485 лето от Создания Мира в Звёздном храме.

20 зим спустя…

Марьяна стояла на крыльце, задумчиво наблюдая, как грузят на телегу вещи Жданы. Никто бы уже не назвал княжну юной, но за эти годы она не особо изменилась, разве чуть прибавила в ширине. И пусть её облик не столь изящен, как прежде, это лишь добавляло обаяния, придавая мягкость и теплоту, которое теперь так радовало мужской глаз, а в особенности, её мужа.

Меньше, чем за месяц по тем или иным причинам из услужения княжескому дому ушло шесть человек. Не отпускало чувство, что все они лгали ей. Но вот тут она совсем не ожидала. Ждана была при ней с самой юности: сначала сенной девушкой, потом помощницей по хозяйству, и почти десять лет служила нянькой при её сыне, маленьком князе.

— Может, всё же погодишь? Я тебе ещё замену не нашла. Не могу же я в дом постороннего человека пустить, — не выдержала она.

— Прости, княжна. Ратибор настаивает. Говорит, надоел ему город, хочет на исконную родину вернуться и детишками обзавестись. А разве их заведёшь, живя порознь?

Марьяна губы поджала, глаза отвела. И зачем она два года назад разрешила Ждане замуж выйти? А могла бы и не разрешить. Она вздохнула:

— Всё понимаю, но смириться с твоим отъездом, ой, как тяжело мне, — призналась Марьяна — Ну, давай обнимемся, что ли. И не думай телегу с лошадью возвращать, пусть будут моим подарком. А там глядишь, авось ещё свидимся.

Оглянулась, хотела сына подозвать попрощеваться, но не нашла его во дворе:

— Вот смотри, опять куда-то делся этот мальчишка, — пожаловалась Марьяна. — Ведь только что тут был.

Распрощавшись, княжна отправилась на поиски сына. Обошла терем, прошлась по двору и направилась в сторону конюшен. С младых ногтей её сын проявлял не дюжий талант в обращении с лошадьми. Едва научившись ходить, он уже уверенно сидел в седле, сливаясь с грациозными животным в единое целое. Лошади любили его, и он отвечал им взаимностью.

В конюшнях, наполненных теплом и запахом свежего сена, его не было. Конюхи направили её в загон, где содержали восточного племенного жеребца, привезённого Мышебором из похода. Увидев сына, она сбилась с шага, а дыхание перехватило. Милан стоял внутри загона ровно напротив коня, в нескольких метрах. Они оба не двигались, не отрываясь глядя друг на друга, словно вели безмолвный разговор. Вокруг них ширилась неясная, давящая атмосфера, которая заставила замереть и саму Марьяну, но осознала происходящее только в это мгновение. Очнувшись, она кинулась к сыну:

— Милан!

Подбежав к нему, она подхватила сына на руки и поспешила прочь из загона.

— Зачем ты к нему зашёл? Отец же тебя предупреждал, что он ещё не объезжен, — взволнованно обратилась к сыну, и вздрогнула от его обжигающе холодного взгляда.

— Я ему не нравлюсь, — произнёс он с такой удивительной категоричностью для семилетнего мальчика.

— С чего ты взял? Он просто дикий.

— Гнедой сам мне сказал.

Марьяна сглотнула. Она была вруньей. Самообман стал частью её жизни. Каждый день она усиленно делала вид, что не понимает, почему бегут люди из княжеского дома. Их пугал её сын. И сейчас она явственно ощущала предательскую дрожь в коленях.

С начала весны с ним происходило что-то странное. Живность, что до этого к нему ластилась, бежала прочь, как от прокажённого. Не раз она заставала сына, говорящего с самим собой. А иногда его просто не узнавала. Прямо как сейчас. Хотя внешне он ни капли не изменился, всё тот же светлый вихр волос, синева глаз.

— Идём, подготовим бересту. Скоро придёт Стоян заниматься грамотой, — выдавила она из себя и взяла сына за руку.

Она безумно любила своего единственного ребёнка, но что с ним не так не понимала. Это трудно объяснить словами, она просто чувствовала его инаковость.

Весь день Марьяна провела в размышлениях и тревожных раздумьях. Под вечер всё же решилась поделиться своими переживаниями с мужем, и с нетерпением ожидала его возвращения домой. В последнее время он всё чаще отсутствовал по делам за пределами города. Дождалась. А муж явился с лицом темнее ночи. Никак случилось чего серьёзного. Спросила, а его рассказ только усилил её опасения.

— В наших краях кто-то повадился скот на выпасе воровать. Люди ропщут, жалуются. Сегодня у Миколы половину стада увели, да и у нас пропажи всё чаще случаются. Поначалу думал, что какой-то дикий зверь завёлся близ города, но ни следов, ни логова мы с дружинниками не обнаружили. Да и не съесть никакому зверю столько. Не иначе, лиходеи в лесу прячутся, а скот на продажу по реке спускают. Отправил гонца вниз по реке разузнать чего, посты по дороге расставил. Завтра начнём лес прочёсывать.

Аппетит Марьяны после таких слов вмиг пропал. Отложила она ложку и молвила:

— Это я виновата.

— Что за глупости? — удивился Мышебор. — Ты-то тут причём?

— Всё из-за того, что я волшбой Оскальда на себе жениться заставила, а какую плату за это боги возьмут, даже спросить не подумала. Глупая. Сейчас я понимаю, что нельзя этого было делать. Не по судьбе он мне был предназначен.

— Умолкни! — и хоть слова Мышебора были грубы, в глазах плескалась забота бескрайняя. — Не наговаривай на себя худого.

— Ты же помнишь, как это было? Изяслав исчез вскоре после нашей свадьбы, отец с горя помер, а от жизни с Оскальдом едва с ума не сошла.

Смутные были времена. Они с Оскальдом тогда не покинул эти земли, не уехали. Раз не осталось у Новоградских земель наследника мужеского пола, решено было править, покуда Изяслав не сыщется или наследником не обзаведутся. Да только день ото дня всё менялось. Оскальд менялся. Пить начал, да так страшно почти до поросячьего визга. А уж, что творил спьяну, до сих пор люди за спиной вспоминали. Голышом на коне, да по городу самой малой из бед было. Больше никто не кликал его Светлой Головой, Оскальд Дурная Башка так прозвали его.

Не выдержал Мышебор с места сорвался на колени пред женой упал за руки взял:

— Душа моя, не вини себя. Это просто совпадение. Отец твой ещё тогда стар был. А Изяслав духом слаб. После того, что он сделал, сам своей вины и не выдержал.

— Я до сих пор не верю, что Изяслав ту девушку убил. Он же в неё влюблён был. Я видела, как он на неё смотрел, когда она к Настасье приходила. И мне говорил, жениться на ней хочет.

А ещё отец перед смертью ей страшную тайну открыл, видел он, как в тот день Изяслав вслед за девушкою поехал, потому старуху, которая заявила, что его сын дочь Голубы жизни лишил, он сам велел сподручным прибить. Да шило в мешке не утаить. Молва разлетелась. В глаза никто сказать не смел, а за спиною шептались.

— Забудь об этом, — ласково убеждал Мышебор.

Погладила она щёки мужа, в глаза заглянула. В её душе таилось ещё одно сомнение, что двенадцать лет назад Оскальд не сам спьяну в корыте утоп.

— Чтобы я без тебя делала, — вздохнула она и решилась: — Надо нашего сына волхву какому-нибудь показать.

— Что? — напрягся всем телом Мышебор. — Зачем?!

— С ним что-то не так. Тебя часто дома нет, ты не замечаешь. Боюсь, я ещё недостаточно оплатила свой долг…

Мышебор отбросил руки жены, встал, и на неё сверху вниз посмотрел:

— Даже думать не смей! У нас прекрасный сын. И если веришь во всё о чём болтаешь, то один раз связаться с силами неведомыми тебе мало было?

Марьяна губу прикусила, стыдливо взор опустив.

Настасья вытерла руки о передник, и довольная откинула упавшую прядь волос ото лба. Всё-таки вернуться в отчий дом было верным решением. Она переставила опару поближе к печи и принялась за нарезку капусты для начинки. Хорошо, что они с братом дом поддерживали, не позволяя ему прийти в запустение. Из брёвен он добротных строен был, вековых, дубовых, всего немного руку приложить стоило и жить можно. Без мужа, что был правой рукой Мышебора тяжко бы ей пришлось, да и содержание терема стало бы непосильной задачей, особенно с учётом расходов на дрова, которые потребовались за зиму. Останься она в городе, и деньги бы утекали, как вода сквозь пальцы, а со своим хозяйством теперь можно ничего не бояться.

В деревне жизнь текла размеренно и спокойно. Здесь каждый день похож на предыдущий, но в этом и есть своя прелесть. Теперь утром она просыпалась с первыми лучами солнца и сразу же приступала к работе. Но главным в Липнах были люди. Её так тепло встретили. Она никогда бы не подумала, что спустя столько лет о ней помнят. Все они, как большая семья, помогали друг другу и поддерживали в трудные минуты. И детям её нравилась деревенская свобода и раздолье. А к труду ничего приучит, к тому же они проявляли интерес и сами рвались.

Была ещё одна причина, по которой она не могла остаться в Новограде. Перед её глазами до сих пор стояла жуткая картина: как её муж, в петле болтается в сенях. Слава богам, первыми его увидели не дети. Но самое страшное — под ним какой-то круг из чёрной соли замысловатым рисунком высыпан был. Она с перепугу его разметала, никому словечком о виденном не обмолвилась. Где силы нашла, мужа с петли вытянуть, непонятно, но от всех утаила, что повешенный он. А у самой при одном воспоминании об этом волосы дыбом вставали от ужаса.

Замечала она ещё при жизни его, что он волшбой интересуется, весь терем оберегами обвесил. Даже Мышебор сказывал, что Балда в любом походе знающих людей всегда выискивал. О чём с ними советовался, никому не ведал, лишь её иногда упрекал, что Марьяну к Голубе свозила, словно боялся ту до безобразия. И какие мысли терзали его, было ей неведомо. Уж столько лет прошло, и Оскальда давным-давно в живых нет, сама княжна счастливо здравствует, сына воспитывает, а ему всё покоя не было. Возможно, именно из-за мужа она дом Голубы стороной обходила, встречи с нею боялась, и детям тоже наказывала держаться подальше.

Тихо скрипнула дверь, и в избу вошла Злата, её дочь. Имя ей дано было под стать. Писаная красавица с золотою косой до пояса, голубыми глазами цвета небесного.

— Матушка, Любава со Светозаром за клюквой собрались на болота, нас с собою зовут. Разрешишь пойти?

Настасья нож отложила:

— Живность всю покормила?

— Только корову надоить осталось.

— Ладно, я уж с этим как-нить сама, — кивнула она. — Идём на ребят погляжу, да слова напутствия скажу.

В лицо ударил свежий и чистый воздух, наполненный пряным ароматом травы. Где-то вдалеке мычала корова, ей вторило блеянье овец. Солнце только выкатывалось из-за леса, а повсюду уже всё кипело: бегали дети, кто-то таскал воду, кормил пернатых, копошился в огороде.

— Доброго дня, Настасья! — прокричал сосед, местный пастух, проезжая мимо на коне.

Утро в деревне — это не просто начало дня, это целая вселенная, где каждый элемент природы создаёт неповторимую гармонию. Время, когда душа наполняется покоем и радостью, а сердце открывается для новых начинаний. Тогда понимаешь, что жизнь — это дар, который нужно ценить и наслаждаться каждым мгновением.

— Здравствовать вам, дети Гвидовы, — поприветствовала Настасья девушку и парня, что ожидали во дворе. — Отпущу с вами Злату, но Святозар, ты как старший, обещай за моей дочерью приглядеть. Она у меня в городе выросла, не знает тропинок, дорог.

— Не беспокойтесь, глаз с неё не спущу.

Настасья еле улыбку сдержала, он и так от неё глаз не отводил, да поди сам не замечал. Эх, не увидит Балда, как к его дочери свататься женихи будут! Всегда говорил, что не допустит к ней ни худого, ни рябого, ни бедного. Любимицей его дочка была, даже более сына.

— Мама, я тоже пойду! — ухватился за юбку Богдан.

— Что ж с тобой поделаешь, иди. Сестру слушайся, беспрекословно, ни на шаг от неё не отходить, — пригрозила она пальцем.

— Не буду, — счастливо улыбнулся сынок. — Я за лукошками!

Со спокойной душой она проводила детей в лес, помниться, сама в детстве также ходила. А клюква к зиме дюже неплохо, пригодиться, коли хворь нападёт. Продолжила заниматься хозяйством, надоила Марфушу, сбила масло и творог, в середине кулебяк налепила, творог переделала в сыр. Подумала, что этой зимой надо хорошенько задуматься о приданном. Хотя чего там думать: семь сундуков с добром из терема, вдоль стен расставлены, набитые полотенцами и перинами, одеждою и утварью разной. Для деревни завидной невестой станется. Надо только будущей свекрови Златино мастерство показать да одарить всё семейство рушниками. Поправила себя в мыслях, что этой зимой надо бы Злату к вышиванию приучить.

Текли её мысли тихо, неспешно. Сходила к соседке на чай, за пирогом поболтать, да о дровах договориться попутно. Когда домой собралась, солнце уже за полдень перевалило, глядь, а со стороны леса золотая головушка несётся, рядом Святозар, Любава едва за ними поспевает. Так, у неё корзинка с гостинцами из рук и выпала, сердце пробила болезненная игла. Кинулась она к ним навстречу.

— Мама! Мама! — дочка кричит, не отдышится.

— Где Богдан? — с ходу всё поняла, задрожала всем телом.

— Он в лесу… в лесу потерялся.

— Я ж тебе говорила, смотреть за братом! — от безысходности гаркнула мать.

— Да он рядом был, оглянулась и нет его. Мы весь лес обыскали, — со слезами на глазах дочь оправдывалась.

Схватилась Настасья за голову. Что делать? Не видит, не слышит, что со сторон к ним люди торопятся, догадавшись о том, что что-то случилось.

Всей деревней искали Богдана. Охотники старались отыскать следы, но всё было напрасно: они внезапно обрывались ещё на пути к болотам. Даже собак нюх подводил, и те лишь ходили по кругу.

— Будто сам леший водит! — в сердцах воскликнул Бальд, когда и его пёс вернулся на то же место, откуда они начали.

Уж, а кликали сколько, бабы голоса посрывали. Всё без результата. Уже начало вечереть, и они заговорили о том, что пора возвращаться, а утром продолжить поиски. Кто-то предложил:

— Надо к Голубе идти. Она хоть скажет, чего с ним.

— Верно. И почему сразу не пошли? — отозвался другой.

— Ты же знаешь, после смерти дочери к ней по мелочи какой не обратишься.

Настасья от отчаянья согласилась. Небольшой гурьбой подошли они к дому ведуньи, что был строен на окраине Липны, ближе к опушке леса, где установлены кумирни богов, и замерли. Тын, окружающий дом, то там, то сям украшали черепа домашних животных, поэтому никто из пришедших не решился первым ступить во двор. Голуба сама вышла к ним. Видно, она отдыхала: на ней была серая рубаха, а на плечах — большая пуховая шаль. Седые волосы свободно струились по плечам.

— Почто заявились, не запылились? — шагнула она на крыльцо.

— Голуба, ты чего люд пугаешь? Зачем кости по забору развесила? — подал голос староста.

— Защита, как чего? А то ты не знаешь! В городе какая-то чертовщина завелась ко мне наведывалась, — ответила та.

Люди испуганно вздохнули. Руки некоторых так и потянулись к амулетам с одолень-травой на кушаках. Хоть Голуба к старости и сварливой стала, но к её мнению до сих пор прислушивались.

— Так чего вам понабилось в час завершения дня? Давай, быстрее сказывай, холодно, — бросила ворчливо она.

— У Настасьи сын в лесу заплутал, помоги сыскать, попроси силы мальца вывести.

Голуба босой ногой шагнула с крыльца на землю и к ним направилась:

— Настасья? Та самая, что женою Балды была? Любопытно в твои очи взглянуть. И как тебе живется?

Люди покосились на Настасью, уловив в голосе ведающей недобрые нотки. У Настасьи желудок скрутило, сжалось внутри всё. Ни капли не поблёкшими за прошедшие годы глазами смотрела на неё Голуба и будто в душу заглядывала. Знала та, о чём Настасья умолчала. Сглотнула она вставший ком в горле, да вымолвить ничего так и не смогла.

— Чего молчишь? Почему людям не скажешь, что колдуном твой муженёк стал.

Люди так и ахнули, от неё отступили.

— Ты ошибаешься… Это не так… — забормотала она бессвязное.

— Не так, так не так. Но детям Балды я помогать не буду! — громко Голуба объявила и обратно к дому пошла.

Никто не посмел возразить, да и Настасье слова не сказали, кроме старосты:

— Иди домой, Настасья, — притронулся к её руке старичок. — Ночью никого не пущу в лес. Завтра поутру снова пойдём, не волновайся.

Слова Голубы посеяли в душе Настасьи тревогу, что не увидеть ей любимого сыночка живым более. Побрела она в сторону дома, повесив голову, слёзы по щекам ручьём побежали…

— Матушка, а наш тятя, правда, колдун?

Настасья так и вздрогнула, совсем о дочери позабыв.

— Не знаю я ничего, — прорыдала она. — Знаю только, что лучше за братом смотреть надо было! — снова дочь попрекнула.

А потом её, как осенило: она спросит помощи у Марьяны. Есть у той и власть, и люди. Она подхватила юбки и побежала к дому, чтобы оседлать Буяна. Этот конь и ночью найдёт дорогу до города.

Марьяна все глаза выплакала. Третий день сыночка сестры-лиходейки мучили, словно мало ей было того, что происходило с ним. Первыми пришли Дутиха с Черевухой, лицо Милана опухло так, что глаз видно не стало, затем Желтея, Хрипуша и все остальные друг за дружкою. Ни один знахарь, ни одна травница Новограда не могли разгадать, какая хворь терзает юного княжича. Ни настойка, ни заговор, ни шепоток чудодейственный не помогали снять жар, наведённый Огневицей. Не помня себя, Милан метался в бреду. В тайне от мужа, занятого очередными заботами, она всё-таки пригласила волхва, а тот ей совсем безрадостные слова сказал:

— Прости, княжна, но за него видно Навея взялась, — он помолчал, давая понять, что смерти не избежать, и тихо добавил: — Я тут бессилен.

Нежданно двери в комнату распахнулись. Мышебор поспешил вернуться к больному сыну и застал волхва в комнате. Брови его вмиг сошлись на переносице, а рассерженный взгляд отыскал жену:

— Я же тебя предупреждал… — начал он.

— Наш сын умирает! — выкрикнула она недослушав.

Поумерило это гнев мужа.

— Ладно, отец, спасибо тебе, что пришёл. Иди, попроси у богов здоровья для княжича, — без лишних слов волхв из покоев выскользнул, шелестя одеяниями.

Для Марьяны это словно приговором сталось, не в силах себя сдержать, зарыдала навзрыд. Мышебор к ней кинулся, обнял, сам еле слёзы удерживает:

— Да что ж ты его раньше времени в землю укладываешь.

Внезапно со двора донёсся топот копыт. Снизу раздались голоса громкие, а через мгновение в покои ворвался Ратмир:

— Прости, княжна, — почти прокричал он, и тут же голос понизил: — Мышебор, там Щука примчал, несёт невесть что. Тебя требует.

— Щука? Пастух? Как же они мне все надоели, — простонал Мышебор, поцеловал Марьяну в лоб: — Я быстро.

Они вышли, прикрыв дверь. Крик Ратмира, словно в чувства привёл, разорвав оковы страданий, опутавшие душу княжны. Марьяна шмыгнула носом, убрала влажную прядь волос со лба сына. Материнское сердце подсказывало, что не переживёт Милан ночь, но холодный рассудок, уже взявший вверх, говорил, что знает, как его спасти. Она кликнула няньку и направилась вниз, к мужу. Хочет, не хочет Мышебор, но никто и ничто не остановит её на пути.

— Мы гнали стадо, как вдруг коровы разделились. Одни к городу пошли, а другие к реке. Я возвратить отбившихся вызвался. Пытался их остановить, но они не слушались. Ну одну, две коровы я бы ещё удержал, но два десятка. Как, Мышебор?! — пастух нервно мял шапку в руках.

— Это же коровы, а не кони с норовом.

— Вот именно! Они просто вошли в реку и утопли. Я не знаю, что произошло… клянусь Велесом, их будто кто-то вёл прямо в реку! Кто-то, кого я не видел.

Каждое слово Щуки подтверждало мысли Марьяны о проклятии. Мышебора же, наоборот, только злило. И злости его не понимала она. Он с силой ударил руками по столу, но сказать ничего не успел. К ним влетел один из дворовых, кто за скотиной смотрел:

— Мышебор! Ты должен это увидеть!

— Да что там ещё?! — воскликнул он.

Они высыпались во двор, погружающийся в вечерние сумерки.

Лучи заходящего солнца ещё озаряли высокие бревенчатые стены, придавая им тёплый золотистый оттенок. Обычно в эти часы княжеский двор казался особенно уютным и гостеприимным. Люди в услужении зажигали факелы и свечи, создавая уютные островки света среди наступающей темноты. В воздухе витал аромат жареного мяса и свежеиспечённого хлеба — на кухне уже готовили ужин. По двору сновали люди, занятые своими делами. Кто-то торопился в конюшню, чтобы позаботиться о лошадях, кто-то нёс в терем дрова для очагов, из открытых окон доносились голоса…

Но не сегодня. Сегодня весь люд спешил к коровнику. У Марьяны волосы на голове зашевелились, как только она переступила порог. Картина была просто невероятной: на каждом соске висел гусь. Коровы мычали от страха, но не пытались избавиться от гусей, которые высасывали молоко из их вымени.

— Откуда тут гуси?! — поразился Мышебор.

— По-похоже, тут все гуси города, — дрожащим голосом ответил один из скотников.

— Гусиная напасть — это ещё не самое страшное, вы на это поглядите, — заметил тот, кто прибежал за ними.

Он подхватил топор, лежащий на бочке, и с размаху воткнул в деревянную стойку. Мгновение — и по древку его закапало молоко. Губы Марьяны задрожали. Всё взаимосвязано: сын, коровы, гуси, молоко — это её проклятие. Подхватила она юбки и в сторону конюшен понеслась, а по дороге едва под копыта чужого коня не попала. Тот, встал на дыбы и сбросил наездницу со спины. В любое другое время она бы поинтересовалась, чей конь и откуда, но сегодня всё было неважным. Марьяна на ноги поднялась и только дальше бежать собралась, не обращая внимание на препятствия, как её сзади окликнули:

— Княжна! Княжна Марьяна!

— Настасья? — удивилась она, признав голос.

Обернулась, и правда, давняя подруга стоит. Так же, как и княжна, вся заплаканная.

— Ты чего тут?

— Не откажи в помощи, выдели людей. У меня сын в лесу заплутал. Ночами уже холодно, если не замёрзнет, то точно заболеет, — и слёз не сдержала.

— Не реви, — оборвала её Марьяна, а та по привычке приказа послушалась. — Ты же в Липны перебралась?

— Да, — и словно только заметила состояние самой княжны: — Что-то случилося?

— Мне Голуба нужна. У меня тоже не всё ладно. Проклята я и весь род мой!

— Я просила у неё помощи, она мне отказала.

— Почему?

— Говорит, Балда колдуном был.

— А он был?

— Не знаю, — и снова заплакала.

— Прекращай! Спасём сыновей, потом наплачешься, — велела Марьяна, оглянулась: — Ратмир! — крикнула она старшему дружиннику: — Собирай людей, едем в Липны.

Тот вроде как на коровник оглянулся, и Марьяна не постеснялась ему напомнить с угрозою:

— Никак ты забыл, кто княжна по праву рождения?!

Изяслав знал, что дружинники посмеиваются над ним, и за глаза прозвище дали Изяслав Мякушка. Вот он и не выдержал подтруниваний Балды с Мышебором.

— Что, княжич, видит око, да зуб неймёт? — Балда подкрался к Изяславу со спины в его укрытии, откуда тот наблюдал за Зимой.

— Если ты долго телиться будешь, то дивчину непременно кто-то уведёт, — добавил здоровяк Мышебор, стоя позади Балды.

Все они были приблизительно одного возраста. И, как бы там ни было, были приятелями. В душе Изяслав немного завидовал силе Мышебора и решительности Балды, а у него окромя того, что он княжич, ничего не было, и даже внешность посредственная.

— Изя, да что же ты? Для любой девки, то, что ты князь ого-го каким аргументом станется. Сама к тебе на шею кинется, — убеждал Мышебор.

— Сам-то о своих-то чувствах к сестрице Изи предпочитаешь помалкивать, — заметил Балда.

— Нечета я княжне.

— Да я к тому, обрати она на тебя внимания, разве бы ты не рад был. Да любой бы обрадовался вниманию княжны, даже я, — от такого заявления нахмурился Мышебор, помрачнел. — Да не напрягайся ты так, мне вообще, подружка её Настасья, по душе будет. Я к другому веду, не понимаешь? О разнице положения. Изяслав, тебе только смелость проявить надо.

Изяслав вновь устремил взор на Зиму, что в тот миг прощалась с Настасьей, и сердце его затрепетало от волнения. Его пленяла красота Зимы: сияющая белоснежная кожа, ярко-зелёные глаза, обрамлённые густыми ресницами, придающими взгляду необыкновенную выразительность, волосы чёрные, как сама ночь, губы, столь насыщенны красным цветом, что казались почти сливовыми, стройная фигура с широкими бёдрами, обещающими с лёгкостью подарить жизнь многочисленным детям.

Подначиваемый друзьями, Изяслав таки решился. Оседлал Грома и вслед за Зимой отправился. А буквально сразу же Балду с Мышебором во дворе князь Ярослав отыскал:

— А ну, немедля за Изяславом езжайте, вертайте обратно. Не разрешаю я ему на деревенской девке жениться!

Балда с Мышебором озадачено переглянулись. Неужто перед отъездом Изяслав к князю зайти успел, сообщить о своём намерении?

— Или это вы два дурака его на такое подбили?!

Они отрицательно головой помотали. Совсем же о другом говорили, ни о какой свадебке речи не было. Оседлали коней по-быстрому и за княжичем поехали. И недалече от города на него наткнулись, там, где дорога на Липны вдоль реки тянется. Изяслав сидел на земле, прижимая к груди мёртвую Зиму и рыдал.

— Что случилось? — первым спрыгнул на землю Балда.

— Я не хотел, — поднял заплаканное лицо Изяслав. — Я признался ей в чувствах, а она отказала. Сначала я отступил, но потом вспомнил о решимости и настойчивости, развернул Грома и подхватил Зиму в седло. Думал, к матери её вместе ехать, глядишь, та смогла бы её убедить, что я неплохим мужем буду. Но она сказала, что никогда за меня не пойдёт, лучше умрёт, — он посмотрел на свои руки, измазанные кровью любимой: — Она вырываться стала, я не удержал её, и она…она упала.

Балда за голову схватился:

— Она же дочь ведающей, — испуганно выдохнул он, но не зря его князь ценил, соображал тот быстро. Подхватил Балда княжича под руки: — Изяслав, уезжай поскорее и никому не сказывай о том, что произошло.

— Куда уезжать? — пробормотал тот. — Я же Зиму убил.

С трудом, но удалось убедить княжича. Балда велел Зиму в реку сбросить, чтобы бурные воды отнесли тело куда подальше, а там вскоре и снег ляжет. Мышебор так и сделал. Да только тело в воду опустил, как холод деву в чувство привёл. Мышебор с Балдой едва не взвизгнули, как девицы, когда та, кого они считали мёртвой, вдруг ожила.

— Топи её! — крикнул Балда.

— Она же жива, — возразил Мышебор, удерживая девицу под водой.

— Именно! Она матери своей всё расскажет, что мы её утопить хотели, — отозвался Балда, помогая другу. — Представляешь, что она с нами сделает? Весь род изведёт!