тревожно оглянулась. Странный сумрак окутывал лес, словно не раннее утро сейчас, а промежуток между вечером и ночью. Над багряными сухими листьями, укрывающими землю, расползался алый болотный туман. Мира посмотрела на невиданные доселе деревья с красной листвой. В этот момент подул ветер, и лес зашумел звуком, похожим на стоны и крики. Мира вздрогнула. В голове не укладывалось, как она оказалась в этом кровавом лесу.

Она снова посмотрела на мужчину, который просто стоял и наблюдал за ней, не предпринимая каких-либо действий и ничего не говоря.

«Колдун! — подумала Мира. — Тот самый колдун, о котором говорил волхв. Её похитил колдун!»

Следующее решение было спонтанным, практически лишённым раздумий. Мира развернулась и кинулась бежать.

— Мира! — прокричал мужчина ей вслед, с такой знакомой интонацией, что она едва не остановилась.

Рассудок взял верх. Мира не оглянулась и упорно прибавила ходу. Она не понимала, что произошло и зачем она этому человеку, отвернувшемуся от светлых сил. Страх расползался в её крови, подобно яду.

Деревья проносились мимо неясными силуэтами. Неважно куда бежать, лишь бы подальше от него. Но он не желал так просто её отпускать. Краем глаза она заметила, как рядом с ней несмотря на бег формируется тёмный непрозрачный сгусток, похожий на чёрный дым. Она невольно скосила глаза и дым приобрел лицо того мужчины, что произнес:

— Мира, прошу, остановись.

Она взвизгнула, дёрнулась в сторону, обо что-то запнулась и, не в силах остановить свое падение, кубарем полетела по земле. Она больно оцарапала руки, ударилась лбом о дерево и потеряла один из башмаков с ноги, но не заметила этого. Мужчина было кинулся к ней. Она отчаянно завизжала. Мужчина замер в нескольких шагах от неё, оглянулся, подобрал потерянный ею башмак и как-то задумчиво покрутил его в руках. Мира сглотнула, чувствуя себя мышью в мышеловке.

— Что тебе от меня нужно?! — вскричала она, едва сдерживая слёзы.

— Мира, это я, Богдан, — с грустью в голосе ответил тот.

— Богдан?

Мира вгляделась в лицо незнакомца. Ничего общего с Богданом! Разве что в цвете волос. Квадратный подбородок с едва заметной ямочкой по середине, островатый прямой нос. Глаза хоть и тёмные, но совершенно другие: большие, с тонкими веками и широкими, немного срастающимися на переносице бровями. А волосы! Волосы кучерявятся. К тому же он выглядел на десятку лет старше.

— Что ты сделал с Богданом?! — истребовала Мира.

Она заметила палку возле себя и, схватив её, выставила перед собой в защиту.

— Ничего я с ним не делал, — ответил тот.

Она встала, не сводя с незнакомца глаз и готовая в любой момент пустить палку в ход.

— Тогда, где он?

Мужчина вздохнул.

— Того Богдана, которого ты знала, никогда не существовало. Он умер в возрасте десяти лет.

— Ты лжешь! Как такое может быть?!

— Он отдал своё тело мне…

Она не дала ему договорить:

— Это о тебе говорил волхв? Ты колдун! Зачем ты похитил меня?!

— Я не похищал. Ты сама дала согласие.

— Я?! — воскликнула Мира. — Я не давала тебе никакого согласия. Я впервые тебя вижу!

— Ты согласилась пойти с Богданом.

— Богданом, — уточнила она. — Ты не он! Ты обманул меня.

Казалось, в один миг терпение мужчины испарилось, как и недавний чёрный дым. Он стремительно подлетел к ней, выбил палку из рук, и прижал к дереву:

— Я и есть он! Ты моей женой хотела быть. Это мне ты позволяла себя целовать.

И прижался губами к её губам. Глаза Миры в ужасе расширились. Она с силой толкнула его в грудь:

— Не смей целовать меня! — зло прокричала она. — Я не буду твоей женой!

Взгляд незнакомца совсем потемнел. Он смотрел на неё тяжёлым, чужим взглядом. И цвет глаз у него другой. У Богдана они были чёрные, как сама ночь, а у этого ореховые с янтарными проблеском гнева.

«Богдан в жизни не гневался! Кого он хочет обмануть этот проклятый колдун?!» — промелькнуло в её голове.

— Будешь, — глухо сказал он.

— Я никогда не буду женой колдуна! — горячо возразила Мира.

— Посмотрим, — как-то хмуро произнес он, схватил за руку и потащил за собой.

Мира безуспешно пыталась выдернуть руку, замедлить движение. Она колотила его по спине, но незнакомец не обращал на избиение никакого внимания и целенаправленно продолжал идти вперёд. Мире удалось извернуться и пнуть его. В итоге лишь больно ударила ногу, сбилась с шага и свалилась на землю.

— Прекрати, Мира. Ты только себе вредишь.

Она зло посмотрела на него, всё еще удерживающего её за руку:

— Тогда отпусти меня!

— Не могу. Этот лес опасен для тебя. Ушибла ногу? — заботливо спросил он, чем невольно напомнил ей о другом Богдане.

«Негодяй! — подумала она. — Ещё имеет наглость притворяться»

— Не твоего ума дело! — бросила она вместо ответа.

Он сделал попытку осмотреть её ногу. Она отдернула их подальше, насколько это было возможно.

— Прости, — он протянул ей башмак, о котором, казалось, совсем позабыл, держа в руках.

Как никогда Мира захотела стать дочерью Перуна и карать неугодных молниями из глаз. Эх, если бы… Лежать бы ему сейчас мёртвым. Но, видимо, такое неугодно богам. Поэтому она недовольно выхватила свою обувку и выразительно посмотрела на его руку, что удерживала её запястье:

— Отпусти, — сквозь зубы процедила Мира.

На удивление, он быстро выполнил её указание. Какое-то время они оба молчали. Под неотступным взглядом незнакомца Мира рассматривала красный мох, устилавший плотным ковром всю землю.

— Что это за лес? Куда ты меня притащил?

— Кровавый лес, — словно неохотно пояснил он.

Мира никогда о таком не слышала.

— Идём, давай поговорим об этом потом. Скоро стемнеет.

— Я не хочу никуда с тобой идти.

Он тяжело выдохнул и подхватил Миру на руки. Она тут же начала сопротивляться. Незнакомец не церемонился, просто перекинул её через плечо, свесив вниз головой, и продолжил путь через лес. Мира сопротивлялась, грозила всеми карами небесными, но он упорно продолжал двигаться вперед, пропуская её слова мимо ушей. Когда он вышел из Кровавого леса на каменистую дорогу, мужчина поставил её на ноги и потащил за собой.

Хотела она того или нет, но они поднимались по каменным ступеням, высеченных прямо в скале, на вершину, где возвышался непривычный для её взгляда огромный каменный дом. Он казался загадочным и опасным в своем архитектурном величие. Дикие розы от красных до почти чёрных бутонов увивали серые стены, распространяя чарующий аромат. Заскрипела поднимаемая высокая кованная решётка ворот.

— Что это за место? — спросила Мира, когда они приостановились.

— Мой замок, — бросил незнакомец.

Он протащил её во двор, затем через широкие двери замка, которые распахнулись сами собой, встречая хозяина, через длинные и пустующие коридоры, освещенные факелами, отбрасывающими неровные блики на каменные стены. Остановился у огромной двери с большой бронзовой ручкой, отворил её и запихнул Миру внутрь:

— Приди пока в себя. Мы всё обсудим чуть позже, мне надо кое-что подготовить, — словно извиняясь произнес он и захлопнул дверь.

Мира кинулась к двери. Стоило ли ожидать другого, чем того, что её заперли? Поколотив в массивную дверь некоторое время и понимая всю безнадежность сей затеи, она выдохнула и огляделась.

Таких дорогих покоев ей видеть не приходилось. Стены обиты блестящими тканями червонного цвета с золотыми узорами, на которых мерцали отблески от жарко пылающего открытого очага. Блики огня дрожали и танцевали по полу, отражались на лакированной резной мебели из красного дерева. Справа возвышалась широкая кровать с пуховыми перинами и подушками, укрывшаяся за высоким балдахином.

Приметив напротив входа резную дверь с вставками из цветного стекла, Мира бегом кинулась к ней. Она была не заперта и вела на небольшой балкон, ограждённый балюстрадой. Мира подошла к самому краю и посмотрела вниз. Земля была где-то далеко-далеко. У неё даже закружилась голова от такой высоты. Она сделала несколько шагов назад и прикрыла рот рукой, сдерживая вздох ужаса. Балкон находился на самом верху отвесной скалы. И насколько хватало глаз, до самого горизонта под скалой раскинулся жёлтый ясеневый лес, который словно горел в лучах заходящего солнца.

Разочарованная и одновременно пораженная, Мира вернулась в комнату, заглянула в сундуки, наполненные женской одеждой. И пришла к однозначному выводу: комната, явно предназначенная женщине, была убрана и подготовлена. Это могло означать только одно. Он запланировал её похищение!

Богдан шёл по коридору, сам толком не понимая, куда направляется. Он знал, что ему нужно сделать, но мысли путались. Столь непривычная взвесь из бессильной злости и растерянности наполняла его душу. Вмешательство волхва всё испортило. Он не планировал когда-либо рассказывать Мире, кем является на самом деле. Но самым страшным было то, что он не знал, как ей всё объяснить. Где отыскать нужные слова? Мира явно дала понять, что с таким, как он, не желает иметь ничего общего. Любовь человеческой девушки — единственная сила, которая могла освободить его от проклятия. А где найти живого, если ты заперт в Нави? Ему повезло, что мальчишка из незнакомого культа заключил с ним контракт, даровав своё тело. Проклятый волхв! Он резко развернулся и двинул в обратную сторону.

За всё время, проведённое в Яви, он не причинил вреда ни одной живой душе, не сделал ничего плохого, даже в мыслях не желал никому зла. Волшбой не пользовался. Просто хотел жить, как обычный человек. Лишь два поступка в его жизни заставляли совесть болезненно морщиться и стыдиться самого себя. Ему не хотелось об этом думать, но тревожные мысли навязчивым гнусом преследовали его. Первый гнус зудел о том, что, скорее всего, Василёк навсегда останется в волчьей шкуре. А второй заставлял признаться самому себе в том, что всё-таки он умышленно не стал говорить Мире подробности, когда уговаривал пойти с собой.

Если даже Мира поверит ему и вновь полюбит, то какова вероятность заслужить прощение за случившееся с Васильком? Он не мог позволить себе потерять её. А это значит, он ни за что не должен признаваться во всем, что натворил.

Богдан со злостью пнул дверь, ведущую в его покои. Та с грохотом отворилась. Сидя на письменном столе, его ожидал рыжий приятель:

— Наконец-то ты вернулся! Без тебя здесь ужасно скучно.

— Перенос криво сработал, — буркнул Богдан.

— Пришлось быстро действовать, — оправдался рыжий. — Не было времени, как следует всё настроить. Радуйся, что вообще не издох.

— Я рад, — хмуро ответил тот. — Ставр, где ты? А ну быстро явись! — грозно добавил Богдан, обращаясь куда-то за пределы комнаты и упал в кресло за столом, вынуждая друга встать и повернуться к нему:

— Так что случилось?

— Волхв открыто обвинил меня в колдовстве. Это мелочи. Я бы как-нибудь выкрутился, но он разрушил печать. Я не мог больше там оставаться.

Второй мужчина почесал густую бороду:

— Но почему он тебя заподозрил? Ты же не использовал волшбу в Яве?

Богдан поморщился:

— В городе кое-что произошло. Возможно, он что-то видел.

Рыжий вопросительно приподнял бровь.

— И это, когда ты был в шаге от свободы?

— Я столкнулся с каким-то существом или человеком. Точнее, он был человеком совсем недавно, а потом изменился. Он использовало силу так мощно, словно Явь не истощала его. И он не был существом Нави. Такое может быть?

— В мире всё может быть, — глубокомысленно произнес рыжий и добавил: — Знаешь, меня больше волнует поломанная печать. Колдовство против колдовства. В любое другое время я бы сказал: глупо использовать своё настоящее имя, но твоё имя заложено и не имеет власти над тобой. Такое ощущение, словно он точно знал, кто ты.

— Но прошло уже более триста лет. Какой человек в Яви столько проживёт? — удивился Богдан.

— Колдун? — улыбнулся рыжий.

Богдан схватился за голову:

— Я обдумаю это позже, а сейчас мне нужно кое-что сделать. Ставр! — прокричал уже Богдан. — Где тебя там черти носят?!

Почти сразу в проеме распахнутой двери покоев показался человек. Хотя точнее сказать, тень человека, состоящая из плотного чёрного тумана, одетого вполне обычную одежду.

— Звали, хозяин?

— Да. Немедленно приготовь купель с мёртвой водой и подними в соседнюю комнату с моей, — велел Богдан.

Мужская тень поклонилась:

— Будет сделано, — и поспешил выполнять распоряжение.

— Мёртвая вода? — удивленно переспросил рыжий. — Ты притащил живую с собой?

Богдан снова поморщился:

— Не притащил. Сначала она пошла добровольно.

— Погодь, — оживился рыжий. — Что значит «сначала»?

— Ну, сейчас, она против, — неохотно признался Богдан.

— Это объясняет почему перенос криво сработал. Он не был рассчитан на живого человека из Яви. Удивительно, что вообще сработал.

— Я знаю.

— Ты представляешь какой переполох поднимется? Живой в Нави!

— Я тоже живой! — возразил Богдан.

— Да ты такой живой, почто мёртвый.

Богдан встал.

— Поэтому и надо быстрей её отмыть.

Вскоре дверь снова распахнулась, и в комнату вошли четверо мужчин, что несли большую вытянутую бадью за металлические ручки, наполненную водой. От воды, усыпанной лепестками роз, шёл легкий пар. Но замереть сердце Миры заставило вовсе не это, а лица мужчин, точнее их отсутствие. Там, где у обычных людей были глаза, нос, рот, находилась тьма. Все их тело состояло из сотканной черноты, одетой в добротную, даже немного вычурную одежду. Мира отпрянула к дальней стене и застыла.

Одна из теней, очертаниями похожая на мужскую и в мужских одеждах, сделала пару шагов в её сторону и с поклоном произнесла:

— Купель мёртвой воды готова, хозяйка.

Хозяйка? Почему он назвал её хозяйкой?! Мира ещё теснее прижалась спиной к стене, желая слиться с камнем или находиться где угодно, но только не здесь. От страха перехватило горло, и она хрипло выдавила из себя:

— Поди прочь!

Мужская тень не стала спорить, послушно развернулась и вышла, но вместо неё в комнату вошёл Богдан. Ну или тот, кто себя так называл. Каждый его шаг наполнял комнату звоном бубенцов-оберегов, которыми был щедро расшит его кушак вместо кисточек.

— Не бойся, Мира, никто не причинит тебе худого в этом замке, — сказал он.

Его слова привели её в чувства.

— Что это за твари? — спросила она и почти истерично добавила: — Что ты за тварь такая, коли они тебе подчиняются?!

Мужчина тяжело выдохнул и прикрыл глаза рукой:

— Мира, прошу, вымойся и мы поговорим.

«Так вот зачем это принесли в комнату» — осознала Мира. Она глянула на парящую купель, которую установили в центре комнаты:

— Вымыться в мёртвой воде? Ни за что!

— Тебе это необходимо.

— С чего вдруг?

После кувырков по лесу сарафан чуть порвался и измарался, но не настолько, чтобы мытьё стало необходимым. Да и не хотела она вовсе мыться. Она хотела домой!

— От тебя смердит жизнью, — с неохотой буркнул он.

— Смердит? — удивилась Мира и с дрожью в голосе спросила: — Где я? Куда ты меня притащил?

Она озвучивала вопрос, но в душе уже догадывалась в каком мире находится. И мрачное выражение лица нового Богдана подсказывало, что она права. И наконец, он признался:

— Мы в Нави.

— В Нави?! — поразилась Мира, сомневаясь в том, а верно ли она поняла: — Навь? Мир мёртвых? — и тут же удивленно воскликнула: — Ты убил меня?!

На лице мужчины отразилась целая гамма чувств от полного изумления до возмущения:

— Как ты могла такое подумать? Я никогда не причинил бы тебе вреда.

— А что можно ожидать от колдуна?

На какой-то миг они оба застыли в немом противостоянии.

— С тобой просто невозможно стало разговаривать, — вздохнул Богдан.

— Со мной?! — вскричала она. — Ты себя видел? Я вообще не знаю, кто ты!

У него был такой вид, словно его ударили под дых. Он снова тяжело выдохнул и указал на купель:

— Прошу, вымойся. Ты не представляешь, какой сильный запах у живых в Нави. Ты привлечешь всю округу. Это необходимо для твоей безопасности.

Сказав это, он собирался выйти и оставить её в комнате одну, не предполагая какие мысли гуляли в голове у Миры. Мира немногое слышала о Нави. Единственное, что она знала — это мир мёртвых. Мира никогда не слышала о мёртвой воде и первое о чём подумала: что в этой воде мыли мертвецов. Её аж передернуло от отвращения:

— Я в эту воду не полезу!

Богдан остановился. Мрачно поглядел на неё. Мира лишь повыше вздёрнула подбородок.

«Не заставит» — она скрестила руки на груди.

Он всё понял правильно, потому произнес следующее, что поразило Миру:

— Тогда я сам тебя выкупаю.

— Что? — её глаза расширились от ужаса.

В её душе заколебался страх вперемешку с неверием, что он на такое способен. Богдан, которого она знала, никогда ничего не делал против её воли. Но, глядя на то, как он скинул кафтан и закатал рукава рубахи, а затем решительно направился к ней. Мира пришла к заключению: этот сделает. Дожидаться она не стала. Рванула прочь, обежала купель и кинулась к двери. Та оказалась всё-таки запертой. Она оглянулась. Богдан стоял у противоположной стены:

— Мне что за тобой бегать?

— Почём мне знать, — дерзко выкрикнула она. — Но ежели я сказала не буду, значит, не буду!

Он двинулся в её сторону. Мира огляделась. Комната не была такой уж большой и манёвра для побега не так много. К тому же по середине комнаты теперь стоит огромная купель. Она двинулась вокруг бадьи в противоположную сторону от Богдана. Они не сводили с друг друга глаз, напряжённо следя за действиями.

— Мира, — произнёс он предостерегающе.

— Богдан, — передразнила она его.

А в следующее мгновение прямо на глазах он превратился в плотный чёрный дым, что в следующий миг материализовался возле неё и схватил в охапку. Она завизжала, брыкаясь всем телом.

— Проклятый колдун! — кричала она.

Но он, не обращая внимания на слова, кинул её на кровать и принялся стягивать одежду. Мира сопротивлялась изо всех сил, но силы были не равны, и вскоре ему удалось стянуть с нее сарафан и нижнюю рубаху, полностью обнажив. Победа осталась за ним. Мира не могла решить, чего же ей хочется больше: то ли сгореть от стыда на месте, то ли по-настоящему умереть, чтобы не мучаться.

Он подхватил её на руки и бережно опустил в тёплую воду купели. Мира закрыла красное от смущения лицо руками и уткнулась в колени. Она чувствовала, как он нежно моет её волосы, и от этого становилось ещё более тошно. Этот человек, если его можно так назвать, всё видел! Но теперь Мира точно знала — это не её Богдан! Он никогда бы так с ней не поступил. Сколько стыда и позора она пережила, словами не описать.

— Мира, я не со зла, — услышала она голос. — Ты теперь веришь мне, что это не опасно.

— Убирайся! Видеть тебя не желаю, — сквозь зубы прошипела Мира.

Хотелось, чтобы он поскорее ушёл и оставил один на один с её горькими чувствами. Вскоре дверь за спиной хлопнула. Она просидела в купели до холодных вод. Мира оглянулась. Этот злодей оставил отрез хлопковой ткани на стуле. Схватив отрез, Мира прошлепала до напрочь перевернутой кровати, задернула балдахин и завернулась в одеяло.

Она так пролежала до темноты, размышляя о разном. О том, как отреагировал отец на внезапное исчезновение своих детей? Будет ли он разыскивать её? А если и будет, то как отцу с таким колдовством справиться? И возможно ли это? А когда её спасут, что люди скажут? И не одну мысль не могла додумать до конца. Все мысли разбивались о воспоминания, связанные с Богданом. О том Богдане, которого она знала, с кем мечтала связать свою судьбу. С этим колдуном у него не было ничего общего ни во внешности, ни в характере. Гораздо легче верилось в то, что он обманывает её. Богдан остался где-то там, дома. Она сбежит. Обязательно сбежит и вернётся. Под грузом всех этих мыслей она не заметила, как уснула.

Проснулась резко и будто за плечо кто тронул. Мира распахнула глаза и не сразу поняла, где находится. Под балдахином сгущалась тьма. Она выглянула. В каком бы мире она не была, здесь наступила ночь. Она охнула, сообразив, что обнажена. Купель к этому времени вынесли, видимо, вместе с её одеждой. Комнату освещал свет от открытого очага, который до сих пор полыхал, как заколдованный.

«Почему как? Точно заколдованный!» — поправила она себя.

Хотела она того или нет, но пришлось открыть один из сундуков с одеждой. А наряды в нём все столь изысканы и красивы, что самой царевны достойны. Выбрала она рубаху попроще, беленькую, золотой нитью вышитую, платьем покроенную. Натянула она нижнюю рубаху, и рука натолкнулась на лунницу, Богданом подаренную. Совсем о ней позабыла. Покрутила Мира украшение в руках и не знает, что же ей делать. Сердце тоской сжимается, поцелуй вспоминается, а в голове голос звучит низкий и тихий: «Того Богдана, которого ты знала, никогда не существовало» Разобраться в себе сил нет. Разозлилась Мира на себя, сорвала лунницу и в угол швырнула. Звякнула подвеска о камень и замерла, мерцая звездой. Натянула верхнюю рубаху поясом золотым с бубенцами защитными подвязалась.

Глядь, а на кровати между раздвинутых пологов девица сидит. Мира едва от страха не взвизгнула. Она-то считала, что находится одна в комнате. А девица с кровати соскочила и к ней руки тянет:

— Не боись, Мира! — молвила девица. — Не знала, как показаться, чтобы тебя не напугать. Гордою меня величать.

Девушка вроде обычная, на человека похожая. В сарафане червонном, на белую рубаху одетая. Светлые волосы по плечам распущены, на голове очелье ручной вышивки.

— Кто ты?

— Пленница этого мира, как и ты.

— А как ты сюда попала?

— В нашей проблеме это самым главным станется. Мой вход — твоим выходом будет, — говорит девушка и заговорщицки ей улыбается. — Ты же сбежать хочешь?

Нет доверия к девушке у Миры, но соблазн очень велик:

— Ты из замка вывести можешь?

— За тем я и пожаловала, но нам торопиться надобно. Время у нас ограничено. Покуда колдун не прознал.

Сразу понятно о ком девица толкует. А как говорится, враг моего врага — мой друг. Натянула Мира ботиночки из мягкой кожи на ноги и говорит:

— Дорогу показывай.

Обрадовалась Горда, к стене подскочила, стянула ткань её обивающую и какой-то камень нажала. Стена внутрь отъехала, проход открывая. Видать в проходе лестницу каменную, вниз ведущую, а по краям ступеней растение вроде плюща вьётся, с цветами, на кувшинки похожие. Да те цветы в темноте тусклым светом сияют.

— Не пугайся, Мира, — говорит Горда, словно испуг её почувствовала. — Ты же понимаешь, что это не людской мир?

Мира кивнула.

— Тут много всякого увидеть можно. Эти цветы лишь для удобства, чтобы не оступиться и шею не свернуть.

В словах девушки была своя правда. Уж цветы не так страшны, как тени людей, что прислуживают в этом замке. Собралась она с духом и за Гордой в проход ступила. Стена за спиной на место встала. Мира вздрогнула, а Горда разговором её пытается отвлечь:

— А как ты сюда попала?

— Меня колдун похитил, что Богданом себя называет.

— Знаю его, хозяин этого замка. Редкостный злодей, покоя никому не даёт. Как думаешь, твоя семья тебя искать будет?

— Надеюсь, — неуверенно ответила Мира, хотя даже предположить не могла, как же они её разыщут.

— А ты как тут оказалась?

— Стыдно об этом сказывать, — вздохнула девушка. — Гордой меня по характеру назвали, а жизнь показала, что не гордая я, а глупая. Натворила несуразностей всяких. Вот скажи, Мира, у тебя возлюбленный есть?

— Думала есть, а теперь и не знаю, жив он или обманом всё было.

— Печально всё это, — заключила Горда. — Давай не будем о грустном. Скоро воротимся и всё хорошо у нас будет. Поспешим, а то вдруг нас этот колдун догонит.

Они ускорили шаг, спускаясь вниз по ступеням. Уже и дуновение свежего воздуха чувствуется. Вышли они из отвесной скалы, вдоль которой небольшая речка журчит, а по поверхности вод всё те же мерцающие кувшинки плывут. Оглянулась Мира назад — силуэт замка на скале в свете полной луны вырисовывается. Улыбнулась она. Сбежать удалось. К подруженьке новой повернулась и спрашивает:

— А далеко ещё идти? И куда мы идём? — решила Мира уточнить, а точно ли её освободительница знает дорогу.

— Нам нужно идти ещё дальше. В конце концов, ты же не хочешь к нему воротиться? Наконец-то мы обдурили Бессмертного! — и радостно так руку её обхватила.

— Бессмертного?

— Ага, ага! — кивает Горда и за руку двумя руками за собой тянет. — Идём скорее, а то если тебя упущу остальные на меня разозлятся.

— О чем это ты?

— Смотри! Смотри! — воскликнула Горда, указывая на мерцающее озеро среди деревьев. — Проход открыт.

Слишком поздно Мира обратила внимание, что помимо излучаемого света, цветы источали свой особенный аромат. Лёгкий, едва уловимый сладковатый запах, что наполнял тело слабостью и путал мысли в голове. И всё это нахлынуло на неё одной волной, и уже с трудом Мира может мысль уловить, кто она и что тут в лесу делает. А девиц всё больше и больше на встречу бежит. Хихикают, в спину подталкивают.

— Давно меня тут не было. Похоже вы уже позабыли, где ваше место? — раздался мужской голос над озером.

— Будь ты проклят, Бессмертный! — воскликнула Горда. И в сторону вместе с остальными от Миры отскочила.

Мира медленно обернулась посмотреть кто девиц напугал. Ох, и тяжело же это далось, словно через силу. Чувствует, как голова кружиться начинает. За спиной Богдан стоит, на её плечо руку положил и к себе прижал. А у неё не то, что сил сопротивляться нет, даже желание такое отсутствует…

— Исчезните! — велел он девицам. — На первый раз я вас прощаю, но ещё раз к моему руки потянете всех выловлю и озеро высушу.

— Сам виноват! — окрысилась Горда, совсем в лице поменявшись. — Притащил в Навь живую. Думаешь, другие не учуют? Посмотрим, сможет ли такой неудачник, как ты, защитить пташку.

— А скажете про неё кому собственноручно хвосты повыдергиваю! Каждой! — крикнул Богдан так, что аж рябь по воде пошла.

Кинулись девицы́ в воду с головою нырять, а Богдан крепко Миру обнял, что она носом в грудь его уткнулась. Объятия были тёплые, но будто бы напряженные:

— Будет тебе уроком, Мира, — тихо так на ухо прошептал, наклонившись: — Никому кроме меня тут не доверяй, — и на руки её подхватил.

Мира лишь охнула. Сопротивляться или сказать чего сил нет. Аромат кувшинок сделал её безвольною куклой.

Двинулся он обратно к замку с ней на руках. Каждый шаг бубенцы на кушаке мелодичным звоном озвучивают, разбивая тишину ночи. Мира в свете луны его профиль разглядывает. Другой это Богдан, чужой, незнакомый. Черты лица более жёсткие, резкие, решительные…

На утро, случившееся ночью, казалось каким-то туманным сном. Мира села в кровати. Витражи узких окон отбрасывали радугу света на белые простыни. Пламя в открытом очаге всё также полыхало, обогревая комнату.

— Проклятое колдовство! — буркнула Мира, поглядев на огонь.

Протягивая руку за вчерашним нарядом, что лежал на стуле рядом, Мира осознала: кто бы её не уложил в кровать, он же и раздел, оставив лишь в нижней рубахе. Хотя, чего душой кривить, она догадывалась, кто это.

— Проклятый колдун! — зло прокомментировала Мира.

Натянув ботиночки, она для порядка проверила дверь. Заперто. Снова одна она в комнате. Отодвинув вчерашний гобелен, ощупала все камни. Раз, другой, третий. По итогу сдаться пришлось. Ничего так и не обнаружила. Даже сомнения стали вкрадываться: а не приснилось ли ей взаправду произошедшее ночью? Горда, кувшинки и прочее…

Смотрит, а на столе под окнами, что между кресел припрятался, кушанья стоят. Горшок каши овсяной с кусочком масла, слегка талым сверху. Горка пирожков гороховых. Рядом на тарелке кругляш хлеба с сыром, заранее резанным. Крынка киселя и смоква, рулетами скатанная. От ароматов её желудок заурчал, рука к пирожкам так и потянулась. Мира отдёрнула руку и к груди прижала. В голове хитрый план народился: измором колдуна взять. Не будет она есть, пока не отпустит. Охваченная радостной решительностью, Мира порывисто от стола отвернулась и принялась расхаживать по комнате.

Ведь она ему зачем-то нужна, правильно? Если колдун не желает её убить, значит, она ему живая нужна. Он будет вынужден её отпустить! Именно так мыслила Мира. Осталось дождаться его появления и всё высказать.

Шло время, но никто не приходил. Мира никогда бы не подумала, что, находясь запертой в комнате, где абсолютно нечем заняться, будет столь томительно скучно.

Единственное, что менялось — это еда на подносе. В обед горшок каши сменился на горшок наваристой солянки. Пирожки заменила стопка блинов с миской топленого масла. Рядом теснилось запеченное мясо с глянцевой корочкой и дивным насыщенным ароматом. Кувшин холодного кваса, покрытый легкой испариной. На ужин появилось жаркое, капустный пирог, крынка молока и тарелка пастилы.

Еда сменялась будто сама собой. И сколько не следи, всё равно не заметишь перемену блюд. Так прошёл первый день. Никто не приходил.

Настал второй. Заявились тени людей с купелью. Опять один из них, называя её хозяйкой, объявил о том, что купель с мёртвой водой готова. Мира ничего не ответила, скрывшись за балдахином на кровати. Пугали они её до жути. Вроде на людей похожи, а понимаешь, не человек это вовсе. Смотреть страшно.

В начале она подумала о том, чтобы отказаться от купания. Ведь замыслила выставить условия колдуну и ждала его появления. Но потом решила, что второй раз такого непотребства по отношению к себе она не перенесёт. Ворча и проклиная колдуна на чём свет стоит, Мира таки окунулась в воду. Было неприятно признавать, что ему всё-таки удалось запугать её и отчасти подчинить своей воле.

После этого больше никто не нарушал покой её заточения. Безделье и одиночество превратились в настоящую пытку. Возможно, всё так специально колдуном задумано? Решила время убить и рассмотреть местный пейзаж с балкона при свете дня. А как только дверь открыла, так обомлела.

Сидит на перилах птица довольно крупная, с пером радужным да лицом человеческим. На Миру глядит и глаза со ртом всё шире и шире раскрывает, никак удивление изображает. Не сразу Мира сообразила, что птица её передразнивает.

— Разрази тебя Перун! — вскричала Мира и дверь захлопнула. Кресло подтащила и для надежности подпёрла.

Куда не сунься, кругом жуть жуткая. Села она на кровать размышлять. И страшно в душе, а вдруг это существо к ней проникнет. А если сможет, что делать? Не заметила, как от переживаний ногти грызть стала. Усилием воли взяла себя в руки и перешла к решительным действиям.

Принялась Мира стучать в дверь, желая привлечь внимание. Никак этот злыдень о ней позабыл и теперь пытает яствами всякими, да страхолюдин подсылает! Когда устала, повернулась к двери спиной и продолжила ногою пинать. Пинала так долго, пока из сил не выбилась. Села она под дверью и что делать, не знает. Никто не идёт. Так прошёл второй день.

На третий день её пробрала злость. Удерживать себя от еды уже невмоготу совсем. Принялась Мира с остервенением всё крушить. Кинулась ткань со стен каменных отдирать, изодрала всю в клочья. Затем взгляд на кровать упал. Перина, подушки, одеяло. Только пух и перья летели! Одежду всю из сундуков вышвырнула, какую в очаг бросила, другую по комнате раскидала. Запыхалась вся, но довольная! Чай, развлекла себя. Тут взгляд её на стол переместился со свежими кушаньями. Мира аж зарычала. Подскочила к столу, схватила скатерть за края, вместе с блюдами, на ней стоящими, замахнулась и в окно со стеклами дивными так и швырнула. Рассыпалась красота осколками мелкими…

— Ну, что ты творишь, девица? Почто чужим добром раскидываешься?

Мира взвизгнула и в сторону отскочила. В одном из кресел мужчина сидит. Волосы цвета тёмной меди, борода коротко стриженая того же оттенка, а глаза светло-зелёные с укоризною на неё смотрят:

— Ты погляди-ка, как себя всю изгваздала.

Глянула Мира, а платье, что недавно белоснежным было все перепачкано, квасом облито, по подолу каша стекает вперемешку с мёдом.

— Сколько же вас колдунов тут водится? — зло мужчине бросила Мира. — Тоже Богданом назовешься?

Развеселило это мужчину, с улыбкой ей отвечает:

— Златан Неживой я.

— Мертвец, значится, — вздохнула Мира и в кресло по соседству упала.

Сама себе удивляется, что пока комнату крушила так притомилась, уже и дела нет живой он или неживой.

— Не мертвец я, — мужчина знай себе улыбается. Так и спросить хочется: что его, лиходея, так радует.

— Сам же сказал неживой.

— Да прозвали меня так. Богдана Бессмертным, меня Неживым.

— А кто тогда ты? Живой что ли?

— Не живой и не мертвый. На самом деле я нечто иное. Я вечный.

— Час от часу не легче, — закатила глаза Мира и рукою прикрыла. — Что от меня-то вам всем надо?

— Мне ничего. Поклясться могу.

Мира сквозь пальцы на него посмотрела, а тот одну руку к сердцу приложил, а у второй указательный перст вверх поднял.

«Это он что, так клянется? — подумала Мира. — И устрашающим вовсе не выглядит, скорее добродушным. По глазам видно. Странный какой-то для колдуна»

— А ты чего комнату всю изничтожила?

— Цвет стен мне не нравился. Красный, как быка раздражает.

Рассмеялся мужчина:

— А какой тебе нравится?

— Жёлтый, цвет солнышка, — сказала первое, что в голову пришло.

Задумался мужчина, бороду почесал:

— У меня к тебе предложение дельное. Давай с тобой за обедом поговорим, всё обсудим. Может, чего порешаем.

Хотела она на разговор одного вывести, а к ней другой заявился. Она и спрашивает:

— А приятель твой куда делся? Чего сам не явился?

— Боится с тобой разговаривать. Вдруг ещё больше его возненавидишь.

«Колдун боится разговора с ней? Что за глупости?!» — удивилась Мира.

— Так что насчет пообедать? — настойчиво выпрашивал Златан. Вместо неё желудок протяжным урчанием отвечал. — В соларе уже и стол накрыли, как на пир.

— Где? — не поняла Мира.

— В самой солнечной комнате замка, — пояснил Златан. — В любом случае сейчас никого, кроме нас, здесь нет.

"Глянь, каков искуситель! Едой соблазняет" — пробежала мысль в голове у Миры.

Вздохнула она и сдалась:

— Только ничего приличного из одежд у меня не осталось.

А он ей рукой указывает:

— А ты в том сундуке посмотри.

Мира резко голову повернула в ту сторону, куда Златан показывал. А там третий сундук стоит, которого до этого не было.

— Колдун! — она ему в лицо бросила.

— Если знаю и умею поболее твоего, почему сразу колдун?

— А кто еще?

Златан встал:

— Вот и поговорим об этом, — улыбнулся он ей и к выходу направился. — Ты пока переоденься, а я тебя за дверью обожду.

— Стой! — вскричала Мира.

Остановился он и ждёт чего скажет.

— Прогони с балкона птицу страшенную.

— Что за птица?

— С лицом девичьим.

— Да не обращай внимания. Башни замка сирины облюбовали, — как само собой разумеющееся пояснил Златан. — Они сами пуганные, всего боятся. Поди тебя испугалась не меньше, чем ты её, — улыбнулся он к балконной двери подходя, кресло отодвинул и выглянул: — Нет уже никого там, Мира.

— Да и вовсе я не испугалась, — соврала Мира.

— А зря! От её песен люди мёртвыми падают. Если рот откроет и петь вздумает, ты на неё покричи. Её в миг как ветром сдует.

«И это на них-то внимания не обращать?! — поразилась Мира. — На тех, кто своими песнями убивает?»

В растерянном молчании от известия Мира проследила за Златаном, подивилась, как они все так просто через дверь шастают, а для неё всяк заперто, даже если замка на двери не видать.

«Хотя некоторые и через стену просачиваются» — припомнила Мира о Горде.

Возможно, это очередная ловушка? Да и пусть! Насиделась она взаперти, с неё достаточно. Подбежала к сундуку, первое попавшееся платье выхватила, старое скинула, в одежды небесных цветов облачилась, серебряным пояском подвязалась и к выходу поспешила. Сама удивилась, как дверь легко отворилась.

— Надо будет тебе в комнату бронзовое зеркало поставить, — заметил рыжий, подпирающий стену в коридоре: — Все волосы в перьях, — усмехнулся он. — Ну, да ладно. Идём.

Развернулся Златан и двинулся по коридору. Мира за ним следует и незаметно волосы перетряхивает, чтобы не казалось, будто внешний вид её как-то заботит.

«Интересно, — подумала Мира. — А куда этот колдун подевался, что Богданом себя называет?»

— Тени людей тебя пугают?

— Мгм, — неопределенно промычала Мира.

— Значит, придётся мне тебе за столом прислуживать, — улыбнулся Златан.

— Да я и сама справлюсь, — и не заметно для себя на улыбку ответила.

Было что-то в этом бородаче теплое и уютное.

— А тени это кто такие?

— Души людей. Все после смерти в мир Нави попадают. Тех людей, что тенями по замку ходят, жизни лишили раньше срока отмеренного. Вот они, чтоб не маяться, Богдану здесь и прислуживают, — ответил Златан, как само собой разумеющееся.

— А меня зачем он похитил?

— Говорит не похищал. Думал, что любишь его. Да и не смог бы он без согласия тебя с собой прихватить.

Хотела Мира возразить, да Златан двойные двери на всю распахнул, что солнечный свет после мрачного коридора едва зрения не лишил. Дёрнулась она, глаза рукой прикрывая, а потом чуть не ахнула. Комната небольшая, с окнами во всю стену, в свете утопает. В центре стол стоит длинный, едою различной заставленный. Запахи аппетитные в воздухе витают, в ноздри лезут, по голове бьют. Слюни у Миры так и потекли, желудок тоскливо заурчал. А Златан, её желания предугадывая, стул резной отодвинул и присесть предложил. Не стала Мира ломаться, бегом к стулу кинулась. Утолила она первый голод и поинтересовалась:

— Расскажи мне, что этому злыдню от меня надо?

— Ну, почему же он злыдень? — искренне удивился Златан её нетерпимым словам.

— Никогда не слышала, чтобы колдуны добрыми были, — отрезала Мира.

— Зло становится злом только тогда, когда его таковым считают.

— Зло — это зло, — возразила Мира.

— Белое — это белое, а чёрное — это чёрное, так?

Мира заинтересованно на него посмотрела, не совсем понимая к чему он ведёт.

— Хочешь, я наглядно тебе покажу твои заблуждения насчёт понятий добра и зла?

Мира откинулась на спинку стула и дерзко на него глянула:

— Ну, попробуй!

— Подумай о худшем, что ты когда-либо совершала. О чём-то, чего ты, возможно, стыдишься. Из-за чего другие будут думать о тебе плохо.

Мира и правда задумалась. Но ничего в голову не приходило.

— Постарайся, у каждого человека есть что-то, — подбодрил её Златан.

И она вспомнила. В один миг стыдно стало. Ей тогда лет шесть, кажись, было. Матушка ещё жива была. В тот год они всей семьёй ездили в Верхний Звенигород к дядьке Блуду. Покуда взрослые за столами сидели, праздновали. Они с детьми в прятки играли в доме. Мира удумала в хозяйской спальне спрятаться, да в хозяйскую шкатулку нос сунула. Ещё с детства украшения да блестяшки всякие страсть как любила. Не сдержалась и подвеску заморскую на шею нацепила. Пока ей любовалась, про игры детские чуть не забыла. Еле успела под кровать схоронится от во́ды.

А когда подвеску искать стали, тогда она и вспомнила, что её-то под платье сунула, чтобы не потерять. Признаться, побоялась наказания, в колодец украшение и скинула. Хорошо, тётка решила, что сама где-то посеяла.

Как вспомнила так её щеки алым стыдом зарделись, а Златан знай интриги свои раскручивает:

— А теперь представь, что всем об этом известно сталось. Осудили тебя люди.

Мира так и ахнула. Позор-то какой!

— Да я маленькой была, глупой, — воскликнула Мира, словно он о её тайне прознал.

— То-то же оно! Размышляя о себе, ты ищешь оправдание, а думая о чужом поступке, только и видишь последствия. Стремишься заклеймить одним только словом, считаешь, что ему нельзя доверять. Он опасен. И не человек вовсе. Его невозможно спасти. Колдун! Зло! А ты уверена, Мира, что не являешься для кого-то злом?

Мира, как рыба на берегу, ртом хлопает, а сказать ничего вразумительного не может. Обыграл её Златан в своей логике. Затем с мыслями собралась:

— Ты намекаешь на то, что у него для этого свои причины имеются?

Златан кивнул одобрительно.

— И какие же?

— А об этом тебе с ним поговорить придётся.

— Хорошо, — согласилась Мира. — А скажи, Златан, как мне домой воротиться?

— Можешь мне не верить, но с твоего появления, только об этом и думаю. Понимаешь ли, не должен живой в Нави находиться. И проблема в том, что в Навь попасть живому легче, чем в Явь из Нави выбраться.

— Так значит, я вовсе не пленница? — осторожно спросила Мира.

— Нет, Мира, считай себя гостьей. Но будь осторожна. Правильно тебе Богдан говорит, не доверяй никому. И в мёртвой воде каждое утро омывайся.

— Далось же вам это купание, — пробурчала Мира, припомнив как её Богдан раздевал.

Улыбнулся Златан и добавил:

— Если по замку пройтись захочешь или прогуляться, меня или Богдана зови. Не ходи одна, ради твоего блага.

— А как же не доверять никому? — заметила Мира.

— Мне можешь не доверять, но я не враг Богдану. А он не враг тебе.

— Да кто же он такой?!

— Поговори с ним.

— Хорошо, — согласилась Мира, уговорил её рыжий.

Проводил её Златан до комнаты. А внутри всё другое. Стены деревом частично обиты, всё в жёлтых тёплых цветах, окно целёхонькое, а по середине снова купель стоит. Она к Златану обернулась, а нет его.

— Тьфу ты! Колдуны проклятые! — заключила она.

После разговора со Златаном Мира поуспокоилась, всё уже не виделось столь мрачным.

«Возможно, это и странно, — думала Мира: — Но есть в Златане нечто душевное»

Он спокойно выслушивал переживания и проблемы, старался разобраться во всех поступках, не осуждая. Именно к этому призывал и саму Миру.

Мира, поддавшись убеждениям Златана, решила с Богданом переговорить. Больше часа выбирала, какое платье надеть, чтобы сильно нарядной не казаться. Никак не верилось, что её Богдан и есть этот колдун. Уж слишком разными они были. А ведь ещё недавно она мечтала стать женою Богдана, по ночам о поцелуях его грезила. Раньше каждый миг рядом с ним делал её счастливой.

Задумчивый взгляд Миры переместился на выход из её комнаты.

«Эх, надо было с самого начала проверить не заперта ли она» — промелькнула мысль в голове Миры.

Мира подошла к двери, ручку тронула. Отворилась та запросто.

— Мяу, — донеслось до неё протяжное.

Сразу за порогом кот сидит. Чёрный, с золотыми глазами, хвостом помахивает. Сложно найти человека, равнодушного к кошачьим. И Мира не была таким исключением. Захотелось ей о пушистом комочке позаботится, обогреть, приласкать.

— Киса, — улыбнулась Мира и руку к животному потянула.

Внезапно между ней и котом вклинилась чья-то нога, обутая в чёрный сапог, и пнула котика так, что он с удаляющимся от неё «Мяу-к!» превратился в существо летающее.

— Не смей даже близко к ней подходить! — грозно прокричал мужской голос вслед животному.

Челюсть Миры так и отпала, а глаза от ужаса расширились до размера блюдец. Она посмотрела вверх. Около её двери стоял Богдан с нахмуренными бровями и взглядом, метающим молнии в ту сторону, куда улетел котик.

— Ты чудовище! — заключила Мира.

Ей было трудно представить такую необоснованную жестокость к животному. Она хотела было пойти разыскивать несчастного, проверить, цел ли котик после такого обращения, но Богдан её за руку поймал:

— Не ходи за ним. Опасен он для человека.

— И чем же хотелось бы мне знать? Замурлычет до смерти?

Вздохнул Богдан тяжело и вместе с тем как-то уж обречённо:

— Да не кот это вовсе. На то он и рассчитывает, внимание к себе привлекая.

Может, он ей и правду сказал, да только в голове никак не уложится. Дёрнула Мира рукой и перед лицом нового Богдана дверь захлопнула. Нет у неё настроения с ним разговаривать. Вот умеет же этот Богдан всё испортить! Кому после такого с ним беседовать-то захочется?!

Померила она комнату шагами, пыхтя недовольством. Надоело Мире в неволе сидеть. Но и слова Златана помнит, что не стоит одной ходить. Думает, как же ей его вызвать. Припомнила то, как он внезапно в её комнате появился. Оглянулась:

— Златан, — тихо так позвала.

И… ничего не произошло.

— Богдана или меня зови, — передразнила она, подражая интонациям Златана, и сама к себе вслух обратилась с вопросом: — Интересно, как это сделать то?

Внутри неё начинал кипеть котёл с кривоватой надписью «характер», сделанной будто в спешке.

— Златан! А, ну, явись! — прикрикнула Мира и ногою для верности топнула.

Сработало. Прямо на её глазах в кресле он и появился. Даже не напугало в этот раз. Никак привыкать к чудесам всяким начинает, но челюсть придержать рукой всё же пришлось, чтобы рот не раскрыть от удивления.

— Чего тебе, девица?

— Сказал тебя звать, — вскинула подбородок Мира. — Прогуляться хочу.

— А что Богдана не кликнула? Его комната рядом с твоей по соседству.

Рассказала она ему о произошедшем ранее. Златан смеялся так, что с кресла едва не свалился. Утёр он слёзы и говорит:

— Правду Богдан сказал. Не кот это, а Ворлост.

Мира бровь приподняла, давая понять, что пояснения ждёт.

— Ворлост — одна из сил мира Нави. Любит котом обернуться. Будет тебя желаниями соблазнять, ни почто не соглашайся, де́вица.

Кивнула Мира, соглашаясь.

— А пойдём с тобой в Ясеневый лес, прогуляемся за стенами замка. Скатерть самобранку поищем, — предложил Златан.

— За скатертью? — нахмурилась Мира.

— Скатертью, на которой еда сама появляется. Ту, что ты вчера в окно выкинула, — напомнил ей Златан. — Редкая это вещь, да в хозяйстве полезная.

Постыдилась Мира своего поведения, но это всё-таки не повод отказываться от прогулки. Прошли они по коридорам пустынным, через большой зал, вышли во двор и нигде никого не встретили.

— А где тени людей? — поинтересовалась Мира.

— Богдан велел им на глаза тебе не показываться.

— Значит, вы меня с ним обсуждаете?

— А кого нам ещё обсуждать? — рассмеялся Златан. — Ты же заметила, основное время тут довольно скучно. В мире Яви люди находят сотни занятий в попытке заслониться от ужаса смерти. В мире мёртвых нет смерти. Если ты не находишь смысла существования в Нави, остаётся только прятаться от его бессмысленности. Небытиё в серой бездне бессмыслиц и космической ненужности существования.

Мира ничего не поняла из сказанного и ухватилась за единственное, что была способна осмыслить:

— И в чем смысл твоего существования?

— Помочь Богдану.

— Смотрю, прямо душой за него болеешь.

— А если и так, что в этом такого?

Они спускались вниз по каменному склону, в противоположную сторону от Кровавого леса. Ясеневый лес хоть и выглядел дико, но не был столь пугающ. Он полнился звуками, оплетая его ажурными плетениями — тонкими, изящными, тёплыми и уютными. Хор шелеста листьев, то отдалённый, то близкий, отчётливый, не вмещаемый в представление о рифме и ритме, непредсказуемый. Сюда вплетались и редкие звуки падающих веток, тонко и сухо ломающихся ещё до земли, и ещё более редкие хрустостоны где-то внутри стволов и ветвей. Ветер трогал верхушки гигантов-ясеней — отдаленным, едва слышимым шумом, где порывы ветра сгибали в разные стороны ветви и полоскали листья в воздухе, порождая шелест, хлопки и общий шум. Шум то нарастал, то спадал, дополняя световые и тёплые коридоры в лесу. Как же этот лес напоминал родной и привычный… Даже не верится, что она в другом мире.

— Ясеневый лес вполне обычен, — пояснил Златан, словно мысли её прочитав: — Разве что деревья в нём вековые.

Мира скосила глаза на Златана, который ни за что не хотел рассказывать о Богдане и подумала:

«А кто же он сам такой, этот рыжий?»

Вечный? Но что это значит? Они отошли не так далеко, как Златан остановился, посмотрел в сторону и произнес:

— Долго за нами подглядывать будешь?

Мира проследила за его взглядом. Через секунду из-за толстого ствола дерева вышла Горда со смущенным лицом, всё в тех же одеждах, что и в ночь, когда хотела похитить Миру:

— Я тут кое-что нашла. Вот. Хотела вернуть, — в руках девушка держала небольшой свёрток из ткани, похожий на ту самую скатерть.

Горда сделала пару шагов в их сторону. Мира напряглась.

— Не боись, — заметил Златан. — Русалки днём не опасны.

Горда широко улыбнулась, вновь превратившись в добрую и радушную девушку:

— Клянусь, что не затеваю даже шалость. Желаю исправить первое впечатление. Оно редко бывает верным, — улыбнулась она Мире.

— И в чем же скрыта ошибка? — поинтересовалась Мира.

— Это не я такая, это мир такой, — ответила Горда. Всунула скатерть Златану и под руку за Миру уцепилась. — Он навязывает некоторые правила, и противиться им нет ни сил, ни возможности. К тому же я тебя не обманывала. Ты же хотела в Явь вернуться?

— Только для возвращения притопиться немного надо, — с усмешкой дополнил Златан.

Мира на Златана глянула, он и пояснил:

— Русалки в лунную ночь через озеро в мир людской шастают. Да только они все утопленницы.

Мира пораженно уставилась на Горду, как никогда осознав, что девушка никто иной, как мертвец. Кошмар! Она прогуливается под ручку с утопленницей. По телу дрожь пробежала, а волосы дыбом встали от ужаса.

— Да не пугайся ты так. Помнишь, я тебе говорила, что глупостей всяких натворила? — молвила Горда. — Давно дело было. Парня одного я любила. Эх, ты бы его видела, Мира. Описать слов не найду. Как же сильно его любила. Ни насмотреться, ни надышаться им не могла. А он не ко мне, а к моей сестре младшей посватался. Не выдержала я боли душевной.

«Ох, и несчастная же Горда» — подумала Мира.

Жалостью сердце Миры наполнилось до краев. Знала она, что это такое, когда весь мир вокруг одного человека вертится…

— А через год она сестру за собой утянула, — вмешался Златан.

— Ну, зачем прошлое ворошить? Давно это было. Меня уже и сестрица простила.

Прошли они какое-то время молча, а затем Горда откровенничать продолжила:

— Манят нас люди живые, словно магнитом. Они тёплые, к ним прижаться так и хочется, отогреться. Сил они придают, — и к плечу Миры голову склонила. — Знаешь, почему озеро наше у подножия скал находится? — и сама ответила: — Бессмертный, словно живой, согревает. Это они тебя охраняют и нас отгоняют. А так мы в гости друг другу ходим, чаёвничаем. Вот почему бы тебе меня в гости не зазвать. Я историй всяких посказываю.

Удивилась Мира, на Златана посмотрела, а тот плечами пожал: мол, правду Горда ведает, сама решай. За это время они скалу обошли и на склон, ведущий к замку, с другой стороны вышли. Тут Златан напрягся, по сторонам огляделся встревоженно:

— Горда, слышишь чего?

Горда глаза прищурила, словно что-то высматривая среди деревьев:

— Чертовщина какая-то, — согласилась со Златаном и Миру в сторону замка подтолкнула: — А ну, поторопись воротиться.

Мира не поймёт, что же этих двоих испугало. Спокойно всё кругом. А в следующий миг воздух весь из грудной клетки так и вышел. Что-то вверх её подхватило, и видит: земля от неё стремительно отдаляется. Златан с Гордой в точки неясные превратились, лес Кровавый в лоскут красный, соседний Ясеневый — в жёлтый, озеро пятном серебристым. От ветра стремительного, бьющего в лицо, у Миры глаза заслезились. Ничего не понимает, что происходит. Вертит головой, понять пытается. Тут её развернуло, и увидела она спину крылатого ящера с чешуёй белоснежной, а на нём парень сидит, волосы золотые ветер треплет, а за спиной плащ багряный развевается.

— Не вертись, — молвил он к ней обращаясь: — А то выронит тебя Триса.

В пасти… в пасти драконовой она!

Бывают такие вещи, на которые если смотреть вблизи, то ничего, кроме мелочей, и не разглядишь. Не осознаешь всей целостности, не приметишь явного. Чем выше поднималось существо, схватившее Миру, тем отчетливее ей виделась картина внизу: скалы, на которых стоял замок Богдана, и леса, окружающие его, всё больше напоминали очертаниями крылатого змея, отчего-то камнем, лесами, травой и мхом поросшего… Чудо, какой змей огромный внизу расстилается!

Зверь, несущий Миру, стал к земле опускаться и вскоре плавно на неё приземлился. В пасти она висит, чувствует, как слюна тёплая платье её пропитывает, но шевелиться боится. А парень златовласый на землю спрыгнул и с усмешкой легкой в голосе говорит:

— Этот посредственный колдунишка нисколько не изменился. Сколько времени прошло, а обвести его вокруг пальца всё также легко, — неопределённо покручивая правой рукой, он словно пытался привлечь внимание к блеску камней в перстнях, что украшали каждый его палец.

А посмотреть было на что: златовласый, и лицом симпатичный, и одет почто принц заморский, да ещё золотыми цацками увешан с ног до головы. А сам словно переполнен кокетливым тщеславием. Будь ситуация поспокойней, Мира им отчасти бы восхитилась. Весь его облик внушал некое благолепие. Таких людей ей видеть не приходилось…

А потом встретилась с ним взглядом. И поняла Мира, что не человек это вовсе. Глаза жёлтые, с узким зрачком, какие у змей да у кошек бывают. Сердце в груди от ужаса сжалось, кольнуло. Только сейчас до неё дошло, что же с нею произошло. Стоит белоснежному зверю челюсти сжать, и останутся от неё только ручки да ножки, а голова вниз по склону покатиться. Защипало глаза. Чувствует, Мира сейчас разрыдается…

Златовласый глаза быстро отвёл. И как шлёпнет рукой по боку белого ящера:

— Хей, отпусти уже её!

Так существо, тряхнув головой, её словно выплюнуло. Перевернулась Мира по земле несколько раз и замерла. Что делать, никак не решит. То ли рыдать, то ли бежать, то ли мёртвой прикинуться. Лежит на спине, небом голубым любуется, смотрит, как барашки белых облаков неспешно мимо плывут. Как никогда домой захотелось. Подальше от всех этих колдунов, русалок и…

Над ней златовласый склонился:

— Ты чего так лежать здесь и будешь?

…и ящеров всяких. Мира на златовласого посмотрела и села. Он ей руку протянул, предлагая помощь:

— Прости за грубое обращение. Уж больно нам хотелось Бессмертному нос утереть и из-под носа девицу стащить, — рассмеялся парень над своей шуткой.

— С недавних пор меня всё время кто-то куда-нибудь утащить хочет, — недовольно заметила Мира, но руку не отвергла.

— Ну, ещё бы, живой в Нави птица редкая, — согласился парень. — На тебя Великий Юдо посмотреть хочет.

— Юдо? — переспросила Мира опасливо и на крылатого белого ящера покосилась. А тот словно о них позабыл, свернулся калачом и нос под бок сунул.

— Идём, — парень изящно махнул рукой, призывая следовать за ним к скале. — Юдо — один из древних драконов. Он — отец и мать леса. Его умирающее тело дарует жизнь растительности. — пояснил он, а затем полуобернулся: — Как долго ты собираешься прятаться в её тени?

Мира не понимающе оглянулась, нашла свою тень. И стоило ей только подумать о том, что тень как тень, ничего особенного. Стала тень гуще, плотнее, вытянулась, приняла форму человека, и рядом с ней возник Богдан во плоти. Мира аж рот приоткрыла.

— Калисса, сколько тебе сотен лет? А ты всё играешься! — укоризненно произнёс Богдан.

— Ой! Вы только поглядите! Маленький проказник болтает почто взрослый, — рассмеялся златовласый.

А вот Мире было совсем не до смеха. С первых дней, как её колдун, что Богданом называется, похитил, всё больше она напоминала слепого щенка, которого ежедневно, а то и несколько раз на дню, носом во что-то колдовское тыкают. Все кругом всё видят, всё понимают, а она, как дурочка деревенская, ни о чём не ведает. В миг все страхи из головы вылетели. Уставилась она на виновника всех её бед и руки в бёдра упёрла:

— И как давно ты за мной тенью следуешь?!

Колдун на неё глянул и глаза отвёл:

— Это только для твоей безопасности, — попытался оправдаться Богдан.

— И как эта безопасность работает? Меня дракон похитил! — наступала на него Мира, совсем позабыв о златовласом.

— Я просто знал, что тебе ничего не угрожает…

— Я-то этого не знала! Как думаешь, каково мне было?

И хоть Мира ругалась на одного Богдана, но и златовласый тоже голову виновато склонил. На прогалине, где они стояли, тишина повисла. Кажется, уловить можно, как с лёгким щелчком одинокий иссохший листик с ветки сломленной сорвался и, подхваченный ветерком двигаясь по кругу с тихим «вьи-юх!» к земле устремился…

— Прости, — одновременно они произнесли.

Признаться, не ожидала такого Мира и чуть растерялась. Богдан слово перехватил, пытаясь тему переменить:

— Мира, давай я тебя познакомлю, — обратился он к ней. — Это Калисса. Хоть у него и приятная внешность в обличии человека на самом деле он премерзкий дракон.

— Да как ты смеешь?! — вспыхнул Калисса. — Я красивейший золотой дракон, жалкий человечишка!

Мира едва не улыбнулась. Очевидно, Богдан задел гордость Калисса. Только подумать, что для драконов так важна внешность и красота. А в следующее мгновение эти двое будто о ней совсем позабыли, перекидываясь колкостями друг с другом.

— Вот-вот! Вместо того, чтобы менять свой паскудный характер, только и делаешь, что свою внешность меняешь, — бросил очередную колкость Богдан.

— Внешний вид мужчины должен говорить сам за себя, — отпарировал Калисса.

— Да ты в этих блестяшках больше на девицу смахиваешь, чем на мужчину.

— Горе тому, кто любит только тела, формы и видимость! Смерть отнимет у него всё. А ты и смерти не нужен!

А затем произошло то, что напрочь отвлекло от пустой ссоры мужчин на поляне. За спиной Калисса, там, где возвышалась скала, камень содрогнулся, открывая зеркально блестящий жёлто-красный глаз огромных размеров. Узкий зрачок дёрнулся и сосредоточился на ней.

«Мира, подойди» — позвал низкий голос, звучащий словно внутри её головы, похожий на игру музыкального инструмента с толстыми струнами.

Странно, страшно ей не сделалось. Наоборот, словно магнитом к нему потянуло.

«Чую человеческий дух. Ты пахнешь не здешними травами, цветами и камнями. До чего же приятный аромат у твоего мира. Как много времени прошло с тех пор, как я летал в твой мир. Молодая ты, как побег дерева. Никогда не видела драконов?»

Мира отрицательно покачала головой.

«Уже совсем скоро я вернусь домой. Моё время почти вышло»

— Вернётесь домой? В людской мир?

«Нет, девочка. Я вернусь в землю, из которой когда-то вышел. Ты хочешь домой? Ты права, живым не место в мире Нави. В отличие от людей, драконы не боятся смерти. Мы живём полной жизнью, берём, что хотим и ни о чём не сожалеем на исходе лет»

— А умирать больно?

«У тебя доброе сердце, — заметил дракон. — Нам дано тоже, что и всем живым в Яви, будь то радость или боль жизни, или грусть и одиночество смерти. Я прожил более чем длинную жизнь, даже по меркам дракона. Пришло время дать жизнь другим. Сейчас я уже не могу вернуть тебя в твой мир. У меня не осталось сил, чтобы взлететь, но я могу поделится воспоминанием о нём»

— …?

Земля с молодой зенью травы стремительно проносится перед глазами. Куда она так торопится? Впереди только обрыв. Она уже почти у самого края. Прыжок. Сердце замирает где-то в груди от испуга и тут же окунается в море блаженного восторга. Она летит! О, Боги! Это лучшее в жизни мгновение.

Сердце из груди вываливается, но не от страха, а от распирающих эмоций. Наложились они на её чувства и заполонили всё составляющее. Счастье безграничное, глубокое, как небеса, по её венам разливается. Крик из горла от восторга рвётся, да не крик, а рык дикий.

Посмотрела она вправо и видит: крыло перепончатое, багряного цвета, расправлено, натянуто, по волнам воздуха планирует. Слева второе такое же. А вокруг — красота невозможная! Синева неба, зелень травы и лесов внизу, блеск рек, вечно куда-то бегущих…

Взгляд уже направлен на горизонт. Время замедляется, всё уходит на второй план — есть только она и Небо. Вокруг тишина. Только еле-еле слышны потоки ветра, проходящие через крыло. О, Боги! Она сейчас задохнётся от восхищения. Полёт в горах — это совершенно другое! Она упивается красотой этого мира.

Ветер овевающий напоминает… о чём?

О глубинах коих она и не догадывалась. И ореол этот, слышимый, действительный, нежным образом возводит земная природа, утверждая смелость её. Испытывает ненасытной свободой воздуха. До каких высот смелость твоя? Ты — момент, ты — мгновение в мыслях. Но глубины памяти невесомые, безграничные, вдруг оживают, развёртываются вневременным состоянием. Всё — знак нам, всё — ключ, ответ в нас давно лишь слова не звучат. Дух читает Душу, а Душа — весь мир. И где внешний, где внутренний?

А потом снижение по нисходящей спирали, чешуйчатое крыло на горизонте да так, что его видать почти полностью. Огромное мощное крыло… Тишина и плавность полёта разлетаются в мгновение! Безумная скорость, шум ветра в ушах она несётся к земле, виток — и выход вверх, её словно подбрасывает — состояние невесомости! Взгляд на крыло. С ним всё в порядке. Что это было такое? Она подлетает к земле…

Он чертовски устал. Устал бежать и без конца скрываться. Он остановился. Дыхание вырывалось из пасти громким свистом. Затем сжал челюсти, чтобы звук заглушить, и навострил уши. Вроде тихо. Отстали? Он оглянулся, пытаясь понять, где находится. В этом сосновом лесу ему не приходилось бывать. Впереди, позади, с боков — всюду стояли тёмно-зелёные, почти чёрные сосны, и лишь кое-где у корней сквозь пласт хвои пробивалась какая-то бледная травка. Могучие, стройные стволы стояли точно колонны, поддерживая тяжёлый свод тёмной зелени. Тёплый, густой запах смолы наполнял воздух. Взгляд упал на небольшой лаз под корнями. Он залез туда. Если неделю назад ему кто-нибудь сказал хоть в шутку, что его будут загонять сворой собак, он не поверил бы никогда.

Он до последнего был верен Богдану. А может, ему просто хотелось верить ему. Сбежав в ночь, да поуспокоившись, подумал, что не дал другу даже шанса объясниться. Василёк честно ждал в лесу весь следующий день, но Богдан так и не явился. Тогда он вокруг Звенигорода стал ходить, подбираясь всё ближе к усадьбе, в надежде услыхать чего. Затем голод одолел. Стащил он курицу и ни откуда-то, а со своего двора. Стоит только вспомнить, как… Брр… в горло лезут перья, не отплюешься.

Полдня уж гонят, не передохнуть. А догонят, что тогда? С волком короткий разговор на острие метала. Ах! Если бы мог сказать отцу родному, что он Василёк. Во всем виновен был Богдан — колдун проклятый! И слёзы наворачивались на глаза. Но что он мог? Скулить?

До чутких ушей волка донесся далёкий собачий лай. Василёк напрягся. Вскоре собаки отыщут его по волчьей вони. Пора опять бежать? Он выскочил из-под корней и понесся среди сосен. Не преодолев версты, натолкнулся на ещё одну стаю собак. Резко развернулся и кинулся в другую сторону. И там засада поджидала. Осталось только прямо. И тут взлетело тело в небо. Он забарахтался лапами, но лишь сильнее запутался в сети. Поймали.

Вот так бесславно закончится жизнь Звенигородского княжича Василька? Печалила его не смерть сама, а то, что никто так и не узнает, куда пропал он. Внизу беспрестанно лаяли собаки, оглушая. В прыжке они пытались ухватить его за хвост или за лапу. Василь, как никогда вдруг осознал, что хочет жить, пусть даже в шкуре волка.

— Убрать собак! — велел молодой мужчина, восседающий на чёрном жеребце.

Сопровождающие его ловчие незамедлительно выполнили указание. Мужчина объехал вокруг сети, со всех сторон оглядев его.

— Для волка необычен цвет синих глаз, — заметил тот, сверкая льдинками в своих глазах.

Василь не выдержал и глухо зарычал. Тот усмехнулся, спешился. Нож лязгнул, выскользнув из ножен. Незнакомец замахнулся и верёвку сети обрубил. Василь лишь тихо ухнул, грохнувшись на землю. Он приторочил к седлу удерживающую Василька сеть и, вновь вскочив на коня, двинулся куда-то лесом. Василь был рад, что шкура волка толще, и боли от такой поездки он не ощущал. Его подтащили к поляне, на которой их ждал тот, которого Василь увидеть никак не ожидал.

— Княжич Василёк, я полагаю. Мы с тобой встречались ранее, если помнишь. Я волхв богов Сновид.

Он помнил, но ничего не понимал. Волхв сделал несколько шагов к нему, хрустя сосновой хвоей под ногой.

— Не знаю, захватило ли твой разум животное начало, но ты послушай, что я тебе скажу. Потом я задам один вопрос. Все эти годы в вашем доме прятался колдун под именем Богдан, — произнес тот, но это всё уже известно было Василю. — Он от меня сбежал в мир Нави, надеясь скрыться там, с собою прихватив твою сестру, — а этого Василь не знал и от злости зарычал.

Так что же волхву нужно от него?

— Хочу, чтобы ты знал: чем дольше ходишь волком, тем быстрее перестанешь существовать как человек. В окончании ты превратишься в зверя. В моих силах тебе помочь. Я даже наделю тебя речью. Но при одном условии, — он положил руку на плечо мужчины, что поймал Василя в сеть: — Это князь Владимир, сын Всеволода Великого. Вы отправитесь с ним в Навь. Там ты убьёшь Богдана и вернёшь свою сестру. Согласен?

Лишённый языка он не знал, как же ответить и выразить согласие. На силу выдавил из себя утробное:

— Угум.

Жрец подошел и руку на голову его сложил:

— Наделяю тебя речью человека, что прячется внутри у волка.

— Я смогу говорить? — спросил удивленно Василёк своим голосом.

И вновь Мира на земле стоит, всё другим видится. Закрылось око жёлто-красное. Снова чувства только ей принадлежат. Закружилась голова от перемен таких, пошатнулась она. Богдан её тут же поддерживать кинулся. По первости хотела она его помощь отринуть, да чувствует, не выстоит без поддержки.

— Никак я летала, — тихо молвила Мира.

— Смотреть змеям в глаза дело опасное, зачаруют, — согласился Богдан.

— Дюже странно, но он не показался опасным, — Мира призналась.

— Юда — старый дракон. Его умирающее тело дарует жизнь растительности.

Мира словно очнулась поспешила из заботливых объятий выбраться, оглянулась:

— А где остальные? — на поляне лишь они двое подле серой скалы стоят.

— Улетели.

Помолчали они какое-то время Богдан говорит:

— Давай возвращаться. Обратная дорога дня два займёт, никак только завтра воротимся.

Видит Мира, на лице Богдана тень волнения лёгкого.

«Никак боится, что добровольно не пойду» — догадалась Мира.

Решила она не глупить, куда ей в этих чужих лесах деться. Последовала она за ним.

— Скажи мне, твой замок на спине огромного дракона строен? — высказала догадку Мира.

— Я тебе больше скажу, сам Юдо его вырастил. До сих пор замок новыми комнатами и залами полнится.

Честно сказать, Мира даже не удивилась. Куда не плюнь в этом мире повсюду магия, но вот кое-что другое заинтересовало:

— И за какие заслуги такие заботы? — спросила она, а сама ничего хорошего не думает.

А Богдан хитро улыбается:

— Трудно объяснить мотивы Великого. Ходят слухи, что благоволит Юдо людям. Русалки как-то сказывали, что в далёкие времена он в Яви обитался и женат был на деве человеческой. Оттуда и слабость душевная к людям тянется.

«Это же кто согласится замуж за ящера выйти?» — думает Мира, а в душе надежда затеплилась.

Понимает она, что драконы между мирами перемещаются. Значит, если получится одного из них уговорить, то он на спине её в мир человеческий отнести сможет. Дело за малым станется. С чешуйчатым каким договориться…

Так задумалась, что не сразу услышала, как Богдан к ней обращается. Приостановил он её, за руку тронув:

— Мира, прошу, надень мой подарок. Путь до замка не близкий, подвеска тебя моей силой защищать будет, — и лунницу ей протягивает, которую она недавно в угол комнаты выкинула.

Посмотрела Мира прямо в глаза и новую черту за Богданом приметила. Внешний вид у него дерзкий, а в очах страх отказа плещется. Странная жалостливость в душу проникла. Опустила она взгляд на украшение, вспомнила, в каком восторге от подарка была, руку протянула и забрала лунницу. Повернулась к нему спиной, чтоб не подумал, что радуется.

— Расскажи, что с Богданом моим, — тихо так попросила Мира.

Мужчина рядом шагает. Сапогами с вышитыми алыми узорами траву приминает да бубенцами на кушаке позвякивает:

— Я и есть твой Богдан. Другого не сыщется.

— Ну, поведай, как же так оказалось.

Вздохнул он:

— Спрашивай, чего знать желаешь?

— Ну, коли так, то обо всем, что мне не ведомо сказывай.

Сорвал он веточку остролиста с соцветием мелких желтых цветочков, в руках покрутил и ей между делом протянул. В точности как Богдан во время прогулок делал.

— Честно сказать, не знаю, с чего же начать. Я был рождён в мире Яви и наречён Богданом. В младенчестве моё имя продали кому-то из Нави. А затем, используя заклинание, обменяли мою жизнь человеческую на свою и в лесу бросили. Меня женщина ведающая нашла и воспитала, как матушка. Да и дорога она мне, как мать родная. Другой я и не помню, — вздохнул он. — Пришлось ей жить здесь. Из-за мены нет мне хода в мир Яви.

— Кто мог с тобой так поступить? — ужаснулась Мира.

— Не знаю. Есть кое-какие догадки, не больше.

— Так ты не знаешь, кто твои родители?

— Ничего не знаю, Мира. Всё моё детство в Нави прошло. Меньше десяти лет в Яви прожил. Это время прошло рядом с тобой. Я по первой хотел догадки свои проверить, но тело мне досталось слабое. Ты же помнишь, я ранен был.

Мира кивнула. Чудом выжил, отец поговаривал, припомнила Мира.

«А чудо в другом было» — тут же подумалось.

— А потом к тебе привязался. Решил, что хочу жизнь человеческую прожить вместе с тобой, а прошлое пусть в прошлом и остаётся, — щеки Миры после этих слов чуть порозовели, а Богдан продолжал: — Но, как видишь, не получилось. Объявился волхв этот. Он, печать, которой моя душа в том теле удерживалась, разрушил.

— Что за печать такая? — поинтересовалась Мира.

— В мире Нави слова очень важны. Если знать правильные да уметь их использовать…

— То можно стать колдуном, как ты? — перебила его Мира.

— Да, — с неохотой кивнул Богдан. — Но не об этом сказать хотел. Тот мальчишка действительно умирал. Он знал знаки, что мост построили, соединив оба мира. Представляешь, я даже имени его не спросил. Когда кто-то в Яви ворожбу творит, то в мире Нави шёпот идёт. Передо мной как дорога появилась, что к нему привела. Он мне контракт предложил — своё тело за смерть тех, кто его родичей положил.

— Ты согласился?

— Согласился. Понимаешь, такое впервые случилось. Я об Яве мог только мечтать да рассказы теней или ведогоней выслушивать. Тогда меня твой отец и нашёл. И так всё сложилось, что они с Блудом недругов парнишки всех покарали. И печать замком сразу стала.

— Вот оно что. А я тебе зачем?

— Уже позже мне Златан сказал, что любовь человеческая сильней любого колдовства станется. Любовь проклятье снимает. Ведь суждено мне жить в Нави, как проклятому. Кто-то за меня в Яви живёт. И наши жизни хоть и разделены мирами, но в тоже время связаны. Этот кто-то, как и я, бессмертный.

— Значит, хотел меня использовать?

— Ну, это как посмотреть… — протянул он. — Да если бы все хорошо было, то и ни к чему тебе беспокоиться. Ты бы и не узнала…

— Я так понимаю, ты мне говорить о том, кто ты и не собирался?! — полыхнули её глаза огоньком опасным.

— Да зачем? — искренне удивился Богдан. — Жили бы с тобой, как обычные люди…

— Значит, так ты собирался начинать семейную жизнь? С обмана?!

Богдан сглотнул, понимая, что не по той тропке разговорной пошёл, но было уже поздно:

— Если бы ты этого всего не знала… это обман? — спросил он неуверенно.

— А что же ещё? Люди нормальные от своих любимых секретов не держат, не таятся.

— Прости.

— Прости? Это всё, что ты можешь мне сказать?! Делов натворил! Жизнь мою с ног на голову перевернул. Прости, Мира. Так получилось, да? — взвилась Мира. — Ты хоть представляешь, как мой отец и брат переживают? Брат! — она и сама за голову схватилась: — Ужас! Я о Васильке и не вспомнила, куда он запропастился и нашёлся ли.

Взволновалась Мира и не заметила, как Богдан взор отвёл, но промолчал.

— А всё ты виноват! — бросила она и обогнала Богдана, зло вперёд вышагивая.

— Подожди, Мира, ты не в ту сторону… — крикнул Богдан, но не договорил.

Замерла и Мира. Впереди, как река, расстилается чернота чёрная. Да и не река это вовсе! Как живая шевелится, как смола кипящая, пузырится. И чувство тревоги, от неё исходящее, прямо в основание проникает, порождая ощущение чего-то необъяснимо плохого. Голова у Миры в миг заболела. Убраться отсюда куда подальше так и хочется. Она неосознанно сделала шаг назад и натолкнулась на грудь Богдана. Он её руку нашёл и шепнул на ухо:

— Это скверна. Тихо уходим.

Мире даже спрашивать не пришлось, что же именно это такое чувствует зло самой кожею. Глянула на Богдана, а на нём от беспокойства лица нет. Сразу понятно — дело серьёзное. Ведёт он её за руку, а она нет-нет да назад оборачивается. А тут скверна чёрная, как змея, по стволу дерева обвилась — и наверх. А оттуда, как кошка, на них так и прыгнет. Мира ахнула.

— Бежим! — крикнул Богдан.

Побежали они, не выбирая направления, а скверна за ними. Да всё растет, ширится, на пятки уже наступает.

— Неужели ты не можешь наколдовать чего? — прокричала Мира отчаянно.

Страшно в душе ей до ужаса, как никогда в жизни.

— Могу, но с тобой не уйти мне, а тебя я не брошу.

Подхватил он её на руки, чуть ускорился. Мира за шею его обхватила. Через плечо смотрит, как скверна за ними гонится и опять уже почти догоняет. Ох! Если бы кто-нибудь знал, как ей страшно и боязно. Богдан резко остановился. Подкинул её и через плечо перекинул вниз головой, как в Кровавом лесу делал. Мира не успела и охнуть. А затем от земли оттолкнулся, да так, что земля под ногой треснула, и с такой скоростью побежал, на какую человек неспособен. Ветер, как во время полёта, в ушах так и запел. Подняла Мира голову, скверна значительно позади осталась. Вбежал Богдан в лес ясеневый, а Мира за пояс его крепче обхватывает, лишь бы быстрее бежал, обгоняя ветер.

Что дальше произошло, было не видать Мире, но пришлось Богдану остановиться. Покрутился он на одном месте и Миру на ноги поставил. Оглянулась Мира, а они скверной, словно стеной, окружены, и тянутся из стены к ним отростки смоляные. Богдан плащ в дым чёрный обратил и только успевает его, как щит подставлять. Изменила скверна свою тактику нападения, одним потоком на них кинулась. Богдан дымом рассыпался и куполом Миру со всех сторон накрыл. Упала Мира на землю, колени к груди подтянула. Слышит только, как шум вокруг стоит, словно в двери кто ломится. Задрожала Мира всем телом. Боязно ей и за себя, и за Богдана. И не видела она при отсутствии света под укрывающим её куполом, что щуп скверны сквозь землю пробился и вокруг её щиколотки обвился…

Совсем недавно была Мира в кромешной темноте, а в следующее мгновение всё как-то разом отхлынуло. Мира головой вертит, ничего не понимает. Она в избе светлой, чистой стоит. Печь, стол, лавки вдоль стены под окнами, на полу ковры ручной вязки, цветастые. За печкой кровать большая, широкая, на ней девушка лежит одеялом лоскутным укрытая, на коленях перед ней парень стоит, голову на край кровати положил и никак спит. Девушка его волосы рукою поглаживает. Замерла Мира от неожиданности, словно нечаянно гостем незваным сталась. А девушка на неё` голубые очи поднимает:

— Помоги нам, — молвит и прямо в глаза Миры смотрит.

Парень дремавший вздрогнул. Голову от одеял оторвал:

— Снежа? Как ты? — руку ко лбу девушки протянул, дотронулся: — У тебя всё ещё жар.

— Но чувствую я себя уже лучше, — улыбнулась девушка.

И такая девушка светлая, в ореоле золотистых волос. Красотою что изнутри, что с наружи светится.

— Слушай, мне вчера сказали, что в город жрец-травник из самого Аркона прибыл. Хочу до него сходить, попросить каких травок.

— Прости меня, Ростик, — девушка молвила, голову опустив. — Со мной у тебя хлопот полон рот. Я с детства болезной была.

— Не беспокойся, душа моя. Пока меня не будет, я матушку с сёстрами попросил за тобой приглядеть и по хозяйству помочь. Отдыхай спокойно, пусть у тебя будет одна забота — поправиться. И никакого рукоделия, как в прошлый раз, — пригрозил он улыбаясь.

Мужчина в лоб девушку поцеловал, взял кафтан и к выходу направился.

— Доброго пути тебе, Ростик, — вслед девушка кинула.

Села она в кровати и уже к Мире обращается:

— Проклятая я! Смотри!

Закружилось всё вокруг, краски всего задрожали, размылись. И уже она посередине улицы стоит. Оглянулась Мира. Огромный незнакомый город, терема кругом, мимо парень ранее виденный проходит. И словно силой какой её за ним так и тянет.

К храну на окраине Ростик подошёл. А хран под стать городу, большой и великий. Стены снаружи чудесной резьбой украшены, рядом с узорами изображение всех богов и богинь. Внутри стены пурпурными тканями обиты. Идолы стоят. Да какие! Мира аж испужалась. Страшные они на вид, в полном вооружении, в шлемах и латах, на щитах имена вырезаны. Мира по привычке поклонилась, уважила. Едва Ростика из виду не потеряла, да опять её к нему словно магнитом придвинуло.

Поклонился Ростик жрецу. Мира чуть не ахнула. Лик знакомый у него. Это был тот самый Сновид, что Богдана в колдовстве обличал.

— Помощь нужна, говоришь? — и голос точно Сновида из её памяти. — Плохой урожай? Сердце девицы покорить хочешь?

— У моей жёнки здоровье слабое. Бывают дни у неё нет сил встать с постели, — поведал Ростик взволновано. — Она у меня добрейшей души человек. Хочу, чтобы ей стало лучше. О детках мечтаем мы. Люд в округе о вас наслышан, говорят, вы всем помогаете.

— Видимо твоя жена тебе очень дорога.

— А как же иначе! — горячо воскликнул Ростик.

— Ох! Молод ты, — Сновид усмехнулся и дополнил: — Иначе по-всякому бывает.

— Есть у вас травы от хвори какие?

— Мне чтобы решить, могу ли я вам помочь, надо на жену твою посмотреть. Хороший человек она, говоришь?

— Да! — кивнул Мирон.

— Ну, ладненько. Как далеко ваша деревенька находится?

Хоп и опять она на пороге светлой избы. И уже во двор Ростик со Сновидом выходят. Только дверь за их спинами закрылась, жрец тихим голосом говорит:

— Нет у меня для тебя, парень, хороших слов. Нет травок таких, чтобы её состояние улучшилось. У неё что-то врождённое. Эта хворь её изнутри точит. Не долго ей осталось, скоро Мара её приберёт.

Видит Мира, как лицо Ростика ужасом смертельным перекосилось. Он так на колени перед жрецом и рухнул, за платье схватился, из глаз слёзы градом покатились:

— Правы вы, она всегда хворой была. Я Снежу с детства люблю! Жизнь мне без нее не мила. Умоляю, я всё что угодно сделаю, только помогите.

Уткнулся Ростик в ладони, рыдает.

— Хорошо, парень, — вздохнул Сновид. — Можно кое-что попробовать, но обещаний я никаких не даю.

— Согласен! На всё согласен! — сразу вскричал Ростик.

Обрадовался Ростик, а Мире чудится красный проблеск в глазах Сновида.

Снова всё кругом размылось. Чу! Она во дворе, на огороде за домом стоит. А Снежа огурцы с грядки собирает да в корзинку укладывает. Волосы золотые в две косы заплетены, на ней рубаха платьем кроена, цвета серенького для работы, да передник цветастый. Любит, видимо, Снежа всё цветное и яркое.

— Как же я рада, что тебе полегчало, Снежа!

Встрепенулась девушка и назад оглянулась, а у тына две девицы стоят, в чертах лица с её мужем Ростиком схожи.

«Сестры его» — догадалась Мира.

— Здравствуйте, сестрицы, — Снежа их поприветствовала.

— Долго же ты в этот раз болела, — заметила старшая сестрица. — Я, грешным делом, думала, что и не поднимешься. Прости уж меня.

— Да, — подтвердила младшая и как-то совсем неуместно пошутила: — И как наш братец другую-то не нашёл.

Дрогнула улыбка у Снежи, выдавая боль от слов необдуманных.

— Не мели глупости, — нахмурилась старшая. — Всем известно Ростику только Снежа нужна.

— Да, везёт Снеже, — вздохнула младшая. — За моим глаз да глаз нужен. Вот Ростик у нас невезучий, угораздило же его в тебя болезную влюбиться.

Закатила глаза старшая. Честно сказать, Мира с трудом сдержала желание влепить подзатыльник этой младшенькой, поучить уму разу, так сказать. Вот и носит же людей земля. Кидают гадости в лицо и ничем не мучаются. Даже угрызения совести их не терзают.

— Не слушай её, Снежа. Несёт всё, что в голову придёт. Знаешь же, дурная она у нас, — вздохнула старшая.

Снежа кивнула, улыбнулась натянуто.

— Чего это я дурная? — возмутилась младшая.

Тут уже Мира не сдержалась, пробрало её. Взяла и влепила подзатыльник дурной бабёнке. А её рука насквозь прошла, не задев, не притронувшись.

«Вот оно что, — думает Мира. — Они ненастоящие. Никак чьи-то воспоминания вижу»

— Мы чего это пришли. Ты обед собираешь. Ну, и мы с тобой надумали прогуляться. Давненько мы не виделись, не болтали.

Закончила Снежа сборы. Вместе они в сторону, где мужчины траву косили, да сено к зиме подготавливали, и выдвинулись. По дороге идут, смеются, сплетни деревенские пересказывают о каких Снежа не слыхивала.

— Ох! Я тебе сейчас страшное расскажу, — вымолвила старшая сестрица с придыханием. — Люди сказывают в округе вешница завелась.

— Вешница? — удивилась Снежа.

— Ага, она самая. Ведьма особого рода. Она детишек только рождённых выкрадывает. Бабе какой-то стареть не хочется. Вот она с тёмными силами договор заключила.

— У моего мужа в соседней деревне сестра живёт, так у них пять ребятишек за этот месяц пропало. Ни следа не нашли. Перед пропажей знай: днём сорока на заборе сидит, а ночью дети пропадают. На утро лишь краюха хлеба в люльке лежит, — добавила младшая.

— Страх-то какой, — вздохнула Снежа.

— Тебе чего бояться? У тебя детишек-то нет. Я вот сама радуюсь, что у меня все уж большие, — в своей дурной простоте не заметила младшая сестра Ростика, как погрустнела Снежа. Мире её совсем жалко стало.

«Да что с этой сестрицей не так?! — возмущается про себя Мира. — Вот не зря говорят, простота хуже воровства»

Пришли девушки на поля сенокосные, где большинство мужчин деревенских работают.

— А где Ростик? — удивилась Снежа, не найдя своего мужа.

— В лес неподалёку ушёл, на старые вырубки. Сказал, хочет срубить дерево на дрова для дома, — пояснил один из мужчин и указал куда-то в сторону.

— А не слишком ли давно он ушёл? — задумчиво почесал бороду другой.

Снежа помялась, около полей потопталась и в лес двинула:

— Пойду схожу до вырубки погляжу, — сестрицам сказала.

Идёт Снежа по сторонам все время оглядывается, присматривается, словно по старой памяти двигается. Как коня вороново увидела, подошла ближе и признала скотинку. Гриву погладила, да и конь ей радуется.

— Вран, а ты как тут? — протянула Снежа, задумчиво.

Мира вместе с ней головой вертит, чувствует, что-то должно здесь быть. И правда, рядом землянка, да такая, что если не искать, то и не обнаружишь. Крыши не видать, лишь холмик небольшой, а дверка еловыми ветками скрыта. Снежа туда двинула. Дверь приоткрыла. Звук изнутри идёт, есть кто-то там. Снежа по земляным ступеням спустилась и внутрь вошла. В нос запах неприятный ударил. И обомлела Снежа, а вместе с ней и Мира.

Землянка, не больше сарайки какой. Свет через просветы под крышей лишь проникает. Внутри мужчина, сидя на лавке, что-то в ступе толчёт, а в углу… О, ужас! Младенец, ножками кверху привязанный, висит, с шеей перерезанной. Снежа охнула, корзинку с едой заготовленной выронила и рукой рот прикрыла:

— Ростик? — с дрожью в голосе прошептала.

Тот вздрогнул, словно так погрузился в себя, что окружающего и не замечал до этого.

— Снежа, — удивился муж, жену увидав: — Ты зачем тут?

— Что… что ты делаешь? — в ужасе зашептала Снежа.

Руки дрожат, на глаза слёзы наворачиваются. Подскочил к ней Ростик:

— Ну, зачем, душа моя, сюда ты пришла, — почти простонал он и прочь из землянки жену любимую потянул: — Иди домой. Забудь, что увидела. У нас уже почти всё получилось.

— Что п-получилось?

Дрожит Снежа всем телом, а Мирон её обнял:

— Жрец рассказал, как лекарство тебе приготовить, чтобы тебя от хвори излечить.

Прикрыла Снежа рукою рот, от мужа отринув, а в следующее мгновение её так на землю и вывернуло. Муж к ней помогать кинулся, она руки его отпихивает. Отдышалась чуток.

— Ростик… Ростик… — пробормотала Снежа, словно о чём-то догадавшись: — То мясо, что ты приносил, странное со сладостным вкусом, то…то не кролик молоденький был?

— Не думай об этом Снежа, — за руки её Ростик схватил. — Забудь, как о кошмарном сне. Главное ты здоровая будешь.

Выдернула Снежа ладони свои, за голову ухватилась. Задрожали ноги будто не выдержат груза осознания. Забормотала она неразборчиво:

— Поговаривают вешница завелась… Ты меня такой сделал… Скажи зачем… Зачем ты эти вещи страшные натворил? — слёзы горькие градом из глаз потекли девы прекрасной.

Ростик к ней, она от него. Он бутыль из стекла калёного из кармана достал и Снеже показывает:

— Смотри! Вот лекарство из мозговых молочных косточек вытопленное.

Снежа руками уши зажала, в попытке отгородиться от ужаса.

— Выпей, прошу, чтобы не даром мои труды все прошли, — принялся муж настаивать.

— Нет, нет, — Зашептала Снежа, головой отрицательно завертела, слезами горючими заливаясь.

— Не боись, девица, — голос ещё один в их спор вмешался. Мира обернулась, а за спиной Сновид стоит и говорит, к Снеже обращаясь: — Выпей. И забудешь навсегда о болезнях. Возможно, ты даже обретёшь вечную жизнь. Доверься мне, как твой муж это сделал.

— Это вы? Вы из Ростика чудовище сделали!

Ростик бутыль откупорил, к Снеже кинулся в попытке в рот жёнушке содержимое из бутылки залить. Снежа отчаянно сопротивляется. Он её уж и на землю повалил, челюсть насильно разжал и залил в горло. Закашлялась Снежа. Проснулась в Ростике забота давешняя. Он её приподнял и зашептал слова утешения:

— Всё теперь хорошо будет.

А Снежа вскричала, словно от боли страшной мучаясь, всем телом в судорогах закорчилась. Схватилась она за рубаху мужа любимого:

— Ростик, — имя его из себя выдавила.

И на глазах в скверну, что давече за Богданом с Мирой бежала обратилась.

— Снежа! — закричал Ростик. В глазах безумие полное. Руками по чёрной жиже водит. Одно лишь бормочет: — Почему? Почему?

Вышел Сновид из землянки, куда заглянул, и спокойно так говорит:

— Ты снадобье до конца не довёл. Седьмой ребёнок не разделан, значит, нет его составляющих. Я же тебе говорил, парень, всё чётко надо тут исполнять. Сам свою любимую и погубил, — и прочь пошёл.

А Ростик криком страшным кричит, не остановится.

Закружилось всё, мутным сделалось. Смотрит Мира, а вокруг люди. Мужики с вилами да оглоблями Ростика окружают.

— Где твоя жена, Ростислав? — грозно так один мужик спрашивает. Важный такой, борода серебром лет украшена никак староста.

— Где твоя ведьма-оборотница? — другой добавляет. — Хватит ей детей крадовать.

— Снежа не ведьма! — вскричал Ростик.

За его спиной волна чёрная поднялась, да на люд хлынула. Мира лишь руки успела подставить, лицо закрывая. Сжалась от страха вся, зажмурилась.

Чувствует, что-то прохладное к щеке прикоснулось. Открыла глаза Мира. Нет никого вокруг. Снова она в Ясеневом лесу. Напротив, девушка светлая стоит, что Снежой зовут.

— Помоги нам, — опять говорит ей.

— Как… как я вам помочь-то могу? — с дрожью в голосе Мира спросила.

— Ему, — говорит девушка и на Богдана показывает, что весь скверной опутан и словно бы спит. — Всё ему расскажи. Расскажи, что видели мы. Тот же жрец его продал, который нас обратил.

Потеряла Снежа вид человеческий, в черноту чёрную превратилась, да только словно бы отступила. Стекла с Богдана и, как вода дождевая, под землю ушла.

Мира не сразу заметила, что дрожит всем телом. Да не просто дрожит, её не хило потряхивало. Руки, ноги трясутся, как у деревенского любителя медовухи старика Дамира. Подползла она к Богдану, за плечо, тронула — не шевелится он. Потрясла — нет отзыва. Ухо к груди приложила, биение сердца не слышит. Лицо у Миры всё сморщилось, чувствует, слез не сдержать. Такого страха натерпелась, ужасов насмотрелась, а всё он виноват и теперь имеет наглость тут бездвижно лежать. Неужели она одна одинешенька в этих чужих лесах останется?

— Богдан! — вскричала Мира и пощечину ему так и влепила. — Почто ты Бессмертным зовёшься?! Зачем меня одну оставил? — и разрыдалась на его грудь упав.

И не подумала бы, что так убиваться будет. Он хоть и слабая, но единственная ниточка, с миром родным её связывающая. Что ей без него делать? Куда двигаться? Чу! Её руки крепкие обняли. Смотрит Мира, глаза он открыл, задышал.

— Ты живой? — сквозь туман слёз спросила.

— Вроде как бессмертный я станется.

Разозлила Миру улыбка Богдана, уж больно довольная та была. В миг позабыла о переживаниях, и стыдно ей стало за слабость допущенную. Отодвинулась она от него, слезы утерла:

— Не думай ничего лишнего! Словно я за твою погибель переживала. Испугалась, что некому будет меня из леса вывести, — носом она шмыгнула.

Сел Богдан. Огляделся.

— Не думал, что скверна так просто нас с тобою отпустит, — заметил Богдан.

Мира руками себя обхватила, перед глазами картинки увиденные вновь пролетели.

— Она помощи у тебя попросила.

Богдан на неё заинтересовано посмотрел, ждёт, что дальше поведает. Рассказала она, что видела, и говорит:

— Снежу проклятье в скверну обратило. Она жертва, такая же, как и души, ей поглощённые. Любовь её погубила. Она сказала, что Сновид тебя продал. Этот жрец, служит не нашим богам.

Видит Мира, что новость такая Богдана шокировала.

— Жаль, до него мне сейчас не добраться, — сжал кулаки Богдан. — Я б из него всю правду бы вытряс. Ты уверена, что не волхв он?

Мира чуть напряглась, припомнила:

— Точно тебе говорю, жрец из Аркона.

— А сейчас он волхв в Новом граде, — потёр подбородок Богдан задумчиво. — И нисколько не изменился?

— Да я его поэтому и узнала. Он точно так же выглядит. Один в один. Одежды ток разные.

Повисла тишина между ними. А Мира, как зачарованная, глаз не отрывает от пальца указательного, которым Богдан над бровью в задумчивости потирает. До боли знаком ей этот жест. Дико странно от того, что человек другой, а словно бы и не чужой. Богдан на неё посмотрел. Встретились они глазами. Мира резко отвернулась, чтобы не углядел её озадаченности.

Встал Богдан, руку ей подал:

— Пойдём, Мира, а то придётся нам в лесу ночевать.

Поднялись они, дальше двинули, мыслями разными охваченные от пережитого.

— Почему скверна тебе помочь решила? — внезапно осенило Миру.

— Скорее всего, та девушка действительно хорошим человеком была, поэтому что-то человеческое в скверне и сохранила. И, видимо, поняла, что если избавиться от жреца, то свободу обретёт. Так что она не мне помогает, а себе, — высказал предположение Богдан.

— Ты говорил, что любовь проклятье снимает, — припомнила Мира. — Отчего Снеже это не помогло? Муж её очень любил.

— Если бы всё так просто и понятно было, — вздохнул Богдан. — Ведь не существует объяснений, как это работает. Любовь как обоюдоострый меч. Может спасти, а может и погубить. Это посложнее любой волшбы станется, — улыбнулся он ей.

«А он красивый, когда улыбается» — скользнула мысль в голове у Миры.

Смутилась она, заалели щеки непонятно от чего. Мира под ноги уставилась и замолкла.

— Когда в замок вернемся надо бы тебе с моей матушкой свидеться, — внезапно Богдан объявил. — Она женщина ведающая. Кажись, ты Мира видящая.

— Это как?

— Духов способна видеть и говорить с ними можешь.

— Глупости!

— Вовсе нет, Мира. Возможно, до того, как ты в Навь попала эта способность в тебе дремала. Явь силу вытягивает, а Навь наполняет.

— Я тебе не ворожея какая! — воскликнула Мира, словно оскорбленная.

Подулась она какое-то время, помолчала.

— Снежу мне жалко. Она совсем не виновата была, а теперь сердцем скверны является. Несправедливо это всё как-то.

— Жизнь вообще штука не справедливая, — согласился Богдан.

Мира о его доле задумалась. Она ещё не приняла решения насколько верить словам Богдана, но если только подумать, что всё это правда, то с ним поступили бесчеловечно…

Уже когда вечереть стало они на тропинку вышли. Вывела она их к полям разработанным, а потом к городу подвела. Хоть град и большой, домами и хоромами полнится. Да городом его странно назвать. Никакой ограды, ни тына вокруг него нет, словно никого жители и не опасаются. Тут догадка Миру тронула:

— Неужто тут все мёртвые? — с придыханием у Богдана поинтересовалась.

— Мёртвые да ведогони, — подтвердил он. — Возможно, ещё живность какая.

Испужалась Мира и поближе к Богдану прижалась. Смотрит по сторонам, а люди почто обычными делами занимаются. Мимо улиц проходят с выжженными названиями на табличках: Оружейная, Кузнецкая, Мясницкая, Гончарная. Всё как в обычных городах. Вот и на площадь они вышли. Люди на ней торгуются, продажи ведут.

— Как же так? — удивилась Мира.

— Многие люди после смерти предпочитают жить по привычке и никуда двигаться не хотят. Отрицают, что их дни сочтены. Так и живут. Сами себя обманывают.

— А ведогони кто это?

— У людей дух в Навь способен проникать, когда они спят. Некоторые потом думают, что сны видели. Другие вообще ничего не припомнят. А есть такие, кто всё помнит и в обоих мирах существовать умудряется. Вот у такого ведогони мы и остановимся. Вон, видишь мужчину, Остромиром его звать.

Мира посмотрела в ту сторону, куда Богдан указал. Возле одной из лавок уставленной бочками из различного древа и дуба, и ели, и липы, что сразу и не поймешь, чем барыжат, мужчина рьяно торговался.

«На вид вполне обычный» — подумала Мира.

Подошли они ближе и неподалёку встали. Мира прислушалась и поняла, что торговля-то совсем необычная.

— Посчитай мне бутылку веры, хозяин, и налей-ка чарку блажи. Тут выпью, — говорит мужчина.

Торговец немедля выставил бутыль на прилавок и чарку подал. Мужчина залпом осушил, крякнул, губы утёр и с довольством сказал:

— Хороша блажь! А есть в продаже смелость?

Торговец кивнул. А Мира уши навострила и внимает.

— Отлично! Посчитайте и её туда же. Будет ушат удачи? О! Бочка ещё не вскрыта?! — воскликнул довольный Остромир. — И добавьте везенье в придачу! Нет! Не эту! Эта открыта, — перевесился тот через прилавок, внимательно за торговцем приглядывая.

И так Мире интересно стало на всё это посмотреть, а сколько вопросов в голове родилось — громадьё!

— А как у вас обстоят дела с дружбой?

— Слиплась, — буркнул торговец.

— Снова? — вздохнул Остромир, распрямившись. — Жаль. Верности смотрю тоже не осталось. Я б купил, мне б не лишним было.

Тут Остромир чуть обернулся и боковым зрением, видимо, Богдана приметил:

— Бессмертный! — радостно тот воскликнул.

Руки пожали они, обнялись.

— Это куда ты так снаряжаешься? — поинтересовался Богдан.

— Дело у меня большое планируется. Готовлюсь, — Остромир ответил, вполне открыто. — Давненько тебя видать не было. Где пропадал?

— В мире вашем десять лет хаживал.

— Да ты что?! И меня не навестил? Почто так?

— Долго сказывать, — говорит Богдан. — Но коли на постой к себе пригласишь расскажу.

Глянул Остромир на Миру:

— А девица с тобой кто такая? Что-то на мёртвую не особо она смахивает.

— А не мёртвая она потому. Мира дочь Звенко из Звенигорода речного, — представил её Богдан.

— Ох, до чего интересно знать, как живому-то в Навь попасть.

— Так ты нас пригласишь или нет?

— Ох, уж эти обычаи. Приглашу, приглашу. Будьте гостями в моём тереме. Только всё мне посказывать обещайте, — оживленно затараторил Остромир.

Сунул он бутыль под одну руку, ушат другой ухватил и двинули они по улице.

Остромир был средних лет, но смотрелся чуть шаловливым, бросая на них свои озорные взгляды пронзительно голубых глаз. И даже аккуратно стриженная борода с усами не делали его серьёзней, всё портила вязаная шапочка, натянутая до самых бровей.

— Мой дом в конце Базарной улице, — пояснил Остромир к Мире обращаясь. — Как тебе в Нави живется, девица?

— Домой хочу! — буркнула Мира.

— Слышал я, что не ведогоням из Нави не воротиться, — задумчиво Остромир выдал.

— Да всё можно, только потрудиться придётся.

— Ага, кто бы сказывал, — заметил Остромир.

— Ты же знаешь, со мной все сложнее.

Несложно было по разговору догадаться, что знакомы они давно.

— Кстати, если хочешь я могу твоим родным передать чего, что жива и здорова под защитой Бессмертного, — предложил Остромир ей.

Мира так и встрепенулась. Точно! Как же она могла о таком не подумать? Ведь он, тот, кто спит?

Не успела Мира свою мысль в слова оформить, как город песнями наполнился.

— Радуйтесь! Радуйтесь люди и нелюди. Королева Ночи идёт. Танцуйте! Танцуйте, пока повелительница не вырвала ваши ноги. Склоните свои головы, она вам город построила.

Смотрит Мира, а город птицы наполняют по крышам рассаживаются. Птицы чёрные на воронов чем-то похожи, а головы у них человеческие. Они-то, эти головы, песню-то и поют.

— Это гамаюны, — пояснил Богдан Мире. — Птицы вещие.

— Никак буря ночью будет, — вздохнул Остромир, довольно спокойно.

Мира на сопровождающих её мужчин смотрит, и понимает, что для них такое вполне привычное дело в отличии от неё. Люди кругом оживились, радуются:

— Владычица прибыла!

Видит Мира процессию в начале улицы. Олень черный гордо вышагивает. На спине его девушка сидит, кожа белизной светится, волос чёрный, блестящий, до самой земли стелется, легким ветерком колыхается, а в нём огоньки с зеленого на голубой мерцают, а на голове венок из сиреневых цветов. Красива лицом девушка, словами не передать, но стоило Мире взгляд чуть опустить, так полыхнули щеки огнём. Одета девица, как бесстыдница. Рубаха на ней чёрная, из ткани шёлковой блестит, да вырез столь глубокий, что грудь полную белую ничуть не прикрывает. Кажется, стоит ей не так двинуться вся грудь из одежд и выскочит. А по бокам одежда никак не шитая, разве что местами ниткой между половинами ткани зацеплена. Руки от плеча до кистей голые, хоть с манжетами серебряными. Боком она на олене сидит, ногой на ноге покачивает, да до самого бедра не прикрытая. Стая черных волков их сопровождает.

— Ну и ну, Бессмертный в моем городе, — улыбнулась она когда олень с ними сравнялся.

— Да что вы на него свое внимание обращаете?! — молвил недовольно мужичок крохотный, не выше колен Миры росточком, что оленя под узды вёл.

Тело сплошь волосами зелёными покрыто. Знай один круглый голый живот торчит.

— Аука, ну зачем ты так? — чуть осуждающим тоном девушка спутника укоряет. — Слишком суров ты к нему. Он и так, и жизнью, и смертью обижен. Ни одной, ни другой не нужон.

Спрыгнула девушка мягко на землю и к ним идёт.

— Кто это? — шёпотом Мира спрашивает.

Богдан ей также шёпотом отвечает:

— Постарайся с ней не говорить. Это королева Ночи, управительница времени Трех Лун — Лўна Чёрная. Она повелевает всеми ночными созданиями.

Не слыхала о такой Мира никогда.

— Ты единственный из всех, кроме мужа, кто помнит моё имя, Бессмертный. Все остальные меня Владычицей зовут. Но я понимаю, имя очень для тебя важно.

Девушка подошла практически вплотную, и Мира испытала странное чувство. Если уж бесстыднице не была знакома застенчивость, то Мира переживала стыд вместо неё. Ей прямо невмоготу захотелось прикрыть глаза Богдана рукой. Ну или обнажённые части тела девицы припрятать.

— А где король? — спросил Богдан, словно его ничего не смущало.

— Он до нельзя шумный, — вздохнула та, сокрушённо. — Я оставила его позади, чтобы немного успокоился. Я хотела сегодня встретиться с тобой. Спутников мне своих представишь?

— Непременно, Владычица, — первым он указал на приятеля: — Это Остромир…

Лўна Черная взмахнула рукой, давая знак замолчать, наклонилась к Остромиру принюхиваясь. Дико и странно Мире от такого сталось.

— У тебя крест на груди. Никак веру недавно сменил на чужеродную, — произнесла она и зло на Остромира глянула тёмными очами. — Покуда к своим богам не воротишься, тебе здесь не рады. Пшёл вон! — и как щёлкнет того по носу, а его будто конь лягнул, отлетел он назад, со страшной силою и в воздухе растворился.

Бутыль с верой на землю упал, в сторону укатился, ушат грохнулся, с головой её и Богдана удачей обрызгав, Мира аж вздрогнула. Свежий и бодрящий аромат удачи нос защекотал и переулок окутал. Мира глаза от ужаса выпучила. Был человек и вот его нет.

— Это было жестоко, — просто заметил Богдан.

Мысли в голове у Миры так и затрепыхались, как птицы перепуганные. Вдруг эта у неё чего учует. Предупреждал её Богдан, что от неё жизнью смердит. Еле себя сдержала, чтобы за спину к Богдану не спрятаться. А Лўна Чёрная на неё особо внимания не обращает и Богдану отвечает:

— Не велика беда. Что с ним станется-то? Проснётся мужчинка, как от кошмарного сна, да позже воротится. Ведогоней не прогонишь так просто. Глядишь, задумается о том, что не дело своих богов предавать.

Кивнул Богдан, соглашаясь.

— Это Добромира невеста моя, — едва успел Богдан произнести, как чувствует Мира, в шею её кто-то уткнулся. И восторженно в ухо кричит:

— Ух, ты! Чую запах человеческий!

Мира от неожиданности такой в сторону дёрнулась и в заботливые объятия Богдана попала. Глядит Мира, подле них вроде как мужчина стоит. Лицо чёрное, глаза красные, борода острая вверх загибается, на голове рога гнутые, сам шерстью покрыт, а вместо ног никак, копыта козлячие. В портках и кафтане коротком алого цвета.

— Чёрт, что ты творишь? — прикрыла рукою глаза Лўна Черная.

— Ох, вы меня заметили, — делано расстроился он.

— Так ты же и не пытался прятаться, — заметила Лўна Чёрная.

Рассмеялся мужчина, как сумасшедший.

— Владыка всей нечисти, не стоит к моей нареченной приставать. Отойдите, вы её пугаете, — сухо заметил Богдан, но уважительно.

А мужчина почто ещё больше обрадовался, заскакал вокруг них козликом:

— Гляди! Гляди, Лўна, а Бессмертный подрос. Ревнует! Ревнует! — а затем прижался к Богдану почто женщина, в глаза заглядывает, по груди рукой водит и говорит: — Нравятся мне в тебе такие изменения. Женой обзавестись дело верное, — а в следующую секунду взгляд изменился, ехидным стал, усмехающимся: — А ты невестушке своей рассказал, что с живыми в Нави станется?

Тут его Лўна Черная как за космы схватит и назад дёрнет:

— Люба моя, не хорошо маленьких обижать.

Заойкал, запричитал картинно тот, кого Чёртом звали, а потом вновь рассмеялся. К Мире подскочил в один прыжок, и на неё пристально уставился. А Мира знай отворачивается. Тот ногтем чёрным по луннице постучал:

— Хороша вещичка. Носи не снимай.

Не выдержала Мира и за спину Богдана спряталась.

— Меня отвергли, видишь, женушка, — вздохнул Чёрт: — Это любовь, что поделаешь.

— Она просто поняла, какой ты ужасный, — жена отвечает, за спину Богдану заглянула: — Прости нас, коли мы тебя напугали.

А Чёрт, с другой стороны, подскочил и в руку Миры вцепился:

— Тебя же Добромирой зовут? Скажи, что не боишься меня. Не расстраивай меня. А когда свадьба? Скоро надеюсь?

Лўна Чёрная снова рукою лицо прикрыла:

— Волки, — чуть приказала.

Волки к ним кинулись, да за ноги козлячьи как схватят Чёрта. Тот лицом в землю так и шмякнулся. Волки Чёрта прочь от них отволокли и давай его грызть. Смотрит Мира в смятении: никак безумие какое-то кругом происходит.

— Простите, моего глупого мужа, — вздохнула Лўна Черная.

— Суровая ты жёнушка, — заметил Богдан.

— Да где уж там, — вздохнула девица полуобнажённая: — Ему ведь это нравится. Вынуждена с вами распрощаться. В том числе и из-за мужа, — развернулась она и легко, словно взлетела на спину оленя чёрного. — Приходите как-нибудь к нам на пир.

— Мы придём, если потом отпустите, — откланялся Богдан.

Расхохоталась Лўна Черная, ничего не ответив, и процессия двинулась дальше. А Чёрта волки так по земле и потащили за шкирку. Он голову поднял, машет им на прощание:

— Еще свидимся, семейство Бессмертных! — и тут же вскочил на ноги и к жене скачками кинулся. И громко так кричит:

— Лўна, поспорим сколько у них детей будет?

— Они пугающие, — заметила Мира, при том, совсем не обращая внимания, как близко к Богдану стоит и за руку его держит. — Он же и есть чёрт всамделишный?

— Чёрт и чертовка, хотя когда-то людьми были.

Удивилась Мира, а Богдан пояснил:

— Все черти когда-то людьми были. Нет ничего проще, чем чёртом в посмертии стать. При жизни худое творили, и после смерти людей изводить не отказываются. В таких городах, как этот, они ведогоней находят и соблазняют на дурные поступки. Лўна с Чёртом сами себя владыками назвали, но они — сила, с которой приходится считаться. Это Лўна Черная приказала русалкам тебя увести, — под конец он добавил, как ни в чем не бывало.

Двинули они дальше. А Мира думает: если эти двое — та сила, с которой приходится считаться, то кто тогда Богдан, коли она под его защитою и нечисть её не трогает?

Парящая над городом птица с серповидным размахом крыльев заставляла тревожно приглядываться голубей да воробьев, обитающих за белокаменными стенами. У пернатых с рождения заложено таковое чутьё на силуэт хищника. Молодняк, бывает, пугается даже тени чайки или халея в небесах, случайно пролетающих в сторону широкой реки, огибающей Новый град.

Но сегодня их опасения были оправданы. За час пал уже не один из голубиной стаи. Городской люд, конечно, не замечал напряжённого затишья среди пернатых. Что с птиц взять сидят себе под крышами, ну, подумаешь, не курлычут или чирикают. Да разве на это внимания вообще обращают? Спешат по своим делам, озабоченные мирскими заботами, да успокоенные стенами каменными, в небеса редко головы поднимают. А если бы посмотрели, то приметили птицу со светлым оперением на груди, с поперечной исчерченностью на спине, а на щеках, словно с усами чёрными. Наконец, тёмные глаза хищника приметили жертву.

Далеку внизу, на окраине, только закончили выгружать зерно. А чуть до этого один из мешков развязался, когда снимали его с телеги, и пригоршня пшеницы по земле рассыпалась. Не удержался молодой голубок от такого соблазна, слетел собирать. Бедняга даже не подозревал, что его пригласили на званный обед, где он будет главным блюдом. С высоты небес, вертикально по отношению к нему стремительно пала тёмная тень. Сильный удар. Брызги перьев. И на земле осталось лишь крыло красно-коричневого окраса.

Сокол набирал высоту, зажимая в лапах поникшего головой голубя коричневого окраса. Он летел в самый центр города, в его сердцевину, к белоснежному кремлю. Приземлился сокол на перила второго этажа, куда выходили двери главных залов кремля и где хищника ожидали трое.

— Хороша, девочка! — похвалил птицу князь Всеволод, забирая добычу: — И тебе моя похвала, сокольничий, — кивнул он мужчине, что по струнке вытянутый рядом стоял.

Ворота, ведущие во внутренний двор, резко распахнулись без предупреждений и оглашения. Князь Всеволод замер, с интересом рассматривая въезжающих: без затруднений признав людей из своей дружины и бородатого волхва.

— Сновид, я уж начал подумывать, а не издох ли ты часом, — крикнул князь Всеволод, вместо приветствия.

Волхв, к которому он обращался из-под бровей, хмуро наверх глянул, ничего не ответив.

— Да чего ты бычишься? — воскликнул князь, ничуть не обидевшись. — Девять дней прошло, никак целая неделя, а от тебя ни слуху ни духу.

— Поговорить надо бы! — бросил Сновид, спешиваясь.

— Ну, коли надо, так двигай ко мне, — усмехнулся князь Всеволод, отвернулся от двора и бросил тушку голубя на поднос к остальным: — Отнеси это повару, пусть жарит и на обед подаст, — велел он прислужнику. — А ты, сокольничий, хорошо накорми мою девочку, — и махнув рукой отпустил обоих.

Поклонившись князю, удалился услужливый люд.

— Я смотрю, Богдашу ты с собой не привез?

— Правда, что ли? Неужто заметил? — с ёрничал волхв, что совершенно было ему не по статусу. Бросил взгляд по сторонам и добавил: — Он в Навь сбежал. И девицу с собой прихватил, которая, как говорят, влюблена в него по уши.

Князь Всеволод задумчиво по усам провёл:

— Ты же вроде в сказки о любви не веришь?

— Но ты-то в них веришь, а не верить тебе у меня оснований нет, — лаконично заметил волхв, обхватив посох двумя руками и прижавшись к нему щекой.

Какое-то время они помолчали, глядя друг другу в глаза, словно вели беззвучную беседу, а затем князь спросил, снова глянув во двор:

— А где Владимир?

— Я его с нашим человечком послал к кудеснику Краснобаю, — пояснил Сновид.

Тут князь нахмурился:

— Ты не забыл, что Владимир мне живым нужен?

— Богдаш совсем не простым стал, — пояснил Сновид. — Он брата девицы волком обратил. Я Владимира с ним и отправил. Обещал волчонку человеческий облик вернуть, коли колдуна убьёт.

— Он же, как я, бессмертный, покуда мы связаны.

Усмехнулся кривоватой улыбкой Сновид:

— Эх, ни черта ты в любви не шаришь, князь. Я на то и рассчитываю, что братец её об этом не ведает. А когда Богдан волчонка прибьёт, то и придёт конец любви у девицы.

Ох, и расписным же был терем у Остромира! Стены, лавки, столы все узорами украшено да такими искусными и красивыми в желто-красных цветах с контуром черненьким, что аж в глазах от яркости зарябило. Кони красные с жёлтыми гривами по полям цветочным скачут над ними птицы летят, и вся эта красота завитками оформлено.

— Остромир росписью увлекается, — пояснил Богдан.

— Руки у него талантом полнятся, — отозвалась Мира.

Уселась Мира за стол, а Богдан по кладовым шуршит, снедь какую на стол собирает.

— А ничего, что мы так без хозяина? — опасливо поинтересовалась Мира.

— Он же нас пригласил, значит, разрешил похозяйничать, — улыбнулся Богдан. — Кстати, Мира, пока ты тут никого в гости не приглашай, а коли пригласишь, то срок обговаривай. Никому в дом ходу нет без приглашения, — сказал он назидательно, чуть подумал и добавил: — Ну, не на всех, конечно, запрет действует, но мелочь всякая войти не посмеет.

— Вот оно что, — Мира молвила и призадумалась: — А как же Горда в мою комнату проникла?

— Горда слишком нахальная. У меня куст роз зачах. Вот и решила дерзнуть перед Лўной Чёрной выслужиться.

— Розы? — удивилась Мира.

Богдан кивнул:

— Духи всякие диких роз боятся.

— Почему?

— А кто их знает, — пожал плечами Богдан, исследуя ещё один шкаф на следы пропитания. — Они разве признаются. У меня розы из мира живых вокруг замка сажены, как охранка.

По итогу розыска раздобыть удалось немногое: кадку яблок мочёных да варенье вишневое, что торжественно и водрузил на широкий дубовый стол Богдан. Глядя на это, Мира так и вздохнула:

— Эх, жаль, что Горда не мне скатерть-самобранку передала.

— Да, полезная вещица, — согласился Богдан, яблоко укусив: — Большинству здесь живущих еда ни к чему, питаются лишь по привычке. А нам живым без еды никуда.

— Ты же бессмертный, — заметила Мира, яблоко прихватив.

— Так оно так, — Богдан согласился. — Но меня скверна таки прибила на время. Неприятное это ощущение смерть испытать, а потом воротиться.

Мира так и замерла, яблоко не дожевав. Сколько она тут дней? Три-четыре? И вот так запросто с колдуном болтает. А уж что пережить да повидать случилось — в голове не укладывается! Самое поразительное, что если её это и удивляет, то ни капельки не пугает. Ведь должна она всего бояться, верно? А может, это с ней что не так?

Посмотрела она на Богдана. А он яблоко укусил. И медленно жует, вдумчиво. Роспись на стене разглядывает. Лицо у него чуть грустное будто. Вот за эту тень грусти в облике она его когда-то и полюбила. Сейчас и лицо другое, но чувствует, как сердце от жалости вздрогнуло, как и раньше. Он же тут один одинешенек рос, бедняжечка. Богдан на неё взгляд перевел:

— Что? — удивился он, глазами с ней встретившись.

Мира судорожно сглотнула, словно её на чём-то запретном поймали. Едва не подавилась, еле в горло пролезло яблоко, плохо прожёванное:

— Задумалась.

— О чём?

— Как тебе тут жилось?

— Одиноко, — внезапно признался Богдан. — Я очень часто об этом размышлял, живя в Яви. Сравнивал. У людей на зависть большие семьи, куча родни. Если бы я только знал, кто я и откуда, то, возможно, мог помощи у рода попросить, чтобы предки чем подсобили.

Он помолчал какое-то время, словно собираясь с силами.

— В детстве у меня только Перуница была. Нам повезло попасть под крыло Великого Юдо. Юдо хоть дракон умирающий, но силой великой обладает. Он как-то обмолвился, что живет с создания мира. Возможно, она умышленно к Великому Юду пришла, зная, что обережет он живых. Хотя Перуница и сама силой обладает, да практически ни во что не вмешивается.

По лицу Миры пробежала тень удивления, что он точно про мать свою сказать не может:

— Тебе надо с ней познакомиться. Перуница, что меня воспитала и которую я матерью называю — женщина необычная. Многому меня научила, но я сам не уверен, что до конца о её знаниях ведаю.

И опять сердце Миры кольнула жалость, но неожиданно она кое-что вспомнила:

— А что случается с живыми в Нави?

Богдан изменился в лице, его кадык судорожно подпрыгнул, и он быстро отвел взгляд.

— Ты не хочешь говорить? — догадалась Мира.

Богдан шумно выдохнул:

— Наверное, тебе стоит знать, — тяжело вздохнул он. — Думаю, ты уже поняла, что живым здесь не место.

Мира согласно кивнула.

— Навь — это место для мёртвых. Это переходный мир. Души людей попадают в Навь на какое-то время, а затем исчезают, уходя дальше. Кто-то отправляется в Правь, кто-то в Пекло. Другие если не достигли уровня ни того, ни другого, вновь уходят на перерождение в Явь. Некоторые остаются в Нави. Живые нарушают баланс, и сила Нави разрушает тело и душу навсегда. Таким образом восстанавливая баланс.

Мира какое-то время молчала, осознавая сказанное, а затем с дрожью в голосе уточнила:

— Получается я умру? — а уже в следующее мгновение швырнула недоеденным яблоком в Богдана: — Да как ты посмел так поступить со мной?!

— Мира, послушай, — следующее яблоко едва не влетело ему в лоб. — Я допустил ошибку, — ещё одно просвистело мимо. — Но мы найдем решение, обещаю. Если ты полюбишь меня всё станет гораздо проще.

— Проще?! Полюбить тебя? Да я должна совершенно выжить из ума для этого! — горячо возразила она и соскочив с лавки, запустила уже в него деревянной тарелкой. — Это в какой миг времени до того, как я умру или после. Хотя, погоди, а как же они жили долго и счастливо? Нам бы больше подошло любовь до гроба — дураки они оба. А нет, постой, ты же Бессмертный! — она наступила на одно из яблок и поскользнулась.

Мира неосознанно взмахнула руками и угодила в объятия Богдана.

— Я всё исправлю, обещаю, — сказал он, глядя прямо в глаза. Так уверенно, неотступно…

Этот взгляд связал их в одно мгновение. Взгляд — это точка встречи. Встречи с её Богданом. Подобно руке, соединяющей тело с сердцем, подобно нити соединяющий физическое с душевным. В этот миг она нисколько не сомневалась, что это он. Взгляд, что становится губами. Он говорит. Говорит красноречивее губ. Всё встало на свои места. Притяжение и диалог.

Он осторожно убрал прядь волос от её лица, что упала, когда она бушевала. Легко провёл пальцами по щеке и коснулся подбородка, чуть приподнимая, и робко поцеловал, словно страшась отказа. Мира закрыла глаза. Она даже не представляла, как же скучала по столь знакомым нежно-ласковым прикосновениям. От радости она будто оказалась на седьмом небе. А Богдан, продолжая её возносить, стал целовать щёки и шею.

Могучая волна света ударила сквозь окно, а последовавший за ней первый удар грома был такой силы, что казалось, земля вздрогнула у них под ногами. Мира испуганно дёрнулась, очнувшись от наваждения чувств, но всё же замерла в объятиях Богдана. Такой грозы в своей жизни Мире видеть не приходилось. Словно где-то высоко в небесах, над городом Мёртвых, молнии пытались вырваться из какого-то плена. Они яростно рычали за непроницаемой стеной своей темницы, почти беспрестанно вспарывая черноту неба, но кто-то каждый раз мгновенно захлопывал створки с неописуемым грохотом, сотрясая округу.

— Не боись, — прошептал ей на ухо Богдан. — За птицами гамаюн следуют грозы и бури, но они скоротечны.

Миру, конечно, пугала внезапно разбушевавшаяся гроза. Но также опасалась она и собственных чувств, разыгравшихся перед началом непогоды. Сейчас ей бы следовало освободиться от объятий Богдана, но её с детства страшили стихии природы. Ведь её матушку в поле убила одна из таких молний…

Им вновь пришлось пересечь Кровавый лес. В этот раз он не пугал, хотя всё также поражал своей зловещей красотой. В Кровавом лесу росли исключительно красные клёны с черными стволами и багряные кусты скумпии. Между деревьев даже при ярком солнечном свете стоял лёгкий туман. Все речушки, встреченные по пути, казалось, полнились кровавокрасными водами из-за отражающихся в них алых листьев. Самым пугающим был не его окрас, а некая противоестественная тишина. Отсутствовало жужжание насекомых, пение птиц, даже ветер словно не трогал листву. Беззвучие давило, как если бы уши зажали подушками. Тишина была настолько всеобъемлющей, что начинала звенеть. И чем дальше они шли, тем невыносимый становился тот звон. Как никогда Мира ощутила то, что находится не в человеческом мире.

— Не бойся, Мира, — заметив её состояние произнес Богдан. — Не поддавайся своей впечатлительности. Это молодой лес. В нём ничего не живет, не обитается. Тут нечего страшиться. Знаешь, мне всегда нравилось слушать как ты поёшь. Может споёшь?

Спросил он и улыбнулся. Где-то в глубине души Мира не желала слушаться его указаний, дабы не подумал, что случившийся поцелуй её покорной сделал. Но жутко ей было настолько, не выдержала и запела.

В замок они вернулись ближе к вечеру, преодолев весь путь без приключений, и вдвоём удивлённо замерли на пороге. Шум и гам царил в большом зале. В центре стоял стол, что полнился от еды, в большом камине полыхал огонь, а комнату наполняли чудные звуки гуслей и горячего спора.

— Ты точно мухлюешь! Как такое возможно? Я золотой дракон меня невозможно обыграть! — возмущался Калисса, недавно виденный ей златовласый мужчина.

Только в этот раз на нём отсутствовала часть одежд и золотых перстней, а если точнее, он был в одних шёлковых портках и красных сапогах. На его груди в свете огня блестел золотой амулет в виде змея, пожирающего себя. Златан спокойно откинулся на спинку резного стула и с ухмылкой посмотрел на возвышающегося над ним молодого мужчину:

— Только не говори мне, что я тебя не предупреждал. Я никогда не проигрываю. Если ты думал, что твои чары подействуют на меня, то это твоя ошибка. Недооценив меня, как противника, ты уже проиграл. Глупый, глупый дракон, — с улыбкой закончил Златан.

Калисса тяжело вздохнул и упал на свой стул:

— Я хочу отыграть кольцо с рубином, — глухо озвучил он. — Я его сам делал.

— Снова на те же грабли? — улыбнулся Златан. — Ничему тебя жизнь, смотрю, не учит.

Глаза Калиссы вспыхнули огнем:

— Я буду следить за тобой очень внимательно! — прошипел он сквозь зубы. — Я лучший игрок в кости во всей Нави, даже чертям меня не обыграть.

— Может и лучший, да только я эти игры придумал, — заметил Златан, собирая игральные кости.

Игральные кости? Да это были самые настоящие кости!

«Надеюсь, они не из позвонков человеческих, — подумала Мира. — Хотя кто их знает этих колдунов проклятых»

Затем её внимание перешло на девушку с белыми, как снег волосами, что сидела у камина в серебряном сарафане. На её коленях лежали гусли, струны которых она перебирала своими изящными пальцами. Её серые глаза, с узким зрачком, заинтересованно наблюдали за спором мужчин, играющих в кости. Девушка обличала в песню то, что видела:

— В кости игроков умелых может обыграть. Не играй с драконом, если хочешь жить. А в бою того дракона не убьёшь мечом. Против этого дракона лучше не воюй, — девушка посмотрела прямо на Миру и мелодично добавила: — Не бери дракона ночью на постой. Уведет красавицу невесту в лес он за собой.

Неподалеку в такт музыки кружились пары: три девицы с тремя безликими мужскими тенями, что прислуживали Богдану. В одной из девушек Мира признала Горду.

— Чёрт возьми, что здесь происходит?! — разрушая атмосферу всеобщего веселья, вскричал Богдан.

— О! Вы вернулись, — довольно радостно заметил Златан. — Чертей мы не звали, но если так чертыхаться будешь, то, чего доброго, и Чёрт явится, — рассмеялся он.

— И почто ты такой веселый? — возмутился Богдан, направляясь к столу. — Мира была с тобой, когда её похитили. А я просил её оберегать. Что толку в твоей защите?!

— А чего мне волноваться? — удивился Златан. — Я же знал, что ты в её тени прячешься. Спасибо скажи, что из тени выполз.

Мира заметила, как Богдан на неё опасливый взгляд кинул, и задумалась, а как долго он в тени прятался? Мира уже думала спросить, но Богдан опередил её гневной речью обращенной к златовласому:

— А ты, вообще, что у меня дома без меня делаешь?! Да ещё в таком непотребном виде.

Почесал тот затылок:

— Поговорить хотел.

— С кем?

— С тобой.

— …

— …

— Вы нас в лесу оставили, — напомнил Богдан.

— Ну, мы с сестрой не лошади же ездовые.

— Притащить туда притащил, а обратно?

— Обратно ножками. Сами справились. К тому же прогулка живым на пользу будет.

Глядя на препирательство в комнате полной странных существ и нелюдей Мира совсем, не знала, что делать. А потом порешала, что в любой непонятной ситуации лучше поесть, чем не есть. Уж, больно кушать хочется. Уселась за стол налила квасу да ломать пирога ухватила.

— Мира, с тобой всё в порядке? — взволновано спросил Богдан.

Мира подняла глаза и удивленно отметила, что все присутствующие смотрят на неё. Не понимая в чем дело, она лишь вопросительно приподняла брови.

— Тебя тени не пугают? — поинтересовался Златан.

Мира махнула рукой, прожевала поспешно, и ответила:

— Видимо я своё уже отбоялась.

И совсем не ясно отчего Златан с Богданом обеспокоенно переглянулись.

— Это плохо, — наконец озвучил Златан. — Ты привыкаешь.

— А чаво это? Что с колдунами за одним столом сиживаю это значится?

— Не в этом дело, Мира, — принялся разъяснять Златан. — Когда к миру Нави привыкать начинаешь, то и Навь за своего принимает. Видит тебя, рассматривает, чем наделить, куда направить решает. Если ты так спокойна, то значит дело быстро идёт. Быстрей, чем обычно. Некоторые в Мёртвом городе лет сто прожить могут, пока до них Навь доберётся. Вот живая ты — это плохо.

— Это ещё полбеды, — присоединилась к ним Горда, подружек да теней спровадив. — Слух о живом в Нави не хуже душка человеческого летит, ничем его не скроешь, не ровен час, кое-кто ещё и прознает.

— Верно говоришь, утопленница, — прозвучал голос, словно пощёчина, откуда-то сверху. — Богдан, ты прогневить богов удумал?

Мира обернулась на голос. На ступенях девица стоит немногим старше самой Миры, красоты небывалой. Такую красавицу ей только однажды довелось видеть в Мёртвом городе. Сарафан тёмных цветов богато украшен вышивкой рун алой нити, на плече чёрный кот лежит. Две косы через плечи перекинуты. И вот странность, если одна коса вполне обычная, то вторая словно снизу вверх заплетённая.

— Ворлост тебе поди несколько дней назад доложил, что Богдан из Яви вернулся? — как-то не особо дружелюбно произнёс Златан. — Ты чего так поздно-то объявилась?

Девушка смерила его взглядом, но ничего не ответила.

«Кажись, эти двое друг друга не особо жалуют» — заметила себе Мира.

Покуда девушка к ним спускалась, к ней Богдан подошёл и на ухо шепнул:

— Это Перуница, — пояснил он. — Ты только не волнуйся, я вас с ней сейчас познакомлю.

«Это кто тут волнуется-то?» — удивилась Мира потому, что она-то точно не волновалась.

Она глянула на собравшихся в большом зале: Богдан губу прикусил, Горда руки заломила, Златан нахмурился, Калисса рубаху натянул. Остальные явно переживали, хотя оставалось непонятно почему…

Перуница подошла к столу, встав во главе против места, где сидел Златан, и облокотившись на стол, прожигая последнего взглядом, зло произнесла:

— Это всё твоя вина! Запудрил мальчишке голову, он кашу и заварил. А расхлёбывать кто будет?

«Интересно, а все ведьмы и чертовки в Нави такие красавицы?» — промелькнула мысль в голове у Миры.

— Не проверишь — не узнаешь, — улыбнулся Златан.

Покуда эти двоё мерились взглядом, чёрный кот с плеча Перуницы на стол спрыгнул, и ловко лавируя между блюд, расставленных на столе, подошёл ближе к Мире и уселся, уставившись на неё. А затем совсем по-кошачьи беззаботно пушистый хвост в одно из яств опустил, помахал там из стороны в сторону. Мира натянуто улыбнулась. Трудно себя убедить, что это не кот. А Богдан, видимо, об этом не забывал, погрозил чёрному кулаком из-за спины Миры, где стоял. И кажись, этот не кот глаза закатил. Или ей показалось?

— Ну, а ты чего любишь его?! — не сразу Мира догадалась, что это с неё Перуница ответа требует, отчего смутилась дико.

Заалели её щеки, как маков цвет. Да разве можно такое с бухтыбарахты вот так в лоб спрашивать!

— Ты её смущаешь, Перуница, — вступился за неё Богдан.

Перуница на него посмотрела, тяжело вздохнула:

— Она даже ответить не может, — и за стол опустилась. — Нужно её обратно воротить, пока Чернобог не прознал.

— Ты же ведающая, взяла бы и проводила девицу домой, — заметил Златан.

— Я же как-то говорила, что дороги забыла.

— Забыла или помнить не хочешь? — не унимался Златан.

Перуница губы поджала и в долгу не осталась:

— Ты сам-то что можешь? Сундуки с добром создавать, да цвет стен с мебелью менять? И про любовь свои сказки сказывать всем, кто готов слушать? Было дело, и я, грешным делом, тебе чуть не поверила. А сейчас знаю: о любви тебе известно не больше, чем кому-либо за этим столом, — горячо произнесла она и умолкла.

— Перуница, Златан, прошу вас, подсобите мне, не ругайтесь, — произнес Богдан примирительно, перешагнул через лавку и подле Миры сел. — Признаю, поспешил. И ты меня, Мира, прости, — он к ней повернулся и прямо в глаза посмотрел: — Я искренне не желаю тебе зла. Но в тот миг, когда я понял, что мне одному в Навь вернуться придется, страшнее всего это для меня стало. Что больше не смогу видеть тебя, не загляну в твои глаза, не увижу улыбки, слёз радости, не услышу смеха радостного. Тебе тяжело принять, что я всё тот же, и мне больно это понимать, но мои чувства к тебе не изменились. Если бы у меня была жизнь, я бы без раздумий её за тебя отдал. И бессмертие бы отдал.

Как он это сказал. Как на неё посмотрел. Невозможно было не поверить в его слова, настолько искренними они были. В прошлом Мира самой счастливой бы сделалась, а сейчас смутилась, не уверенная, что может ответить взаимностью, отвела глаза. И даже поцелуй в доме Остромира не мог убедить её в чувствах. Слишком уж быстро всё происходило. Не было времени даже как следует всё обдумать, привыкнуть.

Богдан словно бы понял её, ни о чем больше спрашивать не стал, а принялся рассказывать остальным о том, что с ними произошло и что скверна поведала. Когда Богдан о Сновиде поведал, Перуница совсем хмурой, как туча, сделалась и больше слова не вымолвила. Даже на вопрос, видящая ли Мира или нет, не ответила.

— Может и видящая, — согласился Златан с замечанием Богдана о ней. — Поэтому Навь её так быстро и принимает.

— Мне надо подумать, — сухо бросила Перуница, встала из-за стола и их покинула.

Мира проводила её озадаченным взглядом. Было в ней что-то неуловимо странное, но что именно понять не могла.

— Раньше она не была такой, — произнес Богдан, словно в защиту.

— Можно подумать она когда-то доброй и внимательной была, — пробурчал Златан. — Но ты прав, с каждым годом всё противней становится, — и для Миры пояснил: — Сегодня она ещё довольно милая. Обычно если рот открывает, то лишь для того, чтобы гадость сказать.

Богдан слегка поморщился, но промолчал. Закралось в сердце Миры сомнение, что совершенно не сочеталось с прошлыми рассказами о Перунице, как о матушке. Будто Богдан, как ребёнок, покрывает нерадивого родителя. И снова ей его жалко стало.

Покоя нет Мире ни в ногах, ни в голове. По комнате круги наматывает, а мысли из стороны в сторону так и мечутся. Нет ни сил, ни желания верить в рассказы о губительном влиянии Нави на всё живое. Ничего в её душе не могло примириться с конечностью жизни. Будто умирать могут другие, но только не она. Мире всегда думалось, что её жизнь будет длиться ещё очень долго. Самое страшное, что никто не знал сколько ей времени осталось.

«А разве до этого было как-то по-другому?» — пронеслась мысль запоздалая.

Просто она никогда не думала о смерти. О своей смерти, если уж быть точной. В кровать легла, да и там до полуночи вертелась. Вспомнила, что так и не высказала предположение о том, что дракон способен её в Явь отнести. Ведь Юдо показал ей воспоминания о полёте в их мире.

По итогу заснула беспокойным сном. А во сне приснилось: вновь она перед оком Юда стоит, и голос его в голове у неё звучит:

— На спине у меня выросло древо лишь для тебя. Ты его смело руби. Обручье из него для себя сотвори. Калисса с собой зови. Он укажет дороги-пути.

И только голос звучать перестал, как она ото сна очнулась. За окном день уже.

«День то день. Знать бы какой» — мысленно вздохнула Мира и потянулась.

К чему этот сон? В том сне, всё как настоящее, как и в прошлый раз было. А может, вещий? И что думать, не знает. Вылезла она из-под полога. Глядит — в комнате и купель уже наготове стоит. Вот ведь загадка, как же тени те мгновения угадывают, чтобы эту купель незаметно внести да вынести. Вспомнилось, как на днях её Чёрт обнюхивал. Вздрогнула и поторопилась в мёртвой воде окунуться. Как и следовало ожидать, стоило из комнаты отхожей воротиться — нет купели.

Решила она сегодня принарядиться, а то вдруг чего, а платья красивые и не нашивала. Открыла сундуки и давай выбирать, примерять. Выбор пал на рубаху белую, шёлковую, узорной тесьмой украшенную. Сверху сарафан парчовый накинула, цвета тёмной вишни, затем летник с драгоценными пуговицами. Кокошниками долго любовалась, кумекала, выбирала. Победителем вышел кокошник, богато жемчугами украшенный. К нему с обоих сторон она ещё жемчужные рясны подвесила, длиною до самой груди. В зеркало бронзовое смотрится, знай себя нахваливает:

— Царица! Точно царица.

Не меньше часа на наряды потратила, вроде и перекусить время пришло. Решила она в большой зал спуститься, где вчера скатерть-самобранку на столе видела. Вышла Мира в мрачный коридор замка, на дверь, ведущую в комнату Богдана, покосилась.

«Не ходи одна…» — восстали в памяти слова Златана.

Да не собиралась она бродить, а путь до лестницы по коридору запомнила уж. Дошла Мира до двух дверей, напротив друг друга расположенных. Правая знала — ведёт в солнечную комнату со странным названием солар, в которой когда-то обедала со Златаном, и приостановилась.

«Дай, в другую загляну» — подумала Мира и к двери шагнула.

Отворила. За ней коридор, как и за противоположной. Решила всё-таки глянуть, куда приведёт, и по нему двинула. Идти пришлось не долго, всего три факела. Коридор оканчивался тремя дверьми, ведущими прямо, направо и налево. Выбрала ближе всех, что налево вела. Распахнула её решительно. А там коридор длиннющий, с кучей дверей. Она в первую заглянула, оказалось, это покои. Поменьше её будут и скромнее, но вполне добротные. За соседней дверью снова покои, один в один, как предыдущие. И следующие такие же. По коже Миры неприятный холодок прошёл. Она, прищурившись, посмотрела вглубь, по проходу с множеством одинаковых комнат и вспомнила, что замок сам по себе растёт и ширится. И поспешила в коридор, из которого вошла, вернуться, кабы не потеряться в таком однообразии.

Едва дверь за собой прикрыла, как до слуха плач донёсся. Мира прислушалась. Никак ребёнок. Плач шёл из-за двери, что находилась прямо. Мира спешно подошла. Не осталось у неё сомнений, что там ребёнок рыдает. Громко, навзрыд. Когда по двери изнутри заколотили, явно небольшими детскими кулачками, Мира от неожиданности несколько шагов назад сделала.

— Выпусти-и-и меня! — сквозь рыданиями кричал ребёнок, молотя по двери: — Слышишь меня-я-я! Я всё равно сбегу-у-у!

И словно в подтверждение слов, послышался топот удалявшихся от двери детских ножек. Миру оцепенение отпустило. В смешанных чувствах оттого, что тут заперт ребёнок, она рванула к двери и за ручку с силой дёрнула. К её удивлению, дверь легко отворилась, явив её взгляду довольно большую и полупустую комнату. Запах застойного пыльного воздуха неприятно в нос ударил. Мира поморщилась. Большая кровать с балдахином, наподобие, что в её покоях была, совсем неуместно прямо по середине стоит. В комнате хаос. Всё перевернуто: лавки, стулья.

Резкий звон стекла привлёк внимание. Мира повернулась на звук. Там мальчишка лет семи, с тёмными нечёсаными космами, в одеждах давно не по возрасту и явно малых ему на стол пред окном взобрался, палку, что когда-то являлась ножкой резного стула, в сторону откинул, и не оглядываясь, как сиганёт в проём окна. Миру горячей волной обдало. Едва только трепыхнулась в ту сторону, как её сзади схватили и назад в коридор выдернули, лишь руками взмахнуть успела. Оглянулась Мира.

— Я же тебе говорил одной по замку не ходить, — хмуро на неё Златан смотрит.

— Там! — неопределенно и взволновано Мира воскликнула. — Там ребёнок в окно выпрыгнул…

— Нет там ребёнка, — перебил её Златан.

— Как нет? Я сама видела.

— Был когда-то ребёнок. Сейчас нет. Ты забыла, где находишься?

В миг глаза слезами наполнились:

— Он умер? — с дрожью в голосе поинтересовалась Мира.

Златан вздохнул:

— Идём пообедаем. Ты же обедать шла? — Мира кивнула. — Жив ребёнок, не переживай. Он бессмертный.

— Как? — Мира в растерянности последовала за Златаном. Идёт, себе под нос бормочет: — Ещё один бессмертный… Или?

— Или, — подтвердил Златан догадку.

— Как же так?

— Та дверь в дни прошлого ведёт, — пояснил Златан. — И кто знает, воротишься ли обратно, если двери закрыть. Прошлое там каждый раз разное.

Неужели она видела Богдана в детстве? А в ушах, вновь рвущий сердце и душу плач ребёнка стоит. И стоило ей только мысленно колдуна, что её в Навь притащил, Богданом назвать, как соединились в одно её возлюбленный в Яви и тот, кого Бессмертным прозвали. Ужаснулась она его доле. Словно сама Недоля его прокляла…

— Тебе стоит изучить карту замка, прежде чем по нему бездумно прогуливаться, — отвлёк от неприятных размышлений, голос Златана. — Я скажу Богдану, чтобы он тебе их дал.

Взгляд Миры по столу с яствами скользнул и ничего аппетита у неё не вызывает. Пропал словно туман по утру под первыми лучами красного солнышка.

— А где Богдан? — спросила она.

— Мы всю ночь обсуждали как же тебя в Явь воротить. Он сейчас у себя пишет послания всем в Нави с просьбой рассказать все слухи и домыслы им известные о дорогах ведущих в мир живых. Не за просто так, конечно, за вознаграждение, — Златан протянул ей тарелку с горкой блинов, предлагая угоститься.

Мира отрицательно покачала головой и внезапно для себя произнесла:

— Пойду поговорю с ним.

Мирой овладело необъяснимая потребность немедля увидеть Богдана.

— Никуда не сворачивай, — наказал Златан.

Мира кивнула. Быстро взбегая вверх по лестнице, Мира не обратила внимание, каким взглядом её проводил рыжий добряк с довольной улыбкой на губах. Пронеслась она, словно ветер, по коридору до покоев Богдана постучалась да в покои вошла, не дожидаясь ответа.

Комната Богдана была больше её в несколько раз и совмещала в себе не только спальню, но и кабинет с библиотекой. Хозяин замка сидел за широким столом, заваленным книгами, свитками, берестяными грамотами. Помимо света, пробивающегося сквозь небольшие витражные окна, освещала письменный стол высокая подставка с множеством свечей, установленная справа от стола. А за столом до самого окна возвышались стопки книг, деревянных цер с хаотично раскиданных меж ними свитков, словно всё прочитанное скидывалось в тот угол, и иногда там даже пытались навести порядок.

— Мира? — Богдан удивленно застыл с бронзовым писалом в руке, оторвавшись от берестяной страницы.

Мира взглянула на него и растерянно моргнула, не зная, что же ответить, чем объяснить своё появление. Она в замешательстве молча уставилась на него. На осунувшемся лице Богдана залегли тёмные круги под глазами. Скорее всего он всю ночь не спал. Словно поняв её чувства и не желая спугнуть Богдан произнес, как приглашение:

— Заходи, Мира, и погодь. Тут немного осталось, — и взгляд вновь в свиток упёр.

Прошла Мира на тахту, заваленную подушками, опустилась, поежилась. Холодно тут. Очаг в комнате, видимо, не колдовской был, и давно погас. Вот чем дом каменный плох: морозно и сыро в нём быстро становится. Стоит только огню погаснуть, и околеть можно даже летом. Смотрит — шкура на спинке лежит. Подтянула она её, и в раз её мысли спутались, дикими сделались…

…Взаперти она! В камне заточена. А страшно-то как аж хвост дрожит. Нос вверх вскинула. Чует, чует, где-то рядышком травы, зелень, воздух вольный. Бежать надобно, да как выбраться. Кинулась в одну сторону — камень, в другую — дерево ровное, не обойти, не пройти, не просочиться. А тут за ней принялось чудище, что на двух ногах гоняться. Хвостом и так, и сяк виляла, да схватил он её…

Упала Мира на спину, не отдышится. Сверху на ней Богдан лежит. Одной рукой держит, другой шкуру звериную стягивает. Она едва от ужаса не закричала, как увидела: боли нет, а шкура почто кожа ейная живая с руки стягивается, мышцы кровавые оголяет. От ужаса Мира дурниной вскричала.

— Тише, Мира, — Богдан её успокаивает. — Уже всё хорошо.

Не сдержала Мира слёз ужаса. Смотрит, в глазах всё двоится, да вроде как целы рученьки у неё.

— Что? Что это было? — с дрожью в голосе спрашивает.

— Это я виноват, — Богдан шепчет. — Шкуры оборотные, не подумавши, раскидал тут. Магия то не страшная, да не для подготовленного разума опасная.

На лице Богдана тревога так и читается:

— Испугался я, что не воротишься, — на этих словах рукой по щеке её провёл бережно.

А затем его взгляд нежностью наполнился. Приблизил Богдан лицо к лицу Миры и легонько прихватил кожу на её скуле губами. Она ткнула его в живот, и тогда он прильнул губами к её рту. Мире показалось, что от этого поцелуя, длившегося, кажись, целую вечность, плавится она начинает. вся огнём странным охваченная.

— Вот же колдун окаянный! — воскликнула Мира отстранившись.

Слышит в ушах пульс стучит сумасшедший, и сил нет никаких дыхание сбивающееся восстановить. А Богдан взял её руку, что совсем недавно лисьей лапой оборочена была, и пальцы целует:

— Не уходи от меня… — зашептал Богдан. — Я обязательно что-нибудь придумаю, отыщу путь назад. Поверь мне.

Задыхаясь, она уронила руку, которой собиралась его отпихнуть, и сама губами к его устам прижалась. Нестерпимо хотелось ему верить, воротится с ним в Явь и чтобы всё, как прежде было. Его рот оказался мягким и скорее убеждающим, чем властным. Прижавшись губами к её губам, он принудил Миру разжать их, а потом просунул между ними язык и совсем вскружил ей голову.

И тут двери внезапно распахнулись, запустив холодок по полу.

— Ох, звиняйте! — громогласно и без сожаления объявил Златан. — Вы чего на полу валяетесь? — Сам наверх смотрит, будто потолок его дюже интересует.

Мира так и вспыхнула. Богдан от неё отодвинулся и руку подав, ответил:

— Шкуру обортничую снимал.

— Я так сразу и подумал, — не спорил Златан.

— Что хотел-то, что без стука вломился? — нахмурился Богдан.

— Опять Каллиса явился. Добромиру требует.

Поднялась Мира. Ноги дрожат, щеки горят, мысли в голове путаются. Причиной тому всё колдун проклятый, что Богданом зовут. Вновь не сложилось поговорить с ним откровенно. Разозлилась Мира на себя, на Богдана, на Златана, на чувства с ней в шутки играющие. Юбку отряхнула, кокошник с головы куда-то слетевший даже искать не стала и решительно двинула:

— Идём! У меня тоже вопрос к этому чешуйчатому, — мужчины переглянулись и за ней последовали.

Калисса в этот раз был ряжен даже больше обычного дорого-богатого, от блеска золота в его одеждах просто слепило глаза. Он нетерпеливо расхаживал из стороны в сторону в большом зале.

— Наконец-то! — воскликнул Калисса, приметив спускающихся по лестнице. — Триса ждёт. Так что поспеши, девица.

— Какое тебе и сестре дело до Миры? — вместо неё удивился Богдан.

Калисса поморщился, скривил кислую мину и покрутил неопределенно рукой, указывая куда-то в сторону:

— Юдо велел её к дереву доставить.

— Так это был не сон? — растеряно пробормотала Мира, позабыв о всех вопросах, что хотела задать.

— Конечно, нет. Думаешь, у меня есть желание быть извозчиком какой-то человеческой девчонки?

— Не груби, — предостерёг Богдан.

— Не грублю, просто делаю, что Юдо велел, — насупился Калисса. — Мне даже пришлось инструмент свой прихватить, — чуть капризно пожаловался он.

— Мира, что за сон тебе снился? — взглянул на неё Богдан.

Поведала она о своём сновидении. Богдан выслушал и молвил:

— Отправляйся с ним, Мира. Великий Юдо подарок тебе сотворил, прими его. А ты, — обратился он к Калиссе: — за её безопасность передо мной головой отвечать будешь, если с ней что-то случится.

— Да не переживай ты, — усмехнулся Калисса. — В этот раз в пасти не понесём, обещаю. На спине прокатится, вместе со мной.

Ко всему можно привыкнуть. Даже к тому, что ты волк. Быть им довольно неплохо. Они только вышли из Непроходимого леса, а нос зверя услужливо подсказал: впереди чёрная земля разрыта кабанами и им следует взять вправо. Дальше идёт крутой обрыв, а внизу река. Его глаза ещё не видели, но нос уже знал.

Василёк покосился на своего спутника. Владимиру пришлось оставить коня в небольшой деревеньке на другом краю Непроходимого леса. Пешему человеку дорога давалась не так легко, как хищнику. Былой блеск и лоск княжича Владимира потускнел. Алый плащ сменил цвет, порядком измаравшись в грязи, кое-где прорвался, пообтрепав края добротной ткани.

В те времена, когда он был человеком, то скорее всего безумно возгордился бы от возможности путешествовать вместе с сыном Великого князя Всеволода. За месяц пути друзьями они не стали и вряд ли когда-нибудь будут. Уж слишком он прост и наивен на фоне Владимира, а тот в свою очередь через чур высокомерен.

— Там внизу река, — сообщил Василёк. — Мы на верном пути?

— Даже не сомневайся.

— Напомни, сколько тебе лет, Владимир?

— Двадцать.

— Пфф! Столько же сколько и мне, — заметил Василёк: — Так чего так хорохоришься, будто много раз тут уже хаживал?

Владимир упорно игнорировал то обстоятельство, что, если бы не Василёк, они уже несколько раз сбились бы с пути. Васильку думалось, что этому холёному княжичу не так часто приходилось покидать высокие стены Нового града. Уж больно часто путался он, казалось бы, в простых вещах. Как, допустим, в сторонах света. Но опять же тот ни почто не сознавался и это злило.

— Спустимся к реке, отыщем прощу. Там и будем ждать перевозчика, — ответил Владимир, на что Василёк лишь скрипнул зубами.

Проща отыскалась довольно быстро. Это был сухой дуб над родником на берегу широкой реки. Если бы Сновид не сообщил, какое именно дерево им стоит искать, то в этом пепельно-сером стволе, причудливо закрученном завитками, без единого листочка на ветках, трудно было признать одного из собратьев великих дубов. Это древо впитало в себя множество людских страданий. Они исковеркали и изувечили сущность дерева, превратив его в прощу. Прикоснёшься, и беды людей перейдут на тебя.

«Интересно, — подумал Василёк. — А если у меня лапы?»

Но проверять свои мысли он не стремился. У самого бед немало. К чему ещё и чужие?

Владимир облагородил запущенный родник и разбил стоянку поодаль, над лисьими норами. Родник остался левее, и отсюда были видны еле заметные ступени, что вели к нему от реки. Теперь дорога к священному древу позабыта и на прощу давно никто не молится.

Следуя указаниям Сновида, Владимир принялся собирать сухие ветки и выкладывать вокруг мёртвого дерева. Он мог и подсобить, но, честно сказать, не хотел.

— Василёк, — чуткие уши волка уловили лёгкий шёпот со стороны воды.

Насторожившись, Василёк прислушался, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, пытаясь определить откуда точно исходит звук.

— Василёк, — вновь повторил девичий голос.

Он подскочил и ринулся в ту сторону, откуда его звал голос, совершенно позабыв о Владимире. Его мягкие лапы неслышно ступали по земле. Странно, но нос не улавливал ничего необычного, никакого запаха, который мог ему что-то подсказать о незнакомке.

— Привет, волчонок! — раздалось бодрое за спиной.

От неожиданности Василёк подпрыгнул, оторвав от земли все четыре лапы разом и развернувшись в воздухе к реке мордой, а к лесу задом. Дерево-водохлёб зацепившись корнями за берег, причудливо изогнувшись, склонило ветви до самой воды. Ракита, словно нежная скромница распустила свои волосы по течению реки. Едва ли не в любом месте вода и ивовые отыщут друг друга. И самый малый водоём — озерцо ли, узкий пропадающий ручеёк притягивает их к себе.

— Я искала тебя, — произнесла девушка, сидящая на изогнутом стволе над рекой: — И нашла! — весело объявила она.

Опускавшийся сумрак не мог скрыть лица девы в сарафане червонного цвета и с распущенными по плечам светлыми волосами.

— Кто ты? — спросил Василёк.

— Горда, — просто сказала она, словно ему это о чём-то говорило.

«Что совсем юная, на первый взгляд, девушка делает в столь нелюдимых местах одна?» — подумал Василёк.

Но если честно, то более странным было то, что её не пугал говорящий волк…

— Кто ты? — оскалился Василёк.

— Ну, вот, — вздохнула та, что назвалась Гордой. — А всё так хорошо начиналось. Меня Бессмертный послал тебя разыскать.

— Бессмертный?

— А! Совсем забыла! — воскликнула Горда: — Вы же его Богданом зовете.

Шерсть на загривке у Василя в миг дыбом встала:

— Что этому колдуну от меня надо? — сквозь стиснутые зубы выдавил он.

— Ох, неужто волчок обиделся? Велика беда в шкурке чуть походить. Ведь живой же. Мне, правда, без интересу такие живые, — вздохнула она с откровенной печалью. — А вот он о тебе беспокоился. Говорит мне: "Иди, Горда, разыщи. Вдруг зверёнышем станет." Зверёнышем ты не стал, но как вести себя разучился. Я к тебе по-доброму, а ты на меня рычишь.

— Лучше скажи, что он с моею сестрой сделал.

— Жива-здорова твоя сестрица. В невестах Бессмертного ходит.

— В невестах?! — вскричал Василёк. — Неужто добровольно? Никогда не поверю.

Девица задумчиво вверх посмотрела:

— Я не особо замечала, чтобы её кто-то к чему-то принуждал…

— Скорее всего она под чарами, — вмешался в их диалог Владимир.

— А вот такие живые мне нравятся! — взвизгнула Горда и в мгновение белым туманом к Владимиру кинулась.

Но, подлетев, сгусток плотного марева словно врезался в невидимую стену и будто ему это не очень понравилось, резко отскочил в реку с громким всплеском. В этот миг Василёк признал для себя, что старался не замечать, разговаривая с Гордой — она не человек. Но прежде, чем он успел хоть что-то спросить у Владимира, раздался голос Горды с ракитницы:

— Волчок, знаешь, в чём твоя беда? — как ни в чем не бывало девушка вновь сидела на дереве: — Ты всегда выбираешь в друзья колдунов.

— Он мне не друг, — прорычал Василёк, внимательно приглядываясь к Владимиру.

— Так ты не знал? — удивилась Горда и почему-то пояснила: — Две заговорённые рубахи тяжело не заметить. Хотя я сама поспешила, не пригляделась. Принюхайся, волчок, и ты учуешь горечь колдовского шепотка.

Он действительно повел носом в сторону столь нелюбимого им спутника и уловил легкий запах чем-то похожий на тмин или укроп. В носу засвербело, он зычно чихнул.

— Это заговор от таких, как она, — пояснил недовольно Владимир.

— Таких? Это каких? — поинтересовался Василёк.

— И вот чего тебя Иваном не нарекли, — вздохнул Владимир.

— Я ж не младший сын.

— И правда, таких, как ты, не сеют, они сами родятся. Ещё не понял, что она утопленница?

— Каких это таких, как я?! — возмутился Василёк, не обратив внимания на вторую часть предложения. — Чуть больше меня знаешь. Так сразу умничать? Да была бы моя воля я бы с волшбой всякой предпочел и не знаться! Утопленница?! — он резко посмотрел на Горду.

На стремительно темнеющих небесах, ровно за спиной девушки, выкатывался круглый диск луны, ещё пока не молочно-белой, ещё слегка подкрашенной розоватыми лучами от заходящего солнца. Холодный свет ночного светила запустил по реке мириады блестяшек, всё больше превращая обычную ночь в волшебную. Горда спрыгнула с дерева в реку, там не глубоко оказалось, и к ним пошла:

— Утопленницей я в прошлом была, — улыбнулась она. — Сейчас я русалка. Слышала, вы к кудеснику Краснобаю, что в Навь ходит, путь держите.

— Подслушивала? — спросил Владимир.

— Ежели так, что такого? — прошла мимо Василька к Владимиру и предложила: — Хочешь я буду твоей мёртвой женой? — другому бы ужаснуться, а Владимир спокойно на неё смотрит, пока она говорить продолжает: — Навь большая, а я дорогу до замка Бессмертного покажу. Не ведающему да не кудеснику в Нави опасно. А ты моим будешь. Согласен?

— Согласен, — ответил тот, не размышляя.

— Буду ждать на той стороне, — почти ласково прошептала девушка и белым туманом рассеялась.

Василёк недавно отпавшую челюсть захлопнул и спросил:

— Я сейчас снова чего-то не понял или ты её в жены взять обещал?

— В Нави нам сподвижник не помешает, — пожал плечами Владимир. — Пора поджигать прощу.

Догадался Василёк, что Владимир пояснять что-либо не собирается, и скрипнул зубами с досады.

«Может, его загрызть?» — подумал Василий, глядя Владимиру в спину.

Старая иссохшая проща вспыхнула, как яркий факел в ночи. Перевозчик не заставил себя ждать. Небольшая лодчонка двигалась по лунной дорожке в их сторону. Причалив, хмурый бородатый старик без приветствий бросил:

— Залазите!

Деревня под названием Кондраши находилась на противоположном берегу. Несмотря на глубокую ночь их встречали, но Василёк не сказал бы, что были особо рады. Поэтому предпочёл молчать и изображать из себя верного пса Владимира. Авось сойдет! Люд хмуро взирал на них, покуда перевозчик провожал их к избе Краснобая через всю деревню. Изба кудесника была старой, дерево давно потемнело, как и у многих в деревне. Сам же Краснобай был далеко не молод. Точнее сказать, он был слишком стар и больше напоминал ходячий скелет с обнятый тонкой, со старческими пятнами кожей. Вопреки столь хилому телу, его необычайно густая борода доставала до самых колен, а волосы, для вида подхваченные очельем, с лёгкостью могли сойти за плащ.

— Нас послал Сновид, — произнес Владимир, возвышающийся над старичком почти в два его роста, не поклонившись и не представившись.

Василёк едва сдержал желание покусать плохо воспитанного наглеца. Краснобай придирчиво оглядел Владимира из-под кустистых бровей, и уставившись на красные сапоги незваного гостя, произнес:

— Я надеялся не дожить до того дня, когда у меня потребуют возвратить должок, — его высокий и энергичный голос совсем не подходил старику: — И чего тебе надобно?

— Переправь нас на ту сторону.

— Нас? — повторил Краснобай и заглянув за спину Владимира, уставился на сидевшего Василька: — Ты не оборотень, не волкодлак.

— Я заколдован, отец, — почтительно пояснил Василёк.

— Ясно, — вздохнул Краснобай, словно в раз всё понял. — Я слишком стар для поспешных дел. По сему отложим на завтра. Моя внучка Невеличка расположит вас на постой в сарайке.

Они остались ожидать на дворе. А потом на крыльцо вышла она с фонарем. Василёк замер, позабыв обо всём, даже дышать. Ему показалось, ночь стала светлее, возможно, факела начали светить ярче, а в ветках деревьев защебетал целый сонм птиц. И ему было неважно, откуда здесь ночью взялись птицы. Он просто не мог оторвать глаз от Невелички.

Девушка вполне соответствовала своему имени. Маленькая, хрупкая, с чёрной, как вороново крыло, толстой косой. Она внимательно их оглядела, чуть задержав свой взгляд на Василе. На крохотном личике большие глаза в обрамлении густых ресниц казались бездонными тёмными омутами. Ничего так и не сказав, подала знак следовать за ней. Василёк не пошевелился. Он не мог. Владимир пнул его:

— Прекращай слюни пускать. Идём!

Василёк захлопнул пасть, сконфузился, ощетинился:

— Я и на дворе посплю, — и улёгся прям там, где стоял, свернувшись клубком и уткнувшись носом в хвост.

Он был не в себе. А ещё ему было стыдно: он понятие не имел, что за выражение было на его морде всё это время, покуда он на Невеличку глядел.

— Ты что будешь спать на улице? — спросил звонкий голос, похожий на колокольчик.

Василёк не сразу сообразил, что обращаются к нему. Он поднял морду и оглянулся. За спиной стояла Невеличка. Василёк подпрыгнул, сел, затем встал. Он внезапно осознал, что Невеличка едва ли не второй человек, который заговорил с ним в обличье волка. И сейчас совершенно не знал, как себя вести.

— Это ты мне?

— А кому ещё? На дворе больше никого нет, — и в подтверждение слов подняла фонарь повыше.

— А, да. Да у меня ж шерсть. Мне не холодно.

— Ну, хоть на крыльце ложись, — заметила она. — По утрам уже всё изморозью покрывается. Зима близко.

— Хорошо, — согласился он.

Невеличка развернулась к дому, а ему внезапно захотелось поговорить с ней ещё хоть о чем-нибудь:

— А ты меня не боишься?

Она остановилась:

— Нет, а должна?

— Нет, нет, — поспешил заверить её Василёк, неосознанно поджав хвост и уши. — Просто ты такая маленькая.

«Наверное, Владимир прав, в шкуре волка я поглупел. Совсем разучился с девицами разговоры вести» — покорил он себя.

— А ты хороший, — заметила Невеличка, и протянув руку почесала его за ухом.

Чистое безграничное удовольствие накрыло его с головой, он даже глаза прикрыл. Так хорошо ему никогда не было. Хотелось, чтобы она продолжала и продолжала, но она остановилась:

— Ну, спокойной ночи, — пожелала Невеличка.

— Я Василёк! — выпалил он. — Княжич речного Звенигорода. Согласишься за меня пойти, когда я верну себе человеческий облик?

Она мелодично хихикнула:

— Василёк, ты совсем дурачок? — и не дожидаясь ответа почти вбежала в избу.

— Точно дурак! — согласился он.

Василёк проснулся с рассветом. Он уже привык, что чутьё зверя укладывает его спать с закатом и поднимает с восходом. И теперь положив голову на лапы наблюдал, как солнце выкатывается на небосклон со стороны реки из-за Непроходимого леса. По небу важно проплывали кустистые облака. Время от времени они скрывали за собой осеннее солнце. Дом Краснобая находился на самом холме, отсюда можно полностью охватить взором всё поселение. Он оглядел ещё спящую деревеньку, скрытую в еловых лесах, серые дома казались хмурыми и нелюдимыми. На душе у Василька стало грустно и уныло.

Где-то за домом заголосил петух, ему ответил второй из соседнего, словно недовольный что в этот день ему не быть первым. Замычала потревоженная корова. В избе Краснобая зашевелились. Вот по дому засуетились мягкие и стремительные шажки.

«Невеличка» — признал её шаг Василёк, настроение его в миг улучшилось.

Василёк лежал, слушал и следил за передвижениями, пытаясь угадать, чем она занята. Через довольно продолжительное время шажки к двери направились.

«Сейчас выйдет!» — понял Василёк.

Он стремительно сел, встал, снова сел. Двери распахнулись и на крыльцо вышла Невеличка. При свете дня она ещё краше была, чем ему помнилось. И простой красный зипун без излишеств лишь подчеркивал её красоту.

— Не замерз? — спросила она.

— Неа.

— Слушай, у меня к тебе вопрос, — он напрягся. — Чем ты питаешься?

Он в сторону взгляд отвёл, как никогда радуясь, что шерстью сплошь покрыт. Неудобно ему отвечать и звериную натуру свою обличать. Ещё и это монотонное «Бах-бах-бах» с мысли сбивает.

«Да что это за раздражающий грохот?!» — возмущенно подумал он, а вслух признался:

— Что ноги догонят, то и ем.

— А кашу пшенную с мясом будешь?

— Буду! — как же давно он домашненького ничего не ел!

— Тогда заходи. Только хвост свой уйми, — улыбнулась Невеличка.

Василёк с удивлением уставился на испуганно замерший хвост.

«Так вот, что это был за стук» — догадался он и ещё раз порадовался, что шерстью покрыт.

Изба была довольно скромной даже по меркам Звенигорода, но Василёк был уверен, что никогда не забудет чарующий благостный дух: тонкие нотки древесной смолы, аромат свежеиспеченного хлеба, пряность лечебных трав. Не менее впечатляющим было и убранство: стены, обитые звериными шкурами, но полы ими устланные. Это объясняло столь мягкий звук шага Невелички. В промежутках между шкурами ровными рядами на стенах висели различные бубны. А с потолка свисали связки трав. Освещал избу подвешенный над столом, расположенным по центру избы, кованный фонарь с живым огнём, что был вчера в руках Невелички. Ровно под ним сидел Краснобай в белых одеждах.

— Проходи, Василёк, поговорим, — приветствовал он.

Василёк оглянулся, осознав, что они со стариком остались наедине.

— Не переживай. Она скоро вертается. Дела надобные сделает, за твоим другом сходит и вертается, — пояснил Краснобай.

Василёк прошел и чуть подумав сел сбоку от лавки, на которой кудесник сидел.

— Давно волком ходишь?

— Где-то с середины тайлета, — произнес он и сам не ожидая поведал обо всем остальном.

Закончил рассказ Василёк. И словно бы легче ему стало. С того дня, как с ним всё приключилось, не с кем ему было поделиться той болью и обидой, что хранилась в душе. И никогда бы он не подумал, что волк может плакать. Но, склонив голову и повесив уши, Василёк плакал. Но в этот раз ему не было стыдно.

— Но-но, — совсем по-отечески произнес Краснобай и слегка пригладил по голове, успокоив.

«Что за чудные руки у этой семьи» — подумал Василёк.

— Значит, Сновид обещал тебя обратить человеком, коли убьёшь колдуна?

— Угум.

— А ты готов друга убить?

— Не знаю, — честно признался ему Василёк. — Сейчас я хочу лишь сестру свою возвратить.

— Тут ты прав. Живым не место в Нави. Я вас туда отправлю, а как вы вернётесь?

— Сновид говорил, что Владимир знает дорогу. Поэтому со мной его и послал, — пояснил Василёк то, о чём знал.

— Он служит Сновиду?

— Вроде Сновид их семье служит, — возразил Василёк.

Краснобай нахмурился:

— Это вряд ли. Дам тебе совет, сынок. Не доверяй этому волхву. Последний раз, когда мы с ним виделись он был старшим жрецом Аркона на острове Рюгене. Слышал о таком?

— Боюсь, что в своей человеческой жизни я мало чем интересовался, — вздохнул Василёк.

— И уже не услышишь, — заметил старик. — Аркон был велик. Множество жрецов, волхвов, вежливцев, залейщиков, хранильников и прочих угодных богам людей жило в нём. Самый большой хран был построен в честь Световида. Убранству этого храна могли позавидовать дворцы самых могучих иноземных властителей. Они и завидовали. Множество раз иноземцы пытались захватить Аркон. И каждый раз навстречу захватчикам выезжали триста дружинников, все как один на белых конях и в ярко-красных плащах. Их нельзя было сразить, ибо их защищал сам Световид — Великий Предвечный Бог Истины. Иноземные силы умывались кровью, а в их сердцах навсегда поселялся животный страх, — Краснобай замолчал, предавшись горестным воспоминаниям, тяжело вздохнул и добавил: — Кондраши — это последнее, что осталось от жителей Аркона.

— Почему? Как? — удивился Василёк.

— Кто-то посеял сомнения в сердцах дружинников. Вера дала трещину, а стоит только появиться трещине её обязательно заполнит что-то другое, что-то иное. Световид навсегда замолчал. Я тогда был слишком юн. Нам позволили уйти в обмен на то, что будем Сновида в Навь водить, когда надобно. Та проща, которую вы сожгли, последней была.

— Сколько тебе лет, отец? — озадачено спросил Василёк.

Он никогда не слыхал даже в сказках о тех славных витязях, о коих сказывал Краснобай.

— Через пять лет, если проживу, будет двести, — челюсть Василька так и отпала от такого ответа.

Захихикал доброжелательно Краснобай и прихихикивая добавил:

— Невеличка моей прапраправнучкой будет.

Дверь скрипнула и в избу вошла сама девушка вместе с Владимиром. Василёк со скрытым удовлетворением отменил, что последнему приходится пригибаться, дабы не задевать пучки трав головой.

— Невеличка, запирай двери, — велел Краснобай.

Увидав, как девушка поднимает толстый засов, едва не кинулся помогать, да вспомнил, что у него лапки. Невеличка балку всунула и произнесла:

— Заклинаю: запрещаю вход упырям, нарушителям родовых законов и духам себя непомнящих, — голос у неё практически звенел от напряжения.

Василёк пораженно наблюдал за девушкой. Невеличка кафтан сняла и на лавку кинула. Принялась на стол накрывать, кашу обещанную по тарелкам раскладывать да хлеб свежеиспеченный нарезать.

«Хоть бы разочек на меня взглянула» — подумал Василёк, уж очень ему этого хотелось.

А она как услышала, и впрямь посмотрела, улыбнулась. Что же это такое? Ему вроде как уходить не хочется.

— Я думал, что обряд ночью проводить будут, — заметил Владимир.

— Ночь — для нечистых дел. А нам Род поможет. Так что садитесь и ешьте, — Краснобай глянул на Василька: — Невеличка, ему в ковш положи да на лавку поставь, — распорядился он и, словно предугадывая смущения Василька, добавил: — А ты, Василёк, не стесняйся.

Невеличка и себе положила и ещё пару лишних тарелок с кашей и куском хлеба на стол поставила.

— Кушайте и предков к столу приглашайте, — велел Краснобай и за ложку взялся между делом продолжая пояснять: — Первые звуки, которые слышит человек ещё в утробе — это биение сердца матери. Звуки бубна — это звуки Матери-Земли. Бубны поют её о её пробуждении голосом, что источает её сладковатый аромат выразительный плодородный запах. Бубен — гулкое сердце земли. Он передает даже соблазнительные окружности формы Матушке-Земли. Вам следует за ним последовать и пройти сквозь неё на другую сторону. С этого момента вам надобно молчать и слушать.

Василёк и так только слушал, но ничего не понимал из сказанного. О чем, вообще, ведал Краснобай?

— Навьи уже тут, — объявил Краснобай. — Пора камлать.

«Камлать? Что это?» — скользнула мысль в голове у Василька.

Не сговариваясь, старик с внучкой ложки отложили, из-за стола встали. Невеличка сарафан серенький скинула, оставшись в одной белой рубашке. Василёк покраснел да шерсть скрыла, но глаза он всё же отвел. А когда вновь посмотрел лицо Невелички было скрыто за маской, как и у деда, а в руках они держали по бубну. Васильку стало интересно, чем обусловлен выбор этих бубнов, а не других из множества в их избе.

Первым бить в бубен начал Краснобай. Невеличка подстраивалась под его ритмы. Они вдвоем порождали вибрацию, бьющую прямо в сердце. Шерсть Василька взъерошилась, отреагировав, не понятно на что. А потом словно голова закружилась. Всё поглотил ритмичный звук бубнов. Как через дымку, он перевел взгляд на хрупкую фигурку в одной нижней рубашке, что кружила вокруг стола, и зачаровался движениями. Он мог поклясться, что от каждого удара маленькой ручки по бубну по воздуху, как по воде, расходились круги…

В какой-то момент всё погрузилось в кромешную тьму. А затем в тьму пробился тусклый свет фонаря, что висел над столом в избе Краснобая. В этом неярком свете мимо промчались неясные тени. Все, как один, твердили, что голодны. Краснобая он не видел, но звонкий голос старца разорвал тишину, и был он неожиданно груб:

— Хочешь жрать — показывай путь. Сначала дела — трапеза после.

В один миг дух его словно покинул волчье тело и взвился куда-то вверх над неоглядными хвойными лесами. Вокруг ночь. Звёзды сияют на небе с сестрицей старшей — луной.

«Почему ночь?» — только и успел подумать, как его, словно сухой опавший лист, понесло в западную сторону, на берег реки.

А на берегу светлее ночи и полно стариков. Все в одинаковых белых рубахах стоят. Его Дух замирает над водой на отдалении от берега. Старики смотрят на него осуждающе, недовольно. Каким-то неясным чутьем Василёк осознал, что видит своих предков. Кажись, он даже деда родного признал, хоть и смутненько помнил его. А затем старики разом подняли левую руку и указали перстом в сторону.

Дух вновь полетел, да ускорился. Через речку, через лес. Около какого-то камня приостановился. А под камнем дыра в саму землю. Дух туда занырнул, еле протиснулся. Слой земли над ним сразу неограниченно расширился вверх. Под ним вода. У неё нет берегов. Вода скорее ощущается, чем видится. Море, но без приливов и волн. Он над нею летит. Ветра нет. Воздух абсолютно неподвижен, несмотря на его полёт. Гребень сверху начинает плавно снижаться, прижимая его всё ниже и ниже. Шлепок об воду…

Василёк застонал. В теле боль, как если бы он действительно плашмя ударился о воду. Он приподнялся. Рядом Владимир валяется, очухивается. Ему, видимо, тяжелее его пришлось. Всё-таки звери не такие неженки, как человеки. Огляделся. Не видать избы Краснобая. Да и лес кругом другой, уже, не тот, непроходимый, еловый.

— Вот мы и свиделись, — голос знакомый, девичий: — Добро пожаловать в Навь, Волчонок.

Полёт на спине ящера был более удобным, нежели в его пасти, но всё-таки не так спокоен, как хотелось. Сидя верхом на чешуйчатом и отчаянно вцепившись в один из гребней, ничего не слыша из-за свистящего в ушах ветра и гулко бьющегося сердца, Мира молилась всем богам сразу, чтобы удержаться и добраться до места в целости и сохранности. Трудно представить, что огромное существо, поднимающееся всё выше и выше в небеса, и есть та милая девушка, играющая на гуслях в замке Бессмертного. Сомнений не было, их путь лежал к тому огромному древу, возвышающемуся на фоне всех остальных деревьев в Ясеневом лесу.

«Не так уж и далеко, — со слезами на глазах подумала Мира. — Лучше бы я пешком пошла»

Подобные мысли, видимо, посетили и голову Калисса. После приземления и просьбы помочь спуститься, желваки на скулах Калисса так и заходили. Мира честно думала, что он не руку подаст, а просто спнёт её на землю ногой для скорости. Настолько он был недоволен и не скрывал этого.

— Это же надо! Превратить нас в ездовых. Да это древо, наверное, с башни замка видать! — бушевал он, скидывая ларец с инструментом на землю, совершенно не заботясь об его сохранности. — Если бы я знал. Ну, Юдо! — он со злостью метнул топор в сторону дерева и тот преодолев довольно большое расстояния метко воткнулся в ствол: — Да я бы никогда не согласился!

Спасаясь от гнева золотоволосого Мира, сделала несколько шагов назад, чем и привлекла его внимание.

— А ты, спасибо скажи, что не скинул в полёте! — бросил он ей, словно это она пришла за ним и требовала лететь немедля.

— Спасибо, — смиренно произнесла она, а затем её настроение изменилось: — Спасибо?! — вскричала Мира: — Это за что мне благодарить? Спасибо, что не поседела пока долетела? Ну, спасибо! — она руки развела, едва не поклонилась. — Можно подумать это я к тебе прибежала. Сам же лететь требовал. Я бы вот за что спасибо сказала, ежели вы меня в Явь доставили. Показал мне Юдо, что такое по возможностям вам.

— В явь?! Да ты с ума сошла, женщина! Я никогда туда не пойду, — практически ужаснулся Калисса. — Так, Юда! Вот древо. Вот дева, — произнес он словно обращаясь к кому-то находящемуся не здесь. — А с меня взятки гладки.

Он отряхнул одежды от невидимой пыли и направился к Трисе.

— Ты что, меня тут оставишь? А как же моя безопасность?

— А что с ней? В тень этого дерева никто навий войти не сможет, значит, нечего и переживать, — вспрыгнул он на белого змея, её только порывом ветра от их взлёта обдало. И были они с сестрицей таковы.

Оглянулась Мира. Не думала она, что Калисса так поспешно сбежит.

— И чего его напугало? — вслух заметила Мира, ларец подняла и к древу огромному направилась.

И вот что делать прикажете? До ближайшей ветки три её роста не меньше. Обошла вокруг ствола необъятного. Впечатляющее дерево. Не дуб, а Дубище! Крона, как крыша над головой. И тень отбрасывает великую.

— Тень… — прошептала она еле слышно.

Голову её посетила внезапная мысль:

— Богдан? — позвала она. — Ты со мной?

И не ошиблась. Тень рядом с ней зашевелилась, сгустилась, вытянулась и в Бессмертного обратилась.

— Я не мог тебя одну отпустить, — улыбнулся Богдан, словно оправдываясь.

— Ну и хорошо! — радостно объявила она. — Я ума не приложу, что мне делать.

Он бровь потёр задумчиво:

— Для начала нужно подходящий сук срубить. Проклинать не будешь, если я чуть поколдую?

— Да колдуй чего уж там, — дала Мира отмашку.

Подошёл Богдан к дереву, топор с лёгкость вынул и в дым чёрный обратился. Вокруг ствола вверх взвился и на выбранной ветке снова человеком явился. И принялся рубить сук, на котором сидел. Тем быстрее он обломился и к земле устремился. Но чёрный дым Богдана шустрей оказался и на земле уж рукой сук ухватил.

— Ух! — озвучила Мира.

— Ты не видела, куда Калисса пилу зашвырнул?

Вдвоём они разыскали потерю в ближайших кустах. Богдан выпилил два кругляша заготовки, и они уселись под древом, вооружившись ларцом, мастерить.

— А тебе также нравится столярничать? — поинтересовалась Мира.

— Я же всё тем же остался.

— Мой отец тебя очень любил за то, что ты его интерес разделял.

— Я к нему тоже неравнодушен. Он действительно мне как отец, которого у меня никогда не было. Мне всегда нравилось время с ним проводить.

— Мне тоже, — вздохнула Мира. — Не представляю, как он там сейчас. Переживает, наверное, ужасно.

— Прости. Я в то время об этом совершенно не думал, — признался Богдан. — Хотел Остромира попросить сходить до него, поговорить, да он с той ночи, как Лўна Чёрная его из Нави выкинула, больше не появлялся.

Впечатлило Миру его беспокойство, сердце теплом наполнилось. Припомнила те деньки в Нави, когда они под руководством отца резьбой по дереву занимались.

— Слушай, а я с таким обручьем тоже колдуньей стану?

— Не станешь, — усмехнулся Богдан. — Но они волшебными будут точно.

— А в чём волшебство?

— Ну, это узнаем, когда сотворим. Юдо силой поделился. Это дерево за одну ночь выросло. Ещё вчера его не было.

Удивилась Мира немерено, снова на дерево посмотрела:

— Значит, правда Юдо людей любит, — протянула задумчиво и добавила: — Мне кажется, я Калисса не очень нравлюсь.

— Да не то, что не нравишься. Просто он чуть высокомерный и вспыльчивый. Да и зачем тебе ему нравится? Главное ты мне нравишься, — заметил Богдан.

Вспыхнули щеки Миры от смущения легкого.

— Да я не о том, — пробормотала она. — Он ведь мог меня в Явь отвезти?

— Думаю мог, но я его об этом даже не думал просить, — и прежде, чем Мира успела удивленно воскликнуть: «Почему?!», пояснил: — Для драконов Явь, что для живых Навь. Им оттуда не выбраться. Разве что чудом. Ты же слышала сказки о Василиске, Змее Горыныче?

Мира кивнула. Уж кто не слыхал.

— Они не были злыми. У них очень длинная жизнь и одиночество сводит с ума. Одиночество страшная вещь.

Они помолчали. Снова Мира думала о жизни Богдана. А он видимо о своём потому, что добавил:

— Я верну тебя в Явь, чтобы мне это не стоило.

И выражение лица у него было дюже решительное. Грех не поверить.

— Слушай, а ты можешь меня волшбе какой обучить? — внезапно спросила она.

— Волшбе? Зачем это тебе? — удивился сначала он, а потом задумчиво протянул: — Хотя…Обучу! Самому простому. Вода Навь и Явь связывает. Помнишь же русалки туда-сюда шастают. Научу связь налаживать. Когда ты вернёшься в Явь, будет счастьем с тобой иногда поговорить.

— А ты тут останешься?

Улыбнулся он слегка грустно:

— Не примет меня Явь, убьёт сразу. Да и не пройти мне, проклятье тут держит. Я как пёс на цепи.

Так за болтовней и работали. Ближе к полудню на обед прервались, Богдан в этот раз не забыл скатерть-самобранку с собой прихватить. Целых два обручья изготовили. Больше на широкие браслеты из цельного дерева похожи они получились. По кругу резными птицами украшены. Богдан каждый огнём затемнил и золотою пудрой натер, осталось только по возвращению лаком покрыть и высушить.

— Если хочешь я тебе красок найду, раскрасишь в цвета разные, — предложил Богдан.

— Не, мне и так нравится, — покачала головой Мира.

Не успели их тайные чувства в зеркалах глаз отразиться, как тишину крик разорвал:

— Братец! Отзовись!

Встрепенулись они оба. А через время к ним из леса девчонка выбежала. Сходу видать — крестьянская дочка. Вот только одета не по погоде совсем, в тулупе овчинном. Споткнулась девочка, на колени упала. Мира к ней кинулась. Хотел её Богдан остановить, да не угнался.

— Что случилось, девочка?

Та ответить не в силах, слезами заливается. Еле из себя выдавила:

— Т-ты мне в-всё равно, не поверишь.

— А ты скажи, а мы уж решим, верить тебе или нет, — убеждает её Мира. — Поведай всё с толком, да по порядку.

Девчонка-то лет четырнадцать, почти невеста. Нос по-детски утёрла и говорит:

— Варварой меня зовут. Дочка старосты я. Братца в лесу потеряла. Братьев у меня пять, да я старшая, почто нянька у них. А самый старшой из братьев, давеча ему только десять исполнилось, стал норов свой показывать. Меня слушаться отказался, спорить со мной начал, других братьев к непослушанию подталкивать. Мол, он сын старший, а я девица, и негоже мои указания выполнять. Разозлилась я и его в лесу оставила. Так и сказала: раз такой большой, пусть сам и вертается. Припугнула, что батьке на него пожалуюсь. Домой воротилась, к отцу пошла, а он говорит: нет у него сына Еремея старшого и не было. Я к матери, она тоже ни о чем не ведает, мол, дочь и четыре сыночка у неё. И никто его не помнит, словно и не было. Я обратно кинулась, а тут снег как потаял. Ничего не пойму. И сама заблудилась.

Глянула Мира на Богдана, что круги вокруг них чёрной тучей наматывал. Почувствовал он её взгляд, к ней подошёл, за локоть приподнял, на ноги поставил и на ухо шепнул:

— Я сам ничего не пойму. Она живая.

— А говорят, в Нави живой редкость, — припомнила Мира.

— В том то и дело. Будь она существом Нави, в тень дуба войти не смогла бы.

— Что делать будем? Поможем?

— Помочь то поможем, — вздохнул Богдан, — Но случилось с ней что-то дюже странное. Будь осторожна. От меня далеко не отходи, — наказал он.

Кивнула Мира, на всё соглашаясь. Достал Богдан из-за пазухи скатерть-самобранку, раскинул по земле со словами:

— Скатерть, душечка, кушай, да меня слушай. Была ты обычной, с судьбой неприличной. А теперь скатерть ты самобранка, чтобы кормить меня спозаранку, с вечера, да и в полдень. С меня тебе почести обещаны, да жизнь долгая завещана. Как я того захочу — всё сразу и получу. Давай мне бутылку вишнёвки!

Мира рот рукой лишь прикрыла, на её глазах бутыль появился на пустой скатерти.

— Это для дела, — пояснил Богдан.

Взял бутыль подмышку сунул, скатерть свернул и обратно убрал. А к ней Варвара всем телом прижалась, дрожит, и на ухо зашептала:

— Никак он колдун. Боязно мне.

— Не боись. Он хороший, — успокоила Мира, и сама себе не поверила.

Точнее сказать, поверила. Не поверила, что хорошим его и права считает. Взглянула она на Богдана, во всё чёрное по обыкновению одетого. Его лицо в это время серьезным сделалось. Посмотрел он на небо ясное, на землю, прикрыл глаза и зашептал:

— Иду, не иду. Стою, не стою. Великие силы к себе я зову. О древние Силы, Сабул, Черет, Хат, летите, летите, к душе потерянной меня отведите. Попутно дорогу под ногами стелите, укройте собой, защитите, возьмите под руку меня и ведите. Духи — Сабул, Черет, Хат, отворяйте засовы, кандалы вы снимайте. Слова мои — печать. Истинно так! Заклинаю!

Поднялся шум в кронах деревьев, будто кто перешептывается, скрытый в листве. Стали листья то там, то тут стремительно желтеть и на землю падать, дорожкой укладываться. Ступил Богдан на дорожку бутыль поставил:

— Откупаюсь и благодарю! — к ним повернулся: — Идёмте!

Мира назад оглянулась к огроменному дубу:

— А ларец с инструментами?

— Потом заберем, — махнул рукою Богдан.

Василю не спалось. Тяжело уснуть нормальному человеку в мире, где он должен был оказаться только в посмертии.

«Нормальному?» — усмехнулся про себя Василёк.

Владимиру же ничего не мешало. Он благополучно почивал, прислонившись к стволу дерева и укутавшись в плащ. По совету Горды, костёр на ночь они не разводили, избегая внимания ночных обитателей леса. Об их безопасности бдела сама нежить. И вот сейчас лёгкое свечение из-под глади реки, на берегу которой они устроили привал, извещало о скором её появлении. Как пузыри во время дождя, по воде разбежались мерцающие неярким светом кувшинки, что всегда сопровождали приход Горды.

Василёк принюхался. Запахи в Нави были иными, чуть менее выражены, чем в Яви. Но вот странное дело, если его нос не мог учуять русалку в их первую встречу, то теперь явно выделял присущий лишь ей аромат необычной свежести с насыщенными нотками горькой тины.

— Привет, Волчонок! — поприветствовала его утопленница, выходя сухой из воды.

Василёк пробурчал что-то невнятное, уж больно его коробили братания с нежитью. Горда поглядела на спящего Владимира и уселась рядом с Васильком.

— Тебе что не спится?

— Уснёшь тут, покуда нечисть кругом шастает.

— Ну, чего ты ворчишь? — посетовала она, пошарила по бокам и протянула ему толстую лягушку: — Будешь?

Он отрицательно помотал головой.

— Ну, как хочешь, — ответила Горда и впилась заостренными зубками в тело квакушки.

Василёк отвернулся. Неприятно ему смотреть. Всё-таки она как человек выглядела и в прошлом когда-то была им. Хоть сейчас под её внешностью скрывалось что-то иное.

— С моей сестрой всё хорошо? — спросил он, продолжая глядеть в сторону.

— Не волновайся, — отозвалась Горда. — Бессмертный её любит.

— Да что такая, как ты, о любви знать может?

— Я из-за этой самой любви и утопилась, ежели ты не понял. Любовь — коварная негодяйка. Она иногда дарит лучшие минуты в жизни. Того, которого я любила, до сих пор с тоской вспоминаю. Но временами заставляет страдать так, что лучше бы её не было вовсе. Может спасти жизнь, а может и погубить. Ради любви человек способен на подвиг, но и на жесточайшее преступление. Златан вот считает, что любовь всё превозмочь способна. Даже проклятие.

Откровенность нежити немного смутила, воскресив в его воспоминаниях образ Невелички. Чтобы как-то отвлечься Василёк поинтересовался:

— Почему ты Богдана Бессмертным зовешь?

— Ну, он бессмертный.

Он снова посмотрел на девушку рядом с ним. С лягушкой она покончила и теперь сидела, обхватив колени руками и склонив голову, отчего казалась очень милой, а в свете полной луны даже слегка волшебной.

— Ему что правда смерть не страшна? — поинтересовался Василёк.

— Такое чувство, что ты с какой-то целью интересуешься, — прищурилась Горда.

— Мне обещали, что, если его убью, меня вновь человеком сделают, — признался он.

— Наверное, чудесный человек обещал? — усмехнулась Горда.

— Я бы не назвал его чудесным. Он больше на колдуна похож, чем на волхва.

— Ах, вот оно что. Знаю я, как Бессмертного убить, — заговорщицки прошептала она. — Его смерть на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц спрятан в ларце, ларец висит в цепях на дубу, который растёт на Чёрной горе.

— А где это Чёрная гора?

Горда тихонечко захихикала:

— Неужто поверил? Пошутила я. Наивный ты, всему веришь. Бессмертный он и есть бессмертный. В том его и проклятие, — подытожила Горда.

Они оба помолчали какое-то время, глядя на то, как по воде бегают лунные блики. Владимир пошевелился во сне, чем привлек их внимание.

— А этот тебе зачем?

— Смотрю, ты его не сильно жалуешь, — заметила Горда.

— Есть такое, — признался Василёк.

— Если бы ты только знал, как мне с собой бороться приходится, чтобы его не утопить, — сделала и своё признание девушка. — У меня, Волчонок, понимаешь ли, выбор теперь есть: либо существовать, как я существую, либо вернуться в круг перерождений. Ради этого я решила терпеть эти мучения.

— Не совсем разумел что-то я.

— Всё вам с сестрой объяснять надо, — вздохнула Горда, но всё-таки пояснила: — После того, как он в Явь вернётся, то наш союз действительным станет. Он со мной половиной своей жизни поделился, согласившись её со мной разделить, — она наклонилась к нему и почти шёпотом добавила: — Я снова живой буду и после смерти вернусь в круг перерождений.

— А если он слова не сдержит?

— А это уже неважно. Обещание дал, его не воротишь.

«Вряд ли об этом догадывался Владимир, когда с такой лёгкостью давал согласие» — подумал Василёк.

Следующим днём где-то далеко-далеко за горизонтом, там, где размываются картинки реальности, разверзлась земля, выпуская Чёрного Змея. Издало чудовище радостный шип, тьму призывая. Встала тьма под его крыльями, их силой наполнив. Летит Змий, а за ним темнота, словно покрывалом леса да долы укрывает. Катится за ним луна полная, алой дымкой подёрнутая, рассыпает за собой звезды мерцающие. Раньше времени ночь в Навь приносит он. Встрепенулись сущности и создания Нави, в небеса темнеющие головы подняли, следят взором за полётом страшенным Змея Великого.

А в замке Бессмертного в это время усаживались за обеденный стол. Мира ещё не совсем пришла в себя после вчерашнего происшествия, но как говорится: голод не тётка, пирожков не напечёт. Богдан со Златаном на пару уговаривали её не печалиться, никак со дня на день должны прийти ответы со всех концов Нави и решение обязательно сыщется. Но всё-таки в голове не укладывалось, что с момента её попадания сюда прошло уже полгода.

— Надеюсь, сегодня ничего не случится, — улыбнулась она Богдану, усаживаясь на лавку подле него.

— А ты из замка не выходи, ничего и не приключится, — подсказал Богдан.

— Ага, как же! Из замка, по которому без карты лучше не передвигаться?

На противоположной стороне Горда звонко рассмеялась, наблюдая за их обычной, по мнению Миры, перепалкой. Посмотрев на неё, Мира отметила необычайный для утопленницы румянец. Казалось, даже её бледная кожа стала менее белой.

— Выгляжу, как живая? — весело озвучила её мысли Горда. — Скоро я ей и буду, — сказала она и показала язык.

— Разве такое возможно? — подал голос Богдан.

— Нет ничего невозможно, бывает только маловероятное, — радостно сообщила Горда. — Жизнь течёт словно речка, положи-ка мне гречки, — и протянула тарелку, видимо, не собираясь ничего пояснять.

— К слову о секретах, — сцепив пальцы и опираясь локтями на стол заметил Златан: — Богдан, тебе не кажется, что Перуница от нас скрывается или что-то скрывает?

— Я никогда и не верила, что ведающая дева могла позабыть дороги в Явь, — добавила Горда, указывая ложкой на Богдана: — Я, вообще, не очень-то верю в людей.

— Ха! — воскликнул Калисса, только что разделавшись с запечённой рулькой: — Ты ж сама людиной была.

— Вот именно! — торжественно объявила она.

— С тех пор, как ты вернулся, в замке её не разыскать, — продолжил Златан.

— Ты не можешь её найти? — удивился Богдан.

Златан кивнул:

— Она точно здесь, но отводит глаза. Почему?

В ожидании ответа Мира уставилась на Богдана. Ведь когда-то он сам обещал их познакомить. Случаем встретившись с ней однажды, единственное, о чем подумала Мира, что та ей не особо рада…

— Ты же знаешь, Перуница всегда избегала людей, — вздохнул Богдан.

А Чёрный Змей уже накрыл своей тёмной тенью Мёртвый город за Кровавым Лесом. Чудовище, подлетая к горе, напоминающей собой тело дракона змееподобного, сделало пару кругов, головой покивало, словно приветствуя. И приземлился Змий Чёрный на скалу самую высокую, вытянутой шеей вокруг замка обвился, головою выше него, открыл пасть и, выпустил в небо с воем протяжным поток белого дыма, что как туман, всё подножие и окутал, затянув инеем землю, траву и деревья ближайшие.

Стены замка Бессмертного содрогнулись. Крынки, вздрогнув, попадали, квас и хмель разливая.

— Что такое? — встрепенулась Мира испугано.

— Это Аспид, — пояснил Златан хмуро, словно видел, что там, за стенами: — Дождались. К нам боги пожаловали.

— Что делать будем? — поинтересовался у него Богдан.

— Встречать. Выбора у нас нет.

В следующее мгновение двойные двери распахнулись мощным порывом ветра снаружи, пропуская двоих. Первым шёл высокий, плечами широкий мужчина, с головы до ног в тёмные лужёные доспехи облачённый. Ступал он уверено, гордо, придерживая рукоять меча, при каждом шаге шпорами искры высекая. За ним следовала девушка красоты небывалой в белом сарафане, нитями чёрными узорчато вышитом, волосы иссиння-чёрные по плечам распущены, на голове очелье, жемчугами украшенное. При виде столь важных, хоть и незваных гостей они один за другим поднялись из-за стола. Первой Горда покланялась, чуть ли не до самое земли:

— Приветствую тебя властитель Навьего мира Чернобог и тебя его женушка Мара тоже приветствую.

За ней остальные последовали. И Мира поклонилась, чтоб не прогневать. Один только Златан с места не соскочил, головы не склонил, всё также в кресле сидеть остался, во главе стола.

Стянул мужчина шлем. Локоны чёрных волос с прядью белою среди них по плечам рассыпались. Брови прямые, густые, над глазами чёрными. Борода короткострижена, да тоже белым пятном помечена. Грозным взглядом он всех обвёл:

— За живою я прибыл, что баланс нарушает. Ведаете вы законы местные, — и пристально так на Миру глядит, отчего мороз по коже у неё пробежал. — Хватит с нас одного Бессмертного.

Сглотнула Мира судорожно и по наитию руку Богдана рядом нащупала, пальцы с ним переплетая. Вскочил Златан на ноги и на стол опираясь, гневно воскликнул:

— Да вы о нём и думать забыли! Боги мне тоже так называемые!

Перевел на него свой взгляд Чернобог, губы поморщил презрительно:

— А я думаю, кто мне дерзить удумал. А это ты! Тьфу ты! — и на пол аж сплюнул: — Златаном Неживым себя называешь. Сам уже свое имя позабыл поди?

— Забыл. Ну и что ж, никто и нигде надо мной не стоит.

— То и видно, силёнок у тебя почто кот наплакал. Того и гляди ни сегодня — завтра у людей тягать будешь.

— А это, Чернобог, не твоя забота уже.

Словно мальчишки, двое мужчин взглядами меряются, пытаясь глазами разглядеть слабости друг друга, да пронзить холодным блеском глаз далёкие вещи, как если бы они были близко. Мире впервые довелось увидать на лице Златана отсутствие привычного добродушия. Она прочувствовала всё скрытое величие присущее ему. Вот почему он восседающий во главе стола в замке Богдана, ни разу не вызывал удивления.

— Где пропадал всё-таки? — поинтересовался Чернобог.

— Во времена позабытые я проник в другие пространственные планы и изучил тайны скрытые. Путешествовал вниз по тёмному пути в те пространства, где всегда Свет пылает. Долго в храме Изначального пребывал, пока не стал един со Светом.

Изрёк Златан что-то столь Мире неясное, непонятное, смутно-тревожное, заставив в который раз задуматься, что она о нём знает? Кто он такой, что с Чернобогом, как с равным, речи ведёт столь высокие? Чернобог провёл рукою по бороде, взгляд опустив, и молвил задумчиво:

— Если ты не в Прави, а здесь и равновесие не нарушено… — и следом нахмурился: — Кто-то с Нави сбежал получается?

Хлопнул Златан по столу и к Чернобогу направился:

— Вот поэтому я имя своё и забыл. Вы с братом твоим Белобогом столь озабочены равновесием, что нет вам дело до людей смертных. Скажи мне, спасло это земли Теи или Арии, что уничтожены были?

Так грозно его голос звучал с укором, что Мира поёжилась. А Чернобог рукоять меча пальцами сжал, что аж костяшки на них побелели:

— Дела тех минувших лет к сегодня не имеют никакого отношения, — сквозь зубы процедил он.

— Конечно! Главное равновесие! Ничему вас ошибки прошлого и не учат. Всё той же дорогою двигаетесь. Богдан, которого Бессмертным прозвали, столько лет в Нави мается. Есть вам до него дело? Кто-то другой его жизнь в Яви проживает, да бессмертным является. Главное равновесие сохранено, верно? А подумай о двух вещах, — и перед носом Чернобога два пальца выставил: — Первое, кто Навь покинул? Разве кто простой и нестоящий внимания? Что он творит в Яви, какими познаниями ведает? Ничего так и не выяснили. А второе, да ежели не хотел Богдан от проклятья избавиться, случилось бы всё то последующее, что вас сюда привело?

Отошёл Златан, выдохнул:

— Оставь девчонку, Чернобог. Верю я, можно с проклятьем справиться.

Приподнял Бог тёмную бровь вопросительно.

— Верю я, — говорит Златан: — Нет ничего сильнее любви.

Погладил незваный гость бороду:

— Да если и есть в словах твоих правда, то времени у вас совсем мало осталось. Мне о девице сама Навь нашептала. Видишь же порча уже существо её точит. Разрушит Навь её тело и Дух. Равновесие тем нарушив.

Поймала Мира взгляд Златана на неё брошенный и закрались в душу волнения, невольно сердце в груди от страха дрогнуло. Богдан пальцы её сжал, мол, поддерживает.

— Моя жена Мара от тела её избавит и душу в Явь сопроводит на перерождение. Так будет правильно и ничего не потеряно.

И тут Мире все как никогда ясным стало, хотят её боги умертвить.

— Не пойду я с вами! — вскричала дерзко она. — Не согласна!

Чернобог на неё так глянул, едва взглядом не убивая. Страшно Мире стало до одури. Её Богдан собой прикрыл:

— Не отдам, — молвил решительно.

— Да кто вас спрашивать будет?! — прогремел Чернобог.

Чернобог простучал по камню поступью тяжёлой по направлению к ним и над Богданом завис. Мира к спине Богдана прижалась, в спину уткнулась, и выглянуть-то боится.

— Раньше надо было думать, колдун. До того, как девицу в Навь потянул.

— Не гневайся, сокол мой ясный, — положила на плечо мужа руку богиня Мара, что до этого всё молчала. — Нам пора возвращаться.

В одно мгновение черты лица сурового бога смягчились:

— Ты права, Марушка. Пора.

Чернобог махнул рукой, поманив Миру пальцами. Ей захотелось вскричать, когда её ноги сделали шаг сами собой, без её на то желания. Но ни вскричать, ни противиться воле Чернобога она не могла. С отчаяньем на Богдана взглянула и по глазам поняла, что он, также как и она, лишён воли. Шаг, другой, и вот уже их переплетённые пальцы разжались.

— Златан, ты позволишь им её увести?! — вскричал Калисса.

— Вздумал перечить богам, щенок?! — сверкнул Чернобог глазами, через плечо оглянувшись: — Никак Юдо воспитал тебя плохо? Аспид, преподай малышу урок по почтению старших.

За спиной у Миры послышался звон разбивающегося стекла и грохот. Краем глаза она приметила, как из пробитой дыры в каменной стене замка появилась огромная лапа, схватила Калисса и наружу выдернула. Мысли у Миры спутались, слёзы глаза затуманили. Хочется в последний разок на Богдана взглянуть, но не обернуться, не превозмочь… А она так надеялась.

Как только оцепенение отпустило, Богдан обратился чёрным дымом и рванул к дыре в стене замка. Неожиданным образом разлетевшиеся по полу кирпичи из кладки, опережая его, вернулись на место и волшебным образом заделали пробитую брешь. Чёрный дым заметался по стене в поисках какой-нибудь лазейки, но тщетно.

— Златан, что за чёрт?! — вскричал Богдан, вновь приняв человеческое обличие.

— Оставь. Пустое это всё. Спорить с богами глупое дело.

— Ты! Это ты! — накинулся на него Богдан в одно мгновение преодолев расстояние между ними. — Ты мог остановить их.

— Я безмерно польщен тем, что ты столь высокого мнения обо мне. Скажу прямо, это была бы жалкая потуга против тех, кому принадлежит этот мир, — произнес Златан, и обойдя стол, сел на тоже место, которое занимал до того, как пожаловали нежданные гости.

Богдан сжал и разжал кулаки. Затем порывисто отвернулся, поджал губы и решительно направился к выходу. Но к его удивлению, резные двухстворчатые двери замка больше не распахивались перед ним. Он долго колотил по ним кулаком. Вскоре он всё-таки прекратил столь бессмысленное занятие и повернулся к Златану:

— Ты что себе позволяешь в моём замке? — сквозь зубы прошипел Богдан.

— Оберегаю тебя от ничтожной попытки противопоставить своё желание воле Богов.

— Ты же сам с ними не согласен, — напомнил Богдан.

— Всё так. Но у нас осталось слишком мало времени. Порча быстро разрушает её тело, а ни у тебя, ни у меня нет ни одного варианта, как вернуть её в Явь.

— Они убьют её, — с горечью в голосе произнес Богдан и схватился за грудь рукой, словно это причиняло ему физическую боль.

— Ты прекрасно знаешь, что смерти не существует, — подала голос входящая в залу Перуница. — Останься она здесь и порча разрушит тело и дух. Вот это и станет окончательной и бесповоротной смертью на веки вечные. Сама богиня Мара проводит её в новое воплощение и это будет прекрасным благословением для новой жизни.

Богдан ни на долю не хотел соглашаться ни с каким доводом:

— Какая она есть сейчас, такой больше не будет! — воскликнул Богдан, и словно обессилив в раз упал на ближайший стул: — Она забудет меня.

— Тем для тебя и лучше.

— Сила любви могла бы его освободить, — заметил Златан. — Ты, как и Боги, отвергаешь даже малую попытку.

— Я наблюдаю за любовью много лет, — вдруг возразила Перуница: — Она как два в одном: и острый меч, и мирное орудие. Кто знает истинную силу? Могла бы и спасти, но также может стать его погибелью. А что известно о любви тебе, Златан?

Он промолчал и Перуница продолжала обвинять:

— С того дня, как ты появился в замке, я всё гадаю об истинных твоих мотивах. Всё, что связано с тобой сокрыто туманом пустословья. Однако с Чернобогом молвишь, словно старый ты его приятель.

— А я смотрю, свой лик ты не решилась показать, когда явились Боги. Как и все последние дни подглядывала из-за угла? Намеренья мои просты — помочь Богдану. А что насчёт тебя? Стоило Богдану воротиться, ты предпочла в раз скрыться, — прищурился Златан на Перуницу глядя: — Почто же так? Догадываюсь я, что не один храню секреты.

— Опять ругаетесь, — вздохнул Богдан: — Скажите лучше, как Миру мне спасти?

— Никак, — отрезала в миг Перуница. — И хоть Бессмертный ты, но сердце у тебя в груди живое бьётся. Она опасна для тебя.

Пожал плечами Златан:

— В обиталище Богов без ихней воли не попасть. В просторах Нави не отыскать нам Миру. Мы тут бессильны. Смирись.

Богдан поднялся и, чуть шатаясь, пошёл прочь. В смятении его душа всё глубже погружалась в пучину мрачного отчаянья. К чему бессмертная жизнь, если ему не с кем её разделить? Может быть, он был не так одинок, как казалось, но каждый из тех, кто был ему близок, лишь отчасти являлся человеком. На каждого из них Навь наложила свой отпечаток.

С первых дней с ним была Перуница. Всегда угрюмая, молчаливая, нелюдимая. Уже будучи взрослым, он никогда не знал, в какой части замка она укрывается. Лишь бродивший по коридорам Ворлост давал понять, что она дома. Потом появился Калисса. Благодаря ему жизнь наполнилась забавами, шалостями и прочими детскими проказами. Затем на пороге замка появился Златан, подарив ему надежду на жизнь в Яви.

То время, что он провел в Яви, стало самым драгоценным его воспоминанием. Он собственноручно уничтожил всё это хорошее. Он погубил их всех. Дядька Звенко со своими братьями рассорился. Ни сегодня-завтра войной друг на друга пойдут. Названного брата Василька обратил в волка, и теперь неведомо, что с ним сталось. А ту, которая научила его любить, почти жизни лишил. Зачем ему это бессмертие без неё? Словно дважды прокляли.

В одно мгновение дыхание Богдана остановилось, застыв в одном моменте. Он едва слышал два голоса, один девичий молоденький, а другой принадлежал парню:

«Тебе что не спится? Чего в одной сорочке на крыльце сидишь? Держи одеяло, а то замерзнешь.»

«Ох, и правда, озябла»

«Давай согрею. Так чего ты полуночничаешь?»

«Луна сегодня такая красивая и яркая спать не даёт. Я в окно увидала. Вот. Сижу, любуюсь»

«Да, очень красивая, а ты желание загадай?»

«На луну?»

«У Богини Дивии попросишь, она и исполнит. Вон видишь её лик на луне? Она на тебя смотрит»

«Я уже загадала»

«Расскажешь?»

«Нет, ведь оно тогда не сбудется»

«Дивия благоволит девицам и их просьбы всегда исполняет»

«И откуда ты только всё знаешь?! Хорошо. Я загадала, чтобы через несколько лет, когда у нас уже будут взрослые дети, мы встали поздней ночью, уселись на крыльце своего дома, а на небе светила бы такая же красивая луна»

Он со злостью ударил кулаком по стене, разбив костяшки пальцев в кровь. Это немного отвлекло от терзавшей его внутренней боли.

Полёт на спине легендарного ящера Аспида до хором Богини Мары прошёл словно в бреду. Казалось, её мысли также обездвижены, как и тело. Вся окружающая действительность была наполнена какими-то неясными тенями и переходами. И в череде этих видений где-то далеко на горизонте мелькала золотая точка, стремящаяся безуспешно настичь Чёрного Змия. На краю сознания скользнула безумная на первый взгляд мысль. Скорее даже не мысль, а смутное ощущение, что это Калисса. Но зачем ему это надо? Почему?

Поэтому обнаружить себя внезапно сидящей на лавке подле прялки для Миры стало полной неожиданностью. Она подскочила, порывисто оглянулась, оступилась, едва не упала. Незнакомая комната походила на женскую светёлку. Обустроена она была очень уютно: стены украшены самоткаными ковриками, на полу — пёстрые половички, по уголкам резные прялочки. Множество лавок разного размера. Всё что нужно для рукоделия было разложено на столе в центре — в корзинках, коробушках.

Невольно в памяти Миры всплыли зимние вечера, когда они с деревенскими девушками собирались у них в усадьбе. Если быть честной, то рукодельницей Мира была никакой, несмотря на то сколько труда Кирияна вложила в её обучение, а всё словно мимо прошло, ремесло батюшки больше ей по душе было. Но Мире всегда нравились их сборища. Сначала они перетирали местные новости, затем наступал черед сплетен и пересудов, наполоскав кости до тёмных вод переходили к сказкам и песнопениям. Взбалмошный Василёк веселил девушек неутомимыми ухаживаниями, одаривая своим вниманием. Богдан всегда с ней рядом был и никогда не забывал менять лучины в светеце. Как же она соскучилась по своим подруженькам по смешливой Иванке, добродушной Марусе. До чего же весело у них было!

Глаза защипало от навернувшихся слёз. Боги хотят её всех лишить. Не бывать такому! Богдан обещал её вернуть в Явь, и она поверила ему и верила в него. Время ограничено. Мира понимала, как только Богиня Мара вернется — знакомой жизни придет конец. Смириться так просто с предназначенной ей судьбой она не согласна. Надо искать выход.

Дернув ручку двери, Мира заскрипела с досады зубами. Стоило догадаться, что будет заперто. Уж пора бы ей уяснить сей урок. Помимо этого, в светлой комнате было три больших окна, имелся и балкончик. Мира выскочила на него и обомлела. За перилами был не просто обрыв. Под голубым безоблачном небом вместо зелёных долин или лесов расстилалось необъятная тёмная ночь, усыпанная мерцающими звёздами. Мира прикрыла рот, не в силах сдержать дрожь в руках. Она не в Нави, не в Яви. Где же она?!

На солнце блеснули позолоченные птички на наручах.

«Они волшебными будут точно» — всплыли слова Богдана в её памяти.

Она покрутила браслеты. Как же это волшебство должно работать?

— Думай, думай голова, шапку куплю, — прошептала Мира.

Сама не зная почему, взяла и стукнула браслетами друг о друга. Из-под них вылетели золотые искорки, что превратились в трёх маленьких огненных птичек с человеческим личиком. Мира не успела удивиться, как они закружили перед лицом Миры.

— Сбежать хочешь? — прощебетала одна из них, порхая прямо перед её носом.

— Побежим? — обратилась другая.

— Полетим! — заключила третья.

Из браслетов вырвалось жёлтое пламя, что совершенно не обжигало, и принялось расползаться вверх по рукам, превращая их в пылающие крылья. От неожиданности Мира сделала несколько шагов назад, бездумно размахивая руками в попытке погасить огонь. Спиной натолкнулась на перила, перевалилась через них и выпала с балкончика. Уже в падении она полностью обратилась большой птицей с рудо-желтым оперением и золотым клювом. Повинуясь инстинкту или чему-то другому, она взмахнула крыльями, рассыпая целый сноп ярких искр. Она снова летела. Сердце вздрогнуло от радости. Она вернется к Богдану!

Вот уже второй день Богдан маялся от бессильной злобы. В добавок к тому, что он был узником Нави, теперь ещё оказался запертым в собственном замке. Всему виной был Златан. И хоть Чернобог отозвался о нём, как о существе с жалкими силами, противопоставить ему было нечего. Златан так и сказал: «Освободишься от моих наветов, тогда и сможешь с Богами силами помериться». В своей беспомощности перед Богами он исключительно жалок. Разве что может страх наводить на утопленниц и прочую мелочь.

К тому же Богдана неотступно мучило чувство вины, он не переставал себя корить каждое мгновение времени, как Боги забрали Миру. О чем он вообще думал, когда Миру в Навь потащил? Сначала испугался, что Мира узнает о том, кто он, а потом глаза застелило желание не отпускать её ни за что. Один обман тянул за собой другой, а он так и не нашёл в себе смелости во всем признаться.

Богдан так погрузился в свои страдания, что пришёл в себя лишь, когда птица-сирин рассмеялась ему в лицо:

— Бессмертный девицу утащил, тем голубу погубил!

Он со злостью замахнулся на ту, и она вспорхнула, крича:

— Имя у него Богдан, будем звать его Дурак!

Богдан скрипнул зубами. Сам не заметил, как вышел на площадку башни. Он взобрался на парапет и посмотрел вниз. А он мог бы сбежать из замка, просто шагнув в пустоту со стены. Смерть не страшила. Но где ему искать Миру? Внезапно его внимание привлекла огненная вспышка на горизонте, наподобие тех, что оставляли за собой падающие звезды. Только она не стремилась к земле, а увеличиваясь в размерах, приближалась к нему. И вот уже в огненной вспышке стали различимы крылья и клюв. Как зачарованный, он смотрел в тёмные небеса, не в силах оторвать взгляд. Жар-птица летела к нему.

И вот уже крылья-руки к нему потянулись. В пламени увидел черты любимые. Подхватил он ту, что еще мгновение была птицей огненной, и прижал к груди:

— Как же так, Мира?!

— Я хотела скорей к тебе воротиться, — она прошептала ему в ухо. — Это все браслеты Юдой дарённые. Благодаря им у меня крылья появились. И они словно знали, куда лететь надо. Я летела к тебе на крыльях.

— Я видел, — улыбнулся Богдан.

Поставил он её на ноги и за руки взял. Стоят они в полукруге огненных оперений, и друг другом любуются:

— Мне так многое нужно тебе сказать.

— И что же? — с улыбкой на устах поинтересовалась Мира.

— Я тебя больше ни за что никому не отдам, — и рукой к щеке её прикоснулся, и она к нему потянулась: — Пусть уж лучше убьют насовсем, чем так мучиться.

Все прежние тревоги и страхи были сметены прочь. Он нежно поцеловал её в лоб, в обе щеки, в губы… Мира запрокинула голову, нашла губами его губы. Нежный, мягкий поцелуй. Глубже… Ещё глубже…

Внезапно она отпрянула от него, оттолкнувшись рукой от его груди, и тяжело, надрывно закашлялась. Богдан было кинулся к ней, но она не дала ему возможности приблизиться. Натужный кашель закончился чем-то тёмным на её ладонях, прикрывающих рот. Он перехватил её испуганный взгляд. Губы и подбородок были измазаны тёмной жидкостью. Кровь, осознал он и едва успел подхватить тело Миры лишившейся чувств.

— Златан! — прокричал он и поспешил по лестнице вниз с Мирой на руках.

— Мира? — искренне удивился проявившийся рядом с ним Златан.

— Она кашляет кровью, — без лишних подробностей, но озабоченно произнес Богдан, не сбавляя шага по направлению к её покоям.

— Если она здесь, значит, воспользовалась силой, — догадался Златан. — Навь берет свою плату, учитывая, что она имеет плоть… У неё совсем мало времени, мой друг.

— Как ей помочь?! — отчаянно вскричал Богдан.

— Вернуть её в Явь.

— А другие предложения имеются?

Вдвоем они ворвались в комнату. Богдан бережно опустил Миру на кровать и приказал теням принести воды, чтобы обтереть кровь. Его тело начала сотрясать дрожь, страх овладел его разумом. Его взор затуманился, речь запнулась, и он пробормотал:

— Почему Навь так быстро разрушает её тело?

— Возьми себя в руки, — раздался с порога суровый голос Перуницы. — Здесь время идет быстрее, надо отнести её туда, где время стоит.

— Чертоги Черта, — озвучил Златан.

— Да. К тому же они умеют обращаться с телами людей, и там можно укрыться от гнева Богов, — казалось, голос Перуницы полнился такой несвойственной ей заботой.

— Использовать ты хотела сказать, — нахмурился Златан.

— А ты можешь предложить лекаря?

— Ставр, тащи приглашение! — велел Богдан, не раздумывая. — Я столько лет отказывался, а теперь готов молить их о помощи. Какая ирония судьбы, — вздохнул он.

Вскоре вернулся тёмный слуга, принеся котелок с красными ягодами, свечой и письмом внутри.

— Оставьте нас одних, — произнес Богдан.

Он снова стал тем сдержанным человеком или с холодным разумом колдуном, кому как нравится больше. Перуница вышла из комнаты молча, Златан всё-таки не смог сдержать беспокойства:

— А если не отпустят?

— Значит так тому и быть, — ответил Богдан. — Я не прощу себе, если её погублю. Иди.

Как только Златан закрыл за собою дверь, Богдан перенес столик от окна ближе. Высыпал содержимое котелка на кровать возле Миры. Ещё раз посмотрел на её бледное лицо и запечатлел на губах легкий поцелуй-обещание. Поставил котелок на столик, установил в нем свечу, зажёг. Вскрыв конверт быстро пробежался глазами по тексту и зашептал, бросая по одной красной ягоде в нутро котелка:

— Красные ягоды, ночь и звериный вой, горькие слёзы и детский смех. Все то, что ты заберешь с собой. Каждый получит, что заслужил. Люди погасят в домах огни, но дорогу обратно им не найти. Чтобы не смог нас морок с дороги сбить, протяну я от сердца надежды нить…

И только он договорил, как комната погрузилась в непроглядную темноту…

Открыла Мира глаза и ничего не увидела. По первой решила, что ослепла. Затем, вспомнив последние события, рассудила, что Боги погрузили её в небытие, и пришла в откровенный ужас. Она подскочила и с запозданием поняла, что ощущает тело своё, а под руками, которыми она бессмысленно шарит вокруг, чувствует ткань.

— Тише, тише, девица, — донесся да неё женский голос и две руки схватили за плечи, удерживая на месте: — Тебе пока рано вставать. Сейчас сниму с твоих глаз повязку и тебе станет поспокойней.

Но в разрез с обещанием голоса спокойствия это не принесло. Лишь только была снята повязка перед её взором предстало лицо с чуть зеленоватой кожей, почти человеческое… если бы не длинные заостренные уши, большие, немного раскосые глаза тёмно-зеленого цвета да изумрудного оттенка волосы. Мира чуть замерла раскрыв рот и отшатнувшись спросила:

— Кто ты?

— Вот и помогай после этого человеку, — повесила уши девушка. И ведь действительно, кончики её ушей заметно повисли, как веточки увядающего растения: — Звать меня Алёнушкой.

Мира аж глазами захлопала от простоты имени.

— Я подменыш, воспитанная людьми дочка кикиморы. В Яви знахаркой и травницей была.

Мира почувствовала подступающий кашель и не смогла сдержаться, разразилась сухим, лающим кашлем.

— Вот, на, выпей! — протянула ей деревянную плошку Алёнка, как приступ поутих.

Мира взять взяла да боязливо принюхалась. Пахло травами: горькой полынью, сладкой солодкой, аиром.

— Пей, не боись. Если б хотела сгубить, давно бы прибила, — сказала Алёнка и стул пододвинула: — Навь твоё тело подточила, а я его подлечила. Пока ты без сознания была, сплела науз заговоренный, — забрала Алёнка плошку пустую и на руку Миры указала: — Видишь, жёлтого цвета от порчи. Мои узелки на диво могучи, но я их подвесками всё равно усилила. Они скроют от Нави и Богов на какое-то время, как износятся, придёт защите конец.

Мира задумчиво погладила пальцами узелки, украшенные оловянными фигурками ладоней и крохотных птичек, и оглянулась вокруг. Изба, в которой она находилась, довольно светлая, чистая, верно сказать, обычная, без печи только. А вот вид за окном её практически зачаровал. Небо переливалось, как волны неведомого ей океана, всеми оттенками зелёного, словно некое магическое пламя.

— Где я? — прошептала Мира.

— В чертогах Чёрта на краю мирозданья, — как ни в чем не бывало ответила Алёнка.

— А где Богдан?

— Он на приёме у Чёрта. Недалеко тут. Может прийти по первому зову. Не переживай, — махнула рукой девушка и в следующее мгновение улыбнулась совсем по-девичьи, заговорщицки, зубки заостренные оголив: — Мне сказали, он твой муженёк. Вы с ним близки? Понимаете друг друга?

От Алёнкиной улыбки по коже невольно мороз пробежал. Покуда Мира размышляла развеять ли сомнения, сказав, что Богдан не её муж, или смолчать об этом, девушка пояснила:

— Жители этого мира порой с трудом могут общаться с людьми.

Мира через силу сглотнула:

— Он же человек вроде как.

— Вроде, — покивала Алёнка. — А живет в Нави дольше меня.

— Это сколько же?

— Ну, мне… — она на мгновение задумалась: — Без тридцати лет в Яви около трехсот будет. А чего ты так удивляешься? Ваши волхвы тоже более ста живут потому, что к силе допущены.

А Мира уже думала, что ко всякому привыкла и ничем её более не удивить. Но вот перед ней девушка внешне на человека не похожая, в летах требующего почтения, а разницы в общении она не ощущает.

— С тобой легко разговаривать, — призналась Мира.

«И с Богданом легко» — добавила про себя.

— Ну, я ведь в Яви пожила, людей повидала, — вновь улыбнулась Алёнка, неумышленно заставив Миру снова вздрогнуть. — Хотя меня всё же сожгли.

На этот раз Мира закашлялась, подавившись воздухом. Может, она ещё что спросила. Возможно, Алёнка чего рассказала, да влетел избу мужчина лет средних. С виду от людей не разнился, но вел себя он уж совсем не по-мужски и уж точно не по-человечески.

— Алёнушка! — кинулся он к девушке, в объятья её заключи, и, ну давай щеки лизать.

— Отстань! — Алёнка попыталась силой его лицо отодвинуть.

Упал он перед неё на колени, голову грустно повесив:

— Но я та-а-к соскучился, — и взгляд такой жалостный сделал.

Напоминал он кого-то Мире, только никак не сообразить кого…

— Мы не виделись только три дня! — погрозила пальцем Алёнка.

Тут мужчина голову повернул и заметил Миру, вскочил на ноги аки сайгак, да чуть было к ней не кинулся с радостным воплем:

— Человечинка!

Предупредив его действия, ловким подзатыльником, Алёнка распластала того по полу.

— Угомонись ты уже! Это жена Бессмертного! — объявила Алёнка, уперев руки в боки и возвышаясь над мужчиной, растелившимся на полу.

Зарыдал тот слезами горючими:

— Как же так, Алё-ё-ну-ушка-а.

От такой картины Мира и впрямь дар речи потеряла, смотрит разинув рот и сказать не знает чего.

«Странные. До ужаса странные они оба» — лишь одна мысль в голове крутится.

Закатила глаза Алёнка, выдохнула:

— Это мой муж. Он бывший человек, с которым нас поменяли местами. Больше четверти века мы с ним жили в чуждых для нас мирах. А этот, если меня долго не видит, по его мнению, долго, — уточнила она недовольно: — Дурным совсем делается. Уж прости ты его.

И всё-таки тёплым взглядом посмотрела Алёнка на плачущего. Мира внимательнее пригляделась к его внешности и опять ничего странного не приметила. Алёнка нахмурилась и пнула мужчину по ребрам:

— А ну, соберись! Вовремя заявился. Давай, Новак, обратись! Отвезём Миру к озерам с живой водой.

Шмыгнул мужчина носом, улыбнулся жене, на четвереньки перевернулся и на глазах в один миг обратился то ли псом большим, то ли волком. Мира рот ладонью прикрыла, аж дышать перестала.

— Залезай к нему на спину, — велела Алёнка ей. — Озера недалеко, да тебя пока поберечь надо, чтобы не утруждалась.

Заметила Алёнка её нерешительность и пояснила:

— Когда обычный человек долго здесь живет он перестает быть человеком.

Сказанное Алёнкой звучало ужасно пугающе, но вспомнила Мира, что сама в медведицу обращалась. Навь точно на людей дурно влияет…

Алёнка помогла ей привстать с кровати. И разом Мира во всём теле слабость противоестественную почувствовала, точно никуда сама не дойдёт. Залезла она на спину то ли волка, то ли собаки, а двери в избе, как под размер животного, большие, широкие, они без проблем и вышли. Вертит Мира головой, по сторонам осматривается. Рядом домов несколько, лес густой, ни людей никого вокруг не видать.

— Я всегда людям помогать хотела, — произнесла Алёнка чуть с грустью в голосе, шагая рядом. — Лечила, заговаривала, настойки варила. Сама себе удивлялась, откуда всё знаю, что, отчего и кому поможет. Тогда я считала себя человеком, не знала, кто я на самом деле. Я им помогала, а они меня всё равно боялись.

— Боялись? — переспросила Мира почти что бессмысленно.

— Для слабых вполне естественно бояться всего неизвестного. К тому же, взрослея, я практически не менялась. Люди ведьмой прозвали. Родители человеческие отреклись от меня. А потом все в деревне сговорились, решив сжечь. Тогда-то и появился Новак и вернул меня домой, в Навь.

Вскоре из-за леса показались небольшие озерки с прозрачной голубизной воды.

— Мы на месте, — объявила Алёнка.

Она же помогла ей спустится и дойти до воды. Вместе с ней вошла в воду, не снимая одежд.

— Это вода залечивает раны, — пояснила Алёнка.

— Спасибо тебе за помощь, — поблагодарила Мира.

Улыбнулась Алёнка своей улыбкой острозубой:

— Знаешь, хоть ты и жена Бессмертного, но я людей ненавижу, — схватила за шею и принялась топить…

За помощь Мире Богдану пришлось держать ответ перед Лўной Чёрной и Чёртом, что на другом конце чертогов в тереме своём его привечали. Терем чёртовой пары был не только огромен, но и необычно строен из смеси бруса и дикого камня. А всё убранство просто кричало об излишествах, утопая в шелках и позолоте.

— Бессмертный, рады тебя видеть в наших чертогах, — приветствовала его Лўна.

На этот раз она была одета более прилично, чем в их последнюю встречу в Ночном городе. Наряд на ней красный бархатный достойный не только княжны, но и царевны. На голове кокошник, украшенный жемчугами, каменьями.

— За женушку свою не беспокойся я поручил о ней заботу Алёнке. Лучшего врачевателя не только человеческих тел, но и душ ни в одном из миров не сыщется, — вставил Чёрт без кривляния.

Поклонился Богдан ему до самой земли:

— Сердечная благодарность тебе, повелитель ночи. Я о твоей помощи вовек не забуду.

Только он выпрямился, как в один прыжок Чёрт рядом с ним оказался:

— Скажи, Богдаш, а не лучше ли вам с ней у нас остаться? Тебя я давно приглашаю, сам знаешь. Живому чёртом стать проще простого. Я сам лично всему научу, покажу.

Богдан поморщился:

— Я из живых ни жизнь, ни силы тянуть не хочу.

— Да что те живые — родился, женился, умер. Вот и вся жизнь. Столь скоротечна, местами бессмысленна. И так по кругу, по кругу, до бесконечности.

— А в чём у тебя смысл?

Ухмыльнулся Чёрт:

— Таки я тебе всё рассказал за просто так, за здорово живёшь.

Отвернулся он от Богдана, сделал несколько шагов, простучав копытами по деревянному полу. Руки воздел и говорит:

— Той силой, которой ты брезгуешь пользоваться, я чертоги и создал, чтобы от взгляда Богов укрыться. Ни законы, ни правила их тут не действуют. А живым в Нави не место. Навь отравляет душу, а отравленная душа разъедает тело. Хоть тебя это и не волнует, но вот Миру… ей в Нави не выжить, сам знаешь. Вы можете быть тут счастливыми. Вечно.

— Прости, Чёрт. Твоё предложение щедрое, но я бы хотел пожить с Мирой в Яви, если получится.

— Так что проще, я покажу, как чёрту в Явь пробираться.

Помотал Богдан головой:

— Я как никто другой знаю, как утомительна и одинока бессмертная жизнь. Не хочу для Миры такого.

Вздохнул Чёрт тяжело:

— Верно сирина пела, что Дурак ты. Черти хоть и могут жить вечно, но всё-таки смертны.

Богдан упорно молчал, ничего не отвечая. Не признаваться же Чёрту, что нечисть это не для него. И уж точно он не позволит Мире нечистью обратиться!

— Уж тогда погостите у нас, — вмешалась Лўна. — Сегодня вечером ждём вас на пир. Наверное, натерпится свою ненаглядную проверить. Так ступай. В голове мысль держи о доме Алёнки, дорожка сама тебя выведет.

Кивнул Богдан:

— Свидимся, — и вышел.

А Луна к мужу ластится:

— Ну, Чертёнок мой дорогой, чего запечалился? Не выйти ей из Нави, как ни крути. Воротятся, так или иначе, рано или поздно. После того, как чувство горячее в его груди поселилось, одна ему дорога к нам, в наши чертоги.

— А ты права! Терпение всё перетрёт, — вскричал Чёрт радостно, подхватил жену на руки и радостно закружил.

Сначала Мира растерялась от неожиданности. Настолько не сочетались жестокие действия с выражением доброты и участия на лице Алёнки. Говорил ей Богдан не доверять никому в Нави. С силой Алёнка её под водой к земле прижала. И понимает — утопит. Взаправду утопит! И как силы откуда взялись в её ослабленном теле. Принялась Мира сопротивляться отчаянно. Пальцы Алёнкины от шеи не оторвать, крепко вцепилась. Забрыкалась Мира ногами. Да умудрилась вывернуться и ногами Алёнку с себя скинуть. Воздух ртом хватает да к берегу отползает. Слышит — Алёнка вслед ей говорит:

— Воля живого к жизни очень сильна. Желание жить может спасти даже на краю гибели.

Замерла Мира, обернулась. Алёнка её не преследует. На мелководье сидит и улыбается:

— Вот ты в раз и поправилась. Я и воды озера тебе помогли. Чувствуешь?

Задумалась Мира. И правда, сильна, как никогда.

— Стоило меня так пугать?

Встала Алёнка, подол отжала:

— Ну, у каждого свои методы. Мои таковы, — развела руками кикимора: — А теперь идём, одежду какую сухую тебе подберём.

Не стоило удивляться, что подобранный Алёнкой сарафан был нежно-травянистого цвета, чуть по подолу длинноват правда, но это не страшно.

«Уже совсем ничего не страшно, — подумала Мира. — А вот это действительно страшно»

Возможно, Навь уже изменила её, а она и не заметила? Поговорить бы об этом с Богданом иль Златаном. И только о Богдане подумала, как он появился на тропинке, ведущей из леса. Всё внутри у неё встрепенулось, обрадовалось, еле сдержалась, чтобы навстречу не выскочить. Идёт он походкой знакомой, плечи расправленные, шаги широкие, размеренные, и она уверена, что бесшумные. Приметил его Новак, что снаружи остался, человеком перекинулся. Руки они пожали, разговор завели. Он всегда таким был, спокойным и сдержанным, за ней тихо следовал. А ежели не следовал, так она вокруг него всё вертелась.

Тут и Алёнушка гостя приметила:

— А вот и Бессмертный явился, — улыбкой оскалилась и по избе заметалась, что-то по мелочам в сумку кидая: — Вы пока в чертогах гостите, у нас поживите, а мы у родни моей на болотах пообитаемся.

Кажется, что она появлению Богдана больше неё радуется. Счастлива побыстрее её с рук на руки передать.

— Не хворать тебе, Бессмертный! — воскликнула Алёнка, выскочив на улицу: — Вы хозяйничайте, ни в чём себе не отказывайте, а нам пора на поиски цветов папоротника.

После этих слов и Новак оживился, разулыбался:

— Алёнушка, — приобнял жену тот, и они в сторону леса двинулись.

— Увидимся на пиру! — крикнула на прощание Алёнка.

Столь стремительны побег поразил Миру. Приметила она, что у Новака хвост остался, весело виляющий туда-сюда. Рот открыла сказать, да так и замерла, вслед им глядя. Богдан к ней подошёл, и легко тронув за подбороддок, рот прикрыл.

— Мне кажется, или они просто сбежали?

— Точно сбежали, — согласился Богдан.

Она с ужасом на него посмотрела:

— Уже лето настало? Сколько времени я была без чувств?

— Пятьдесят лет.

— Что?! — её глаза округлились до размера блюдец.

Богдан рассмеялся:

— Я пошутил.

— Ты думаешь, это весело? Так шутить со мной.

— У тебя забавное лицо, когда удивляешься. Прости, я не сдержался.

— Вот всегда ты так! Подшучиваешь надо мной, — воскликнула Мира и замолчала.

Этой фразой она снова признала, что перед ней именно её Богдан. Отчего то это очень понравилось Богдану, но Мира почувствовала раздражение:

— Так значит, сейчас в Яви не лето?

— Нет.

— А разве папоротник не в ночь Ивана Купала цветёт?

— Не думаю, что они за цветком собрались, — как-то неохотно признался Богдан.

— А зачем?

— Да, неважно, чего там нежить удумала, — как-то уж слишком поспешно возразил Богдан и добавил: — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь, радость моя.

Ей пришлось прижать ладони к лицу, чтобы охладить вспыхнувшие от волнения щеки:

— Не смущай меня. Хорошо всё со мной. — недовольно пробормотала Мира и сильно кривила душой потому, что его забота была ей приятна. — А о каком пире она говорила? — внезапно вспомнились слова Алёнки.

— За оказанное гостеприимство нас обязали появиться на пиру у Чёрта.

— У того всамделишного? — уточнила Мира.

Богдан кивнул и вгляделся в её лицо:

— Тебя это не пугает?

— Не сказала бы, что пугает. Скорее они кажутся мне до умопомрачения странными. Муж Алёнки ведёт себя, словно пёс, а не человек. Богдан, а зачем кикиморы детишек меняют?

— Ты верно подметила об изменениях, произошедших с Новаком. Некоторые кикиморы о людских подменышах заботятся, не бросают их и воспитывают вместо своих. А дети кикимор без подмены ничем не отличаются от животных и ведут себя как дикие звери, не способные к речи. Но мир Нави хоть и похож на Явь, но другой. В этом мире полно сил, что влияют на каждого. И на тебя тоже, Мира. Только ты этого не замечаешь. Если будешь внимательной, то приметишь это даже в разговорах и мыслях. Чертоги Чёрта — это отдельное место, и нам лучше тут не задерживаться. Сходим на пир и сразу домой, — закончил Богдан.

Мира кивнула с ним соглашаясь, хотя под домом он имел в виду замок.

К тому времени, когда они выдвинулись на пир, жёлтое солнце в изумрудных небесах всё также было ровно над их головами и никуда не двигалось по небосводу.

— Как странно, — заметила Мира. — Тут ночь бывает?

— Нежити ни к чему сон.

На секунду Мира задумалась:

— Но у Алёнки в доме есть кровать.

— Мне кажется, это немного для других забав нежели сон.

— Каких это? — заинтересовалась Мира.

— Не соблазняй меня, Мира, — заметил Богдан с хитрой улыбкой, чем ещё больше провоцировал её интерес.

— Чем же?

— Когда-нибудь я тебе покажу эти забавы, — загадочно улыбнулся он.

Мира призадумалась и её тут же осенило:

— Ты что, думаешь, я совсем глупая и не догадаюсь, о чем ты?!

— Да и о чем же?

Уши у Миры загорели огнём от понимая, что не сможет такое в слух произнести.

— Ну, это самое, — пробормотала Мира, отведя глаза.

— Это самое? — переспросил он, словно не понимая.

Мира насупилась и раздраженно на Богдана глянула, встретившись с его смеющимся взглядом.

«Да он над ней издевается!» — поняла она, а в следующее мгновение проскользнула другая мысль.

— У тебя в Нави кто-то был? — Мира аж остановилась и руки в бедра упёрла.

— Что? — уже искренне удивился Богдан.

— Мне Алёнка всё рассказала!

— Что всё? — он слегка запнулся на словах.

— Всё! — вскричала Мира. — Что ты уже триста лет живешь.

— Э…я же говорил, что одинок был, — неуверенно протянул он и не смог сдержать радость, увидев что-то за её спиной, и указал рукой: — Смотри, мы уже пришли.

Миру поразили малые размеры избы, в которых обещался большой пир. Стоило только переступить порог, и становились понятны несоизмеримые размеры того, что виделось снаружи с тем, что находилося внутри. Хоромы были столь огромны, что Мира испытала желание выйти и ещё раз взглянуть на избушку. Встретил их маленький зелёный человечек, которого Мира видела раньше в Ночном городе. Он нахмурился, насупив кустистые зелёные брови:

— Явился не запылился, — проворчал тот. — Ну, идёмте, коли припёрлись.

От такой откровенной грубости маленького человечка Мира невольно хихикнула. Зыркнул тот на неё:

— Не смейся, горох, над бобами, сам будешь под ногами.

Мира разом смех подавила и поближе к Богдану. Проводил их Аука в большую залу. Сразу понятно стало, что они не первые гости. Вдоль стен по обе стороны стояли лавки, а перед ними столы, за которыми сидели нелюди. Добрая половина гостей были черти разных размеров и окрасок шерсти. Приметила Мира и Алёнушку с мужем, и с её семьей ушастой. Были и те, кого определить не могла, что за нечисть. Один почто кожей обтянутый скелет, страшный до жути. Бросались в глаза на фоне тёмных чертей люди в белых одеждах и полуголые лишь с повязкой на бедрах. Хотя в целом о всех гостях можно было сказать, что одежд на них меньше, чем того требовали приличия. Чего только стоила царица ночи Лўна Чёрная, восседавшая вместе с Чёртом за золотым столом по центру на подиуме в одеждах прозрачных, словно туманная дымка.

Заметил их Чёрт, властитель всего и всея в чертогах, и прям из-за стола к ним как сиганет через всю комнату. Приземлился рядом с грохотом. Мира аж вздрогнула. А тот знай хохочет вокруг них радостно скачет:

— Бессмертный, Добромирушка, будьте моими гостями дорогущими!

— Гости — в горле кости, — не замедлил буркнуть Аука во всеуслышанье, развернулся, и обратно пошёл.

— Не обращайте на него внимание, — Чёрт отмахнулся, вклинился между ними и под ручки схватил: — И званный, и желанный, сам знаешь. Аука ворчун редкий сынок моего друга близкого. Страсть, как живых, не любит. Порой даже завидно, — повернулся к Мире, красными глазищами сверкнул: — Знаешь ли, он с детства обижен. Десятым в семье уродился, но самым противным из всех детишек семейства того. Сама маменька его говорила, что он всех остальных её детей стоит. Ни днём ни ночью в избе покоя не стало. То и дело ноет, вякает, уросит, маменьку к себе просит: Уа-уа! — задрал Чёрт голову и как младенец закричал, в голосину, так натурально.

К нему остальные черти присоединились, и наполнился зал сонмом плача младенческого, поселив в сердце Миры тревогу неясную. Мира сглотнула. Никак её напугать хочет? Чёрт резко плач оборвал и на неё глазищами красными уставился:

— И так с утра до вечера, да всю ночь тёмную. Не выдержала его матушка и в слезах выкрикнула: да чтобы тебя леший взял! — улыбнулся Чёрт. — А леший и взял. Вот кто действительно людей любит и детишек их балует. Как своего воспитал мальчонку. Разрешил днями дитю по лесу носиться и орать в своё удовольствие на языке лешем: Ау-ау.

Снова черти в зале заголосили, будто заблудился кто, перекликаются. Приметил Чёрт, что Мира от него на отдалении держаться старается, хотя руку не выдергивает:

— Что боишься меня, девица? Внешний вид мой тебя пугает?

— Твой вид кого хочешь напугает, — пришёл ей на помощь Богдан.

А Чёрт и не обиделся нисколечко, даже обрадовался:

— Я смотри, как могу, — улыбнулся он Мире.

Воздух вокруг Чёрта задрожал, поплыл, волнами пошёл. Чувствует Мира, тошнота от такого зрелища поднимается. Отвернулась, не выдержала. А когда повернулась, смотрит на неё исподлобья мужчина. Глаза тёмные, слегка раскосые, с красными проблесками. Бороды нет, на щеках щетина трехдневная аккуратно постриженная. Волосы густые, короткие, с двух сторон словно рожки топорщатся. Смотрит и ухмыляется:

— Приятно познакомиться, — он протянул руку ей: — Чёрт.

Мира так растерялась, неосознанно руку пожала. Отпрыгнул от неё Чёрт в мгновение зал обежал:

— А ну, черти, не пугаем мою гостью дорогую. Мигом обернулись!

Мира и моргнуть не успела. А все черти чёрные, коричневые, бурые, волосатые и плешивые по пояс в людей превратились, а ноги так копытами и остались — козлячьи, лошадиные, свиные. Мороз по её коже пробежал, казалось, от такого волосы на голове дыбом встали и зашевелились.

— Идёмте, я вас с добряком нашим познакомлю. Чтобы не думала твоя жёнушка, будто мы все нежить какая, только зла всему живому желающее.

Подвел он к тем, кто в белых одеждах за столом сиживал. Поднялся навстречу мужчина, здоровый такой, широкоплечий, на две головы выше Богдана. А тот не низенький был. Лицо молодое, симпатичное даже. Черты и впрямь добродушные, а вот глаза белые, как у старика, словно бельмом пораженные.

— Знакомы будьте Шалопай Салопонтьевич!

— Увтсмоканз дар, — произнес мужчина что-то непонятное и крепко руку Богдана пожал.

— Здрав будь и семейство твоё, — молвил Богдан в ответ.

Шалопай Салопонтьевич на неё взгляд перевёл и с лёгкой улыбкой произнес:

— Арим, умеовт удор авалс.

Мира глазами похлопала, промолчала и лишь уважительно поклонилась. Дело было не в том, что смелости в себе не нашла с нечистью болтать, просто ни одного слова не поняла. Чёрт, не обратив на её растерянность никакого внимания, продолжал представлять остальных членов семьи.

— Это жена его Веста, — Чёрт указал на девицу в белой рубахе неподпоясанной, с венком цветочным на русых волосах, и будто секретом с ней поделился, дополнил: — Человеком, как ты, к нам пришла. Да не сладко ей среди людей пришлось. Уж била её мать люто. Сама гулящей бабой была, а что в жены никто не брал, так ребёнок у ней виноват. Только Шалопай Салопонтьевич Весту и пожалел, отогрел душу несчастную. Зажила она с ним счастливо, да матушку со свету сжила.

Мира поёжилась, но Чёрт ничего не приметил:

— Ну, продолжим. Прошу же за мой стол! — он снова вклинился между ней и Богданом, схватил под ручки и усадил по центру за золотым столом. Справа сидел Богдан, слева уселся сам Чёрт, оставаясь в получеловеческом обличии. Столы ломились от еды и питья. Между тем Чёрт похлопал в ладоши и прокричал:

— Смена блюд!

Тут же в зал вошло человек двадцать парней, довольно молодых, лет шестнадцати-двадцати. Каким-то неясным чутьем Мира догадалась, что это именно люди-подменыши. Они несли огромные блюда с разными жаркими: гусями, бараниной, говядиной и другими грубыми мясами. Подошли к золотому столу и поворотили назад, скрывшись со всеми этими блюдами, не подавая никому. А затем снова явились ещё в большем количестве. Четверо несли просто огромный поднос с диким кабаном, фаршированным утками, которые были нашпигованы яблоками. За ними следом вышли остальные с показанными раньше мясными кушаньями, но уже нарезанные кусками, и принялись расставлять по столам. А парни, разодетые, как заморские короли, продолжали выходить, заставляя столы пирогами, соленьями. Напитки тоже выносили в несколько этапов: сначала крепкие, в конце более лёгкие мёдовые.

У них с Богданом была одна тарелка на двоих, один нож, одна ложка и вилка. Глаза у Миры разбегались от такого изобилья, желудок призывающее урчал, что даже Чёрт звук этот услыхал и с выбором помог без замедленья. Он руку сунул в кабана и на их тарелку кинул целого гуся. Затем к себе поднос с огромным кабаном поближе пододвинул и, облизнувшись, длинным языком, пасть с зубьями как иглы-шилья, распахнул. Мира резко отвернулась и уткнулась в грудь Богдана:

— Какой ужас, — еле слышно прошептала.

Он приобнял её:

— Я нас пока от всех прикрою.

Мира оглянулась. Богдан закрыл их тёмной завесой, которой когда-то защищал от скверны. Звуки неудержимого поедания принесенных блюд доносился до её слуха, но всё окружающее было скрыто от глаз.

— Спасибо, — с облегчением выдохнула она.

— Если хочешь, мы можем уйти, но будет неприлично не испробовать угощения.

— А они нас видят?

— Думаю, да, — улыбнулся тот, ловко подхватил двухзубную вилку воткнул в загорелый до золотистой корочки бочок гуся, отрезал серебряным ножиком кусочек и повернул к Мире: — Попробуй.

Щеки Миры непроизвольно заалели. Было что-то интимное в этом жесте, вызывая в душе неясные волнения. До этого ей не приходилось бывать на пирах, и есть из одного блюда с парнем тоже не приходилось. Она не знала, как себя вести.

— Эти животные пойманы в Яви. Чёрт на всю Навь славится этим, — по-своему истолковав её промедление, подбодрил Богдан.

Мира сглотнула и постаралась взять себя в руки, а затем аккуратно сняла кусочек мяса с вилки губами. Подняв глаза, она встретилась с внимательным взглядом Богдана, что улыбался ей, не осознанно улыбнулась в ответ и едва не выронила только добытый кусочек мяса. Богдан мягко усмехнулся:

— Не торопись ты так.

Она хотела возразить, что дело вовсе не в этом, но истинная причина была ещё более смущающей, поэтому предпочла промолчать. А гусь был просто великолепен! Он сочетал в себе нежность, сочность и аромат. И самым прекрасным была хрустящая корочка, что добавляла некую пикантность, усиливая вкус мяса и придавая ему неповторимый вкус.

— Ммм… — промурчала от удовольствия Мира, прикрыв глаза.

Богдан улыбнулся и подставил ей следующий кусочек:

— Я же говорил.

Второй она приняла без колебаний. Они оба вкушали угощение, и у каждого кусочка был вкус по-своему уникальный. И то ли снаружи всё поутихло, то ли завеса Богдана поглощала звук, оставив их одних в уединенье всех миров. Они не торопились. Нарезая птицу, Богдан ножом работал виртуозно. И вспомнила тут Мира, что всегда в нем восхищала эта элегантность с переплетеньем мастерства. Они жевали молча, наслаждались. Ни слова не слетело с уст двоих, но их глаза беззвучную вели беседу. Все тайны открывая душ.

Его взгляд был на скупщика похож, что ревностно своё сокровище от посторонних глаз хранит и всё никак не может насмотреться. Её же полон обожания и робкого согласия запрятанным быть в тайниках его души. Но тишину нарушило громкое хлопанье в ладоши где-то рядом:

— Пора! Пора, — вмешался голос Чёрта. — Кто будет первым хвастать об успехах?

Они переглянулись, и Богдан завесу снял. Мира поразилась: за это время от кабана остались только кости. Парнишки второпях уносили опустошенные подносы и расставляли меж гостей братины на двоих. Одну из таких, в форме утки, с двумя резными ложками на боках, установили и у них. Неясно было содержимое, но из её нутра плыл плотный белый пар, что, переваливая через край, стелился по столу.

— Что это? — спросила Мира у Богдана.

Но поясненье дала Лўна, слегка к ним наклонившись.

— Это зелье придётся отхлебнуть, коль видеть захотите представленье. Не бойтесь, пейте, ведь у него одна лишь цель — увеселенье.

— Рискнем? — поинтересовался у неё Богдан.

Они опять переглянулись, друг другу улыбнулись. По ложке зачерпнули жижи, укрытой загадочным туманом, и сглотнули.

Туман, что расстилался по столам, полился на пол, всё пространство укрывая. По типу, что туман в лесу.

— Так кто же будет первым хвастать нам? — напомнил Чёрт о главном. — А чем меня порадует сынок? Давай-ка расскажи гостям, как время в Яви проводил?

Мира с интересом посмотрела на молодого паренька, что за столом привстал, по пояс являясь человеком, как и другие черти. Он был смущён, и на его щеках румянец явственно сиял. Отцу он молча поклонился, обратно сел и даже на расстояние всем видно было, как руки у него дрожат. Он над братиною своей принялся шептать какое-то заклятье. Мира смотрела на него и не сразу приметила, как из тумана стали проявляться неясные виденья.

…Широкие воды большого Дуная ретиво бегут, не видно им края. Без единой волны гладь на солнце блестит, но видно в глубинах, что быстр и силен их скрытый поток. Воздух дрожит под лучами светила. Жаркое лето. На берегу великой реки раскинулся город большой. Там, на окраине, с пирса мальчишки ныряли. Они смеялись. Им хорошо, не мучило пекло. В очередной раз разбежавшись, трое нырнули. Через время над водой появилось лишь две головы. Мальчишек было так много, что не заметили пропажу ту сразу.

И только тем, кто сидел за столом, туман показал, что под скрытой водой проплывало бревно, о которое головою ударился тот, кто пропал. Безвольное тело поток подхватил и вглубь потянул. Все меньше в толщу воды проникали солнца лучи, изо рта вырывались последние пузырьки, сверкая, вверх устремляясь. Мальчишка был так спокоен, словно спал на кровати, не ведая, что вскоре на веки заснёт.

Но вот грудь его сзади две руки обхватили. Покрыты те руки плотным ворсом волос, а ногти, что когти, черны. Тело мальчишки вверх потянули. В стороне, вниз по теченью, в дали от веселья над водой показались уж две головы: мальчишка, всё также находясь без сознанья, и чёрт с добродушным лицом…

… — Разрази тебя Перун! — вскричал Чёрт и кубок из золота в сына швырнул.

Парнишка юркнул под стол. Чёрт продолжал бесноваться:

— Что же такое?! Как тебе объяснять? Людей не стоит спасать. Лўна, ну что с нашим сыном? Тут чьё воспитанье сработало так? — вопросил он у жены.

В его полностью красных глазах слёзы блестели.

— Остынь, радость моя, — ответила Лўна ему. — Чертополох, поди прочь! — приказала она сыну: — Ты позоришь отца.

Паренёк поспешно кинулся прочь, копытцами по полу стуча и помахивая кистью на тонком хвосте.

Мире стало искренне жалко юного чёртика. Получалось, отец был недоволен им за помощь людям.

Пока Чёрт продолжал драматично причитать, вздыхать и охать, из-за стола поднялся тот, тощий, страшный и белесый. Чёрту поклонился, обратно сел, и принялся над братиною своею шептать. Из тумана стали проявляться очертанье незнакомой ей деревни.

…Домов немного, где-то двадцать. Вокруг густое разнолесье. Среди деревьев узкая тропинка, слегка заросшая осокой, вела к погосту. На одном из холмиков могильного кургана, слезами заливаясь, девушка рыдала. Сменялся день. За летом приходила осень, затем зима… Но каждый день она туда ходила. По весне несла букетик полевых цветов, в дни холода — кусочек каравая. И громогласно каркала ворона в ветвях осины, обедню предвкушая.

Виденье вдруг сменилось. Изба. Довольно захудало всё внутри. Скамьи и стол. Их древо от времени уж потемнело, и печь давно не белена стоит. Мужчина с женщиной в летах немолодых, уже на кухне сидя, перешептываются.

— Да что же за напасть такая?! — горестно воскликнула она. — Самим есть нечего, а дочь знай, всё тащит на погост. Уж поговорил бы с ней отец построже. Наказал да запретил.

Мужчина тяжело вздохнул, как будто грузом тяжким давили прожитые годы:

— К кому она шастает-то? Никто из рода нашего там не лежит. У нас в семье лишь ты и я. Единственная нам отрада — дочь Любава.

— Давно Любаве замужем ходить. Если бы всех молодых не унесла проклятая война, — осерчала баба. — Ты Митрофановну-то помнишь?

— Ну, помню. Померла вроде как она.

— Увяла в считанные дни, как сына схоронила. А как сыночка хоронила, помнишь? Ведь на погосте тела нет. Его соратник лишь рубаху всю в крови засохшей передал. Её она и схоронила.

— И что с того?

— А то! При жизни сын её красавец редкий был. И непонятно же, в кого таким он уродился. Узкое бледное лицо, тонкие черты, что могли бы и девицу украсить, красивые голубоглазые глаза…

— О чем толкуешь, мать? Любава наша тогда совсем девчонкою была! — воскликнул мужичок.

— Ничего ты не понимаешь в девичьих грёзах, — рукой она махнула: — Должно, дочурка наша на него заглядывалась и мечтала. Вот и оплакивает, будто он был её жених.

Тут двери отворились, и в избу девушка шагнула. Спиной на стену оперлась, с ног валенки стянула, повесила на гвоздь в стене тулуп. Платок из выбеленной шерсти с головы стянула, выпуская на волю девичью косу. Молода. На внешний вид ей лет шестнадцать. Лицом красива, мороз румянцем щечки украшает. А вот глаза лазурной глубины заплаканы, ничем не скроешь.

— Ты где была, Любава? — грозно спросил батька.

— Гуляла, — шмыгнула девица носом.

— Не ври отцу! — он грозно стукнул по столу. — С сегодняшнего дня я запрещаю бегать на погост. Клянусь пред Велесом- кормильцем нашим, коли ослушаешься — выпорю, как сидорову козу!

Глаза Любавы в миг наполнились слезами, губы задрожали:

— Ты ничего не понимаешь, тятя!

— А нечего тут понимать. Как я сказал, так оно и будет.

Любава резко отвернулась и кинулась в свой уголок, поспешно шторину задернув, что отделяла её кровать от остальной избы. Но не укрылись от слуха их, дочурки сдавленные всхлипы.

— Не слишком строго, мать? — обеспокоенно спросил мужик у жёнки, голос приглушив.

— Да главное, чтоб с пользой, — вздохнула та.

… Мира наблюдала за происходящим чуть дыша. Впервые в жизни столкнувшись со столь сильным колдовством, она, казалось, позабыла обо всем, боясь хоть что-то из увиденного упустить. А в это время в картинках, что являл туман, стемнело всё и ночь там опустилась…

Темно. Не разглядеть не зги. Никак всё таже видится изба. Вот мать с отцом Любавы за печью спят. А за шториной девицы неспокойно и вроде как свеча горит — дорогое удовольствие для бедноты. Слышна какая-то возня то тихий приглушенные смех, а следом с трудом удерживаемый стон. От такого отец проснулся, сел и оглянулся. Осознав наполняющие избу звуки, с постели в миг он соскочил, одетый в одну лишь домотканую рубаху по колено. И к дочери он поспешил. Ворвался к ней, порывисто отдернув штору, едва свечу не уронив.

Сидит Любава на кровати и волос русый длинный, перекинув через плечо, расчесывает. По началу он опешил, словно ожидал увидеть кое-что другое.

— Почто не спишь? — спросил он строго.

— Не спиться, тятя.

— А смеялся тут кто?

— Да тебе, отец, со сна что-то померещилось, — ответила девица.

Постоял её отец растерянно на дочку поглядел:

— А где свечу взяла?

— Нашла, — она пожала плечиками.

Старик насупился:

— Не жги свечу, — сказал он и шторину задвинул.

Отец уже не видел, но те, кто наблюдал в тумане, приметили, что перед тем, как затушить свечу, Любава улыбнулась. По-лисьи хитро, сыто, нагловато.

А между тем, в истории пришла весна. Какая-то бабища ворвалась в избу:

— Хозяйка, дома ты? — кричит она.

— Та вот же я. Чего орёшь, Глафира? — мать Любавы отложила веретено, которое крутила сидя около окна.

— Тю! Не заметила, — выдохнула та, на лавку около присела, тяжело дыша, как будто к дому их бежала: — Беда с твоей Любавой.

— Что?! — за грудь схватившись, вздохнула мать.

— Да, погоди, не в том беда, — Глафира выдохнула и сказала: — Из лесу я. Я дочь твою видала. Она в лесу там полуголая плясала.

— Что? Никак ты тронулась умом?

— Не я, а дочь твоя. Я посрамить её хотела. А она в лицо мне рассмеялась.

Вскочила мать Любавы:

— Ты что такое говоришь, дурная баба?!

— Беда! Беда с Любавой.

— А ну, иди ты прочь. Я не желаю слушать лживые наветы.

Незваная гостья вскочила и с оскорбленной миной на лице покинула жилище. А мать Любавы на скамью упала и зарыдала горько.

…Туманом плотным всё заволокло. Мира нетерпеливо заелозила на стуле, разволновавшись, что не будет продолженья, но появилось и оно…

Всё те же муж с женой беседуют на кухне меж собой.

— Соседи нехорошее о нашей дочери болтают, — вздыхает он.

— Ох, муж мой, давеча в бане, я сама видала… Живот у Любы нашей начал округляться.

— Что делать будем?

— Одно никак не вразумею, кого и где она себе сыскала? В деревне нашей нету мужиков-то молодых, а до соседних деревень далековато. Пыталась я за нею проследить, куда она в лес ходит, но без результата.

— Ну что ж, душа моя, ребёнок — это хорошо. Сама ты говоришь, в деревне нету мужиков. Будет нам забава.

На том они и порешили.

…И время вновь ускорило свой ход…

Животик у Любаши рос день ото дня, а девица необычайно хорошела. Румянец на щеках горит, глаза блестят, улыбка с губ не сходит. Разродилась Любаша по осени в Велесову ночь хорошим крепким мальчуганом со светлыми кудрями и глазами цвета неба. Хоть кто отец, осталось тайной, но мальчонке радовались всей деревней. Всё как положено. Ребёнка показали солнцу, небесам, матери-природе, представили кумирам древних родовых богов, священному огню домашнего очага, домовому и Теодором нарекли.

Но сразу после родов стремительно Любава поменялась. Покуда с животом ходила вся налитая, румяная, то, как от бремени освободилась: осунулась и побелела, как будто при смерти была. И с каждым днем слабее становилась. И к лету лежала всё в кровати с сыном на руках.

…Опять поплыл туман…

И вот перед домом Любиной семьи старуха старая стоит. Стара настолько, что по виду умерла вчера, хотя живая. Маленькая, скрюченная, лицо, как тот изюм, морщинами покрыто и тёмное от времени и солнца, как будто без воды золой умылась. Мать Любушки её признала:

— Бана! Давненько тебя не было у нас, — приветила она старуху.

— Никак вы думали: подохла старая карга? А я жива! — беззубым ртом та рассмеялась.

— Ну, что ты на нас напраслину наводишь?

— А то! Ты думаешь, раз старая, то я не помню, как всей деревней меня пужались, — прищурила белесые глаза старуха. — Помню.

Мать Любы губы облизнула:

— Семья-то наша никогда, Велесом клянусь!

Тонкие губы старухи растянулись в улыбке:

— И это помню. Поэтому-то и пришла. Не далее вчера в лесу я повстречала… этого охотника… вот имя позабыла. Да неважно, — рукой махнула Бана: — Он мне сказал, что с дочкой у тебя хворь приключилась. Вот пришла помочь, пока жива.

— Ох! Правда, Бана. Как родила так с каждым днем ей всё хуже. Идем скорее в дом посмотришь.

Старуха захромала в дом, на посох опираясь. К кровати Любы подошла, она ребенка в это время как раз кормила грудью, и вся нахмурилась:

— Мальчонке сколько?

— Три месяца.

— Не долго ей осталось, — произнесла она и посмотрела на мать Любы: — Упырёныш это. Высосет её до дна и за вас примется. А как ходить научится, так и всю деревню изведёт.

— Да, что ты такое говоришь, старая?! — воскликнула Любава.

— А ты нам покажи, как кормишь малыша. Да и сама посмотришь. Не молоко он пьёт, а кровь. Покуда маленький, много не выпьет. Так ведь растёт день ото дня, — к матери её повернулась, заметив: — Упустили девчонку. С мертвецом она связалась, подкармливала, силою делилась. Он окреп, вышел к ней и стал её любить. Только любовь у них не такая, не человеческая, — она снова на Любу посмотрела, прищурилась: — Да знает она всё! Знает, что он не молоко пьет, так ведь?

А в это времято дитё от груди матери оторвалось и на старуху повернулось, зашипев. И больше не был Теоред умильным малышом. Оскал страшон, как у зверья, а зубы, словно щучьи, только частый частокол. И на старуху прыгнул, почто кошка. Он вцепился в горло, всё кровью заливая.

Мира порывисто отвернулась, не выдержав видений этих, уткнулась в грудь Богдана и замерла. До слуха доносятся лишь звуки, сотканные из криков ужаса и горестных стенаний, да слов мольбы. Когда затихло всё, она решила повернуться и увидала деревеньку. Огнем охвачены дома, а он почто живой на крышу с крыши скачет. Да только тот огонь никто из жителей и не торопиться тушить. И кроме хруста прожорливого пламени не слышно ничего: ни крика, стона или плача. Меж тем по узкой тропке, слегка поросшею осокой, в сторону погоста уходили двое.

Парень — редкий чаровник. Рукой Любаву обнимает. Та рядом с ним идёт, к груди красавца голову склонив в одном из лучших сарафанов, и на руках ребёночка несёт. А тот младенец оторванную чью-то кисть уж доедает…

… — Ну, ты Немил Немилыч и учудил! — вскричал довольно Чёрт. — Молодец! Красава! Даже старуху обвёл вокруг пальца! Не смогла определить, чей сынок пред ней.

Бледный разулыбался, из-за чего сухая и тонкая кожа на его лице натянулась и сделала лицо ещё страшней.

— Кто он? — поинтересовалась Мира у Богдана.

Богдан пожал плечами. Какая ж глупость с её стороны думать, что страх забыт ей оказался. Мира оглядела радующуюся нечисть за столами. Все присутствующие на пиру страданиями наслаждались, людей пугая, страхами питались.

— Давай уйдём, — дрогнувшим голосом попросила Мира.

Богдан кивнул и встал:

— Чёрт, Лўна, мы пойдём, — сказал он, чуть поклонившись. — Мире всё это не привычно. Она устала.

Чёрт прищурился:

— Так рано? — причмокнул зычно и рукой махнул: — Ну, хорошо, идите. Я загляну к вам позже.

Вцепившись в руку Богдана, Мира старалась идти спокойно и не обращать внимание на следующие ведения, что проявлялись в тумане. Когда они покинули избу, которая странным образом имела совсем иной вид, чем изначально, Мира заметила, что дрожит всем телом. Когда они укрылись в тени лесов, Богдан её порывисто обнял, к груди прижав:

— Всё хорошо. Не бойся.

— Они ужасны, — разрыдалась Мира. — Они творят дурное людям.

Богдан провёл рукой по волосам Миры:

— Такова их жизнь. И хоть чертям проходы в Явь открыты, но я таким быть не хочу.

Мира замерла, шмыгнула и взглянула на Богдана:

— Он предлагал тебе стать чёртом?

— Нам обоим, — кивнул Богдан.

— Ни за что! — вскричала Мира. — Даже если меня не станет, никогда не становись нечистью. Обещай мне!

— Да что же ты такое говоришь?! — возмутился он. — Как так тебя не станет?

— А вдруг мне в Явь не воротиться?

— Вертаешься, — уверенно сказал Богдан. — Ведь я это обещал.

— Вот и обещай, всегда быть человеком.

— Обещаю, — прошептал он.

Не разжимая объятий, он положил ладонь ей на затылок, приблизив её лицо к своему. Она ещё чувствовала на себе этот взгляд тёмных глаз Богдана, когда его губы коснулись её рта и она перестала что-либо видеть и слышать, будто это был отдельные вид волшебства.

Сначала только легкое, как шепот, касание, прикосновение губ к губам. При этом он держал её так, словно ещё мгновение — и они закружатся в танце, мягком и гибком, как первая, встреча губ.

Но вот его губы оторвались от её рта, и он стал целовать лицо: щеки, лоб, подбородок, веки. От этих прикосновений у неё ослабли ноги, прервалось дыхание — и тут он снова накрыл её губы своими. На этот раз поцелуй был настойчивым, глубоким. Под его напором её губы раскрылись, из горла вырвался невольный вздох, почти признательный. Её рука вцепилась в его плечо, затем снова ослабла. Мира с удивлением отметила, что тело Богдана дрожит также, как и её. Только на этот раз причина этой дрожи был вовсе не страх.

— Кха! Кха! — раздалось громкое за её спиной.

Мира не сразу сообразила, что рядом с ними кто-то настойчиво покашливал. Первым отреагировал Богдан. Он отпрянул от неё и, сделав шаг вперёд, прикрыл спиной. Мира обхватила лицо ладонями, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Стыд то какой, если их кто видел. А потом сообразила, что кого здесь стыдиться? Нечисть? Осторожно выглянула из-за спины Богдана. Перед ним стоял тот самый паренёк сын Чёрта. Он смущенно улыбнулся ей:

— Я пришёл сказать, что вам лучше покинуть чертоги до того, как отец закончит пировать.

— Почему? — спросил Богдан.

— Отец не думает вас отпускать. Они сейчас кумекают над тем, как заставить тебя примкнуть к чертям, используя твою жену.

Богдан также, как она в своё время, не стал поправлять и прояснять их отношения.

— Такое я предполагал, — признался в ответ Богдан. — Но всё-таки надеялся, что не придётся с боем прорываться.

— Не придётся, — заметил Чертополох.

— Но у меня нет чёртовых ягод.

— Вот, — чертёнок протянул Богдану котелок, полный красных ягод: — Держи!

— Это что кизил? — пригляделась Мира.

— Он самый, — улыбнулся Чертополох. — А теперь поспешите.

— Спасибо, — сказал Богдан, принимая дар чертёнка.

Взял Миру за руку и за собою потянул, сделав пару шагов, приостановился и оглянулся:

— А тебе ничего не будет?

— Мне? — хитро улыбнулся чертёнок: — Возможно, похвалят за обман.

«Всё-таки и среди чертей есть добряки» — подумала Мира, поспешая за Богданом.

Ей не терпелось посмотреть, в чём заключалось волшебство чёртовых ягод. Ну, кто бы мог подумать? Кизил!

Впервые с того дня, как волхв, именуемый себя Сновидом, сломал печать, удерживающую его в Яви, в душу Богдана вернулся покой. Они без лишних хлопот вернулись из чертогов Чёрта. Опасность отступила от Миры, а их отношения стали прежними: они снова разговаривали, смеялись, шутили. И самое главное — она доверяла ему.

Он не представлял, насколько сильно разгневались Боги и разгневались ли вообще, но учитывая, что с момента побега Миры из хором Мары прошло почти два дня, а его замок ещё не разобрали на составляющие в пространстве бытия, можно было продолжить искать путь в Явь, скрытый в текстах. Богдану не хотелось признаваться даже самому себе, что все его попытки тщетны. Ведь на протяжении сотен лет он также изучал их в поисках хода для себя, но сейчас упорно тешился надеждой, что что-то упустил. Понимая всю безнадежность, он разослал весточки всем, кто мог ему подсобить в Нави.

Богдан знал, что не единственный живой в Нави, но остальные известные ему люди были тёмными колдунами, а может и кем иным, ибо также как и духи, скрывали свою сущность. Они не желали добра ничему живому. Но он знал, что они искали в Нави. Бессмертия! Его прозвище говорило само за себя. Некоторые из них предпринимали попытки напасть на него после того, как сирины и гамаюны разнесли весть о его существовании по просторам мёртвого мира.

В письмах он обещал предоставить все имеющиеся у него знания вкупе с бессмертным телом. Он умолчал, что у него нет ответов на интересующих их вопрос. Его совершенно не волновало, что они пожелают сотворить с ним после, лишь бы вернуть Миру в Явь. Он не мог допустить её гибель. Но, к сожалению, каждый ответ был отрицательным. Никто не знал заклятий, заговоров или обрядов для возвращения в Явь простому смертному. Хотя в обратном направлении имелось множество путей.

В мозаичное окно его комнаты глухо постучали.

«А вот и очередной ответ. — подумал он, вставая: — Лёгок на помине»

И правда на небольшом карнизе сидел черный ворон.

— Весточка, — прокаркал ворон. — Бессмертному.

— Давай! — Богдан протянул руку.

Птица задергала головой, раскрыла клюв на полную и через мгновение срыгнула средних размеров берестяной свиток, перевязанный нитью. Обычной птице такое вряд ли бы было по силам, на то они и созданы — колдовские враны.

Выполнив свою задачу, ворон каркнул и порывисто взлетел, издавая вопли и разрывая тишину вокруг замка. Богдан проследил за его удаляющимися полётом, а затем перевёл взгляд на пейзаж за окном. Под косыми лучами заходящего солнца всё казалось рельефней, выпуклее. Он вздохнул, закрыл окно и развернул свиток. А уже через секунду напряженно прикусил губу, не в силах сдержать дрожь в руках.

ПИШЕТ ТЕБЕ ЛУКЬЯН НЕПОГОДА.

ПОЛУЧИВ ТВОЁ ПОСЛАНИЕ, БЕССМЕРТНЫЙ, Я БЫЛ ПРЕМНОГО УДИВЛЁН. ИБО ТЕБЕ СЛУЖИТ ТА СИЛА, ТЕНЬ КОТОРОЙ ОТКРЫВАЕТ ПРОХОД В МИР ЯВИ. ИЗВЕСТНО ЛИ ТЕБЕ, ЧТО ВОРЛОСТ НЕКОГДА СЛУЖИЛ САМОЙ МАРЕ? ТАК ЖЕ, КАК И ОБРАТНАЯ ЕГО СТОРОНА, ИМЕНУЕМАЯ БОБОСАЙО.

В ТЕ ВРЕМЕНА Я ЕЩЁ ЖИЛ В ЯВИ, В ГОРОДЕ ПОД НАЗВАНИЕМ КИТЕЖ-ГРАД. ВСЕ ЕГО ЖИТЕЛИ НЕИСТОВО ЧТИЛИ БОГОВ. КОГДА НА ГОРОД НАПАЛИ ЧУЖЕЗЕМЦЫ, С МНОГОКРАТНО ПРЕВОСХОДЯЩИЕ СИЛОЙ, ОНИ СТАЛИ МОЛИТЬ БОГОВ О ПОМОЩИ. МАРА ПРИКАЗАЛА БОБОСАЙО ПОМОЧЬ ИМ. КАК МЫ ЗНАЕМ, У СИЛ НАВИ СВОИ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ПОМОЩИ.

КАЖДУЮ ДЕКАДУ, КОГДА СВЕТИЛО НАХОДИТСЯ РОВНО НАД ГОЛОВОЙ НА СЕМИ ХОЛМАХ БОБОСАЙО, ПОЯВЛЯЕТСЯ КИТЕЖ-ГРАД И СТОИТ ТАМ, ПОКУДА СОЛНЦЕ НЕ СДВИНЕТСЯ ДАЛЬШЕ ПО КРУГУ. ЕСЛИ ПЕРЕЙТИ ЧЕРЕЗ МОСТ В ЦЕНТРЕ ГОРОДА В ЭТО ВРЕМЯ ПОПАДАЕШЬ В ЯВЬ. ГОРОД БУДЕТ ТАМ ПОСЛЕЗАВТРА.

И ПОМНИ О СВОЕМ ОБЕЩАНИИ, БЕССМЕРТНЫЙ

Упоминание Ворлоста навело на некие мысли. В голове всплыли недавние слова Златана: «Стоило Богдану воротиться, ты предпочла в раз скрыться… не один храню секреты.»

Возможно, Перуница действительно что-то скрывает? Отчего она так категорично отрицала любовь, которая, как утверждал Златан, дарует свободу. Но зачем ей обманывать его? Он должен с ней поговорить!

Найти кого-то, кто не желал, чтобы его нашли было не так просто. Богдан кинул свиток на стол и склонив голову зашептал:

— Из земли поганой, из-за моря-окияна я тебя призываю. Приползай ползун змий Полоз с тремя головами, с тремя коронами, — тени в комнате задвигались, вытянулись, превращаясь в полчище змей. Их изумрудные глазки заблестели в полумраке. — Открой тайну сокрытую через дело моё, через слово моё. Вдоволь кровушкой я тебя напою.

Высунули змеи языки, разом зашипели и поползли в небольшую щель под дверью. Богдан, дверь отворив, вслед вышел. Ползут змеи по стенам, по полу, шипят. Богдан за ними следует. По коридорам да поворотам, по лестницам вечно изменяющегося замка. Вскоре змеи плотно обвились вокруг одного косяка.

Богдан постучал. Ему не ответили. Он распахнул дверь и успел узреть, как Ворлост запрыгивает в круг, как проход, ведущий куда-то ещё. Не успел его и окликнуть, как круг схлопнулся. Он огляделся. В покоях было пусто. Внимание привлекло веретено, продолжающее катится по полу и разматывающее нить пряжи за собой, словно его второпях бросили.

«Неужели Перуница избегала встречи с ним?» — удивленно подумал он.

За спиной зашипели призрачные змеи, требуя свою плату. Богдан достал из-за пояса ножик и полоснул по ладони. Затем сжал кулак, ускоряя кровотечение. Змеи выхватывали капли крови, и довольные, исчезали на глазах. Богдан наколдовал отрез чистой ткани и перевязал руку. Чуть поразмыслив, он решил не залечивать рану самому, а отдаться в заботливые руки Миры, заодно поделиться полученным ранее известием. Выяснить, что скрывает Перуница, у него будет полно времени потом. А вот чтобы успеть к появлению Китеж-града, следовало выдвинуться уже завтра, спозаранку.

Вернувшись обратно, он постучал в дверь раз, другой, третий. Мира не отзывалась. Он толкнул дверь проверить, в покоях ли она, и в ту же секунду его обдало холодным потом. В стене зиял проход со ступенями, освещенными святящимися лилиями, что вели вниз.

«Но почему?!» — вскричало всё внутри у него.

Мира не могла второй раз купиться на обман Горды. К тому же сейчас только вечерело. Да и Горда не смогла бы сама вырвать розовый куст. Неужели снова зачах? Или ей кто-то помог?

— Златан! — громко позвал он.

Бородача не пришлось долго ждать:

— Случилось чего? — сразу спросил он, появившись возле Богдана.

Быстро оценив обстановку Златан выдал, развеивая его сомнения:

— Её кто-то увёл.

В тоже мгновение Богдан обратился чёрным туманом и ринулся вниз по проходу. Имея способность свободно передвигаться в стенах замка, Златан уже ожидал его на выходе. Быстро оглядевшись, становилось понятно, что вырваны сразу несколько кустов дикой розы.

— Здесь кровь, — заметил Златан.

Сердце Богдана сжалось от ужаса, во рту пересохло от волнения. Было отчаянно страшно озвучить свои предположения и обратить их в слова. На подрагивающих ногах он двинулся за Златаном по кровавому следу, что узкой полоской уходил в сторону от стены и скрывался за кустами крыжовника. Они шли довольно продолжительное время, сумерки вокруг успели сгуститься, а кровавый след расшириться.

— Там! — указал Златан.

Они поспешили к бездвижно лежащей девушке. Богдан не смог сдержаться и выдохнул от облегчения, когда понял, что это не Мира, а Горда. Хотя об этом он скорее догадался, чем действительно узнал её. Она потеряла своё человеческое обличие. Вместо ног из-под сарафана, залитого кровью, высовывался довольно мощный рыбий хвост. Большие изменения коснулись лица. Теперь оно лишь отдалённо напоминало человеческое, вытянулось и заострилось, образовав широкий рот, наподобие щучьего, с человеческими глазами навыкате над ним.

— Бес-смертный, по-мо-ги, — прошелестела она. — Сними… сни-ми его.

Она подняла руки, сплошь залитые кровью, и попыталась ухватить украшение на её шее ободранными до костей пальцами. Богдан пригляделся, серебряное украшение, словно пила, отделяла голову от тела при её движениях. Он крепко ухватился за перемазанный кровью металл и аккуратно рванул, разрывая мелкие кольца. Затем передал его Златану. Тот оглядел и пояснил:

— Калёное железо. Оно губительно для русалок.

— Он… он обманул меня…скрыл его серебром и глаз отвёл, — еле-еле прошептала Горда.

— Кто он? — потребовал ответа Богдан.

— Про-шу отнеси меня к озеру…Я…я всё…скажу

— Кто он? — повторил он. — Отвечай здесь и сейчас!

— Вла-димир.

Он понятия не имел, о ком она говорит. Поняв это, Горда, превозмогая себя, пояснила:

— Сын князя Всеволода из Нового града… мой живой муженёк, — усмехнулась она, одновременно поморщившись от испытываемой боли. — С ним был брат Миры.

— Василёк? — удивился Богдан и задал вопрос, которого боялся больше всего: — Она ушла с ними добровольно?

— Не знаю. Со мной поступили подло сразу же, как я открыла проход, — голос её перестал прерываться и зазвучал чуть более уверено.

Богдан не желал верить, что Мира покинула его по собственной воле. От одной только мысли об этом неприятно защемило в груди. С другой стороны, почему ей не пойти с братом, который явился за ней в саму Навь. Но неужели она думала, что он бы её не отпустил? Попрощаться бы с ней, сказать последний слова, возможно, даже обнять…

— Я догоню их, — объявил Богдан, уже готовый обратиться чёрным туманом.

— Погоди, — приостановил его Златан. — Ты не знаешь куда они могли направиться.

— В Китеж-град, — не задумываясь выдал он.

— В любом случае я пойду с тобой. Судя по всему, этот Владимир заявился сюда подготовленным. Ни к чему тратить свои силы.

— Помогите мне добраться до озера, — подала голос Горда.

Богдан зло посмотрел на предательницу:

— Доползёшь, — бросил он и направился обратно к замку.

Калиссе не терпелось похвастать пред Богданом новым платьем, ткань для которого привезли из самых дальних земель. А кафтан каков! Весь крыт великолепным шёлком с узорами. На изумрудно-зеленом фоне в медальонах изображены чудища-сенмурвы, золотой нитью вышитые. Наверху золотая застежка на галунах, два отворота с меховой опушкой, а изнутри подбит беличьим мехом. Залюбуешься! На голове шапочка ему в тон, теми же узорами отороченная.

Нечета ему Богданчик в своих-то серо-тёмных одеждах. Ну вот, скажите на милость, и что заставляет носить человека столь унылые наряды? Неужели не хочется принарядиться для девицы? А девица! Глазу зацепиться-то негде, ни один наряд краше её не сделает. Калисса недоумевал: и чего она так Богдану-то полюбилась. Он всё хотел переговорить об этом с другом, но после возвращения никак не удавалось найти подходящее время.

В большой зале замке было на удивление темно и тихо. Огонь в камине не пылал, напоминая о тех днях, когда Богдан обитался в Яви. Сердце Калисса наполнилось неясной тревогой.

— Ставр! — позвал он прислужника Бессмертного.

Ответом ему была тишина.

— Эй, хозяева, есть кто дома?! — прокричал он, подождал. — И куда их снова унесло, — вздохнул Калисса.

Он уже развернулся уходить, как сверху раздался голос Перуницы:

— Калисса, обожди!

Она так торопилась спуститься по лестнице, что из-за этого её движения стали какими-то странными, слегка прихрамывающими. Калисса впервые видел эту нелюдимую, недружелюбную и малоприятную в общении женщину столь взволнованной. Её руки дрожали, и она не пыталась этого скрыть.

— Калисса, прошу, лети на север в сторону семи холмов, догони Богдана со Златаном.

— Что произошло?

Она молча протянула берестяной свиток. Калисса развернул его и быстро пробежал по нему глазами.

— Останови их! Нельзя в Китеж-град входить. Там всё сон-травой поросло, — она в нетерпении заломила руки. — Если зайдут уснут на веки вечные.

Тревога передалась и Калисса:

— Почему ты сама их не остановила?

— Меня не было тут. А когда стала выяснять, куда они могли бы отправиться, нашла это, — казалось, она не могла стоять на одном месте и мельтешила перед ним из сторону в сторону, не прекращая заламывать руки.

— Значит, путь из Нави всё-таки существует? — прищурился Калисса. — И ты об этом знала?

Ему вспомнилось его знакомство с Бессмертным. Калисса тогда был практически желторотым ящером, наперекор сестре решившим перекинуться в человека, и мальчишкой отправился путешествовать по Нави. На второй день его схватили охотники и заточили в клеть, не позволяющую ему вернуть истинный облик и улететь прочь. Стыдно вспомнить, сколько слёз он пролил, слушая их речи о том, на какие заклинания пойдут чешуя и когти, да когда им сподручней вырезать его сердце.

Их радости не было предела, когда им удалось словить второго мальчонку, которого также посчитали драконышем. В отличие от него, Богдан не плакал и, казалось, не проявлял ни капли переживаний по поводу своей судьбы. Его стойкость и самообладание восхитили Калисса. Затем последовала безуспешная попытка Трисы вызволить их. Она была молода и неразумна, а охотники подготовлены. Они тяжело ранили сестру. А вот Перунице удалось с ними договориться. И что странно: охотники были живыми людьми, что пришли из Яви…

— Ты знала, кто их послал, — утвердительно произнес он.

Перуница замерла и удивленно посмотрела на него, но, встретившись с ним взглядом, догадалась, о чём он говорит.

— Ты знала, об этом пути ранее. Кому подчиняется Бобосайо? Кому-то в человеческом мире?

— Да, — выдавила из себя Перуница и словно не желая что-либо пояснять, поторопила: — Прошу, лети скорее.

— Он всегда считал тебя своей матерью, — с горьким сожалением произнес Калисса. — Он доверял тебе, как никому другому.

— Я ему плохая мать, — вздохнула она и упала на лавку, замерев там, страдальчески сгорбившись.

Воистину, Перуница была сама не своя. Но её душевные страдания не вызывали у него сочувствия, а вот за друга он искренне беспокоился. Глянув на неё в последний раз, Калисса развернулся и двинулся прочь из замка, на ходу высвобождая свою истинную сущность — золотого дракона.

Перуница, погружённая в свои тяжёлые мысли, так и просидела до самых сумерек. Было больно и страшно признавать, что вся её жизнь прошла в пустую. Счастье оказалось мимолетным и едва уловимым. И вскоре оно сменилось нескончаемым ожиданием Его. Она ждала, ждала, а Он всё не приходил.

Сама не заметила, как начала жить в своих грёзах. В её мечтах они проживали в небольшом домике. Он был охотником. У них было три сыночка и лапочка дочка. И её очень раздражало, когда кто-то прерывал полёт её воображения. Она совсем забыла, что её дети вымышленные, а единственные, кто считал матерью… К нему она была несправедлива, временами холодна и жестока, но чаще всего просто не замечала. Тогда почему её страшит опасность, грозящая Богдану? Отчего так щемит сердце? Она оторвалась от дум. Если бы у неё был хоть малейший шанс всё исправить, чтобы она сделала? Неужели уже поздно?

Перуница решительно встала. Покуда они живы, ничего ещё не потеряно! Златан часто обвинял, что она обманывает, говоря о позабытых тропинках в Явь. И отчасти был прав. Она не хотела помнить. Она вышла во двор замка и направилась к кованным воротам из калёного железа, что вели к выходу с западной стороны. Здесь, за этими воротами, на склоне, она когда-то разбила сад, заполнив его лечебными травами и редкими растениями. Вскоре её интерес угас. Как впрочем, и ко всему остальному в её жизни.

Перуница сняла связку ключей с пояса и, найдя нужный, вставила в замочную скважину ворот. Замок заржавел от времени и довольно долго не поддавался. Перуница давно бы воспользовалась каким-нибудь шепотком, если бы давным-давно на все ворота целиком самолично не нанесла заговор от колдовского взлома. Наконец, с пронзительным скрипом ворота отворились ровно настолько, чтобы она могла протиснуться. Она уже собиралась запереть их, когда до неё донеслось вопросительное:

— Мяу?

— Ворлост? Хочешь со мной? — высоко подняв хвост чёрный кот прошествовал к ней.

Сад уже было трудно назвать садом, всё поросло дикоросами, но зримая тропинка среди зарослей сохранилась. Перуница проследовала к деревянной калитке на противоположной стороне. Калитка, утонувшая в кустах диких роз, сопротивлялась открытию, как и ворота, словно то, что позабыто, хотело остаться забытым. Дерево отсырела и разбухло, покрылось скользкой плесенью. Она так и осталась открытой, когда Перуница двинулась по заросшей тропинке среди деревьев.

Чем дальше она шла, тем больше её обволакивала особая лесная атмосфера. Лес, после долгого солнечного дня, что покрывал верхушки деревьев и солнечными лучами протыкал тайные тропу погрузился в прохладу вечера. Глубокие ароматы, что скрывались днём теперь проявились в сумерках: запах влажной травы и земли, тёплой коры и смол. Как же она истосковалась, исскучалась по нему, что теперь не надышится. В замке стоило погаснуть огню и кругом расползался аромат сырости.

Прямо из-под ног с громким тревожным криком вырвался фазан, заставив её застыть на месте, напомнив, как гулко может биться сердце. Перепуганная птица улетела, и снова воцарилась тишина. Впереди тропинка сворачивала в неизвестность, огибая кусты остролиста, чьи блестящие листья в вечерних сумерках казались почти чёрными, а красные ягоды особенно яркими.

"Остролист рождает ягоду, красную, как капля крови"

Кто и когда сказал эти слова? Она некоторое время смотрела на куст. Странно, но ей не хотелось идти дальше, воспоминания пугали её. Она вдруг почувствовала чей-то взгляд, что из чащи слева за ней наблюдают глаза. Застыв на месте, она повернула голову.

Несколько мгновений они с духом леса в облики лисицы не сводили друг с друга глаз, затем зверь исчез, словно признав её право находится тут. Он не издал ни малейшего звука, но в том месте, где он только что стоял, зияла пустота. Перуница едва не рассмеялась, она вспоминала.

С лёгким сердцем она пошла вперед. Её не пугали ни мёртвые, ни полумёртвые, ни навьи, пугало лишь собственное прошлое. Настала пора взглянуть всем страхам в лицо, признать те ошибки, которые уже исправить нельзя. Она обогнула кусты остролиста и через какое-то время вышла к запущенному роднику. Чуть помедлив, двинулась дальше. Вековой дуб, расщеплённый когда-то пополам, всё-также стоял. Она подошла к нему положила руку на кору, прижалась лбом, а затем развернулась к старому полуразрушенному строению подле дерева. Когда-то это был крепкий и ладный дом. Сейчас его сплошь затянуло мхом, а на остатках крыши нашли себе пристанище маленькие деревца. Здесь она родилась.

Она двинулась дальше практически на цыпочках. Перуница шмыгнула носом. Эмоции, о которых она и не подозревала, охватили её: чувство потери, печаль, одиночество, разочарование, даже гнев. Она застыла в проёме, где когда-то стояла дубовая дверь, и облокотилась на покрытый мхом косяк. Его нутро мало отличалось от зарослей травы снаружи. Одичавший, опустевший, проглоченный прошлым.

Она не заметила, как по её щеке пробежала слеза, а мысли улетели куда-то вдаль… Туда, где она ещё была Жданой.

Больше всего на свете Держава мечтал о дочери. Но в их роду из покон веков рождалось по три сына и у каждого сына три сына. Так сильно желал, что не постыдился сходить до кумирни женской богини Макоши и попросить у неё помощи. И был ему сон в ночь с четверга на пятницу. Постучала в двери охотника дева прекрасная и велела немедля рыбу поймать, зажарить и съесть, а кости под корнями векового дуба, что рос возле дома закопать. Как проснулся тут же на реку отправился. Ведь каждому известно, что с четверга на пятницу вещие сны снятся. Никак сама богиня-матушка во сне его посетила.

Вскоре после зимнего Солнцеворота объявила жёнушка, что понесла четвёртое дитя, тем самым счастливым Державу сделала. Уверен был, что дочь у него народится. Велел он жене об имени не беспокоиться, ибо давно в сердце его носил.

В тот осенний день, когда родилась Ждана, разыгралась гроза страшная. На леса стремительно надвинулись тучи чёрные. Сделалось темно, словно поздним вечером. Лес окутала небывалая тишина. Заполняя образовавшуюся пустоту, налетел резкий холодный ветер, затрещав и зашумев кронами леса. Распорола неба живот молния ослепительная. Вслед за ней громыхнуло так, аж земля задрожала. Полилась с небес лавина дождя, захлестав по крыше толстыми плетями. Молнии вспыхивали почти непрерывно. Одна из них ударила в вековой дуб да так, что расщепила его на двое практически до основания, заставив сердца всех обитателей дома сжаться от страха.

Стоило только Ждане на свет появиться, как гроза разом утихла. Оборвалась так же резко, как и началась. Разбежались тучи, засияло яркое солнышко, переливаясь мириадами радуг в каплях, повисших на листьях и травах.

Росла Ждана смышленым ребёнком, лет с шести уже сама в лес могла снарядиться по грибы да ягоды. Баловали её и родители, и старшие братья, но печной ездовой быть не желала и матери помогала по хозяйству. И хоть делала всё медленно, но столь старательно, что не прикопаешься.

Сегодня её делом было наполнить бочки водой колодезной, покуда отец с братьями на охоту ушли. Отец специально для неё изготовил два ведра под стать. Родник находился недалеко, буквально за парой сосенок. По тропинке она побежала, весело размахивая ведрами, завернула к роднику и замерла. На камнях около родника сидела старушка:

— Здравствуй, внученька, — молвила старушка.

Ждана сглотнула. Не ожидала кого-либо тут увидеть. Да что говорить, дочь охотника, семи лет отроду, живущая в лесу, и не видала до этого дня незнакомцев.

— Чай тебя здороваться не учили? — нахмурилась старушка.

Ждана силилась вспомнить, что именно говорила матушка о том, коли повстречает кого, и не могла. Мимо ушей слова матери пропускала.

— Испугалася я, — честно призналась Ждана.

— Ох! Меня? Я же старая. Чаво меня бояться? — рассмеялась старушка. — Агафья я. К сыну в город иду. Улетел мой птенчик. Как заскучаю, в гости шагаю. Дождаться, покуда приедет, сил нет. Ох, и ругает он меня. И остаться не могу, дочь в деревеньке.

«Вроде не такая она уж страшная, — подумала Ждана. — Чай не зверь лесной»

— Поможешь бабушке подняться? Передохнула я. Дальше пойду, чтобы до заката успеть. С каждым годом всё медленнее хожу. Старость, она такая.

Ждана подумала и поставила ведра на землю, подошла да обе руки подала. Кожа рук у старушки была сухая, горячая. Кряхтя и опираясь попутно на посох, встала она и предложила:

— Хочешь я твою судьбу посмотрю, кто тебе суженным-ряженым будет?

Ждана много раз слышала истории матери о том, как она повстречала отца, как спас от зверя лесного. И так интересно стало, что она не сдержалась:

— Хочу!

— А давай руку, — улыбнулась старушка.

Покуда старушка вглядывалась в линии на ладони, Ждана рассматривала её лицо. Белая поволока затянула блёклые глаза старушки. Морщины углубились, сделав черты лица резкими. Жутко Ждане стало по-настоящему. Из доброй старушки Агафья в миг превратилась в бабку лютую, словно от злости коромыслом гнутою и молвила:

— Не качать тебе в люльке дитятко, не белить тебе пряжи вытканной. Бродить тебе за заборами, целовать тебе внучка ворона.

Ждана выдернула руку и сломя голову бросилась к дому, позабыв о вёдрах, слыша, как за спиной охает старушка, окликает её, извиняется…

Ворвалась Ждана в дом, о порог запнулась, и грохнулась на пол, больно ударившись носом. И зарыдала так, что чуть сердце матушки в клочья не разорвалось. Кинулась матушка к ней успокаивать да вызнавать, что же случилось. Как поняла, что её кто-то у родника напугал, схватила оглобли и рванула к источнику. Да только не было уже никого там. То ли старушка испугалась, то ли стыдно за свои слова стало, но уйти поспешила.

Ждана и слов достоверно припомнить не могла, что же ей предсказала старая женщина, но было в них нечто страшное. Это она почувствовала. С того дня начала она побаиваться от дома далеко отходить. Дальше двора носа и не казала. Стала её жизнь скучной становиться.

Болталась она как-то во дворе без дела, то за жучками наблюдала, то за бабочкой-белокрылкой следила. И привлек её внимание расщепленный пополам дуб, ветки которого поднимались высоко в небо. Обошла его кругом, насчитала двадцать пять шагов, и сразу мудрёной себя почувствовала. Матушка её не из простых была, не лыком шитая, наукам обучена. Детей своих и грамоте, и счёту учила.

Захотелось Ждане в расщелину дуба заглянуть, что как раз вровень с её ростом и заканчивалась. Притулила она полено большое, взобралась на него, заглянула. Внутри дерево полым оказалось и разлом глубже уходил, а на дне словно что-то блестело. Пригляделась Ждана и так и эдак. Точно белёсый камушек какой лежит. Пришлось ей второе полено тащить и башню строить. Всё равно достать не может. Тянулась, тянулась, поленья пошатнулись она головой в расщелину и ухнула. Зато камушек сходу ухватила. А вот развернуться пришлось попыхтеть. Зацепилась она за край, поднатужилась, подтянулась и шмякнулась с другой стороны дерева, выбравшись из расщелины. И давай добытым камушком любоваться. Камушек на мутное стеклышко походил с гранями мерцающими миллиардами цветов. Красивый дюже. Вскочила она и кинулась матери показать. Глядит, а дома-то нет. Дуб есть, она есть, а дома нет, словно и не бывало.

Обежала она вокруг дерева расщепленного. Ничего. Как же такое быть может? Защипало глаза от слёз.

«Ага! Сейчас! Не буду я плакать!» — убеждала она себя.

Принялась мать да отца кликать. Округу всю несколько раз обошла, тропинки-дорожки знакомые искала, но ничего не находилось. Из знакомого только дуб да родник, а вот местность чужая, дикая. И не заметила, как лицо её сморщилось, подбородок задрожал, а по щекам слёзы горькие потекли. Охватило её чувство отчаянное, что на веки вечные одна осталась, и мыслить более ни о чем не могла. Рыдала так долго, что сама притомилась. Тут и кушать ей захотелось.

«В лесу выросла, чай не пропаду!» — взбодрилась Ждана.

Умылась водой родниковой и пошла ягодки искать. И вскоре набрела на ежевичные заросли, наелась от души. Воротиться хотела к дубу, да дорогу найти не может. И туда ходила и сюда, направо, налево вертелась, что аж устала. В итоге решила вздремнуть. А там, может, мысля какая разумная в голову и придёт.

Разбудил её голос девичий и будто кто за плечо тронул:

— Ты чего тут спишь, девонька?

Разлепила она веки, глазами похлопала. Видит девушка на корточках возле неё сидит. Такая красивая, что залюбовалась Ждана ею. Кожа белая, глаза и волосы черные, а полные алые губы в улыбку растянуты. От такой радости — видеть человека, Ждана сама на шею к девушке кинулась и едва вновь не расплакалась.

— Ты что чадо человеческое заблудилось?

Ждана покивала. Отодвинула её девушка и в глаза ласково посмотрела:

— Идём, я тебя домой отведу. Расскажи-ка мне, дитя человеческое, как ты сюда попала-то?

Поведала она, как за камнем в древо полезла. Выбралась, а домой не воротится. И камушек показала. Взяла девушка камушек в руках повертела:

— Камушек тебе не простой попался. Его только молнии творят. Око камень называется. Для путешественников дюже полезное. Заволочет небо тучами ни солнышка, ни звезд не видать. Посмотришь через него, и снова звёзды и солнце приметишь, — вернула девушка камушек Ждане и спросила: — Неужто ты дочь охотника Державы, что живёт возле расщепленного дуба?

Ждана кивнула.

— И осенью родилась?

Она снова кивнула.

— И как тебя звать?

— Ждана.

Рассмеялась девушка. Звонко так, радостно.

— Имя тебе очень подходит.

— А ты моего батеньку знаешь? — поинтересовалась Ждана.

— Ну, как сказать. Дочку он хотел. У всех и просил о дочери. Выполнила я его желание. Уж больно редко у меня об этом просят. Не думала, что ты к тому же и ведающей окажешься.

— А это как ведающая?

— А вот как ты тут оказалась?

Ждана плечами пожала.

— То тоже! Не хорошее это место для живых. В этом лесу много кто обитает. Здесь можно потерять душу и заплутать навсегда. Ходить сюда нельзя.

— А ты как тут оказалась? Или ты не живая? — спросила Ждана.

Уж очень ей девушка по душе была, словно встретила человека, с которым знакома, но позабыла.

— И живая и не живая. Человек и не человек я. Ни к одному миру не привязана, могу ходить, где мне вздумается, — рассмеялась девушка.

— А как тебя звать?

Девушка остановилась и серьёзно так посмотрела на Ждану:

— Неужто не боишься меня?

— Чего это?

— Так значит не страшно моё имя узнать? — хитро улыбнулась девушка.

— Неа, — заупрямилась Ждана.

Но девушка не ответила, а через несколько шагов указала:

— Иди прямо. Вон за той сосенкой тропинка будет к твоему дому. А на прощание держи от меня подарок — посох рябиновый.

Ждана могла поклясться, что он сам собой из ниоткуда в руке девушки появился. А может, ей почудилось просто, или она была невнимательной, и он всегда там был?

— С ним можешь смело по лесу ходить и никого не бояться. Ну, давай прощаться.

Взяла Ждана посох и спросила:

— А ты тоже в лесу живешь? Если снова приду, увижу тебя?

Усмехнулась девица черноокая:

— Ты даже не знаешь кто я, девочка, зачем тебе со мной видеться?

— А почему ты скрываешь кто ты?

— Давай, беги домой, дитя неразумное, — рассмеялась девушка, развернула Ждану за плечи и в сторону сосенки подтолкнула: — А коли ещё увидимся, тогда и скажу, кто я.

Обернулась Ждана, а девушки за спиной нет, словно и не было. Только посох в руках из красноватого дерева с резьбой витиеватой остался.

— Я вернусь! — прокричала Ждана и домой побежала.

Оказалось, отец с братьями уже с охоты вернулись и её по лесу разыскивают. Поведала она им, не таясь, что произошло. Отец задумчивым сделался, а мать обеспокоилась:

— Где это видано?! Живём в глухом лесу, а к дочери все кто-то пристать норовит. То старуха какая-то, то вообще не знамо кто.

— А мне сказали, что с посохом можно ничего больше в лесу не бояться, — попыталась успокоить мать Ждана.

— Дочка, а девушка красивая была? — внезапно спросил отец.

— Очень.

— Ну тогда нечего волноваться. Наша дочь дважды благословленная, никак сама богиня Макошь её из леса вывела, — обрадовался отец.

На следующий день её старший брат пролез через расщелину дуба, но ничего не произошло.

— Ахаха! Дубина стоеросовая, — смеялся средний над ним. — Думал на девицу посмотреть? Ахаха! Ждане семь лет. Уснула в лесу привиделось чего вот и вся история. А отец наш сам знаешь во всё верует.

— А посох тогда откуда? — не соглашался старший.

— Да нашла в лесу. Кто из путников обронил али бросил. За девчонками надо в город езжать.

Ждана не была вздорного нрава и правоту свою братьям не кинулась объяснять, а они в свою очередь дюже сестру любили, чтобы попрекать за фантазию. Уже вечером за ужином старший Борислав завел разговор о том, что желает в город к дядьям в дружину податься. Матушка опечалилась, ведь дитятке, что на полголовы отца выше всего восемнадцатый год шёл, а отца гордость взяла, что не зря сына боевым наукам учил. Пока суть да дело они обсуждали сошлись на том, что уже завтра телегу в город соберут и отправятся.

— Тятя, а ты можешь мне из города две белые ленты для волос привезти? — под шумок обратилась Ждана к отцу.

— Почто тебе две одинаковые для одной косы? — удивился отец.

Замялась Ждана с ответом, видя, как с недоверием на неё братья посмотрели, да отец сам всё додумал:

— Вон оно что! Верно мыслишь дочка, отблагодарить надо за помощь будь то человек или божиня.

В эту ночь в лесном доме двое ворочались на своих полатях страдая бессонницей. Один мечтал о службе воинской, о девицах красных, а Ждана скорее бы с подруженькой свидеться. Еле дождалась возвращения родителя. Выполнил тятя её просьбу.

На следующий день спозаранку Ждана сказала матери, что пойдёт на дальние холмы за морошкою, самое время, мол, подошло. Честно признаться, сама толком не знала, но вроде припомнила, что в прошлом году в это время дело было. Матушка не возражала. Ждана взяла лукошко и к дубу втихаря. Поправила поленья и в расщелину полезла. Шмякнулась с той стороны. Едва очухалась, как слышит мелодичный голос, к ней обращенный:

— Явилась не запылилась.

Глянула она, а та девушка на бревне рядышком сидит и так радостно ей на душе стало:

— Так ты меня ждала?! — подскочила и обниматься к черноволосой кинулась.

— Думаешь, если Жданой назвали так все тебя так и ждут?

— Но ты ведь ждала, — улыбнулась она. — И имя сказать обещала коль свидимся, — и с ожиданием в чёрные очи уставилась.

— Ну до чего странный ребёнок, — вздохнула девушка, хотя сама не выглядела опечаленной. — Марой меня величают.

Широкая улыбка растеклась по лицу Жданы, вытащила она ленту из-за пазухи и протянула девушке:

— Давай дружить. Я у отца две одинаковые ленты выпросила. Видишь, — и вторую достала.

Мара внимательно посмотрела на дар в протянутых руках и спросила:

— Значит, дружить со мной хочешь?

Ждана кивнула.

— Хорошо. Тогда давай в косы их и вплетём.

Ждане очень хотелось, но…

— Не умею я, — щёки её порозовели.

— Я тебя как старшая научу, — предложила Мара и Ждана присела на землю у ног подруги.

Расплела Мара русую косу девочки и принялась расчёсывать, не пойми откуда взявшимся гребнем.

— Девушкам таким, как ты положено одну косу плести, — поясняла подруга. — Надо волосы на три скрутки разделить, а затем переплести как Явь, Навь и Правь смешена.

Ждана вопросительно обернулась. Сорвала Мара три травинки и показала, как узор образуется:

— Так и переплетаются три мира в реальности. Один не отделим от другого. И другой часть целого. О волосах заботится надо, беречь, а то подберёт кто волосок и сплетёт сеть для души человеческой, — приговаривала Мара вплетая ленту в косу. — Никому расчёсывать себя более не разрешай, кроме матери.

— Ты же не будешь мою душу воровать? — немного озабоченно поинтересовалась Ждана.

— Не буду. Зачем мне душа, которую сама в Явь привела?

— Хорошо.

Затем поменялись они местами. Ждана старалась повторить рисунок, что на травинках тренировала, но коса всё равно вышла кривобокой. Но стоило Маре косу через плечо перекинуть, вроде как, и красивая получилась.

— А чего ты с лукошком? — поинтересовалась Мара.

— Морошку собирать думала.

— Ну, коли думала, то пойдём, — улыбнулась Мара и повела подруженьку тропками только ей ведомыми.

Памятуя о том, как братья ей не поверили, она молчала о подружке и никому не сказывала. Так и повелось: как соберётся Ждана в лес, так за подруженькой и бежала. А Мара словно ждала — всяк её повстречает. Да так интересно с Марой было! Куда не пойдут, на всё у неё куча историй, сказаний да разных преданий найдётся. Слушать заслушаешься! Пока в один из дней Мара не сказала ей:

— Завтра, Ждана, снег ляжет.

— Откуда знаешь?

— Думаешь, ошибаюсь?

— Не думаю, но интересно знать.

— Любопытному на базаре нос прищемили, — рассмеялась девушка и ущипнула Ждану за нос. — Не о том думаешь. Слушай, чего накажу. Как снег ляжет, не ходи, пока не растает.

— Почему? — сразу взгрустнулось Ждане.

— Не будет меня. Дел много накопилось, — вздохнула Мара. — Не всё же нам гулять-веселиться, — и тут же улыбнулась: — Но как только подснежник покажется — приходи. Ждать тебя буду.

Никогда Ждане зима более долгой не казалась. Как только цветок белоснежный увидала, так и ринулась к дубу. Вновь подруженьку повстречала. Обнялись они, а Мара ей подарок протягивает — очелье из мелкого бисера сплетённое, а по краям кресты с малокресцами.

— Беспокоилась за тебя, — пояснила Мара. — Думала, вдруг ослушаешься и без меня бродить по лесу пойдешь. Очелье от мира Нави людей защищает. Как о тебе думалось, так и плела.

Поохала Жана, поахала, красоте подивилась, блеском бусин полюбовалась, на голову повязала и спрашивает:

— А научи и меня так плести.

Задумалась Мара на долю секунды и говорит:

— А пойдем в мой дом. Без нитей и станка никак не научить.

Стоит ли сомневаться, что Ждана сразу же согласилась. Шли они не долго, но и не близко, как пришли до широкого моста, через реку перекинутого. Да и не река это вовсе, по кругу небольшой островок огибает. А вода в нём, как зеркало блестит и ни одной волны не гуляет. Свесилась Ждана через перекладину посмотреть на своё отражение, а там вместо неё кот отражается чёрный, с золотыми очами, и хвостом помахивает. Ждана глаза протёрла и вновь смотреть. А кот и говорит человеческим голосом:

— Желаешь чего?

Ждана так и вздрогнула, к подружке кинулась:

— Там кот говорит!

— Это не кот. Это Ворлост. Вся гладь, что ты видишь — это он. Котом он для тебя прикинулся. Ворлост одна из сущностей мира Нави. Он мне помогает, сил придает, но ты не верь ему и никогда ничего у него не проси.

— Почему?

— Для людей он опасен. Даст всё что пожелаешь, а заберёт, когда не ждешь.

Дом Мары находился на острове в окружении яблочного сада. Не дом, а целый терем в два этажа с множеством окон со ставнями резными, башенкой по центру и широкими дверями. Дива такого отродясь не видала Ждана.

— Рот закрой и идём за мной, — посмеялась Мара.

В одной из комнат была оборудована целая ткацкая с кучей разных прядильных предметов, Ждане даже незнакомых. И принялась Мара подругу учить плести очелья, браслеты, да пояса и другому, всякому разному.

Шло время, Ждана взрослела, и уже не было между ними разницы в возрасте, хотя Мара ни капли не изменилась. Часами могли они разговоры вести, что бежали меж ними, как ручейки. Дружба их крепла и росла. Ждана была счастлива от того, что такая удивительная подруга вошла в её жизнь. Знала, что она всегда рядом. Нужно будет поможет, утешит, направит. Да и Маре льстило доверие и восхищение дитя человеческого.

С того дня, как молния дуб расщепила, прошёл уж Круг Лет.

И решил отец Ждану в город к среднему брату Деяну отправить, что лет пять назад женился на дочери купца из торговых рядов. Мол, откуда жениху в лесах взяться, а возраст уже подходящий. Сама Ждана о замужестве и не помышляла. Жила себе спокойно, размеренно. Отец настоял. Честно сказать, в городе Ждана и не бывала никогда, хотя от братьев была наслышана. А когда ездить? Зимой долго и холодно, а в другое время она с подружкой расставаться и не желала. Да и вряд ли найдётся кто-то более Мары знающий и интересный.

А тут и Мара давай убеждать:

— Любой девице следует за мужем сходить.

— Сама и сходи! — возмутилась Ждана.

— А я замужем.

Челюсть Жданы так и отпала.

— Впервые слышу! И почему раньше не рассказывала?

— Да повода не было, — улыбнулась Мара. — Второй муж у меня замечательный. Я счастлива, чего и тебе желаю.

— Второй?! А что с первым?

— Коварный колдун! Похитил меня с сестрами и околдовал. Чудом от него избавились. Мой второй муж нас освободил. Да ни к чему о нем вспоминать, как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон.

— А кто забудет, тому оба.

— Погляди на неё какая смышленая стала, — рассмеялась Мара и, как в детстве, прищипнула за нос.

И вот на недели день сидя рядом с отцом на слегка поскрипывающей телеге, ближе к полудню они въехали в город. До глубины души поразил Ждану град под названием Родень, что многие роды и племена городищами своими объединил, многолюдностью, схожей разве, что с ульем. Оглушил он её своей многоголосностью. То там, то тут доносились до неё говорки инаковые да интонации.

Пересекли они второй круг стен бревенчатых, что заостренными пиками топорщились и дома все как один в два этажа пошли, ничем не хуже, чем терем подруженьки Мары. К одному из таких домов они и подъехали. Деян их встречать выскочил, а жена с родичами на крыльце ожидают и её разглядывают, засмущалась Ждана и глаза в землю опустила. Слышала она как-то разговор между отцом и матерью, что повезло Деяну с женою — старшей дочерью купца Емельяна. В семью его взяли, да как сына приняли, которого сами не народили.

Пожали отцы руки, обнялись.

— Ну, кто бы мог подумать, что брат и сестра одинаковы с лица окажутся. Да на тебя оба похожи. Ни за что не спутаешь, что твои дети Державины, — молвил Емельян.

Улыбнулся отец и с гордостью отвечал:

— Крепкое у нас наследство, даже спорить не буду.

Позже Ждана поймет, что ни похвала это была вовсе и как они с отцом заблуждались. А пока смутилась она, да так, что аж уши покраснели. Усадили за стол с яствами, которых и не видала девица отродясь, и давай расспрашивать. Обратится кто за столом, а она словно разум весь растеряет, разволнуется, руки с потеют, ком в горле встанет, что еда не пролазит и слова связного вымолвить не может. Уж и брат её подбадривал, и отец, а ничего с собой поделать не может, не привыкла с людьми разговаривать.

Отец уезжать, а она едва не рыдает. Оставаться у чужих людей ей не хочется. Выделили ей комнату отдельную, по соседству от кухни, тёплую, уютную, с оконцем на улицу. И стали женихов водить на знакомство под предлогами разными. Никто не по нраву Ждане. Да и она им, видно, не очень была, раз более не возвращались. Не печалило это её, только домой очень хотелось. Ни с женой брата, ни с её сестрами подружиться у неё не получилось. Разговоры не ладились. Уж больно молчаливой Ждана сделалась, слова не вытянешь. Стали сестры её Махрюткой называть. Так к ней это и прилипло, что к следующему лету все уже так и звали, позабыв об имени.

Приблизительно в это время ухажёр у неё появился. Мелкий такой, с лицом рябым, никак какую болезнь в детстве перенёс. Повёл он её как-то на прогулку по городу — есть калачи, и стал разговоры такие вести:

— Махрютка, хочу я на большую землю перебраться в деревеньку. Утомляет меня город. Тебе я вижу он тоже не по душе. Мне бы такая, как ты в хозяйстве пригодилась. Деток бы народили, помощников. Что скажешь, Махрютка? — и так вопрошающе снизу вверх смотрит.

Не пойми с чего на неё злоба нашла.

— Не Махрютка я! — вскричала она и как толкнёт его в грудки.

Упал он так, что аж перекувыркнулся. Оглянулась Ждана в ужасе от того, что натворила, а прохожие приостановились и на неё пялятся. Развернулась она и домой бежать. С того дня слух о ней пошел, что мужчин она поколачивает. Прознав об этом, Борислав лишь смеялся да в дружину к себе зазывал. Деян же с семьёй своей новой все больше печалился — не ходило больше женихов к ней знакомиться. А вскоре она неумышленно разговор Деяна с женой подслушала.

— Деян, не знаю я, что делать, — признавалась жена. — Не сыскать нам ей жениха. Молва о твоей сестре уже весь город обежала. Ты не обижайся, но похожесть вас Державиных для мужчины хороша, а вот девицу не красит. Может быть, это и не помешало бы, если она хоть разговорчивой и весёлой была.

— Сестра моя хороший человек, — возражал брат. — Не привыкшая с людьми болтать просто.

— А я и не говорю, что плохая. Сложно с ней очень, — помолчала она чуток, подумала: — А давай её в лавку к отцу определим, счёту она обучена. Там люд ходит, может разговорится?

Так они и поступили. С тех пор сподручной стала Емельяну в торговле, да только не помогало это Ждане. Все сильнее за ней прозвище Махрютка закреплялось. А после того подслушанного разговора, у неё всё больше мысль прочилась, что не такая она, как все другие девицы. Ранее никогда себя и не сравнивала. А сейчас явно видела, что против остальных дородная она и большая. Вон что жена Деяна на фоне мужа хрупкая, ладная да фигуристая. А Ждана себе больше бочонок напоминала.

Сменилось так четыре лета. Отца с матерью ездила навещать, домой просилась, а отец со словами: «Мужа ищи!» обратно в город отправлял. День сменялся днём, похожим на предыдущий, словно поверхность вод Ворлоста ни всплеска, ни ряби. Пока она не повстречала того, кто на веки лишил сердце покоя.

— Подскажи, красавица, а почем лисьи шкуры продаёте?

Она как раз наводила порядок на полках и повернута спиною стояла, но этот теплые низкий голос с неслыханным ей говорком окружил и заворожил, что дрожь по телу всему пробежала. И не сразу сообразила, что мужчина к ней обращается. Никто доселе из незнакомцев её красавицей и не называл. Повернулась она и обомлела.

Перед ней стоял мужчина ростом не меньше сажени царской, что повыше её братьев будет, да только худ настолько, что сразу же его откормить захотелось. С ярко-рыжими локонами волос и светло-зелёными чарующими глазами. А вот бороды не было и кафтан на нём непривычный.

Стоит Ждана, молчит, в глаза смотрит да отвести не может. И страшно стало и боязно, ибо все по глазам иноземец понял, да улыбнулся ей по-доброму. Тут Емельян подбежал:

— Вы уж извиняйте, это Махрютка сестра зятя моего. Она у нас неразговорчивая.

Хотела Ждана сказать, что не Махрютка она вовсе, да сил нет, язык к нёбу прилип. Так и смотрела, черты лица купца огневолосового в себя впитывала, пока тот с Емельяном о поставке договаривался.

— Значит, до завтра, — пожали мужчины руки, а уходить к ней повернулся и говорит: — До свиданья, красавица, — и вышел.

На лице Жданы улыбка растеклась сладкая, как липовый мёд. Увидал Емельян, что впервые девчонка нелюдимая улыбается, так челюсть его и отпала:

— Махрютка, неужто понравился он тебе?

Ждана тут же улыбку глупую спрятала, да молчит.

— Да ты что?! — воскликнул он. — Мало того, что лицо голое, так он красно-рыжий. Ясное дело человек опасный. Да и иноземец. Такой свататься к нашим и не пойдёт.

Может она разумом это и понимала, но никто же ей мечтать о нём запретить не в силах? Всю ночь не спала, о рыжем думала. Захотелось ей его имя вызнать.

На следующий день пришлый всё также её красавицей назвал, чем и подпитал кострище её чувств к нему. Уж и корила она себя в мыслях, а слова вымолвить не смогла. Сообразила в бумагах имя его подглядеть. Германом красавца звали. Пошептала она его имя и дюже оно ей понравилось. Покатились её дни от вторника к вторнику, от встречи к встрече. Настолько одержима стала, что сниться начал. И во сне они разговоры вели не хуже, чем с подруженькой Марой. Вызнала она, в какой части города иностранцы обитают, и принялась по седьмицам там прогуливаться в надежде повстречать желанного.

И в один день повезло ей. Идёт Герман на встречу, на неё смотрит и улыбается. Губы сами собой радостью растянулись, а душа волнением наполнилась. А он возьми и мимо пройди. Ждана так и замерла с открытым ртом и словами приветствия, готовыми сорваться с губ. Стоит, смотрит, как Герман со знакомым здравствуется, что за ней шёл, а прохожие, кто видел, хихикают. И так пристально глядела, что он её взгляд почувствовал. Встретились они глазами и, вроде, как обрадовался, её увидав:

— О! Доброго дня, Махрютка! А ты чего тут?

— Ждана я, — нашла она каплю смелости поправить его.

— А? Что? Меня ждала? — и щеку её тыльной стороной руки погладил.

Мысли её в миг попутались и дальше, как в тумане. Говорил чего, спрашивал, отвечала ли и не помнила. Очнулась по дороге к дому, щёку поглаживает, да его прикосновение вспоминает. Сил нет, как с ним быть хочется и ничего более. Что же делать в голове своей кумекает. Шумят мысли, словно пчёлы в улье. Одна из них образ воспоминаний и принесла о том, как сказывала Мара о Гнездовьем обряде, что вровень в праздник Велесень проводился, то бишь завтра.

Не уснула Ждана в эту ночь, еле утра дождалась. А спозаранку в осенний лес снарядилась. И такое блаженство её душу охватило. Так тихо тут, спокойно. Под ногами красно-жёлтая листва шуршит. Поклонилась Хозяйке леса Ждана, пояс, собственноручно плетённый, на землю положила и слова тайные молвила:

— Хозяйка лесная, дом чей стоит на семи холмах, семью ветрами обдуваемый. Будь моей сватьей. Суженного ко мне приводи. Пусть вокруг меня землю топчет, на других не смотрит. Хочу с ним жить, детей народить.

Гнездо птичье быстро высмотрела, обрадовалась — пустое оно оказалось. Подняла, к сердцу прижала и в город воротилась. На подоконник в своей комнате установила да кистями красной рябины в защиту украсила. И так ей это силы придало, обряд верный: быть Герману с ней уже неотвратимо. Проснулось в ней упорство, характеру её присущее. Как дружбы с Марой добивалась, так и любви Германа возжелала.

Решила она, что раз иноземец он и сам к ней свататься не пойдет, явиться к нему, а там пропади оно всё пропадом, если не сложится. Нарядилась в сарафан красный, на лоб очелье, самой Марой подаренное, на грудь подвеску и отправилась дом Германа разыскивать. И вот уже в двери стучится. Отворил ей Герман в виде домашнем, в штанах да рубахе с распахнутой грудью на манер местный.

— Ждана? — удивился он.

Так тепло на сердце стало, что имя её он всё-таки запомнил и как прорвало её:

— Не мила жизнь без тебя, Герман! День и ночь только о тебе думаю. Как увижу тебя душа радуется. Давай жить вместе, всё что угодно для тебя сделаю, — не жива ни мертва, всё так с порога и выпалила.

— Добро, — согласился Герман и в дом запустил.

А сам кафтан накинул, где живёт Емельян спросил, и ждать велел. Сначала Ждана напряженно сидела, дышать боялась. Затем чуть расслабилась, огляделась. А дом не по местным обычаям строен. Первый этаж каменный, комнаты все большие, очаги открытые в них, но по-своему уютный, только тёмный немного. Оконца все маленькие и ни одно на улицу не выходит. Тут Герман воротился. Уж неизвестно Ждане, о чём он там с роднёй ее сговорился, но вещи принёс, даже рябину с гнездом не позабыл.

Стали они с того дня вместе жить. Определил он ей комнату просторную, на втором этаже, рядом с собой. Хозяйкой дома сделал. Ждана и не нарадуется, как на крыльях летает. Потекли счастливые дни своим чередом. Она хозяйство ведет, за порядком следит, вещи чистит да Германом любуется. Откормить только вот никак не получалось. Наготовит бывало, стол от еды ломится, а мужчина по кусочку от всего попробует и сыт, говорит. Понятно отчего худ. Где же видано, чтобы мужчина так скудно питался. И ещё больше готовит. А он, хитрый лис, говорит:

— Слушай, Жданочка, готовишь ты больно хорошо, да я едок никакой. Разрешишь соратников своих на ужин приводить?

Да разве могла она ему в какой просьбе отказать?

Не заблуждайтесь, если решите, что Ждана после согласия Германа разговорчивой стала. В его присутствии в её голове каша редкая делалась да мысли так и путались от волнения. Между тем, всё меньше у Германа тайн от неё становилось. Рассказал ей, что не только купцом иноземным является, но и главарём ушкуйников, что на лодках по рекам татарские города грабили. И даже молчать об этом просить не пришлось. Знал, что она и под пытками не выдаст.

Два лета так прошло. Печалило Ждану лишь одно — свадебку они так и не сыграли. Как женщина, не интересовала она его, видимо. Ручки целовал, щёчки гладил и всё на этом. А в одну ночь, показалось, крик её женский разбудил. Кинулась она, как была в сорочке, в комнату Германа, а он её на пороге встречает, весь в крови перемазанный. Взволновалась она, с перепугу почудилось, что глаза Германа в темноте красным отсвечивают, а он её успокаивает:

— Всё хорошо, Ждана. Побриться решил, да свеча погасла. Я порезался.

Знала она, что не топит он свою комнату. Холод любит. Как ещё одна причина, по которой в разных комнатах обитаются.

— Охо-хо! Кровищи-то натекло. Почём погляди вся из твоего тощего тела вытечет, — всплеснула руками Ждана.

Рассмеялся Герман:

— Да невелик порез.

— Идём ко мне. Умою, да переоденешься. Я как раз тебе новую рубаху пошила.

Первый раз он у неё в кровати спал, а она в отблесках от камина им любовалась. Пореза никакого и не обнаружилось.

«Цел и то хорошо» — ласково так думает.

Вскоре он по делам ушкуйнинским отправился. Она, как обычно, комнаты прибирала. В кровати Германа длинный черный волос нашла, да очелье женское. Опечалилась очень. Отродясь Ждана русой была. Да за время, что Германа нет, она бы оправдание ему придумала. А тут возьми и заявись к ней жена Деяна, что на сносях была, и давай вызнавать, как да чего ей с Германом живется. А Ждана возьми и разрыдайся. Всё золовке и рассказала, что не видать ей детишек, видимо. А золовка нахмурилась и говорит:

— Никак он девиц водит. Не муж он тебе! В челядь тебя превратил. Обслуживать его велико-то дело. Ты как он воротится поставь вопрос ребром, пусть женится!

Согласилась Ждана со всем, а сама о другом думает. Страшно ей до жути впервые в жизни стало. А вдруг откажет, что тогда делать то? Как жить? А золовка, как мысли читает:

— А не согласится, братьям пожалуемся. Они его уму разуму научат.

«А если прибьют» — с ужасом подумала Ждана.

Покивала и выставила золовку за двери. Одного ей только и хочется — желанной Герману быть. В окно смотрит, как снежок валится. Одиноко ей стало, а на душе словно кошки скребут. И тут как осенило! На улице месяц айлет, значит, Мары дома нет. Запрягла она сани и к родителям в гости отправилась, про подарки не позабыв. Порадовались родичи, приветили. А как уснули, Ждана к дубу да через расщелину.

А с другой стороны снега и нет, летняя лунная ночь. Подивилась Ждана, впервые тут в это время оказавшаяся. Кафтан сняла, на сук повесила, и к дому Мары направилась. К мосту подошла, через перила свесилась:

— Ворлост, ты тут?

Высветила луна на поверхности дорожку от берега прям к ней, и кот желтоглазый в ней отражается.

— Желаешь чего?

— Желаю, — молвила Ждана, а кот, словно улыбнулся и ждёт. — Хочу стать красивой, как Мара, и не такой здоровенной быть, как мой братья.

Видит Ждана сменилось отражение с кота на девушку. Смотрит на неё та глазами синими, как её, улыбается. Косу тёмную, да не чёрную, но и не цвета мышиного, как волосы Жданы, изящной рукой поглаживает. И ладная вся и прекрасная, словно сестра Мары младшая.

— Такой хочешь быть? — голосок мелодичный, девичий.

— Да! — вскричала Ждана.

— Ну и ладненько, — улыбнулась девушка.

Навалилась на Ждану сонливость неподъемная, прям к земле клонит, давит. Пошатнулась она и осела на мостки. Померкло всё в глазах.

Разлепила она глаза, а на небе уж солнышко сияет. Оглянулась она, подскочила, едва о подол не запнулась. Свесилась через перила — нет кота. На неё лишь девушка виденная раннее смотрит. В одеждах, правда, не по размеру. Помахала она руками и поняла, что Ворлост чудо совершил, превратил её в ту девушку. Рассмеялась она радостно, звонко. Не устоит Герман теперь против такой красоты! И бежать обратно к дубу, попутно обдумывая, как родичам внешний вид объяснить. Да ничего в голову не идёт. Кафтан на себя натянула, в который теперь дважды обернуться можно и в расщелину.

День в яви тоже уже, снег все также лежит. Глядит, а дверь у родительского дома с петель сорванная на земле валяется.

— Тятя? Матушка? — позвала она, тишина ей в ответ уши режет.

Кинулась она в дом, а там всё раскурочено, перевернуто и холодом нетопленным дышит. Нашла она в доме и матушку, и батюшку, и братца своего. Никак шатун в дом вломился и задрал родичей.

— Нет. Нет, — зашептала она и из дома попятилась.

О порог запнулась, упала.

«Этого быть не может!» — одна мысль в голове бьётся.

Поразительно, что конь в сарайке цел-целехонек. Запрягла она его в сани и в город к братьям решила ехать новости горестные сообщать. А снег на дороге тяжелый, липкий, будто и не зима на улице. Конь еле сани до города доволок.

Решила сначала в дом Германа заехать, переодеться. А там люди незнакомые ей живут, чужие. И знать ничего не знают ни о Германе, ни о ней. Рванула она соратников Германа разыскивать, на ужин захаживающих. Отыскала Макара, что посадником общегородского вече был и про дела Германа знавал. Долго он на неё смотрел, разглядывал, с трудом, но признал всё же:

— Где же ты была, Ждана, и случилось с тобой чего? Как в такую красавицу превратилась?

— К родителям в гости ездила, да похудела, — молвила она. — А где Герман?

— Так ты получается сразу уехала и не знаешь ничего?

Кивнула Ждана.

— Неудачным тот поход был. В плен он попал. Половина людей тогда не воротилась, — как громом её новость ударила.

Пошатнулся мир и упала она без чувств.

Как пришла в себя, выдал Макар ей сарафан и кафтан дочери, монет кой-каких дал и выпроводил. Не верится ей в душе, что Герман погиб. Поплелась она к дому купца Емельяна. И не узнать его, не меньше ейного.

— Изменилась ты, Махрютка, — апатично так молвит, а ей и спорить не хочется, что не Махрютка она. — Нет больше Деяна и дочери моей нет. Этой зимой во время родов померла она вместе с ребёночком, а брат твой с горя повесился.

— Значит, только Борислав у меня остался, — вздохнула Ждана.

— Где же ты пропадала?! Борислав ещё в начале зимы погиб. Дружина его караван торговый сопровождала, да тати на них напали с большим перевесом, — помолчал Емельян и добавил: — Коли хочешь, живи оставайся.

Покачала она головой и домой в лес отправилась, родичей схоронить надобно, а кроме нее и некому теперь. Сколько же сон длился? Если она уехала в начале зимы, а под конец только воротилась? И зачем ей вся красота эта?

Вернулась она в дом отеческий. Родню схоронила, дверь поправила. Уж и весна пришла, а в её душе, словно навеки зима поселилась. Ни красок весенник, ни звуков не различает. Как-то ночью в дверь постучались. Ей не спалось по обычаю. Она в окно выглядывает, мужчина около дверей высокий стоит, и не разглядеть. Вроде, что рыжий… Встрепенулось сердце или верить ему хочется в то, что виделось. Она дверь, не спрашивая, отворила. На пороге Герман стоит:

— Жданочка, солнце ты моё яркое! Я тебя благодаря оку камню нашёл, — улыбается. — Впустишь меня, красавица?

— Впущу, — а сама слезами заливается.

Обнял он её и губами к устам припал. Ночь словно сказка была. Никаких вопросов Ждана не задавала. С ней её любимый, разве этого мало? Ожила она, задышала.

А через пару деньков новый гость. На пороге её подружка Мара стоит, хмурится.

— Что же ты наделала, Ждана?! Зачем Ворлосту доверилась? Почто у меня совета не справила? Я как узнала какую цену он с тебя запросил, так к тебе. Как ты, подруженька?

— Худо сначала было, а сейчас, вроде все налаживается. Главное, любимый со мной, — улыбнулась в ответ Ждана.

А тут возьми Герман с охоты воротись, зайцев в руке сжимает. Подскочила Мара да на него накинулась:

— Что ты — зло, воплощенное человеком, тут делаешь?!

Ждана с подруги на любимого взгляд переводит и ничего не понимает:

— Это Герман. Любимый мой.

— Любимый?! — Мара как подавилась этим словом. — Это муженёк мой первый, что меня вместе с тремя сестрицами выкрал и околдовал. Иноземное зло он. Бессмертный, ибо кровь человеческую пьёт. Силушку нашу заполучить хочет. Вот и околдовывает ведающих девок, кто ему путь дорогу укажут. И тебя околдовал!

Смотрит Мара и глазам не верит. Не околдована Ждана. Настоящее живое чувство в глазах плескается. И богине смерти, которую весь живой люд боялся, страшно стало. Ведь и нет колдовства сильнее, чем любовь человеческая. Понимает Мара, что подруга не даст ирода убить, и молчание злодея то подтверждает. Уверен он в той, которая его любимым называет, как в себе. А коли получится, не простит её Ждана. Ведь она не человек более, Ворлост её такой же, как Мару, сделал.

— Ты прости меня, Ждана. Нельзя ему воли давать. Хорошо, что на землях моих он сейчас и имя тебе настоящее сказывал, — тихо так произнесла.

Засияли глаза Мары огнём серебристым, зазвенел голос, звучащий:

— Силой своей заклинаю тебя, Герман, одному в Навьем мире не хаживать, а коли пойдёшь, так обратно не ворачиваться. Солнца яркого в Явьем больше не видывать. Чтобы жгло оно тебя, выжигало. А не послушаешь — горкой пепла на землю ляжешь.

И тут как пробрало Ждану:

— Поди прочь! Не подруга ты мне более, коли счастью моему завидуешь!

— Завидую? — удивилась Мара и смотрит глаза Жданы золотым светом сияют.

Опустила Мара голову, померкли её глаза:

— Не завидую. Силу нашего Рода трогать не будет, пусть живет с тобой долго и счастливо, — повернулась и прочь пошла.

Погасли и глаза Жданы, а Герман и говорит:

— Она правду сказала. Не человек я. Поэтому и быть с тобой не мог.

— И кровь человеческую пьешь?

— Пью. Но ты ведь любишь меня?

— Люблю, а остальное неважно, — и ненаглядного обняла, а он её в ответ. — Всё равно нет мне без тебя жизни.

Опасения Мары в отношении Германа нашли свое подтверждение. Попросился он на ту сторону в скором времени.

Да разве могла Ждана ему в какой просьбе отказать?

Едва успела спасти его по возвращению. Силой проснувшейся, обратила любимого в ворона. Сбылось позабытое предсказание старухи Агафьи и заклятие бывшей подруги, навеки его в мире Нави запершей. Лишь по ночам в мир человеческий кровь пить продолжал Герман хаживать.

А что Ждана?

Она любила его, что тут сказывать.

— Ждана? — раздалось неожиданное сзади.

Перуница вздрогнула и обернулась, как же давно никто её так не называл. За спиной стояла девушка из её воспоминаний. Всё та же красавица с чёрными косами, которой она некогда восхищалась.

— Марушка, — прошептала в миг пересохшими губами Перуница.

— Натворила ты дел, дитя человеческое, — ласково произнесла Мара.

Внутри Перуницы словно бы долго растягивающаяся струна задрожала и лопнула. Она судорожно вздохнула и разрыдалась так, как никогда в жизни не плакала. Словно бы в раз вся накопившаяся боль выходила. Мара не стала её ругать, выговаривать, ни слова не произнеся обняла крепко и нежно по голове погладила. От такой незаслуженной доброты Перуница только горше заплакала.

— Ты неплохо от меня скрылась. Даже имя сменила, — через какое-то время заметила Богиня.

— Ты Ворлоста в замке учуяла? — шмыкнула носом Перуница. — И не сказала об этом Чернобогу?

— И о том, что Мира сбежала тоже утаила.

— Почему? — искренне удивилась Перуница.

— Узнай он об этом, не сносить никому головы, — Богиня отступила назад и рукою взмахнув, явила лавку на пролеске за своею спиной. — А теперь давай присядем и всё обговорим. Так значит, Герман в Яви Богдана сменил?

Перуница кивнула.

— Это объясняет бессмертие последнего, раз они связаны. А ты чего с ним не пошла? — спросила Мара вглядываясь в заплаканное лицо подружки.

Перуница глаза опустила и тихо ответила:

— Я пошла. Да только со мной Явь шутку сыграла. Годы проведённый с ним здесь не прошли для меня даром.

Словно невидимый ветер налетел не пойми откуда и принялся сдувать смоляную черноту волос Перуницы, оставляя глубокие полоски на ещё недавно гладкой коже лица, потускнела и синева очей, да и фигура девушки поусохла.

— Явь быстро лета мои пересчитала и превратила в старуху. Я от него в Нави спряталась. То, что он бросит меня страшило больше, нежели жизнь без него.

— До сих пор его любишь?

— Как в первый день, — тихо призналась Перуница.

Они какое-то время помолчали, держась за руки. Не зря говорят: старый друг, лучше новых двух. Даже если между вами пробежала чёрная кошка, все мосты никогда не бывают сожжёнными. Друг, если он был настоящим другом, всегда попытается простить и понять, ибо в его душе будет тлеть тоска по тому, кто некогда был близок. Стоит только подкинуть дровишек из раскаяния и искренних сожалений.

— Помоги мне, Мара. Моё сердце словно бы разрывается на две части. Мы с Германом не одну жизнь прожили, ежели так подумать. Пусть мальчик теперь поживёт.

— Ну, чего ты у меня раньше-то помощи не попросила, подруженька, — вздохнула Богиня. — Ошибки никогда не поздно исправить.

Каких только похищений ей не довелось пережить в Нави: и уводили обманом, и силой утаскивали, и волей Богов приказывали, но это нападение сталось одним из самых грубых. Когда в её покоях появился знакомый проход, Мира безмерно удивилась, но не испугалась. Она ожидала появление Горды, но вместо неё в проходе возник этот незнакомец с недобрым взглядом и неясными намерениями. Она было кинулась бежать, но её расторопно схватили за косу, намотали на кулак, и кинув на кровать, чем-то сыпанули в лицо. Она уснула.

Очнувшись, Мира обнаружила себя лежащей на земле со связанными ногами и руками рядом с каким-то зверем. Перепугавшись, она с головой выдала, что пришла в чувства. Хотя сначала хотела утаить и как следует оглядеться, видимо, этому не суждено было сбыться.

— Проснулась, спящая красавица? — произнес похититель, заметив движение.

— Не называй её так! — ощетинился хищник рядом с ней.

Мира вздрогнула и поспешила отползти подальше во все глаза уставившись на серого.

«Говорящий волк! — в одно мгновение напряглась Мира. — Возможно ли, он как Ворлост, воплощение какой-то силы?»

Как ни крути, но кое-чему её Навь всё-таки научила. Зверь, заметив испуг Миры, опустил уши и поджал хвост:

— Мира, это же я! — молвил он и на землю сел, глядя на неё тоскливым взглядом.

— Кто это ты? — озадаченно и недоверчиво спросила она.

— Василёк.

После того, как он это сказал, Мира действительно отметила схожесть голоса, но тут же её отвергла:

— Этого не может быть! Ты нечисть, притворяющаяся моим братом.

— Мира, помнишь, после нашего возвращения из Нового града. Волк в усадьбе переполоха навёл? — спросил зверь.

Мира кивнула.

— Этим волком был я. Меня Богдан обратил и мне пришлось сбежать от греха подальше.

— Богдан? — поразилась Мира. — Зачем это ему?

— Прознал я, что он колдун. Вот и поплатился за это знание, — вздохнул волк.

Заскакали мысли в её голове. Вспомнилось, как Богдан избегал разговоров и вопросов о Васильке. Ей до сих пор было неизвестно, чем закончились поиски брата. Богдан велел Горде разыскать Василька, и, к своему стыду, после того, как всё завертелось, она об этом думать забыла…

— Так Горда с вами в сговоре?!

— Звучит оскорбительно, — заметил похититель, чем-то смахивающий на княжича слегка жизнью потрёпанного, и презрительно поморщился: — Нежить мы использовали, чтобы тебя вызволить.

— Тогда почему я связана? Это так называемое освобождение? — возмутилась Мира.

— Для твоей же безопасности, — пояснил волк. — Мы боялись, что ты околдована.

— Кем околдована? — удивилась Мира.

— Богданом же, — как само разумеющееся заявил волчок. — Владимир, развяжи её! — потребовал он.

— Для начала необходимо выяснить пойдёт ли она с нами по собственной воле, — не согласился княжич и глянув на неё сверху вниз спросил, сведя брови: — Пойдёшь?

— Куда?

— Домой, — с придыханием молвил Василёк. — В Явь.

«В Явь так просто попасть можно?» — пораженно подумала она.

И такое неприятное чувство её тронуло, отбрасывая тень на честность Богдана. А не обманывал ли он её часом?

— Это возможно? — недоверчиво переспросила она.

— Да. Только нам надо поторопиться, покуда нас не нагнали, — взволновано подтвердил Василёк.

Заглянула она в синие очи волка и последние сомнения насчёт брата у неё в душе развеялись. Отвела она глаза, на жёлтый науз поглядела. Время её в Нави давно истекло. Оставаться тут дальше было опасно. Разве сам Богдан не обещал её в Явь вернуть? Эх, поговорить бы с ним в последний разочек. Не хотелось ей верить в злой умысел…

Костяные лошади необычайно хороши. Несмотря на то, что проплешины в их боках светили мерцанием голубоватых костей, а глазницы пусты, они были сильны и выносливы. Их невозможно загнать до смерти, ведь они были уже мертвы, сохранив все привычки и повадки животного. Целый день и целую ночь гнали они чёрно-мастных меринов по лесам, когда на рассвете кони выскочили в чистое поле и тут же встали на дыбы, пронзительно заржав. Поуспокоив коней, всадники оглядели сверкающее изумрудной зеленью плато. Сразу за ним возвышались семь холмов, на каждом из которых росли цветы лишь определённого цвета, покрывая их, словно ковры. Златан спрыгнул на землю:

— Дальше придётся идти пешком, — он посмотрел на небо: — Солнце уже поднимается. Мы значительно отстаём. Лучших коней Горда, наверное, отдала своему женишку, что угробить её хотел

— Давай поторопимся.

Богдан спешил вперед, не особо любуясь красотами. Но всё-таки пересекая холм, на котором расстилался ковёр из ромашек, Богдану стало отчаянно жалко, что у него не было возможности прогуляться по семи холмам, держа Миру за руку. Уж больно они полны неописуемой красоты. Его тонкие губы невольно тронула лёгкая улыбка, когда он представил, как сплёл бы для неё венок. Она, скорее всего, ответила бы ему тем же. В груди защемило сильнее. Если бы Златан поведал о том, что лишь взглянув на неё, Богдан в тоже мгновение будет мёртв, он, не раздумывая, согласился бы. Увидеть её — всё, чего он желал перед смертью.

Чем дальше они продвигались, тем сильнее грело солнце, подходящие к своей зенитной точке на колесе небосвода. В какой-то момент в дрожащем мареве горячего воздуха краем глаза Богдан стал замечать странно двигающиеся фигуры. Не замедляя шага, Богдан начал приглядываться. На краю взгляда при солнечном дне таился загадочный и туманный сумрак. Уже вскоре он смог разглядеть двигающиеся в нём фигуры. Это были люди. Некоторые из них в странных одеждах несли в руках огонь, а те, кто не нёс, знаменовали какие-то непонятные знаки около своих лиц.

— Златан, кто-то следует рядом с нами, — тихо заметил Богдан, а затем поинтересовался у следующего рядом с ним друга: — Ты это видишь?

— Бобосайо воплощение места силы. Мы видим паломников, следующих священным путём во всевозможных мгновениях времени. Раз мы видим отражение прошлых и будущих жизней, я думаю, Китеж-град уже проявился.

И верно, за следующем холмом показался мифический город. Он стоял целёхонький, величаво окружённый белокаменными стенами, с княжескими узорчатыми теремами, с боярскими каменными палатами, с дворами посадских людей, с рубленными из кондового негниющего леса дома. Чудо-град был цел, но невидим ни в одном из миров.

Когда они вошли в город, солнце было уже ровно над их головами. Продвигаясь по узким улочкам, не могли они не отметить небывалой их тишины и безлюдности. А выйдя на торговую площадь, поражённо замерли. Кругом и повсюду росли кусты, похожие на человеческие фигуры, состоящие из плотно переплетенных лоз плюща. Около каждого мелкого острого трехконечного листика был намечен крохотный бутончик цветка, чьи лепестки приоткрывались практически на глазах.

Страшная догадка скользнула в голове у Богдана. Сам не зная почему, Богдан запустил пальцы в перевитые веточки растения и принялся их раздирать. У него волосы едва не зашевелились на голове, когда его взору предстало то, что они скрывали. Через оголённый просвет в сплошном покрывале плюща виднелось спокойное лицо мужчину, который словно бы спал. Богдан изумлённо отдернул руки, и прогалина практически моментально затянулась, как стремительно срастающаяся рана. Он с ужасом оглянулся, понимая: везде и всюду под слоем плюща скрывались люди. Ни он, ни Златан не заметили, как маленькие бутончики с лёгким дрожанием распахнулись, словно белые звёздочки, неожиданно вспыхивающие на ночных небесах, и выпустили в воздух золотистую пыльцу.

Они уже подходили к мосту, перейдя который, возможно попасть в Явь, когда Богдан пошатнулся. По его телу разлилась небывалая слабость, ноги будто свинцом налились, а веки, став тяжёлыми, так и стремились смежиться. Богдан протёр глаза, пытаясь скинуть наваждение. Не помогло. Колени его подогнулись. Он упал на землю. Через неясную муть в глазах он разглядел, что его пятерню молниеносно затягивает плющом, где около каждого листка, распускались белые цветки, выпуская всё больше и больше золотистой пыльцы. Богдан поднял голову и посмотрел на опередившего его друга. Превозмогая себя, он прохрипел:

— Златан…

Златан сразу же бросился на помощь, с опозданием осознавая, что весь город затянут сон-травой. Они же практически вышли! До перехода было рукой подать. Он сгрёб Богдана в охапку, приподнял и попытался водрузить на себя. Совершенно неожиданно Златан рухнул под весом друга. Он приподнялся, не в силах помочь ни себе и ни Богдану.

— Этого не может быть, — озадаченно пробормотал Златан. — Это не может иметь надо мной власти.

Он разогнулся, пошатываясь оглянулся и прокричал, призывая того, кого не было видно:

— Бобосайо! — ему никто не ответил.

Он повторил, но второй его крик был уже не таким громким. Сделав ещё несколько шагов, Златан рухнул на ковёр из плюща. Глаза его были закрыты, а на лице застыло выражение необычайного умиротворения.

Странное чувство заставило Миру обернуться. Сердце радостно встрепенулось. Там, на другой стороне, сквозь расплывчатые туман, парящий над рекой, через которую был перекинут мост, в тёмной фигуре она без сомнений признала Богдана. Она бы угадала его походку из тысячи всех остальных! Прямо на её глазах он пошатнулся и оступился. Мира вздрогнула и сделала несколько шагов обратно в сторону Китеж-града, когда её резко схватили за руку и дёрнули назад.

— Даже не думай, — произнес Владимир, больно сжимая её запястье. Он посмотрел на небо и добавил: — Скоро моста не станет, а кто задержится уснёт вечным сном.

— Что? — с дрожью в голосе переспросила Мира, не оставляя попыток выдернуть руку из захвата.

Но всё было тщетно. Владимир упорно тащил её за собой. Она оглянулась, но больше не видела следующего за ними Богдана.

— Нет, — прошептала Мира. — Пусти меня.

Она упёрлась, отказываясь идти.

— Богдан не заслужил такого, — со слезами на глазах воскликнула Мира. — Василёк, — обратилась она к брату: — Прошу, я люблю его. Я уверена, он всё объяснит. Он же твой названный брат. В семье случается недопонимание… — слезы градом полились по её щекам.

Не устояв от очередного рывка, Мира упала на землю, больно ударив колени.

— Богдан! — изо всех сил закричала Мира, глядя на оставшийся позади Китеж-град. Противоположную сторону за мостом уже не было видно из-за окутавшего его непойми откуда взявшегося плотного тумана. — Богдан!

«Надо было поговорить с ним до того, как уходить, — отчаянно думала Мира. — Даже если бы они не успели, Богдан в любом случае что-нибудь да придумал»

— Отпусти мою сестру, — ощетинился Василёк, всё-таки не выдержав страданий Миры.

Владимир нахмурил брови, но пальцы разжал. Василёк кинулся к горько рыдающей на мосту сестре и ткнулся в шею влажным носом:

— Мира, уже поздно. Нам нужно идти, сестрёнка. Мост исчезает.

Мира не успела оглянуться, дабы убедиться в словах брата, как Василёк дёрнулся и пронзительно заскулил. Она вздрогнула, не понимая, что происходит, а в следующее мгновение ей показалось, она повредилась умом. Ибо ей не хотелось верить своим глазам. Владимир, поставив ногу на спину серого волка, вытаскивал из спины зверя меч, которым пронзил того насквозь. Тело Миры сковал необычайный ужас, окружив звенящею тишиной. Когда Владимир спихнул ослабленное подлым ударом тело волка с моста в реку Мира, словно очнувшись, душераздирающе закричала.

Владимир больше не церемонился с ней. Ухватив за косу, он силой заставил её подняться и выпихнул на берег. Мире удалось оглянуться. Ни моста, ни тумана, ни города за спиной больше не было. Кругом был сплошной лес. Небывалое горе охватило Миру. Она погубила самых любимых людей на свете. В душе вспыхнула надежда, что Василька можно ещё спасти. Ведь река была на месте! Она принялась сопротивляться с новой силой.

Её борьба вынудила Владимира приостановиться, отпустив её руку он влепил ей звонкую пощечину. Мира не удержалась и упала на землю, в ушах зазвенело.

— Угомонись уже, — сквозь зубы прошипел он.

Затем наклонился, поставил её на ноги и поволок дальше.

— Зачем? — всхлипнула Мира лишь одно слово.

— Всё пошло не так, как задумывалось. Но раз уж Сновиду необходимо, чтобы я доставил тебя к нему, я это сделаю. С твоим согласием или без.

Это не принесло Мире ни понимания, ни облегчения. Она не сомневалась, что Владимир говорил именно о том самом Сновиде, который обратил Снежу скверной. Тот, кто заложил жизнь Богдана в Нави. Единственное, чего она никак не могла разуметь — зачем ему спонадобилась она. Мира провела достаточно времени в Нави для понимания того, о чем ей говорил Златан. Ни один из миров не был плохим или хорошим. Всё зло люди творили собственноручно. И чистым воплощением этого зла был Сновид.

Владимир тем временем продолжал её куда-то тащить. Вскоре они вышли к небольшой поляне без единой зелёной травинки на ней. Лишь семь кругов, выложенных белыми камнями, находились в её центре.

— Ведьмин круг, — с ужасом выдохнула Мира.

Она снова заупиралась из последних сил. Владимир, не проявившись ни каплю доброты с первого момента их знакомства, становиться милым явно не собирался. Схватив её за косу и намотав на кулак, поволок Миру в центр круга, наподобие той собаки на привязи, не обращая внимание на разрушения целостности кругов. Оказавшись в самом сердце ведьминого круга, он достал из-за пазухи необычайно белый камень и поместил его в середину.

— Как средь моря-Окияна да на острове Буяне славен камень Алатырь. Престол Света, Сердце Мира! Кого к камню путь привёл, то дорогу тот обрёл к другой части в знаке верном. Мудрость древняя, богам ведная! — на распев и громко произнес Владимир.

И как только закончил произносить слова, свет из белого камня, как вода хлынул и затопил всё вокруг. Она, кажется, отчаянно визжала, зажмурив от ужаса глаза. Как никогда Мире хотелось, чтобы дух покинул её тело. Ничего хорошего от колдунов ждать не следовало, но помочь ей было не кому.

— Угомонись ты! — Мира не сразу осознала, что её довольно грубо пнули.

Она распахнула глаза и с удивлением обнаружила себя сидящей на полу в помещении с белёными стенами, без окон, освещённым факелами, наподобие как в замке Богдана. Впереди высился каменный постамент, а за ним стол, из-за которого вставал бородатый мужчина в священных одеждах волхва.

— Сновид, — прошептала Мира, пораженно уставившись на него.

Он был один в один похож на того жреца из видений, показанных когда-то Снежой.

— Если ты ещё раз позволишь себе так визжать, — произнёс самый страшный человек в её жизни, глядя прямо в глаза: — Я лишу тебя голоса.

— Свою работу я выполнил, — подал голос Владимир.

— Недурно, сынок, — похвалил Владимира, мужчина, выходящий из тёмного коридора к ним. — Отведи девицу в камеру и возвращайся. Расскажешь, как там дела обстоят.

Владимир кивнул и, грубо схватив Миру под локоть, снова потащил куда-то. Внутри у Миры всё чувства были в смятении. Мужчину, который назвал Владимира сыном, она, конечно, не знала, но их схожесть была на лицо, а знатные одежды позволили догадаться, что это был тот самый князь Всеволод, вместе с которым ходил в походы их дядька Блуд и кем так восхищался Василёк. Мысли путались в голове, не находя никаких объяснений происходящему с ней. Единственное, что ей оставалось — это отчаянно молится богам.

Дрёма была медово-сладкой и тихой. В кои веки все тревоги ушли прочь. Так хорошо… Через эту дымку покоя он слышал голос, что звал его… До боли знакомый, безумно родной…

— Мира, — прошептал он, признав.

Богдан раскрыл глаза. Его окружало туманное марево, настолько белого как молоко. Руку можно разглядеть только поднеся к самому носу.

— Златан, — позвал он.

Тихо.

Он встал.

Нужно идти.

Двигаясь по наитию прямо, сам не заметил, что в какой-то момент ему пришлось разрывать полотно белого морока пальцами. Туман сжимал и давил, цеплялся за полы плаща, словно живой. Богдан упорно стремился вперёд, подпитываемый несгибаемой волей. Он продолжал делать шаг за шагом даже после того, как упёрся во что-то плотное и в тоже время упругое. Неожиданно для себя он резко вылетел вперед. Освобождение было столь внезапным, что он не удержался на ногах и грохнулся на землю, едва успев подставить руки.

Туман исчез, будто его никогда и не было. Над головой чистое голубое небо, вокруг мирный лес шумит, рядом речка журчит. Богдан прислушался к ощущениям. Явь не стремилась его тело разрушить, обратив в пепел и развеять по ветру, как случалось с ним ранее. Неужели он вырвался? Проклятье больше не действует, в Навь возвращая?

Он подскочил. Никого нигде не видать. Как гром среди ясного неба, тишину разорвал пронзительный крик. Рёв исходил с небес и стремительно приближался. Богдан только успел вскинуть голову, как это нечто влетело в него, выбив весь воздух из грудной клетки, и они кубарем покатились по земле. Впервые в жизни Богдан пожалел, что не имеет привычки носить с собой меч или, на худой конец, нож. Кто его знает, что на него напало. Увернуться он не успел, а обернуться чёрным дымом не получилось.

Когда кувырки закончились, и ему, наконец, удалось разглядеть, что снесло его с ног, он пораженно воскликнул:

— Калисса!

Это действительно был его друг собственной персоной в зелёном шёлковом кафтане, с растрёпанными по плечам золотыми волосами. Не обращая внимания на Богдана, он что-то усиленно искал вокруг себя.

— Какого лешего ты делаешь?

— Да шапку потерял, когда в тебя врезался, — недовольно пояснил тот. — На ней сенмурвов сама Чаровница вышивала специально для меня.

— Что? Ежели кикимора шьёт, то люд мрёт.

— Да какое мне дело до люда? — махнул рукою Калисса.

— Калисса, что ты делаешь в Яви?!

— Так за тобой прилетел.

— Ты с ума сошел? Тебе же обратно не воротиться.

Калисса нашёл пропажу. О колено отряхнул и на голову водрузил:

— А чего мне без тебя и Златана делать? Для своих я слишком очеловечен, — он огляделся: — А где рыжий? Он же впереди тебя шёл.

— Ты нас видел?

— Агась! Я верхом пролетел. Перуница сказала: в том граде всё сон-травой поросло. Мол, оттуда не выйти. Смотрю, всё хорошо с вами. И решился вслед в Явь. Да только драконом лучше внимание не привлекать. Сам знаешь, охочи они до шкуры драконовой, — Калисса снова оглянулся. Тень сомнения по лицу пробежала: — Только не говори, что Златан не вышел, — молвил он с придыханием.

Богдан вздохнул. Калисса шапку с головы снял, в кулаке смял, другую пятерню в волосы запусти, назад откинул и с горечью произнес:

— Как же так, Богда? Он же не человек… не ты и не я. Он нечто иное. Как же так?!

Сжала сердце грусть-тоска. Да, нельзя пока чувствам волю давать. Страшно сказать, но Богдан только после слов Калисса осознал, что Златан остался спать вечным сном в Китеж-граде. Но как же ему самому выбраться удалось? Голос. Его звал голос. Мира. Как и говорил Златан, любовь его от проклятие освободила. По этой причине его Явь больше не точит. Сила у любви великая, коли она взаимная, когда другой любит настолько, что жизнь за тебя отдать готов.

— Ты Миру видел?

— Я всё видел. Они на мосту были, когда белобрысый в волка меч вонзил, а затем с моста скинул. Твою девицу схватил и в ту сторону потащил, — указал он.

— Калисса! С этого начинать надо было. А ты! Шапку он потерял! Тьфу на тебя! — прокричал Богдан и рванул вдогонку.

«Единственный волк, что может быть рядом с Мирой — это Василёк» — мыслил он, а вслух обратился к тому, кто слушал всегда и своего никогда не упускал:

— Чёрт, прошу, пусть он останется жив! За мною будет должок.

— Да куда ты несёшься бездумно?! — послышался окрик Калисса за спиной. — Левее бери.

Он выскочил на голую поляну с каменными кругами.

— Круги переноса, — догадался Богдан и схватился за голову.

Он мог предположить, куда похититель отправился с Мирой. Но как далеко они находятся от Нового града?

— Выйдем до какого-нибудь поселения, а там разберёмся, где мы находимся, — предложил Калисса, словно прочитав его мысли.

— Ты тоже не можешь обратиться драконом? — поинтересовался Богдан у друга.

— Им-то могу, боюсь перекинуться обратно, силёнок не хватит. Переход иссушил силушку.

Богдан прекрасно понимал о чём он говорит, сам испытывал нечто подобное.

— Нам нужно погодить. Тот, кто увёл Миру прекрасно знает куда идти, как и чем пользоваться. Его послал явно кто-то не простой. В таком виде мы можем оказаться слабыми противниками.

— Ты прав, — согласился Богдан. — Пойдём туда, — указал он, не особо выбирая направление.

Они шли молча, погружённые каждый в свои мысли. Богдану было больно думать о том, что произошло с Васильком и Златаном. Ко всему прочему, по его вине Калисса обрёк себя на одинокое существование в Яви. Казалось, что начни они это обсуждать, то не выдержит всего, что навалилось на него сейчас.

Они продолжали путь пока не вышли к каменному обрыву с речкой внизу, а затем двинули вдоль него. Верхушки разнообразных елей и сосен тянулись высоко ввысь, практически полностью загораживая солнечный свет. А вскоре и вовсе солнце скрыли низкие тучи и с небес заморосил противный мелкий дождь. Запах хвои и сырой земли усилился. К сумеркам хвойный лес разбавили берёзы, осины и прочие лиственные деревья.

— Нужно подыскать место для ночлега, — заметил Богдан и понял, что они за весь день ничего не ели.

Они приглядели небольшую пещеру внизу обрыва. Собрав охапки валежника, аккуратно спустились вниз.

— Знаешь, а в Яви не так уж и плохо, — сказал Калисса. — После того, как высвободим твою зазнобу, отыщу себе гору повыше с большой пещерой и обоснуюсь там. Хорошо, что на огонь я способен и в таком виде. Думаю, его хватит, чтобы подпалить эти ветки.

Богдан скинул охапку у входа, приглядел пару булыжников, чтобы спугнуть возможного дикого зверя, облюбовавшего пещеру до них. Стоило ему только зашвырнуть камни в темноту, как оттуда раздался сотрясающий землю рык.

— Богдан, ты всё ещё бессмертный? — быстро спросил Калисса.

— Не знаю… — бросил Богдан. — Но проверять я не собирался.

В следующее мгновение из темноты на задних лапах к ним вышел огромный бурый медведь, возвышаясь над ними на три головы.

— Тогда бежим, — произнес Калисса и открыв рот выпустил струю пламени в морду зверю.

Запахло палёной шерстью. Не сговариваясь, они кинулись в обратную сторону откуда пришли. Первым бежал Калисса. Богдан существенно под отстал, сказывались его человеческие возможности. Неожиданно из реки по направлению к берегу выпрыгнула огромная рыба и на лету обратилась ещё одним бурым медведем, что в прыжке сбил Калисса с ног. Богдан замер. Оружия нет, слова не складываются!

— Богдан? — раздалось сзади удивленное и вполне человеческое, сменившееся радостным восклицанием: — Богдан!

Он обернулся и угодил в объятия бурого медведя. Тот прижал его к груди до хруста рёбер и принялся качать:

— Богданище! Вот это встреча! — затем резко отпустил и закричал в сторону катающихся по каменистой почве двоих, которые оба рычали и с переменным успехом брали верх друг на другом: — Злоба, стой! Это мой друг Богдан!

Медведь его услышал, нападать перестал, отошёл всё также глядя из подлобья на Калисса. Калисса отвечал взаимностью.

— Друг говоришь? А это кто? Клянусь Велесом он не человек! Человек не может обладать такой силищей, — пропыхтел Злоба.

Богдан догадался, что пред ними братья-оборотни.

— Налим, это мой друг Калисса.

— Кем будешь? — прищурился Злоба.

Калисса упорно молчал.

— Он змий летающий, — пояснил Богдан.

— Я золотой дракон, а не змий! — возмутился в ответ Калисса. — Ты только глянь этот мне весь кафтан изодрал, — с горечью в голосе произнес он.

Царапины и глубокие раны от когтей не особо заботили страдальца. Всё-таки реальные размеры Калисса были не сопоставимы с нынешним воплощением, и оттого все увечья затягивались практически мгновенно. А вот одежды его и в правду превратились в лохмотья.

— Прости, брат, — примирительно произнес Злоба. — Я ж не знал.

— Эх! — махнул рукою Калисса и вздохнул: — Как в таких одеждах в город идти?

— Что-нибудь придумаем, — ответил Богдан.

Калисса снова вздохнул, затем посмотрел на Налима:

— Я тебя не сильно подпалил?

Налим добродушно покряхтел:

— Не страшно! — ответил тот обращаясь бородатым здоровяком: — Туда-сюда обратно и я как новенький. Мне, когда спросонья камень в лоб прилетел, я дюже осерчал. Но былое, — развел руками он. — Так вы какими судьбами тут?

Злоба последовал примеру брата и очеловечился вслед за младшим.

— В Новый град идём. Подскажите, как далеко отсюда он? — спросил Богдан.

— Вы поди ночлег искали и наткнулись на наше пристанище в изгибе реки? — спросил Налим.

Богдан кивнул.

— Город недалека отсель. Ежели завтра поутру выдвинуться к вечеру на месте будете. А вон и Жук гребёт с уловом, — указал Налим на лодку с ещё одним бородачом. — Рыбу уважаете?

Чуть позже в отблесках огня пятеро мужчин ужинали запечённой в углях рыбой и вели тихую беседу. За пределами пещеры стремительно темнело. Очаг хрустнул, чихнув снопов искр. Из-под поленьев вспорхнула стайка огненных жар-птичек и устремились вверх.

— Мы тебе в прошлый раз сказывали, что в городе творится нечто не доброе, — заметил Налим. — Но ежели твою девицу княжич Владимир увёл, значит она в кремле. А вот охраняют кремль нашинские.

— Это кто вашинские?

— Оборотни.

— Ну, это для меня не беда, — усмехнулся залихватски Калисса.

— Это мы может тебе не помеха, но те Сновидом волшбе обучены, — пробасил Злоба. — Если силой не возьмут, задавят количеством.

— Налим, а как ты меня в этот раз признал? — вмешался Богдан.

Налим задумался, бороду почесал:

— Я в прошлый раз под личиной твой дух учуял. По нему и узнал. А вот сейчас смотрю и обычным человеком ты мне видишься.

— Хорошо, — кивнул Богдан. — Есть у меня один человечек в Новом граде сокольничим при князе трудится. Думаю, он нам поможет, — добавил он, обращаясь к Калиссе.

— А мы вам добраться поможем. Жук товар довезёт, а мы со Злобой лосями обратимся. После полудня в городе будете, — улыбнулся Налим.

Злоба кивнул, соглашаясь.

— Я одного не пойму, с чего вам нам помогать? — прищурился недоверчиво Калисса, словно озвучив мысли Богдана.

— Ежели подумаешь, что оборотни по собственной воле человеку служат, то ошибёшься. Они все до единого околдованы, — хмуро произнес Злоба. — Мы давно братьев вызволить пытаемся. Да, как ты сам сказал, слабы мы против них. Но вам подсобим всем, чем сможем. А теперь спать давайте. Силы вам надо восстановить, а утро вечера всяк мудрее будет, — поставил точку в их разговоре старший из братьев.

— Слушай, и долго мы тут стоять будем? Дома он. Видишь, дым из трубы идёт.

Богдан задумчиво глянул на Калисса, но промолчал. Более часа назад братья-оборотни доставили их в город. Им потребовалось потратить некоторое время на оправдание внешнего вида Калисса. Изодранная одежда подтверждала достоверность рассказа о нападении медведя, но отсутствие ран вызывало подозрения у стражей. Благо один из стражников оказался знакомым общительного Налима, который поручился за них. У него же удалось выяснить, где живет сокольничий князя. И вот уже где-то с получаса они прятались за заборами соседних дворов.

— Калисса, может не стоит втягивать его в это? — наконец озвучил свои опасения Богдан. — Все, кто пытался мне так или иначе помочь, пострадали. А он обычный человек.

— Он ведогонь. Уже как бы не обычный человек, — не согласился потрёпанный друг. — А что касается Златана, то он сам желал для тебя свободы. И, чёрт возьми, оказался прав насчет всех этих заморочек с любовью.

— Но не такой же ценой! — с горечью воскликнул Богдан.

— Случилось так, как случилось. Мне тоже жаль, что этот умник не с нами. С кем, в конце концов, я теперь буду играть в кости вечерами?! До недавнего времени и в твоё возвращение в Явь никто не верил… окроме него. Так что я предпочитаю думать, что он не потерян для нас. Всё-таки Златан именно тот, кто он есть. Про второго ничего не могу сказать — знаком не был. Но ежели ты ему другом был, то должен был на твоей стороне оставаться.

— Так это же я его… — начал Богдан, но Калисса его прервал:

— Ну, ты. И что с того? Я тебя, понимаешь ли, знаю. Если обратил, значит, были причины. Ты просто так дурное творить не станешь. А теперь идём спросим у него, а там пусть сам решает, — решительно молвил Калисса и направился к дому.

Богдану ничего не оставалось делать, как последовать за ним. Калисса решительно пересёк небольшой пустой двор за невысоким заборчиком. Ничто не скрывало, что хозяин не держит никакой скотины и не занимается огородом, а вместо этого выращивает различные травы. Подойдя к крепкой резной двери, Калисса постучался.

Изнутри дома послышалось довольно добродушное:

— И кто это к нам под завершение дня пожаловал?

Дверь распахнулась, явив им среднего роста мужчину в добротных, но простых одеждах коричневых оттенков, в вязанное шапочке на голове, надвинутой до самых бровей.

— Доброго вечера! — браво приветствовал Калисса.

— И вам вечерочка, — с улыбкой ответил хозяин и перевёл взгляд на Богдана. Его брови подскочили вверх и скрылись под шапочкой, затем выпрыгнули из укрытия и сошлись на переносице, а вскоре одна изогнулась вопросительной галкой: — Я сплю? — озадачено произнес он и заглянул в дом: — Хм, когда же я успел уснуть?

— Остромир, ты не спишь, — произнес Богдан. — Я здесь. В Яви.

— Да ты шо?! — округлил глаза тот. — Вот это да! — засуетился он, затараторил: — Не стойте на пороге. В дом проходите, будьте гостями, — махнул рукой.

Дом ведогони в Яви был гораздо меньше Навьего терема, но также искусно расписан узорами и ухожен. А вот количество кошачьих удивляло. Заметив это, Остромир пояснил:

— Ко мне частенько всякая дрянь шастает. Кошечки первей меня их примечают. Тут я в этом деле не особо замечательный, — пошутил он. — Мне хватило бы и парочки, но плодятся они почто кролики. Да вы не стойте. В ногах правды нет. Садитесь за стол, а я сейчас съестного пособираю. Голодны?

— Я готов убивать за еду, — отозвался Калисса, усаживаясь.

— А ты один живешь? — поинтересовался Богдан.

— Один как перст, — подтвердил Остромир. — Но вы не боитесь я вниманием женским не обделён, — он принялся выставлять на стол горшки и тарелки со снедью, попутно поясняя: — Этот окорок от вдовы мясника, пирог от жены булочника. Только булочнику желательно об этом бы не прознать. Турецкая каша от жены заморского купчика, берёзовая каша…

— От жены лесника? — усмехнулся Калисса, отрезая кусок буженины.

— Не, не. Это уже я сам. Кстати, а ты кем будешь?

— Калисса я.

— А-а-а тот самый что золотой? Я о тебе наслышан.

— Взаимно!

— А что с твоей одеждой приключилось? Кто тебя так знатно подрал?

— Ох, и не говори! Такой красивый кафтан псу под хвост. Один из братьев оборотняг, что в Новом граде обитаются, постарался. Не знаком с ними? Они рыбой приторговывают.

— Нет, — помотал головой Остромир, искренне удивившись: — Оборотни в Новом граде?

В любое другое время Богдан бы поразился, с какой скоростью эти двое нашли общий язык. Ладно бы Остромир, с ним понятное дело, а вот Калисса славился своей нелюбовью к люду мирскому. Остромир с улыбкой повернулся к нему:

— Последний раз, когда мы виделись ты был с чудной девицей и обещал поведать, как живая-то в Навь попала. Девица-то как? Жива-здорова?

— Очень на это надеюсь… — тихо ответил Богдан.

Остромир задумался, слегка прищурив глаза, и внимательно посмотрел на Богдана:

— Отложим болтовню на потом, — решительно произнес он. — Что произошло? Ты же не спроста тут?

— Не спроста, — Богдан замялся, так ещё и не решив для себя втягивать ли в происходящее Остромира.

— Ну, говори! Не томи.

— Скажи, Остромир, ты всё также служишь сокольничим при князе Всеволоде? — начал с вопроса Богдан и сам не заметил, как поведал обо всём с самого начала.

О том, что одиннадцать лет назад откликнулся на шёпот призыва, разлетающегося по Нави, и заключил контракт с умирающим мальчишкой. О том, что десять лет прожил в семье князя Звенко из Звенигорода и прикипел всей душой к его дочери. Как, испугавшись, брата любимой волчьей шкурой покрыл, а затем сроки обратки все пропустил. Как Миру за собой в Навь утащил, что Златан уснул в Китеж-граде. О том, что любовь Миры чары развеяла. О том, что любимую в Новом граде укрыли, а замешаны в этом Сновид и княжич Владимир.

— Вот это поворот! — пораженно воскликнул Остромир. — Я бы тебе ни за что не поверил, если бы прошлым летом не приметил пропажу девиц из кремля.

Они с Калиссой заинтересовано прислушались.

— Вы не подумайте, братцы, я не хвастаю. Но женщины на меня падки.

— А чего один живешь? — вмешался Калисса уводя разговор в другую сторону.

— Понимаешь, сердце моё украла чертовка одна из Мёртвого города. Ничего с собой поделать не могу, никто не люб окромя неё.

— Тю, сам бы к чертям подался, что проще!

— Не, мне такое не по душе, — отмахнулся Остромир от предложения.

— Так чего там с девицами? — скрипнул зубами Богдан.

Кажись, дай волю этим двоим они до самого утра болтать будут.

— Ага, девицы. Так вот, — продолжил он. — Везут девиц ото всюду. Вроде как в невесты Владимиру, шоб присмотрелся да выбрал. Они какое-то время живут в кремле, на пирах присутствуют, по двору гуляют. А потом в один миг в никуда пропадают. Говорят, домой отправляют. До поры до времени я внимания не обращал. А потом свёл знакомство с Дажкой. Её из Пеньков привезли, из вновь присоединенных земель на севере. Её в наряды обрядили, а та, знай, плачет домой хочет. Несколько раз бежать пыталась. Тогда я понял, что они не по своей воле сюда прибывают. Только богатство им мозг туманит, они о воле и думать забывают. Дажка как-то у меня в сокольниках спряталась. Мы всю ночь с ней проговорили. И сказывала она, что плохо ей в кремле спится, будто к ней по ночам кто-то ходит, а на утро ничего вспомнить не может. Мол, как сон ночью видала, что с солнечными лучами не вспомнить о чём. Так я с ней ночи в сокольниках и проводил, шоб не боязно ей одной было. А ещё она мне рассказала, что у них в деревни подать берут, а ежели у семьи денег нет, то молодок и забирают. Девка добрая, хорошая. И так мне её жалко стало. Собрался с силами и пошёл к князю жениться просить, чтоб Дажка не так мучилась. Я ж женщину ни почто не обижу. По глазам её видел, что не равнодушна она ко мне. А мне говорят: домой отправили. Помню, удивился я сильно, что не попрощалась со мною даже. И не знаю, что в голову взбрело. Отпросился и отправился в Пеньки. А Дажка туда так и не воротилась. Спрашивал у дружинников, у служивых, а они, как заговоренные, знай одно твердят: домой уехала. Кто отвозил, в какой день — не помнют. Кто на воротах был — не знают, — окончил рассказ Остромир. — За прошедший месяц новых девиц не видал. К тому же я бы твою зазнобу признал. Уж больно хороша у меня память на лица.

— А ты ничего странного более не замечал?

— Тут такое дело, что приметить чего можно это ежели внимание обращать. А я чего? Ну, опечалился, чуть озадачился и думать забыл. В это время меня больше тревожило, что после того, как меня Повелительница Ночи из Нави выкинула, я долго туда попасть не мог, — вздохнул он. — И крест энтот в реку выкинул, и всем богам подношение сделал. Благо, что отпустило.

Посидели они чуть в тишине, помысли. Тут Остромир словно что-то припомнил.

— Сказывал мой дед, что до большого пожарища прислуживающий люд за стенами кремля дома строил. А после восстановления города всех их за стену вынесли. Большая стройка в те времена шла. Ходил слушок, что под кремлём ещё один кремль строен под землю, — поделился он. — И Дажка сказывала, что в её снах она куда-то вниз ходит, к какому-то рыжему. Непотребства он с ней не делает, но пугает до жути. Я вот что думаю, может подземный кремль и в правду существует?

Внезапно раздался резкий стук в дверь. Сидящие за столом переглянулись.

— Кого там чёрт принёс так не ко времени? — пробормотал Остромир и к выходу из избы направился.

По обыкновению распахнул дверь не спрашивая. Но пороге стояли три здоровенных бородача. Остромиру было не отказать в остроумие поэтому едва взглянув на незваных гостей, он произнес:

— Вы те самые!

— Они самые! — отозвался Налим.

Стоило Остромиру их в дом пригласить, как кошки и коты спины повыгибали и принялись утробно шипеть на вновь прибывших.

— Эх, и чего у тебя столько кошачьих? — вздохнул Налим, опасаясь проходить дальше: — Они нас на дух не переносят, видимо, зверя скрытого чуют.

— Ща! — бросил хозяин.

Остромиру пришлось потратить какое-то время отправляя недружелюбную живность погулять на улицу. Затем вновь обернулся к новым гостям с улыбкою.

«Бывают же на свете люди такие, как солнышки, — подумал Богдан невольно. — Как улыбается, так глаза всех теплом согревают»

— Присаживайтесь к столу, — пригласил Остромир и озадачено уставился на пустые горшки и тарелки.

— Зверский голод, — ничуть не смущаясь пояснил Калисса. — Одной рыбой сыт не будешь.

— Это тебе, — протянул Злоба свёрток перевязанный серой бечёвкой. — Кафтан нечета твоему, но хорош.

— Вот именно этот братец мне одежку-то и подрал, — пояснил Калисса, принимая объёмный тюк: — Беру и помню. Обиды забыты.

Злоба кивнул, и братья уселись за стол, за которым в миг чуть тесновато стало.

— А вы чего пожаловали? — поинтересовался Калисса, переодеваясь в новые одёжки.

— Мы давно готовились к обряду по освобождению братьев. Думаю, время настало. Заодно и вам подсобим.

— Братьев? — удивился Остромир.

— Все дружинники князя — оборотни, — пояснил Калисса для нового друга, натягивая синий кафтан.

— Только они околдованы и себя позабыли, — дополнил Налим.

— Это объясняет непобедимость княжьей дружины, — протянул озадаченно Остромир. — Даже не верится, что я не сплю. И каков у нас план?

— Изначально я планировал незаметно туда попасть, — подал голос Богдан. — Но такою толпой я сомневаюсь, что это удастся.

— А всей толпой и не требуется, — глухо сказал Злоба. — Нам с братьями внутрь не надо. К тому же те, кто на страже, сразу узрят, кто мы такие. Пусть и не поймут, но заподозрят. И Калисса мимо них не пройдёт. Только Богдан в своей человечности сомнений не вызывает. Ты пока проверишь, там ли твоя девица, мы братьев расколдуем. Мы кремль родовым кольцом обозначили. Весь род наш поможет.

— Род? — переспросил Калисса. — Так значит ты вожак.

Злоба не ответил, но этого и не требовалось. После столь чётко обозначенного плана, Богдан перевёл взгляд на Остромира:

— Ты меня проведёшь внутрь?

— Ты ещё спрашиваешь? Конечно! Кстати, у меня банка везенья осталась! — воскликнул он соскакивая.

— А ежели что не так пойдёт, я этот кремль по кирпичикам разберу! — добавил Калисса.

Не впервой Мире взаперти быть. А вот страшно ей стало впервые. Посадили её в мрачную темницу без окон, за кованную решётку, которую на замок закрыли. И, кажись, думать о ней забыли.

В той темнице она не одна была. За такой же решёткой напротив сидел ещё кто-то. Свет от факела в коридоре не пробивался в глубину камеры, и она не могла разглядеть, кого же скрывает та темнота. Она лишь слышала хрипы и стоны, а иногда этот кто-то кричал. Да на человеческий крик это мало было похоже. А потом крысу увидела, что шмыгнула по коридору. Мира было напряглась. Неприятное это зверье, как ни крути. Стоило только крысе к соседней камере приблизиться, как оттуда её длиннющая бледная рука ухватила, а вскоре тишина темницы наполнилась чавканьем. Тогда Мира забилась в дальний угол и принялась молиться Богам, трясясь от страха.

Но и это было ещё не всё! Уже трижды еду ей приносила девица. И с этой девицей явно что-то было не так. Уши Миры уловили знакомые шажки. Никак время обеда уж подошло. И верно, появилась девушка с разносом. Она присела и под решётку подсунула поднос с плошкой каши в виде единого комка. Мира кинулась к девушке:

— Погоди, не уходи! — попросила она, вцепившись в металлические прутья. — Ты же тоже пленница, как и я?

Девушка посмотрела на Миру такого же, как и у неё, небесного цвета глазами. Только они были пусты: ни проблеска мысли, ни отклика чувств не виделось в их глубине. Она смотрела словно сквозь Миру.

— Прошу, скажи хоть, где я, — видимо и в этот раз не стоило ожидать ответа от лишённого воли человека. — Я в Яви? — не хотела сдаваться Мира.

Её просьбу прервал жалобный скулёж из-за решётки напротив. Девушка вздрогнула и повернулась на звук. Внезапно она сделала шаг по направлению звука. Ещё один.

— Стой! Не ходи туда! — вскричала Мира.

Но девушка продолжала двигаться в ту сторону.

— Стой кому говорю!

Но она не слышала Миру. Всё повторилось как с крысой когда-то… Длинные руки схватили девушку за плечи и рванули к себе. Мира закричала от ужаса. А вот девушка не кричала, даже когда её тело, с хрустом ломая кости, продавливало сквозь узкие прутья. Она лишь равнодушно смотрела Мире в глаза. Мира отступила назад в темноту, слыша, как тишину нарушает чавканье. Мира прикрыла рот ладошкой. Чудище обладало огромной силой, но было слишком лободырным, чтобы догадаться выломать решётку, ограничивавшую его свободу.

Мира ощутила солёный вкус слёз на губах, что беззвучно текли по щекам до этого. Её внимание привлёк браслет, блеснувший крашеной позолотой на тусклом свету.

«Да я не умней сего чудовища, — подумала она. — Почему я решила, что волшба ограничивается лишь огненной птицей?»

Она ударила браслетами друг о друга, выпуская искру, что превратилась в трёх огненных птичек с человеческими головами.

— Снова удрать надобно? — прощебетала первая.

— Полетим? — поинтересовалась другая.

— Побежим, — заключила третья.

Из браслетов вырвалось пламя, быстро поглощая всё тело. Руки внезапно такими тяжеленными сделались. Мира не выдержала и упала на четвереньки. Стало легче… стоять… В комнате от огня, охватившего её, светло сделалось. Мира головой повертела. Пол далеко как-то. Ногой ступила и увидела огненное копыто. Она превратилась в большого огненного коня! Развернувшись крупом к решётке, она лягнула её раз, другой. И крепления решётки не выдержали. Она на свободе!

«Наверх!» — сомнений не было.

Едва на Небесах появилась первая звёздная роса они подошли к мощным дубовым воротам кремля, щедро обитыми железом. К этому времени они уже были закрыты на засов, но в них имелась небольшая дверь, в которую и постучал Остромир, тихо шепнув себе под нос:

— Да поможет нам Белобог.

Между тем ночь приближалась и росла, как грозовая туча, отовсюду лилась темнота. Всё кругом быстро темнело и утихало. С каждым мгновением надвигаясь, громадными клубами вздымался угрюмый мрак. Воздух наполнялся тем особенным, томительным и свежим запахом — запахом русской летней ночи.

После довольно долгого ожидания открылось окошечко, откуда раздалось совсем недружелюбное:

— Кому чего надобно?

— Ярик, — обратился Остромир, видимо, признав говорящего: — Впусти меня! Ко мне побратим из Гянска заглянул проездом. Богданом величают. Также, как я, сокольничим трудится. Разреши, похвастаю-поделюсь своим сокольником.

— А чего на ночь-то глядя?

— Ему задерживаться некогда. Сам понимаешь, мы люди подневольные, с обязанностями. По утру выезжает.

Окошечко захлопнулось. Послушался грохот и скрежет. Дверь приоткрылась:

— Проходьте! — скомандовал смурной мужик средних лет, махнув рукой. — Ежели б не ты, то ни за что не пустил, — добавил, словно оправдываясь. — Ток не шумите и света много не жгите, — напутствовал он.

Богдан пригляделся к тем, кто был на ворота поставлен. И сейчас явно понял, что вызвало его интерес в дружинниках князя прошлым летом. Они все до одного отличались волосатостью. Богдан успел углядеть, что у самого Ярика волосаты были даже ладони. Лицо украшали густые практически сросшиеся брови, а с боков торчали маленькие уши с заостренным верхом.

Остромир быстро провёл их к сокольникам, что по своим размерам не уступал доброй конюшне. Не встретив никого на пути, они укрылись внутри и расположились в небольшой комнатке. Остромир зажёг лампаду, высвечивая грубо сколоченный лежак, с хаотично раскинутыми на нём одеялами, и стол, заставленный грязной посудой:

— Я здесь обитаю неменьше дома. Чтобы соколы хороши были им требуется уделять много внимания, — словно оправдываясь пояснил Остромир. — Каков план дальше?

— Я разыщу Миру и вернусь к тебе. Надеюсь, к тому времени у братьев получится снять чары со своих людей, и мы уйдём без труда, — он сунул руку за пазуху и достал клубок красной нити.

Остромир с интересом наблюдал, как Богдан, ухватив край нити и придерживая клубок локтём пытается завязать узелок на указательном пальце.

— Подсобить? — предложил он.

— Нет. Это нужно одному делать, — пояснил Богдан, а когда узелок удалось завязать, то скинул клубок на пол и прошептал: — Узелочек завязал — о пропаже рассказал.

Клубок подпрыгнул раз, другой и как живой, покатился дальше. Прямо сквозь деревянную стену проскочил. Богдан поспешил раствориться чёрным туманом и шмыгнул в щель под дверью.

Остромир проводил друга взглядом. Видеть волшбу там, в Нави, было обычным делом, но тут, в Яви, она чуть страшила. Он потёр лицо ладонями:

— Может, я всё-таки сплю? — пробормотал он, и, взяв ведро, принялся скидывать грязную посуду туда, планируя завтра отдать всё на кухню.

Где-то снаружи скрипнули доски. Остромир вздрогнул и обернулся, а в следующее мгновение на пороге его каморки появился Сновид, который до этого ни разу сюда не заходил.

— Служишь на благо князю? — без приветствий спросил волхв.

Остромир сглотнул и, боясь, что его предаст голос, выдав испуг, просто кивнул, соединив в этом движении и ответ, и приветствие.

— Остромир, сколько поколений твоей семьи занимаются соколами?

— С родового начала, — глухо ответил он, чувствуя, как от Сновида исходит неясная атмосфера угрозы.

— А давно служите семье князя Всеволода?

— Я третьим буду коленом. К чему эти вопросы?

Сновид чуть улыбнулся:

— Прояви каплю терпения, — произнес он и сделал шаг внутрь. — Ещё один вопрос, Остромир. Этот запах, которым от тебя смердит, — волхв подошёл практически вплотную и прикрыв глаза глубоко вдохнул: — Что это? Счастье? Удача?

— Везенье, — произнес Остромир, ощущая как в один миг пересохло во рту.

Он поднял голову и посмотрел на лицо Сновида, что возвышался над ним на полголовы.

— Повезло тебе, — повторил волхв, встретившись с ним взглядом, пугающе красных глаз. — Думаю, ты мне ещё послужишь.

Беззвучно прокатился клубок по двору, словно бы находился одновременно здесь и не здесь. Незаметно пробежала лёгкая тень вслед за ним. Заскакал клубок вверх по ступеням белокаменным, через ближайшую дверь внутрь юркнул. Богдан не отставал от него, туманом летел по тускло освещённым палатам, по пустым коридорам. И никто на его пути не встречался. Наконец клубок влетел в пустынный зал для пиров. Столы в нём были расставлены по краям вдоль стен, а в центре стояла лавка, на которой сидели четыре девицы в красных сарафанах. Клубок подкатился к ним и словно врезался в невидимую стену, отлетел и замер.

Богдан приблизился к девицам. Из открытого высокого окна на них падал широкий лунный луч, освещая их лица. Нарядно одетые, они сидели с гордо выпрямленной спиной, сложив руки на коленях, и бездумно смотрели пред собой, будто ничего их не тревожило: ни темнота, ни нечто другое. Девушки разные, одна краше другой, но Миры среди них не было.

— Узелочек развяжу — я пропажу нахожу, — раздался медовый баритон со всех сторон сразу.

Богдан с ужасом догадался, что его заклинание перехватили ещё в самом начале. А он сам оказался тем, что искали. Мелькнула мысль скрыться незамеченным, но уже в следующий миг стало понятно — всё это пустые надежды.

— Мне кажется, имей ты тело, нам будет легче разговоры вести, — заметил кто-то скрывающийся в темноте, обращая Богдана тем, кем он был на самом деле.

— Кто ты? Покажись! — вскричал Богдан.

— Значит, свыше человеческих возможностей ты способностей не имеешь, — довольно равнодушно заключил голос, а в следующее мгновение все факелы на стенах разом зажглись.

Богдан огляделся и наконец узрел лениво раскинутого на большом деревянном троне князя Всеволода. Одет он был по-простому в белую рубаху, портки да красные сапоги золотой нитью вышитые. Самым узнаваемым в нём были длинные усы, что ниспадали на грудь князя.

— Ты не боись, — произнес тот. — Это не ты колдун плохой, я просто знаю поболее тебя.

— Отдай Миру, — сквозь зубы произнес Богдан.

— Отдам, отдам, — с лёгкостью согласился князь Всеволод. — Она мне совсем ни к чему. Недоразумение вышло. Я за тобой посылал, а сынок мой мне её притащил. Точнее будет сказать, — он указал большими пальцами на себя: — Его сынок. Кстати, ты, наверное, не понял, но это твой праправнук, — он снова изобразил свой указательный жест. — Жизнь порою так запутана, не правда ли?

— Что ты такое? — спросил Богдан, игнорируя его вопрос.

— Как грубо, — вздохнул тот. — Считай, я тот, кто люто тебя ненавидит. Хотя и такое не верно. Скорее завидует по-чёрному. Ведь любовь твоей зазнобы освободила тебя. У меня этих девиц немерено, а толку? Я тебе вот что предложить хочу. Как насчет того, чтобы поступить как разумные люди? Я обменяю тебя на девицу. Как тебе моё предложение? — тот, кто играл роль князя Всеволода, задумчиво посмотрел в окно и добавил: — Плюс ко всему прочему я даже твоим друзьям с заклинанием мешать не буду. Ты не ошибёшься, решив, что весь город под моим полным контролем, — произнес он, чуть улыбнувшись в усы: — Ты уже понял, что меня тебе не одолеть?

Богдан промолчал, уж слишком был очевиден ответ.

— Согласен? В любом случае всё будет, по-моему, так что соглашайся покуда я добр.

— Согласен, — глухо ответил Богдан.

Князь встал, минуя его, прошёл к стене и открыл тайный проход, где лестница уводила вниз. Стоило им войти, проход плавно закрылся за их спинами. Спуск длился довольно долго. Иногда им приходилось преодолевать извилистые коридоры и большие комнаты и вновь выходить на лестницу, ведущую вниз. Наконец он привёл его в большую комнату с каменным постаментом в центре. Помимо этого, около стен было расставлено множество столов и лавок. Некоторые из них были завалены книгами, другие странными, неясного назначения инструментами.

«Он также, как и я, что-то ищет» — догадался Богдан.

— Обожди меня здесь, — произнес князь, а сам с места не сдвинулся.

Зато сделал нечто странное, наклонился, и принялся, скача на одной ноге стягивать красный сапог, приговаривая:

— Босым, босым ходить надобно.

Богдан нахмурился, а князь, скинув сапоги, оглянулся испуганно:

— Хто здезя? — он посмотрел в упор на Богдана. — Бедный, тебя он тоже поймал. Не сбежать от него и не скрыться.

Князь Всеволод дёргано оглянулся, вздрогнул, и кинулся под ближайший стол. Это уже был не тот человек, что встретил его в зале для пиров, и тот, кто говорил с ним минуту назад. Из-за вытеснения духа из тела его разум безвозвратно пострадал и уже не был нормальным.

За спиной скрипнула дверь. Богдан оглянулся и встретился с тем, кто реально всем заправлял и кто говорил за князя Всеволода ранее. Он был высок, почти на голову выше Богдана, бледен и худ. Для столь тщедушно тела, распущенные ярко-рыжие локоны волос поражали своей густотой, а глаза мерцали под стать изумрудам, словно природа влила в них всю насыщенность цвета. В тёмных одеждах, как и Богдан. Одновременно с его появлением сверху послышался глухой грохот.

— Слышишь, — рыжий указал перстом на потолок: — Твоя зазноба на волю уходит. Я с тобой поделюсь, что мне от тебя требуется, — произнёс он, подходя к постаменту: — Ты, верно, думал, что бессмертие — это твоё проклятье? На самом деле оно моё. И хоть ваша любовь сняла часть заклятия, но мы с тобой, друг мой, до сих пор связаны. Я хочу обменяться с тобой некоторыми частями тела. Это спутает и нарушит баланс и, возможно, сделает из нас не бессмертных.

После этих слов он чуть наклонил голову и сунул пальцы в свою глазницу, ухватился за упругое яблоко глаза и потянул наружу из предназначенного ему места в теле, словно это было не больно.

— Боль меня ничуть не тревожит. Понимаешь ли, Богдан, — продолжал попутно пояснять он. — В дополнение к моему бессмертию я испытываю непрекращающуюся боль и ненасытный голод.

Он вынул свой глаз, крепко зажимая его пальцами:

— Теперь твоя очередь, — произнес он, взглянув на Богдана оставшимся глазом. — Не волнуйся, ты не умрёшь. Давай, я тебе подсоблю. Ложись сюда, — он указал на постамент.

Повинуясь чужой воле, Богдан двинул туда, куда велел рыжий, и улёгся на каменную плиту. Он видел, как, стоя у изголовья, рыжий приближает пальцы к его лицу, но не мог даже помыслить о попытке увернуться. Не превозмочь. В отличие от тощего, Богдан испытал неимоверную боль и не смог сдержать крика. Последнее, что уловил Богдан непострадавшим глазом, как тощий колдун подносит к его лицу чужой глаз. А затем его поглотила темнота.

Больно. Ему было больно. Боль появлялась резко и огненным потоком разливалась по телу. Ощутив тело, он постарался увернуться, но спиной упёрся во что-то твёрдое. Мысли метались метались и путались от жуткого страха. Он приоткрыл зажмуренные от страха глаза и его взор успел выхватить женщину в странных меховых одеждах, замахивающуюся на него прутом.

— Как же ты меня достал! — прокричала она и опустила руку.

Тело обожгла боль.

— Когда же ты уже сдохнешь!

Ещё раз.

Богдан никак не мог вразуметь, где он находится и отчего эта злая женщина кажется ему чуть ли исполинских размеров. Затем осознал, что мог ощущать, видеть, но не был способен ничего изменить в происходящем. Он был в чьих-то воспоминаниях. Всё виденное им произошло ровно так, как произошло. И, судя по всему, они принадлежали рыжему колдуну…

Сквозь пелену слёз и красной поволоки боли Богдан пытался разглядеть для себя хоть что-то полезное, что раскрыло бы тайну происхождения рыжего. Но в жилище, больше похожим на пещеру его окружали странные люди, что равнодушно смотрели на его избиение.

Женщина запыхалась и перестала хлестать. Она зло швырнула прут ему в лицо, и тот больно оцарапал щеку. Она обратилась к одной из женщин, сидевших рядом, которая что-то растирала в каменной ступе:

— Никак этот гадёныщ не подыхает, — сокрушённо пожаловалась она. — Тут бы самим зиму пережить. После набега киритов. У нас совершенно не осталось запасов, выгребли всё до зёрнышка. Одна надежда на охотников. А Гал знай твердит: мы должны заботиться о соплеменниках раз у него родичи погибли. А мне к чему ещё один рот? У меня своих пятеро! Вот и приходится его от еды отгонять, чтобы не объедал.

— Гал — вожак! Мужчина. Дети — забота женщин, — казалось, мудро заметила другая и прищурив на подругу глаз произнесла: — А ты выкинь его прочь. За водою пошли. Ты его в кровь избила. Глядишь, какой зверь её и учует.

— Верно говоришь, — споро кивнула та, что избивала его минутой назад.

Она рванула к нему и ухватив за шкирку, оторвала от земли и потащила к выходу, словно мешок. Чувствуя себя куклой в руках этой женщины, Богдан невольно подумал:

«Сколько ему лет? Пять-шесть? Меньше?»

Он при всём желании не мог оказать какого-либо сопротивления, оставалось только трястись от страха перед неизбежностью своей участи. Женщина отшвырнула его подальше от входа в пещеру и подхватив камень запустила в него со словами:

— Не смей сидеть и скулить перед входом. Двигай к реке за водой и без неё лучше тебе не возвращаться.

Он всё же нашёл в себе силы подняться на ноги и даже сумел увернуться от следующего камня, брошенного злой женщиной. Он бездумно шагал вперед. Покрытая изморозью трава, трескаясь, хрустела под его ногой, обернутой в звериную шкуру. Изо рта шёл пар, но от пережитого холода он пока не ощущал.

Воспоминаний в его голове было немного, и большинство из них были короткими и разрозненными. Богдан не отыскал в них даже имени, лишь одинокое воспоминание, где ма и па звали его малышом. К тому же ему мешала обжигающая боль, которая заставляла малыша рыдать, порождая безграничное желание, чтобы кто-то его пожалел. Он запнулся, упал и в добавок ко всему разбил нос о какой-то сук. Не сумев подняться, малыш горько разрыдался.

Плакал он долго. До тех пор, пока, наконец, не почувствовал холод. А потом вспомнил о божестве, которому поклонялось их племя. О божестве, что упало с небес и которое им не помогло. Он подскочил и двинулся к бывшему месту их обитания. Богдан поразился той силе, что придала ребёнку чистая ненависть.

А в это время Калисса не находил себе места от беспокойства. Изба Остромира была непривычно маленькой. Казалось, сами стены давили на него. Он задыхался. Не в силах этого переносить, он выскочил во двор и рванул рубашку за горловину. Стало легче. Он тяжело выдохнул. Едва не обратился.

«Надо избегать тесных помещений» — заключил он.

Темноту озарило яркое сияние ночного светила. Калисса посмотрел на небо. Луна была круглая, налитая, как дома. Лунной ночью тишина всегда широкая, а звуки случайны. Тишина, вертясь, беспрерывно устремлялась до самых небес. Эх, плохое они выбрали время. В полнолуние колдуны были как-никогда сильны.

— Впрочем Богдан сам колдун, — пробормотал он.

Справится как-нибудь, верно? А ежели нет? Что делать тут без него? Сейчас ему начинало думаться, что сам Чёрт подтолкнул к столь поспешному решению, пересечь границу миров. И понимал, что было полной глупостью так думать. Не имел Чёрт над ним власти. Тревога вновь нарастала. Калисса бросился за ворота и принялся наматывать круги по округе. Случайность или нет, но удерживать зверя внутри требовало титанических усилий в Яви. Он запустил пальцы в волосы.

Неожиданно его зоркие глаза выхватили начинающееся пожарище со стороны кремля. Калисса замер. Огонь стремительно превращался в ночное зарево, перепрыгивая с дома на дом. Но замер Калисса вовсе не поэтому, пляска языков пламени была знакома ему. Он узнавал в них Великого Юдо. И как в подтверждение неясных догадок мимо него, обдав жаром, проскакала большая огненная лошадь. Забор Остромира вспыхнул, а следом и дом.

— Ё-моё! — озвучил Калисса и кинулся вдогонку: — Мира, стой! Ты сожжёшь город.

Мира бежала быстро, но и Калисса не отставал. Когда он сравнялся с ней, то подгадал момент и совершил прыжок, оседлав огненную лошадь. Та немедленно встала на дыбы, выпуская из ноздрей горячее пламя. Огонь не пугал рождённого в пламени. Он лишь покрепче ухватился за гриву и потянул на себя, заставляя лошадь потерять равновесие, а в следующее мгновение уже кубарем катился по земле с Мирой в обнимку.

— Калисса? — удивленно произнесла она, когда их движение остановилось.

— Он самый, — отозвал златовласый.

— Я в Нави?

— Нет. В Яви.

— Ты в Яви? Как?! — ещё больше удивилась она.

— Лучше не спрашивай! — настроение Калисса совсем испоганилось. Он подскочил и не намереваясь что-то пояснять этой девчонке, развёл руками, указывая по сторонам: — Смотри, что творишь, девица. Решила весь город спалить? — а потом на себя глянул: — Черт побери, новый кафтан! Весь к чертям спалила!

Мира оглянулась и прикрыла рот ладошкой:

— Это я?

Улицу наполняли крики людей. Мира поднялась на дрожащих ногах, а затем совсем позабыв о полыхающем городе, схватила Калисса за руки с надеждой заглядывая в глаза:

— А где Богдан?

— Он в кремль пошёл тебя вызволять. Да видимо зря. Ты сама справилась.

Мира с ужасом посмотрела в ту сторону, откуда недавно прискакала:

— Мы должны вернуться, — решительно произнесла она. — Следом за мной из темницы сбежало ужасное чудовище.

— Чудовище? — переспросил Калисса. — Люди таких как я тоже чудовищами зовут.

— Это что-то другое. Более страшное, ненормальное ни для одного мира.

Мира не смогла бы объяснить откуда в ней эта уверенность. Просто знала и всё тут. Калисса внимательно изучил её лицо и опустился на одно колено:

— Никогда не думал, что предложу, но залазь ко мне на спину. Бегаю я всяко быстрее тебя.

Бежал Калисса ничуть не медленнее Богдана, уносящего ноги, когда-то от скверны. Каждый толчок ступни оставлял за собой глубокую вмятину.

— Что это было? — восклицали удивлённые люди, что торопились с вёдрами к месту пожарища, когда мимо них пролетала неясная вспышка.

Но вот особой заботы о тех, кого Калисса удостоил чести прокатить на своей спине, он не проявлял. Пару раз ей лишь чудом удалось не свалиться на поворотах. Благо, что к воротам кремля они добежали быстро, и Мира не успела растрясти все свои мысли. Но лёгкое головокружение от такой поездки всё же настигло. Она чуть пошатнулась и опёрлась рукою на каменную стену.

— Что будем делать? — спросила она, борясь с дурнотой.

Калисса не ответил, наблюдая за падающими с тёмных небес крупными белыми хлопьями. Мира протянула руку, поймав одну из них, которая тут же растаяла.

— Снег? Разве сейчас не лето?

— Неужто сама Мара пожаловала, — настал черед удивиться и Калисса.

Одиночные снежинки быстро превратились в целую лавину, отчего снег перестал таять, падая на землю. Огонь под его напором недовольно зашипел, утихая.

— Идём! — скомандовал Калисса. Он постучал кулаком по воротам, раз другой, третий. — Хорошо, — заключил он и хищно улыбнулся.

А в следующий миг весь переулок заполнило тело ящера с золотой чешуей, что блестела и сияла в отблесках потухающего пламени. Калисса не врал. Он был прекрасен! Ящер оказался вполне говорящий, потому что, вышибая ворота передней лапой громогласно озвучил:

— Тук-тук!

Щепки полетели во все стороны. Мира зажмурилась, а когда открыла глаза перед зияющим проёмом, где некогда находились ворота стоял Калисса в синем полуобгоревшем кафтане:

— Фух! Аж полегчало, — заметил он, откидывая прядь волос от лица. — Я же был учтив? — поинтересовался он, посмотрев на неё.

Мира кивнула, не найдя подходящих слов. и двинула за ним.

— А чего нас никто не встречает? Где все-то? — вопрошал Калисса, пока не наткнулся на крепко спящего, припорошенного снежком стража. — Это никак заклинание оборотней подействовало.

— Оно самое, — объявил выскочивший из темноты Налим. — Проснуться и позабудут княжескую службу, как страшный сон.

— Тьфу на тебя! — воскликнул Калисса. — Ты чего, как чёрт из ниоткуда выпрыгнул.

— Вижу девицу вы высвободили, — подал голос Злоба. — А где Богдан?

— За ним и вернулись. Он где-то в подвалах.

— Тогда поспешим, покуда с ним дурного не произошло, — произнес Налим и двинул к белокаменным ступеням кремля. Остальные последовали его примеру.

— Не так быстро, — раздалось за их спинами.

Они обернулись. За ними стоял волхв, которого звали Сновид. Его тело стремительно изменялось, росло и ширилось, искажая его до неузнаваемости. Не успели они прийти в себя от созерцания одного чудовища, как, пробив каменную стену кремля и пролетев над их головами, во двор выпрыгнуло другое, не менее ужасающее, и кинулось на то, что недавно имело облик Сновида.

— Насмотрелся? — резко вклинился в видения голос.

Богдан моргнул и вновь осознал себя лежащим на постаменте и пялящегося в белый потолок. Он перевёл взгляд на рыжего. Один глаз у него теперь был зелёный, второй карий.

— Что за Бог тебя проклял? — спросил Богдан.

— Если бы я помнил, — просто ответил тот. — Не находишь забавным, что я даже не помню, кто проклял меня на вечную жизнь?

— Что ты сделал?

— Попытался его убить, — пожал тощими плечами рыжий. — Ну, я так думал тогда. Наверное, — добавил он. — В чем вообще может быть уверен ребёнок в том возрасте?

Богдан промолчал, в душе разделяя мнение рыжего о том, что наказание несоизмеримо проступку.

— За бесконечно отмеренное мне время я узнал, что Боги также смертны, как и люди. Их смерть не похожа на человеческую, но всё же они смертны.

— По этой причине ты разрешил строительство храмов триединой?

Рыжий ухмыльнулся:

— А ты верно мыслишь. Если так подумать, мы с тобой не так уж и отличаемся. Бог, проклявший меня, давно мёртв. Забвение — это гибель для них. И если другим Богам плевать на моё существование, то почему бы мне не стать убийцей Богов? Если ты не знал, то любым Богам плевать на людей в целом. С ними всегда лишь односторонние отношения.

— Герман, прошу, отпусти мальчика, — раздалось неожиданное.

Рыжий вздрогнул и резко обернулся:

— Ждана? — его голос дрогнул.

Богдан изворачивал свою шею, как только мог, чтобы подтвердить свою догадку. Уж больно знакомым оказался голос. И верно, около стены стояла Перуница рядом с Богиней Марой. В голове не укладывалось как и почему они здесь оказались.

— В этот раз, как видишь, и Боги решили вмешаться, — объявила Богиня и направилась к постаменту, к которому был прикован Богдан.

Рыжий не обратил на Богиню никакого внимания, он глаз не сводил с Перуницы:

— Почему ты бросила меня, Жданочка? Я думал, что люб тебе, — Богдан не верил своим ушам, столько боли и разочарования было в его словах.

— Люблю я тебя. Каждый день только о тебе и думаю.

— Но отчего ты со мной здесь жить отказалась?

— Со мной Явь шутку сыграла. Страшилась я тебе на глаза показаться. Если честно, то и сейчас боязно. Приглядись ко мне, — велела она. — Сразу приметишь иллюзию.

К этому времени Мара его путы сняла, сел Богдан и тоже на Перуницу уставился. И вот уже по лицу и по телу некогда прекрасной девицы рябь неясная побежала, а в следующее мгновение в седую старуху она превратилась и от былой красоты лишь отблеск остался. Не удержал Богдан челюсть отпадывающую. Всю жизнь с ней прожил и ни разу не пригляделся. Мара к нему подошла рот прикрыла и знак молчать сделала. И продолжили они вдвоём наблюдать за разговором.

Рыжий Перуницу за руки ухватил:

— Всё тебя одно и тоже тревожит. Второй раз ты подвергаешь себя излишним сомнениям. Седина тебя ещё краше сделала и загадочнее.

— Прав ты, сколько живу, а ничему жизнь меня так и не учит, — вздохнула она с сожалением.

— Ждана, я тоже перед тобою покаюсь. Исскучал я по тебе, родная моя. По любви твоей, по ласке. Никому окромя тебя в этом мире не нужен я. Никто не любил меня больше тебя. Только лишившись тебя, осознал, что потерял. Отправлял за тобой, а ты мне русалок всё подсылала. Мне мальчишка нужен был лишь проклятие снять. Не поверишь, родная, подействовало! Голод мой утих.

Провела она ладонью по его щеке ласково:

— Таким, как мы, нужно жить где-то на границе Яви и сна. Пойдёшь со мной, Герман? Может и нас любовь наша освободит со временем.

Он кивнул и, склонившись лбом к её лбу, прижался. А в следующее мгновение их не пойми откуда взявшимся ветром сдуло, как лёгкую дымку.

Богдан посмотрел на стоявшую рядом Богиню Мару:

— Я и он теперь не бессмертные?

— Время покажет, — молвила она.

Из-под полы плаща Богиня достала черный фонарь с чёрной свечой в нём. И стоило ей его зажечь, как со всех сторон к нему тени так и потянулись.

— Души невинно загубленные, — пояснила она. — А сейчас идём. Нужно мне ещё одного невинно страдающего с собою забрать.

И пока они поднимались наверх, Мара продолжала души фонарём собирать. Вышли во двор кремля, а там помимо того, что снега лежит по колено, та никак бойня была. Все раскурочено, перевёрнуто, некоторые стены пробиты, ворот нет, стража вповалку валяется. А в самом центре двора чудище рычит и рвёт что-то в клочья мелкие. Богиня Мара бесстрашно к нему подошла, рукою слегка тронула, развернуло чудище морду, лишь отдаленно на человеческую похожую и издало душераздирающе жалобный крик, словно о своей долюшке плакало. А затем тёмная тень из него выскользнула и в фонарь потянулась. Издохло чудище в тоже мгновение. Мара к Богдану повернулась и говорит:

— Части этого волхва соберите и схороните в разных частях света. Да в тайне держите. Он свою душу давно потерял. Ему я не в силах помочь.

— Богиня Мара, — подал голос Калисса. — Прошу, осмотри, одного дюже хорошего человека. Ни за что пострадал, всё потерял. Помоги ему.

Подошли они все вместе. А на земле головой на коленях Миры Остромир лежит и стонет, будто в горячке мечется.

Мара присела голову повернула, открывая два прокуса в основании шеи.

— Не помочь ему. Душа его отравлена.

— Тогда забери с собой в Навь, — попросил Калисса. — Там всё Явьское замедляется. Может ему кто поможет со временем.

Долго Мара смотрела в очи золотые, драконьи. Наконец кивнула, соглашаясь, и исчезла вместе с Остромиром.

— Богдан! — кинулась к любимому Мира в объятия.

Обнял её Богдан, носом в волосы уткнулся. Ему ещё пока всё не верилось, что всё так хорошо кончилось.

— От тебя костром пахнет, — заметил он.

Не видел он как заалели щеки Миры, но её попытку утаить истину без замедления выдал Калисса:

— Ещё бы! Едва половину города не спалила, — выдал он.

— Я всегда думал, что огнедышащий у нас ты?

— И я о том же! — возмутился Калисса.

— Надо бы нам отсюдава поскорей уходить, — подал голос Налим: — Покуда городские в себя не пришли. В городе вон чего творится!

— И то верно! — согласился Злоба.

Осень 5843 от Сотворения Мира в Звёздном Храме, месяц Божественного начала.

И хоть Миру немного смущало, что подготовка к их свадьбе проходила довольно стремительно, но сама же её торопила. Всему виной был последний год, пролетевший так быстро, что и глазом моргнуть не успела. А чего пережить довелось! Кому начнёшь сказывать — не поверят. Кто его знает, что ещё может случится. Единственное, чего они оба хотели с Богданом — это поскорее связать навсегда две судьбы и две жизни во всех мирах, во всех измерениях. И пусть и без обручения, но проверку их чувства выдержали.

Несколько дней пришлось потратить, объясняя отцу всё произошедшее с ними, который сначала возрадовался их возвращению, а затем прогневался на Богдана. Проявив всю женскую хитрость, удалось Мире слезами и уговорами примирить самых любимых мужчин в её жизни. Обошлись они без сватовства, смотрин и выкупа. Обряд выкупа решено было оставить за Васильком, которого непременно отыскать вознамерились молодые.

Их день Любомира назначен был на осеннее равноденствие. Столы для пира, накрытые во дворе усадьбы, ломились от явств. Наготовила Кирияна с помощниками, как говорится, на убой. Гуляли все Звенковы. Молодые в белоснежных одеждах с вышитыми самой Мирой на них оберегами, с раннего утра принимали поздравления. В этот день пришлось и Калисса сменить гнев на милость и заговорить с невестушкой. Подвластный своим неясным для Миры измышлениям, во всем случившимся в Новом граде, он каким-то образом винил Миру. А именно, в том, что после того, как всё закончилось, по городу прошёл слушок. Кто его распустил — неведомо, но люд поговаривал о нападении золотого дракона на Новый град. Мол, он-то город и попалил. Оскорбился Калисса до невозможности за несправедливый оговор, да на Миру и обиделся. И уж никакие доводы на него не действовали — ни убеждения, не призывы к разуму.

Вечером гости с молодыми переместились за город поближе к реке, где развели два кострища. Один для парней, другой девиц. И принялись они хороводы водить, управлял хороводами местный волхв. В определённой точке, танцующие касались друг друга спинами. Волхв давал знак и хороводы замирали. Вновь образовавшуюся пару выводили из хоровода счётом до девяти пар. Вскоре они должны были произнести названия всех миров и затем повернуть голову. Если посмотрят в одну сторону, значит, между ними возможна духовная связь.

Молодые наблюдали за священным хороводом их Любомирого дня чуть поодаль. Они сидели под сенью раскидистого дуба, чуть приобнявшись и переплетя пальцы рук. Мира оторвала взгляд от танцующих и посмотрела на теперь уже мужа. И тут же встретилась с ним глазами. Она не смутилась, как это бывало с ней ранее, а лишь ласково улыбнулась ему и прикоснулась ладонью к его щеке:

— Никак не привыкну к твоим разным глазам, — заметила Мира.

— А ну посмотри повнимательнее! Они оба на тебя с любовью глядят? — взволновано спросил он.

Мира напряглась и действительно вгляделась в очи любимого, особенно в изумрудный глаз, чужеродный. И не заметила ничего подозрительного.

— Опять надо мною подшучиваешь? — хлопнула она его по плечу.

— А как же без этого, — улыбнулся Богдан.

— Спорим, на что угодно, а меня на празднество вы точно не ждали? — раздалось звонкое из-за дуба.

Они одновременно повернули головы и с откровенным удивлением уставились на Горду.

— Ну, чего вы так удивились? Хоть скажите, что рады видеть.

Мира с Богданом переглянулись:

— Рады-то рады, но ты как тут оказалась? — поинтересовался Богдан, первым в себя придя, вставая и протягивая руку Мире.

— Я ко всему прочему не одна, — она указала на поляну за спиной, на приближающуюся к ним старушку, опирающуюся на рябиновый посох: — Перуница со мной. Но придётся подождать покуда она до сюда доковыляет.

— Но как? — спросил Богдан.

— А я теперь живая, — радостно объявила Горда. — После сегодняшней ночи люди проснуться с мыслью, что я жена князя Владимира. О другом и думать забудут. Вот так вот. Навь и Явь вечно связаны. Обещания святы и их лучше не забывать, да с умом раздавать. Кстати, это тебе, — она сунула Богдану берестяной свиток.

В отличие от них Горду быстро подметил Калисса, подскочил к ним:

— Горда! — воскликнул он. — Как я счастлив! — и в объятия девушку заключил.

— Ох, ты полегче, добрый молодец. Не ровен час, меня те девицы взглядом поубивают, а я-то практически мужняя, — поворчала она.

Но не скрыть было, что рада приветствию златовласого, который за прошедшее время и вправду завладел вниманием всех девиц на выданье. Ни его холодность, ни высокомерие не отбивали желание присвоить сердце желтоглазого красавца.

— Как там Остромир? Жив-здоров?

— Хорошо всё с ним. Пообвыкся. Мара ему покровительствует. Я предложила ему в замок Бессмертного перебраться, что добру пустовать. Отказался. В Мёртвом городе обитается.

В это время к ним подошла Перуница. Запыхалась вся, не одышится.

— Ужос! Еле дошла. Бедные мои ноженьки.

— Изменились вы, матушка! — воскликнул Богдан и, несмотря на сопротивление, обнял старушку, к груди прижал.

Прослезились её глаза:

— Не заслужила я такой доброты.

— Глупости! Все мы ошибаемся, — успокоил её Богдан и приметил коричневую курицу, следующую за Перуницей: — Это же не Ворлост?

— Ворлост? — переспросила она, оглянулась: — Ворлост дома. Это мой вам подарок на свадебку, чтобы бедности вы не знали, — и понизив голос тихо добавила: — Золотые яйца нести будет в дни, когда луна на небесах круглая, — тяжело вздохнула: — Ну, всё, дело сделано. Напоите меня. Я обратно пойду. Тяжко старухой в миру хаживать.

Мира встрепенулась за водой побежала. Калисса с Гордой о Навьем не наговорятся. Присел Богдан подле Перуницы:

— Может задержишься?

— Нет. Ни к чему. К людям я не привычная, да и глаз у меня дурной, — проскрипела Перуница. — Ежели понадоблюсь ищи мою избу в лесу на западе, где сливаются воедино две реки.

И внезапно на ум пришло, то о чём иногда подумывал:

— Слушай, спросить хотел, а почему ты его Германом назвала? Он же имени своего не ведает.

— Сам себя Германом и нарёк. Не завидная у него доля, Недолей воспетая, — вздохнула Перуница.

Кивнул Богдан, помолчал, вспомнил о свитке, вручённым Гордой, развернул, и быстро пробежал по нему глазами:

«БЕССМЕРТНЫЙ, ТВОЮ ПРОСЬБУ Я СЛЫШАЛ И ИСПОЛНИЛ В НАИЛУЧШЕМ ВИДЕ. ВЕЛЕЛ ГОРДЕ ВОЛЧОНКА СПАСТИ. ОН НА СЕВЕРЕ В ДЕРЕВЕНЬКЕ ПОД НАЗВАНИЕМ КОНДРАШИ. А В СЧЁТ УПЛАТЫ ДОЛГА ОТДАШЬ СВОЮ СТАРШУЮ ДОЧЬ ЗА МОЕГО СЫНА ЧЕРТОПОЛОХА, КОГДА ПРИДЁТ ВРЕМЯ»

Не успел Богдан ужаснуться, как Мира вернулась с ковшом свежей воды для Перуницы и мельком взглянув, сразу приметила тёмную тень на лице мужа:

— Что такое? — взволновалась она

Богдан сглотнул, а когда увидел, что буквы с берестяного свитка пропали с облегчением выдохнул:

— Василёк жив. Он в деревне на севере.

— Слава Богам! — воскликнула Мира.

— Ничему тебя жизнь не учит, Богдан, — заметила Горда и тут же быстро вскричала: — Поспешим веселиться ведь все живы-здоровы!

Празднования продлились ещё десять дней. Нагулялся народ от души. И стали Мира с Богданом жить-поживать, добра наживать, детишек растить счастливо и в полном согласие. До поры до времени, как уж водится…

…Но это уже совсем другая история.