В жизни младшей родственницы королевской семьи есть два главных неудобства.

Во-первых, от тебя ждут поведения, привычного для особ королевской крови, а денег никто на это не ассигнует. Ты должна открывать торжества, целовать младенцев, ездить в Балморал[1], разодевшись, как подобает, должна носить шлейфы на свадьбах. А вот зарабатывать на жизнь как простые смертные нельзя! Например, как мне предстояло узнать в скором времени, королевским особам категорически не позволяется стоять за прилавком в косметическом отделе «Хэрродса»[2].

Когда я осмеливаюсь обратить внимание на такую несправедливость, мне тотчас же напоминают о том, что у меня в списке несправедливостей числится под номером два. Все уверены, что для девушки из рода Виндзоров существует только один достойный путь устроить свою судьбу — выйти замуж за отпрыска другого королевского дома. Похоже, их и сейчас в Европе полным-полно, хотя по-настоящему правящих монархов можно пересчитать по пальцам. И, кстати, в наше неспокойное время Виндзоры, даже самые незначительные родственники вроде меня, остаются лакомым кусочком для тех, кому нужен, пусть и слабый, союз с Британией. Я со всех сторон слышу, что мой долг — составить партию какому-нибудь пучеглазому, рахитичному полудурку со скошенным подбородком, но непременно королевской крови, и все ради того, чтобы установить дружественные связи с потенциальным врагом нашей страны. Кузина Аликс[3], бедняжка, так и поступила. Ее трагическая судьба послужила мне уроком.

Полагаю, прежде чем продолжать, надо представиться. Я — Виктория Джорджиана Шарлотта Евгения, дочь герцога Гленгаррийского и Раннохского. Друзья зовут меня просто Джорджи. Бабушка была самой некрасивой из дочерей королевы Виктории, и потому ей не удалось заполучить жениха ни из русского, ни из германского царствующего дома, за что я благодарна судьбе, и она, как я думаю, тоже. Вместо этого ее выдали за мрачного шотландского барона, которому старая королева пожаловала герцогство, лишь бы сбыть дурнушку с рук. В положенный срок бабуля добросовестно произвела на свет моего папеньку и только затем позволила себе поддаться болезням, которые возникают от кровосмешения и избытка свежего воздуха. Бабушку в живых я не застала, как не застала и шотландского жутковатого дедушку, хотя слуги клянутся, будто его неупокоенный дух блуждает по замку и по ночам играет на волынке (что странно, поскольку при жизни он играть на ней не умел). Когда я появилась на свет в нашем семейном замке Раннох, который всегда был еще неуютнее Балморала, папенька уже стал вторым герцогом и все свои силы тратил на прожигание фамильного состояния.

Он тоже в свою очередь исполнил долг и женился на дочери чрезвычайно корректного английского графа. Она родила ему моего братца, окинула взором безрадостные шотландские просторы, да и умерла. Заполучив наследника, папенька выкинул невообразимый курбет и снова женился — причем на актрисе, которая и стала моей матерью. В те времена молодежь вроде дядюшки Берти, ставшего впоследствии королем Эдуардом Седьмым, вовсю кутила с молоденькими актрисами. Такие интрижки не только позволялись, а даже приветствовались, но не браки! Однако, поскольку мама была доброй англиканкой из почтенной, хотя и скромной британской семьи, а над Европой уже сгущались свинцовые тучи Великой войны, пожениться влюбленным разрешили. Мама была представлена королеве Марии, и та заявила, что для уроженки Эссекса невеста на удивление хорошо воспитана.

Однако брак моих родителей оказался недолговечным. Даже менее жизнелюбивые и непоседливые леди, чем моя матушка, долго не выдерживали в замке Раннох. Да и кто выдержал бы! Заунывный вой ветра в высоченных каминных трубах, шотландская клеточка обоев в уборных — все это навевает беспросветную тоску, а то и вовсе сводит с ума. Удивительно, что мама вообще сколько-то вытерпела в замке. Подозреваю, что ей попросту нравилось быть герцогиней. И лишь осознав, что быть герцогиней означает по полгода прозябать в Шотландии, мама решилась на бунт. В первый раз это был аргентинский игрок в поло. Мне тогда было два года. Конечно, одним разом дело не ограничилось. Потом был француз-гонщик, трагически погибший в Монте-Карло, потом американский кинопродюсер, потом какой-то путешественник, а совсем недавно — немецкий, насколько я поняла, промышленник. С мамой я вижусь время от времени, когда она кометой проносится через Лондон по пути в другие края. Каждый раз слой косметики на ее лице становится все толще, шляпки все экстравагантнее и дороже, а сама она все отчаяннее цепляется за былую молодость и красоту, некогда сводившую мужчин с ума. При встрече мы чмокаем друг дружку в щечку, щебечем о погоде, нарядах и о том, когда я наконец выйду замуж. Больше похоже на чаепитие с чужим человеком.

К счастью, у меня была добрая нянюшка, потому в замке Раннох мне жилось хотя и одиноко, но не до ужаса тоскливо… Время от времени, когда маменька находила себе более-менее приличного мужа в какой-нибудь стране со здоровым климатом, меня отсылали к ней. Но все-таки моя мать не создана для материнства и к тому же на одном месте не засиживалась, поэтому замок Раннох стал для меня надежной гаванью, крепким тылом, пусть сумрачным и неуютным. Моего сводного брата по имени Хэмиш (более известного как Бинки) в нежном возрасте отослали в школу-интернат, где в обычае были холодный душ и пробежки ни свет ни заря — меры, совершенно необходимые для будущих лидеров нации. Вот и получилось, что брата я тоже едва знала. Как и отца, если уж на то пошло. После того, как мамин бунт стал достоянием общественности, отец отправился лечить разбитое сердце в Европу и колесил с одного курорта на другой, с вод на воды, от казино к казино, из Монте-Карло в Ниццу, пока в 1929 году не приключился печально известный обвал на бирже. Узнав, что он потерял остатки своего состояния, отец вернулся в Раннох, ушел далеко на болота и застрелился из охотничьего ружья, чем удивил всех, потому что стрелком он был никудышным.

Помню, как, получив известие о смерти отца, я изо всех сил старалась ощутить скорбь, но ничего не выходило. Я едва помнила его лицо. Я затосковала от мысли, что у меня не было и теперь уже не будет отца, который мог бы в трудную минуту стать моим советчиком и защитником. Страшно и тревожно было в девятнадцать лет оказаться предоставленной самой себе.

Бинки стал третьим герцогом, женился на скучной молодой особе с безупречной родословной и унаследовал замок Раннох. Меня тем временем отправили в швейцарский пансион, где я отлично проводила время в компании веселых подружек из числа сливок общества. Мы выучились бойко болтать по-французски, а больше почти ничему, разве что устраивать званые обеды, играть на фортепьяно и всегда держать спину прямо. В порядке дополнительных занятий спортом мы бегали курить за сторожку садовника и лазали через каменную ограду на свидания с лыжными инструкторами в местной закусочной.

К счастью, богатые родственники полностью оплатили мое обучение, что позволило мне оставаться в пансионе до того момента, пока меня не вывели в свет и не представили ко двору. На случай, если кто-то не знает, объясню: все девушки из приличных семей должны по достижении определенного возраста дебютировать в свете, то есть посещать балы, званые вечера и прочие развлечения, где их знакомят с молодыми людьми и официально представляют ко двору. Это такой способ вежливо объявить миру: «Смотрите, вот она, наша красавица! А теперь, ради бога, друзья, возьмите ее замуж и снимите эту обузу с нашей шеи».

Мой «выход в свет» — слишком громкое название для череды унылых танцулек, закончившейся балом в замке Раннох, который пришелся на охотничий сезон. Молодые люди, набегавшись за куропатками, валились к вечеру с ног, им было не до танцев. Мало кто из них знал шотландские пляски, которые полагалось танцевать у нас в замке, а звуки волынки, доносившиеся на заре с северной башни, заставили нескольких кавалеров буквально на следующий день вспомнить о неотложных делах и срочно отбыть в Лондон. Нужно ли говорить, что ни одного достойного предложения руки и сердца не последовало, и вот в двадцать один год я поймала себя на том, что до сих пор торчу в замке Раннох и понятия не имею, как жить дальше.

He знаю, часто ли мысль, которая коренным образом изменяет жизнь, приходит в голову в уборной? Должна сказать, что уборные в замке Раннох совсем не похожи на тесные закутки в обычных домах. Они здесь просторные, гулкие, с высоченными потолками, обоями в шотландскую клетку и старыми трубами, которые шипят, стонут, клацают и уже не раз были причиной сердечных приступов, а также случаев внезапного помешательства. Однажды обезумевший от страха гость сиганул из окошка в замковый ров. Да, кстати, окна в наших туалетах всегда открыты. Такова традиция замка Раннох.

Даже в лучшие времена замок не мог считаться уютным местом. Он расположен под огромной черной скалой, возвышающейся над берегом черного озера, а от сильных ветров его защищает темный и мрачный лес. Даже Вордсворт[4], заехавший в замок в пору своих странствий, не сумел выжать из себя ничего поэтического кроме двух строчек на клочке бумаги, который потом нашли в мусорной корзинке.

Даже самая незначительная родственница королевской семьи не должна приходить в Букингемский дворец пешком. Туда положено приезжать по меньшей мере в «роллс-ройсе», но если вы в стесненных обстоятельствах, сойдет «бентли» или «даймлер». В идеале, лучше всего подкатить в закрытом экипаже, запряженном четверкой лошадей одной масти, хотя в наши дни мало кто держит экипаж. Если же кто-то увидит, что молодая особа, то есть я, потихоньку крадется через парадный двор на своих двоих, то моя достопочтенная родственница, королева Великобритании, Ирландии и иных земель, императрица Индии, королева Мария, безусловно, неодобрительно приподнимет бровь. Ну, возможно, бровь она и не поднимет, потому что персон королевской крови приучают не выдавать своих чувств даже при виде самых неприличных вещей. Если, скажем, туземец в каком-нибудь отдаленном уголке света сорвет с себя набедренную повязку и пустится в пляс, весело повиливая сами понимаете чем, то персоне королевской крови не позволяется даже бровью дрогнуть. Единственный подобающий отклик — вежливо поаплодировать по окончании танца.

Такое самообладание в нас вколачивают с раннего детства, точно так же, как охотничью собаку приучают не пугаться выстрелов, а полицейскую лошадь — не бояться толпы. Мисс Макалистер, гувернантка, которая воспитывала меня, пока я не поступила в швейцарский пансион, бывало, нараспев твердила, точно заклинание: «Настоящая леди всегда владеет собой. Настоящая леди всегда владеет своими чувствами. Настоящая леди всегда владеет своим лицом. Настоящая леди всегда владеет своим телом». И верно, поговаривают, что кое-кто из королевского семейства, уезжая из дома, способен по несколько дней обходиться без уборной, лишь бы не пользоваться чужой. Не буду выдавать, кто именно у нас способен на такой подвиг.

К счастью, в Букингемский дворец можно попасть разными путями — необязательно входить через эти кошмарные золоченые ворота и пересекать обширный двор под пристальными взорами высоченных гвардейцев в меховых шапках — и, возможно, под пристальным взором самой королевы. Есть пути более удобные. Если свернуть налево, в сторону вокзала Виктория, можно проскользнуть во дворец через Посольский дворик и вход для посетителей. А еще лучше пройти вдоль высокой кирпичной стены, пока не наткнешься на неприметную черную дверь. Полагаю, отцовский дядюшка Берти, который недолго, но счастливо правил страной как король Эдуард Седьмой, в свое время пользовался этой дверью, отправляясь навестить кое-кого из своих знакомых актрис. Подозреваю также, что и мой кузен Дэвид, принц Уэльский, в ту пору, когда жил с родителями, тоже ходил этой дорожкой. Вот и я сегодня собиралась ею воспользоваться.

Позвольте сообщить вам, что у меня нет обыкновения наведываться во дворец без приглашения. Сюда не забежишь выпить чаю и поболтать, даже если состоишь в родстве с королевой. Во дворец вызывают. Меня вызвали через два дня после того, как я приехала в Лондон. У моей почтенной родственницы-королевы оказалась отлично налаженная секретная разведывательная служба. Сомневаюсь, чтобы о моем приезде ее величеству сообщила Зануда-Хилли, но королева как-то о нем проведала. Мне пришло письмо на особой дворцовой бумаге, подписанное личным королевским секретарем, сэром Джайлсом Понсонби-Смитом. В письме меня извещали, что ее величество будет рада, если я смогу явиться к ней на чашку чая. Вот поэтому-то в пятницу днем я и кралась во дворец. Королеве отказать нельзя.

Конечно, мне страх как хотелось узнать, зачем меня вызвали. У меня даже мелькнула мысль, что ее величество усадит меня пить чай, а сама тут же предъявит мне князя Зигфрида и вдобавок архиепископа Кентерберийского, чтобы обвенчать нас на месте. По правде говоря, чувствовала я себя как Анна Болейн, которую Генрих Восьмой зазвал на кубок эля, попросив не надевать платье с высоким воротом.

Свою высочайшую родню я не видела со времен моего дебюта, который вряд ли когда забуду, да и она, уверена, тоже. Я принадлежу к тем, у кого от волнения руки и ноги перестают слушаться. На меня надели платье с длиннющим шлейфом, а прическу украсили тремя нелепыми и длинными страусовыми перьями — так что катастрофа была гарантирована. Дождавшись своей очереди, я вошла в тронный зал под громогласный выкрик: «Леди Виктория Джорджиана Шарлотта Евгения Гленгаррийская и Раннохская!» и исполнила образцовый реверанс, как нас миллион раз учили в танцклассе, готовя к дебюту. Однако когда я попыталась подняться, то обнаружила, что умудрилась запутаться в шлейфе высоким каблуком. Я дернулась, но каблук не пускал, пришпилив меня к месту, как булавкой. Грациозным движением я потянула шлейф, чувствуя на себе пристальный взгляд королевского семейства. Тщетно. По обнаженной спине у меня потекла струйка пота. (Да, знаю, настоящие леди не потеют, но по спине у меня что-то потекло.) Я дернула за шлейф как можно сильнее. Каблук высвободился, и меня швырнуло вперед, как ядро из пушки — в тот самый миг, когда мне полагалось, пятясь, покинуть зал. Даже ее величество поглядела на меня с легким удивлением, хотя никто ничего мне не сказал, ни тогда, ни потом. Интересно, вспомнит ли об этом случае королева за чаем со сдобными булочками, подумала я.

Я благополучно миновала узкий вестибюль за дворцовыми кухнями и уже пробиралась по нижнему коридору мимо разнообразных хозяйственных помещений, вспугивая по дороге горничных и лакеев, и тут меня, в свою очередь, вспугнул изумленный голос: «Девушка! Куда это вы направляетесь?»

Я оглянулась и увидела сурового пожилого джентльмена.

— Я вас не знаю, — обвинительным тоном сказал он.

— Я леди Джорджиана, кузина ее величества, — объяснила я. — Явилась на чай по приглашению ее величества. Меня ждут.

Все-таки иногда неплохо быть королевских кровей. Пожилой джентльмен побагровел как свекла.

— Миледи, примите мои глубочайшие извинения. Ума не приложу, почему меня не известили о вашем прибытии. Ее величество ожидает вас в желтой гостиной. Прошу сюда, пожалуйста.

Он провел меня по боковой лестнице в piano nobile — музыка тут ни при чем, так называют главный дворцовый этаж, где протекает большая часть королевской жизни. Желтая гостиная находится в юго-восточной части дворца, и из ее окон видна вся Пэлл-Мэлл, вплоть до арки Адмиралтейства, а также самое начало Букингемской дворцовой дороги. Отличный наблюдательный пункт, скажу я вам. Хотя сама гостиная мне никогда не нравилась. Меблировку ее в основном составляли вещи из Королевского павильона в Брайтоне, собранные королем Георгом Четвертым в те времена, когда в моде было все китайское. Сплошные драконы, хризантемы и ярко расписанный фарфор. На мой вкус слишком цветасто и крикливо.

— Леди Джорджиана, мадам, — негромко объявил мой чопорный знакомец.

Ее величество вовсе не ждала меня у столика перед окном, а стояла, разглядывая содержимое одного из застекленных шкафчиков у стены. Когда я вошла, она подняла голову.

— О, Джорджиана. Я не видела, как ты приехала. Ты на такси?

— Пешком, мадам.

Тут самое время объяснить, что к особам королевской крови, даже если они твои ближайшие родственники, надлежит всегда обращаться «мадам» и «сэр». Я приблизилась к ее величеству, чтобы послушно поцеловать ее в щеку и затем склониться в реверансе. Выполнять эти ритуальные действия нужно очень аккуратно, тщательно просчитывая каждое движение. Хотя я тренируюсь всю жизнь, но неизменно, выныривая из реверанса, умудряюсь снова ткнуться носом в щеку королевы.

Ее величество выпрямилась.

— Благодарю вас, Сомс. Чай подадите через четверть часа.

Старик попятился и вышел, притворив двойные двери. Ее величество вернулась к созерцанию застекленного шкафчика.

— Скажи-ка мне, Джорджиана, — начала она, — я ведь не ошибаюсь, и у твоего покойного отца была великолепная коллекция фарфора династии Минь? Помнится, мы с ним ее обсуждали.

— Он коллекционировал много всего, мадам, но, боюсь, я не отличу одну вазу от другой.

— Прискорбно. Тебе следует чаще бывать во дворце, и тогда я сделаю из тебя знатока. Коллекционировать прекрасные вещицы — это так умиротворяет.

Я благоразумно смолчала о том, что коллекционировать прекрасные вещицы можно, только если ты при деньгах, а я сейчас просто нищая.

Королева все так же не отрывала взгляда от коллекции под стеклом.

— Полагаю, твой брат, нынешний герцог, мало интересуется предметами искусства и антиквариатом? — как бы между прочим спросила она. — Его воспитывали в том же духе, что и деда: охотником, стрелком, рыбаком — словом, типичным сельским сквайром.

— Совершенно верно, мадам.

— Значит, есть вероятность, что в замке Раннох до сих пор хранятся какие-то старинные вазы династии Минь, которые никто не ценит?

Голос королевы слегка дрогнул, и я сообразила, к чему она клонит. Ее величество хотела наложить руку на то, чего недоставало в ее собственной коллекции. И я оказалась права: королева продолжала, снова как бы между прочим:

— Быть может, когда в следующий раз наведаешься домой, посмотришь, что там имеется? Может быть, есть вазочка вроде этой, но поменьше? Такая вещица чудесно бы смотрелась в этом шкафчике. И если твоему брату она ни к чему…

Меня так и тянуло ляпнуть: «Вы хотите, чтобы я стащила ее для вас?» Ее величество была сама не своя до антиквариата и, не будь она королевой Англии и императрицей Индии, из нее вышел бы самый хваткий торговец древностями среди всех, кто когда-либо промышлял этим делом. Разумеется, у королевы был козырь, каким никто не мог похвалиться. Если она выражала восхищение любым предметом, правила требовали, чтобы предмет немедленно отдали ее величеству. Большинство знатных семей в преддверии королевского визита свой антиквариат тщательно прятали.

— Я теперь редко буду наведываться в замок Раннох, мадам, — тактично ответила я. — Ведь замок перешел Хэмишу, а он женился, так что это больше не мой дом.

— Какая жалость, — заметила королева. — Но ты ведь сможешь заехать туда, когда будешь гостить у нас в Балморале нынче летом? Полагаю, в Балморал ты приедешь?

— Благодарю вас, мадам, с величайшим удовольствием.

Как тут откажешь? Если приглашают в Балморал, надо ехать. Все в нашей семье боялись этого приглашения, но каждое лето оно неизбежно настигало кого-нибудь из нас. Каждое лето мы пытались отделаться убедительными отговорками, чтобы уклониться от Балморала. Отговорки выдумывали разные: кто говорил, что отправляется на яхте по Средиземному морю, кто — что едет в колонии. По слухам, одной молодой даме из нашего семейства удавалось каждое лето производить по ребенку и таким образом избегать посещения Балморала, но по-моему, это уже слишком. Вообще-то человеку, выросшему в замке Раннох, в Балморале не так уж и плохо. Обои в шотландскую клетку, клетчатые же ковры, побудка волынкой на рассвете и ледяной ветер, задувающий в распахнутые окна, — все это напоминало мне о доме. Однако другие гости переносили Балморал с трудом.

— Когда ты приедешь, мы могли бы вместе прокатиться в Глен-Раннох. Это будет чудесная поездка — у вас такие прелестные виды. — Королева препроводила меня от шкафчика к чайному столику. Я подумала, что надо обязательно написать братцу и предупредить: пусть спрячет весь лучший китайский фарфор в надежное место, а на всякий случай и серебро тоже.

Королева продолжала:

— Собственно, у меня есть подозрения, что мой сын Дэвид намерен добиться от твоего брата, чтобы тот пригласил летом в Раннох некую женщину… Дэвиду отлично известно, что в Балморале ей не рады, а замок Раннох расположен неподалеку, и это так удобно.

Я подвинула королеве стул, и она притронулась к моей руке.

— И я намеренно называю ее «женщиной», потому что леди ее никак не назовешь, — прошептала она. — Американская авантюристка, уже дважды побывала замужем. — Королева со вздохом уселась. — Отчего он не может найти подходящую партию и наконец-то остепениться? Этого я никак не пойму. Дэвид ведь не молодеет, и я бы очень хотела, чтобы он женился прежде, чем взойдет на престол. Почему бы ему не жениться на ком-нибудь вроде тебя, например? Вы составили бы отличную пару.

— Я не возражаю, — откликнулась я. — Но, боюсь, ему я все еще кажусь маленькой девочкой. Дэвид предпочитает опытных женщин постарше.

— Шлюшки — вот кого он предпочитает, — холодно отрезала королева. Тут открылись двери, лакеи внесли подносы с чайными приборами и прочим. — О, вот и плюшки, — повторила королева на всякий случай, чтобы слуги решили, будто ослышались.

На столике одно за другим возникали блюда с угощением. Крошечные сандвичи, зеленеющие лоскутками кресс-салата, многоярусные подставки для пирожных, на которых лежали миниатюрные эклеры и корзиночки с клубникой. Какое изобилие! Я прослезилась, потому что всю зиму прожила в режиме суровой экономии под властью Зануды, а последние два дня пробавлялась тостами и печеными бобами. Однако то были отнюдь не слезы радости. Я достаточно часто бывала при дворе, чтобы твердо вызубрить правила поведения. Гостю полагалось есть лишь то, что отведает ее величество. А ее величество, скорее всего, ограничится ломтиком-другим черного хлеба. Я вздохнула, подождала, пока королева возьмет один ломтик, и взяла другой.

Когда нам налили чай, королева сказала:

— Мне пришла мысль сделать из тебя свою шпионку.

— Летом в замке Раннох? — уточнила я.

— Я должна узнать правду еще до наступления лета, Джорджиана, — ответила королева. — Пока до меня доходят лишь слухи. Мне же необходим отчет из первых рук от доверенного лица. Насколько мне известно, Дэвид заставил лорда и леди Маунтджой устроить прием и майский бал и пригласить эту женщину с ее мужем…

— С мужем? — я знала, что перебивать королеву запрещено. Но не удержалась.

Королева понимающе кивнула.

— Подобное поведение в Америке, весьма вероятно, считается приемлемым. Эта особа явно до сих пор живет с мужем. Таскает его, беднягу, за собой, чтобы создавать иллюзию респектабельности и пресекать сплетни. Разумеется, сплетни не пресечешь. Мы сделали все возможное, чтобы пресса молчала, но если Дэвид начнет гоняться за этой особой еще откровеннее, то, увы, нам больше не удастся затыкать сплетникам рот. Я сказала «гоняться за ней», хотя, откровенно говоря, мне кажется, что все ровно наоборот, и это она выслеживает его, как охотник — дичь. Ты ведь знаешь Дэвида, Джорджиана. Он такое невинное сердце, так податлив на лесть, его так легко совратить. — Королева положила ломтик хлеба и подалась ко мне. — Джорджиана, я должна знать правду. Должна знать, чего на самом деле добивается эта особа: просто флиртует, или у нее на моего сына серьезные виды. Больше всего я опасаюсь, что она, как все эти американки, пленилась королевской жизнью и мечтает стать королевой Англии.

— Это решительно невозможно, мадам. Дважды разведенная женщина — и королева? Немыслимо.

— Будем надеяться, что невозможно. Единственный выход для короля — жить, пока Дэвид не состарится настолько, что уже не будет желанной партией. Но, боюсь, здоровье моего мужа ухудшается. Он так и не оправился после войны. Слишком много перенес.

Я сочувственно кивнула:

— Итак, вы хотите, чтобы я стала вашим соглядатаем?

— Очень хочу. Прием у Маунтджоев даст тебе отличную возможность понаблюдать за этой женщиной и Дэвидом.

— К сожалению, я не приглашена, — ответила я.

— Но ты дебютировала в свете вместе с дочерью Маунтджоев, верно?

— Да, мадам.

— Вот и ключик. Я дам им знать, что ты снова в Лондоне и хотела бы возобновить знакомство с их дочкой. А мои предложения обычно никто не отклоняет. К тому же тебе необходимо вращаться в свете, иначе ты никогда не найдешь себе мужа. — Королева пристально взглянула на меня. — Теперь скажи, чем ты намерена заняться в Лондоне?

— Я только недавно прибыла, мадам. Еще не решила.

— Так не годится. У кого ты будешь жить?

— Пока что я живу в Раннох-хаусе, — отчиталась я. Королевская бровь взлетела вверх.

— Одна в лондонском особняке? Без сопровождения?

— Мне уже исполнился двадцать один год, мадам. Я совершеннолетняя.

Королева покачала головой.

— В мое время молодую даму никуда не отпускали без сопровождения, пока не выйдет замуж. В противном случае муж не мог быть уверен, не получит ли он… хм… скажем так, подпорченный товар. У тебя в перспективе нет предложений руки и сердца?

— Никаких, мадам.

— Вот так так! Удивительно. — Она смерила меня критическим взором, будто я была одной из ее вазочек эпохи Минь. — Ты хороша собой, и твое происхождение, по меньшей мере наполовину, безупречно. Мне на ум приходят несколько достойных молодых людей. Ведь у югославского короля Александра есть сын, верно? Нет, пожалуй, эта часть мира слишком уж брутальная и славянская. А как насчет греческого королевского семейства? У них там есть прелестный белокурый принц. Нет, боюсь, он слишком юн даже для тебя. Разумеется, есть еще молодой Зигфрид, один из румынских Гогенцоллернов-Зигмарингенов. Мы с ним в родстве. Неплохо про запас.

Ах да, Зигфрид. Королева не могла не упомянуть о нем — соблазн слишком велик. Эту тему надо пресечь в корне, раз и навсегда.

— Я несколько раз встречалась с князем Зигфридом, мадам. Он не проявил ко мне интереса.

Королева вздохнула.

— В мое время все было настолько проще! Брак устраивали родители, а мы смирялись. Меня изначально собирались выдать за брата его величества, герцога Кларенса, но он внезапно скончался. Когда мне предложили вместо него выйти за его величество, я подчинилась без возражений. И что же? Мы создали счастливую семью, и, как всем известно, ваша прапрабабушка обожала принца Альберта. Ладно, посмотрю, что можно сделать.

— Сейчас тридцатые годы двадцатого века, мадам, — напомнила я. — Убеждена, раз я теперь в Лондоне, рано или поздно найду себе кого-нибудь.

— Именно этого я и страшусь, Джорджиана. Ведь твой отец печально известен тем, что сделал не самый удачный выбор. Однако не сомневаюсь, что в один прекрасный день ты все-таки выйдешь замуж; и надеюсь, за достойного человека. Тебе надо научиться вести большой дом и выступать посланницей своей родины — но, видит небо, мать тобой не занималась, и учить тебя было некому. Кстати, как она поживает? Вы видитесь хоть иногда?

— Да, когда она проездом бывает в Лондоне, — ответила я.

— И кто ее нынешняя пассия, могу я узнать? — Королева кивнула служанке, которая подавала нам нарезанный лимон к китайскому чаю.

— Немецкий промышленник, по последним данным, — ответила я. — Но последние данные были месяца два назад.

В глазах королевы зажглись искорки. Моя суровая родственница, возможно, с виду была чопорной и церемонной, но в глубине души чувство юмора у нее имелось.

— Я сама займусь этим вопросом, Джорджиана, — объявила ее величество. — Юной особе вредно бездельничать, да еще без присмотра, на свободе. В большом городе кругом сплошные соблазны. Я бы зачислила тебя в свои фрейлины, но у меня сейчас полный штат. Дай-ка подумать. Возможно, принцессе Беатрис пригодится еще одна фрейлина, хотя нынче она выезжает в свет куда реже, чем раньше. Да, так будет отлично. Я потолкую с ней о тебе.

— Принцесса Беатрис, мадам? — голос у меня дрогнул.

— Вы с ней наверняка знакомы. Единственная здравствующая дочь старой королевы. Тетка короля. Тебе она приходится двоюродной бабушкой. У нее прелестное загородное поместье и, насколько я помню, лондонский дом, хотя теперь она редко наведывается в город.

Чаепитие было окончено. Меня отпустили. И обрекли на ужасную участь. Если в ближайшем будущем я не найду себе достойное занятие, меня сделают фрейлиной дочери королевы Виктории, старой дамы, которая никуда не выезжает.

Из Букингемского дворца я вышла в самом глубоком унынии. Собственно, уныние охватило меня с тех самых пор, как закончился мой сезон в свете и я поняла, что впереди жизнь без перспектив и денег. А теперь мне вообще грозило заточение в загородном поместье у престарелой принцессы, пока моя коронованная родственница ищет мне подходящего мужа. Единственный проблеск волнующего во всем этом унынии — задача пошпионить за кузеном Дэвидом и его нынешней пассией.

Мне срочно требовалось взбодриться, поэтому я села в пригородный поезд и отправилась навестить того, кто согревает мне сердце. Постепенно город за окном уступил место просторам графства Эссекс. Я вышла на станции Апминстер-бридж и вскоре уже шагала по улице Гранвилл-драйв, вдоль которой выстроились скромные сдвоенные дома, а перед каждым зеленел палисадник не больше носового платочка, и в нем красовались садовые гномики и ванночки для птиц. Постучав в дверь дома номер двадцать два, я услышала в ответ ворчливое: «Иду, иду», а потом в приоткрытую дверь показалось лицо типичного кокни — бойкое, носатое и сморщенное, как печеное яблоко. Мгновение хозяин смотрел на меня, вспоминая, кто это, а потом расплылся в улыбке.

— Ну и ну, удивила! — воскликнул он, распахивая дверь настежь. — Вот так поворотик, прямо как в книжке! Я не ждал тебя увидеть, почитай, еще цельный месяц. Как ты, голубка моя? Входи же и поцелуй дедулю.

Полагаю, стоит сообщить, что хотя одна из моих бабушек — дочь королевы Виктории, но мой единственный здравствующий дедушка — отставной полисмен-кокни, который живет в скромном домике в Эссексе, и в палисаднике у него красуются садовые гномы.

Я поцеловала дедушку, оцарапавшись о его небритую щеку. От него пахло карболовым мылом. Мы крепко обнялись.

— Я хорошо, дедуля. А как ты поживаешь?

— Не жалуюсь. Грудь, конечно, не такая крепкая, как в молодые годы, но на то она и старость, верно? Заходи же. У меня чайник греется и к чаю есть славный кусок кекса с тмином — одна грымза-соседка спекла. Только и делает, что таскает мне провизию, все надеется показать, какая она хорошая стряпуха и какая из нее выйдет славная женушка.

— А ты подумываешь жениться? — поинтересовалась я. — Ты ведь давно живешь один.

— И живу, и пообвыкся уже. Только мне не хватало, чтобы перед носом мельтешила какая-то старуха. Усаживайся поудобнее, мышка. На тебя поглядишь — сердечко радуется. — Дедушка снова просиял. — Ну, что тебя привело в нашу глухомань? Ты, смотрю, оголодала — кожа да кости.

— Да, я и правда оголодала, — кивнула я. — Прямиком с дворцового чаепития, а там удалось перехватить только чашку чая и два кусочка хлеба.

— Ну, уж я тебя накормлю получше да посытнее. Как насчет парочки яиц-пашот с жареным сыром, а потом кекса?

— Великолепно, — со счастливым вздохом откликнулась я.

— Спорю, ты этим дворцовым и словечком не обмолвилась, куда потом поедешь. — Дедушка суетился в чистенькой тесной кухне, готовил яйца. — Им бы это было против шерсти. Когда ты была совсем малюткой, они все перехватывали наши тебе письма.

— Да ты что!

— Еще как. Не хотели, чтобы ты водилась с нами, бедняками. Конечно, если бы твоя мамуля не порхала как птичка, а растила тебя как следует, мы бы вас навещали, или она бы привозила тебя сюда. Но она болталась неведомо где. Мы все тревожились, как ты там, бедная мышка — одна-одинешенька в огромном холодном замке.

— У меня была няня. И гувернантка, мисс Макалистер.

Дедушка снова широко улыбнулся. Улыбка у него была такая щедрая, что озаряла все лицо, он сиял каждой морщинкой.

— Ну, ты и выросла красавицей, тут не поспоришь. Только погляди на себя, настоящая леди. Поди, воздыхатели в очередь выстроились и за тебя соревнуются, а?

— Не совсем, — призналась я. — Собственно, сейчас я ничем особенным не занята и толком не знаю, как быть дальше. Видишь ли, содержание братец мне больше не платит. Жалуется, что сам обнищал.

— Вот жадюга поганый. Хочешь, я к нему наведаюсь и устрою вразумление?

— Нет, дедуся, спасибо. Ты тут ничем не поможешь. Я думаю, у брата с женой денег и правда в обрез, а я ему всего лишь сводная сестра, в конце-то концов. Он сказал, что всегда примет меня в замке Раннох, но развлекать маленького Пончика и помогать Хилли с ее вязанием — тоска страшная. Вот я и сбежала, совсем как мама. Только везет мне меньше. Я разбила бивак в нашем лондонском особняке. Бинки пока что позволил мне там пожить, но в доме холодина, центральное отопление отключено и прислуги ни души. Дедушка, может, ты покажешь мне, как растапливать камин, а?

Дедушка воззрился на меня, потом закатился сиплым смехом, который перешел в трудный кашель.

— Ой, уморила. И правда настоящая леди. Научить тебя топить камин? Сердечко мое, да я сам приеду к вам на Белгрейв-сквер и разожгу тебе камин, если надо. Или в любой момент приезжай и разбивай этот свой бивак у меня.

Глаза его довольно заблестели.

— Ты только представь, какие у них будут физиономии, когда они узнают, что тридцать четвертая в очереди на престол живет в Хорнчерче, и не в отдельном доме, а с соседями за стенкой!

Я тоже засмеялась.

— И правда, вот было бы весело. Я бы поселилась у тебя, дедушка, но тогда королева заторопится поскорее спихнуть меня какой-нибудь знатной тетушке во фрейлины. Она считает — мне срочно надо учиться, как вести господский дом.

— Что ж, полагаю, тебе это пригодится.

— Дедуля, да я от скуки умру. Ты не представляешь себе, как я тоскую после балов и приемов — светский сезон мой кончился, и я не знаю, чем заняться.

Чайник на плите засвистел. Дедушка заварил чай.

— Найди работу, — посоветовал он.

— Работу?

— Ты девочка умная. Образование получила что надо. Почему не поработать?

— Боюсь, меня не одобрят.

— Знатные не одобрят? Так они же тебе денег не дают. И ты не их собственность. Ты ведь не берешь деньги с народа за то, чтобы исполнять придворные обязанности. Живи на всю катушку, детка. Выясни, чем хочешь заниматься и кем быть.

— Ужасно соблазнительно, — сказала я. — В наши дни девушки кем только ни работают, им столько всего доступно.

— Еще бы. Только не ходи в актрисы, как твоя мамуля. Она была славной девушкой, воспитывали ее как полагается, но это пока она не размечталась и не подалась на сцену.

— Но ведь мама имела успех, разве нет? И разбогатела, и за герцога вышла.

— Да, но какой ценой, мышка? Какой ценой? Продала свою бессмертную душу. Именно, именно. А теперь цепляется за уходящую красоту и страх как боится, что наступит день — и мужчины потеряют к ней интерес.

— Мама ведь купила тебе этот дом?

— В щедрости ей не откажешь. Просто говорю, что ее как подменили — совсем другим человеком стала. Толкую с ней — а она как чужая.

— Это верно, — согласилась я. — Но я маму толком и не знала. Сейчас, кажется, у нее роман с немецким промышленником…

— Треклятые германцы, — проворчал дедушка. — Ты уже извини, что я бранюсь, мышка, но мне о них даже слышать тошно. А этот их новый, который Гитлер! От него добра не жди, ты уж мне поверь. За ним нужен глаз да глаз, попомни мои слова.

— Может, им такой сейчас и нужен. Восстановит страну, — предположила я.

Дедушка сердито насупился.

— Эта страна заслуживает того, что получила. Нечего ее восстанавливать. Ты в окопах не была, вот и говоришь.

— И ты не был, — напомнила я.

— Нет, но твой дядя Джимми воевал. Ему всего и было восемнадцать годков, погиб на фронте.

Я знать не знала, что у меня был дядя Джимми. Никто никогда не рассказывал.

— Прости. Мне жаль, — сказала я. — Это была страшная война. Будем молиться, чтобы она не повторилась.

— Не повторится, пока жив старик король. Вот ежели он сыграет в ящик, тогда ни за что не поручусь.

Дедушка поставил передо мной большую тарелку с едой, и на некоторое время я умолкла.

— Чтоб мне провалиться, — сказал дедушка. — Тебе этой тарелки только-только. Ты что, голодом себя морила?

— Питалась одними печеными бобами, — созналась я. — Зеленную лавку на Белгрейв-сквер пока не нашла. Всем привозят провизию на дом. Честно говоря, у меня и денег-то нет.

— Тогда обязательно приезжай ко мне в воскресенье обедать. Думаю, приготовлю отбивную с овощами — у меня в огороде за домом отличная капуста, а попозже летом будет и фасоль. Ничего вкуснее на свете нет, такого тебе не состряпают даже в твоих шикарных ресторанах в Вест-Энде.

— С удовольствием, дедуля, — сказала я и поняла: сейчас я нужна дедушке так же, как он мне. Ему тоже одиноко.

— Не нравится мне, что ты живешь в огромном городском доме одна-одинешенька, — сказал он, качая головой. — В Туманном городе сейчас полным-полно чокнутых. Тех, кто на войне головой повредился. Смотри мне, не вздумай открывать дверь чужим, запомнила? Я уже подумываю нацепить свою старую форму и ходить у тебя под дверью дозором туда-сюда.

Я от души рассмеялась.

— Вот бы посмотреть! Никогда не видела тебя в форме. — Я знала, что дедушка когда-то служил полисменом, но давным-давно вышел в отставку.

Дедушка хрипло расхохотался.

— Я и сам бы поглядел. Только вот мундир на моем пузе уже не сойдется, да и старым ногам в форменных башмаках придется туго. Нет, не по нраву мне, что ты там в большом городе сама по себе, да еще без гроша.

— Справлюсь, дедушка. — Я похлопала его по руке. — Ну, а теперь научи меня разжигать огонь. И стирать. Мне нужно всему научиться.

— Чтобы растопить камин, спервоначалу надо наведаться за угольком в угольную дыру, в подвал то есть, — заявил дедушка.

— В какой подвал?

— Уголь в него сыплют с улицы через люк, а ты берешь совком или лопатой через дверцу. Наверняка у вас в лондонском доме так оно все и устроено. Там обыкновенно темнотища и грязь, а то и пауки кишат. Вряд ли тебе захочется туда лезть.

— Если выбирать между холодом и грязью, я лучше выпачкаюсь, чем буду мерзнуть.

Дедушка одобрительно посмотрел на меня.

— Ай да боевой задор! Вся в маму. Она тоже никаких препятствий знать не желала. — Тут он снова надрывно раскашлялся.

— Ужасный у тебя кашель, — заметила я. — Ты к врачу ходил?

— Да всю зиму, — ответил дедушка.

— И что сказал врач?

— Бронхит, мышка. Копоть в воздухе и зимние туманы — вот что мне вредит. Доктор говорит, езжал бы я на море и отдохнул там хорошенечко.

— Отличная мысль.

Дедушка вздохнул.

— На море ехать — деньги нужны, сердечко мое. А я сейчас ой не шикую. Зимой вот на доктора потратился, ходил, ходил… Да и уголь вздорожал будьте здрасте. Стараюсь сводит концы с концами, но с деньгами не ах.

— Разве у тебя нет полицейской пенсии?

— Есть, но маленькая. Я ведь недолго прослужил, немного и выслужил. Было дело, ввязался в драчку, шарахнули меня по кумполу, а потом как начало накатывать — голова все кружилась, на том и конец службе.

— Тогда попроси мою мать тебе помочь. Уверена, у нее денег куры не клюют.

Дедушкино лицо затвердело.

— Немецких денег я нипочем не возьму. Лучше с голоду помереть.

— Я уверена, у мамы есть и свои собственные. Столько романов с богачами — наверняка она что-то скопила.

— Может, и скопила, и отложила на черный день, но те деньги пригодятся ей самой. Вот увянет ее красота, будет она жить одна — и пригодятся. К тому же твоя мать и так была очень добра, купила нам с бабушкой этот дом. Так что она мне ничего не должна. А я ни у кого милости не прошу.

Я понесла грязную тарелку в раковину и заметила, что в кухне пустовато. Меня как обожгло: да ведь дедушка накормил меня последними запасами.

— Дедуля, я найду работу, — сказала я. — И научусь готовить, и тогда ты приедешь ко мне обедать в Раннох-хаус.

На это дедушка снова расхохотался.

— Пока не увижу — не поверю, — заявил он.

Обратно в Лондон я ехала расстроенная. Дедушка так нуждается, а я ничем не могу ему помочь! Теперь срочно надо искать работу. Похоже, увернуться от семьи не так просто, как я думала.

Был солнечный теплый вечер, и мне страшно не хотелось обратно в холодный пустой дом, где мебель укутана в чехлы от пыли, а комнаты ни в какую не протапливаются так, чтобы стало уютно. Я сошла с поезда в Южном Кенсингтоне и зашагала по Бромптон-роуд. По Найтсбриджу все еще текли элегантные пары — вечер был в разгаре. Посмотришь на них, в жизни не подумаешь, что сейчас депрессия и толпы людей в мире выстраиваются в очередь за тарелкой бесплатного супа. Я выросла в привилегированном классе и только сейчас начала остро сознавать, как ужасно несправедливо устроена жизнь — и мучительно переживать из-за этого. Будь я обеспеченной дамой с собственными доходами, пошла бы добровольно разливать суп в этих благотворительных кухнях. Но увы, сейчас я была одной из сонма безработных бедняков. Может статься, и мне придется встать в такую очередь за бесплатным супом и хлебом. Конечно, я понимала, что у меня положение иное. Стоило лишь согласиться и переехать к престарелой принцессе в загородное поместье — и я буду есть изысканные кушанья, пить тонкие вина и не ведать забот. Но теперь меня неотступно преследовала мысль о том, что надо помогать людям. Надо делать в жизни что-то достойное и полезное.

У витрин «Хэрродса» я замедлила шаг. О, эти элегантные платья и туфли! Единственный раз я попыталась следовать за модой, когда выходила в свет — тогда я получала скромные суммы на наряды и изучала модные журналы, пытаясь понять, что носит золотая молодежь в этом сезоне, а потом жена егеря шила мне копии с журнальных картинок. Портнихой миссис Мактавиш была умелой, но у нее все равно получались лишь жалкие подобия. Ах, если бы иметь вдоволь денег, чтобы вплыть в модный магазин и выбрать себе наряд, вот просто так!

Я задумчиво любовалась витринами, когда у меня за спиной затормозило такси, хлопнула дверца и кто-то воскликнул:

— Джорджи! И правда ты. Мне показалось, что я тебя заметила, вот я и попросила таксиста остановиться. Какой сюрприз. Не знала, что ты в Лондоне.

Передо мной во всем блеске и великолепии предстала бывшая школьная подруга, Белинда Уорбертон-Стоук. С плеч ее ниспадала изумрудно-зеленая атласная накидка, какие надевают в театр. В таких накидках большинство смахивает на пингвинов, потому что полы соединены в подобие рукавов. Черные волосы Белинды были уложены в сложную высокую прическу, и пряди сбоку образовывали причудливый узор, а над всем этим возвышались длиннющие страусовые перья, которые так и заколыхались, когда Белинда заспешила ко мне. Я побежала ей навстречу. Мы обнялись.

— Как чудесно, что мы встретились, Белинда! Выглядишь божественно. Я бы тебя не узнала.

— Надо блюсти фасад, иначе покупатели не подтянутся.

— Покупатели?

— Душечка, ты разве не знаешь? Я открыла собственное дело. Свой модный дом.

— Да что ты говоришь? И как успехи?

— Просто потрясающе. За мои наряды буквально дерутся.

— Чудесно, прямо завидую.

— Что ж, надо было чем-то себя занять. Я ведь не королевских кровей, не то что ты, и судьба моя не предрешена.

— Моя судьба пока что выглядит не очень многообещающе.

Белинда расплатилась с таксистом, потом взяла меня под ручку и потащила за собой по Бромптон-роуд.

— Расскажи, что ты делаешь в Лондоне?

— Сбежала, по примеру мамы, иначе и не скажешь. Не могла больше выносить Шотландию ни минуточки.

— Да никто ее не вынесет, душечка. Эти ужасные уборные с обоями в клеточку! У меня в Шотландии постоянно мигрень. А ты куда-то шла? Если нет, давай вернемся ко мне домой, выпьем.

— Ты живешь неподалеку?

— Да, у самого парка. Прелесть какое авангардное местечко. Купила хорошенький коттедж, бывшую конюшню, отделала и живу там сама по себе, с одной служанкой. Мама в ярости, но мне двадцать один, я совершеннолетняя, сама распоряжаюсь своими деньгами, и мама тут бессильна.

Я позволила Белинде увлечь меня по Бромптон-роуд, по Найтсбриджу, в мощенный булыжником проулок, где и стояла бывшая конюшня, перестроенная в жилой дом. Снаружи коттедж Белинды выглядел старомодно, но внутри был отделан и обставлен весьма современно — сплошь белые стены, обтекаемые линии, бакелит, хром и кубистская картина на стене — может, даже Пикассо. Белинда усадила меня на твердый лиловый стул, потом распахнула тесно заставленный буфет.

— Давай смешаю тебе один из моих коктейлей. Они меня прославили, имей в виду.

С этими словами она щедро наплескала в шейкер что попало из разных бутылок, сверху плюхнула какой-то зеленой жидкости, потрясла, вылила в бокал и увенчала свое творение парочкой ликерных вишен.

— Выпей, и будешь на седьмом небе, — сказала она. Потом уселась напротив меня, положив ногу на ногу, откровенно демонстрируя коленки, обтянутые шелковыми чулками и даже краешек серой шелковой нижней юбки.

Я глотнула, и у меня сперло дыхание. Стараясь не закашляться, я подняла глаза на хозяйку и изобразила улыбку.

— Очень интересный вкус, — проговорила я. — Редко пью коктейли.

— А помнишь наши кошмарные эксперименты в пансионе? Как мы смешивали коктейли в дортуаре? — Белинда звонко рассмеялась и отхлебнула из своего бокала. — Удивительно, что не допились до обморока.

— Едва не допились. Помнишь ту француженку, Монику? Ее тошнило всю ночь.

— Ой, да. — Улыбка Белинды померкла. — Теперь кажется, будто это было давным-давно, и вспоминается как сон, правда?

— Точно, — согласилась я. — Прекрасный сон.

Белинда пристально оглядела меня.

— Тебя, как я понимаю, жизнь сейчас не балует?

— Жизнь обходится со мной чертовски скверно, если уж хочешь знать, — ответила я.

Коктейль явно начал действовать. Обычно я не чертыхаюсь.

— Если в ближайшее время я не найду себе занятие, меня законопатят в загородное имение одной знатной дамы до тех пор, пока моя коронованная родственница не подыщет мне какого-нибудь заграничного принца-жениха покошмарнее.

— Могло быть и хуже. Среди заграничных принцев бывают и красавчики. К тому же стать королевой — приятная перспектива. Только подумай, ты будешь носить такие хорошенькие тиары!

Я насупилась.

— На случай, если ты забыла, напоминаю, что королевств в Европе осталось мало, по пальцам можно пересчитать. А королевские семьи, похоже, ликвидный товар. Больше того, подходящие молодые принцы, которые мне попадались, — такая тоска, что поневоле думаешь: пусть его лучше убьют, чем прозябать с ним всю жизнь.

— Ну и ну, — сказала Белинда. — Похоже, мы в мрачном расположении духа. Значит, твоя сексуальная жизнь сейчас хуже некуда.

— Белинда!

— Ах, прости, я тебя шокировала. Я сейчас вращаюсь среди тех, кто спокойно обсуждает свою сексуальную жизнь. Почему бы и нет? Разговаривать о сексе совершенно естественно.

— Собственно, я не против о нем поговорить, — сказала я, хотя на самом деле вся сжалась от неловкости. — Видит небо, в пансионе мы только о нем и разговаривали.

— Но заниматься им куда приятнее, чем обсуждать, согласись! — промурлыкала Белинда, как кошка, полакомившаяся сливками. Потом на лице ее появилось выражение ужаса. — Ты ведь не девственница?

— Боюсь, что пока да.

— От будущих принцесс этого теперь не требуется, или как? Только не говори, что к ним по-прежнему присылают архиепископа и лорда-канцлера, чтобы те проверили лично, и только тогда свадьба состоится.

Я покатилась со смеху.

— Поверь, я берегу себя не по доброй воле. Я бы охотно сорвала с себя одежды и рухнула в стог сена — надо только найти того самого мужчину.

— Значит, никто из молодых людей, с которыми мы познакомились в свете, тебя не возбуждает?

— Белинда, что за выражения!

— Я много общаюсь с американцами. С ними весело. Они такие проказники.

— Если хочешь знать, молодые люди, с которыми я знакомилась, все как один были скучнее некуда. Опыт мой невелик — обжимания на заднем сиденье такси, но я из него вывела, что сексу придают слишком большое значение.

— Поверь мне, тебе понравится, — промурлыкала Белинда с улыбкой. — Это восхитительно — конечно, если мужчина подходящий.

— Так или иначе, толку говорить об этом нет, потому что практика мне не светит, разве что с лесничими, как у леди Чаттерлей. Меня высылают из города — во фрейлины к одной престарелой родственнице.

— Не могут же тебя и правда сослать! Не езди, и все.

— Я не могу оставаться в Лондоне бесконечно. Мне не на что жить.

— Тогда найди работу.

— О, я бы с радостью нашла работу, но, боюсь, это задачка не из легких. Ты же видела, что мужчины выстраиваются за работой в очередь. Полмира сейчас ищет работу, которой нет.

— Работа всегда найдется, если ее ищет подходящий человек. Тебе просто нужно отыскать свою нишу в жизни. Понять, что нужно публике, и дать ей это. Посмотри на меня. Я веселюсь напропалую — ночные клубы, светская жизнь, какую только пожелаешь, и мое фото напечатали в «Вог».

— Да, но у тебя явно талант придумывать наряды. А я даже не представляю, что могла бы делать. Нам давали образование с расчетом на замужество, и больше ни на что. Я неплохо говорю по-французски, играю на фортепьяно, знаю, куда посадить архиепископа на званом обеде. На такие умения вряд ли будет спрос, верно?

— Конечно, будет, душечка. Сейчас полно нуворишей, снобов из среднего класса, которые просто рвутся в высшее общество. У них ты будешь нарасхват — наймут, чтобы хоть похвастаться, кто на них работает.

Я в ужасе воззрилась на Белинду.

— Но я не смогу открыть им свое имя и титул. Слухи дойдут до дворца, и меня немедленно сцапают и отправят замуж за принца Внешней Монголии — я и пикнуть не успею.

— Тебе вовсе не обязательно говорить нанимателям, кто ты такая. С первого взгляда понятно, что ты принадлежишь к сливкам общества. Так что смелее, займись делом, и повеселишься на славу.

— И заработаю, что гораздо важнее.

— Милочка, ты что, разорилась? А как же богатые родственники?

— У нас в семье деньги просто так не достаются. Если соглашусь стать фрейлиной, мне, разумеется, будут платить. Если соглашусь выйти за князя Зигфрида, уверена, мне приготовят отличное приданое.

— Князь Зигфрид? С которым мы сталкивались, когда учились в пансионе? И прозвали Рыбиной?

— Он самый.

— Душечка, какой кошмар! Конечно, тебе нельзя за него выходить. Не говоря уж о том, что румынская монархия сейчас несколько пошатнулась. Изгнание — невеселая перспектива.

— Я совсем не уверена, что вообще хочу замуж за принца. Любого, — сказала я. — Лучше уж строить собственную карьеру, как ты. Жаль, у меня нет никаких талантов.

Белинда критически оглядела меня, совсем как королева еще недавно.

— Ты высокая. Можем сделать из тебя манекенщицу. У меня есть связи.

Я помотала головой.

— Ах, нет, только не манекенщицу. Ходить туда-сюда на публике — ни за что. Вспомни, как меня представляли ко двору и какое было фиаско.

Белинда хихикнула.

— И правда! Значит, в манекенщицы ты не годишься. Но что-нибудь подвернется. А если тебе пойти в секретарши к кинозвезде?

— Я не умею печатать на машинке и не владею стенографией.

Белинда подалась вперед и похлопала меня по колену.

— Мы тебе что-нибудь подберем, — пообещала она. — Как насчет «Хэрродса»? Магазин совсем рядом, и это отличное место для начала.

— Работать продавщицей в универсальном магазине? Стоять за прилавком? — голос мой задрожал от изумления.

— Душечка, я ведь не предлагаю тебе плясать танец живота перед матросами в порту. Магазин весьма почтенный и приличный. Я сама туда постоянно хожу.

— Да, наверное, будет забавно. Но разве меня примут на работу без опыта?

— Примут, если ты придешь с хвалебным рекомендательным письмом от известного светского лица.

— От кого же?

— От меня, глупышка. — Белинда рассмеялась. — Я так тебя расхвалю — никто не посмеет отказать.

С этими словами она извлекла лист бумаги и ручку и принялась писать.

— Как мы тебя назовем? — уточнила Белинда.

— Флоренс Кинкейд, — подумав, сказала я.

— Кто это еще такая?

— Моя кукла, мама привезла мне ее в детстве из Парижа. Хотела, чтобы я ее назвала Фифи Ларю, но я решила, что Флоренс Кинкейд звучит приятнее.

— Возможно, назовись ты Фифи Ларю, тебе и работу предложат поинтереснее, — с хитрой улыбкой заметила Белинда.

Покусала кончик ручки.

— Так, что тут у нас получилось… Мисс Флоренс Кинкейд проработала у меня два года в качестве помощницы по организации благотворительных показов моды. Характер и происхождение безупречные, инициативна, уравновешенна, обаятельна, обладает деловой сметкой, работать с ней сплошное удовольствие. Расстаюсь с ней с величайшей неохотой, поскольку понимаю, что не смогу больше обеспечить мисс Кинкейд оплату, достойную ее уровня, чтобы дать возможность ее таланту развернуться в полной мере. Ну и как, неплохо?

— Потрясающе, — ответила я. — Зря ты стала модельером. Тебе следовало пойти в литераторы.

— Сейчас перепишу начисто, а утром пойдешь с этой рекомендацией в «Хэрродс», — сказала Белинда. — Раз мы с тобой теперь соседки, надо чаще видеться. Познакомлю тебя с симпатичными мужчинами. Настоящими проказниками. Они покажут тебе, чего ты себя лишала.

Предложение звучало заманчиво. Я пока что еще ни разу не сталкивалась с проказниками. В прежней моей жизни на проказников тянули разве что лыжные инструкторы в Швейцарии, которые наведывались в трактир напротив нашего пансиона, а наши с ними шалости ограничивались тем, что мы кидали им из окна записочки да разок-другой выпили с ними подогретого вина, причем позволили инструкторам обнимать нас за плечи. Молодые англичане держались с нами до отвращения чопорно, возможно, потому, что поблизости все время реяли дамы постарше. Если такой кавалер уводил девицу одну на прогулку и торопливо пытался пообжиматься в надежде на большее, его легко было поставить на место суровыми упреками. Тогда он рассыпался в извинениях: «Простите великодушно. Что-то я сам не свой. Не знаю, что на меня нашло. Обещаю, такое больше не повторится».

А теперь я уже совершеннолетняя. Никто за мной не надзирал, и я сгорала от желания выяснить, на что способны проказники. Сведения о сексе у меня скопились противоречивые. С одной стороны, он сулил нечто устрашающее, с другой — Белинда вот явно им наслаждалась, а моя мать занималась этим с множеством мужчин по меньшей мере на пяти континентах. Так что Белинда права: мне пора выяснить, чего я себя лишала.

Наутро я проснулась, полная решимости выполнить второй совет Белинды — найти работу, приносящую доход. Вооруженная хвалебной рекомендацией, я сидела перед заведующим отделом персонала в «Хэрродсе». Он смерил меня подозрительным взглядом и помахал передо мной рекомендательным письмом.

— Если вы и впрямь такой ценный сотрудник, то почему оставили эту должность?

— Достопочтенная Белинда Уорбертон-Стоук сейчас столкнулась с некоторыми сложностями, как это бывает у многих, начавших новое дело, потому вынуждена была временно отказаться от благотворительности.

— Понятно. — Заведующий оглядел меня критически — за последние сутки меня много кто так разглядывал. — Речь у вас правильная, образование вы получили достойное, это очевидно. Говорите, вас зовут Флоренс Кинкейд? Что ж, мисс Кинкейд, разве у вас нет семейных связей? Мне не вполне понятно, зачем вам понадобилось идти к нам в продавщицы. Надеюсь, не для забавы — ведь сейчас столько бедняков едва не умирают с голоду.

— О, вовсе нет, сэр. Видите ли, мой отец скончался несколько лет назад. Брат унаследовал поместье, а его жена больше не желает видеть меня под своим кровом. Так что мне работа нужна как всякому другому.

— Ясно, — заведующий нахмурился. — Кинкейд… Вы не из уорчерстерских Кинкейдов, а?

— Нет, не из них.

Некоторое время мы смотрели друг на друга, потом мое нетерпение прорвалось наружу:

— Пожалуйста, если у вас нет вакансий, сообщите мне об этом не мешкая, тогда я попробую свои навыки в «Селфридже»[8].

— В «Селфридже»? — заведующий воззрился на меня в ужасе. — Моя дорогая юная леди, в «Селфридже» никакие навыки не нужны. Я беру вас на испытательный срок. Мисс Фейруэзер пригодится помощница в отделе косметики. Ступайте за мной.

Мне выдали форменный халатик лососево-розоватого цвета, который совсем не шел к моим кельтским рыжевато-белокурым волосам и веснушкам — в нем я была ни дать ни взять большая вареная креветка, — и поставили за прилавок косметического отдела под неодобрительным взором мисс Фейруэзер: она смотрела на меня так высокомерно, как ни разу не смотрел никто из моей суровой родни.

— Совсем нет опыта? У нее никакого опыта в торговле? Не представляю, где отыскать время, чтобы ее обучить. — Мисс Фейруэзер вздохнула. Говорила она с утрированно-аристократическим выговором, какой старательно вырабатывают лица низкого происхождения, чтобы это самое происхождение скрыть.

— Я способная и быстро учусь, — заявила я.

На сей раз моя начальница фыркнула. Откровенно говоря, по-моему, для косметического отдела она вовсе не годилась, потому что никаким кремом, пудрой и румянами такому лицу не придашь ни мягкости, ни привлекательности, ни шарма. Все равно что пудрить гранит.

— Что ж, полагаю, вам придется учиться очень быстро, — процедила она. Затем наспех перечислила товары и их действие. До сего дня я воображала, будто косметика сводится к кольдкрему, легкой помаде естественного розового цвета, ну и можно еще припудрить нос детским тальком или удобными салфетками с пудрой. И теперь до глубины души поразилась, как разнообразен мир кремов и пудр — и как дорого они стоят. Да уж, у некоторых дам даже сейчас, во время депрессии, водятся деньги.

— Если покупательница попросит у вас совета, обращайтесь ко мне, — велела мисс Фейруэзер. — Помните, у вас опыта нет.

Я неловко пробормотала «да, конечно». Словно шхуна на всех парусах, мисс Фейруэзер уплыла на другой конец прилавка. Начали появляться покупатели. При необходимости я звала на помощь мисс Фейруэзер, и мне уже стало казаться, будто я уловила суть дела и работа пойдет на лад, когда знакомый властный голос сказал:

— Мне нужна баночка моего любимого крема для лица, который вы всегда для меня откладываете.

Я подняла глаза — передо мной стояла моя мать. Не знаю, кто из нас был потрясен сильнее.

— Силы небесные, Джорджи, что ты тут делаешь? — требовательно спросила она.

— Пытаюсь честно заработать на жизнь, как все остальные.

— Не глупи, милочка. Тебя воспитывали не для работы продавщицей. Немедленно снимай этот кошмарный халат. Ты в нем похожа на креветку. Пойдем отсюда и выпьем кофе в «Фортнуме»[9].

Мама все еще сохранила фарфоровую кукольную красоту, благодаря которой была любимицей лондонского театрального мира, но вот ресницы у нее теперь были слишком длинные для натуральных, а на щеках алели пятна румян. В этот раз она предстала передо мной брюнеткой. На ней был жакет, красный, как почтовый ящик, и кричаще-красный берет — все явно парижское. Вокруг шеи пушилась серебристая лиса, поблескивая стеклянными глазами. Должна признать, мама до сих пор выглядела эффектно.

— Пожалуйста, уходи, умоляю, — прошипела я.

— Не командуй мной, — прошипела она в ответ. — Что за манера разговаривать с матерью, которая тебя сто лет не видела?

— Мамочка, меня из-за тебя уволят. Пожалуйста, уйди.

— Ни за что не уйду, — заявила она звонким голосом, чаровавшим лондонскую театральную публику до того, как отец заставил маму уйти со сцены. — Я пришла купить крем для лица, и я его куплю.

Как из-под земли, рядом с ней вырос администратор.

— Что-то не так, мадам?

— Да! Эта молодая особа, кажется, не может или не желает мне помочь, — расстроенно махнув в его сторону рукой, сообщила мама. — Мне всего лишь нужен крем для лица. Ничего непосильного и сложного, верно?

— Разумеется, мадам. Наша старшая продавщица поможет вам, как только закончит с предыдущим покупателем. Так, девушка, живо принесите стул и чашку чая для мадам.

— Будет исполнено, сэр, — сказала я. — Я от всей души желала помочь мадам, — с нажимом продолжала я, — но она не сумела сообщить мне марку своего крема.

— Девушка, не смейте дерзить! — отрезал администратор.

Кипя от возмущения, я отправилась за стулом и чаем для мамы. И то и другое она приняла с хитрой усмешкой.

— Мне как раз надо взбодриться, Джорджи, — сказала она. — Я в отчаянии. Ты ведь слышала про бедного Хьюби?

— Хьюби?

— Я про сэра Хьюберта Анструтера. Моего третьего мужа… или четвертого? Точно помню, что мы были женаты, потому что он был строгих правил и не потерпел бы сожительства во грехе.

— Ах да, сэр Хьюберт, вспомнила. — Я всегда вспоминала его добром. Сэр Хьюберт был одним из немногих маминых мужей, кто радовался моему присутствию, и я до сих пор лелею самые теплые воспоминания о том, как, пятилетняя, жила у него в поместье. Сэр Хьюберт, огромный, как медведь, шумно хохотал, учил меня лазать по деревьям, ездить на псовую охоту и переплывать декоративное озеро в парке. Когда мама бросила его и перебралась на новые пастбища, я была безутешна. С тех пор я редко видалась с сэром Хьюбертом, но иногда получала от него открытку-другую из какой-нибудь очередной экзотической страны, а на совершеннолетие он прислал мне более чем щедрый чек.

— С бедняжкой приключилось ужасное несчастье, милочка. Ты ведь помнишь, он исследователь и альпинист. Так вот, недавно он пал жертвой стихий в Альпах. Насколько я поняла, его накрыло лавиной. Говорят, не выживет.

— Какой ужас, — меня тотчас захлестнули угрызения совести: я ведь давно не виделась с сэром Хьюбертом и не писала ему ничего, кроме «спасибо».

— Да, ужас. Эта новость меня просто раздавила. Я его обожала. Молилась на него. Собственно, он был единственным мужчиной, которого я по-настоящему любила. — Мама помолчала. — Конечно, не считая милого Монти и того чудесного аргентинского юноши.

Она пожала плечами, отчего мертвая лиса шевельнулась с пугающим жизнеподобием.

— Хьюберт и тебя очень любил. Он даже хотел тебя удочерить, но твой отец и слышать об этом не пожелал. Однако, кажется, в завещании Хьюберта ты все-таки упомянута. Если он все же умрет, а говорят, что прогноз очень скверный, то тебе больше не придется стоять за прилавком. Кстати, что о твоей работе думают во дворце?

— Ничего не знают, — сказала я, — и ты меня не выдашь.

— Душечка, я бы им и так ничего не сказала, но не могу же я приезжать в Лондон, рискуя наткнуться на собственную дочь в качестве прислуги. Это просто никуда не годится. Собственно…

Мама послала чарующую улыбку мисс Фейруэзер, которая как раз подоспела к нам.

— Простите, что заставила вас ждать, ваша светлость. Все еще ваша светлость, я не ошибаюсь?

— Увы, боюсь, уже нет. Теперь я просто миссис Клегг — я вроде бы все еще официально замужем за Гомером Клеггом. Ужасно застрять с такой фамилией, но никуда не денешься, Гомер — один из чопорных техасских миллионеров-нефтедобытчиков, и разводов, увы, не признает. Что ж, мои потребности на сегодняшний день очень скромны. Мне нужна баночка того самого крема для лица, который вы для меня всегда откладываете.

— Того, который мы доставляем из Парижа — в хрустальной баночке с ангелочками?

— Именно. Как мило, что вы помните, дорогая. — Мама озарила мисс Фейруэзер сияющей улыбкой, так что даже эта суровая дама смущенно порозовела. А я поняла, почему и как мама всю жизнь покоряла множество сердец. Пока мисс Фейруэзер ходила на поиски припрятанной баночки с кремом, мама поправляла шляпку перед зеркалом.

— Подопечный бедного Хьюберта, должно быть, тоже до крайности расстроен этими новостями, — сказала она, не глядя на меня. — Он в опекуне души не чаял, бедный мальчик. Так что если вдруг с ним столкнешься, будь с мальчиком подобрее. Я про Тристана Обуа. (То есть, конечно, мама произнесла «Гобойза», а не «Обуа». Англичане всегда норовят произнести французские фамилии на британский манер.) Вы ведь в детстве очень дружили. Помню, когда вам было лет пять, оба разделись и побежали плескаться в фонтане голышом. Хьюби со смеху покатывался.

О, значит, у меня все-таки были какие-то неприличные похождения с противоположным полом, даже если я была так мала, что не запомнила их!

— Мама, я была у дедушки, — понизив голос, начала я. Нельзя было упускать возможность поговорить. — Он неважно себя чувствует. Мне кажется, тебе надо его навестить…

— Я бы и рада, милочка, но сегодня уже возвращаюсь в Колонь — нарочно подгадала поезд, чтобы попасть на пароход. Макс чахнет с тоски. Передай дедушке, что в следующий раз, когда приеду, я его навещу, хорошо?

Принесли крем, упаковали, приняли уплату. Маму с почетом и поклонами проводили из магазина. Я смотрела ей вслед, как всегда, после встречи с ней, раздраженная — мне так много хотелось ей сказать и никак не удавалось. Затем администратор и мисс Фейруэзер, приглушенно переговариваясь, вернулись к прилавку. Она смерила меня ледяным взглядом, фыркнула и отошла на другой конец прилавка.

— Так, девушка, снимайте униформу, — приказал администратор.

— Снимать?

— Вы уволены. Я слышал, каким тоном вы осмелились говорить с одной из наших лучших покупательниц. А мисс Фейруэзер клянется, что слышала, как вы вообще требовали, чтобы миссис Клегг ушла. Вы чуть не разрушили репутацию «Хэрродса» бесповоротно. Ступайте. Снимайте униформу, и чтобы духу вашего здесь не было.

Сказать хоть слово в свою защиту я не могла — иначе бы сразу выяснилось, что я лгунья под фальшивым именем. Поэтому я ушла. Эксперимент с работой занял всего пять часов.

Когда я вышла на улицу, было два — погожий весенний день, сияющее солнце, щебет птичек в Кенсингтонском саду. А в кармане у меня было ровно четыре шиллинга, сегодняшний заработок.

Я бесцельно брела в городской толпе. Домой идти не хотелось, что делать дальше, я не знала. Была суббота, многие рано освободились с работы, на улицах было людно. Никогда больше не получу места ни в каком универсальном магазине, расстроенно думала я. Очень может быть, что я вообще больше не найду никакой работы и умру с голода. Ноги у меня заныли от усталости, а голова закружилась — я давно не ела. Да ведь в «Хэрродсе» мне даже не предоставили обед, сообразила я. Замедлив шаг, я огляделась. В ресторанах я понимала мало. Люди моего круга не ходили в публичные места есть за деньги. Они ели дома, если только их не приглашали к себе друзья или соседи. Когда я выезжала в свет, то нас кормили ужином на разных балах. Правда, как-то меня водила в отель «Ритц» пить чай тетушка одной подруги, но в «Ритце» с четырьмя шиллингами в кармане делать нечего. Я знала «Фортнум и Мейсон» и «Кафе Ройял» — тем мои познания по части кафе и ресторанов и ограничивались.

Оглядевшись, я поняла, что в задумчивости дошла по Кенгсингтон-роуд до Кенсингтон-хай-стрит. Увидела знакомую вывеску универсального магазина «Баркерc» и сообразила, что у них должна быть чайная, но твердо решила, что в жизни больше не переступлю порог таких магазинов. В конце концов я зашла в презренный «Лайонс», заказала чай и лепешку — и сидела там, жалея саму себя. Если соглашусь пойти во фрейлины к престарелой принцессе, по крайней мере, буду сыта. И по крайней мере, со мной будут вежливо разговаривать — не придется терпеть таких людей, как мисс Фейруэзер и тот администратор. И никакого риска натолкнуться на маму.

Кто-то подошел к моему столику. Я подняла голову и увидела темноволосого юношу, небрежно одетого, но не лишенного привлекательности. Он широко улыбался мне.

— Ну и ну, это вы! — произнес он с легким призвуком ирландского выговора. — Глазам своим не поверил. Иду мимо, гляжу — за окном вы сидите. Да неужто это ее милость собственной персоной? Ну, думаю, надо войти и удостовериться. — Он отодвинул стул напротив и уселся безо всякого приглашения, продолжая беззастенчиво меня разглядывать. — Что поделываете, наблюдаете, как живет другая половина человечества, простые люди?

Его темные непокорные волосы курчавились, в синих глазах прыгали хулиганские искорки. Я так занервничала, что, как ни неприятно было, а пришлось дать отпор:

— Прошу прощения, но мы, кажется, друг другу не представлены, — сказала я. — А с незнакомыми мужчинами я не разговариваю.

Тут он закинул кудрявую голову и расхохотался.

— О, отличный ход. Незнакомый мужчина! Вы разве не помните, как танцевали со мной на охотничьем балу в Бадминтоне несколько лет назад? Вижу, не помните. Я уязвлен до глубины души. Обычно я произвожу неизгладимое впечатление на барышень, которых мне довелось держать в объятиях. — Он протянул мне руку. — Дарси О’Мара. Или надо было бы сказать «достопочтенный Дарси О’Мара», поскольку вы явно неравнодушны к титулам? Мой отец — лорд Килкенни, и род наш куда древнее, чем вашего замечательного семейства.

Я пожала протянутую руку.

— Здравствуйте, — нерешительно сказала я. Будь мы и правда знакомы и тем более если бы мы хоть раз с ним танцевали, такого юношу я бы запомнила. — Вы точно меня ни с кем не путаете?

— Леди Джорджиана, разве нет? Дочь покойного герцога, сестра унылого Бинки?

— Да, но… — я запнулась. — Удивительно, что я забыла, как мы танцевали.

— Наверно, в тот вечер у вас были кавалеры поинтереснее.

— Уверяю вас, нет, — с жаром ответила я. — Все кавалеры, которых я помню, были просто тоска зеленая. Говорить желали только об охоте.

— В охоте ничего плохого нет, — заметил Дарси, — но всему свое место. И в обществе молодой девушки найдется много занятий получше.

Он взглянул на меня так откровенно, что я покраснела и сама на себя разозлилась.

— Простите, я хотела бы допить чай, пока он не остыл, — я опустила взгляд в чашку, где колыхалась бурая неаппетитная жидкость.

— Не позволяйте мне вам мешать, — сказал Дарси, выразительно помахав рукой. — Пейте, пейте, если полагаете, что переживете эту рискованную затею и не отравитесь. Тут, знаете ли, мрут по клиенту в день. Тело потихоньку выносят через черный ход, и кафе работает дальше, будто ничего не случилось.

— Не может быть! — я не выдержала и засмеялась.

Дарси улыбнулся.

— Так-то лучше. Никогда не видел такого мрачного выражения лица, с каким вы тут сидели. Что случилось? Вас обманули и бросили?

— О нет, ничего подобного. Просто жизнь моя сейчас невыносимо ужасна.

И тут я, сама себе удивившись, поведала Дарси о комнате в холодном доме, о неловкой истории в «Хэрродсе» и о грозящей ссылке в глушь.

— Сами видите, радоваться мне особенно нечему, — заключила я.

Дарси посмотрел на меня внимательно и спросил:

— Скажите, у вас есть в Лондоне нарядное платье?

— Нарядное как для званого ужина или как для церкви?

— Как для свадьбы.

Я снова рассмеялась, но несколько смущенно.

— Вы предлагаете сбежать и пожениться, чтобы я повеселела?

— Силы небесные, нет. Я необузданный ирландский малый, меня не так-то просто приручить и затащить к алтарю. Так есть у вас под рукой нарядное платье, в котором можно пойти на свадьбу?

— Да, как ни странно, есть.

— Отлично. Тогда ступайте домой, нарядитесь и ждите меня у Гайд-парка через час.

— Может, все-таки объясните мне, что вы затеяли?

Дарси заговорщицки подмигнул.

— Со временем узнаете. В любом случае это кое-что получше, чем паршивый чай с лепешкой в «Лайонсе». Так как, пойдете?

Мгновение-другое я смотрела на него, потом вздохнула:

— А что мне терять?

В синих глазах снова заплясали хулиганские искорки.

— Не знаю, — ответил Дарси. — А что у вас имеется?

Когда Дарси О’Мара подошел ко мне на Парк-лейн, я его сначала не узнала. Он был в визитке, непослушные кудри приглажены, и выглядел на удивление прилично. По его быстрому взгляду я поняла, что тоже прошла осмотр.

— Миледи, — он церемонно склонил голову.

— Мистер О’Мара, — я склонила голову в ответ. Даже если ваш знакомый носит титул «достопочтенного», обращаться так вслух не принято.

— Прошу простить меня, — продолжал он, — я не ошибся, обратившись к вам «миледи», а не «ваше королевское высочество»? Когда дело касается герцогов, я вечно путаюсь в правилах.

Я рассмеялась.

— Право называться королевским высочеством имеют только отпрыски мужского пола, — объяснила я. — Поскольку я всего-навсего женщина, а мой отец, хоть и королевской крови, не был принцем, то обращайтесь ко мне просто «миледи». Можно и еще проще — Джорджи.

— О, вы не просто Джорджи! Вы так добры, что согласились со мной пойти. Уверяю, вы не пожалеете. — Дарси взял меня под локоть и повел сквозь толпу. — А теперь давайте выбираться отсюда. Мы тут похожи на парочку павлинов в курятнике.

— Может быть, все-таки скажете мне, куда мы идем?

— В «Гросвенор-хаус»[10].

— Неужели? Если вы ведете меня ужинать, еще рановато, а если пить чай, то не слишком ли мы нарядные?

— Я веду вас на свадьбу, как и обещал.

— На свадьбу?

— Да, на торжественный прием в честь свадьбы.

— Но меня не приглашали.

— Ничего страшного, — преспокойно ответил Дарси, ведя меня по Парк-лейн, — меня тоже.

Я резко вырвала у него руку.

— Что? Вы в своем уме? Нельзя пойти на свадебный прием, куда ты не приглашен!

— Запросто, — ответил Дарси. — Я все время так делаю. И все сходит гладко.

Я оглядела его с подозрением. Он снова улыбался от уха до уха.

— Иначе как бы я умудрялся сытно поесть хотя бы раз в неделю?

— Давайте проясним окончательно. Вы намерены проникнуть без приглашения на прием в «Гросвенор-хаус»?

— Ну да. Я ведь говорил, ничего сложного в этом нет. Если выглядишь и разговариваешь как надо и умеешь себя вести, то все решают, будто ты полноправный гость и тебя тоже пригласили. Сторона жениха убеждена, что ты со стороны невесты, и наоборот. А вы из сливок общества, и в «Гросвенор-хаусе» будут счастливы, что заполучили вас в гости. Класс приема сразу повысится. Будут потом говорить друг другу: «Надеюсь, вы заметили, что на приеме был кое-кто из королевской семьи».

— Всего лишь дальняя родственница, Дарси.

— Неважно, все равно для них сущая находка. Все будут в диком восторге, вот увидите.

Я отстранилась.

— Нет, не могу. Это нехорошо.

— Вы пошли на попятный, потому что это нехорошо, или потому что боитесь разоблачения? — спросил Дарси.

Я яростно сверкнула на него глазами.

— Меня с детства приучали вести себя добропорядочно — возможно, на диких ирландских просторах такое воспитание и не принято.

— Вы боитесь. Боитесь, что кто-нибудь устроит сцену, что будет скандал.

— Вовсе я не боюсь. Просто считаю, что мы поступаем нехорошо.

— Нехорошо украсть у них еду, явившись незваными гостями? Вы об этом? Можно подумать, те, у кого хватает денег на званый прием в «Гросвенор-хаусе», заметят, если незваный гость утащит ломтик-другой холодной лососины. — Дарси взял меня за руку. — Пойдемте, Джорджи. Не бросайте меня. И не говорите, что не хотите пойти на этот прием. Любому, кто пытался впихнуть в себя лепешку в «Лайонсе», совершенно необходимо как следует поесть.

— Но просто… — начала я, остро сознавая, что Дарси так и держит мою руку. — Если меня поймают на обмане, поднимется кошмарная шумиха.

— Если хозяева вас заметят и поймут, что вы не приглашены, то придут в ужас от своей забывчивости и обрадуются, что вы явились.

— Что ж…

— Посмотрите на меня. Вы хотите копченой лососины и шампанского — или хотите печеных бобов в холодном доме?

— Раз вы так ставите вопрос, «веди же нас, Макдуф»[11].

Дарси засмеялся и потянул меня за руку.

— Так-то оно лучше, — сказал он, увлекая меня дальше по Парк-лейн.

— Если вы и в самом деле сын лорда Килкенни, — вновь собравшись с духом, поинтересовалась я, — зачем вам ходить незваным гостем по чужим свадьбам?

— Моя история вроде вашей, — ответил Дарси. — У семьи ни гроша. Отец вложил большие суммы в Америке, потерял все в двадцать девятом. Потом сгорели его конюшни со скаковыми лошадями. Еще одна потеря. Ему пришлось распродать имущество, а на мое совершеннолетие он сообщил, что наследовать мне нечего и придется кормиться самостоятельно. Я стараюсь как могу. Ну, вот мы и на месте.

Я подняла глаза: знакомое уродливое здание из красного и белого кирпича. Дарси повел меня вверх по ступеням под колоннадой и в холл отеля «Гросвенор-хаус».

Швейцар распахнул перед нами дверь и поклонился:

— Вы на свадебный прием, сэр? Направо, пожалуйста, в синий зал.

Мы миновали вестибюль и внезапно очутились в очереди поздравляющих. Я дрожала, боясь, что рок вот-вот покарает меня — жених и невеста в любой миг могут переглянуться, и я прямо слышала, как они спрашивают друг друга: «Я ее не приглашал, а ты?» К счастью, на таких приемах женихи и невесты в полном одурении. Мать невесты пробормотала: «Как мило с вашей стороны, что вы пожаловали». Жених и невеста как раз беседовали с гостем, который стоял в очереди перед нами, и Дарси ловко развернул меня к проплывавшему мимо подносу с шампанским.

На улице нас ждал теплый апрельский вечер. Парк пронизывали лучи заходящего солнца.

— Ну вот, — сказал Дарси, подставляя мне руку и помогая сойти со ступеней отеля. — Было не так уж скверно, правда? Вы отлично справились и уже не страдаете от голода и жажды. На щеках здоровый румянец, розы, да и только.

— Да, пожалуй, сошло неплохо, — согласилась я. — Но вряд ли я решусь предпринять подобное еще раз. Слишком много волнений и много знакомых.

— Вы про этого простофилю Обуа? — язвительно спросил Дарси.

— Вы знаете Тристана?

— Не скажу, что вожу с ним знакомство сейчас. Мы вместе учились в школе. Я старше его на год-два. Он ябеда, и разок меня из-за него выпороли.

— За что?

— Вероятно, я что-то хотел у него отобрать, — ответил Дарси. — Он был маленький подлюка.

— Сейчас он очень мил, — возразила я.

— Просил вас о новой встрече?

— Предложил показать мне Лондон.

— Ах, вот оно что.

Затрепетав от восторга, я сообразила: может, Дарси ревнует. И заулыбалась.

— Но вы-то откуда его знаете? — продолжал Дарси. — Не могли же вы танцевать с ним на одном из этих жутких балов для дебютанток?

— Мы когда-то были почти что родней. Моя мать была замужем за его опекуном. Мы… мы играли вместе. — Я никак не смогла рассказать Дарси про купание в фонтане нагишом. Язык не повернулся.

— О, кажется, вы состоите в родстве с множеством обитателей нескольких континентов, — сказал Дарси, подняв бровь.

— Не уверена, но, по-моему, мама выходила замуж только поначалу, — произнесла я. — Тогда она еще придерживалась кое-каких правил и верила, что нужно выходить замуж. А теперь она просто…

— Живет во грехе? — Дарси снова сверкнул улыбкой, от которой у меня внутри что-то сжималось.

— Именно.

— Я бы нипочем не смог, — сказал он. — Я католик и был бы обречен гореть в аду, если бы женился и разводился. Церковь считает узы брака священными, а развод — смертным грехом.

— А жить с кем-нибудь во грехе?

Он ухмыльнулся.

— По-моему, это лучше, чем непрерывные разводы, и церковь предпочтет меньшее из зол.

Мы стояли, пропуская автомобили на Парк-лейн. Я покосилась на Дарси. Без гроша за душой, ирландец, да еще и католик. Совершенно неподходящая кандидатура. Будь я по-прежнему под надзором, меня бы давно уже затолкали в первое попавшееся такси и поскорее увезли прочь.

— Я провожу вас, — сказал Дарси и взял меня под руку, поскольку, ступив на мостовую, я пошатнулась.

— Благодарю, я прекрасно сумею найти свой дом сама при дневном свете, — ответила я, хотя пришлось признать, что ноги после выпитого шампанского меня не слушаются, да и голова кружится от того, что Дарси идет рядом.

— Охотно верю, но разве в такой вечер не веселее гулять вдвоем? Будь я при деньгах, взял бы коляску, и мы бы неспешно катили по улицам под цоканье копыт и любовались листвой. Но даже и так мы прекрасно прогуляемся по парку.

— Что ж, будь по-вашему, — неуклюже сказала я. Двадцать один год безупречно строгого воспитания вопил у меня в мозгу, что мне не следует ни минуты дольше проводить в обществе мужчины, о репутации которого меня предупредили самым недвусмысленным образом, да еще нищего католика. Но разве прежде у меня был случай прогуляться по парку с таким потрясающим красавцем?

Нет ничего прелестнее лондонского парка весной. Среди деревьев золотятся нарциссы, на разлапистых каштанах распускаются молодые листики, элегантные всадники едут по дорожкам из конюшен в Роттен-роу, а влюбленные пары прогуливаются рука об руку или тесно сидят рядом на скамейках. Я снова покосилась на Дарси. Он шагал вперед, спокойный, довольный всем происходящим. Я знала — мне сейчас полагается вести непринужденную беседу. В пансионе нас натаскивали: по очереди вызывали обедать с классными дамами, и там нам вбили в голову раз и навсегда, что позволить воцариться молчанию в компании — это смертный грех.

— Вы живете в Лондоне? — спросила я.

— Сейчас да. Ночую в доме у друга, в Челси, пока он ходит на яхте по Средиземному морю.

— Звучит потрясающе. А вы сами были на Средиземном море?

— О да, и не раз. Но в апреле нет, не был — в это время море слишком неспокойное. Моряк из меня скверный.

Я попыталась получше облечь в слова вопрос, который давно хотела ему задать:

— Но чем же вы занимаетесь? У вас есть профессия? То есть я хотела спросить, раз вы вынуждены ходить незваным гостем по приемам, чтобы поесть досыта, а отец не дает вам ни пенни, чем вы живете?

Дарси глянул на меня со снисходительной усмешкой.

— Собственным умом, дитя мое. И живется мне вовсе не плохо. Меня приглашают для ровного счета на званые ужины. Я очень хорошо воспитан. Никогда не проливаю суп на смокинг. Приглашают и на охотничьи балы, танцевать с хозяйскими дочками. Конечно, все они, в отличие от вас, понятия не имеют, что я нищий. Я сын лорда Килкенни и в их глазах — желанная добыча.

— Вы ведь когда-нибудь сами станете лордом Килкенни?

Дарси рассмеялся.

— Мой старик, похоже, намерен жить вечно. Мы с ним не ладим.

— А ваша мама — она жива?

— Умерла во время эпидемии испанского гриппа, — сказал Дарси. — Братья тоже. Я был за границей в школе, потому и жив. В школе у нас были такие суровые условия и такая скверная кормежка, что даже микробы гриппа побоялись к нам соваться. — Он улыбнулся, потом его улыбка померкла. — Мне кажется, отец винит меня в том, что я не умер.

— Когда-нибудь вам придется решить, чем заниматься. Нельзя же всю жизнь ходить по чужим праздникам незваным гостем.

— Надеюсь жениться на богатой наследнице. Возможно, на американке, и жить долго и счастливо где-нибудь в Кентукки.

— Вам это по нраву?

— В Кентукки хорошие лошади, — сказал Дарси. — Я люблю лошадей, а вы?

— Обожаю. И даже охоту обожаю.

Он кивнул.

— Это у нас в крови. Ничего не поделаешь. Единственное, чего мне жаль из нашего фамильного состояния — это скаковые конюшни. У нас одно время были лучшие чистокровные верховые на всю Европу. — Дарси остановился, будто его вдруг осенило. — Нам с вами непременно надо вместе пойти на скачки в Аскоте. Я знаю, как угадывать победителей. Если пойдете со мной, выиграете кругленькую сумму.

— Если я смогу там выиграть кругленькую сумму, почему бы вам самому не выиграть кругленькую сумму и не разделаться с безденежьем?

Дарси ухмыльнулся.

— А кто сказал, что я время от времени не выигрываю очень и очень кругленькие суммы? Отличный способ продержаться на плаву. Правда, слишком часто выигрывать нельзя, не то не миновать стычки с букмекерами.

Оглядевшись, к своему величайшему сожалению я обнаружила, что мы уже миновали Гайд-парк-корнер и впереди открылась Белгрейв-сквер.

Был один из тех редких весенних вечеров, когда в воздухе уже веет обещанием лета. Солнце садилось, и весь Гайд-парк сиял. Я залюбовалась этой живописной картиной.

— Давайте еще погуляем — такая красота. Домой пока не хочется. Боюсь, меня вырастили сельской барышней. Терпеть не могу видеть за окном трубы и крыши.

— Как я вас понимаю, — откликнулся Дарси. — Вам бы посмотреть, какие виды открываются из замка Килкенни — прелестные зеленые холмы, а вдали сверкает море. Бесподобно. Ничто на свете не сравнится с этим.

— Вы много путешествовали? — спросила я.

— Да, почти весь мир объездил. Даже в Австралии был.

— Неужели?

— Да, отец предложил мне поискать там счастья.

— И как?

— Австралия мне не подходит. Одни плебеи, все до единого. Простая грубая жизнь им даже по сердцу — их вполне устраивает ходить в уборную во дворе. О, и еще ожидают, что ты будешь работать до седьмого пота. Боюсь, я рожден для цивилизованной жизни. — Мы как раз подошли к скамье, и Дарси сел, похлопав по сиденью рядом с собой. — Отсюда открывается отличный вид.

Я устроилась рядом, остро чувствуя близость и тепло его тела.

— Итак, поведайте мне, чем теперь думаете заняться, раз с «Хэрродсом» покончено? — спросил он.

— Придется поискать другую работу, — ответила я, — но опасаюсь, что у ее величества на мой счет иные планы. Пока что выбор невелик: или пойти замуж в чужую страну за какого-нибудь ужасного принца, или во фрейлины к двоюродной бабушке — последней ныне здравствующей дочери королевы Виктории. Принцесса Беатрис живет в глуши, и все развлечения там — держать ей моток пряжи или играть с ней в подкидного дурака.

— А теперь скажите мне, — Дарси посмотрел на меня с интересом, — сколько человек стоит между вам и престолом?

— По-моему, я тридцать четвертая в очереди, — ответила я. — Если за последнее время никто не обзавелся ребенком, — тогда очередь отодвинется еще дальше.

— Тридцать четвертая, говорите?

— Надеюсь, вы не подумываете жениться на мне, чтобы в один прекрасный день заполучить корону Англии!

Дарси рассмеялся.

— Для ирландца это был бы сильный ход, верно? Править Англией, пусть даже принцем-консортом.

Я тоже засмеялась.

— В детстве я так развлекалась: лежала в кроватке и прикидывала, как половчее убить всех, кто стоит между мной и престолом. Но теперь я взрослая, и хоть миллион мне приплатите, королевой быть не хочу. Впрочем, нет. Если бы кузен Дэвид сделал мне предложение, я бы согласилась.

— Принц Уэльский? По-вашему, он хорошая партия?

Я воззрилась на Дарси с удивлением.

— Да, а по-вашему, плохая?

— Маменькин сынок, — презрительно фыркнул Дарси. — Разве вы не заметили? Он и ищет мамочку, ему нужна мать, а не жена.

— По-моему, вы заблуждаетесь. Он просто ждет, чтобы ему встретилась подходящая.

— Последняя его пассия уж точно не подходящая.

— Вы с ней знакомы?

— Еще как.

— И что скажете?

— Они не пара. Да, она обаятельна, но слишком старше и слишком уж… бывалая. Ей никогда не позволят стать королевой.

— Думаете, она хочет взойти на престол?

— Поскольку она до сих пор замужем, вопрос открытый, — сказал Дарси. — Но вам все равно не на что надеяться. Ваш кузен Дэвид никогда не выберет вас в спутницы жизни. К тому же, честно говоря, вы и сами быстро от него устанете.

— Но почему? По-моему, с ним интересно, и он отлично танцует.

— Он пустышка, — ответил Дарси. — Оболочка без содержания. Похож на мотылька, который порхает без цели и смысла. Король из него выйдет неважный.

— Когда придет час, он всему научится и справится, — обиженно сказала я. — Нам всем прививали чувство долга. Уверена, и Дэвид, когда понадобится, исполнит свой долг.

— Будем надеяться, что вы правы.

— Так или иначе, — доверительно прошептала я Дарси, — меня попросили пошпионить за этой женщиной.

Слова вырвались сами собой, и я тут же поняла, что избыток шампанского развязал мне язык. Нельзя выбалтывать семейные тайны посторонним. Но было поздно.

— Пошпионить? И кто же попросил? — Дарси был явно заинтригован.

— Королева. Я должна буду отправиться на званый вечер, куда приглашены и принц, и его пассия, а потом рассказать ее величеству, что видела и слышала.

— Вероятно, вы не скажете о ней ни единого доброго слова. — Дарси усмехнулся. — Мужчины обычно находят ее обворожительной, а женщины все до единой язвят.

— Уверена, я сумею судить непредвзято, — заявила я. — И язвить я не склонна.

— Это мне в вас и нравится — и не только это, — откликнулся Дарси.

Он огляделся. Солнце уже село, в воздухе повеяло холодком.

— Провожу-ка я вас домой, пока вы не замерзли в своем роскошном платье.

Я согласилась, потому что успела продрогнуть — особенно потому, что шампанское, пролитое на платье, так и не высохло. Кто теперь выведет пятна? Служанки-то у меня нет. Как быть?

Дарси взял меня за руку и быстро перевел через улицу на Гайд-парк-корнер, запруженную автомобилями.

— Вот я и дома, — безо всякой необходимости сказала я, стоя перед парадной дверью Раннох-хауса и ища в сумочке ключ. Как всегда, от волнения пальцы меня не слушались. — Спасибо за чудесный день.

— Благодарите не меня, а Эскью д’Эскью. Платили они. Вы не пригласите меня войти?

— Лучше не надо. Видите ли, я живу одна.

— И вам даже не позволяется пригласить кавалера на чашку чая? Вот не знал, что в королевском семействе такие строгости.

— Это не королевские строгости, — я нервно рассмеялась. — Просто… боюсь, ни одна из парадных комнат не подготовлена к приему гостей. И прислуги у меня пока нет. Я живу на биваке — пользуюсь только спальней и кухней, а мои кулинарные таланты ограничиваются подогретыми бобами и приготовлением чая. В пансионе у нас были уроки кулинарии, но нам показывали, как стряпать всякие бессмыслицы, вроде птифуров, я их так и не освоила.

— Я предпочитаю птиц-фуры, это блюдо посытнее, — пошутил Дарси, и я улыбнулась.

— Их я тоже готовить не выучилась.

Я отперла дверь, посмотрела в темный вестибюль, потом перевела взгляд на Дарси. Какая соблазнительная мысль — остаться с ним наедине. Но двадцать один год строгого воспитания победил.

— Еще раз благодарю вас за прекрасный день, — повторила я и протянула ему руку. — Что ж, до свидания.

— Уже и до свидания? — Дарси посмотрел на меня жалобно, старательно изображая растерянного несчастного малютку. Я чуть не растаяла. Но все-таки обуздала себя.

— Послушайте, Дарси, я бы охотно пригласила вас зайти, но уже поздновато и… вы ведь все понимаете!

— Бросают меня одного на холоде, в ночном мраке, — он состроил трагическую гримасу.

— Пять минут назад вы восхищались погожим вечером.

— Ну что ж, — сказал Дарси. — Вижу, как ни старайся, а вас ничем не возьмешь. Двадцать один год королевского воспитания. Ничего, подвернется и другой случай, и не один. — Он поднес мою руку к губам и поцеловал ее так, что у меня побежали мурашки.

— Если хотите, на следующей неделе возьму вас с собой на вечеринку в «Кафе де Пари», — как бы между прочим предложил Дарси, отпустив мою руку.

— Туда вы тоже пойдете без приглашения?

— Конечно. Вечеринку дают американцы. Они просто обожают английских аристократов. Узнают, что вы королевских кровей — будут целовать вам ножки и накачивать вас коктейлями и зазывать в гости на свои ранчо. Так пойдете?

— Пожалуй, да.

— Только вот я не помню, когда именно. Но дам вам знать.

— Договорились, — ответила я. И все медлила, ощущая неловкость. — Что ж, еще раз спасибо, мне было приятно.

— О, мне было еще приятнее! — Дарси сумел вложить в эти слова какую-то двусмысленность. Я поспешно вбежала в дом, чтобы он не увидел, как я снова покраснела. Заперев за собой дверь, я постояла в холодном, мрачном вестибюле — пол в черно-белую клетку и темные тисненые обои, — и тут мне в голову закралась тревожная мысль. Как бы Дарси не задумал еще чаще ходить незваным гостем на разные приемы, пользуясь моим обществом! Может, я для него — надежный пропуск туда, куда ему раньше вход был закрыт?

На миг меня охватило негодование. Мне не нравилось быть пропуском, не нравилось быть мишенью лести или настойчивого флирта. Но потом я подумала: ведь это куда веселее, чем та унылая жизнь, которую я вела до недавнего времени. Уж точно веселее, чем решать кроссворды в замке Раннох или сидеть в подвальной кухне, жуя печеные бобы. И потом, я ведь уже сама говорила — что мне терять?

Я уже собиралась подняться в спальню и снять свое «роскошное платье», как его назвал Дарси, когда заметила, что из почтового ящика торчат какие-то письма. Вряд ли кто-то знал о моем приезде в Лондон. Вот так новость. Писем оказалось два. На одном конверте я узнала почерк своей невестки и герб Гленгарри и Ранноха (два орла, сцепившиеся в драке над горным хребтом), так что сначала открыла второе письмо. Это было то самое приглашение. Леди Маунтджой была бы очень рада, если бы леди Джорджиана присоединилась к ним в их загородном доме, где они намерены дать званый ужин и бал-маскарад. Под письмом стояли два постскриптума. Первый был формальный: «Пожалуйста, привозите с собой маскарадные костюмы, поскольку проката костюмов поблизости нет». Второй — неформальный: «Имоджен будет очень рада снова с вами увидеться».

Имоджен Маунтджой всегда была ужасно скучной. В свете мы дебютировали вместе, но за весь тот сезон балов едва ли перемолвились несколькими словами, да и те касались охоты, и я даже представить себе не могла, с какой стати Имоджен была бы рада снова со мной увидеться. Но я оценила вежливость, решив ответить на письмо как можно скорее, а сначала пробежала глазами послание Хилли:

Вернувшись в Раннох-хаус, я снова оделась как прислуга, повязала волосы косынкой и долго блуждала по первому этажу, пока не отыскала этот ужасный угольный подвал. Как и сказал дедушка, местечко было жуткое: темное, низкое, высотой всего в несколько футов. Совок мне найти не удалось, а совать руку во мрак неизвестности я побоялась. Кто знает, что там водится? Вернувшись в кухню, я обнаружила висевшие на стене большой черпак и полотенце. При помощи черпака я кучка за кучкой выгребала из подвала уголь, потом брала его по штучке и складывала в ведерко для угля. Дело шло медленно, и ведерко наполнилось только через полчаса, зато, по крайней мере, не пришлось касаться пауков и пачкать руки. Наконец я поволокла полное ведерко угля наверх, проникнувшись неожиданным восхищением и уважением к Мэгги, моей служанке, которая проделывала все это каждое утро.

Некоторое время я тренировалась разжигать камин в своей спальне. К вечеру по комнате плавали клубы дыма, но в камине потрескивал огонь. Я возгордилась собой. Спальню Бинки я уже приготовила, постель застелила, окна открыла. Осталось лишь разжечь там камин, и, благополучно проделав это, я улеглась спать, весьма довольная собой.

В понедельник утром я отправилась в редакцию «Таймс» и подала объявление на первую полосу. Вместо обратного адреса я дала номер почтового ящика — вряд ли Бинки понравится, если в Раннох-хаус станут приходить запросы на подбор уборщицы. Затем я сходила в редакцию «Таттлера» и сделала там то же самое.

Едва я вернулась домой, как в парадную дверь постучали. Я открыла. На пороге стоял незнакомец зловещего вида: с головы до ног в черном — длинное черное пальто и черная же широкополая шляпа, надвинутая на лоб, из-под которой не было видно глаз и вообще всей верхней части лица. Нижняя, надо сказать, мне не понравилась. Когда-то, возможно, незнакомец и был хорош собой, но такие лица рано оплывают. К тому же мучнистая бледность говорила о том, что он редко бывает на свежем воздухе. У нас в замке Раннох никто не отличался подобным цветом лица — пронизывающий ветер обеспечивал яркий румянец.

— Я бы хотель увидеть герцога, — сказал незнакомец, кажется, с французским акцентом. — Немедленно сообщите ему, что прибыль Гастон де Мовиль.

— К сожалению, герцог еще сам не прибыл, — ответила я. — Его ждут не ранее завтрашнего дня.

— Очень некстати, — сказал де Мовиль, в сердцах хлестнув черной перчаткой по своей ладони.

— Герцог ожидает вас, верно?

— Разумеется. Я войду и подожду.

Незваный посетитель попытался протиснуться мимо меня.

— Боюсь, это невозможно, — твердо сказала я, потому что заносчивость незнакомца мне сразу не понравилась. — Я вас не знаю. Лучше вам прийти позже.

— Что? Дерзкая девчонка! Я добьюсь, чтобы тебя уволили. — Он взмахнул перчаткой, и на миг мне показалось — сейчас ударит. — Да знаешь ли ты, с кем разговариваешь?

— Важнее другое: знаете ли вы, с кем разговариваете? — я смерила его самым ледяным взглядом, каким только сумела. — Я сестра герцога, леди Джорджиана.

Дерзости у него сразу поубавилось, но отступать он не отступал.

— Вы отворили дверь как горничная. И ввели меня в заблуждение.

— Прошу прощения, — ответила я, — прислуга еще не успела прибыть из Шотландии, я в доме одна, и уверена, вы согласитесь — мой брат не захотел бы, чтобы я одна принимала незнакомого мужчину.

— Что ж, — сказал де Мовиль, — передайте вашему брату, чтобы он сразу явился ко мне. Я остановился в «Кларидже».

— Передам, но я его планов не знаю, — сухо ответила я. — У вас есть визитная карточка?

— Где-то была, — сказал он, похлопывая себя по карманам, — но сейчас в ней нет надобности.

Он уже собрался уйти, потом вдруг обернулся.

— Это у вас единственная собственность, если не считать замка Раннох?

— Да, — ответила я. — Но не у меня. У моего брата.

— Естественно. А замок Раннох — каков он?

— Холодный, сплошные сквозняки, — сказала я.

— Чрезвычайно неудобно, но это дело поправимое. Поместье приносит хороший доход?

— Не имею ни малейшего представления, какой доход приносит поместье, — ответила я еще суше, — а если бы и знала, то никак не стала бы обсуждать его с незнакомцем. Прошу прощения, меня ждут дела.

С этими словами я наконец закрыла дверь. До чего отвратительный тип. Что он только о себе возомнил?

Бинки приехал около четырех, тоже взъерошенный, потому что путешествовал без лакея.

— Не мог найти носильщика — пришлось самому тащить свой багаж через весь вокзал, — проворчал он. — Как хорошо, что я тебе застал. Боялся, что ты уже уехала и помогаешь подружке готовиться к свадьбе.

— До этого у меня есть еще недели две, — ответила я и обрадовалась: вовремя же Бинки напомнил мне историю, которую я сама и сочинила, чтобы легче было улизнуть в Лондон. — К тому же дома у невесты уже полным-полно родни, поэтому жить я буду тут, если ты не возражаешь.

Бинки рассеянно кивнул.

— Я ужасно устал, Джорджи. Но, думаю, хорошая ванна и чай с лепешками вернут меня к жизни.

— Ты ведь до сих пор принимаешь холодные ванны? — уточнила я.

— Холодные? В школе приходилось ежедневно, конечно, но по доброй воле — никогда.

— Увы, сейчас другого выбора нет, — не без тайного злорадства сообщила я. — Водонагреватель не включили.

— Почему?

— Потому что я в доме одна, дорогой братец, а твоя супруга не дала мне соизволения включить водонагреватель, даже если бы я и знала, как справиться с этой хитрой задачкой. По утрам я грею воду в кастрюльке, и, боюсь, тебе придется последовать моему примеру.

— Чертовски неприятная новость, просто удар для человека, который проделал длинный путь из Шотландии и намерзся в поезде. — Бинки осекся, потому что только теперь уяснил смысл моих слов. — Ты сказала — совсем одна в доме? Ни прислуги, никого?

— Только я. Хилли не согласилась отпустить со мной горничную, а у меня нет денег нанять ее здесь, о чем ты должен прекрасно знать, ведь некто иной, как ты лишил меня содержания после совершеннолетия.

Бинки побагровел.

— Послушай, Джорджи. Ты из меня делаешь какое-то чудовище. Я совсем этого не хотел, но, прах побери, моих доходов не хватит на то, чтобы содержать тебя до конца твоих дней. Как-никак предполагается, что ты выйдешь замуж, и дальше уж тебя будет кормить какой-нибудь бедолага.

— Спасибо на добром слове, — процедила я.

— Значит, по сути, ты сказала, что некому приготовить мне ванну и чай с лепешками?

— Могу приготовить чай с тостами — они ничем не хуже лепешек, как подчеркивала твоя жена.

— Ты умеешь готовить? Джорджи, прах побери, да ты просто гений!

Я не выдержала и рассмеялась.

— Сомневаюсь, что умение заваривать чай и готовить тосты — признак гениальности. Но за прошедшую неделю я кое-чему научилась. У тебя в спальне горит камин, так вот, уголь в него принесла я, и растопила его тоже я.

Я торжественно повела брата за собой в проветренную и натопленную комнату.

— Как это тебе удалось?

— Дедушка научил.

— Дедушка? Он здесь был?

— Не волнуйся, здесь его не было. Я ездила его навестить.

— Одна, в Эссекс? — Бинки произнес это так, точно я совершила путешествие по пустыне Гоби на верблюде.

— Бинки, что бы там ни говорили, люди ездят в Эссекс и возвращаются обратно живыми и невредимыми, — сказала я.

Впустив Бинки в его спальню, я ждала, что он похвалит меня за то, что она сверкает чистотой и протоплена. Но что взять с мужчины. Он всего этого даже не заметил, а принялся распаковывать дорожный несессер.

— Кстати, сегодня утром к тебе приходил посетитель, — сообщила я. — Очень противный толстый француз, Гастон Как-Его-Бишь. Надменный до ужаса. Где ты только умудрился с таким познакомиться?

Бинки побледнел.

— Я с ним, собственно, еще не знаком. Мы пока лишь переписывались, — ответил он. — Из-за него-то я и примчался в Лондон, и надеюсь благополучно все уладить.

— Что именно уладить?

Бинки застыл посреди комнаты, прижимая к груди пижаму.

— Полагаю, ты имеешь право знать. Хилли я еще ничего не говорил. Не смог. Даже не знаю, решусь ли, но рано или поздно ей придется все узнать.

— Что — все? — настойчиво спросила я.

Бинки плюхнулся на постель.

— Этот Гастон де Мовиль, видимо, шулер-профессионал, и он, видимо, когда-то играл с отцом в карты в Монте-Карло. Полагаю, ты догадываешься, что картежником отец был никудышным. Видимо, за карточным столом он проиграл остаток фамильного состояния. А теперь выясняется, что, видимо, это еще не все.

— Может, перестанешь повторять «видимо»? — резко спросила я. — Если это лишь слухи, мне они безразличны.

— Увы, это больше чем слухи, — Бинки тяжело вздохнул. — Видимо, — нет, совершенно точно, — этот негодяй де Мовиль утверждает, что отец поставил на кон замок Раннох и проиграл его.

— Отец проиграл наш родовой замок? Этому грубияну-толстяку, этому иностранцу? — голос мой взлетел до визга, какой совсем не подобает настоящей леди.

— Судя по всему.

— Не верю. Этот тип — мошенник.

— Этот тип утверждает, что у него имеется официальный документ, и сегодня намерен мне его предъявить.

— Бинки, в английском суде на этот документ никто и не взглянет.

— Завтра я увижусь с нашими адвокатами, но де Мовиль утверждает, что бумага была заверена при свидетелях у нотариуса во Франции и действительна в любом суде.

— Какой кошмар, Бинки.

Мы в ужасе смотрели друг на друга.

— Неудивительно, что утром он так настырно расспрашивал меня про замок Раннох. Хорошо, что я ему сказала только, как там холодно и какие сквозняки. Знала бы, в чем дело — наплела бы, что у нас там еще и привидения. Думаешь, он и впрямь хочет там поселиться?

— Думаю, если он чего и хочет — так чтобы я откупился.

— А у тебя хватит на это средств?

— Само собой, нет. Джорджи, мы разорены. Отец проигрался в Монте-Карло, а когда он застрелился, долги его по наследству перешли ко мне, и… — Взгляд Бинки засветился надеждой. — Решено. Я вызову этого де Мовиля на дуэль. Если он человек чести, то вызов примет. Мы сразимся за замок Раннох как мужчина с мужчиной.

Я подошла поближе и положила руку на плечо брата.

— Бинки, милый мой, мне жаль тебя расстраивать, но позволь напомнить, что после отца ты, несомненно, худший стрелок во всем цивилизованном мире. Тебе никогда не удавалось подстрелить ни куропатку, ни оленя, ни утку — вообще ни одну живую мишень.

— Де Мовиль будет стоять неподвижно. Прямо передо мной. И он крупная мишень. Я не промажу.

— Он, несомненно, выстрелит первым, и возможно, он лучший стрелок во Франции. Я не хочу остаться не только без родового замка, но и без брата!

Бинки уронил голову в ладони.

— Что нам делать, Джорджи?

Я потрепала его по плечу.

— Мы еще поборемся. Что-нибудь да придумаем. В худшем случае заманим де Мовиля в Шотландию, якобы показать его новое обиталище, и через недельку его скосит пневмония. А если он не заболеет, я завлеку его на вершину горы, чтобы показать окрестный вид, и столкну вниз!

— Джорджи! — Бинки оторопел, затем рассмеялся.

— В любви и на войне все средства хороши, — произнесла я. — А мы теперь на войне.

Бинки не возвращался домой до позднего вечера. Я ждала его с нетерпением, чтобы узнать, как он справился с отвратительным Гастоном де Мовилем. Когда наконец хлопнула парадная дверь, я молнией помчалась в вестибюль. Бинки в изнеможении прошаркал мне навстречу.

— Ну как? — спросила я.

Брат вздохнул.

— Встретились. Этот Гастон совершеннейший негодяй, но документ, увы, у него подлинный. Почерк явно отцовский, и бумага нотариально заверена при свидетелях по всем правилам и снабжена печатью. Негодяй не хотел выпускать подлинник из рук, но дал мне копию, и завтра утром я покажу ее нашему адвокату. Однако честно скажу — надежды мало.

— Почему бы тебе не пойти на блеф, Бинки? Скажи этому негодяю, пусть забирает замок Раннох. Скажи, что охотно избавишься от него. Француз не продержится там и недели.

— Ничего не выйдет, — ответил Бинки. — Он не намерен жить в замке. Он собирается продать его — превратить в школу-интернат или отель с полем для гольфа.

— Скорее в школу, — сказала я. — Потребуются существенные переделки, прежде чем кто-то согласится заплатить, чтобы там жить.

— Ничего смешного, Джорджи, — резко сказал Бинки. — Прах побери, это наш дом. Наш род с дедушкиной стороны владел им восемьсот лет. И я не собираюсь просто так отдать его какому-то шулеру с континента.

— Тогда что предпримем?

Бинки пожал плечами.

— Ты у нас умная. Я надеялся, что тебе придет в голову какая-нибудь гениальная спасительная мысль.

— Я уже придумала, что нужно столкнуть его с горы. А может, выбросить из поезда по дороге в Шотландию, а? — с улыбкой спросила я. — Прости, Бинки. Ничего не приходит в голову. Будем надеяться, что адвокаты найдут законный выход из положения, и завтра утром ты его узнаешь.

Бинки кивнул.

— Я немедленно ложусь спать, — заявил он. — Устал неимоверно. Да, и утром ограничусь самым простым завтраком. Почки, немного бекона, и, как обычно, тосты, джем и кофе.

— Бинки! — перебила его я. — Я ведь сказала, прислуги в доме нет. Могу сварить яйцо, приготовить тосты и чай. Больше ничего.

Бинки сник.

— Черт подери, Джорджи. Вот как мне выдержать завтрашнее, если я с утра подкреплюсь лишь вареным яйцом?

— Как только найду работу, сразу найму прислугу, и она будет стряпать тебе и почки, и бекон, все что душе угодно, — пообещала я. — Но пока скажи спасибо, что у тебя есть сестра, готовая заниматься стряпней.

Бинки выпучил глаза.

— Что ты сказала? Найдешь работу? Ты — работу?

— Я намерена остаться в Лондоне и жить самостоятельно. Как, по-твоему, я еще смогу себя обеспечить?

— Джорджи, ну что ты в самом деле! Люди нашего круга не работают. Это не принято.

— Если замок Раннох достанется де Мовилю, очень может быть, что и тебе придется искать работу, или помирать с голоду.

На лице Бинки изобразился ужас.

— Что ты такое говоришь! Я ни на что не гожусь. Ничего не умею. То есть я умею вести хозяйство в поместье и все в таком духе. Неплохо езжу верхом, но в остальном — полнейший неумеха.

— Захочешь кормить семью — найдешь какую-нибудь работу, — сказала я. — Всегда можешь пойти в дворецкие к богатым американцам. Они будут сами не свои от счастья, что им прислуживает герцог.

— Не шути так, — простонал Бинки. — Положение и без того кошмарнее некуда, голова кругом идет.

Я взяла брата за руку.

— Ложись спать. Утро вечера мудренее.

— Надеюсь, — отозвался он. — Ты моя опора, Джорджи. Несокрушимая опора. Я на тебя полагаюсь.

Пробираясь по дому к себе в спальню, я подумала: а ведь в Лондон я уехала, чтобы сбежать от семьи. Но, похоже, сбежать от семьи не так-то просто. На мгновение брак с князем Зигфридом показался мне вовсе не такой уж скверной перспективой.

Утром я настояла на том, чтобы Бинки взял меня с собой в контору к нашим адвокатам. В конце концов, замок Раннох и мой родной дом. И я не отдам его просто так, я буду чертовски упорно за него сражаться. Контора «Прендергаст, Прендергаст, Прендергаст и Соупс» находилась неподалеку от «Линкольнз-Инн»[14]. Мы с Бинки нарочно пришли пораньше, чтобы потолковать с адвокатами, пока не явился ужасный Гастон. Нам сообщили, что младший мистер Прендергаст будет рад принять нас, и провели в кабинет, обшитый деревом, где сидел дряхлый старец лет, по крайней мере, восьмидесяти. Я задалась вопросом, как же выглядит старший мистер Прендергаст, если это младший. Меня и так уже колотило от нервного напряжения, и потому я захихикала. Бинки сердито оглянулся на меня, но перестать я не могла.

— Простите, — обратился Бинки к младшему Прендергасту. — Потрясение оказалось для моей сестры слишком сильным.

— Вполне понимаю, — мягко ответил старик. — Мы все потрясены. Мы в «Прендергаст, Прендергаст, Прендергаст и Соупс» представляли интересы вашей семьи на протяжении последних двухсот лет. Мне было бы горько видеть, как замок Раннох уходит в чужие, недостойные руки. Могу ли я ознакомиться с документом, вызвавшим сложности?

— В моем распоряжении только копия, вот она. Негодяй не пожелал отдать мне оригинал.

Бинки вручил старику бумагу.

Старик изучил документ и цокнул языком.

— Боже мой, боже мой… — пробормотал он. — Конечно, первым делом необходимо, чтобы оригинал этого документа изучил графолог — убедиться, что это не подделка. У нас в конторе хранится завещание вашего отца, написанное от руки и заверенное его подписью. Затем мне потребуется посоветоваться со специалистом по международному законодательству, однако я сильнейшим образом опасаюсь, что это завещание придется оспаривать во французском суде — процедура дорогостоящая и утомительная.

— Разве нет никакого другого выхода? — спросила я. — Ни единого?

— Мы могли бы попытаться доказать, что ваш отец, подписывая этот документ, был не совсем в здравом уме. Боюсь, это наша единственная надежда. Придется представить в суд свидетеля, чтобы доказать, что за вашим отцом водились странности, — возможно, врача, который подтвердил бы, что у вас в роду сумасшествие передается по наследству…

— Минуточку, — вмешалась я. — Я не позволю, чтобы моего покойного отца унижали в суде. И никаких намеков на наследственное сумасшествие тоже не потерплю.

Старый мистер Прендергаст вздохнул.

— Не исключено, что у вас не останется выбора — либо это, либо утрата родового гнезда, — сказал он.

Проведя у Прендергаста около часа, мы с Бинки вышли из конторы в глубоком унынии. Де Мовиль согласился на встречу с графологом. Держался он так самоуверенно, что я подумала: бумага наверняка подлинная, а значит, замок Раннох неизбежно обречен превратиться в отель и гольф-клуб для богатых американцев.

На обратном пути в Раннох-хаус мы взяли такси. Бинки погрузился в чтение «Таймс», и лишь тогда я вспомнила о своем объявлении. Покосилась на первую полосу — вот оно, тут как тут. Теперь оставалось только ждать писем. И, хотя положение наше было хуже некуда, все-таки почувствовала легкий трепет волнения.

Писем долго ждать не пришлось. Первое пришло уже на следующий день — от некоей миссис Бантри-Биндж, проживавшей напротив Риджентс-парка. Ей неожиданно понадобилось наведаться в Лондон в этот четверг — на примерку к портнихе, — а поскольку вся прислуга у миссис Бантри-Биндж была пожилая, слабого здоровья и скверно переносила поездки, то мое объявление показалось этой леди даром небес. Миссис Бантри-Биндж писала, что прибудет одна, а ужинать намеревается у друзей. Все, что ей нужно — это место, где можно было бы приклонить голову на ночь. По сути дела, ей требовалась постель со свежим бельем, протопленная спальня, огонь в очаге и чистота. Особенных усилий это не потребует, решила я.

Отыскав телефонную будку, я набрала номер, который миссис Бантри-Биндж указала в письме, и подтвердила, что к ее прибытию вечером все будет в идеальном порядке. Она пришла в восторг и сказала, что ключ оставила экономке в соседнем доме. Мне надлежало вернуться наутро после того, как хозяйка переночует, свернуть грязное белье в тюк и оставить его у той же экономки вместе с ключом. Потом миссис Бантри-Биндж спросила, сколько я беру за услуги. Этим вопросом я совсем не задавалась.

— Агентство берет за уборку две гинеи, — ляпнула я.

— Целых две гинеи? — ошарашенно спросила хозяйка.

— Это ведь специализированные услуги, мадам, и мы тщательно подбираем наилучший и надежнейший персонал.

— О да, конечно.

— И это, наверно, выйдет вам дешевле, чем привозить прислугу из Хэмпшира.

— Конечно, дешевле. Что ж, решено, я оставлю деньги в конверте — вы найдете его, когда явитесь убирать белье поутру.

Я повесила трубку, довольно улыбаясь.

Оставался только один вопрос: что надеть на работу? Спустившись в комнаты прислуги, я порылась в платяном шкафу и наконец отыскала подходящее черное платье и белый фартук горничной. Чтобы совсем войти в образ, я прибавила к этому кокетливый беленький чепчик. Разумеется, выходить с Белгрейв-сквер в таком наряде можно было только тайком.

Именно так я и кралась из дома, одетая горничной и стараясь не разбудить Бинки, когда вдруг братец позвал меня из библиотеки.

— Джорджи, старушка, ты не заглянешь ко мне на минутку? Я решил малость изучить историю замка Раннох, — сказал Бинки. — Подумал, а вдруг в нашей фамильной истории или документах, подтверждающих наше пэрство, отыщется что-нибудь, гарантирующее, что собственность Глен-Ранноха по закону не подлежит отчуждению от семьи.

— Прекрасная мысль, — откликнулась я, держась в тени на лестнице и не входя в библиотеку, чтобы Бинки не заметил мой наряд.

— К тому же здесь жуткий холод, и я подумал — раз ты так ловко управляешься с каминами, может, разожжешь мне огонек?

— Прости, братец, у меня назначена встреча, — сказала я. — Как раз уже ухожу. Боюсь, до моего возвращения тебе придется посидеть в шарфе и перчатках.

— Прах побери, Джорджи, ну как я буду переворачивать страницы в перчатках? Неужели ты не можешь чуточку припоздниться? — он высунулся из дверей библиотеки на лестницу. — Разве женщинам не полагается везде опаздывать? Вот Хилли всегда опаздывает. Часами что-то там делает с бровями, кажется, но ты-то всегда выглядишь… — Он разглядел меня и осекся. — Что за необычайный наряд? По-моему, это вроде формы прислуги…

— Да, маскарадный костюм для маленького дурацкого девичника, — поспешно соврала я. — Мы все сговорились нарядиться горничными. Ну, Бинки, сам знаешь, перед свадьбой надо повалять дурака.

— Ах да, конечно, понял. Как без этого! — Бинки закивал. — Тогда другое дело. Ну, беги. Повеселись как следует, и все такое.

Я набросила поверх униформы горничной пальто и умчалась. Выскочив из дома, я с облегчением вздохнула. Чуть не попалась! А ведь мне и в голову не пришло, что придется избегать встреч со знакомыми, иначе не миновать неприятностей.

Подходя к дому перед Риджентс-парк, я мысленно произнесла коротенькую молитву — только бы меня никто не узнал. К счастью, Риджентс-парк место не настолько фешенебельное, как Белгравия или Мейфер. Сюда мои родственники или знакомые вряд ли забредут. Однако, прежде чем подняться на крыльцо дома, откуда мне предстояло забрать ключ, я огляделась по сторонам и только потом постучала в парадную дверь. Отворила служанка, несколько неодобрительно оглядела меня с головы до ног, войти не предложила, а позвала экономку. Та, завидев меня, приоткрыла рот от ужаса.

— Что это вы такое выдумали — звонить в парадную дверь? — требовательно спросила она. — В нашем доме прислуга пользуется черным ходом!

— O-о, простите, — пробормотала я. — Я его не нашла.

— Спуститесь с крыльца и обойдите дом — черный ход у нас сбоку, как и везде, — все так же негодующе глядя на меня, отчеканила экономка. — Не забивайте себе голову неподходящими идеями, милочка, ничего хорошего это вам не принесет, даже если вы служите в фасонистом агентстве по найму.

Смотрела она на меня очень свысока.

— Надеюсь, вы поработаете у миссис Бантри на совесть, — добавила экономка. Выговор у нее был нарочито правильный, деланно-аристократический — такой часто усваивают представители низших классов, когда подражают господам и хотят пустить пыль в глаза. — У нее в доме множество хорошеньких безделушек. Они с супругом, полковником, повидали мир, по всему свету путешествовали. Вы, полагаю, из какого-то городского агентства?

— Совершенно верно, — ответила я.

— Надеюсь, миссис Бантри проверила ваши рекомендации.

— У слугами нашего агентства пользуется сама леди Джорджиана, сестра герцога Гленгаррийского и Раннохского, — сообщила я, скромно созерцая молочные бутылки на крыльце.

— Ну что ж, в таком случае… — конец фразы повис в воздухе. — Это ведь королевская родня, верно?

Я как-то видела леди Джорджиану на балу. Красавица, ничего не скажешь. Хороша почти так же, как когда-то ее матушка. Та когда-то была актрисой, если вы знаете.

— О да, знаю, — сказала я и решила, что экономка, должно быть, подслеповата.

— По моему мнению, принцу Уэльскому лучше партии и не отыскать, — доверительно сообщила экономка. — Ему давно пора найти себе невесту, да не какую-нибудь, а настоящую англичанку, которая понравится народу. А не иностранку, тем более немку.

Поскольку в жилах моих текла четверть шотландской крови и добрая примесь немецкой, на это я промолчала.

— Благодарю вас за ключ, — сказала я. — Завтра верну его, как только приведу дом в порядок.

— Вот и хорошо. — Теперь экономка улыбалась мне вполне благодушно. — Славная вы девушка, и говорите гладко, как образованная. Я это одобряю. Всегда очень полезно приложить усилия и поработать над собой. Только вот не забивайте себе голову всякими идеями насчет своего положения.

— Не буду, мадам, — пообещала я и поспешно удалилась.

Я поднималась по ступеням дома миссис Бантри-Биндж с ключом в руке и чувствовала себя победительницей. Первое испытание благополучно пройдено. Повернула ключ в замке — дверь открылась. Второе испытание позади. Войдя, я быстро огляделась, потом обошла безлюдный дом и решила, что мне предстоит не уборка, а сущая ерунда. В парадных комнатах вся мебель была накрыта чехлами от пыли. Я поднялась на второй этаж и без труда отыскала спальню хозяйки: все розовое и белое, сплошные оборки и на обоях узор из розовых гирлянд. Здесь витал аромат дорогих духов. Очень дамская комната. Интересно, часто ли получает приглашение в спальню полковник Бантри-Биндж… Я принялась за работу: распахнула окна, впустив в дом свежий чистый воздух, сняла с мебели чехлы и хорошенько вытрясла их в окно. Повсюду поблескивали разные безделушки и хрустальные флакончики, так что пыль я смахивала крайне осторожно, памятуя о своей неуклюжести. Потом обнаружилось, что в доме есть пылесос. Я с ним никогда раньше дела не имела, но, судя по всему, орудовать им будет куда проще и веселее, чем возить щеткой по ковру. Я включила пылесос. Он понесся по ковру так бодро, что я его едва удерживала, и начал засасывать кружевные занавески. Наконец мне удалось отключить его прежде, чем он сорвал весь карниз. К счастью, занавески тоже удалось спасти — разве что уголок оказался немного пожеван. После этого я решила, что со щеткой для ковров спокойнее.

Затем я отыскала бельевой шкаф и застелила постель. Простыни были оторочены кружевами и благоухали розами. Наконец я спустилась в угольный подвал, где на сей раз имелись и щипцы, и совок, и разожгла в спальне камин. Еще неделю-другую назад я бы и в самых буйных фантазиях не представила себе, что справлюсь со всем этим.

Я как раз наводила последние штрихи, когда в парадную дверь позвонили. Я намеревалась закончить уборку и улизнуть, пока не явилась хозяйка, но она не стала бы звонить в собственную дверь.

Спустившись, я отворила. На пороге стоял элегантный мужчина — волосы причесаны на гладкий пробор, аккуратные усики, пиджак, брюки из фланели. В одной руке у него был букет фрезий, под мышкой — трость с серебряным набалдашником.

— День добрый, — сказал он, сверкнув слишком белоснежной и зубастой улыбкой. — Вы что, новая горничная? Мне казалось, она обычно не привозит с собой прислугу.

— Нет, сэр, я из агентства по уборке домов. Миссис Бантри-Биндж наняла меня, чтобы открыть дом и приготовить для нее спальню.

— Скажите на милость, какая умница. Хорошо придумано, — он попытался войти, минуя меня.

— Простите, сэр, ее еще нет дома, — с этими словами я преградила ему дорогу.

— Ничего страшного. Думаю, я найду чем развлечься, — ответил он, все-таки прошел мимо меня в вестибюль и снял перчатки. — Кстати, меня зовут Бой, а вас?

— Мэгги, сэр, — ответила я, поскольку первым мне на ум пришло имя моей горничной.

— Ах, Мэгги? — Бой подошел слишком близко и взял меня пальцем за подбородок. — Прелестная крошка Мэгги, так? Отлично. Значит, спальню вы уже приготовили, верно?

— Да, сэр. — Мне решительно не нравилось, как этот господин на меня смотрит. Точнее было бы сказать — обшаривает взглядом.

— Отчего бы вам не показать мне плоды ваших стараний? Надеюсь, вы поработали на совесть, потому что если нет — придется мне вас хорошенько отшлепать.

Его палец соскользнул с моего подбородка и пополз вниз по шее. На миг я оцепенела, но не успел наглец добраться до чего-нибудь существенного, как я отпрянула. Мне потребовалось все самообладание, чтобы не выложить ему, что я о нем думаю. Мысленно я говорила себе: служанки не наступают с размаху на ноги, не бьют ногой по щиколоткам и вообще не применяют никаких приемов самообороны, иначе их мгновенно увольняют.

— Позвольте, я поставлю ваши цветы в вазу, сэр, — увернувшись, сказала я. — Они, кажется, вот-вот начнут вянуть.

И поспешила ретироваться в кухню. Я не раз слышала истории о том, как мужчины позволяют себе вольности с прислугой, но мне и в голову не приходило, что я сама с этим столкнусь как с издержками новой работы. Я все еще возилась в кухне, когда услышала из вестибюля голоса и, вернувшись, обнаружила там хозяйку — пухлую крашеную блондинку в кудряшках, с толстым слоем косметики на лице и в дорогом меховом манто. Вокруг нее витало облако духов. Миссис Бантри-Биндж пожаловала. Спасение пришло в последний миг, подумала я.

Вид у миссис Бантри-Биндж был взволнованный.

— Ах, вы все еще здесь. А я и не догадалась. Подумала — видите ли, я приехала поездом пораньше, не тем, что собиралась, — выпалила она. — И оказывается, мой… мнэ-э… кузен заехал за мной, чтобы повезти на прогулку в автомобиле. Как мило с его стороны, верно? Как мило с твоей стороны, Бой.

Я как могла изобразила некое подобие короткого реверанса.

— Я уже закончила уборку, мадам, — пробормотала я. — Как раз ухожу.

— Вот и прекрасно. Чудесно. Надеюсь, Бой вам… мнэ-э… не помешал. — По взгляду миссис Бантри-Биндж я поняла, что Бой на ее памяти помешал очень, очень многим горничным.

— О нет, мадам, — отозвалась я. — Я ставила в воду букет, который он вам принес.

Миссис Бантри-Биндж взяла у меня вазу и зарылась лицом в цветы.

— Фрезии. Божественно! Ты знаешь, как я их обожаю. Так мило с твоей стороны.

Она обольстительно посмотрела на него поверх букета. Потом вспомнила, что я все еще здесь.

— Благодарю вас, можете идти. Я сказала вашему работодателю, что деньги будут лежать на столике у кровати, когда вы зайдете утром снять белье с постели и прибрать в спальне.

— Да, мадам. Сейчас только пальто возьму и уйду.

Я опасалась, как бы мадам не заметила, что пальто у меня кашемировое, но, возможно, если и заметит, подумает, будто оно досталось мне с плеча предыдущей очень щедрой хозяйки. Впрочем, они с Боем так впились друг в дружку глазами, что я проскользнула мимо них на цыпочках незамеченной. Когда я утром вернулась прибрать в спальне, постель была до того смята, что мне подумалось — миссис Бантри-Биндж приезжала в Лондон к кому угодно, но только не к портнихе.

Следующий заказ, который пришел в тот день с дневной почтой, обещал быть сложнее, чем у миссис Бантри-Биндж. Заказ прислала не кто иная, как леди Физерстонхоу, матушка самого Родерика Физерстонхоу, известного в обществе как Душка Уиффи, с которым я танцевала на балах в свой первый сезон; он же был шафером на той свадьбе, куда мы ходили с Дарси О’Марой. В воскресенье родители Родерика намерены на несколько дней приехать в Лондон с кое-каким багажом и хотят, чтобы к их приезду дом был проветрен и убран, в каминах должен гореть огонь, а в спальнях сэра Уильяма и его супруги должны быть приготовлены грелки. Сам Родерик, возможно, присоединится к ним позже, если его отпустят из полка, но это маловероятно. Я от души порадовалась тому, что это было маловероятно. Я не испытывала ни малейшего желания столкнуться с Уиффи в обличье горничной. Мне вполне хватило того, как я наткнулась на Бинки, — к счастью, того легко удалось провести. Уж не знаю, как бы я объяснила свой наряд чопорному и добропорядочному Уиффи Физерстонхоу. Риджентс-парк — одно дело, там меня некому узнавать, но на Итон-плейс этот фокус не пройдет, меня там все знают.

Бинки бродил по дому, погруженный в уныние, а я не знала, как его подбодрить. Откровенно говоря, новости были самые неутешительные. Отцовская расписка оказалась подлинной, и Бинки задавался вопросом, будет ли таким уж предательством объявить, что отец давно лишился ума.

— Он ведь всегда пускал в воду резиновую уточку, когда принимал ванну, верно? — настойчиво спрашивал у меня братец. — А это ненормально, так? И помнишь, как он увлекся восточной медитацией и стоял на голове?

— Множество людей стоят на голове, — ответила я. — К тому же всем известно, что все аристократы большие чудаки.

— Я не чудак, — с жаром заявил Бинки.

— Бинки, ты разгуливаешь по поместью и беседуешь с деревьями. Я сама слышала.

— Но этому есть логическое объяснение. Деревья лучше растут, если с ними разговаривать.

— Умываю руки. Я права, поэтому больше спорить не буду, — сказала я. — А тебе придется как минимум заявить, что отец пускал изо рта пену — причем сказать это до суда, иначе суд не признает его недееспособным.

— Как-то раз он и в самом деле пускал изо рта пену, — с надеждой припомнил Бинки.

— Это было, когда он съел кусок мыла на пари.

Бинки только вздохнул.

Обычно он был таким жизнерадостным, что сейчас мне горько было на него смотреть, а я никак не могла придумать выход из положения. Мне даже закралась мысль позаимствовать у Белинды платье в стиле женщины-вамп и попытаться соблазнить де Мовиля, а потом, вскружив ему голову, выманить у него бумагу. Но, откровенно говоря, я сомневалась в своих способностях соблазнительницы.

Утром в пятницу я отправилась на Итон-плейс, снова накинув кашемировое пальто поверх униформы горничной и спрятав чепчик в карман. Войдя с черного хода, я надела чепчик и только затем повернула ключ в замке.

Я очутилась в гулком вестибюле, украшенном охотничьими трофеями — головами африканских зверей и каким-то ритуальным копьем. Стоило мне очутиться внутри, как я упала духом. Особняк оказался куда больше нашего и был весь заставлен и увешан сувенирами со всех концов света — их привозили поколения и поколения этой семьи из мест своей армейской службы. Охотно верю, что некоторые из этих сувениров были ценные и даже по-своему милые, но они занимали каждый клочок свободного пространства: изогнутые кинжалы, эбеновые маски, статуэтки, яшмовые слоны, богини из слоновой кости — все они даже с виду были очень и очень хрупкие. По стенам красовались картины — главным образом, батальные полотна. Были здесь полковые знамена, стеклянные шкафчики с медалями, а также всевозможные шпаги и сабли.

С первого взгляда было совершенно ясно, что многие поколения Физерстонхоу шли по военной стезе, и Уиффи, который поступил служить в Королевскую гвардию, продолжает их дело. Одним словом, добра в доме оказалось достаточно, чтобы вытирать там пыль весь день. Я бродила из комнаты в комнату, спрашивая себя, понадобятся ли родителям Уиффи все огромные парадные комнаты на первом этаже, или для двух дней достаточно маленькой уютной гостиной на втором.

На первом этаже помещался главный парадный зал размером с бальный, где был огромный камин, и я возблагодарила судьбу за то, что от меня не требуется его растапливать. По стенам там красовались скрещенные мечи, щиты, даже полные рыцарские доспехи. Да, похоже, многие поколения Физерстонхоу благополучно занимались убийством себе подобных.

Поднявшись на второй этаж, я с облегчением обнаружила, что убранство спален не просто скромное, а почти что спартанское. Не успела я взяться за уборку в одной из них, как вдруг услышала, что в ванной капает кран, заглянула туда и отнюдь не обрадовалась. Сама ванна была черной от грязи. На полу валялась груда грязных полотенец, да и туалет чистотой не отличался. Под капающим краном в раковине образовался потек. Если хозяева оставляют дом в таком состоянии, подумала я, то тщательной уборки они не заслуживают. Затем мне пришло в голову, что в доме все-таки кто-то живет, и этот кто-то — Уиффи. Я на цыпочках обследовала комнату за комнатой, пока не убедилась, что в доме я одна.

Потом гордость и совесть взяли свое. Мне не хотелось, чтобы Физерстонхоу подумали, будто я работаю спустя рукава. Я принялась яростно драить омерзительно запущенную ванную. Собрала полотенца, сложила в корзину для грязного белья. Оттерла потек в раковине, а потом даже опустилась на колени и отчистила ванну. Но вот туалет… сунуть руку в чужой унитаз — нет, в конце концов, всему есть пределы. В конечном итоге я нашла на крючке за дверью щетку на длинной ручке. Обмотала тряпкой и, стоя на почтительном расстоянии от унитаза, отведя глаза, быстренько почистила его. Потом поспешно выбросила отвратительную тряпку в ближайшую мусорную корзину и повесила щетку на место, будто ничего и не случилось. Только тут мне пришла мысль, что, возможно, щетка предназначалась для спины. Ой-ой-ой. Ничего, решила я, они все равно не узнают, что именно я ею почистила.

Разумеется, в эти мгновения я осознала и еще кое-что: мы, высший класс общества, беззащитны перед любым коварством прислуги, которыми та способна выместить на нас гнев или обиду. Мне доводилось как-то слышать о дворецком, мочившемся в суп. Любопытно, что творят слуги в замке Раннох. Разумеется, безопаснее всегда обращаться со слугами так, как хочешь, чтобы обращались с тобой. Золотое правило, очень мудрое.

Довольная успехом, я взялась за спальни в заднем крыле дома и первым делом осторожно сняла с мебели чехлы. Потом подмела. Потом даже спустилась в угольный подвал и растопила оба камина. Все получилось вполне удачно, только я запыхалась, несколько раз втащив вверх по лестнице ведерко с углем. Наконец я перешла в главную спальню, окна которой выходили на Итон-плейс.

Большую часть спальни занимала огромная кровать с балдахином на четырех столбиках — на такой спала королева Елизавета по пути на север. Это было мрачное сооружение с пыльными бархатными занавесями. Да и прочее убранство комнаты не сулило приятных снов. На одной стене висела жуткая маска с клыками, на другой — гравюра с батальной сценой. Взявшись вытрясать атласное покрывало с постели, я не ожидала, что оно окажется таким тяжеленным. С первого взмаха покрывало сшибло со стены клыкастую маску. Время словно замедлилось, и я увидела, как маска, падая, в свою очередь сшибает статуэтку с каминной полки. Я метнулась через всю комнату, чтобы подхватить ее, но не успела. Статуэтка звонко стукнулась о каминную решетку и раскололась. Я в ужасе уставилась на осколки.

— Спокойно, только спокойно, — сказала я самой себе. — Это всего-навсего одна маленькая статуэтка, а дом битком набит разными штуковинами.

Я подняла разбитую статуэтку. Она изображала что-то вроде китайской богини с множеством рук, из которых одна откололась прямо около плеча. К счастью, скол был ровный. Я запихнула оба осколка в карман фартука.

Унесу, отдам в починку, а затем, позже, тайком верну на место. Одна надежда, что никто не заметит. Пока можно найти на первом этаже похожую фигурку и поставить на каминную полку вместо этой, а потом подменить обратно.

Едва вздохнув от облегчения, я тотчас замерла. Или я слишком нервничаю с перепуга, или на первом этаже послышались шаги? Я затаила дыхание и прислушалась: точно, паркет скрипит, этот звук ни с чем не спутаешь. В доме определенно кто-то есть, кроме меня. Бояться нечего, уговаривала я саму себя. Сейчас день, и ты в фешенебельном районе Лондона. В случае чего нужно лишь распахнуть окно и позвать на помощь — и меня сразу услышит множество служанок, шоферов, разносчиков. Я вспомнила, как миссис Бантри-Биндж и ее дружок Бой заявились раньше времени, и подумала: может, это пришел кто-то из Физерстонхоу? Только бы не сам Уиффи!

В парадной спальне стоял огромный гардероб, и мне страшно захотелось туда юркнуть. Но голос рассудка победил.

Считается, что слуг должно быть не видно и не слышно — вот я и не буду обнаруживать свое присутствие. Настоящая служанка просто продолжала бы работу, неважно, что происходит вокруг нее в доме.

Шаги приближались. Застилать постель и не оглядываться было трудно. Я не выдержала и оглянулась.

И чуть было не подпрыгнула до потолка, потому что в спальню вошел Дарси О’Мара собственной персоной.

— Пресвятая матерь Божья, ну и постелька, ну и размах, — сказал он. — У принцессы на горошине и то такой не было, верно?

— Дарси, что вы здесь делаете? — спросила я. — У меня же едва сердце не разорвалось от неожиданности.

— А я чуть раньше днем заметил, как вы переходите Белгрейв-сквер с очень целеустремленным видом, ну и решил пойти за вами. Смотрю — вы вошли к Физерстоунхоу в особняк через черный ход, а я-то знаю, что они еще не прибыли в Лондон. Конечно, меня это заинтриговало. От природы я любопытен, дай, думаю, выясню, что это вы делаете в чужом пустом доме. Подождал — а вы не выходите, поэтому я вошел посмотреть своими глазами. Вы ведь не заперли за собой дверь, проказница.

— Что ж, вы раскрыли мою страшную тайну, — сказала я.

— Вы тайком ходите по чужим домам и стелете постели ради собственного удовольствия? Занятные утехи. Зигмунд Фрейд бы очень заинтересовался.

— Нет, глупый вы человек. Я нашла новую работу. У меня агентство по уборке богатых домов перед приездом хозяев — чтобы те могли сэкономить и не привозить прислугу в Лондон.

— Блистательное изобретение, — похвалил Дарси. — И где же остальная команда?

— Агентство пока что состоит из меня одной, — ответила я.

Дарси звонко расхохотался.

— Вы сами убираете по домам?

— Не понимаю, что в этом смешного.

— А вы хоть раз в жизни делали уборку? Побьюсь об заклад, вы тут натирали полы полировкой для серебра!

— Я не говорила, что делаю генеральную уборку, — возразила я. — Мое агентство предлагает лишь проветрить отдельные комнаты и смахнуть в них пыль. Подготовить дом к приезду хозяев, не более того. Я умею чистить ковры от пыли, перестилать постели и как следует протирать пыль.

— O-о, я впечатлен. Хотя ручаюсь, ваше семейство бы не обрадовалось.

— Мы постараемся, чтобы они ни за что об этом не узнали. Если я начну хорошо зарабатывать, то смогу нанять персонал и буду лишь руководить наймом и уборкой.

— Вы очень предприимчивы. Желаю удачи. — Взгляд его переместился на кровать — я не успела перестелить ее до конца, и она была в беспорядке. — Да уж, постель роскошная. — Дарси похлопал по матрасу, проверяя упругость. — Кто знает, какие исторические лица тут кувыркались? Генрих Восьмой, может? Как думаете? Или Нелл Гвин[15] с королем Чарли?

Он поднял глаза на меня.

Дарси стоял очень близко, так близко, что я занервничала — особенно учитывая тему разговора и выражение его лица. Поэтому я отстранилась.

— Сомневаюсь, что семейству Физерстонхоу понравится, если они прибудут раньше времени и обнаружат в доме незнакомого мужчину, который докучает прислуге.

Дарси улыбнулся, и в его смеющихся глазах запрыгали чертики.

— Ах, так я вам, значит, докучаю?

— Вовсе нет, — надменно парировала я. — Просто мне платят, чтобы я выполнила определенную работу, а вы мешаете мне исполнять свои обязанности, вот и все.

Дарси все так же улыбался.

— Понятно, — ответил он. — Что ж, я уйду. Я способен определить, когда мне не рады. Хотя мог бы привести вам длинный перечень девушек, которые не упустили бы столь великолепный шанс очутиться наедине с таким привлекательным мужчиной, как ваш покорный слуга.

Сердце у меня сжалось — я пожалела о том, что, должно быть, держусь слишком холодно, и Дарси наверняка решил, будто он мне не нравится — а это вовсе не так.

— Вы, кажется, приглашали меня на какую-то вечеринку на этой неделе? — напомнила я, когда он повернулся, чтобы уйти. — В «Кафе де Пари» к американцам?

— Как выяснилось, она для вас совершенно не подходит, — Дарси даже не обернулся, и я подумала — наверно, он уже нашел себе другую спутницу.

— Почему — они наркоманы?

— Они журналисты. И можете быть уверены, они от радости запрыгают, если узнают, что на такую вечеринку незваной гостьей явилась особа королевских кровей.

— Ах, вот оно как.

Теперь я не знала, что думать: то ли Дарси и впрямь искренне беспокоится обо мне, то ли решил, что я слишком чопорная и скучная, чтобы за мной ухаживать.

Наверное, он заметил, как я погрустнела.

— Не печальтесь, — сказал он. — В мире полно званых обедов, вечеринок и приемов. Вы еще меня увидите, обещаю. — Он взял меня за подбородок, притянул к себе и легонько поцеловал в губы. И ушел.

А я стояла посреди спальни, глядя, как пылинки кружатся в солнечных лучах, и готова была пожалеть о том, чего не случилось.

Я видела покойника впервые в жизни и потому уставилась на него как завороженная. Нет, ну не мог же он в самом деле умереть, сказала я себе. Наверное, это какая-то скверная шутка во французском духе, или он пытается меня напугать. Или уснул. Но глаза у француза были открыты и безучастно смотрели в потолок. Я потянула за носок черного замшевого штиблета, торчавший из воды. Гастон колыхнулся, вода плюхнула на пол, но выражение неподвижного лица не изменилось. Тут, наконец, я признала то, в чем уже не было сомнений.

У меня в ванной лежал труп Гастона де Мовиля.

Я похолодела от ужаса. Бинки был дома, когда я уходила. А вдруг какой-то сумасшедший убил и моего брата?

С пронзительным криком «Бинки!» я выбежала из ванной.

— Бинки, ты живой?

Я обыскала его спальню, кабинет, гостиную. Но брата нигде не было. Меня охватила настоящая паника. Я представила себе, что тело Бинки спрятано где-то под мебельными чехлами, и забегала из комнаты в комнату, срывая чехлы, заглядывая в шкафы и под кровати. Я даже спустилась в комнаты прислуги и поискала там. Бинки не было нигде, даже в угольном подвале. Я вернулась в его спальню и ахнула: одежда брата тоже исчезла. В сердце мне закралось ужасное подозрение. Я вспомнила, как Бинки отважно заявил, что вызовет де Мовиля на дуэль. Может быть, это он убил де Мовиля? Я отчаянно затрясла головой. Бинки воспитали как человека чести. Да, о дуэли он заикался, но именно о дуэли. Я живо представила себе честный поединок и какое-нибудь «пусть победит сильнейший», хотя вряд ли Бинки мог оказаться сильнейшим в каком бы то ни было сражении. Но утопить человека в ванне? Даже если бы у брата и хватило сил удержать под водой такого корпулентного противника, как Мовиль — к тому же достаточно долго, чтобы тот захлебнулся, — Бинки никогда не опустится до подобного бесчестного поступка даже по отношению к злейшему врагу.

Я вернулась в ванну, в глубине души надеясь, что тело исчезло. Но нет, труп по-прежнему лежал в ванне — глаза в потолок, черное пальто колышется в воде. Я понятия не имела, как быть дальше, но тут меня осенило: отцовская долговая расписка! Что, если Гастон носил ее при себе? Преодолевая отвращение, я обшарила его карманы и нашла размокший конверт. Вот так удача!

В конверте была она. Я разорвала расписку в клочья и спустила в унитаз. Конечно, меня тут же стали мучить угрызения совести, но было уже поздно — сделанного не воротишь. По крайней мере, когда явится полиция, то не найдет никаких отягчающих улик.

Я забегала взад-вперед по лестничной площадке, пытаясь собраться с мыслями. Да, надо было вызвать полицию, но я медлила и колебалась. Заклятый враг нашей семьи лежал мертвый в ванне, и любой полицейский резонно заключил бы, что Гастона убил один из нас, — или Бинки, или я. Вряд ли мне удастся убедить полицию, что этот тип не нашел во всем Лондоне более подходящего местечка для самоубийства, чем наша ванная.

Но ведь я уничтожила отягчающую улику, так? Значит, никто, кроме нас с братом, не узнает, что де Мовиль был нам злейшим врагом? Ах, черт, черт, черт! Конечно, нашим адвокатам все известно. У них даже есть копия расписки. И вряд ли мне удастся выпросить у них эту бумагу или уговорить ее уничтожить, — пусть они и хранили верность нашей семье добрых двести лет. Да и когда весть о смерти де Мовиля выплывет наружу, вряд ли мне удастся уговорить поверенных молчать обо всей этой истории с распиской.

Я снова заглянула в ванную. В голове у меня крутились самые несуразные мысли. Может, мы с Бинки сумеем вытащить труп и бросить его в Темзу так, чтобы никто не заметил? Если утопленника потом и найдут, ведь не определят же, где именно он утонул. Но задача представлялась невыполнимой: во-первых, де Мовиль наверняка тяжеленный, во-вторых, у нас с Бинки нет верных слуг и нет автомобиля или экипажа. Не представляю себе, как мы с ним берем такси, пристраиваем труп между нами, а таксисту говорим: «Голубчик, на набережную Темзы, да выберите самый пустынный и безлюдный уголок». А если даже нам удалось бы выполнить эту задачу, мы посрамили бы поколения и поколения храбрых шотландских предков, чьим девизом было «Честь превыше жизни». Насчет ганноверских предков у меня были сомнения. Подозреваю, при желании они могли повести себя и бесчестно.

От размышлений меня оторвал звонок в дверь. Я подскочила чуть ли не до потолка. Открыть? Что, если это Бинки — с него станется забыть ключ. Кто бы ни звонил, этот кто-то наверняка вернется, если я не отопру сейчас. Так что от посетителя надо избавиться. Избавиться… Меня передернуло. Ну и выражения крутятся в голове! Не самые лучшие, учитывая обстоятельства. Я спустилась в вестибюль и уже готова была открыть дверь, как вдруг сообразила, что на мне до сих пор униформа горничной. Тогда я схватила с вешалки пальто и поспешно надела его, поплотнее запахнувшись. И только тогда открыла дверь.

— Добрый день, могу ли я видеть леди… о, это ты, Джорджи!

На пороге стоял Тристан Обуа — темные кудри по-мальчишески взъерошены, улыбка так и сияет.

— Тристан… какой сюрприз, — с трудом выдавила я.

— Пвости, что вламываюсь столь неожиданно, — сказал он, все так же улыбаясь с надеждой во взгляде, — но старичок, у которого я служу в конторе, послал меня отнести кое-какие бумаги по соседству, вот я и подумал — слишком велик собвазн посмотреть, где ты живешь, и заглянуть на огонек. Мы, по-моему, уже сто лет не виделись.

Поскольку я видела Тристана меньше часа тому назад, то не знала, как на это ответить. Ясно было, что и он видел служанку в черном, прилежно драившую пол на четвереньках, но меня в ней не узнал. Я плотнее запахнула пальто.

— Ты собираешься уходить? — спросил Тристан.

— Нет, только что вернулась. Еще не успела снять пальто, — ответила я.

— Тебе нехорошо?

— С чего ты взял?

— Сегодня вовсе и не холодно, — заметил он. — Можно даже сказать, день очень теплый, я вот совсем без пальто, а ты кутаешься.

— В доме всегда ужасно промозгло, все из-за высоких потолков, — пролепетала я, пытаясь взять себя в руки.

— В таком случае я успел как раз вовремя, верно? — сказал Тристан. — Надеюсь, ты не против, что я вот так вламываюсь к тебе. Вот, значит, какой он, Раннох-хаус… Должен сказать, впечатляет. Я бы охотно осмотрел дом. Насколько мне известно, твой отец был в своем роде коллекционером и здесь, наверно, есть хорошие кавтины.

— Тристан, я бы с удовольствием показала тебе дом, но сейчас не самое подходящее время, — перебила я, не дав ему договорить.

Тристан сразу сник. Лицо у него было такое мальчишеское, что сразу выдавало все его чувства — хоть радость, хоть отчаяние.

— Я думал, ты мне обвадуешься, — дрогнувшим голосом протянул он.

— Я и рада, — ответила я, — и в другой раз с превеликим удовольствием приглашу войти, но сейчас я дома совсем одна, а уж ты можешь себе представить, что скажет моя коронованная родня, если я в одиночестве, без старших, впущу в дом мужчину, пусть и средь бела дня. Так что, увы…

— Прекрасно понимаю, — Тристан истово закивал. — Прислуга не считается, да?

— Слуг в доме тоже нет, — сказала я. — Пока я живу тут совсем одна — до тех пор, пока не смогу нанять служанку.

— Ух ты, какая ты смевая! — восхитился Тристан. — И ужасно современная.

— Я вовсе не стремлюсь изображать смелость или современность, — сообщила я. — Дело в финансовых затруднениях. Мне придется самой искать заработок.

— В таком случае мы товарищи по несчастью, — Тристан снова просиял наивной и очаровательной улыбкой. — Одиночки, которые сражаются со всем жестоким миром.

— Не до такой степени, — поправила я. — Бедолагам, которые стоят в очереди за хлебом, куда хуже, чем нам с тобой.

— Да, конечно, — согласился Тристан.

— A y тебя, по крайней мере, есть доходное место. Поработаешь у солиситора — обзаведешься профессией. А я могу рассчитывать только на замужество, да и то исключительно по причине знатного происхождения. Мое семейство решительно настроено выдать меня замуж за какого-нибудь кошмарного иностранного принца, которого неминуемо вскорости убьют.

— Ты всегда можешь выйти замуж за меня, — заявил Тристан.

Я рассмеялась.

— Как, и променять этот холодный пустой особняк на меблирашки в Бромли? Щедрое предложение, Тристан, но я очень сомневаюсь, что у тебя сейчас хватит средств содержать жену. Как и в ближайшем будущем.

— Может, они и появятся, — предположил Тристан. — Если я унаследую состояние своего опекуна…

— Что ты такое говоришь! — возмутилась я. Нервы мои были уже на пределе. — Это ужасно жестоко. Можно подумать, ты надеешься, что сэр Хьюберт не выживет.

— Ничего подобного, господи, конечно же нет, — заикаясь, выдавил из себя пристыженный Тристан. — Я обожаю старика. Он был ко мне беспведельно добр. Просто повторяю слова эскулапов, а они говорят, что на благоприятный исход рассчитывать не стоит. Там, видишь ли, тяжелые травмы головы. Старик в беспамятстве.

— Печально, — сказала я. — Если так, лучше умереть, по-моему. Для такого жизнелюба остаться калекой до конца дней своих просто невыносимо.

— Ты читаешь мои мысли, — согласился Тристан. — Так что я надеюсь на лучшее, но готов к худшему.

Внезапно я почувствовала, что еще секунда-другая светской болтовни, и я просто взорвусь.

— Послушай, Тристан, я и правда очень рада тебя видеть, но сейчас мне пора. Я… У меня назначена встреча, и мне нужно переодеться.

— Тогда, может быть, в другой раз? На уикенд? Я ведь обещал показать тебе Лондон, помнишь?

— Да, помню. И очень хочу, только пока не знаю, чем буду занята в субботу и воскресенье. (Я не могу заставить себя выговорить слово «уикенд», даже когда очень взвинчена.) — Видишь ли, приехал мой брат, и у нас семейные дела.

— Твой брат? Мы с ним, кажется, незнакомы.

— Может, тебе и не придется с ним знакомиться. Вообще-то он мой сводный брат, и, когда я приезжала с мамой к сэру Хьюберту, брат как раз учился в школе и был в отъезде.

— А где он учился?

— В Гэйрлахане. Жуткое место на Северном нагорье.

— Забеги по пересеченной местности и холодный душ по утрам? Спартанское воспитание. Слабые умирают, сильные вырастают и становятся строителями империи.

— Именно.

— Сэр Хьюберт грозился, что отошлет меня туда, если я не возьмусь за ум, но в конечном итоге остановил выбор на Даунсайде, поскольку мама была католичка, и он хотел уважить ее пожелания. Не скрою, я обрадовался. В католической школе монахи заботятся, чтобы подопечным было удобно.

— Это там ты учился вместе с Дарси?

— Ты про О’Мару? — Тристан приметно помрачнел. — Да, он года на два меня старше, но мы были на одном отделении. — Он подался ближе, хотя на мощеном тротуаре нас стояло всего двое и подслушивать было некому — Вот что, Джорджи, вчера я говорил совершенно серьезно. Понимаешь, О’Мара — скверный человечишко, двуличный. Типичный ирландец, верить ему нельзя. Только отвернешься, как тут он тебе нож в спину и всадит. — Он помолчал и пристально посмотрел на меня. — Ты… ты им не увлеклась, нет?

— Он просто мой знакомый, — ответила я, хотя мне ужасно хотелось сделать вид, будто мы с Дарси любовники, и посмотреть, какое лицо будет у Тристана. — Познакомились на охотничьем балу, а потом вместе были на той свадьбе.

Сомнительную сценку в спальне у Физерстонхоу я предпочла не упоминать.

Мальчишеское лицо Тристана посветлело.

— Вот и хорошо. Не хотелось бы, чтобы такая мивая девушка осталась с разбитым сердцем… или с чем-то похуже.

— Благодарю, но я не собираюсь позволять, чтобы мне разбили сердце, — сказала я, а рука у меня уже тянулась закрыть дверь. — Прости, Тристан, мне пора.

— Ты читаешь мои мысли, — согласился Тристан. — Так что я надеюсь на лучшее, но готов к худшему.

Внезапно я почувствовала, что еще секунда-другая светской болтовни, и я просто взорвусь.

— Послушай, Тристан, я и правда очень рада тебя видеть, но сейчас мне пора. Я… У меня назначена встреча, и мне нужно переодеться.

— Тогда, может быть, в другой раз? На уикенд? Я ведь обещал показать тебе Лондон, помнишь?

— Да, помню. И очень хочу, только пока не знаю, чем буду занята в субботу и воскресенье. (Я не могу заставить себя выговорить слово «уикенд», даже когда очень взвинчена.) — Видишь ли, приехал мой брат, и у нас семейные дела.

— Твой брат? Мы с ним, кажется, незнакомы.

— Может, тебе и не придется с ним знакомиться. Вообще-то он мой сводный брат, и, когда я приезжала с мамой к сэру Хьюберту, брат как раз учился в школе и был в отъезде.

— А где он учился?

— В Гэйрлахане. Жуткое место на Северном нагорье.

— Забеги по пересеченной местности и холодный душ по утрам? Спартанское воспитание. Слабые умирают, сильные вырастают и становятся строителями империи.

— Именно.

— Сэр Хьюберт грозился, что отошлет меня туда, если я не возьмусь за ум, но в конечном итоге остановил выбор на Даунсайде, поскольку мама была католичка, и он хотел уважить ее пожелания. Не скрою, я обрадовался. В католической школе монахи заботятся, чтобы подопечным было удобно.

— Это там ты учился вместе с Дарси?

— Ты про О’Мару? — Тристан приметно помрачнел. — Да, он года на два меня старше, но мы были на одном отделении. — Он подался ближе, хотя на мощеном тротуаре нас стояло всего двое и подслушивать было некому — Вот что, Джорджи, вчера я говорил совершенно серьезно. Понимаешь, О’Мара — скверный человечишко, двуличный. Типичный ирландец, верить ему нельзя. Только отвернешься, как тут он тебе нож в спину и всадит. — Он помолчал и пристально посмотрел на меня. — Ты… ты им не увлеклась, нет?

— Он просто мой знакомый, — ответила я, хотя мне ужасно хотелось сделать вид, будто мы с Дарси любовники, и посмотреть, какое лицо будет у Тристана. — Познакомились на охотничьем балу, а потом вместе были на той свадьбе.

Сомнительную сценку в спальне у Физерстонхоу я предпочла не упоминать.

Мальчишеское лицо Тристана посветлело.

— Вот и хорошо. Не хотелось бы, чтобы такая милая девушка осталась с разбитым сердцем… или с чем-то похуже.

— Благодарю, но я не собираюсь позволять, чтобы мне разбили сердце, — сказала я, а рука у меня уже тянулась закрыть дверь. — Прости, Тристан, мне пора.

— Ты читаешь мои мысли, — согласился Тристан. — Так что я надеюсь на лучшее, но готов к худшему.

Внезапно я почувствовала, что еще секунда-другая светской болтовни, и я просто взорвусь.

— Послушай, Тристан, я и правда очень рада тебя видеть, но сейчас мне пора. Я… У меня назначена встреча, и мне нужно переодеться.

— Тогда, может быть, в другой раз? На уикенд? Я ведь обещал показать тебе Лондон, помнишь?

— Да, помню. И очень хочу, только пока не знаю, чем буду занята в субботу и воскресенье. (Я не могу заставить себя выговорить слово «уикенд», даже когда очень взвинчена.) — Видишь ли, приехал мой брат, и у нас семейные дела.

— Твой брат? Мы с ним, кажется, незнакомы.

— Может, тебе и не придется с ним знакомиться. Вообще-то он мой сводный брат, и, когда я приезжала с мамой к сэру Хьюберту, брат как раз учился в школе и был в отъезде.

— А где он учился?

— В Гэйрлахане. Жуткое место на Северном нагорье.

— Забеги по пересеченной местности и холодный душ по утрам? Спартанское воспитание. Слабые умирают, сильные вырастают и становятся строителями империи.

— Именно.

— Сэр Хьюберт грозился, что отошлет меня туда, если я не возьмусь за ум, но в конечном итоге остановил выбор на Даунсайде, поскольку мама была католичка, и он хотел уважить ее пожелания. Не скрою, я обрадовался. В католической школе монахи заботятся, чтобы подопечным было удобно.

— Это там ты учился вместе с Дарси?

— Ты про О’Мару? — Тристан приметно помрачнел. — Да, он года на два меня старше, но мы были на одном отделении. — Он подался ближе, хотя на мощеном тротуаре нас стояло всего двое и подслушивать было некому — Вот что, Джорджи, вчера я говорил совершенно серьезно. Понимаешь, О’Мара — скверный человечишко, двуличный. Типичный ирландец, верить ему нельзя. Только отвернешься, как тут он тебе нож в спину и всадит. — Он помолчал и пристально посмотрел на меня. — Ты… ты им не увлеклась, нет?

— Он просто мой знакомый, — ответила я, хотя мне ужасно хотелось сделать вид, будто мы с Дарси любовники, и посмотреть, какое лицо будет у Тристана. — Познакомились на охотничьем балу, а потом вместе были на той свадьбе.

Сомнительную сценку в спальне у Физерстонхоу я предпочла не упоминать.

Мальчишеское лицо Тристана посветлело.

— Вот и хорошо. Не хотелось бы, чтобы такая мивая девушка осталась с разбитым сердцем… или с чем-то похуже.

— Благодарю, но я не собираюсь позволять, чтобы мне разбили сердце, — сказала я, а рука у меня уже тянулась закрыть дверь. — Прости, Тристан, мне пора.

— Значит, я могу надеяться, что скоро увижу тебя снова? Может быть, мы где-нибудь пообедаем? Особой роскоши, боюсь, предложить не смогу, но я знаю неплохие и недорогие итальянские заведения. Что-то вроде спагетти болоньезе и бокала красного за шиллинг и шесть пенсов.

— Благодарю, — ответила я. — Прости, сегодня я очень спешу. До встречи. — С этими словами я повернулась и шмыгнула в дверь. Заперев замок, я некоторое время постояла, прислонившись спиной к холодной дубовой двери и с трудом переводя дыхание.

Одно было хорошо — эта маленькая интерлюдия помогла мне собраться с мыслями. Я решила, что первым делом необходимо разыскать Бинки. Прежде чем вызывать полицию, я должна убедиться, что Бинки никак не причастен к убийству де Мовиля. Вероятнее всего, братец сидит у себя в клубе. В Лондоне он обедал там, и там ему уютнее. Я постаралась настроиться на бодрый лад: возможно, исчезновение Бинки никак не связано с трупом в ванной. Может, он всего лишь решил, что проще будет взять номер в клубе, и тогда не придется идти домой после обеда с хорошей порцией бренди.

Мог бы и предупредить, сердито подумала я. Как это похоже на Бинки!

Я набрала номер телефонной станции и попросила соединить меня с клубом «Брукс», в котором состояли мужчины нашего семейства — сначала дед, потом отец, а теперь Бинки.

— Чем могу помочь? — осведомился дребезжащий старческий голос.

— Не могли бы вы сообщить мне, в клубе ли сейчас лорд Раннох? — спросила я.

— Боюсь, что нет, мадам.

— «Нет» означает, что его нет в клубе, или что вы не можете мне этого сообщить?

— Именно, мадам.

— Я — леди Джорджиана Раннох, сестра герцога. Мне необходимо переговорить с ним по крайне срочному делу. Так вы можете сказать, в клубе он или нет?

— Боюсь, что нет, миледи, — решительно ответил старичок; было ясно, что он готов скорее пасть на посту, чем выдать местонахождение одного из членов клуба представительнице противоположного пола. Мне ничего не оставалось, как наведаться в клуб самой.

Я поднялась к себе переодеться — и, минуя ванную, изо всех сил постаралась не смотреть на дверь. Раз одежды Бинки нет, совершенно ясно, что возвращаться он не намерен. Из этого я заключила, что случилось худшее: братец увидел труп и ударился в панику. Остается лишь надеяться, что он нигде и никому не проболтается о происшедшем.

Я взяла бумагу и перо и написала Бинки записку — вдруг он вернется раньше меня:

«Бинки! В ванной на втором этаже плавает труп. Ничего не предпринимай, пока я не вернусь. Главное — не звони в полицию. Нам надо вместе решить, как быть дальше. Целую, Джорджи».

Затем я быстрым шагом направилась по Пикадилли на Сент-Джеймс-стрит, где располагаются старейшие лондонские клубы, взбежала по строгим ступеням клуба «Брукс» и постучала в дверь. Мне открыл дряхлый швейцар с водянистыми голубыми глазами, белым младенческим пушком на голове и непрестанно трясущимися руками.

— Прошу прощения, мадам. Дамам вход в клуб воспрещен, — сказал он, взглянув на меня с таким ужасом, будто я стояла на пороге в наряде леди Годивы.

— Я знаю, что клуб только для джентльменов, — спокойно ответила я. — Я — леди Джорджиана Раннох и телефонировала вам меньше часа назад. Мне необходимо срочно выяснить, здесь ли мой брат, герцог. Если он в клубе, мне необходимо поговорить с ним по неотложному делу.

У меня вполне сносно получилось изобразить тон достопочтенной прапрабабушки — той, которая была императрицей Индии, а не той, которая торговала рыбой в Ист-Энде, хотя, полагаю, вторая бабушка тоже превосходно умела повелевать и добиваться своего.

Дряхлый швейцар дрогнул, но с места не сдвинулся.

— Правила клуба не дозволяют сообщать, кто из членов клуба здесь, а кто отсутствует, миледи. Если вас не затруднит написать его светлости записку, я позабочусь, чтобы ее незамедлительно передали его светлости, как только он появится.

Я воззрилась на швейцара, прикидывая, что будет, если просто протиснуться мимо него и быстренько заглянуть в книгу посетителей. Старик явно меньше меня ростом и слабее. Потом я передумала: о такой выходке ее величество узнает через час, и меня в считанные дни сошлют в глостерширскую глушь во фрейлины. Потому я написала Бинки записку и, когда швейцар взял ее у меня, заметила у него на физиономии самодовольное выражение.

Что делать дальше? Я терялась. В самом деле, свинство со стороны Бинки взять и раствориться в воздухе в такой момент. Я стояла у входа в Грин-парк, под лучами теплого весеннего солнышка, смотрела, как няни везут мимо коляски с младенцами, и мне не верилось, что жизнь вокруг продолжается как ни в чем не бывало.

Тут только я осознала, что никогда раньше не была по-настоящему одна. Меня охватило чувство полнейшей отчужденности. Одна в большом городе, беззащитная, всеми покинутая. К моему ужасу, на глаза навернулись слезы. И зачем только я примчалась в Лондон, даже не подготовившись как следует? О чем думала? Если бы я осталась в Шотландии — никогда бы не вляпалась в такую историю. Мне ужасно захотелось уложить вещи и ближайшим поездом умчаться домой, и тут я поняла, что Бинки, вероятнее всего, именно так и поступил. Поколения и поколения Раннохов следовали этому врожденному инстинкту и бежали домой в замок Раннох зализывать раны и приходить в себя после очередной схватки с англичанами, викингами, датчанами, римлянами, пиктами и с кем там еще они сражались. Теперь я была твердо уверена, что Бинки поспешил домой, но предпринять ничего не могла. Даже если братец и обратился в бегство, обнаружив труп, то сейчас он уже давно катит в поезде, а от станции ему еще ехать и ехать до замка, так что домой он вернется глубокой ночью.

Я извлекла носовой платочек и сердито вытерла слезы, до глубины души стыдясь своей минутной слабости. Настоящая леди никогда не показывает свои чувства на публике — если верить моей гувернантке. А уж Раннохи никогда не сгибаются под первым же, даже не слишком сильным, ударом судьбы. Вспомни о своем предке, Роберте Брюсе Раннохе, сказала я себе. В битве при Баннокбёрне ему отрубили правую руку, но он быстро перехватил меч в левую и продолжал сражаться. Мы, Раннохи, так легко не сдаемся. Если Бинки своим бегством подвел семью, я не собираюсь следовать его примеру. Я начну действовать, и немедленно.

Я направилась назад в Раннох-хаус, соображая, что же предпринять. Оставлять труп в ванной нельзя, это яснее ясного. Я понятия не имела, когда мертвецы начинают разлагаться, но совершенно не желала это выяснять. И уж точно не собиралась ночевать в доме, где неподалеку от меня в ванне плавает мертвец. Откуда-то донесся бой часов: пробило четыре, и желудок настойчиво напомнил мне, что близится время чая, а я еще даже не обедала. Тут я осознала, что всю жизнь мной руководили, меня защищали, обо мне заботились: няни, гувернантки, слуги, старшие. Мои ровесники уже выучились думать самостоятельно, а мне ни разу не приходилось принимать самостоятельного решения по важным вопросам. По сути, впервые я решила что-то важное, когда надумала сбежать из замка Раннох. И до сих пор это мое решение не принесло ничего хорошего.

Мне нужна была помощь и как можно скорее, но к кому обратиться за ней, я не знала. Конечно, не к коронованной родственнице. Голод заставил меня вспомнить о дедушке — разумеется, о здравствующем, а не о том, чей призрак умел играть на волынке. Как это я раньше не сообразила! Я вздохнула с облегчением. Дедушка, конечно же, скажет, что делать. Я огляделась, пытаясь вспомнить, где ближайшая станция метро, и тут меня осенила другая мысль: дедушка, в конце концов, когда-то служил в полиции. Он выслушает меня, придет в ужас от того, что я не вызвала полицию, и заставит меня это сделать. И, разумеется, придется объяснять, зачем я бежала в Эссекс вместо того, чтобы обратиться в полицию сразу, как только нашла труп.

Значит, дедушка отпадает. Сейчас мне нужно было просто с кем-то поговорить, чтобы принять верное решение. Одна голова хорошо, а две лучше, как говаривала моя няня. Я едва не пожалела, что не впустила Тристана и не показала ему труп в ванне. В конце концов, Тристан мне почти родственник. Он вряд ли подсказал бы, что делать в таком положении (и, наверное, даже грохнулся бы в обморок), но, по крайней мере, я была бы не одна.

Кого еще я знаю в Лондоне, кроме Тристана? Дарси. Ему-то, пожалуй, слишком хорошо известно, как избавляться от трупов, но доверяю ли я ему? К тому же я не знаю, где он живет. После Дарси на ум пришла Белинда. Когда в пансионе случалось попасть в переплет, Белинде просто цены не было — например, когда мы случайно подожгли садовый сарай.

Да, конечно, сейчас мне нужен именно такой человек, как Белинда! Я со всех ног припустила к ней, мысленно взмолившись: только бы она оказалась дома! Я выскочила из дома в твидовом костюме, и мне скоро стало жарко. День выдался теплее, чем я ожидала. У Белинды я появилась вконец запыхавшаяся (разумеется, я в жизни не призналась бы, что мне жарко, и это еще одна премудрость моей гувернантки: настоящие леди никогда не говорят, что им жарко). Я постучалась. Дверь открыла служанка.

— Мисс Белинда отдыхает, ее нельзя беспокоить, — сказала она.

— У меня срочное дело, — заявила я. — Мне немедленно требуется поговорить с вашей хозяйкой. Пожалуйста, разбудите ее.

— Не могу, мисс, — ответила служанка с таким же непоколебимым видом, как старый швейцар в клубе. — Хозяйка строго-настрого велела ее не беспокоить, хоть конец света.

Я почувствовала, что на сегодня сыта по горло дерзостями прислуги.

— Это конец света и есть! — сказала я. — Речь идет о жизни и смерти, вот что. Если вы не разбудите Белинду, я сделаю это сама. Будьте так любезны сообщить ей, что пришла леди Джорджиана по срочному делу.

Девушка явно испугалась, хотя я не поняла, чего именно — меня или необходимости будить хозяйку.

— Как скажете, мисс… То есть простите, ваша светлость, — пролепетала она. — Хозяйка, конечно, рассердится, потому что вернулась домой в три часа утра и собиралась на выход вечером.

Служанка неохотно повернулась и поплелась к лестнице. В этот миг на верхней ступеньке возникла впечатляющая фигура — в алом японском кимоно и в наглазной маске для сна, сдвинутой на лоб. Белинда стояла в драматической позе кинозвезды, томно приложив руку к виску.

— Что за тарарам, Флорри? — вопросила она. — Разве я не велела сказать, чтобы меня не беспокоили?

— Это я, Белинда, — подала я голос. — Мне надо с тобой переговорить, срочно.

Белинда сдвинула маску повыше. Посмотрела на меня сонными глазами.

— Джорджи… — простонала она.

— Прости, что разбудила тебя, но случилась катастрофа, и я не знаю, к кому еще обратиться. — На этих словах, о ужас, голос у меня задрожал.

Белинда, хватаясь за перила, начала медленно спускаться по лестнице — вполне сносно изображая леди Макбет, блуждающую во сне.

— Пожалуйста, Флорри, приготовьте нам чаю, — сказала она. — Тебе лучше сесть, Джорджи.

Тут она сама рухнула на диван.

— Господи боже, как мне худо, — простонала она. — Коктейли, наверно, были отравленные, а я выпила их не знаю сколько.

— Прости за вторжение. Мне в самом деле неловко, — сказала я. — Я не стала бы тебя беспокоить, только мне не к кому больше пойти.

— Садись и расскажи тетушке Белинде все с самого начала, — она похлопала по дивану рядом с собой.

Я послушно села.

— Твоя горничная нас не подслушает? — тихонько спросила я. — Мой рассказ не предназначен для чужих ушей.

— Не подслушает, кухня далеко. Давай, выкладывай.

— Я попала в жуткий переплет, Белинда, — выпалила я.

Идеально выщипанные брови Белинды взлетели от изумления.

— Ты всего лишь неделю назад утверждала, что не прочь расстаться с девственностью. Не могла же ты уже забеременеть!

— При чем тут… — сказала я. — У меня в ванне труп.

— То есть покойник?

— Именно так. Покойник.

Тут уж Белинда проснулась. Она передвинулась на краешек дивана и подалась ко мне.

— Милочка, это просто потрясающе! И кто он — твой знакомый?

— Собственно говоря, да. Совершенно ужасный француз. Его звали де Мовиль, и он пытался отнять у нас замок Раннох.

— Объявился давно потерянный родственник?

— О господи, нет. Никакой не родственник. Он выиграл замок у отца в карты, во всяком случае так он утверждал.

— А теперь лежит мертвый у тебя в ванне. Ты уже вызвала полицию?

— Нет, хотела сначала найти Бинки, а он взял да и исчез, и теперь я не знаю, связан он с этим всем как-то или нет.

— Скверно получается — у вас обоих серьезный мотив убить этого француза.

— Сама знаю.

— И что ты намерена предпринять? Как-то избавиться от тела? У вас там есть сад за домом? Или клумбы?

— Белинда! Не могу же я закопать его у нас в саду — о чем ты говоришь!

— Это было бы проще всего, Джорджи.

— Нет, не проще. Во-первых, он довольно упитанный, и вряд ли мы с тобой доволокли бы его до сада. Во-вторых, нас обязательно кто-нибудь бы увидел, и тогда положение мое стало бы еще хуже. По крайней мере, сейчас я хотя бы могу обратиться в полицию и знаю, что ни в чем не виновна. Не забывай, девиз Раннохов — «Честь превыше жизни».

— Ручаюсь, если бы француз был тщедушный, а за домом у вас был бы лес, ты бы его закопала и глазом не моргнула, — усмехнулась Белинда.

Поневоле улыбнулась и я.

— Может быть, и так.

— Кто еще, кроме вас с братом, знает, что де Мовиль явился требовать себе замок Раннох?

— К сожалению, наши адвокаты. Кто еще кроме них, не знаю.

Белинда наморщила лоб и на минутку задумалась. Потом сказала:

— По-моему, тебе сейчас лучше всего зайти с козырей.

— С каких козырей?

— Воспользоваться связями с королевским семейством, милочка. Вызываешь полицию, изображаешь праведное негодование. Ты только что обнаружила у себя в ванне покойника. Кто он и как туда попал — понятия нс имеешь. Пусть будут любезны немедленно его убрать. Вспомни о своей прабабушке. Низшие классы всегда трепещут перед особами королевской крови.

— А если полицейские спросят меня, знаю ли я покойного? Соврать я не смогу.

— Выразись неопределенно. Скажи, что он, кажется, явился к твоему брату. Вас с французом друг другу, конечно, нс представили, так что формально ты его не знаешь.

— Да, верно. Формально нас не представили, — я вздохнула.

Белинда потрепала меня по колену.

— У тебя ведь есть надежное алиби?

— У меня? Такое, что раскрыть его полиции я не могу. Я убирала в очередном доме. Нельзя же, чтобы об этом узнали.

— Разумеется. Значит, нам надо обеспечить тебе алиби. Так, давай подумаем… Утром мы с тобой ходили за покупками в «Хэрродс», а потом вместе обедали у меня дома и затем вместе отправились в Раннох-хаус. Ты поднялась наверх переодеться и обнаружила труп, после чего мы сразу же вызвали полицию.

Я воззрилась на нее в восторге.

— Белинда! Ты… ты пойдешь на это ради меня?

— Разумеется. Только вспомни, что мы пережили вместе в пансионе. Никогда не забуду, сколько раз ты прикрывала меня, когда я вляпывалась в передряги. Помнишь, я как-то не успела вернуться в пансион, и мне пришлось карабкаться по плющу?

Я улыбнулась.

— О да, такое не забывается.

— Ну вот. А теперь выпьем чаю, я переоденусь, и мы храбро встретим неприятности лицом к лицу.

— Вот он.

Я толкнула дверь ванной и драматическим жестом указала на тело, которое все так же плавало на прежнем месте.

Белинда подошла поближе и критически поглядела на мертвеца.

— Какой мерзкий. Он и живой был такой же противный?

— Еще хуже.

— В таком случае ты определенно оказала обществу услугу. Одним негодяем в мире меньше.

— Белинда, я к его смерти не имею отношения, и Бинки, уверена, тоже ни при чем. Наша тут только ванная.

Белинда внимательно изучала покойника — казалось, малоприятное зрелище не внушает ей ни отвращения, ни ужаса.

— Как, по-твоему, он попал в вашу ванную?

— Понятия не имею. Я отправилась на очередную уборку, Бинки остался дома. Возвращаюсь — парадная дверь отперта, повсюду разлита вода, а в ванне плавает вот этот.

— И что на это все сказал Бинки?

— Увы, он меня не дождался и улепетнул назад в Шотландию.

— Фу, как это не по-рыцарски — оставил тебя один на один с неприятностями. Ты ведь не думаешь, что это его рук дело?

Я задумалась и, поразмыслив, ответила:

— Сомневаюсь. Просто не могу себе представить, как Бинки топит кого-нибудь в ванне. Прежде всего, братец ужасно неуклюжий. Он бы поскользнулся на обмылке, или что-нибудь в этом духе. А если бы он и решил разделаться с де Мовилем, вряд ли оставил бы покойника у нас в ванне, верно?

— Да уж, это ход не из самых умных, — согласилась Белинда, — хотя твой брат умом, кажется, никогда не блистал?

— Уверяю тебя, даже Бинки не способен сотворить такую глупость, — ответила я, но голос мой прозвучал неуверенно. — В любом случае, подозреваю, сейчас он уже катит в поезде на север. Я жду не дождусь, когда он вернется домой в Шотландию, чтобы позвонить ему и узнать правду. Но пока — что мне делать? Нельзя же оставить француза лежать в нашей ванне.

Белинда пожала плечами.

— Раз ты не хочешь даже попытаться похоронить его в саду — хотя по мне, так это был бы наилучший выход, — придется вызвать полицию.

— Похоже, чему быть, того не миновать, — согласилась я. — В конце концов, чего мне бояться? Я невиновна. Скрывать мне нечего…

— Если не считать того пикантного факта, что ты переодеваешься служанкой и ходишь мыть чужие уборные, — напомнила мне Белинда.

— Да, но это и все.

— Не тревожься. Я тебя не выдам, — сказала Белинда. — Чтобы справиться с нами, нужен очень грозный полицейский.

Я с трудом улыбнулась.

— Хорошо. Звоню в полицию.

Я спустилась на первый этаж к телефону, позвонила, и мы с Белиндой бок о бок уселись прямо на лестничные ступени — ждать. Мы смотрели на парадную дверь и слушали, как где-то в пустом доме громко тикают часы.

— Кто, по-твоему, его убил? — наконец спросила Белинда. — И как он вообще тут оказался?

— Полагаю, пришел к Бинки.

— Но если его убил не Бинки, то кто?

Я пожала плечами.

— Кто-то другой. Думаю, что чужой.

Белинда покачала головой.

— Ты считаешь, полиция поверит, будто к вам в дом вломился посторонний человек и, пока вас не было, утопил кого-то у вас в ванне? Для таких подвигов требуется огромная выдержка и четкий план, Джорджиана, а кроме того, большое везение.

— Знаю. Звучит крайне неправдоподобно. Ну кто мог знать, что де Мовиль сюда придет? Почти никто не знает даже, что мы с Бинки в Лондоне. А у де Мовиля вряд ли здесь много знакомых.

Белинда задумчиво разглядывала канделябр.

— Этот француз был нашего круга или категорически не нашего? — спросила она.

— Не берусь сказать. Держался он очень грубо, но я знаю множество грубиянов среди аристократов, и ты, думаю, тоже.

— Тебе известно, где он остановился?

— В «Кларидже».

— Значит, деньги у него водились, но ни в каком клубе он не состоял.

— Он француз, Белинда. Разве француз мог бы состоять в лондонском клубе?

— Если у него в Лондоне были знакомства и он часто приезжал сюда с континента, то мог. Следовательно, «Кларидж» говорит нам о том, что знакомств у него тут нет и ездил он сюда редко.

— Не очень-то нам это поможет.

— Тебе надо разузнать о нем все. Раз он показался тебе неприятным, значит, вполне мог взбесить и других, и эти другие только и мечтали, как бы утопить его где-нибудь в ванне. Поэтому выясни, чем он занимался, когда приезжал в Англию, то есть когда не охотился на ваш замок.

— Мысль хорошая, но как это выяснить?

— У меня уйма знакомых, — сказала Белинда. — И среди них много таких, кто по полгода проводит на континенте. Завсегдатаи казино в Ницце и Монте-Карло. Я их расспрошу.

— Белинда, правда? Ради меня? Ты просто золото.

— Да я буду развлекаться от души, что ты! Белинда Уорбертон-Стоук — леди-детектив.

Несмотря на напряженность положения, я рассмеялась и повторила за ней:

— Леди-детектив.

— Уверена, расследовать у меня получится куда лучше, чем у унылых трудяг-полицейских, которых нам неизбежно пришлют заниматься этим делом.

В этот самый миг в дверь яростно забарабанили. Мы с Белиндой переглянулись, и я пошла отворять. На крыльце стояли несколько синих мундиров под командованием желтоватого плаща в фетровой шляпетрильби. Из-под шляпы на меня смотрело усталое лицо, тоже желтоватое и какое-то поблекшее. На лице было написано, что жизнь ужасна. Украшали его желтоватые усы в цвет плаща. Сыщик неохотно приподнял шляпу.

— Добрый вечер, мисс. Инспектор Гарри Сагг. Насколько я понимаю, по этому адресу обнаружен труп.

— Верно. Входите, прошу вас, инспектор.

Инспектор подозрительно изучал меня.

— У вас, в самом деле, в доме труп? Это не розыгрыш? Знаю я вас, золотую молодежь, любите повеселиться, шлем там у полицейского стянуть и все прочее.

— Уверяю вас, в доме действительно труп, и мне совершенно не до шуток, — отчеканила я.

Повернувшись, я повела полицию в дом. Белинда ждала меня на лестнице. Инспектор вновь приподнял шляпу.

— Добрый вечер, мадам. Вы хозяйка дома?

— Нет, — отрезала я. — Раннох-хаус — дом герцога.

— И какого же герцога, мисс? — спросил инспектор, извлекая блокнот и карандаш.

— Герцога Гленгаррийского и Раннохского, — ответила я. — Это мой брат. А я — леди Джорджиана Раннох, праправнучка покойной королевы Виктории, кузина ее величества. А это моя подруга Белинда Уорбертон-Стоук.

Инспектора это не впечатлило. Он даже не поклонился и продолжал строчить в своем блокноте. Унылый трудяга, как и предсказала Белинда. Потом он все же кивнул Белинде:

— Добрый день, мисс. Что ж, покажите мне этот труп.

— Прошу сюда, — сказала я, чувствуя, как меня охватывает совершенно необъяснимая неприязнь к инспектору.

Я повела его по лестнице — один марш, лестничная площадка, второй марш… Когда мы добрались до ванной, инспектор уже пыхтел. То ли дело мы с Бинки, привыкшие гулять по шотландским горам.

— Он в ванне, — сообщила я.

Инспектор посмотрел на меня так, будто все еще не воспринимал всерьез и ему больше всего хотелось выставить меня дурочкой.

— В ванне? А вы уверены, мисс, что ваш дружок не хватил лишнего и не уснул?

— Сомневаюсь. Во-первых, он под водой. Убедитесь сами, — я распахнула дверь ванной.

Инспектор шагнул внутрь — и лицо у него изменилось.

— Теперь понимаю, — сказал он. — Да, определенно труп, ясное дело. Роджерс! Сюда! Живо звони в участок, скажи, чтобы прислали набор для снятия отпечатков, камеру со вспышкой… Словом, все, что полагается.

Выйдя из ванной, инспектор обратился ко мне:

— Дело скверное. Хуже некуда. Если только он не решил покончить с собой, очень похоже на то, что кто-то покончил с ним.

— Зачем ему кончать с собой в ванне леди Джорджианы? — вмешалась Белинда.

— А если бы он и решился, то не в пальто же, — добавила я.

— Разве что ему показалось, что вода холодновата, или он хотел, чтобы пальто потянуло на дно, — добавила Белинда, сверкнув глазами. Было видно, что она от души развлекается. Хорошо ей, не она ведь главная подозреваемая. Я поймала себя на том, что стараюсь вспомнить, сохранилась ли еще привилегия для особ королевской крови — быть повешенными на шелковом шнуре? Потом решила: если уж приговорят, то беспокоиться о том, не груба ли веревка, я вряд ли буду.

Инспектор Сагг огляделся по сторонам, будто в поисках источника вдохновения.

— Где бы нам присесть и поговорить, пока сюда едет моя команда?

— Желтая гостиная открыта, — сказала я. — Прошу сюда.

— Желтая гостиная… — повторил инспектор. То ли он потешался надо мной, то ли мне послышалось, но получилось у него не «желтая гостиная», а «жуткая гостиная». Мы спустились этажом ниже. Уселись в гостиной. Я спросила себя, что полагается делать в таких случаях и нужно ли по правилам этикета предложить полиции чаю? Поскольку прислуги не было, а выступать перед инспектором в роли служанки не хотелось, я решила чаю не предлагать.

— Давайте к делу, — сказал инспектор. — Кто нашел труп?

— Я, — ответила я.

— А я все время была с ней, — для убедительности добавила Белинда.

— В котором часу это произошло, мисс?

Я поняла, что для инспектора так и останусь «мисс», хоть и назвала свой титул. Может, он не умеет говорить «миледи» или «ваша светлость». Может, он социалист и ярый поборник равноправия. А может, просто дубина. Я решила не изводиться из-за этого — мисс так мисс.

— Мы все утро ходили вместе за покупками, потом пообедали вдвоем и вернулись сюда с четверть часа назад, — сказала я согласно нашему с Белиндой тщательно продуманному плану. — Я поднялась наверх переодеться, увидела воду на полу, открыла дверь в ванную и обнаружила тело.

— Вы что-нибудь трогали?

— Я хотела вытащить его, но поняла, что он мертв, — ответила я. — Никогда раньше не видела покойников, поэтому была ошарашена.

— А кто он?

— Я не совсем уверена… — протянула я. Никак было не заставить себя солгать. — Мне кажется, я раньше его видела, но нас друг другу не представляли. Возможно, он знакомый моего брата.

— Который герцог?

— Да, именно так.

— А где ваш брат?

— Полагаю, в Шотландии, в фамильном поместье.

— Тогда что здесь делал его приятель?

На это у меня был готов ответ.

— Уверяю вас, приятелем моему брату он не был. И что он тут делал, не имею ни малейшего представления. Когда я уходила утром, его здесь точно не было, а когда я вернулась, он лежал мертвый в ванне.

— Кто еще находился в доме?

Инспектор погрыз карандаш — дурная привычка, от которой няня отучила меня в четыре года.

Я на мгновение замялась.

— Больше никого.

Но опять получалась ложь, а этого я стерпеть не могла.

— Брат приезжал в Лондон по делам, но он в основном находился у себя в клубе.

— Когда он уехал из Лондона?

— Не могу сказать. Он человек скрытный и планами со мной не делится.

— Как насчет слуг? Где они были сегодня?

— Здесь у нас нет прислуги, — ответила я. — Фамильная резиденция в Шотландии. Я приехала одна. Моя горничная не могла оставить больную мать, а я еще не успела нанять здесь прислугу. Собственно, в доме я только ночую, пока не определюсь с планами на будущее.

— То есть по сути живете в доме одна?

— Да.

— Давайте проясним еще разок: вы ушли из дома утром, провели день вот с этой приятельницей, вернулись днем и обнаружили в ванне труп — и вы этого человека даже не узнаёте. И не представляете, кто его впустил и что он здесь делал?

— Да, именно так.

— Не очень-то правдоподобно, а?

— Согласна, инспектор, звучит совершенно невообразимо, — сказала я, — но так оно все и есть. Могу лишь заключить, что где-то по Лондону разгуливает опасный маньяк.

— Тебе ни в коем случае нельзя больше оставаться в этом доме одной, Джорджи, — вмешалась Белинда. — Возьми самое необходимое и перебирайся ко мне, будешь ночевать на диване.

Инспектор переключился на Белинду — возможно, этого она и добивалась.

— Вы сказали, вас зовут мисс Уорбертон-Стоук?

— Верно, — она одарила его сияющей улыбкой.

— Ваш адрес?

— Я живу в маленьком милом доме, перестроенном из конюшенного сарая. Севилл-мьюс, три. В двух шагах от Найтсбриджа.

— Вы были с вашей подружкой, когда она обнаружила тело?

— Да, я была с леди Джорджианой, — подтвердила Белинда. — То есть она пошла наверх переодеться, а я ждала внизу. Я поднялась, как только услышала, что она закричала.

— Тело вы видели?

— Конечно, да. Отвратительный господин. Вид такой, будто сегодня даже не брился.

— Постарайтесь припомнить, раньше вы с ним никогда не встречались?

— Совершенно точно нет. Ни разу в жизни. Поверьте, инспектор, такую отталкивающую физиономию я бы запомнила.

Инспектор встал.

— Что ж, хорошо. Полагаю, пока на этом все. Но мне потребуется побеседовать с вашим братом-герцогом, мисс, — сказал он мне. — Как с ним связаться в Шотландии?

Мне совсем не хотелось, чтобы полиция говорила с Бинки, прежде чем с ним успею потолковать я.

— Повторяю, я не берусь сказать точно, где он сейчас. Можете поискать его в клубе — если он не уехал из Лондона, то сидит там.

— По-моему, вы сказали, что он в Шотландии.

— Нет, я сказала, что мне неизвестно его местонахождение. Я предположила, что он уехал домой. Если хотите, я спрошу у наших друзей и родни в Шотландии, хотя телефонные аппараты там не слишком распространены. Это глухие края.

— Не беспокойтесь, мисс. Мы сами его отыщем. Белинда взяла меня за руку.

Как только мы очутились у Белинды, я попросила у нее разрешения позвонить в замок Раннох. Как обычно, трубку взял наш дворецкий Гамильтон.

— Добрый день, замок Раннох на проводе. Говорит дворецкий его светлости. — Наш престарелый дворецкий так и не освоился с телефоном.

— Гамильтон, добрый день, это леди Джорджиана, — прокричала я, потому что связь была плохая, а Гамильтон глохнул с каждым днем.

— Боюсь, ее светлости сейчас нет дома, — ответил старческий голос с мягким шотландским выговором.

— Гамильтон, это говорит леди Джор-джи-ана. Я звоню из Лон-до-на! — я буквально орала в трубку. — У меня сообщение для его светлости.

— Кажется, его светлость сейчас где-то за пределами замка, но в поместье, — невозмутимо ответил дворецкий.

— Гамильтон, не смешите меня. Вы отлично знаете, что он сейчас не в поместье. Он никак не мог так быстро добраться до Шотландии, если только не отрастил крылья. Пожалуйста, как только он приедет, передайте, чтобы срочно позвонил мне. Дело важное, и, если он не позвонит, у него будут серьезные неприятности. А теперь запишите номер.

Мне пришлось изрядно напрячь горло и не раз повторить номер, прежде чем глуховатый старик наконец его записал. Я швырнула трубку на рычаг в крайнем раздражении.

— Бинки уже заставил нашего дворецкого врать и прикрывать его.

— Душечка, все-таки ты учитывай, что твой братец и правда может быть виновен в убийстве, — отозвалась Белинда. — Давай-ка выпьем чаю. Тебе полегчает.

Взяв чашку, я с ужасом обнаружила, что руки у меня трясутся. День выдался изматывающий.

За утомительным днем последовала беспокойная ночь на диване у Белинды. Сама она умчалась на какую-то другую вечеринку. По доброте душевной подруга звала с собой и меня, но мне было не до веселья, да и надеть нечего. К тому же я ждала телефонного звонка от Бинки. Служанка Белинды ушла домой, и я, оставшись в одиночестве, попыталась уснуть. Диван был современный, модный, весь изогнутый и дьявольски неудобный. Поэтому я лежала без сна, смотрела в темноту, и мне было одиноко и страшно. Не верилось, что Бинки виновен, но не верилось и в то, что труп незнакомца мог бы оказаться в нашей ванне, если Бинки к этому непричастен. Скорее бы поговорить с ним, убедиться, что он цел, невредим и невиновен. Если бы только брат оставил мне хоть какую-нибудь записку, прежде чем исчезнуть! Если бы…

Я подскочила на диване. Сердце заколотилось, сна не было ни в одном глазу. Записка! Я же оставила брату записку прямо у него на постели, и в записке было про труп и чтобы Бинки не звонил в полицию. Хуже улики не придумаешь, а полицейские ее уже наверняка нашли. Интересно, констебль простоит на посту у дверей Раннох-хауса всю ночь до утра, или я смогу проскользнуть в дом и забрать записку, и есть ли хоть крошечный шанс, что ее еще не нашли? Да, но если полиция застукает меня, когда я попытаюсь проникнуть в свой особняк ночью, подозрения на мой счет усилятся. Однако придется рискнуть. Будем надеяться, что полицейские еще не успели обыскать все и записка лежит на месте. Я вскочила, натянула платье и пальто прямо поверх пижамы, потом сунула клочок бумаги в замок, чтобы на обратном пути дверь наверняка открылась (один из немногих полезных навыков, вынесенных из пансиона) — и крадучись вышла в темноту.

Ночные улицы были пустынны, если не считать патрульного, который смерил меня внимательным взглядом.

— Все в порядке, мисс? — спросил он.

— Да, благодарю вас, — ответила я. — Возвращаюсь домой из гостей.

— Не стоит ходить в одиночку в поздний час, — заметил он.

— Я живу тут за углом, — солгала я.

Провожать меня патрульный не пошел, хоть было видно, что он очень об этом сожалеет. Чем дальше я шла, тем больше сожалела сама. Биг-Бен вдалеке пробил полночь, и звук этот поплыл в холодном ночном воздухе. Вздрагивая, я плотнее запахнула пальто. Белгрейв-сквер тонула во мраке, Раннох-хаус тоже. Констебля-охранника нигде не было видно. Я поднялась на крыльцо и повернула ключ в замке. Парадная дверь распахнулась. Войдя внутрь, я пошарила в поисках выключателя. Когда свет загорелся, на лестницу легли длинные тени, и я вдруг подумала, что труп, возможно, так и лежит в ванне. Я всегда гордилась своей храбростью: когда мне было три года, братец и его школьные приятели, приехав на каникулы, спустили меня в сухой колодец во дворе замка, чтобы проверить, правда ли он бездонный, как уверяли слухи. На мое счастье, дно в колодце было. А однажды я всю ночь просидела на крепостной стене замка, надеясь увидеть призрак дедушки, играющий на волынке. Но стоило мне подумать о том, как де Мовиль восстанет из ванны, возжаждав мести, как внутри у меня все содрогнулось от отвращения, и я еле заставила себя подняться по лестнице.

На первой площадке я зажгла свет и внимательно всмотрелась в следующий лестничный пролет. Надо мной, занеся руку, нависла зловещая тень, я взвизгнула и едва не потеряла равновесие. Сердце у меня чуть не выскочило, и лишь через несколько мгновений я сообразила, что это была всего лишь статуя карающего ангела — ее выставили на площадку второго этажа после того, как Бинки отбил ей нос крикетной битой. Обругав себя глупой трусихой, я двинулась дальше. Кто-то успел подтереть воду на полу. Дверь в ванную была закрыта. Я на цыпочках пересекла лестничную площадку и проскользнула в спальню Бинки.

Записки на постели не было.

«Может, она упала на пол?» — с этой надеждой я опустилась на колени и заглянула под кровать. Колено наткнулось на какое-то мокрое пятно на полу. Я вскочила с бешено колотящимся сердцем. Потом заставила себя опуститься обратно на пол, изучила пятно и решила, что это обычная вода. А объясняется все просто: Бинки вышел из ванной мокрый и бросил на пол мокрое полотенце. Я обошла комнату, тщательно все осмотрела в поисках улик, но ничего не нашла и уже собиралась уходить, когда услышала на лестнице тяжелые шаги. А ведь здесь всего лишь сегодня утром кто-то совершил убийство! Если Бинки и правда ни при чем, значит, в дом прокрался некто посторонний и убил де Мовиля. Может, это его шаги, может, это убийца вернулся? Я завертела головой, прикидывая, не спрятаться ли в платяном шкафу. Потом решила: хуже нет, чем сидеть в убежище как в ловушке и беспомощно ждать, что тебя вот-вот обнаружат. Сейчас у меня преимущество: я могу неожиданно возникнуть перед неизвестным и, может, мне удастся промчаться мимо него по лестнице. Я вышла на площадку и айкнула — передо мной высилась внушительная фигура.

Фигура тоже айкнула и едва не свалилась с лестницы. Тут я заметила, что неизвестный в полицейской форме.

— Вы целы, констебль? — я кинулась ему на помощь.

— Ух, мисс, ну вы меня и напугали! — констебль выпрямился и приложил руку к сердцу. — Я-то думал, тут ни души. Вы что здесь делаете?

— Я здесь живу, констебль, это мой дом, — объяснила я.

— Но тут место преступления. Сюда вход воспрещен.

— Да, я понимаю. Я ночевала у друзей, но вспомнила, что оставила дома порошки от мигрени, а с мигренью мне никак не уснуть. — Импровизированное объяснение мне понравилось: ай да я, ловко выкрутилась.

— И вы пошли в такую даль ночью одна-одинешенька? — изумленно спросил констебль. — У ваших друзей что, аспирину ни крошки не сыскалось?

— Я принимаю только особые порошки по рецепту моего доктора, — ответила я. — Увы, все прочее на меня не действует, а провести ночь без сна после того, что я вытерпела сегодня, — никак не могу.

Констебль кивнул.

— И как — нашли?

Тут я осознала, что в спальне Бинки горит свет и его видно с лестницы.

— Я подумала, не давала ли их брату, когда он приезжал, но поискала — нет.

— Может, порошки забрали как улику, — важно сказал констебль.

— Улику? Но убитый утонул в ванне.

— Да? А ежели его спервоначала опоили порошками, а потом бесчувственного утопили? — констебль прямо-таки раздувался от самодовольства.

— Уверяю вас, мои порошки слабенькие, они и мышь не убьют. А теперь, если не возражаете, я иду спать. Придется обойтись аспирином, делать нечего. Полагаю, вы остаетесь на страже и будете следить за имуществом? Когда я пришла, дом никто не охранял, меня это неприятно поразило.

Тут я ему наступила на больное место. Констебль зарделся.

— Простите, мисс. Пришлось отлучиться на минутку — сбегал в участок, зов природы.

Я чуть не сказала: «Что ж, чтоб этого больше не повторялось». Но мое лицо красноречиво говорило лучше всяких слов, и по лестнице я спустилась с поистине королевским видом — такой сделал бы честь моей прабабушке.

Вернувшись к Белинде и благополучно проникнув в дом, я снова попыталась уснуть и снова тщетно. Записка, которую я впопыхах написала Бинки, в руках полиции. Полицейские, должно быть, осмотрели мокрое пятно на полу и заключили, что Бинки намочил свою одежду, когда топил жертву в ванне. Тут мне пришла новая мысль: убийца стремился покончить не только с де Мовилем, но и с нами — он хочет свалить все на нас.

Наверное, в конце концов, я все-таки уснула, потому что проснулась, когда стукнула дверь. Белинде не удалось беззвучно прокрасться мимо меня. Она оглянулась и увидела, что глаза у меня открыты.

— О, ты не спишь, прости, — сказала она. — Эту дверь тихо не закроешь. — Белинда подошла и уселась на краешек дивана. — Силы небесные, ну и ночка. Честное слово, с каждым коктейлем мне кажется, что они все убойнее. Там подавали нечто под названием «Вороной жеребец», уж не знаю, что они туда налили, но с ног валит. Утром будет кошмарнейшее похмелье.

— Хочешь, помогу тебе прямо сейчас сварить черного кофе? — предложила я, понятия не имея, как варят этот самый кофе.

— Нет, спасибо. Меня спасет только постель. В смысле — лечь в постель одной. Сегодня много кто звал меня в постель, но я отвергла все предложения. Не хотела, чтобы ты проснулась в одиночестве.

— Как мило с твоей стороны, — отозвалась я. — Это посильнее зова долга.

— Откровенно говоря, не очень-то и хотелось — не так уж они все были привлекательны, — с лукавой усмешкой признала Белинда. — Сразу было видно — все они из тех, кто говорит: «Как насчет поразвлечься?» Ну, ты знаешь, пять секунд туда-сюда — и все. Нет, правда, школы оказывают Англии скверную услугу, раз до сих пор не преподают мальчишкам основы секса. Выпускники просто ничегошеньки не умеют. Будь на то моя воля, я бы нанимала для каждой школы опытную проститутку, желательно француженку, чтобы учила мальчишек, что к чему.

— Белинда, ты просто чудовище! — я поневоле рассмеялась. — А как насчет женских школ, им инструктор не полагается?

— Так ведь в женских есть инструкторы. Помнишь, те прекрасные лыжные тренеры, с которыми мы бегали в гостиницу?

— Разве они этому учили? Мне перепал только быстрый поцелуйчик за дровяным сараем, и все. Даже рук никто не распускал.

— Говорят, что Примула Эскью д’Эскью регулярно тренировалась со Стефаном. Помнишь, высокий такой блондин?

— Та самая Примула, которая на днях венчалась вся в белом?

Белинда зашлась хохотом.

— Душечка, если бы в белом позволяли венчаться только девственницам, церковные органисты перемерли бы с голоду. Надо мне подыскать тебе подходящего иностранца. В идеале француза. Уж они умеют доставлять наслаждение.

— Знаешь, сейчас мне совсем не хочется больше никаких французов, — заметила я. — Мне вполне хватило того мертвого в ванне.

— Кстати, о покойнике, — спохватилась Белинда. — Я кое-кого расспросила, как и обещала. И нашлись те, кто сталкивался с твоим кошмарным де Мовилем в Монте-Карло. Никто о нем ни слова доброго не сказал. Он, судя по всему, темная личность — крутился в свете при ком побогаче, какие-то связи у него есть, но какие, никто не знает. Мне рассказали, что он всегда играл за столами, где самые высокие ставки. Да, и кое-кто сказал, что де Мовиль и шантажом не брезговал.

— Шантажом?

Белинда кивнула.

Я резко села.

— Если это правда и кому-то осточертел шантаж, то шантажиста вполне могли убить.

— Именно так я и подумала.

— Но зачем топить его в нашей ванне?

— По двум причинам: во-первых, убийца хотел отвести от себя подозрение и пустить полицию по ложному следу, во-вторых, кто-то хотел насолить вам с братом.

— Нелепица какая-то, — пробормотала я. — Меня никто не знает, а насолить Бинки — да кому это надо? Он ведь милейший человек. Мухи не обидит.

— Может, у кого-то зуб на твое семейство? Застарелая обида? А вдруг это какой-нибудь антироялист решил, будто таким образом сумеет навредить королевской семье?

— Еще того нелепей, — возразила я. — Мы слишком дальняя родня и в очереди на престол в самом конце, так что даже если нас всех погребет под обвалом в Шотландии, никто и не заметит.

Белинда пожала плечами.

— С нетерпением жду, что скажет на все это твой братец. Боюсь, пока что он главный подозреваемый, и у него есть мотив.

— Согласна, мотив у него есть. Надеюсь, он и правда едет в Шотландию, жив-здоров и не попался в руки убийце.

Белинда зевнула.

— Прости, старушка, мне пора срочно лечь спать. Еще немного — и я рухну. — Она потрепала меня по руке. — Уверена, все разрешится благополучно. Англия — страна справедливости и закона для всех… Или так называют Америку?

Она пожала плечами и отправилась к себе наверх.

Я снова попыталась уснуть, но мне удалось лишь задремать. Разбудила меня пронзительная трель телефона. Только-только рассвело. Я вскочила и поскорее кинулась отвечать, пока звонок не разбудил Белинду.

— Междугородный вызов для леди Джорджианы Раннох, — раздался сквозь громкий треск голос телефонистки.

— Бинки? — воскликнула я.

— Да, привет, старушка Джорджи. Надеюсь, я тебя не разбудил. — Голос у Бинки был жизнерадостный.

— Бинки, я ждала твоего звонка вчера до поздней ночи. Спать не ложилась.

— Я приехал домой только к полуночи. Решил тебя не тревожить.

Бинки говорил так спокойно, так бодро, что я не выдержала и взорвалась — слишком переволновалась.

— Ну что ты за человек такой! Умчался, оставил меня одну, а теперь разговариваешь как ни в чем не бывало — будто у тебя и забот нет. Полагаю, ты видел труп в ванне, прежде чем улепетнул?

— Тише, осторожней, старушка. Pas devant la opérateur. (Французский y Бинки всегда был кошмарный — ошибка на ошибке.)

— Что? Ах да, поняла. Ты видел сам знаешь что в salle de bain? И узнал это кое-что?

— Конечно, да. По-твоему, почему я уехал в такой спешке?

— А меня бросил справляться одну?

— Не глупи. Тебя никто не заподозрит. Разве такая хрупкая девушка способна дотащить такого grand homme до le bain!

— И ты не подумал, в каком свете себя выставишь, если об этом узнают? Бинки, так нельзя! — отрезала я, чуть не плача. — Раннохи так не поступают. Вспомни о своем предке, который бесстрашно ринулся под пушки и повел за собой легкую кавалерию! Ему и в голову не пришло дезертировать, хотя пушки палили со всех сторон. Я не позволю тебе запятнать семейную честь и имя. Немедленно возвращайся в Лондон! Если поторопишься, успеешь на десятичасовой из Эдинбурга.

— Послушай… а ты не могла бы просто сказать…

— Нет, не могла бы, ни в коем случае, — крикнула я в потрескивающую пустоту и услышала эхо своего голоса. — Больше того, если ты немедленно не вернешься, я скажу полиции, что это твоих рук дело.

Я повесила трубку с чувством некоторого удовлетворения. По крайней мере, я учусь постоять за себя. Хорошая тренировка — пригодится, когда потребуется сказать «нет» королеве и князю Зигфриду.

Теперь, когда Бинки спешил назад в Лондон (а я в это верила), мне немного полегчало. Часов в семь пришла горничная Белинды и засуетилась с таким шумом, что пришлось встать хотя бы из чувства самозащиты. Сама Белинда вышла только в десять — в шелковом кимоно, бледная и томная.

— Больше никогда никаких «Вороных жеребцов», — простонала она, хватаясь за мебель и пробираясь к столу. Служанка поставила перед ней чашку чая. — Кажется, утром звонил телефон. Твой братец объявился?

— Да, и я велела ему немедленно возвращаться в Лондон, — сказала я. — Была с ним строга.

— Вот и молодец. Но нам тем временем пора приступать к расследованию.

— Думаешь, стоит? И как?

— Милочка, если де Мовиля утопил не твой брат, это сделал кто-то другой. И нам надо выяснить, кто именно.

— А разве этим не полиция занимается?

— Ох, полицейские все тупые — это всем известно. Тот инспектор наверняка решил, что твой брат виновен, и потому больше никого искать не будет.

— Ужасно.

— Вот потому все зависит от тебя, Джорджи.

— Но что я могу сделать?

Белинда дернула плечом.

— Для начала расспроси соседей на Белгрейв-сквер. Может, кто-нибудь видел, как де Мовиль шел к вам домой, возможно, с незнакомцем. Или как посторонний пытался попасть к вам в дом.

— Ты права.

— Еще мы можем позвонить в «Кларидж» и спросить, не просил ли кто что-нибудь передать де Мовилю, и были ли у него посетители.

— Вряд ли в отеле нам это расскажут.

— А ты притворись его родственницей из Франции. Дальней. Изобрази, что тебе срочно нужно его отыскать. Наплети про какое-нибудь несчастье в семье. Словом, прояви женскую смекалку.

— Наверное, сумею, — нерешительно пробормотала я.

— Вот сейчас и позвони. Не мешкай, — Белинда указала на телефон. — Если повезло, полиция еще никого не допрашивала.

— Будь по-твоему.

Я встала и робко сняла телефонную трубку. Когда телефонистка соединила меня с «Клариджем», я изобразила французский прононс.

— Альо! Говорьит мадемуазель де Мовиль. У вас остановьился мой брат, n’est-ce pas? Де Мовиль.

— Да, верно. Мсье де Мовиль остановился у нас, — ответила барышня-телефонистка «Клариджа».

— Будьте любезны, соедините меня с ним, — попросила я, забыв о французском выговоре.

— Боюсь, мадемуазель, он… прошлой ночью он не ночевал у себя в номере.

— О-ля-ля! Кошмар. Вероятно, снова ударился в загул. Не могли бы вы мне сказать, ему пьередавали записки? Вчера ему передали, что я звоньила? Мне срочно необходимо с ним переговорьить, а он мне не телефоньировал.

— Да, вчера ему передали записку, но от кого, не знаю. От вас, мадемуазель, ничего не было, я только что проверила.

— Ньевозможно! — воскликнула я. — Ведь я звоньила ему вчера утром из Парижа.

— Может быть, ему передали на словах? — предположила барышня.

— А у него были визитьёры? Мне необходимо узнать, встретился ли с ним мой кузен по важному семьейному делу.

— Боюсь, я этого не знаю. Вам лучше обратиться к портье, а он, скорее всего, не имеет права вам ничего рассказать. Если вы будете так любезны оставить мне ваш адрес и телефонный номер, то с вами кто-нибудь свяжется, как только появится ваш брат.

— Адрьес? — Мысли у меня лихорадочно заметались. — О, к сожальению, я сейчас путешьествую с друзьями. Я позвоню вам завтра, а пока что, пожалуйста, передайте моему брату, что мне нужно срочно с ним переговорьить.

Я повесила трубку.

— По-моему, они уже все знают, — сказала я Белинде. — Она спрашивала мой французский адрес. Но вчера ему что-то передавали, и, возможно, у него был посетитель.

— Она описала посетителя?

— Не пожелала.

— Возможно, тебе придется пойти в «Кларидж» и допросить персонал. Очень может быть, что они скажут.

Одно дело — звонить в «Кларидж» по телефону, и совсем другое — заявляться туда лично и устраивать допрос прислуге. Кроме того, мое лицо было слишком хорошо известно — еще узнают, чего доброго, а тогда нам с Бинки придется совсем худо.

— Хотя бы пойти и расспросить соседей я могу, — решила я. — Составишь компанию?

— Звучит заманчиво, — ответила Белинда, — но в два ко мне в ателье придет клиентка. Вот что: я пойду с тобой, если ты потом пойдешь со мной в ателье и покажешь клиентке наряды. Как манекенщица.

— Мне показывать наряды? — я засмеялась.

— Ну же, Джорджи, будь другом. Обычно я сама их показываю, но если у меня будет манекенщица, это куда удобнее, да и престижнее тоже: я буду сидеть и щебетать с клиенткой, а манекенщица показывать одежду. Так всегда делается в больших модных домах — а мне позарез нужно, чтобы эта клиентка сделала покупку. В кои-то веки, похоже, расплатится наличными.

— Белинда, боюсь, от меня будут одни неприятности, а не подспорье, — возразила я. — Ты помнишь, как я оконфузилась на выпускном балу? А когда играла в пансионе Джульетту — я ведь упала с балкона! Я такая неуклюжая, это все знают.

— Тебе не придется ходить по подиуму, душечка. Просто раздвинешь занавеси и постоишь. Это кто угодно сумеет, а ты у нас высокая и стройная, и к тому же пурпурное платье и с твоими волосами будет отлично смотреться.

— Ах, хорошо, согласна.

Белинда потратила добрых два часа на завтрак, ванну и одевание, так что на Белгрейв-сквер мы с ней добрались к полудню. На этот раз возле Раннох-хауса стояли два полицейских автомобиля, констебль на посту и — о ужас! — репортеры с фотокамерами. Я вцепилась в руку Белинды.

— Мне нельзя там показываться. Иначе моя фотография будет во всех газетах.

— Ты права как никогда, — ответила Белинда. — Возвращайся ко мне домой, а я все разнюхаю вместо тебя.

— А если к тебе пристанут репортеры?

— Я рискну, — с загадочной улыбкой ответила Белинда. — Отважная владелица модного дома вступается за доброе имя подруги. — Она просияла. — Немножко рекламы — как раз то, что мне нужно.

— Белинда, обещай, что будешь осторожна, хорошо? Ни звука о нашем знакомстве с де Мовилем или о том, что ты расспрашиваешь соседей, чтобы доказать нашу невиновность.

— Душечка, я буду само благоразумие — как всегда, — ответила Белинда. — Все, увидимся совсем скоро.

В разведку я отпустила ее неохотно, потому что вспомнила, что в школьные времена Белинда была далеко не образцом благоразумия. Сама же вернулась к ней и стала ждать. В половине второго Белинда явилась с довольной улыбкой.

— Ко мне всего-то и подошел один репортер. Я прикинулась, будто только-только узнала новости и поспешила поддержать тебя в беде — но не застала дома, и вот в отчаянии. Сыграла лучше всякой актрисы.

— А разузнать что-нибудь удалось?

— Один из садовников в соседнем доме видел, как твой брат вернулся домой пешком, а потом уехал в такси. В котором часу точно, садовник не помнит, но сказал — вроде бы в обеденное время, потому что он как раз перекусывал сандвичем с сыром и маринованными огурцами. А шофер из углового дома видел, как на крыльцо Раннох-хауса поднимался брюнет в пальто.

— Наверняка де Мовиль. Один?

— Вроде бы один.

— Итак, теперь мы знаем, что Бинки и де Мовиль появились порознь, и де Мовиль пришел один. Значит, кто-то был в доме и впустил его. Что еще ты узнала?

— Шофер больше никого не припомнил — только мойщиков окон, они работали по всей Белгрейв-сквер.

— Мойщики! — в восторге воскликнула я. — Превосходно! Мойщик может пролезть в дом через открытое окно, потом выскользнуть наружу, и никто не обратит внимания, что он вымок и встрепан.

Белинда кивнула.

— Ты, случаем, не знаешь, какая компания присылает мойщиков к вам на Белгрейв-сквер?

— Нет. Мойщиков как-то не замечаешь, если только они не заглянут в окно, когда ты еще в постели.

— Я еще туда наведаюсь по пути в ателье. Наверняка там попадется прислуга, которая знает про компанию. Тогда мы с тобой туда позвоним и выясним, кто работал у вашего дома в то утро.

— Дельная мысль! — я обрадовалась, и во мне затеплилась надежда.

Но к тому времени, как мы вернулись на площадь, там была толпа репортеров и ни одного слуги. Мы неохотно направились в ателье к Белинде. На Гайд-парк-корнер она посмотрела на часики.

— Ах, черт, если не поторопимся, то опоздаем.

— Может, взять такси?

— Незачем, ателье совсем рядом с Керзон-стрит.

— То есть в Мейфере? Ты платишь за аренду мастерской в Мейфере?

— Строго говоря, это не совсем мастерская, — бросила Белинда, ловко лавируя между автобусом, такси и древним «роллс-ройсом». — В Уайтчепел у меня работает портниха, а в Мейфере я принимаю клиентов.

— Но ведь аренда там стоит бешеных денег?

— Милочка, состоятельные клиенты не пойдут в ателье в Фулэме или в Патни, — легкомысленно ответила Белинда. — К тому же моему дяде принадлежит почти что весь квартал. Ателье малюсенькое, очень уютное, но места там хватает только для меня. Тебе там понравится.

Белинда не преувеличила. Ателье состояло из одной комнаты, с ковром на полу, диваном и низким стеклянным столиком. На почетном месте сверкало позолоченной рамой большое зеркало. По стенам висели фотографии — наряды работы Белинды и знаменитости в этих нарядах. В углу были небрежно брошены несколько рулонов шелка, а дальний конец комнаты отделяли бархатные занавеси.

— Милочка, бегом за них, переодевайся в пурпурное вечернее платье. Клиентка — американка, они, сама знаешь, на все королевское готовы молиться, а тут чудесный королевский цвет. Больше того, я думаю, что сумею стрясти с нее аванс наличными. Надеюсь только, что она не слишком крупная. Крупная дама в этом платье будет совершеннейший кит на суше.

Отдернув занавеси, я увидела на вешалке длинное пурпурное платье.

— Я его точно уже видела, — сказала я. — Не в нем ли Мариса была на свадьбе у Примулы?

— В похожем, но не в нем, — ледяным тоном ответила Белинда. — Я подсмотрела идею и скопировала. Мариса наверняка заплатила за свое в Париже целое состояние. Я не гнушаюсь заимствовать идеи у других модельеров.

— Белинда! Как можно!

— Об этом никто не узнает, — ответила она. — Свадьба прошла. То платье больше никто не наденет, а американок на свадьбе не было, ручаюсь.

— А вдруг они пришли незваными, как мы? — предположила я.

— Тем, кто ходит на приемы незваным, мои платья не по карману, — самодовольно ответила Белинда. — Ну, поторапливайся, клиентка вот-вот придет.

Я спряталась за занавеси и принялась переодеваться. Там было темно, тесно и все завалено одеждой — негде повернуться. Я разоблачилась до белья и решала, влезть в платье через голову или через ноги, когда в дверь ателье постучали. Я быстренько надела платье и услышала, как по маленькой комнате разнесся резкий голос шумной американки.

— Мне вас хвалили, вот я и решила — заскочу, мне как раз нужно сногсшибательное платье для разных приемов и прочего. Только смотрите, оно должно быть последним писком моды. Я собираюсь на прием, где будут очень важные лица.

— Полагаю, у меня есть кое-что, что вам очень, очень понравится, — промурлыкала Белинда с самым аристократическим британским произношением. — Должна сказать, мои наряды носят даже члены королевского семейства.

— Ах, душечка, я вас ни в чем не упрекну, но вы, пожалуйста, больше таким рекламным ходом не пользуйтесь. А то я сразу представляю себе этакую старомодную герцогиню, вылитый рождественский пудинг с тиарой на макушке, или эту вашу жуткую королеву, прямую, что твоя доска — будто ее упаковали в железный корсет и дышать не дают.

Я с трудом усидела в своем укрытии. Под старомодной герцогиней подразумевалась не кто иная, как Елизавета Йоркская, моя чудесная, милейшая соседка по Шотландии — я ее обожала, а королева… Что тут еще добавить, если так говорят о самой королеве.

— Я скажу вам, что мне надо, лапочка, — продолжала американка. — Мне нужно платье, которое сойдет на коктейли или в модный ночной клуб, и чтобы в нем можно было танцевать. Такое, знаете, авангардное, чтобы на меня все смотрели.

— У меня есть именно то, что вам нужно, — отозвалась Белинда. — Одну минуточку, сейчас моя манекенщица вам его покажет.

Она метнулась ко мне за занавеси.

— Скорее! Снимай пурпурное, надевай черно-белое. — Она едва ли не швырнула в меня другим нарядом и исчезла. Я ужом выползла из пурпурного и попыталась надеть черно-белое. Но в тесноте и темноте не разглядела, где в нем что. Поэтому неуверенно влезла в него обеими ногами и потянула вверх.

-. Побыстрее, пожалуйста. Мы не можем заставлять клиентку ждать, — окликнула меня Белинда.

Я отчаянно сражалась с платьем. Оно было из черного атласа, с длинной и очень узкой юбкой, такой узкой, что я едва натянула ее на бедра. Верхняя часть платья спереди смахивала на белую манишку официанта, застегивалась на шее и оставляла спину открытой.

— Ну, вы готовы наконец? — позвала Белинда.

Я не застегнула одну из пуговиц на шее, надеясь, что под прядями волос заметно не будет, и вышла из-за занавесей. В узкой юбке удавалось только семенить крошечными шажками. Такой наряд ну никак не подходит для танцев и ночных клубов! На ходу я почувствовала, как за мной что-то тянется по полу, вроде шлейфа, и не сзади, а сбоку. В самом деле, удивительный наряд — в жизни ничего столь дикого не видела. Клиентка явно была того же мнения.

— Это что еще такое? — вопросила она. — Милочка, да у меня зад больше, чем у нее, и я в такое платье нипочем не влезу. К тому же она, кажется, вот-вот рухнет.

Тут я как раз ухватилась за край занавеси и чуть не сшибла пальму в кадке.

Белинда вскочила.

— Погодите, что-то не так. — И тотчас завопила: — Джорджи, это же брюки! Вы всунули обе ноги в одну штанину!

Американка пронзительно расхохоталась.

— Вот так дурочка, — сказала она. — Вам нужна новая манекенщица, и лучше всего — француженка.

Она поднялась, чтобы уйти. Белинда кинулась к ней.

— Видите ли, я ее не предупредила. Она никогда раньше не видела…

Американка перебила ее:

— Милочка, если вам даже хороший персонал не нанять, то покупать у вас платье я просто не рискну. — И она унеслась прочь, хлопнув дверью.

— Какая грубиянка, — возмутилась я. — Тебе все время приходится мириться с таким обращением?

Белинда кивнула.

— Такова цена. Но, Джорджи, честное слово, кто, кроме тебя, попытался бы влезть в одну штанину?

— У меня не было времени разбираться, — оправдалась я. — И я предупреждала: со мной такое постоянно. Я просто ходячая катастрофа.

Белинда засмеялась.

— Это точно. O-о, бедняжка, только погляди на себя. Ну и вид, просто с хохоту лопнуть.

И впервые за несколько дней я захохотала так, что не могла остановиться.

Мы долго извлекали меня из брючной штанины, стараясь не разорвать ее по швам.

— Американка бы все равно выглядела в этом по-идиотски, — заметила Белинда. — Она слишком старая и низенькая.

— Кстати, а кто она такая? — поинтересовалась я.

— Кажется, ее фамилия Симпсон.

— Миссис Симпсон?

— Ты с ней знакома?

— Душечка, она — нынешняя пассия принца Уэльского, та самая, за которой мне предстоит шпионить на приеме в следующие выходные.

— Шпионить? Кто попросил?

— Ее величество. Королева считает, что Дэвид слишком увлекся этой Симпсонихой.

— Так она, значит, разведена? Я-то думала, там на буксире все еще есть супруг.

— Есть. Она таскает беднягу за собой, чтобы поддерживать видимость приличий.

— Должна сказать, в вашей семье вкусы по части женского пола просто ужасные, — заметила Белинда. — Вспомнить старого короля… Да и мама твоя вряд ли была достойной партией.

— Моя мама была более чем достойной партией в сравнении с этой чертовкой Симпсон, — парировала я. — Когда она начала оскорблять мою родню, я чуть не выскочила из-за занавески и не стукнула ее. — Я посмотрела на часы. — Боже мой, уже так поздно! Пора мчаться на вокзал встречать Бинки. Хочу непременно поговорить с ним раньше полицейских.

— Хорошо, беги, — ответила Белинда. — Я пока приберу, а потом снова на вечеринку. Ты, наверное, предпочтешь опять переночевать у меня?

— Спасибо, ты очень добра. Но если Бинки захочет ночевать дома, и полиция разрешит, я лучше составлю ему компанию. Не то ему будет одиноко.

Мы расстались. Я забежала выпить чашку чая с булочкой и потом, преодолев вечерний затор, едва успела вовремя на вокзал Кинг-Кросс. Едва я вышла из метро, как уши мне резанули крики газетчиков: «Сенсационные подробности! Труп в ванне в доме у герцога!»

Господи, Бинки удар хватит. Надо исхитриться и вывести его с вокзала так, чтобы он ничего не заметил. Экспресс из Эдинбурга прибыл в пять сорок пять по расписанию. Я стояла за турникетом и взволнованно всматривалась в толпу. На миг испугалась, решив, что брат опоздал на поезд, но он показался на платформе — размашисто шагал за носильщиком, который с некоторым отвращением нес до смешного маленький несессер Бинки.

— Пойдем скорее сядем в такси, — едва Бинки миновал ограду, я вцепилась ему в рукав.

— Джорджи, отпусти. Что за спешка?

Вдруг рядом завопили:

— Вот он! Смотрите, вот он самый! Герцог! — и вокруг нас стала собираться толпа. Полыхнула фотовспышка. Бинки метнул на меня взгляд, полный паники. Я вырвала у носильщика дорожный несессер, схватила брата за руку, потащила за собой сквозь толпу и мгновенно запихнула в подкатившее такси, к большому неудовольствию очереди.

— Что это такое было? — в ужасе спросил Бинки, утирая со лба пот платочком с монограммой.

— Это, милый братец, была лондонская пресса. Они пронюхали про труп. И весь день караулили около нашего дома.

— Силы небесные. В таком случае решено, еду в клуб. Не намерен мириться с таким безобразием. — Он постучал в стеклянную перегородку и сказал таксисту: — В «Брукс».

— А как насчет меня? — требовательно спросила я. — Тебе не пришло в голову, что меня в твой клуб не пустят?

— Что? Да, конечно, не пустят. У нас женщинам вход воспрещен.

— Вчера я ночевала на диване у подруги, но он безумно неудобный, — сказала я.

— Джорджи, может, тебе лучше вернуться домой?

— Я же тебе сказала, у дома разбили бивак репортеры.

— Нет, я имел в виду — домой в Шотландию, подальше от всех этих неприятностей, — объяснил Бинки. — Это самое безопасное. Возьми билет в купе на сегодняшний «Летучий шотландец»[16].

— Я не оставлю тебя одного в беде, — заявила я, подумав, что лучше сто полицейских, чем мучиться наедине с Занудой. — И потом, если я внезапно исчезну, у полиции возникнут подозрения в мой адрес, как сейчас в твой, потому что ты исчез.

— Да что ты говоришь? Когда я увидел труп в ванной и узнал его в лицо, то решил — полиция первым делом подумает на меня, а потом решил — если я окажусь в Шотландии, они меня не заподозрят, ну и помчался на вокзал и поскорее улепетнул.

— А меня оставил полиции в качестве первой подозреваемой! — возмущенно подхватила я.

— Не глупи. Ну как они могут тебя заподозрить! Я же говорил — ты такая хрупкая, куда тебе утопить такого здоровенного медведя, как де Мовиль.

— Может, я не в одиночку. Может, у меня был сообщник.

— Да, тогда пожалуй. Я как-то не сообразил. Правда, у меня мелькнула мысль, что ты могла это подстроить. В конце концов, ты же предложила столкнуть его со скалы. — Бинки помолчал, потом спросил: — Ты ведь ничего не рассказала полиции?

— Мне и нечего им рассказывать, Бинки. Я не знаю, что случилось. Знаю только, что утром ты был дома, а когда я вернулась после полудня, в ванне плавал труп, а ты исчез. Собственно, поскольку я оказалась втянута в эту историю помимо своего желания, я сама не прочь выяснить правду.

— Старушка, я сам ее не знаю и ломаю голову, — ответил Бинки.

— Значит, не ты заманил де Мовиля к нам в дом?

— Разумеется, нет. Собственно, вышло ужасно глупо, глупее не придумаешь: мне позвонили из клуба и сказали, что меня там кто-то ждет. Я отправился в клуб, но меня никто не ждал. Вернулся домой, поднялся к себе, пошел искать расческу, заглянул в ванную — смотрю, в ней кто-то лежит. Попытался его вытащить, весь вымок, гляжу — а он мертвее мертвого. Тут я его узнал и хотя, может, соображаю туго, но смекнул, какими неприятностями мне грозит такая находка.

— Значит, кто-то выманил из дома тебя, заманил в дом де Мовиля и убил его, — сказала я.

— Похоже на правду.

— А что за голос звонил?

— Ну, не знаю… говорил неразборчиво. Сказал, что звонок из клуба, и я решил, будто это один из швейцаров. У них всех зубы через один, и поди пойми, что они говорят.

— Но звонил англичанин?

— Что? А, ну да, определенно англичанин. Ага, понял. Ты имеешь в виду, что звонил мне вовсе не швейцар, а кто-то притворился швейцаром. Фу, какой бесчестный фокус. Значит, кому-то нужно было убить де Мовиля — но зачем проделывать это в нашем доме?

— Чтобы подозрение пало на тебя или на нас обоих.

— Боже мой, но кому это могло понадобиться? — Бинки уставился за окно такси, которое как раз затормозило на углу Бейкер-стрит. Я поискала глазами дом 221-Б и пожалела, что на самом деле его нет. Хороший сыщик нам бы очень пригодился.

— Как думаешь, они уже нашли письмо? — дрожащим голосом спросил Бинки.

— Видишь ли, я успела уничтожить оригинал. Первым делом мне пришло в голову именно это. Обшарила ему карманы, нашла письмо и спустила в туалет.

— Джорджи, ты гений!

— Не очень-то я гений. Я забыла, что у наших адвокатов хранится копия, а может, где-то есть и другие.

— Вот так штука. Об этом я тоже не подумал. Худо нам будет, если полиция найдет копию?

— Тебе будет худо, Бинки. Ты ведь сбежал с места преступления, не я. И у тебя бы хватило сил, чтобы утопить его, не у меня.

— Да будет тебе, старушка. Ты же знаешь, я не имею обыкновения топить знакомых в ванне, даже таких мерзавцев, как де Мовиль. Может, скажешь полиции, что я уехал из Лондона до всего этого?

— Нет, не скажу. Лгать я не буду, Бинки. Кроме того, точное время твоего отъезда много кому известно — и носильщикам, и таксистам, и контролерам. Герцогу трудно путешествовать незамеченным, знаешь ли.

— Неужели? Вот чертовщина. Как по-твоему, что мне делать?

— Увы, тебя видели, когда ты приехал из замка Раннох, видели, как ты уезжал на такси, так что наврать, будто ты был в клубе или уже успел уехать, не получится. Думаю, ты вполне можешь сказать полиции, что вообще не поднимался наверх, а уезжал дневным поездом в Эдинбург и зашел домой только забрать несессер в вестибюле. Может, это сработает.

— Но полиция же мне не поверит? — Бинки вздохнул. — А потом проведает про письмо, и мне конец.

Я похлопала его по руке.

— Ничего, мы как-нибудь все уладим. Все твои знакомые с готовностью подтвердят, что у тебя нет преступных наклонностей.

— Ох, как жаль, что сегодня суббота. Придется ждать до понедельника, только тогда и пойдем к нашим адвокатам.

— Думаешь, удастся уговорить их промолчать о письме?

— Откуда мне знать, — Бинки взъерошил непокорную копну волос. — Джорджи, я как в кошмарном сне. Выхода не вижу.

— Нам надо узнать, кто настоящий убийца, — сказала я. — Подумай хорошенько, Бинки. Когда ты уходил из дома, запер ли ты за собой дверь?

— Точно не помню. Я про двери и не думаю, потому что в доме всегда слуги.

— Значит, убийца мог войти через парадный ход и беспрепятственно попасть в дом. Ты никого не заметил на площади, когда уходил?

— Да как тебе сказать… Обычная публика — шоферы, няни с колясками. Кажется, я пожелал доброго утра старику полковнику из углового дома.

— А мойщиков окон ты не заметил? — спросила я. — Они мыли окна, пока ты был дома?

— Я обычно не обращаю на них внимания. Да и кто обращает?

— Ты, случаем, не знаешь, какая компания моет окна у нас на Белгрейв-сквер?

— Представления не имею. Счета им оплачивает миссис Макгрегор. У нее должно быть записано в расходах, но эта тетрадь у нее, наверное, с собой в Шотландии.

— Надо выяснить, — сказала я. — Это может быть важно.

— Мойщики окон? Думаешь, они что-то видели?

— Думаю, убийца мог прикинуться мойщиком окон и незамеченным пробраться в дом.

— А-а-а, теперь понял. Ох, Джорджи, ты у нас светлая голова. Чертовски быстро соображаешь. Прямо жаль, что все мозги достались тебе, а не мне. Под твоим началом замок Раннох бы просто расцвел.

— Боюсь, все мои мыслительные способности до последней уйдут на то, чтобы нам с тобой выпутаться из этой передряги.

Бинки мрачно кивнул.

Такси подъехало к величественному фасаду клуба «Брукс». Дряхлый носильщик проковылял по ступеням, чтобы взять несессер Бинки.

— Добро пожаловать, ваша светлость, — прошамкал он. — Позволю себе выразить вам сочувствие по поводу всех этих неприятностей. Мы очень обеспокоились за ваше благополучие. В клуб несколько раз наведывалась полиция и спрашивала о вас.

— Благодарю, Томлинсон. Не волнуйтесь. Скоро все уладится. — Бинки храбро улыбнулся мне и проследовал за стариком в клуб. Я осталась на тротуаре одна.

Я подождала, не выйдет ли Бинки из клуба, но он так и не появился. Нет, в самом деле, мужчины просто безнадежны. С самого рождения помешаны на самих себе, а до других им и дела нет. По-моему, во всем виноваты частные школы. Вот арестуют его, будет ему наука, подумала я и тут же устыдилась. Любой на его месте, угодив из тюрьмы под названием «школа Гэйрлахан» прямиком в клуб «Брукс», вряд ли хорошо бы соображал.

Я замерла на тротуаре перед клубом и смотрела, как мимо катят такси и «роллс-ройсы». Был вечер, и сливки общества направлялись развлекаться, а я думала, куда податься. Белинда собирается на вечеринку. В Раннох-хаусе полно полиции и репортеров. Я начинала чувствовать себя одинокой и всеми покинутой. Мои размышления прервала сирена, и перед клубом затормозил полицейский автомобиль. Из него вышел инспектор Сагг и, завидев меня, приложил руку к шляпе.

— Вечер добрый, мисс. Я так понимаю, ваш брат только что прибыл в город.

— Совершенно верно, инспектор, и только что вошел в клуб.

— Мне надо бы перемолвиться с ним словечком, пока он не занялся всякими делами, — заявил инспектор и вошел в парадную дверь.

Удачного штурма твердыни, подумала я, потому что решила, что сейчас инспектору дадут от ворот поворот, как в свое время дали мне. Но вскоре из дверей вышел Бинки, а за ним по пятам шагал инспектор.

— Мы едем в Скотланд-Ярд, потолкуем там по душам, — сообщил инспектор. — Прошу в автомобиль, сэр.

— Ваша светлость, — поправил Бинки.

— Что?

— К герцогу следует обращаться «ваша светлость».

— Да ну? — бестрепетно спросил инспектор. — Не имел счастья арестовывать герцогов. На заднее сиденье, пожалуйста.

Бинки испуганно взглянул на меня.

— Ты с нами не едешь?

— Я думала, я тебе не нужна, — ответила я. Все-таки он удивительно бесчувственный.

— Господи боже, конечно, ты мне нужна.

— Да, мисс, вы бы нам там тоже пригодились, — сказал Сагг. — Всплыли кой-какие сведения…

«Узнал про письмо», — пронеслось у меня в голове.

Бинки помог мне сесть в автомобиль.

— Кстати, сержант, к моей сестре полагается обращаться «ваша светлость».

— Да ну? А ко мне — «инспектор», а не «сержант».

— Да ну? — Бинки слабо улыбнулся. — Подумать только!

Иногда мне кажется, что братец вовсе не так глуп, как прикидывается.

Мы пустились в путь — к счастью, без сирены. Но когда автомобиль въехал в ворота Скотланд-Ярда, меня охватило тревожное чувство. Я знала, что никаких темниц и плахи тут нет, но перед мысленным взором предстали образы предков, въезжавших в Тауэр.

Нас с Бинки проводили на второй этаж в обшарпанный кабинет, выходивший окнами во двор. Там пахло застарелым, въевшимся табачным дымом. Инспектор придвинул для меня стул поближе к столу. Мы с Бинки уселись. Сагг с самодовольным видом разглядывал нас.

— Мы вас разыскивали, ваша светлость, — он подчеркнул титул. — Повсюду.

— Найти меня легко, — ответил Бинки. — Я был дома в Шотландии. Уехал вчера, и возвращаться из-за того, что какой-то тип утопился у меня в ванне, было чертовски неудобно.

— Не утопился, сэр. По моему убеждению, ему помогли. Значит, он ваш приятель?

— Решительно ничего не могу сказать по этому поводу, инспектор, поскольку в глаза не видел мерзавца.

Я посмотрела на Бинки. Да, королевская кровь и кровь Раннохов в трудную минуту дали себя знать. В тоне брата звучало, что «его светлости докучают».

— Вы хотите сказать, что не видели труп у себя в ванне?

— Именно. Совершенно верно. В точности это я и имею в виду.

Я вновь покосилась на брата. Слишком много чувства он подпустил в голос.

Полицейский явно подумал то же самое.

— Сэр, если вы не видели его в ванне, то откуда знаете, что за человек был покойный?

— Всякий, кому хватило наглости умереть у меня в ванне без моего разрешения, неминуемо мерзавец, инспектор, — заявил Бинки. — Если вам так надо знать подробности, я услышал об этом по телефону, когда мне позвонила сестра.

— Если я скажу, что покойного звали Гастон де Мовиль, — это имя вам знакомо?

— Де Мовиль? Да, имя слышал. — Бинки снова говорил недостаточно спокойно.

— Он ведь, кажется, был знакомым нашего покойного отца? — вмешалась я.

— Де Мовиль… Да, верно. Я встречал его раз или два.

— Недавно?

— Скорее давно.

— Понятно. В таком случае вас удивит, если я скажу, что в отеле, в номере убитого была найдена записка — приглашение срочно встретиться с вами по важному делу в одиннадцать утра в вашем лондонском доме?

— Я не просто удивлен — я совершенно убежден, что ничего подобного не писал, — самым величественным герцогским тоном ответил Бинки. Да, наша прабабушка им бы гордилась.

— Кстати, записка у меня при себе, — инспектор извлек из папки листок бумаги и подтолкнул к нам по столу. — Вот, доставили в «Кларидж» вчера утром, не по почте, и передали в номер мусье де Мовиля.

(Он так и произнес — «мусье».)

Мы с Бинки посмотрели на записку.

— Несомненная подделка, — убежденно сказал Бинки.

— Откуда вы знаете, сэр?

— Прежде всего, я всегда пишу только на собственной гербовой бумаге. А эта — на дешевке из «Вулвортса».

— А во-вторых, — подхватила я, — подписано «Хэмиш, герцог Раннох». Мой брат подписывает письма просто «Раннох», если они адресованы равным, а если бы нужно было поставить титул полностью, он бы написал «Герцог Гленгаррийский и Раннохский».

— Главное — почерк не мой, — закончил Бинки. — Похож, согласен. Кто-то пытался подделать мой почерк, но я иначе пишу черточку в «т».

— Значит, вы утверждаете, что записку написал кто-то другой.

— Совершенно верно.

— И что же случилось, когда мусье де Мовиль появился у вас на пороге?

— Не имею ни малейшего представления. Меня не было дома. Дайте-ка подумать. Где же я был?

— Ты собирался домой в Шотландию, Бинки, — напомнила я.

— Верно-верно. Я уже уложил вещи и готов был ехать, и тут мне внезапно позвонили и попросили о срочной встрече в клубе. Естественно, я прямиком поспешил в клуб, а там обнаружил, что никто мне ничего не передавал. Я немного поболтал с приятелями, а потом вернулся в Раннох-хаус — как раз успел забрать багаж и взять такси до вокзала. — Бинки барабанил как заученную роль в школьной пьесе.

— Как все удачно складывается, сэр.

— Не сэр, а «ваша светлость».

— Как скажете, сэр.

Инспектор повернулся ко мне.

— Знаете, что я думаю? Что вы оба в этом замешаны. С чего бы герцогской дочке приезжать в Лондон одной, без прислуги, если не для противозаконных действий?

— Я уже сказала вам, что оставила служанку в Шотландии и не успела нанять новую на месте, — напомнила я, — а брат приехал всего лишь на день-другой по делу. Он обедал в клубе.

— Но кто его одевал? — Теперь инспектор откровенно ухмылялся. — Разве вам, аристократам, не нужны горничные и камердинеры, без которых вам ни одеться, ни раздеться?

— Когда поживешь в школе вроде Гэйрлахан, поневоле научишься обходиться сам, — ледяным тоном ответил Бинки.

— Кроме того, — добавила я, — какие у нас с герцогом могли быть мотивы, чтобы убить незнакомого француза?

— О, мотивов на ум приходит просто уйма, ваша светлость, — саркастически проговорил инспектор. — Покойник был картежником. На этой неделе его видели в одном из самых известных игорных домов. Может, у вашего брата образовались какие-то карточные долги, которые он не сумел выплатить…

— Вот что, уважаемый, — с этими словами Бинки встал. — Я с трудом свожу концы с концами в своем шотландском имении. Каждый пенс моего скромного дохода уходит на прокорм скота и оплату прислуги. В замке нет отопления. Мы живем очень скромно. Уверяю вас, я в жизни не играл в карты.

— Пусть так, сэр. Покамест вас никто ни в чем не обвиняет. Мы лишь стараемся составить картину из тех кусочков, что у нас есть. На сегодня у меня все. Но, полагаю, нам еще понадобится с вами потолковать. Где вы остановитесь — у себя в доме без прислуги?

— Я переночую в клубе, — ответил Бинки, — а леди Джорджиана, насколько мне известно, у друзей.

— Мы вас найдем, когда потребуется, сэр, — инспектор поднялся. — Благодарю вас обоих за то, что согласились прийти.

На том допрос и кончился.

— На мой взгляд, прошло хорошо, как тебе? — спросил Бинки, когда мы вышли из Скотланд-Ярда.

Хорошо? Это было бы все равно что наш предок, Красавчик принц Чарли, сказал бы, что, на его взгляд, сражение при Каллодене закончилось хорошо[17]. Я сказала про себя: вот интересно, мужчины в нашем роду неисправимые оптимисты или непроходимые глупцы?

Белинда проснулась около пяти вечера и спустилась в гостиную. Она была ослепительно хороша в алых брюках и черной куртке для верховой езды. При виде ее я вспомнила, что мне-то надеть нечего, даже если съездить за моими вещами в Раннох-хаус, куда меня, впрочем, вряд ли пустят. Я посетовала на это Белинде, а та в ответ распахнула свой платяной шкаф и снабдила меня сногсшибательным нарядом для водной прогулки — белой юбкой и голубым блейзером с белой каймой. Прилагалась даже пикантная матросская шапочка. Я посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна.

— Ты уверена, что сама это не наденешь? — спросила я у подруги.

— Господи, нет. Этот комплект не такой уж модный. То есть, конечно, тебе в нем пойти можно, но если в нем покажусь я, прощай моя репутация.

Я подумала, что с репутацией Белинда и так уже давно распрощалась, но вслух ничего не сказала.

— Вперед, — сказала подруга и взяла меня под руку.

— Белинда, ты столько для меня делаешь, я тебе так благодарна.

— Душечка, это такие пустяки. Если бы не ты, меня бы исключили из пансиона. А тебе сейчас как никогда нужна помощь подруги.

Я была с ней совершенно согласна.

До Вестминстерского причала мы доехали на такси, хотя я подозревала, что лишних денег у нас не было. Но Белинда заявила, что появляться надлежит как положено, вот мы и взяли такси.

Судно (корабль, яхта или как оно там называется) уже стояло у пристани. Оно оказалось больше всех яхт, какие я видела, и походило скорее на маленький трансатлантический лайнер. Над задней палубой был натянут тент (или это называется корма? в морской терминологии я не сильна). Там играл граммофон, и несколько парочек танцевали что-то вроде свинга. Я так загляделась на палубу, что едва не споткнулась о канат и непременно растянулась бы на трапе, не подхвати меня Белинда.

— Осторожно, — предупредила она. — Ты же не хочешь явиться на вечеринку головой вперед. Встань к ступенькам лицом и хорошенько смотри под ноги. Я вовсе не хочу выуживать тебя из Темзы.

— Постараюсь изо всех сил, — ответила я. — Как думаешь, я когда-нибудь излечусь от неуклюжести?

— Возможно, никогда, — усмехнулась Белинда. — Если уж уроки хороших манер и занятия спортом в пансионе, а также карабканье по скалам в Шотландии тебя не излечили, значит, быть тебе неуклюжей до конца дней своих.

Я осторожно поставила ногу на первую ступеньку. Не успела я добраться до верха, как чьи-то руки подхватили меня и поставили на палубу.

— Смотрите, кто пришел, — сказал знакомый голос, и передо мной возник Дарси — ослепительный в белой рубашке с открытым воротом и закатанных матросских брюках. — Рад, что Белинда вас уговорила.

— И я рада, — пролепетала я, потому что руки он с моей талии так и не убрал. И, к собственной досаде, даже покраснела.

— А мне вы руку не подадите, Дарси? — спросила с трапа Белинда.

Дарси отпустил меня.

— Если пожелаете, хотя мне кажется, вы и сами прекрасно справляетесь с чем угодно.

Они переглянулись, но в выражении их глаз мелькнуло что-то непонятное. Мне подумалось, не с Дарси ли Белинда делила постель вчера ночью. К своему удивлению, я ощутила жгучую ревность. Хотя, если Белинда увлеклась Дарси, зачем бы она так настойчиво звала меня с собой?

— Пойдем, познакомлю с нашим хозяином, — Белинда повлекла меня за собой. — Эдуардо, это моя приятельница Джорджиана Раннох. Джорджи, познакомься, Эдуардо Каррера из Аргентины.

Передо мной стоял молодой красавец лет тридцати, брюнет с гладкой прической и тонкими усиками, безупречно элегантный, в блейзере и фланелевых брюках.

— Сеньор Каррера, — я протянула ему руку, он поднес ее к губам.

— Счастлив приветствовать вас на борту своей скромной скорлупки, леди Джорджиана, — сказал он на безупречном английском без малейшего акцента.

— Скромная скорлупка! — я рассмеялась. — Вы приплыли на ней прямиком из Аргентины через океан?

— Нет, к сожалению, всего лишь с острова Уайт. Хотя моя яхта и предназначена для трансатлантических переходов, но я не бывал в Аргентине с тех пор, как родители отправили меня в Итон. Конечно, рано или поздно придется вернуться, чтобы возглавить семейное дело, но до тех пор стараюсь перепробовать все удовольствия жизни в Европе. — И он скользнул многозначительным взглядом сначала по мне, потом по Белинде. — Позвольте принести вам шампанского.

Едва Эдуардо отошел, Белинда ткнула меня в бок.

— Поняла, что я имела в виду насчет обаятельных иностранцев? Англичанин при знакомстве сказал бы «Привет, старушка» и затарахтел дальше про крикет или в лучшем случае про охоту.

— Да, он красавчик, — заметила я.

— Мать у него англичанка, но живет в Аргентине. Их семья владеет половиной страны. Так что он весьма неплохая партия.

— Это ты себя имеешь в виду или меня призываешь поохотиться? — прошептала я.

Белинда улыбнулась.

— Еще не решила, так что предоставляю тебе полную свободу действий. Ты же знаешь мою теорию, в любви и на войне все средства хороши.

Я снова задалась вопросом, не имеет ли она в виду Дарси. Не удержалась и спросила:

— А где ты познакомилась с Дарси? На вчерашней вечеринке?

— Что? — рассеянно спросила Белинда. — Ах, Дарси. Да-да, он там тоже был. Для тебя он, пожалуй, слишком безнравственный, Джорджи, но знай, он к тебе неравнодушен. Все время про тебя расспрашивал.

— О чем?

— О том, о сём. Конечно, там на все лады судачили про убийство. Кстати, все на твоей стороне. Никто не верит, что Бинки мог утопить человека в ванне.

— Случайно, ни у кого не было идей, кто убийца?

— Ни единой. Но де Мовиля многие сильно недолюбливали. Все в один голос называют его шулером и говорят, что он не джентльмен. Потому, думаю, врагов у него было полным-полно.

— И кто эти враги, тоже никаких идей?

— Если ты интересуешься, кто из них мог его убить, отвечу — никто. Убийца скорее не из нашего круга. Возможно, у де Мовиля были знакомые в преступном мире. Возможно, они его и прикончили.

— Боже, об этом я совсем не подумала, — сказала я. — Но проверить преступный мир у нас возможности нет.

— У всех есть бокалы? — воскликнул Эдуардо. — Отлично. Садитесь и держитесь покрепче, мы отходим.

— Давай сядем вот тут, у борта, пусть нас овевает речной ветерок, — предложила Белинда, прислонившись спиной к краю борта и поставив ноги на тиковую скамью.

Я последовала ее примеру.

— Наверняка пойдем быстро. Эдуардо любит скорость. Он, кстати, еще увлекается и гоночными машинами и летает.

— Как Питер Пэн?

Белинда хохотнула.

— На аэроплане, дорогуша. У него есть хорошенький небольшой аэропланчик. Обещал меня как-нибудь покатать.

Заворчал мотор, и вся яхта задрожала.

— К отплытию готов! — крикнул Эдуардо, и кто-то метнулся отвязывать канат, который удерживал яхту у пристани.

Яхта рванулась вперед с такой силой, что меня качнуло назад. Я попыталась за что-нибудь ухватиться, но рука скользнула по гладкому борту, и я полетела в ледяную воду. Вокруг бурлили волны, в ушах ревел грохот винтов. Я вынырнула, глотая воздух. Плаваю я отлично и даже не очень испугалась, пока не ощутила, как меня что-то тащит. Что-то крепко держало меня за лодыжку, и мне не удавалось освободиться, потому что тащило меня слишком быстро. Я изо всех сил подняла голову, чтобы позвать на помощь, но глотнула воды. Тем не менее кто-то должен же был увидеть, что произошло: вокруг было полно народу, и Белинда стояла рядом. Я отчаянно замахала руками. Что-то плюхнулось в воду, кто-то подхватил меня, и тут наконец мотор заглох. Меня извлекли из реки и подняли на палубу. Вокруг меня суетились, а я сидела, кашляя и хватая ртом воздух, точно рыба, выброшенная на сушу.

— Вы целы? — спросил Дарси.

Он был весь мокрый — значит, был среди тех, кто прыгнул меня спасать.

— Кажется, цела. Ошарашена — да, вот и все, — ответила я.

— Тебе повезло, что не ударилась головой о борт, когда падала, — сказал еще кто-то, и я увидела прямую рослую фигуру чопорного Душки Уиффи Физерстонхоу. — Не то сразу бы пошла ко дну, а мы и не заметили бы.

Я содрогнулась. Уиффи неловко потрепал меня по плечу.

— Ну, дорогая Джорджи, утешься — я точно знаю, в Темзе не водится таких крупных рыб, которые бы соблазнились тобой как приманкой.

Истинно британский способ выразить сочувствие. Про себя я отметила, что Уиффи не мокрый.

Подоспел Эдуардо с пледом и стаканом бренди.

— О, мне очень жаль, — сказал он. — Ума не приложу, как это могло случиться.

— Джорджи у нас такая, — объяснила Белинда, помогая мне укутаться в плед. — Тридцать три несчастья. Вечно с ней что-нибудь да происходит.

— В таком случае буду внимательно следить, не появятся ли в небе альбатросы, — откликнулся Эдуардо. — Спускайтесь в каюту, располагайтесь, а я поищу для вас сухую одежду.

— Как, Эдуардо, неужто тебе уже нужно сбросить девушку за борт, чтобы заманить к себе в каюту? — спросил кто-то.

Посыпались шуточки — так всегда бывает, когда все пережили испуг. Белинда спустилась в каюту вместе со мной и помогла переодеться в полосатую теплую матросскую фуфайку с плеча Эдуардо и в мешковатые брюки, которые были мне неимоверно велики.

— Ну, Джорджи, честное слово, кто, кроме тебя, мог свалиться за борт с петлей на ноге? — спросила она, смеясь, но со встревоженным лицом.

— Понятия не имею, как я умудрилась, — ответила я. — Самое ужасное, что эта петля затянулась у меня на лодыжке. Я пыталась освободиться, но куда там.

— Остаток пути буду следить за тобой как ястреб, — пообещала Белинда. — А теперь вернемся на палубу и посмотрим, удастся ли просушить твою одежду.

— Это твоя одежда, и, боюсь, Темза ее сильно попортила. На вкус вода тут отвратительна.

За дверью каюты меня поджидал Дарси.

— Вы точно целы и невредимы? — спросил он. — Господи, у вас вид, как у потопшей крысы. Может быть, я лучше отвезу вас домой?

Мне и впрямь было нехорошо. Должно быть, я наглоталась речной воды, и меня все еще трясло — наверное, от запоздалого испуга.

— Если вы не против, то да. Конечно, мне лучше всего поехать домой. Но я не хочу портить вам прогулку, — ответила я.

— Возможно, вы заметили, но я тоже промок до нитки, — сказал Дарси. — А мне Эдуардо не предложил каюту и сухую одежду.

Я рассмеялась.

— Так-то лучше, — сказал Дарси. — Мне показалось, будто вы вот-вот рухнете в обморок. Идемте, поглядим, умеет ли Эдуардо разворачивать эту посудину обратно.

Спустя несколько минут мы вновь очутились у пристани.

— Смотри под ноги и берегись веревок! — напутствовала меня Белинда. — До вечера!

Дарси поймал такси.

— Вам на Белгрейв-сквер, ведь так? Какой номер дома? — спросил он.

— Мне нельзя домой, — удрученно ответила я. — Там, наверное, еще полно полиции, а вокруг дома кишат репортеры и зеваки.

— Тогда куда едем?

— Я ночевала в гостиной у Белинды. У меня там есть во что переодеться, и я успею отстирать одежду, которую она мне дала на пикник, пока речная тина не въелась навсегда.

— Значит, едем к Белинде?

— Ничего другого в голову не приходит, — ответила я дрогнувшим голосом. — Загвоздка в том, что у ее горничной сегодня выходной, а я умею готовить только печеные бобы. Как же мне хотелось на пикник!

— Вот что, поедем ко мне, — предложил Дарси. — Только не смотрите на меня так. Обещаю вести себя как джентльмен. У меня есть приличное вино, и я знаю хорошее местечко для пикника. К тому же я и сам промок и рискую подхватить воспаление легких. Вы же не хотите, чтобы я заболел, тем более что я прыгнул в грязную Темзу, чтобы вас спасти.

— Как я могу отказаться, — ответила я. — Это куда заманчивее, чем печеные бобы.

Такси покатило к Челси и вскоре высадило нас возле небольшого, хорошенького бело-голубого дома с закрытыми ставнями.

— Вот мы и приехали, — объявил Дарси.

Он отпер парадную дверь и провел меня в крошечную гостиную. Никаких гербов и охотничьих трофеев по стенам, никаких фамильных портретов, только несколько полотен современных художников и удобные диваны. Вот как живут обыкновенные люди, подумала я в приступе зависти и представила себе, как хорошо жилось бы мне в таком доме с Дарси… Я сама стряпала бы, убирала и…

— Подождите минутку, я пойду переоденусь, — сказал он. — Если хотите прополоскать мокрую одежду, в буфетной есть мойка.

После недели самостоятельной жизни в Раннох-хаусе я сообразила, где искать буфетную, и, миновав маленькую опрятную кухню, прошла в помещение за ней. Тут я напустила полную раковину воды — о счастье, благословенно горячей — и чуть не прыгнула в нее сама вместе с одеждой. Прополоскав одежду, я обнаружила, что белая юбка поголубела, но решила: может, высохнет — сойдет. Открыв дверь в поисках места для просушки, я увидела, что дом выходит на Темзу. Я стояла посреди маленького уютного садика с крошечной лужайкой. На дереве едва успели распуститься листья. За садом виднелся причал. Я застыла как околдованная этой картиной — так меня и застал Дарси.

— Теперь вы знаете, как живем мы, простые люди, — сказал он. — Неплохо, верно?

— Прелестно, — ответила я. — Но вы вроде бы говорили, что это не ваш дом?

— Совершенно верно. Я не могу себе позволить такую роскошь. Это дом моего дальнего родственника, который предпочитает проводить теплое время года на яхте в Средиземном море. К счастью, родня у меня по всей Европе — спасибо католическим взглядам на контроль над рождаемостью. Побудьте тут, я принесу вино и что-нибудь из еды.

Вскоре мы уже сидели под деревом на садовых стульях, пили холодное белое вино под выдержанные сыры, хрустящий хлеб и виноград. Стоял теплый вечер, и заходящее солнце румянило старый кирпич стен. Некоторое время мы сидели в молчании.

— Здесь как в раю, — сказала я наконец. — Спасибо всем вашим родственникам.

— К слову о родственниках, — сказал Дарси. — Насколько мне известно, бедный старый Хьюберт Анструтер долго не протянет. Говорят, он впал в кому.

— Вы знакомы?

— Несколько раз вместе ходили в горы в Альпах. Он опытный альпинист и не похож на человека, который попадется в лавину.

— Тристан в отчаянии, — сказала я. — Ведь сэр Хьюберт был его опекуном.

На это Дарси только хмыкнул.

— Но оба мне не родня, — добавила я. — Мама была замужем за сэром Хьюбертом много мужей тому назад, вот и все наше родство с Тристаном.

— Понятно.

Мы помолчали, пока Дарси наливал нам еще вина.

— Вы часто с ним видитесь, с этим паршивцем?

— Дарси, мне кажется, вы ревнуете.

— Нет, просто присматриваю за вами ради вашей же безопасности, вот и все.

Я решила сама пойти в наступление.

— А вы, как я поняла, вчера были вместе с Белиндой на вечеринке.

— С Белиндой? Да, она там была. Шикарная девушка. Очень веселая, бойкая, ничем не стесняется.

— Она сказала, что вы для меня слишком необузданный, — я помолчала. — Интересно, откуда ей это известно.

— В самом деле интересно? Это о многом говорит.

Он улыбнулся, увидев мое замешательство, и склонился ко мне поближе.

— Вы разрешите мне сегодня вас поцеловать? Хотя я и необузданный.

— Напоминаю, вы обещали вести себя как джентльмен. Не забыли?

— Нет, не забыл. Позвольте налить вам еще вина.

— Вы пытаетесь напоить меня, чтобы добиться своего? — спросила я, потому что после первых же бокалов вина стеснительность моя стремительно таяла.

— Мне не нравится такой метод. Предпочитаю, чтобы женщина отдавала себе отчет в том, что делает, и тогда она получит полное удовольствие.

Он поднял бокал, и глаза его игриво заблестели. Я вполне отдавала себе отчет в том, что стеснительность моя вот-вот растает окончательно.

Я попыталась встать.

— Здесь становится слишком прохладно, не так ли? Может быть, лучше пойти в дом?

— Прекрасная мысль.

Дарси поднялся, взял со стола бокалы и бутылку, удивительным образом опустевшую, и повел меня за собой. Я отнесла в кухню остатки еды и как раз ставила тарелки на место, когда Дарси обнял меня за талию.

— Дарси!

— Всегда считаю, что лучше всего застать женщину врасплох, — прошептал он и принялся целовать меня в шею, отчего колени у меня подогнулись.

Я повернулась к нему, и наши губы встретились. Меня и раньше целовали много раз — на балу за кадкой с пальмой, на заднем сиденье в такси по дороге домой. Кавалеры даже, бывало, давали волю рукам, но никто никогда не целовал меня так, и никогда я не испытывала ничего подобного. Руки мои сами собой обвились вокруг шеи Дарси, и я поцеловала его в ответ. Каким-то образом мое тело знало, как следует откликнуться. Даже голова закружилась от желания.

— Ой! — воскликнула я, потому что спиной ткнулась в ручку конфорки.

— Кухня чертовски неудобное место, верно? — Дарси засмеялся. — Пойдем наверх, полюбуемся закатом. Оттуда великолепный вид на Темзу.

Дарси взял меня за руку и повел по лестнице. Я плыла за ним как во сне, не чувствуя под собой ног. Спальню заливал розовый закатный свет, и волшебно сверкали воды Темзы. У берега плавали лебеди — их белоснежные перья отливали розовым.

— Как в раю, — повторила я.

— Обещаю, то ли еще будет, — сказал Дарси, снова меня целуя. Я и не заметила, как мы уселись на кровать. Но тут в голове зазвенел тревожный звоночек. В конце концов, мы с Дарси едва знакомы. К тому же есть вероятность, что вчерашнюю ночь он провел с Белиндой. Неужели мне это нужно — флиртовать с мужчиной, который порхает от девушки к девушке, от свидания к свиданию? Встревожило меня и еще кое-что. Неужели я готова пойти по стопам матери? Вдруг вот так это и начинается, и я повторю весь ее долгий путь от мужчины к мужчине, без дома, без положения и покоя?

Я выпрямилась и сжала руки Дарси.

— Нет, Дарси, перестань. Я еще не готова. Я не такая, как Белинда.

— Обещаю, тебе понравится, — сказал он.

Он так на меня смотрел, что от его взгляда я снова чуть не растаяла. Да, подумала я, мне наверняка понравится.

— Охотно верю, но потом я горько пожалею. Дела сейчас обстоят так, что вот только этого мне не хватало. К тому же я хочу дождаться мужчину, который полюбит меня по-настоящему, — сказала я.

— Откуда ты знаешь, что я тебя не люблю?

— Сегодня, быть может, и любишь, а что насчет завтра?

— О, ладно тебе, Джорджи. Забудь ты про эту ужасную королевскую выучку. Жизни надо радоваться. Кто знает, как она повернется дальше.

— Прости, — произнесла я. — Не надо было мне тебя поощрять с самого начала. Ты обещал вести себя как джентльмен.

— Что касается поведения, — он усмехнулся, и в глазах у него заплясали чертики, — то твой родственничек, король Эдуард, был образцовым джентльменом, но, клянусь небом, переспал с половиной женщин в королевстве.

Дарси внимательно всмотрелся в мое лицо, вздохнул и встал.

— Нет так нет. Идем. Вызову тебе такси.

Вернувшись к Белинде и терзаясь более чем мучительными сожалениями, я обнаружила на столе записку от Бинки. Он просил меня завтра в десять утра пойти с ним в контору к Прендергасту. Это было не очень удобно, потому что, если я там задержусь, то рискую опоздать на встречу с дедушкой. На всякий случай я спозаранку отправилась в Раннох-хаус, чтобы прихватить с собой униформу горничной. И не зря: оказалось, что в такой ранний час возле дома нет ни полиции, ни репортеров, ни зевак. Дом показался мне до странности чужим, холод там стоял страшный, но все следы преступления в ванной исчезли, и тело убрали. Несмотря на это, мимо двери ванной я прошла на цыпочках под пристальным взглядом статуи карающего ангела.

Когда я вынимала униформу из платяного шкафа, что-то звякнуло. В кармашке передника я нашла фигурку, которую разбила в особняке Физерстонхоу.

С тех пор столько всего произошло, и я совсем про нее забыла. Господи, нужно же было отдать ее в починку и потом придумать, как вернуть на место. Остается надеяться, что хозяева пока не заметят пропажи — ведь дом полон всяких безделушек, статуй, военных трофеев и прочего добра. Я сунула фигурку в верхний ящик своего туалетного столика, а униформу сложила в дорожную сумку. Придется где-нибудь по пути найти уборную и переодеться.

Я уже собиралась уходить, когда зазвонил телефон. — Джорджи? — спросил в трубке мужской голос. На миг мне показалось, что это Бинки, но не успела я ответить, как он продолжал:

— Это Твистан. Извини, что побеспокоил в столь ранний час. Я не разбудил тебя?

— Нет, Тристан, я давно на ногах. Собственно говоря, сейчас я живу у подруги и забежала домой, чтобы забрать кое-какие вещички, а потом мы с братом идем к нашим адвокатам. Ты ведь знаешь, что случилось?

— Читал в газетах и глазам не поверил. Какая ужасная история! Твой брат ведь не из тех, кто способен на подобное?

— Конечно, нет.

— Тогда кто бы мог это сделать? Вчера вечером я говорил по телефону с Уиффи. Нам даже в голову не приходит, зачем покойника подбросили в Раннох-хаус. Может, это чья-то дурацкая шутка?

— Представления не имею, Тристан.

— Так или иначе, вам с братом чертовски не повезло.

— Именно так.

— И Уиффи сказал, что с тобой вчера чуть не приключился несчастный случай. Что ты упала за борт в Темзу и чудом не утонула.

— Я и сейчас едва держусь на плаву, — ответила я, соображая, как повежливее закончить беседу.

— И еще Уиффи говорит, что тебя увез оттуда этот О’Мара.

— Дарси был так добр, что доставил меня домой, — ответила я.

— Очень надеюсь, что он вел себя как джентльмен, — сказал Тристан.

Губы у меня сами собой изогнулись в улыбке.

— Тристан, по-моему, ты ревнуешь к Дарси.

— Ревную? Силы небесные, нет. Я просто тревожусь о тебе, старушка. И — не буду скрывать — не доверяю этому О’Маре. Из Ирландии ничего хорошего никогда не было.

— Виски, — напомнила я. — И «Гиннесс».

— Что? А, ну разве что. Но ты поняла, о чем я.

— Тристан, — строго сказала я, — Дарси — из семьи пэров, и вел он себя как пэр.

Тут мне вспомнилось, какие удивительные номера порой откалывали пэры. Не успел Тристан заговорить, как я поспешно добавила:

— Мне пора бежать, иначе я опоздаю.

— О, конечно. Просто хотел спросить, могу ли я быть полезен. Чем-то помочь, и все такое.

— Спасибо, очень мило с твоей стороны, но ничем тут не поможешь.

— Надеюсь, брат хорошо о тебе заботится.

— Брат сейчас у себя в клубе.

— В самом деле? Если хочешь, чтобы я приехал и охранял тебя ночью, я с радостью.

Представив себе Тристана в качестве ночного охранника, я хихикнула.

— Спасибо, но лучше уж я пока поживу у подруги.

— Прекрасная мысль. Как-то спокойнее знать, что ты под присмотром. Я хотел бы тебя пригласить сегодня попозже, чтобы вместе пообедать, хотел бы подбодрить, да только ты не согласишься…

— Спасибо. Ты очень добр, но мне сейчас не до обедов, и я не знаю, сколько пробуду в конторе.

— Что ж… Буду позванивать и справляться, как ты. Мы с Уиффи очень хотим помочь, чем сумеем. Ну, прощаюсь. Не кисни, старушка.

Я повесила трубку и поспешила на встречу с Бинки. Мне было ужасно интересно, увидим мы наконец старого мистера Прендергаста или нет. Но на мой вопрос о нем Бинки сказал, что старик уже лет десять как умер.

Младший мистер Прендергаст усадил нас перед собой и внимательно оглядел, кряхтя и охая. Потом сказал:

— Скверная это история, ваша светлость. Весьма, весьма скверная история.

— Даю вам слово, ни сестра, ни я не имеем к ней ни малейшего отношения, — заверил Бинки.

— Наша фирма вела дела вашего семейства из поколения в поколение, — ответил старик. — Слова вашей светлости мне довольно.

— Однако, сами понимаете, нам эта история грозит неприятностями.

— Разумеется. Очень все неудачно сложилось.

— Мы хотели поинтересоваться, — продолжал Бинки, — обязаны ли вы сообщить полиции о том письме… Если еще не сообщили. Я имею в виду, что отдать письмо полиции — все равно, что пустить лису в курятник, так сказать.

— Это и вправду сложный этический вопрос, ваша светлость. Наша верность клиентам с одной стороны, и сокрытие улик — с другой. Разумеется, если полиция вознамерится меня допросить, я буду вынужден честно ответить на любые вопросы. Это касается и вышеупомянутого документа и его существования. Однако, если говорить о том, считаю ли я себя обязанным добровольно сообщить властям сведения, которые способны привести на скамью подсудимых моего клиента — клиента, давшего слово чести, что он невиновен, — в подобном случае я считаю, что ничего такого делать я не обязан.

Бинки встал и пожал старику руку так энергично, что у того, кажется, хрустнули косточки.

Когда мы вышли, брат воскликнул:

— По-моему, все прошло неплохо! Как насчет того, чтобы где-нибудь пообедать? Может, в «Кларидже»?

— В «Кларидже»? — я едва не подпрыгнула. — О, я бы охотно, но, увы, сегодня встречаюсь с дедушкой. Помнишь, он ведь когда-то служил в полиции. Надеюсь, посоветует нам что-нибудь дельное, а может, у него сохранились старые связи в Скотланд-Ярде.

— Первоклассно! Великолепная идея.

— Кроме того, я слыхала, что сейчас в «Кларидже» стали очень скверно кормить, — добавила я на всякий случай, чтобы Бинки не решил пообедать в отеле без меня.

— Что ты говоришь? Мне-то всегда казалось, что «Кларидж» лучший из лучших, — отозвался брат. — Что ж, пообедаю в клубе — сэкономлю деньги. Где мне тебя искать, Джорджи? И, как по-твоему, сколько мне еще торчать в Лондоне? Житье в клубе обходится очень дорого, между прочим. Весь этот виски с содовой…

— Спроси в полиции, когда можно будет уехать домой, — посоветовала я. — А насчет меня… думаю, я переберусь обратно в дом. Утром я туда наведалась, полиции уже нет. Трупа тоже.

— Чертовски храбро с твоей стороны, старушенция. Я бы не смог. К тому же у нас в клубе так уютно и такая заботливая прислуга…

На этом мы и расстались: Бинки сел в такси и укатил, а я спустилась в метро на станцию «Холборн». Проехала одну остановку, сделала пересадку на Тоттенхэм-Корт-роуд. Наверное, можно было бы прогуляться по Стрэнду до «Клариджа» пешком, но пошел дождь, а мне не хотелось появиться в гостинице мокрой как мышь.

В своей жизни я так редко ездила в метро, что едва не заблудилась — все эти коридоры, эскалаторы и переходы с линии на линию повергли меня в замешательство. На Тоттенхэм-Корт-роуд было столпотворение, пассажиры сновали туда-сюда. Казалось, все ужасно торопятся. Я спустилась на эскалаторе и перешла на Северную линию — справа все время проталкивались пассажиры, то и дело пихая меня. Наконец я нашла нужную платформу и встала там в ожидании поезда. Публика все прибывала, сзади на меня напирала толпа. Наконец издалека донесся глухой грохот приближавшегося поезда. Из тоннеля вылетел порыв ветра. Едва показался сам поезд, как меня вдруг что-то резко толкнуло в спину, я потеряла равновесие и чуть не упала на рельсы, которые были, между прочим, под электрическим током. Все случилось так быстро, что я и вскрикнуть не успела. Крепкие ручищи ухватили меня и оттащили подальше от края платформы. Поезд с грохотом промчался мимо.

— Уф, и напугали же, мисс, — сказал рослый рабочий, отпуская меня. — Я уж думал — все, конец вам.

Он даже позеленел от испуга.

— И я так подумала! — сказала я. — Меня кто-то толкнул.

Я огляделась. Толпа вливалась в двери поезда, будто нас и не было.

— Да, тут всегда торопятся, диво еще, что несчастных случаев так мало, — сказал мой новый друг. — Народу в Лондоне много стало, вот в чем беда. У кого автомобили есть — тем накладно стало бензин покупать, они тоже в метро и ездят.

— Вы спасли мне жизнь. Очень вам признательна, — сказала я.

— Не за что, мисс. Только зря вы на самом краешке-то стояли, опасно это, — заметил мой спаситель. — Если кто-нибудь за спиной спотыкнется или мимо протолкнется, и поминай как звали, прямиком под поезд угодите.

— Вы правы, — ответила я. — Впредь буду осторожнее.

Я благополучно добралась до отеля, в кои-то веки радуясь, что Белинда не стала свидетельницей происшествия. Уж она отчитала бы меня за неуклюжесть. Только вот на этот раз моя неуклюжесть была ни при чем. Я просто очутилась не в том месте не в то время.

Когда я переодевалась в дамской уборной станции «Чаринг-кросс», руки у меня все еще тряслись. Но подойдя уже в обличье горничной к «Клариджу», я успела успокоиться. Униформу скрывал плащ, потому что, на мое счастье, пошел дождь. У входа в отель маячила знакомая фигура. Это был дедушка.

— Привет, мышка. Как ты, молодцом?

— Все хорошо, — ответила я, — не считая того, что в метро меня едва не столкнули под поезд.

На лицо его легла тень тревоги.

— Когда?

— По дороге сюда из «Линкольнз-Инн». Я стояла на краю платформы, сзади напирала толпа, и, должно быть, когда показался поезд, все двинулись вперед. Меня едва не столкнули прямо на рельсы.

— Надо быть осторожнее, сердечко мое. Лондон — место опасное, — сказал дедушка.

— Впредь буду.

Мгновение-другое он рассматривал меня, склонив голову, потом сказал:

— Пожалуй, пора приступать к делу, раз задумали.

— Тебе уже удалось с кем-нибудь переговорить?

Дедушка заговорщицки подмигнул мне.

— Твой старый дедуля еще не растерял прежней хватки. Если решил — докопаюсь. И подмаслить умею, коли нужда есть. Сначала сходил я в ваш шикарный квартал, и вот что тебе скажу: никаких мойщиков окон там в тот день не было.

— Значит, если кто-то видел мойщика…

— То это был не мойщик, а тот, кто затеял недоброе.

— Именно так я и подумала. Интересно, тот, кто видел фальшивого мойщика, смог бы его описать? Или их было несколько?

— Работников никто не замечает, мышка.

— Как и служанок, — ответила я. — Я надела униформу служанки, но мне надо вызнать, в каком он жил номере, а я не представляю, как.

— Номер триста семнадцать. Больше тебе скажу — там еще не прибрано. Похоже, мусье заплатил за неделю вперед, и прислуга не решается трогать его добро без особых указаний.

— Как тебе удалось это выведать?

Дедушка ухмыльнулся.

— Меня тут все швейцары помнят.

— Дедуля, ты гений.

— Вот видишь, от старика до сих пор кой-какая польза, — он просиял.

— А что ты еще узнал?

— Твой де Мовиль каждый божий вечер уходил в карты дуться. В «Крокфордс» и в менее почтенные заведения. Разок к нему наведался посетитель. Темноволосый молодой человек, с виду щеголь.

— А еще что?

— Пока больше ничего. Думаю, потолкую с коридорными, а ты расспроси-ка других горничных на этаже.

— Хорошо, — кивнула я, хотя внутри все сжалось от ужаса. Мало того, что взломать чужой номер и обыскать его — серьезный проступок, так из-за него я еще выставлю себя виновной в глазах инспектора Carra. — Но как же незаметно подняться в номер? Меня ведь узнают.

— По пожарной лестнице. В гостиницах всегда есть безопасный выход.

— Что ж, пойду. Ты, наверное, тут мне не составишь компанию?

— Я для тебя на многое готов, радость моя, но не на это. Я отставной полицейский безо всякого положения и имени. Если нас поймают — обращение будет совсем не то, что с тобой. Не хочу провести остаток дней в Уормвуд Скрабсе.

— Дай мне этого не хотелось бы, — сказала я и засмеялась.

— Уормвуд — мужская тюрьма. Но если нас изловят, тебя все равно отпустят — ты у нас известно кто, к тому же полиция поймет, что ты всего лишь помогала брату.

Я кивнула.

— От души надеюсь на это. Ну, пожелай мне удачи. Встречаемся здесь же через час, — сказала я.

Я благополучно поднялась по пожарной лестнице, спрятала плащ в укромном уголке, надела чепец горничной и вошла на третий этаж. Тут, конечно, я и сообразила, что в номер не попасть. Заранее я об этом не подумала. Я бродила по коридору, дергая дверные ручки, пока голос за спиной не заставил меня подпрыгнуть.

— Эй, что это ты вытворяешь?

Я обернулась и увидела румяную ирландскую девушку в униформе горничной — совсем не такой, как у меня. Пришлось мгновенно придумывать новое оправдание.

— Моя хозяйка ночевала вчера в вашем отеле. Она забыла снять бриллиантовую сережку, и та выпала. Обычно она снимает серьги на ночь, но вчера вернулась очень поздно. А теперь послала меня поискать. Дверь никто не открывает. Наверное, новый постоялец уже тоже ушел.

— Какой номер?

— Триста семнадцатый.

Ирландка посмотрела на меня с сомнением.

— В триста семнадцатом жил французский месье, которого убили, — сказала она.

— Убили? Тут?

— Ты что, газет не читаешь? Не тут. Утопили в ванне у какого-то герцога. Словом, приходила полиция и перерыла весь номер.

— Нашли что-нибудь?

— Мне откуда знать? Станут они мне отчитываться!

— И тебе пришлось укладывать все его вещи?

— Пока нет. Насколько я знаю, они все в номере, а полиция велела никого в номер не пускать.

— Какой ужас — убили! Хороший человек был?

— Ровно наоборот. Грубиян неблагодарный — мне от него досталось. Наорал, что бумаги у него на столе передвинула, руками на меня махал.

— Какие бумаги?

— Да чепуха, какие-то журналы. Так вопил — можно подумать, я шпионила. — Она оправила фартук. — Ладно, некогда мне тут языком чесать. Надо работать.

— А мне надо найти сережку, не то хозяйка мне голову оторвет. Вот ведь память дырявая… может, номер двести семнадцать, а не триста семнадцать. Ты не знаешь, где останавливались вчера лорд и леди… — я сделала крошечную паузу, надеясь, что девушка проглотит наживку. Так оно и вышло.

— Леди Фернесс? Ночевала в триста тринадцатом.

— Вот спасибо-то. Если вернусь домой без сережки — ведь попадет. Ты не могла бы меня впустить в номер?

— Впустить-то могу, только мне поспешать надо…

— Послушай, леди Фернесс обедает с подругой внизу, в ресторане. Хочешь, схожу туда и попрошу ее сказать тебе, что меня можно впустить в номер?

Девушка пробуравила меня взглядом, потом произнесла:

— Ну, думаю, худого ничего не случится, если я тебя впущу. Только постель уже перестелили. Если сережку раньше не заметили, теперь точно не найдешь.

— Она малюсенькая, бриллиантовая — может, завалилась к спинке кровати, ее и проглядели, — возразила я. — Как бы там ни было, а хозяйка велела сережку найти, и лучше уж я ее найду, не то не сносить мне головы. Ты бы видела, какова леди Фернесс в гневе!

Горничная улыбнулась.

— Ладно, иди, только дверь потом за собой прикрой как следует. Не хочу, чтобы мне влетело за то, что я ее не заперла.

— Само собой. Конечно, закрою, — заверила я. — И пока ищу, тоже закрою.

Девушка отперла дверь триста тринадцатого номера, я вошла и закрыла ее. Что пользы попасть в триста тринадцатый, если нужно в триста семнадцатый, я не знала, но лучше так, чем никак. Отворив окно, я убедилась, что по всему фасаду отеля прямо под окнами тянется широкий карниз. Если в триста семнадцатом окно заперто неплотно, может, удастся забраться. Я неуклюже выбралась на карниз. Было ужас как высоко. Я видела, как далеко внизу по Стрэнду ползут красные автобусы. Снаружи карниз уже не казался широким. Выпрямиться я так и нс рискнула. Медленно двинулась вперед, благополучно миновала триста пятнадцатый и добралась до триста семнадцатого. Как следует толкнуть оконную раму, стоя на четвереньках, было трудновато, но все-таки она чуточку подалась.

Мне удалось поднять окно. Я влезла внутрь и, тяжело дыша, встала на ковре посреди пустого номера. Как и сказала горничная, здесь уже успели убрать — ни постельного белья, ни полотенец не осталось. Однако на столе аккуратной стопкой лежали бумаги. Я перебрала их, но нашла лишь номер «Таймс» трехдневной давности и несколько спортивных журналов. Мусорную корзину уже опорожнили. На промокательной бумаге — никаких отпечатков. Я заглянула под кровать — на полу ни пятнышка. Выдвинула ящики комода, но нашла только какое-то посеревшее белье и пару дырявых носков. Впрочем, на носовых платках имелась вышитая монограмма. Тогда я отправилась рыться в платяном шкафу. Там висел вечерний костюм и пара чистых белых рубашек. Я обыскала карманы костюма — пусто. Когда я повесила его обратно в шкаф, повис он как-то криво. У настоящих джентльменов костюмы сшиты по мерке и не провисают. Я снова пошарила по карманам и обнаружила, что в одном месте подкладка надорвана. Запустила руку в дыру и извлекла плотный сверток бумаги. Когда я разглядела, что это, то ахнула: в руке у меня были деньги, свернутые в толстую трубочку — пятифунтовые банкноты, штук сто, ну, если даже и не сто, то, во всяком случае, много. Я уставилась на деньги. Для меня, никогда не имевшей ни пенни, это было целое состояние. Кто узнает, что я их присвоила? Слова эти эхом отдались у меня в голове. Деньги мертвеца, нажитые бесчестным путем, — кто их хватится? Но тут вмешались мои предки с обеих сторон. И одержали победу. Честь превыше жизни.

Я уже хотела вернуть деньги на место, как вдруг сообразила, что держу в руках улику, и теперь на ней мои отпечатки пальцев — и не только на ней, а по всему номеру! Что же я за дурочка такая! Я не знала, может ли полиция найти отпечатки пальцев на деньгах, но решила не рисковать. Поспешно обтерла банкноты фартуком и сунула обратно за подкладку. Потом обошла весь номер, тщательно протирая все, к чему раньше притрагивалась.

У телефона лежал бювар. Судя по всему, новый. Когда на него упал свет, я заметила, что на верхнем листе отпечатались строчки с предыдущего, оторванного, будто писавший слишком нажимал на перо. Я поднесла блокнот к окну, вгляделась.

Надпись гласила: «Р. - половина одиннадцатого!»

Любопытно, не полиция ли оторвала верхний листок? Или кто-то еще? Даже самый тупой полицейский сообразит, что «Р.» означает «Раннох». Дело принимает для Бинки скверный оборот, если только я не выясню, откуда эта куча денег.

Больше никаких тайн комната мне не раскрыла, так что я выбралась на карниз, тщательно затворила за собой окно и поползла в обратный путь. Я как раз доползла до триста пятнадцатого, когда изнутри номера послышались голоса. Я застыла. К своему ужасу, я услышала: «Здесь, кажется, душновато?» — а потом скрипнула, поднимаясь, рама. Я выпрямилась во весь рост сбоку от окна и прижалась спиной к водосточной трубе, изо всех сил стараясь не потерять равновесия. В окно выглянул молодой человек с песочными волосами. Он сказал: «Ну, ты довольна?» — и отошел от окна. Теперь у меня был выбор — или отважиться и миновать открытое окно, или вернуться в триста семнадцатый, рискуя, что меня заметят на выходе.

Я выбрала последнее. Когда я попыталась вновь опуститься на четвереньки, водосточная труба шевельнулась вместе со мной. Она начала отделяться от стены. Я вцепилась ногтями в лепнину на фасаде. Должно быть, я вскрикнула, потому что у меня за спиной спросили: «Какого дьявола вы там делаете?» — и из окна опять высунулся тот молодой человек с песочными волосами.

— Простите, сэр. Я уронила на карниз свою метелочку из перьев, когда вытрясала за окно. А потом вылезла за ней, и вот мне не забраться обратно.

— Голубушка, ради метелочки не стоит рисковать жизнью, — сказал молодой человек. — Давайте руку и забирайтесь внутрь. — Он помог мне слезть с окна в номер.

— Спасибочки, сэр, вы очень добры, — сказала я, попытавшись изобразить ирландский простонародный выговор.

Молодой человек извлек из жилетного кармана соверен.

— Вот, купите новую метелку, не то как бы вам не влетело.

— Ах нет, сэр, зачем же…

— Берите-берите. Мне всю неделю очень везло.

Он сунул монету мне в руку.

— Спасибо, сэр. Какой вы щедрый!

Я коротко поклонилась молодой леди, выходившей в тот момент из ванной, и поспешно выскочила в коридор. Горничной-ирландки нигде не было видно.

Надев свой припрятанный плащ, я спустилась вниз. За такие треволнения — целый соверен. Может, мне устроиться работать в гостиницу?

Дедушка ждал меня, стоя под навесом у гостиницы. Лил дождь. Увы, ничего нового дедушка мне не сказал. Зато я рассказала ему о пачке денег и спросила, не стоит ли позвонить в полицию и анонимно сообщить, что де Мовиль был шулером. Потом я решила, что должна, по меньшей мере, угостить дедушку хорошим обедом, и мне пришлось едва ли не силой затащить его в «Лайонс-корнер-хаус». За обедом я старалась держаться бодро и весело, но дедушка все время сидел с обеспокоенным видом, и растормошить его я так и не смогла. Когда мы прощались, он пристально посмотрел на меня и сказал:

— Береги себя, мышка, а если захочешь перебраться ко мне — ты знаешь, двери всегда открыты.

Я улыбнулась в ответ.

— Какой ты милый, дедуля! Но мне нужно оставаться в Лондоне, чтобы приглядывать за Бинки, расследовать эту историю и все такое.

— Я так и подумал, — со вздохом отозвался дедушка. — Но хоть будь осторожна.

— Не волнуйся обо мне, все будет хорошо, — бодрясь, ответила я, хотя сама очень в этом сомневалась.

Уходя, я оглянулась. Дедушка стоял на том же месте и смотрел мне вслед.

Когда в два пополудни Белинда спустилась из спальни, как всегда, изображая сомнамбулическую леди Макбет, я сообщила ей, что решила вернуться в Раннох-хаус.

— Джорджи, ты уверена, что это нужно? — спросила она.

— Я сегодня утром там побывала. Труп убрали. Глупо спать у тебя на диване, если у меня есть отличная собственная постель.

— Ты потрясающе храбрая, — сказала она, но в голосе ее слышалось нескрываемое облегчение.

— Только у меня к тебе одна малюсенькая просьба, — сказала я. — Ты не могла бы сегодня переночевать там со мной? Заранее ведь не предугадать, страшно мне там будет или нет, и первую ночь ужасно не хочется проводить в одиночестве. Я была бы тебе очень благодарна.

— Ты хочешь, чтобы я тоже переночевала в Раннох-хаусе? — по лицу Белинды было видно, что ее мучают сомнения. Но она решилась: — Конечно. Почему бы и нет? Надо, наконец, лечь спать пораньше и не бегать по вечеринкам. Я тут посмотрелась в зеркало — у меня уже мешки под глазами.

Итак, вечером, дождавшись, когда разойдутся репортеры и зеваки, мы поднялись по ступенькам Раннох-хауса.

— Этот дом меня и в лучшие времена пугал, — заметила Белинда. — Тут всегда сыро и холодно.

— По сравнению с замком Раннох тут просто Африка, — с неловкой усмешкой ответила я, потому что мне тоже было здесь холодно и тоскливо. Я даже едва не предложила Белинде вернуться в ее уютный домик, но напомнила себе, что настоящая дочь семьи Раннохов не отступает перед опасностью. Мы разделись и приготовились ко сну, потом я принесла шотландского виски и налила нам для поднятия духа. Мы сидели на моей постели и болтали о том, о сем — лишь бы не гасить свет.

— Дорогуша, я сгораю от нетерпения — расскажи, как прошел вчерашний вечер, — потребовала Белинда. — Мне было так любопытно, что вчера я едва не разбудила тебя, когда вернулась домой. Ты прелестно улыбалась во сне, и я решила — мистер О’Мара посвятил тебя в тайны любви.

— Он этого и хотел.

— А ты не захотела?

— Не то чтобы не захотела, но… Вообще-то я хотела, и даже очень.

— Тогда что тебе помешало?

— Не смогла решиться. Поняла, что он — неподходящая партия, и пришла в ужас при мысли о том, что повторю судьбу мамы.

— Но у твоей матери была целая вереница мужей.

— Но я-то не хочу вереницу. Я хочу выйти замуж за того, кто будет любить меня и останется со мной до скончания дней.

— Милочка, это ужас как старомодно. И кто-то же должен тебе помочь избавиться от этой кошмарной ноши, которую ты тащишь. Для такого дела Дарси — лучше некуда.

— Ах, иначе говоря, ты смело его рекомендуешь?

Белинда поглядела на меня и залилась серебристым смехом.

— Вот оно в чем дело! Ты подумала, что мы с Дарси… и не хотела отнимать у меня сладкий кусочек. Ты просто лапочка.

Я умолчала о том, что погрызенный кусочек не вызывает у меня аппетита.

Тут в каминной трубе мрачно завыл ветер. Весь день надвигалась гроза, и теперь мы с Белиндой испуганно воззрились друг на друга.

— Ты ведь не думаешь, что тут бродит привидение покойника, стеная и взывая о мести? — спросила Белинда.

— В замке Раннох привидений полно. Я к ним привыкла.

— В самом деле? Ты хоть одно сама видела?

— Вроде бы да. Краешком глаза.

— И что, правда, перед тем как ему появиться, чувствуешь дуновение ледяного холода?

— В замке Раннох не поймешь — там везде и всегда ледяной холод и дуновения.

Внизу, на улице, что-то стукнуло.

— Что это? — испуганно спросила Белинда.

Я подошла к окну.

— Отсюда не видно.

— Где-то близко. Кажется, возле подвала.

— Наверно, просто кошка, или ветром сшибло крышку с мусорного бака. Можем спуститься и посмотреть.

— Ты с ума сошла! В доме побывал убийца.

— Белинда, мы вдвоем и сейчас чем-нибудь вооружимся, так в случае чего отобьемся. В доме полно оружия. Выбирай.

— Хорошо, — по голосу Белинды было слышно, что ей вовсе не хорошо, но меня внезапно охватила злость. Вся моя жизнь полетела вверх тормашками. Моего брата подозревают в убийстве, и я хочу, чтобы это безобразие прекратилось. Я сердито протопала по лестнице, сжимая в руке африканское копье-ассагай, которое кто-то из родственников привез с Бурской войны.

Мы с Белиндой спустились в кухню, но свет зажигать не стали, чтобы себя не выдать. Тут на пол упала тень мужчины за окном, и мы ухватились друг за друга.

— Хватит дурацких подвигов. Не геройствуй, звони в полицию, — прошипела Белинда, и я вынуждена была с ней согласиться. Мы подкрались к телефону, набрали три девятки и ждали, крепко обнявшись, будто нас мотало на корабле в бушующем океане. Наконец мне показалось, будто с улицы доносятся крики и шум, а потом в парадную дверь оглушительно заколотили. Я приоткрыла ее и с облегчением увидела в щелочку двух констеблей.

— Мы поймали человека, который шатался возле вашего дома, миледи, — сказал один.

Я его узнала — он охранял дом вчера вечером.

— Отличная работа, констебль. Может статься, это и есть убийца француза. Где он?

— Выведи его на свет, Том, — велел своему напарнику мой знакомец.

Появился второй констебль, толкая перед собой фигуру в дождевике.

Я только взглянула на него и завопила:

— Дедушка! Что ты тут делаешь?

— Вы знаете его, миледи?

— Это мой дедушка.

Констебль отпустил дедушку.

— Прошу прощения, сэр, но только вот эта молодая леди вызвала нас по телефону, потому что под окном кто-то ходит.

— Я не в обиде, констебль. Внучка не знала, что я тут.

— Я так тебе рада, дедушка, — призналась я.

Полицейские отбыли, а дедушка вошел в дом. Мы налили себе еще виски, чтобы успокоить нервы, и втроем уселись в гостиной.

— Так что ты делал у дома? — поинтересовалась я. — Мы увидели твою тень и перепугались до смерти.

Дедушка смутился.

— Забеспокоился я о тебе, вот что, ну и решил прийти и приглядеть на всякий случай.

— Думаешь, мне грозит опасность?

Дедушка кивнул.

— Послушай, радость моя. Я всю жизнь прожил в Лондоне, и на моей памяти было всего-навсего два несчастных случая, когда человек падал в метро на рельсы. С платформы упасть не так-то просто.

— Ты это к чему, дедушка?

— К тому, что тебя пытались убить.

— Меня — убить? Но за что?

— Если б я знал! Но мне пришло в голову: а если тот, кто убил мусье, думал, будто это он твоего братца укокошил?

— Быть того не может, — сказала я и тут же сообразила, что Бинки и де Мовиль примерно одного роста и телосложения.

— Лично я от души рада, что приехал твой дедушка, — заявила Белинда, зевая и поднимаясь. — Давай приготовим ему постель и наконец ляжем спать.

Я резко проснулась оттого, что меня тронули за плечо.

— Не пугайся, сердечко мое, это всего лишь я, — раздался спокойный голос дедушки. — Тебя к телефону.

В окно светило утреннее солнце. За ночь буря закончилась. Я поднялась, накинула халат и поторопилась на первый этаж, в вестибюль.

— Алло?

— Джорджи, это я, Бинки, — раздалось в трубке. — Я в Скотланд-Ярде. Меня арестовали.

— Арестовали? Они спятили? У них ничего нет против тебя. Они бьют наугад, а у них нет никаких доказательств. Что я должна делать, говори.

— Прежде всего, свяжись с Прендергастом. Я пробовал ему телефонировать, но в конторе еще никого нет.

— Не волнуйся, Бинки. Я немедленно еду в Скотланд-Ярд и все улажу. Все этот треклятый инспектор Сагг! Дальше своего носа ничего не видит. Они у нас тебя живо отпустят.

— Надеюсь, — в голосе Бинки звучало отчаяние. — Очень на это надеюсь. Нет, ну, в самом деле, Джорджи, чертовщина какая-то. С приличным человеком такого безобразия случаться не должно. Жуткое унижение, вот что это такое. Схватили и поволокли, как обыкновеннейшего преступника. И даже отобрали мою «конвей-стюарт» с золотым пером, которую я получил в подарок на совершеннолетие. Вероятно, вообразили, будто я ею заколюсь. Страшно подумать, что скажет Хилли, когда узнает. Честное благородное слово, лучше болтаться в петле, чем объясняться с Хилли.

Хоть положение и было серьезнее некуда, я улыбнулась.

— Держись, Бинки, и не говори ни слова, пока не подоспеет Прендергаст. Я еду!

Сбегав наверх, я переоделась в элегантный городской костюм, в котором обычно открываю благотворительные базары. Мне нужно было выглядеть солидно. Потом написала записку для младшего мистера Прендергаста и попросила дедушку позвонить тому в контору в половине десятого. Пока я одевалась, дедушка приготовил мне чай и заставил выпить несколько глотков, после чего я сразу выбежала на улицу, поймала такси и помчалась в Скотланд-Ярд, куда влетела, будто яхта на всех парусах.

— Я леди Джорджиана Раннох и хочу видеть своего брата, — заявила я с порога.

— Боюсь, это невозможно, — ответил дородный сержант. — Его сейчас допрашивают. Не согласитесь ли сесть и подождать?

— Я требую немедленной встречи с начальником инспектора Carra, — сказала я. — Это жизненно важно.

— Сделаю что могу, ваша светлость, — пообещал сержант.

Я уселась в мрачном вестибюле и принялась ждать. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем раздался стук шагов и ко мне подошел мужчина в хорошо сшитом костюме, безупречно белой рубашке и полосатом галстуке. Галстук был традиционной расцветки какой-то из закрытых школ, не помню какой, но в тот момент мне было не до уточнений.

— Леди Джорджиана? — спросил незнакомец.

Судя по выговору, он и впрямь закончил хорошую школу.

Я встала.

— Да, это я.

— Старший инспектор Бернелл.

Он протянул мне руку.

— Простите, что заставил вас ждать. Не будете ли вы так любезны пройти со мной?

Он провел меня в скромно обставленный кабинет этажом выше.

— Прошу, садитесь.

— Старший инспектор, — начала я, — насколько я знаю, мой брат арестован. Это сущее безобразие. Надеюсь, вы сейчас же прикажете своим подчиненным, чтобы его немедленно отпустили.

— Боюсь, я не могу этого сделать, миледи.

— Почему?

— Потому что в нашем распоряжении сейчас достаточно улик, чтобы считать вашего брата наиболее вероятным подозреваемым в убийстве мсье де Мовиля.

— На это, старший инспектор, я вам отвечу только одно: чепуха. В вашем распоряжении только и есть, что записка якобы от моего брата, но это бесспорная подделка. На ней наверняка есть отпечатки пальцев. И вы можете проанализировать почерк.

— Мы уже это проделали. Отпечатки на ней только де Мовиля, а подделка это или нет — не вполне ясно. Есть некоторые существенные отличия в написании отдельных букв, но ваш брат мог нарочно изменить почерк, чтобы навести на мысль о подделке.

— Мой брат уже сказал вам, что никогда и никому не написал бы не на собственной гербовой бумаге, разве только если бы писал из клуба, но в таком случае бумага была бы с гербом клуба.

— Опять-таки ваш брат мог намеренно писать на обыкновенной бумаге, а не на гербовой, чтобы потом выдвинуть такой аргумент. — Бернелл неверно поставил ударение в «гербовой» и сразу упал в моих глазах. Значит, все-таки образование у него хромает.

— Должна сказать, инспектор, что мой брат никогда не отличался сообразительностью и блестящим умом. Он ни за что бы не додумался до таких сложностей. Кроме того, какой у него мотив убивать едва знакомого человека? Нет мотива — нет у вас и дела.

Инспектор Бернелл посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом. Глаза у него были голубые, холодные, пронзительные, и под их взглядом я поежилась.

— Видите ли, миледи, мы склонны полагать, что у него был более чем сильный мотив. Ему нужно было отстоять свой замок.

Должно быть, Бернелл заметил, как я сникла.

— По-моему, вам этот мотив прекрасно известен. Или вы тоже замешаны в это дело. Мы бы вникли как следует, но, судя по всему, у вас на весь тот день убедительное алиби, если вашей подруге можно верить.

— Могу я узнать, откуда вы почерпнули такие сведения? — спросила я.

— Чистейшая случайность, повезло. Снесли бумаги графологу, а сличала почерки та же леди, которая раньше заверяла почерк вашего отца. Разумеется, она с превеликим удовольствием показала нам свой экземпляр документа де Мовиля. Ваш брат, наверное, решил, что, раз у него имеется королевская родня, так ему закон не писан. Но уверяю вас, закон един, что для герцога, что для нищего. У нас есть основания считать, что он убил Гастона де Мовиля, и, если так, герцог или не герцог, он будет за это повешен.

— Полагаю, вы все еще проверяете другие версии, или уже решили, что мой брат самая легкая мишень? — я изо всех сил старалась говорить спокойно и сдерживаться, но во рту у меня так пересохло, что слова еле шли с языка.

— Если найдем другие правдоподобные версии, займемся и ими, — невозмутимо ответил инспектор.

— Я кое-кого расспросила и выяснила, что де Мовиль пользовался дурной славой — он был игрок и к тому же шантажист. Вам не приходило в голову, что одна из жертв его шантажа решила свести с ним счеты?

Бернелл кивнул.

— Приходило. Мы нашли в кармане его костюма пачку пятифунтовых банкнот. Нам также пришло в голову, что, возможно, он шантажировал и вашего брата.

Тут уж я рассмеялась.

— Простите, старший инспектор, но если кого и невозможно шантажировать, так это брата. Хэмиш всегда вел настолько безупречную жизнь, что и рассказывать скучно. Ни измен, ни долгов, ни единой дурной привычки. Так что поищите кого-нибудь, кто ведет жизнь поинтереснее, и поймаете убийцу.

— Восхищаюсь вашей преданностью брату, леди Джорджиана. Заверяю вас, мы рассмотрим все версии, и суд над вашим братом будет честным и справедливым.

— А потом вы его вздернете, — язвительно сказала я, поднялась и выбежала вон.

Скотланд-Ярд я покинула в самом мрачном расположении духа. Что делать, как спасти Бинки? Что я могу предпринять? В Лондоне я никого и ничего не знаю. Придется нам положиться на дряхлого Прендергаста, которому бы давным-давно поживать на покое где-нибудь у моря, в Уортинге или Борнмуте.

Проходя мимо почты, я спохватилась, что совсем позабыла о своей деловой затее. Правда, сейчас мне было совсем не до уборки чужих домов, но, если я буду разъезжать по Лондону на такси, чтобы выручить Бинки, деньги понадобятся. Потому я зашла на почту и получила два письма до востребования. Первое было от некоей миссис Бакстер из Даллича, которой требовалась дополнительная прислуга на прием в честь совершеннолетия дочери. Поскольку в моем агентстве по найму прислуги пока работал только один человек, я решила, что предложение не для меня.

Второе письмо было от миссис Эскью д’Эскью, матери невесты на той самой свадьбе в «Гросвенор-хаусе». Ее дочь, теперь ставшая Примулой Астон-Поли, седьмого мая должна была возвратиться из Италии, где провела медовый месяц, и маменька хотела поразить ее, приготовив для молодоженов новый дом, где все должно быть проветрено, убрано, вычищено и уставлено свежими цветами. Предложение было соблазнительное. Деньги мне требовались отчаянно, но и риск был велик. Если мои подозрения верны, никто ведь не гарантирует, что матушка Примулы не будет сновать туда-сюда с букетами свежих цветов и распоряжаться перестановкой мебели. Может, на свадебном приеме она меня и не заметила, поскольку там царила суматоха, но непременно узнает, если я приду вытирать пыль у нее в доме. Помимо моего желания заработать, у меня на этой неделе было слишком много дел поважнее.

Вернувшись домой, я с порога почувствовала упоительные ароматы стряпни. Дедушка готовил бифштекс и пудинг с почками. Более того, заработал водонагреватель, и в доме воцарилось непривычное, но восхитительное тепло. Белинда уже сбежала в свой уютный домик, заявив, что одной бурной ночи с нее хватит, потому мы с дедушкой сели держать совет вдвоем, прикидывая, чем помочь Бинки. Но никаких дельных мыслей у нас не возникало.

В четыре пополудни позвонила Хилли. Завтра она прибывает в Лондон, чтобы быть рядом с супругом. Не могла бы я проследить, чтобы ее комната и гардеробная были приготовлены? И хорошо бы растопили камин, потому что она устанет с дороги. Потом Зануда сказала, что во всем виновата я. Как я могла позволить Бинки впутаться в такую историю? Теперь, конечно, расхлебывать все ей, Хилли. На миг я от души пожалела полицейских в Скотланд-Ярде. Хотела бы я полюбоваться на встречу Хилли с инспектором Саггом. Не будь положение столь мрачным, я бы фыркнула.

На следующее утро я как раз занималась уборкой спальни для Зануды, когда в дверь постучали. Дедушка, который взял на себя обязанности дворецкого, отворил и пришел сказать мне, что меня спрашивает какой-то полицейский. Некий старший инспектор Бернелл.

— Проводи его в желтую гостиную, — со вздохом сказала я и поспешно сняла с волос косынку, которую повязала, чтобы прикрыть волосы от пыли.

Инспектор выглядел безупречно элегантным и изящным, и потому я особенно остро осознала, что на мне старенькая юбка из потертого твида. Бернелл поднялся мне навстречу и вежливо поклонился.

— Ваша светлость, простите, что снова побеспокоил. Вижу, у вас теперь в доме есть дворецкий.

Его самодовольное лицо как будто говорило: «А когда вы убивали де Мовиля, слуг из дома спровадили!»

— Он не дворецкий. Это мой дедушка. Он приехал присмотреть за мной, поскольку считает, что мне грозит опасность.

— Ваш дедушка? Ну и ну!

— Так что же вас привело сюда? Надеюсь, вы с хорошими новостями? Поймали настоящего убийцу?

— Боюсь вас разочаровать, миледи. Я по другому делу. Причем весьма деликатному.

— Неужели? — я не представляла, о чем он. — Полагаю, в таком случае вам лучше сесть.

Мы оба сели.

— Вам знаком особняк сэра Уильяма Физерстонхоу на Итон-плейс?

— Разумеется. Родерик Физерстонхоу был одним из тех, с кем я танцевала на балу дебютанток.

— Мне жаль, но я вынужден сообщить, что в выходные по прибытии в свой дом леди Физерстонхоу обнаружила пропажу некоторых ценных вещей.

— Какой ужас!

Сердце у меня заколотилось так громко, что я испугалась, не услышит ли его инспектор.

— Как выяснилось, леди Физерстонхоу обратилась в некое агентство, предоставляющее прислугу, чтобы дом приготовили к ее приезду. Если не ошибаюсь, агентство «Первоклассная прислуга». И, как можно заключить из объявления в «Таймс», принадлежит не кому иному, как вам, леди Джорджиана. Все верно?

— Все верно.

— Любопытно. Могу ли я поинтересоваться, вникаете ли вы в работу агентства или просто числитесь его владелицей?

— Вникаю.

— Ясно. Я буду признателен, если вы перечислите мне имена прислуги, которая в тот день убирала в доме леди Физерстонхоу. Полагаю, вы тщательно проверили все рекомендации, прежде чем нанять персонал?

Я с трудом перевела дыхание, лихорадочно придумывая, как половчее солгать, но ничего не выдумала.

— Пусть это останется строго между нами, инспектор, — сказала я наконец. — Буду признательна, если эти сведения не пойдут дальше вас.

— Продолжайте.

— Суть в том, что «Первоклассная прислуга» — это я. Другого персонала в агентстве нет.

Скажи я инспектору, что танцую голой на столах в «Розовой кошечке», он и то не был бы так потрясен.

— Вы убираете чужие дома? Сами, своими руками?

— Как ни странно это прозвучит, но приходится, из нужды. Меня лишили содержания, и я вынуждена зарабатывать на жизнь сама. Подумала, что для начала и такая работа подойдет.

— Должен сказать, снимаю перед вами шляпу, — ответил Бернелл. — Да… В таком случае все значительно проще. Я зачитаю вам описание пропавших вещей, и, может быть, вы вспомните, видели их или нет, когда выполняли работу по дому. Итак. Георгианский серебряный кофейник. Большой серебряный поднос. Две индийские миниатюры могольской школы. Маленькая китайская статуэтка богини милосердия.

— О последней ответить могу, — сказала я. — Я случайно отбила ей руку и забрала с собой — хотела отдать в починку и потом вернуть на место. Не подумала, что пропажу сразу заметят — в доме много всяких безделушек.

— Как выяснилось, вещица восьмого века и весьма ценная.

— Что вы говорите? — я с трудом проглотила комок в горле. — Что касается прочего… Помню, что стирала пыль с застекленной витрины с миниатюрами, но пропаж не помню, иначе бы заметила пустые места.

От меня не укрылось, что инспектор оглядел гостиную, будто ожидал увидеть серебряный кофейник, припрятанный за бронзовыми часами.

— Вы сказали, что крайне нуждаетесь в деньгах, миледи. Возможно, искушение оказалось слишком сильным?

Я ощутила, как во мне снова взыграл дух прабабушки, и я пустила в ход ее ледяной тон:

— Старший инспектор, вы когда-нибудь что-нибудь воровали?

Бернелл улыбнулся.

— В детстве, совсем мальчишкой, крал яблоки из соседского сада.

— Когда мне было три, я стянула у кухарки песочное печенье — она как раз вынула целый противень из духовки остудить, и печенье было еще горячим. Я обожгла рот. С тех пор я ни разу не брала чужого. Но, если желаете, можете обыскать дом — милости прошу.

— Верю вам на слово. К тому же в ломбарде или у ювелира запомнили бы такую посетительницу, приди вы к ним.

— А вы уверены, что пропавшие вещи появятся в ломбарде или у ювелира?

— Если только мы не имеем дело с профессиональным вором — тогда украденное передадут напрямую заказчику. Однако наши люди отслеживают и такую возможность. В скором времени что-нибудь из краденого выплывет, будьте уверены.

— Думаете, вор был не из профессионалов?

— Профессионал не стал бы так мелочиться. Попади он в подобный дом, зачем ему ограничиваться столовым серебром и статуэтками, если там полно куда более ценного имущества? Нет, тут кто-то схватил первое, что попалось под руку. Поэтому позвольте уточнить: вы все время были в доме одна?

Я приоткрыла рот, но промолчала. Рассказать, что в доме побывал Дарси — значит влипнуть в еще худшую передрягу. Ведь тогда Дарси заявит, что пришел навестить меня, и Физерстонхоу узнают, что я убирала их дом, и через две секунды об этом узнает весь Лондон, а через три — весь Букингемский дворец.

— Не все время, — осторожно подбирая слова, ответила я, чтобы сказать полуправду. — Заходил сын Физерстонхоу с приятелем, но ненадолго.

— Он вас видел?

— Видел, но не узнал. Я чистила ковер на четвереньках и постаралась не поднимать голову. К тому же на прислугу обычно внимания не обращают.

— Уходя, вы заперли за собой парадную дверь?

Я подумала.

— Да, по-моему, задвижка щелкнула. Но я не знаю, был ли Родерик Физерстонхоу дома в тот момент, когда я уходила. Может быть, это он не запер за собой дверь. Как говорит мой брат, когда в доме есть прислуга, как-то не задумываешься о том, чтобы запирать дверь.

Бернелл встал.

— Еще раз простите, что снова вас потревожил, миледи. Если все-таки вспомните, что видели те вещицы, сообщите мне об этом, пожалуйста. Ну, а китайская статуэтка… если вы быстренько сдадите ее в починку, я верну ее леди Физерстонхоу и обещаю не объяснять, как мы ее отыскали.

— Очень любезно с вашей стороны, старший инспектор.

— Это самое малое, что я могу сделать, миледи.

В вестибюле дедушка подал инспектору шляпу. Тот поклонился мне и ушел. А я отправилась наверх — заканчивать уборку в комнате Зануды. Сейчас мне только не хватало, чтобы мне указывали «а вот тут и тут осталось три пылинки». Нервы были на пределе до такой степени, что я опасалась вот-вот взорваться. Больше всего я злилась на себя — на собственную наивность. Дарси меня просто использовал. Иначе зачем он продолжал искать моего общества, даже узнав, что у меня, как и у него, ни гроша за душой? Я ведь не из тех легкомысленных девиц, которые в его вкусе, — любительниц ночных клубов и флирта. Спустившись в вестибюль, я быстро надела пальто.

— Мне нужно уйти, — крикнула я дедушке, выскочила за дверь и взяла такси до Челси.

У Дарси был такой вид, точно он только что встал — босой, в халате, небритый, волосы взъерошены. Я постаралась не обращать внимания на то, как ему это к лицу. Когда он увидел меня на пороге, глаза у него загорелись.

— Вот так сюрприз! Доброе утро, моя прелесть. Ты вернулась, чтобы продолжить вчерашнее? На чем мы остановились?

— Я вернулась сказать тебе, что ты презренный негодяй и я не хочу тебя больше видеть. Тебе еще повезло, что я не сообщила твое имя полиции.

Ярко-синие глаза Дарси широко распахнулись.

— Ого! Что же я натворил, чтобы заслужить такую гневную тираду из этих прелестных губ?

— Ты прекрасно знаешь, что, — ответила я. — И глупа же я была, если поверила, будто ты питаешь ко мне неподдельный интерес! Ты просто воспользовался мной, верно? Прикинулся, будто пришел к Физерстонхоу повидать меня, а на самом деле тебе нужен был предлог, чтобы проникнуть в особняк и поживиться их добром.

Дарси нахмурился.

— Поживиться?

— Хватит, Дарси, я же не дура. Ты прокрался в дом, притворился, будто флиртуешь со мной, а потом — вот удивительно! — несколько ценных вещиц исчезло.

— И ты решила, что их взял я?

— Ты сам сказал мне, что у тебя ни гроша и что ты добываешь средства как можешь. Полагаю, привычки к ночным клубам и женщинам обходятся дорого. И кто заметит, если в богатом доме пропадет что-нибудь из георгианского серебра? Тебе чертовски повезло, что я не сообщила в полицию. Но теперь я у них главная на подозрении. Как будто мало того, что они обвиняют нас с Бинки в убийстве де Мовиля! Теперь они еще решили, будто я к тому же промышляю воровством. Итак, если в тебе есть хоть что-то от джентльмена, ты немедленно вернешь эти вещи, пойдешь в полицию и во всем сознаешься.

— Значит, вот ты обо мне какого мнения. Считаешь, будто я вор?

— Не строй из себя невинность. Я и так уже достаточно наглупила по собственной наивности. С чего бы иначе ты притворился, будто я тебе нравлюсь, хотя знал, что у меня тоже нет денег? Со мной ведь не приходится рассчитывать на такие наслаждения, как с Белиндой Уорбертон-Стоук!

С этими словами я обратилась в бегство — чтобы Дарси не увидел, как я плачу. Догнать и вернуть меня он не попытался.

Я погрузилась в уныние. Приехала Зануда-Хилли и сразу дала понять, что присутствие моего дедушки в доме ей не по нраву. Она придиралась ко всему, включая и то, что в доме слишком тепло — это ведь немыслимая расточительность, включать водонагреватель ради одного человека, заявила она. Дедушка поспешно ушел, сказав на прощание, что всегда рад принять меня у себя, и я осталась с Хилли и ее горничной. В жизни не чувствовала себя такой несчастной. Куда уж хуже, подумала я.

Долго ждать не пришлось. Горничная Хилли принесла мне письмо, которое только что доставил посыльный из дворца. Ее величество желала немедленно переговорить со мной. Удивительно, но Зануду это обескуражило.

— Почему ее величество хочет видеть тебя? — требовательно спросила она.

— Я ее родственница, — ответила я, подразумевая «а ты нет».

— Пожалуй, мне следует отправиться с тобой, — сказала Хилли. — Ее величество человек старой закалки и не одобрит, что молодая особа разгуливает по городу без сопровождения старших.

— Очень мило с твоей стороны, но, спасибо, нет, — откликнулась я. — К тому же вряд ли на Конститьюшн-хилл кто-нибудь пристанет ко мне с непристойными намерениями.

— Что ей могло понадобиться? — продолжала Хилли. — Если бы она хотела с кем-то поговорить о бедняжке Бинки, то вызвала бы меня.

— Ума не приложу, что ей нужно, — ответила я.

На самом деле я догадывалась, о чем пойдет речь. Я заподозрила, что ее величество прознала про агентство по найму «Первоклассная прислуга», и теперь я обречена на ссылку в глушь Глостершира: сматывать вязальную шерсть и выгуливать пекинесов. Я облачилась в элегантный черно-белый костюм и на сей раз вошла в Букингемский дворец не с черного хода, а через главный двор, как и полагается посетителям, — мне удалось благополучно объясниться с дворцовыми гвардейцами и пройти. Меня проводили вверх по лестнице в заднее крыло дворца, в личный кабинет королевы, выходивший окнами в сад. То была простая, спокойная комната, в точности отражавшая характер ее величества. Убранство здесь было самое скромное — кое-какой прелестный веджвудский фарфор и маленький столик маркетри. Откуда и как они были добыты, лучше не думать.

Ее величество, в очках, собранная и подтянутая, сидела с прямой спиной за письменным столом. Когда прислуга объявила о моем прибытии, королева подняла глаза.

— О, Джорджиана, милая моя. Входи, садись же. Скверная история.

Она покачала головой, затем подставила мне щеку для обязательного поцелуя. Я сделала реверанс.

— Я очень расстроилась, узнав эту новость.

— Мне очень жаль, мадам.

Я села напротив нее на краешек полосатого стула в стиле Регентства.

— Ты не виновата, — резко сказала она. — Не можешь же ты с утра до ночи присматривать за своим дуралеем-братцем. Я полагаю, он невиновен?

У меня вырвался вздох облегчения. Значит, о моих авантюрах с агентством королева не знает.

— Разумеется, он невиновен, мадам. Вы ведь знаете Бинки — разве можно представить, чтобы он кого-то утопил в ванне?

— Откровенно говоря, нет. Застрелить по ошибке — другое дело, мог бы. — Она снова покачала головой. — Итак, я хочу знать, что делается для его освобождения.

— Его адвокат поставлен в известность. Жена приехала из Шотландии и сейчас осаждает полицию.

— Если это все, кто встал на его защиту, я не питала бы надежд на благополучный исход, — заметила королева. — Я рада бы помочь, но король заявил, что мы не должны вмешиваться. Нам необходимо показывать, что мы полностью полагаемся на законодательную систему, и мы не можем пользоваться своим положением, делая исключения для родственников.

— Прекрасно понимаю, мадам.

Королева взглянула на меня поверх очков на кончике носа.

— Рассчитываю на тебя, Джорджиана. Твой брат — человек порядочный, но, боюсь, избытком мозгов не обременен. Тогда как ты всегда отличалась умом и смекалкой. Воспользуйся же ими для спасения брата, иначе он в конечном итоге сознается в преступлении, которого не совершал.

Она была права.

— Я прилагаю все усилия, ваше величество, но дело непростое.

— Охотно верю. Этот утонувший француз… Есть ли у тебя какие-то соображения, кто мог его утопить?

— У него была репутация картежника и шантажиста, мадам. Подозреваю, кто-то решил таким образом освободиться от долгов перед ним, но не знаю, как выяснить, кто это был. В игорных домах я никогда не была.

— Разумеется. Однако этот человек непременно должен знать вашу семью и быть с вами ровней, так сказать. Едва ли рабочий или банковский клерк рискнет утопить свою жертву в ванне у пэра.

Я кивнула.

— Следовательно, убийца — человек нашего крута.

— И он непременно должен был хоть немного знать, как устроена жизнь в Раннох-хаусе. И быть неплохо знакомым с твоим братом. Ты знаешь, кто из его друзей регулярно бывал у вас в доме?

— Боюсь, что нет, мадам. Если не считать выезда в свет, я редко бывала в Лондоне и после смерти отца почти не жила в Раннох-хаусе. К тому же мой брат не наведывается в Лондон без крайней необходимости. Предпочитает сидеть у себя в поместье.

— Как и его дед, — сказала королева. — Старая королева была вынуждена отдать едва ли не официальный высочайший приказ, чтобы его дед привез свою супругу ко двору навестить мать. Итак, значит, ты не знаешь, кто из друзей брата сейчас находится в Лондоне?

К счастью, когда я зашла к Белинде, чтобы вернуть платье и прочее, то не застала ее дома. Возвратившись в Раннох-хаус, я обнаружила, что Хилли уже улеглась. Я лежала в постели, расстроенная до глубины души. Похоже, теперь никому нельзя доверять, не на кого положиться. Я смотрела в темноту, и в голове у меня клубились подозрения, одно хуже другого. На борту яхты рядом со мной стояла именно Белинда. Я вдруг вспомнила, как в какой-то момент она наклонилась, чтобы поправить чулок. Может быть, она и подложила мне петлю у ноги? Но зачем?

Утром выяснилось, что Хилли убавила мощность нашего водонагревателя и вода из кранов идет едва теплая. Правда, мне теперь надолго расхотелось принимать ванну. Но впереди меня ждали несколько дней роскошной жизни — изысканные кушанья, теплый дом, интересные гости, а делать при этом ничего не придется, только наблюдать за одной американкой. Я взяла с каминной полки письмо с приглашением и обнаружила, что совсем забыла про маскарад. Брать в прокате дорогой маскарадный костюм у меня не было ни времени, ни денег. Я подшила платье горничной, чтобы оно стало выше колена, приготовила белый кружевной фартучек и решила, что наряжусь французской горничной. О-ля-ля!

Примерив маскарадный костюм, я осталась довольна. Тут-то и позвонили в дверь. Не подумав, я отворила и увидела на пороге Тристана. Он разинул рот от удивления.

— Ну и ну! Это ты, Джорджи. А я было решил, что ты наняла горничную.

— Я бы ни за что не наняла прислугу в таком коротком платьице, — со смехом ответила я. — Это маскарадный костюм. Буду французской горничной. Нравится?

— Очень миво, — сказал Тристан. — Но тебе еще понадобятся чулки в сеточку и высокие кабвуки — для полноты образа.

— Прекрасная мысль. Сегодня же пойду и куплю.

— Это для маскарада у Маунтджоев, верно?

— Так ты знаешь, что у них будет прием?

— Да. Я тоже приглашен.

— Я и не подозревала, что ты знаком с Маунтджоями.

— Ну а как же — их имение совсем рядом с Эйнсли. В детстве я играл с их сыновьями.

— У Маунтджоев есть сыновья?

Я оживилась. Выходные вырисовывались многообещающие.

— Насколько мне известно, оба сейчас в отъезде. Роберт в Индии, а Ричард в Дартмуте. Семья потомственных моряков. Я зашел спросить, не подвезти ли тебя завтра. Мне удалось нанять машину.

— Как мило с твоей стороны! Спасибо! Я как раз прикидывала, как туда добраться.

Тристан просиял, будто я сделала ему подарок.

— Вот и отлично. Решено. Заеду за тобой в десять — пойдет? Увы, автомобильчик скромный, на «роллс-ройс» я не наскреб. (Из-за манерного выговора у него получилось «воллс-войс».)

— Замечательно. Еще раз спасибо.

— Может быть, мы там прогуляемся с тобой до Эйнсли и вспомним старые добрые времена.

— Если только ты не потащишь меня купаться в фонтанах.

Тристан рассмеялся.

— Силы небесные, нет. Как ты могла подумать! — Он посерьезнел. — Собственно, я решил зайти к тебе, потому что понял — ты, должно быть, ужасно расстроена из-за брата. Какая кошмарная история.

— Да, хорошего мало, — отозвалась я. — Бинки, конечно, невиновен, но доказать это будет очень и очень нелегко. Полиция, похоже, уверена, что он убийца.

— В полиции сплошные идиоты, — отрезал Тристан. — Вечно ловят не тех. Послушай, мне в контору надо только через час с лишним. Могу выполнить обещание и погулять с тобой по Лондону — чтобы подбодрить.

— Очень мило с твоей стороны, Тристан, но я не в настроении. Слишком о многом надо подумать. Может быть, в другой раз, когда все уладится.

— Прекрасно тебя понимаю. Ужас, какое невезение. Но как насчет чашечки кофе? Уверен, тут поблизости найдется кафе, а я бы охотно выпил кофе прежде чем возвращаться на службу.

— Да, в Найтсбридже кафе полно, в том числе «Лайонс».

— Ну, думаю, опускаться до «Лайонса» нам не придется. Прогуляемся и посмотрим, что подвернется?… Когда ты переоденешься, конечно.

— Ах да! — я опустила глаза на свой короткий подол и улыбнулась. — Заходи и подожди в малой гостиной. Сейчас гостей принимать можно только там.

Я впустила его в дом.

— Устраивайся, я мигом. Между прочим, приехала моя невестка, так что, если незнакомая леди пожелает узнать, кто ты такой, не удивляйся.

Я быстро переоделась, а когда вернулась — Тристан сидел в гостиной с таким напряженным лицом, что я сразу поняла: Зануда-Хилли тут уже побывала.

Когда мы вышли на улицу, Тристан взволнованно пробормотал:

— Твоя невестка из старомодных, верно? Сказала, мол, она не знала, что ты принимаешь посторонних мужчин одна, без присмотра, и что так вести себя не подобает, а они-то были к тебе добры и позволили пожить у них в доме. Смотрела на меня волком, будто я Дон Жуан. Какой из меня Дон Жуан?

— Боже, боже, — сказала я. — Этого только не хватало. Жду не дождусь, когда завтра уеду — туда, где спокойствие, мир и веселье.

— И я тоже жду не дождусь, — подхватил Тристан. — Ты не представляешь, как тоскливо работать в этой конторе. Раскладываю бумаги по папкам, переписываю, подшиваю, опять раскладываю. Уверен, знай сэр Хьюберт, на что похожа моя служба, он ни за что не сослал бы меня в эту дыру. Сам он там и двух минут бы не вытерпел — с ума бы спятил от скуки.

— Как он себя чувствует? — спросила я. — Есть ли новости?

Тристан прикусил губу, как ребенок.

— Никаких перемен. По-прежнему в коме. Я бы охотно побыл подле него, но толку от меня не будет, — даже если бы я смог купить билет на континент. Чувствую себя таким беспомощным.

— Мне очень жаль, Тристан.

— У меня больше на всем свете никого нет, только он. Что поделаешь, бывают и такие печальные истории. Давай поговорим о чем-нибудь повеселее. На маскараде у Маунтджоев мы отлично развлечемся. Потанцуешь со мной?

— Конечно, если ты вытерпишь — я не очень-то хорошо танцую.

— Я тоже. Будем хором ойкать.

— Кем ты решил нарядиться? — поинтересовалась я.

— Леди Маунтджой сказала, что у них есть какие-то маскарадные костюмы, можно позаимствовать. Думаю воспользоваться ее щедрым предложением. У меня сейчас нет ни времени, ни средств на дорогие лавки в Вест-Энде. Она вроде бы говорила, есть костюм шотландского горца, это по мне. Буду разбойником с большой дороги.

Смеясь, мы дошли до людного и шумного Найтсбриджа. Вскоре мы отыскали тихое маленькое кафе и заказали кофе. За соседним столом сидела монументальная дама — ярко, заметно накрашенная, с оскаленной лисицей на плечах. Дама улыбнулась и кивнула нам.

— Чудесный денек, верно? Вам, молодым, в самый раз прогуляться по парку. А я пойду в «Хэрродс», хотя у них теперь уже совсем не то, что прежде. Нынче везде потакают вкусам публики, вот что я скажу. — Она прервалась, потому что подоспела официантка — сначала поставила чашку перед дамой, потом принесла кофе нам. — Спасибо, милочка, и не забудьте мой торт с кремом, а? Мне нужно поесть сладкого, чтобы прибавилось сил.

— Сейчас принесу, — сказала официантка.

Тристан глянул на меня и с улыбкой подмигнул.

— Сахар? — он положил кусочек себе, протянул сахарницу мне.

— Нет, спасибо, я пью кофе без сахара.

Меня тронули за плечо.

— Простите, мисс, не возражаете, если я позаимствую вашу сахарницу? На моем столике нет. В самом деле, и обслуживают нынче не так, как раньше, верно?

Я взяла сахарницу у Тристана и вручила даме, заметив, что пухлые пальцы ее унизаны кольцами. Дама положила себе в чашку несколько кусочков сахара, потом вернула сахарницу нам, и глаза ее загорелись, потому что официантка уже несла кусок торта с кремом. Я не успела отпить и глотка, как услышала судорожный кашель. Я огляделась. Тучная дама побагровела и в панике размахивала руками.

— Она поперхнулась! — Тристан вскочил и заколотил даму по спине. На шум выбежала официантка и кинулась на помощь. Но толку не было. Дама захрипела и повалилась лицом на стол.

— Врача, скорее! — крикнул Тристан. Я оцепенела от растерянности, а официантка с криком «Помогите!» выскочила из кафе.

— Мы же можем что-то сделать? — спросила я Тристана. — Вытащить то, чем она подавилась?

— Что бы это ни было, слишком глубоко застряло, иначе бы уже вылетело. Боюсь, если буду стучать или давить сильнее, только протолкну этот кусок дальше. — Тристан был бледен как полотно. — Какой ужас. Проводить тебя домой?

— Нет, мы должны остаться, пока не подоспеет врач, — сказала я. — Правда, не понимаю, что мы можем поделать.

— Боюсь, она сама виновата, — заметил Тристан. — Ты видела, как она запихивала торт в рот?

Подоспела помощь — полицейский и врач, который, к счастью, проходил мимо. Врач немедленно взялся за дело, потом проверил у дамы пульс.

— Увы, сделать уже ничего нельзя, — объявил он. — Она мертва.

Мы дали показания полицейскому и тихонько вышли. Тристану нужно было возвращаться на службу, а мне — собираться на прием к Маунтджоям. Хилли куда-то ушла, возможно, отправилась вновь мучить Скотланд-Ярд. Я бродила по пустому дому, тщетно пытаясь отогнать неотвязный страх. Если бы сегодня смерть прошла совсем рядом в первый раз — я бы так не испугалась. Но не слишком ли много совпадений за одну неделю? Сначала я обнаружила труп в собственной ванне, потом меня сбросили с яхты, потом едва не столкнули под поезд. В голову мне закралась тревожная мысль: а если сегодняшний случай тоже был делом рук все того же убийцы и убить он хотел меня?

Сахарница… дама попросила у меня сахарницу, я передала ей. Мог ли кто-то отравить сахар? Только Тристан. Я замотала головой. Невозможно! Он не прикасался к сахарнице, пока сам не взял оттуда кусочек, а потом протянул ее мне. Тристан не мог заранее знать, в какое кафе мы зайдем, потому что пойти в Найтсбридж предложила именно я, и кафе выбрала тоже я. И, насколько мне известно, на яхте Тристана в то воскресенье не было.

И вдруг я вспомнила кое-что, от чего меня пробрала ледяная дрожь. Вспомнила первую встречу с Дарси в «Лайонсе». Он тогда пошутил про отравленный чай и про то, как в кафе избавляются от трупов посетителей. И на яхте в воскресенье Дарси тоже был. Какое счастье, что я уезжаю от всего этого кошмара за город, где буду в безопасности! Скорее бы наступило завтра.

Теперь я уже не знала, чему верить. Вчерашнее происшествие могло быть и несчастной случайностью — дама пожадничала, подавилась и задохнулась; но все-таки это произошло после того, как я подала ей сахарницу с нашего столика. Я уже готова была поверить, что вокруг нас с братом сплетен хитроумный заговор. Возможно, Дарси и Белинда и даже Уиффи Физерстонхоу тоже замешаны. Может быть, и Тристан в нем участвует, хотя я не припоминаю, чтобы он был на яхте в то воскресенье. Одного я не понимала: за что? Какой может быть мотив у убийцы? Зачем меня убивать?

Немудрено, что утром я не без колебаний уселась в двухместный автомобильчик Тристана и наблюдала, как он пристегивает на крыше мой чемодан. Тристан поймал мой взгляд и весело улыбнулся в ответ. Глупо подозревать его, подумала я. Но не глупее, чем подозревать Белинду или Уиффи. Дарси подозревать тоже не хотелось, хотя насчет его непричастности к делу твердой уверенности у меня не было. В любом случае во время поездки к Маунтджоям обе руки у Тристана будут заняты рулем.

Хилли решила, что поездка вдвоем с молодым человеком, особенно с тем, о ком она до сегодняшнего дня даже не слышала, — затея неподобающая. Мне пришлось, чуть ли не силой, вырвать у нее из рук телефонную трубку, когда она пыталась вызвать такси, чтобы отправить меня на вокзал Виктория.

— Хилли, я совершеннолетняя, и вы с Бинки ясно дали мне понять, что больше за меня не отвечаете, — резко заявила я. — Если хочешь вновь выплачивать мне содержание и давать деньги на прислугу, тогда можешь попытаться и снова командовать. Если нет, то тебя не касается, что я делаю и с кем.

— Со мной в жизни не разговаривали таким тоном! — возмущенно залопотала Хилли.

— Давно пора.

— Должна сказать, вот теперь стало видно, что мать тебя не воспитывала, — фыркнула Хилли. — Не сомневаюсь, что ты пойдешь по ее стопам — один неподходящий кавалер за другим.

Я одарила Хилли невозмутимой улыбкой.

— Зато только подумай, сколько удовольствия она получила!

Зануда не нашлась с ответом.

Итак, мы с Тристаном весело катили к Маунтджоям. Выехали на Портсмут-роуд; город сменился зелеными предместьями, а они, в свою очередь, настоящей сельской местностью — зеленые поля, раскидистые дубы и каштаны, лошади, выглядывавшие поверх изгородей… Мы удалялись от города, и я чувствовала, как тяжесть, скопившаяся в душе за последние дни, понемногу исчезает. Тристан беззаботно болтал. Мы остановились у какой-то пекарни, купили булочек с сосисками и плюшек с коринкой, а потом въехали на Кабаний хребет и вышли на вершине, чтобы полюбоваться восхитительным видом, который открывался оттуда. Там же, на обочине, мы устроили импровизированный пикник, и я наконец вздохнула.

— Как славно снова оказаться на природе, верно?

— О да! Ты тоже терпеть не можешь город, как и я?

— Не то чтобы я не могла его терпеть. Собственно, в городе неплохо, если ты при деньгах, но в душе я сельская девушка. Мне необходимо ездить верхом, гулять по берегу озера и чувствовать, как лицо овевает ветер.

Тристан долго смотрел на меня, потом произнес:

— Джорджи, а ведь я вчера не шутил. Ты всегда можешь выйти за меня замуж. Знаю, сейчас я совсем не богат, но когда-нибудь буду неплохо обеспечен. Мы могли бы поселиться в Эйнсли и снова запустить те фонтаны.

— Ты просто прелесть, Трис, — я погладила его по руке. — Но я уже сказала тебе: замуж я выйду только по любви. А ты для меня скорее брат. Я никогда не выйду замуж по расчету.

— Что ж, как скажешь. Понимаю. Но я ведь все равно могу надеяться, что когда-нибудь ты передумаешь, верно?

Я поднялась.

— Здесь так хорошо. Интересно, оттуда, из-за деревьев, открывается вид с горы?

Я зашагала по узкой тропинке. Удивительно, как быстро скрылись из вида и дорога, и автомобиль. Я очутилась в лесу. В ветвях щебетали птицы, через тропинку перебежала белка. Я всю жизнь любила гулять в лесу одна. И вдруг я ощутила, что лес притих, словно прислушиваясь и присматриваясь. В воздухе повисло напряжение. Я настороженно огляделась по сторонам. До машины всего несколько ярдов. Не может мне здесь угрожать опасность. Потом я вспомнила платформу в метро, толпу пассажиров. Повернулась и быстро зашагала обратно к автомобилю.

— Вот она где! — сказал бодрый голос. — А мы-то гадаем, куда ты подевалась.

Рядом с нашим автомобилем стоял другой, за рулем которого восседал Уиффи Физерстонхоу, а рядом с ним — Мариса Понсфут-Янг и Белинда. Они принялись проворно открывать корзинки.

— Куда вы направляетесь? — спросила я и услышала в ответ веселый смех.

— Туда же, куда и ты, глупышка. Мы приглашены на тот же прием.

— Садись, — Уиффи похлопал по расстеленному коврику рядом с собой. — Мама Марисы собрала нам кое-какую снедь из «Фортнума».

Я устроилась рядом с ними. У этой компании угощение было куда роскошнее нашего, но мне кусок в горло не шел — ни холодный фазан, ни лестерширский пирог со свининой, ни стилтоновский сыр, — потому что мне не давала покоя одна мысль: люди, от которых я хотела сбежать, будут жить со мной под одной крышей.

Мы поехали дальше. «Армстронг-сиддлей» катил впереди нас с Тристаном. Я ломала голову: может, это древнее кельтское чутье, которое у меня в крови, предупредило об опасности, едва появилась эта тройка?

До чего все это было нелепо! Всех их я знала большую часть своей жизни. Ты преувеличиваешь, сказала я себе. Происшествия этой недели были случайностями, совпадениями. Я сама приписала им некий зловещий смысл, потому что в нашей ванной оказался труп и потому что я вырвана из привычной стихии. А теперь меня ждут несколько дней отдыха и беззаботного веселья, и я постараюсь позабыть то, что случилось с бедным Бинки и со мной.

Мощный автомобиль Уиффи скрылся впереди. Мы не спеша катили по тенистым проселкам. Наконец Тристан сбросил скорость и показал:

— Вон там, за деревьями, Эйнсли. Помнишь?

Я взглянула туда, куда уводила очаровательная длинная аллея, обсаженная платанами. В конце ее высился обветшалый тюдоровский особняк из красного и белого кирпича. На меня нахлынули счастливые воспоминания. По этой аллее я каталась на приземистом толстом пони по кличке Салют. А сэр Хьюберт соорудил для меня домик на дереве.

— Понимаю, почему ты так любишь это место, — сказала я. — Здесь царило такое счастье.

Мы поехали дальше, и вскоре впереди показался другой дом, не менее очаровательный. Это и был Фарлоуз, имение Маунтджоев — изящное здание в георгианском стиле, с балюстрадой, украшенной мраморными статуями. Такие же статуи в классическом стиле стояли вдоль подъездной аллеи.

— Впечатляющее зрелище, верно? — сказал Тристан. — Судя по всему, военное дело — доходное. Война ведь всегда где-нибудь да идет. Тебе не кажется, что даже у статуй, и то воинственный вид? Выглядят еще более грозно, чем карающий ангел у вас дома.

Мы миновали декоративное озеро, посреди которого били фонтаны, и остановились перед мраморной лестницей у парадного входа. Навстречу уже спешили слуги в ливреях. Со словами: «Милости просим, миледи», — они взяли и внесли в дом мой багаж. На крыльце меня встретил дворецкий.

— Добрый день, миледи. Позвольте выразить вам свое сочувствие. Я прочитал в газетах о печальной участи его светлости. Если вы желаете выпить чаю, леди Маунтджой ждет вас в длинной галерее.

Я вернулась в мир, правила которого хорошо знала. Дворецкий проводил меня в длинную галерею, где Уиффи и его спутницы вместе с Имоджен Маунтджой уже вовсю лакомились домашней сдобой. Старшее поколение, держась вместе, разместилось в сторонке. Среди них я узнала родителей Уиффи. Леди Маунтджой поднялась мне навстречу.

— Дорогая, как хорошо, что вы приехали, невзирая на обстоятельства. Мы все так сочувствуем вашему бедному брату. Что за несчастье! Будем надеяться, все быстро уладится. Идемте, вас ждут Имоджен и наши американские гости.

Имоджен изобразила восторг.

— Джорджи, как мило, что ты приехала, — сказала она.

Мы чмокнули воздух около щечки друг друга. Я огляделась, ожидая увидеть миссис Симпсон, но американцы оказались какими-то мистером и миссис Уилтон Дж. Вайнбергер.

— Я так понимаю, ваш брат — тот самый герцог, о котором пишут все газеты, — сказал мистер Вайнбергер, пожимая мне руку.

— А это наши соседи, полковник Бантри-Биндж и миссис Бантри-Биндж, — сказала леди Маунтджой, поспешно увлекая меня от американца, пока тот не учинил мне допрос, и представила другой паре.

Почему-то лицо жены полковника показалось мне знакомым. Я почувствовала, как к щекам прилила краска. Неужели меня здесь разоблачат?

Полковник пожал мне руку.

— Здравствуйте, — сердечно сказал он.

Миссис Бантри-Биндж тоже взяла меня за руку.

— Счастлива с вами познакомиться, ваша светлость, — сказала она с легким поклоном. Глаза ее были опущены, так что я не поняла, признала она во мне горничную или нет. Если и да, она явно не собиралась меня выдавать, чтобы я не выдала ее. Я постояла с ними рядом, послушала про то, как прекрасна здесь сельская местность, и как Уилли огорчен, что не попадет на охоту. Потом, к счастью, подоспела Имоджен и потащила меня смотреть фотографии ее недавней поездки во Флоренцию.

— Это что, все наши кавалеры для танцев? — шепотом спросила я у нее. — Уиффи и Тристан?

Имоджен скорчила гримаску.

— Да, тоска берет. Но мамочка сказала, что прием не для молодежи, а для принца и его приятелей. Правда, обещала постараться и к завтрашнему балу раздобыть хотя бы парочку кавалеров помоложе, не старичья. Уиффи неплохой танцор, но Тристан непременно оттопчет нам все ноги. Он просто безнадежен. Помню, как я на него злилась, когда его привозили поиграть с нами. Вечно ломал игрушки, или падал с дерева, или втягивал нас в какую-нибудь неприятность.

— Имоджен, почему бы тебе не проводить друзей в их комнаты, — подсказала леди Маунтджой. — Уверена, вам, молодежи, есть о чем посекретничать.

— Прекрасная мысль. Ну, пошли.

Имоджен повела нас вверх по лестнице, шагая по ступенькам размашисто, совсем не так, как полагается настоящей леди.

— Все что угодно, лишь бы подальше от этих зануд, — сказала она, глянув вниз через перила на повороте лестницы. — Благодарение небу, что сейчас не охотничий сезон, не то бы этот Уилтон покалечил нам лошадей. Пока все как-то уныло, вы не находите? То есть я надеялась, хоть принц Уэльский появится, но у него, похоже, другой интерес.

— «Другой интерес» явится со своим супругом, — заявила Белинда, смеясь.

— Неужели? — с интересом спросила Мариса.

— Именно. Таскает беднягу за собой, как собачонку на поводке.

Мариса поморщилась.

— Не позволяйте мне пить слишком много, не то я выставлю себя дурой перед его королевским высочеством. Вы же знаете, со мной бывает.

Мы очутились на верхней площадке лестницы — грандиозном сооружении с мраморными бюстами в нишах и величественным коридором, который тянулся в обе стороны, вправо и влево.

— Тебе сюда, Джорджи, — объявила Имоджен. — Тебе как важной персоне предназначены покои рядом с его высочеством. Ну а нам этажом выше, там комнаты поменьше и попроще.

— Надеюсь, кое-кого из гостей тоже разместят на этом этаже, — шепнула мне Белинда, — не то они всю ночь будут шастать вверх-вниз по лестнице.

— Думаю, до этого еще не дошло, — предположила Имоджен. — Но скажу вам по секрету, что некоей супружеской паре и правда отвели комнаты на этом этаже, только по другую сторону от парадной лестницы, так что кое-кому придется проделывать долгий путь, шлепать по холодному мраморному полу и морозить ножки. — Она хихикнула. — Джорджи, если ночью услышишь визг, так и знай — виной холодный мрамор.

Моя комната располагалась в дальнем конце коридора. Она оказалась просто чудесной, с большим эркером и видом на озеро и парк. Вещи мои были уже распакованы и разложены.

— Ты привезла с собой горничную, или прислать тебе одну из наших, чтобы помогла переодеться? — спросила Имоджен.

— Моя осталась в Шотландии, но я уже научилась обходиться сама, — ответила я.

— В самом деле? Какая ты молодчина.

— Моя горничная приедет поездом попозже, — сказала Белинда. — Могу тебе ее одолжить, если захочешь.

Я чувствовала, что между нами возникло и не исчезает напряжение, но не знала, только ли от меня оно исходит. Белинда вела себя не так дружелюбно и раскованно, как обычно.

— Ну, в таком случае переодевайся, а я провожу остальных в их скромные обиталища наверху, — сказала Имоджен. — Коктейли подают в семь. Но сначала отдохни как следует. — Уже на пороге она обернулась. — Да, рядом с твоей комнатой — малая лестница, она прямиком выводит в длинную галерею, где и будут коктейли.

Оставшись в одиночестве, я улеглась на постель, но напряжение не отпускало. В конце концов я вскочила и заходила по комнате. Потом увидела в окно, как Уиффи Физерстонхоу шагает куда-то прочь от дома. Он оглянулся, потом прибавил шаг. Я смотрела на него, и в голове у меня мутилось. Я ведь знаю его большую часть своей жизни, он офицер гвардии, ну, задирает нос, ну, чопорный немножко, но никак не убийца. Однако он часто бывал в «Крокфордсе» тогда же, когда и де Мовиль. И… тут я вспомнила кое-что еще — оттиск записи на бюваре в гостиничном номере де Мовиля: «Р. - половина одиннадцатого». Уиффи зовут Родерик. За эти дни надо вывести его на чистую воду. Узнать правду. Хватит с меня жизни как под прицелом.

Отмахнувшись от мучительных размышлений, я принялась переодеваться к обеду. В кои-то веки нужно выглядеть прилично. Я привезла с собой кремовое платье с рукавами цвета бургунди. Платье шло к моим волосам и глазам и скроено было удачно — в нем я не выглядела как шест. На скулы я наложила немножко румян, подкрасила губы, надела жемчужное ожерелье, полученное в подарок на совершеннолетие. И очень гордилась тем, что обошлась без помощи прислуги. Итак, я была готова отправляться навстречу светским удовольствиям.

В том конце коридора, где располагалась моя комната, свет не горел, и по винтовой лестнице я спускалась очень осторожно. Ступенька. Еще ступенька. Внезапно я потеряла равновесие, качнулась вперед и кубарем покатилась вниз. Перил не было, и моя рука заскользила по гладким стенам. Наверно, все произошло очень быстро, но мне казалось, будто я лечу вниз страшно медленно. Надо мной нависли рыцарские доспехи, мгновение — и я в них врезалась. Успела заметить, что рыцарь воздел топор, и заслонилась руками. Грохот, лязг — и вот я уже сижу на полу, а вокруг меня с грохотом падают фрагменты доспехов.

С первого этажа на шум подоспела помощь.

— Джорджи, ты цела?

Надо мной склонились встревоженные лица. Мне помогли подняться. Я отряхнулась и выяснила, что почти не пострадала, если не считать поцарапанной руки и спущенной петли на чулке.

— Мне следовало предупредить вас насчет этой лестницы, — говорила между тем леди Маунтджой. — Там не хватает света. Я уже сказала об этом Уильяму.

— Честное слово, Джорджи, — сказала Белинда, пытаясь обратить все в шутку, — тебя выведи на середину пустого зала, ты и там найдешь, обо что споткнуться. Ох, бедная, руку поцарапала. Повезло еще, что ты не в длинных перчатках, иначе порвала бы их. Давай вернемся к тебе, приведем тебя в порядок. Вон и на чулке петля спустилась. Дать тебе другую пару?

Все держались очень участливо. Я позволила им ухаживать за мной и обратила внимание, как заботливо меня повели вниз по лестнице.

— Вот она, цела и невредима, — с облегчением объявила леди Маунтджой. — Ступайте поздоровайтесь с его королевским высочеством. — И она подвела меня туда, где стоял мой кузен Дэвид в компании лорда Маунтджоя и двух чопорных молодых людей, несомненно, конюших принца.

— Приветик, Джорджи! — воскликнул Дэвид, прежде чем леди Маунтджой успела представить нас официально. — Мне сказали, ты успела сразиться с рыцарскими доспехами?

— Просто оступилась, — опередила меня с ответом леди Маунтджой. — Но все обошлось. Бокал шампанского? Или вы предпочтете коктейль, Джорджиана?

— После такого потрясения лучше всего бренди, — вмешался лорд Маунтджой, и мне принесли бренди.

Не хотелось признаваться, что бренди я терпеть не могу, но в тот момент я была рада любой выпивке, потому что нервы у меня были на пределе, и я знала, что успокоюсь не скоро. Когда меня повели наверх, я снова отряхнула юбку — ив руке у меня очутился обрывок крепкой черной нитки. Откуда она там взялась? И вдруг меня осенило: кто-то мог натянуть ее поперек площадки на винтовой лестнице. Кто-то знавший, что, кроме меня, сегодня никто этой лестницей не воспользуется.

Враг был со мной под одной крышей.

Однако поразмыслить мне не удалось, потому что вскоре меня повели знакомиться с Той Женщиной. Миссис Симпсон я увидела среди гостей сразу. Она была в брючном наряде, очень напоминавшем тот, который я столь неудачно демонстрировала в ателье у Белинды. Гостья обосновалась на самом удобном диване и, когда я приблизилась, судя по голосу, передразнивала заикание герцога Йоркского. Нас официально представили друг другу.

— По-моему, я вас уже где-то видела, или нет? — растягивая слова на американский манер, громко спросила миссис Симпсон.

— Возможно, — сказала я, притворяясь безразличной и в то же время вспоминая грубости, которые она мне наговорила.

— Та-ак, дайте-ка подумать. Вы та самая особа, чья мать бывшая актриса, которая подцепила герцога? — слово «актриса» миссис Симпсон произнесла с нажимом, будто подразумевая нечто непристойное.

— Она, в самом деле, была актрисой, — ответила я. — Если бы вам выпала удача с ней познакомиться, она научила бы вас держаться в свете, и вы были бы как настоящая принцесса, — я премило улыбнулась.

Вокруг приглушенно захихикали, а миссис Симпсон едва не испепелила меня взглядом. Я извинилась и отошла в сторону, но успела услышать, как американка пробубнила мне вслед: «Бедная девочка, такая рослая и до сих пор такая неуклюжая. Ей придется довольствоваться браком с каким-нибудь простым фермером, если вообще удастся пристроиться замуж».

— Даже фермер в постели лучше, чем тот, с кем эта мадам спит сейчас, — сказал кто-то мне на ухо, и рядом очутилась моя мать, ослепительная в переливчато-синем платье, украшенном оторочкой из павлиньих перьев.

— Что там за чепуха с Бинки? Если уж он кого и убил бы, то разве что свою женушку.

— Мама, это не смешно. Его могут повесить.

— Милочка, герцогов не вешают. Объявят сумасшедшим и отпустят. Всем известно, что аристократы все чокнутые.

— Но он не убийца.

— Разумеется, нет. Он не из тех, кто на такое способен. На охоте его всегда тошнило, когда гончие хватали лису.

— А что ты здесь делаешь, кстати? — спросила я, в кои-то веки радуясь появлению матери.

— У Макса дела с лордом Маунтджоем. Они вместе занимаются поставками оружия, а с его королевским высочеством Макс охотится, вот мы и приехали, — объяснила мать. — Пойдем, познакомишься с Максом. Предупреждаю, по-английски он говорит чудовищно.

— Ты ведь не знаешь немецкого? Как же вы объясняетесь?

Мама рассмеялась — тем самым обворожительным журчащим смехом, который покорял публику.

— Душенька, не всегда же нужно разговаривать.

Она взяла меня под руку и повела к плотному, но импозантному белокурому господину, занятому беседой с принцем и лордом Маунтджоем.

— Йа, такой капан! — услышали мы. — Пиф-паф, капут.

— Ну вот, изволь убедиться, — прошептала мне мать. — В беседе определенные трудности. Но как мужчина — потрясающий.

Упоминание о мужчинах заставило меня задаться важным вопросом.

— Интересно, кто меня поведет к столу? Надеюсь, не лорд Маунтджой. Терпеть не могу поддерживать беседу о политике со старшим поколением.

— Думаю, лорд Маунтджой будет при этой кошмарной американке, — шепотом ответила мама. — Все равно, что она официально сама знаешь с кем. Бедный мистер С., который, как видишь, скромно топчется на заднем плане, вынужден будет идти к столу в одиночку. Чертовски неловкое положение, вот что.

— В таком случае мне остается или Уиффи Физерстонхоу, или Тристан. Да уж, занимательной беседы ждать нечего.

— Бедняжка Тристан. Как он держится?

— По-моему, неплохо. Звал меня замуж. …

Мама засмеялась.

— Какой ужас. Это же почти кровосмешение. У вас и няня была общая. Но, если бедный старый Хьюби умрет, Тристан — выгодная партия.

— Мама, он очень милый, но ты себе представляешь брак с ним?

— Откровенно говоря, нет. Впрочем, по-моему, лорд Маунтджой говорил, что кавалера для тебя пригласили.

Тут двойные двери распахнулись, вошел дворецкий и объявил:

— Его светлейшее высочество князь Зигфрид Румынский.

Зигфрид, с прилизанными белесыми волосами, в мундире, увешанном орденами и медалями не хуже, чем генеральский, размашисто вошел в галерею, приблизился к леди Маунтджой, щелкнул каблуками и поклонился.

— Благодарю.

Затем промаршировал к принцу Уэльскому и снова щелкнул каблуками. Они перекинулись фразой-другой по-немецки, и Зигфрида подвели ко мне.

— Полагаю, вы уже знакомы с леди Джорджианой, ваше высочество?

— О да. Наконец мы снова встретились, — князь наклонился и припечатал мою руку пухлыми губами, холодными, как рыба. — Надеюсь, вы в добром здравии?

Внутренне я вскипела от ярости. Старая хитрюга, пронеслось у меня в голове. Ей вовсе не нужно было, чтобы я шпионила за Дэвидом. Она все подстроила, чтобы свести меня с Зигфридом. Ей известно, что тогда, в Шотландии, я удрала, а на этот раз она не позволит мне увернуться. Что ж, можно привести лошадь к водопою, но нельзя заставить ее выйти замуж за того, кто ей противен.

Хорошее воспитание взяло верх. Я вежливо, внимательно слушала, как Зигфрид разглагольствует о себе.

— Я имел великолепное катание на лыжах этой зимой. А вы где сейчас катаетесь? Я — великолепный лыжник. Я не ведаю страха.

Прозвучал обеденный гонг, и мы выстроились парами, чтобы торжественно проследовать в столовую. Конечно, я шла в паре с Зигфридом, сразу следом за принцем Уэльским и леди Маунтджой. Все расселись вокруг стола. Я снова и снова обводила гостей и хозяев глазами. Кто из них проявил такое коварство и натянул черную нитку поперек темной лестницы? Просто чудо, что я жива. Упади я чуточку иначе, и меня бы зашибло рухнувшим топором, или я сломала бы себе шею. Я посмотрела на Уиффи. Потом на Тристана. Нет, пожалуй, у этих двоих на подобное мозгов не хватит, они не из смекалистых. Но вот Белинда… В школе она была из первых умниц. Не веря самой себе, я покачала головой. Боже мой, с чего Белинде желать моей смерти?

Лишь одно место за столом пустовало. Едва я успела это заметить, как двери снова отворились.

— Достопочтенный Дарси O’Mapa, — объявил дворецкий, и в столовую вошел Дарси, ослепительно элегантный в смокинге.

— Мистер О’Мара, как я рада, что вы все-таки смогли приехать, — сказала леди Маунтджой, когда он подошел к ней с поклонами и извинениями. — Садитесь же. Еще только подали суп.

Дарси мельком скользнул по мне взглядом и сел напротив, а потом заговорил с Марисой, сидевшей слева от него. Лицо у меня запылало. Что он здесь делает? Кто его пригласил и зачем?

Сквозь ровный гул вежливой светской беседы снова затрубил громкий голос миссис Симпсон:

— Нет, давайте выясним. Вас надо называть «фрау», или «ваша светлость», или просто «миссис»?

Разумеется, обращалась она к моей матери, которую хозяева, не подумав, посадили неподалеку от американской гостьи.

— Просто «миссис», — приветливо отозвалась мама, — а вас? Вы все еще за кем-то замужем?

Над столом на миг повисло ледяное молчание, затем все снова оживленно заговорили о погоде, о том, удастся ли завтра сыграть в гольф.

— Ездим ли мы завтра кататься верхом, как думаете? — спросил меня Зигфрид. — Я великолепный всадник. Я великолепно езжу на коне. Я не ведаю страха.

Это походило на сон, на кошмарный сон. Я была в ловушке — за одним столом с матерью, с миссис Симпсон, князем Рыбиной, Дарси и (или?) с тем, кто упорно пытается меня убить. Куда уж хуже?

Кое-как мне удалось вытерпеть ужин до конца. Единственное, что примирило меня с этим положением, были великолепные кушанья. Я так долго питалась одними печеными бобами, а тут невиданное разнообразие — черепаховый суп, камбала с виноградом, затем голуби, за ними ростбиф, за ним русская шарлотка, а за ней тосты с анчоусами. Я сама удивилась, сколько сумела съесть, учитывая, что нервы у меня до сих пор были на взводе. А ведь я еще запивала каждое блюдо вином.

От моего внимания не укрылось, что миссис Симпсон едва прикасалась к еде, бросая взоры в сторону принца, а тот отвечал ей томными взглядами.

— Боюсь, сейчас мне приходится есть как птичке, не то я быстро набираю вес, — во всеуслышание сообщила американка окружающим. — Вы такая счастливица. Немцы-то предпочитают толстых женщин.

Разумеется, последнее замечание было адресовано моей матери.

— В таком случае на вашем месте я ела бы побольше, — парировала мама, глянув на принца, в чьих жилах текла кровь герцога Эрнста-Августа Ганноверского и принца Альберта Сакс-Кобург-Готского. Мама явно веселилась от души. Я вздохнула с облегчением, когда леди Маунтджой подала знак и все дамы последовали за ней в гостиную, где уже был подан кофе. Мама и миссис Симпсон, которые теперь были заклятые враги навек, все еще обменивались язвительными, но очень вежливыми колкостями. Я с удовольствием понаблюдала бы за этим спектаклем, но рядом со мной села Белинда и предложила мне сахару и сливок к кофе. Я наотрез отказалась и от того, и от другого.

— Ты вроде бы всегда говорила, что от черного кофе потом всю ночь не спишь, — удивилась она.

Я покосилась на маму. Можно ли на нее рассчитывать? Будет ли она мне надежной союзницей? Конечно, заботливой матерью ее не назовешь, но она ведь захочет защитить свое единственное дитя?

Вскоре в гостиную перешли и мужчины.

— Дэвид, подите сюда, сядьте, — миссис Симпсон похлопала по дивану рядом с собой.

Все присутствовавшие так и ахнули. На людях к принцам надлежит обращаться только «сэр», и правило не делает исключения даже для ближайших родственников. Его высочество в ответ лишь улыбнулся и поспешил сесть на подлокотник дивана рядом с американкой. Мистера Симпсона нигде нс было видно. Мне сказали, что он ушел в бильярдную. Дарси устроился между Марисой и Имоджен, а в мою сторону даже ни разу не взглянул.

— Я так понял, ты неудачно упала, — сказал мне подошедший Уиффи. — В коридорах темновато, верно? Старина Тристан тоже шлепнулся, только у нас на этаже — налетел на доспехи. Это, конечно, вполне в его духе. Он такой увалень. Кстати, ты его видела?

Тут и появился Тристан, оживленно беседуя с князем Зигфридом. Оба направлялись ко мне. Больше я не могла вытерпеть ни минуты. При первой же возможности я извинилась и пошла к себе. По винтовой лестнице я поднималась медленно, ища улики. Опустилась на колени, невзирая на полумрак, изучила третью ступеньку, ту самую, на которой споткнулась. Не нашла ни следа гвоздей, к которым можно было привязать нитку, однако предательские дырочки в стенах были. Мой преследователь решил, что убрал улики, но дырки не заделал.

Вернувшись к себе, я заперлась, но уснуть не смогла. В каждом доме есть связка ключей от всех дверей, и убийца запросто может ее раздобыть. Пока я не сплю, то, по крайней мере, готова к встрече с ним. Я огляделась в поисках подходящего оружия, сняла со стены увесистую металлическую грелку и положила к себе поближе. Пусть только кто-нибудь подойдет к двери, я стукну убийцу по голове и на весь дом закричу «на помощь».

Время шло. За окном заухала сова, и где-то в парке раздался вопль — возможно, кролик попался лисе. Потом я услышала, как заскрипел пол в коридоре, прямо у меня за дверью. Скрип был совсем тихий, но я мгновенно вскочила, поудобнее перехватила грелку и затаилась со своей стороны двери. Я ждала, затаив дыхание, но ничего нс происходило. Наконец я не выдержала: как можно тише приотворила дверь и выглянула наружу. По коридору кралась высокая фигура в темном халате — кто бы он ни был, этот человек старался никого не разбудить. Первым делом я подумала про принца Уэльского, который возвращается после визита к миссис Симпсон… или наоборот. Но фигура была выше, чем у принца или американки. Темный силуэт между тем миновал покои принца и двинулся дальше.

Наконец остановился перед другой дверью, тихонько постучался и вошел.

Я на цыпочках прокралась по коридору, пересчитывая двери и ничего не понимая. Прошла мимо покоев принца. Значит, та комната — князя Зигфрида. В свете, падавшем с лестничной площадки, я узнала в ночном госте Тристана. Надо же, я и понятия не имела, что они знакомы. Но зачем ему наведываться к князю глубокой ночью? Как бы наивна я ни была, вывод напрашивался только один. И это молодой человек, который только вчера предлагал мне руку и сердце! Мало мне было непонятного, теперь еще и это.

Мне, наконец, удалось уснуть — но лишь после того, как я приставила к двери стул и подперла им дверную ручку. А проснулась я оттого, что кто-то ее отчаянно тряс и громко стучал. Отворив, я обнаружила на пороге горничную с моим утренним чаем. Погода чудесная, сообщила она, и джентльмены отправились играть в гольф. Американские леди ушли вместе с ними. Если я тоже хочу поиграть в гольф, мне придется поторопиться.

Мне совсем не хотелось бродить где-то без мамы, леди Маунтджой и Марисы — с ними я чувствовала себя в безопасности. Я поспешно оделась и спустилась к завтраку. За столом сидела Белинда и уписывала почки.

— Отменная кормежка, — заметила она. — И обстановка. Так вот побудешь вдали от всего этого и забываешь, чего тебе не хватает.

Я улыбнулась ей и направилась к буфету.

— Ты что-то притихла, — сказала Белинда. — Беспокоишься о брате?

— Нет, о себе.

Я взглянула ей прямо в глаза.

— Кто-то пытается меня убить.

— О, Джорджи, да у тебя просто-напросто разыгралось воображение. Ты же у нас тридцать три несчастья, сама знаешь.

— Несколько несчастных случаев за неделю? Я, конечно, неуклюжа, но не настолько.

— Согласна, ужасно, но все равно это были случайности.

— Только не вчера вечером, — продолжала я. — Кто-то натянул черную нитку поперек лестницы. Я нашла обрывок у себя на подоле.

— И гвозди в стене?

— Нет, но дырки от гвоздей остались. Должно быть, мой враг успел их выдернуть. Он явно очень хитер. Или она.

— Так он или она? Кого ты подозреваешь?

— Понятия не имею, — не сводя с нее глаз, ответила я. — Этот человек имеет отношение и к смерти де Мовиля. Скажи-ка, был ли Тристан Обуа на яхте в ту субботу?

— Тристан? Нет.

— Что ж, значит, моя теория рассыпается.

Белинда встала.

— Я действительно думаю, что у тебя разыгралось воображение, а ты ему потакаешь, — сказала она. — Мы все тут — твои друзья. Мы сто лет знакомы…

— Но далеко не всегда говорите мне правду.

— Ты о чем?

— Ты не сказала, что часто бываешь в «Крокфордсе». А тамошняя прислуга, оказывается, тебя отлично знает.

Белинда посмотрела на меня и рассмеялась.

— Ты не спрашивала. Хорошо, хорошо, сознаюсь — я обожаю азартные игры. Собственно говоря, я играю очень неплохо. Отчасти это и помогает мне держаться на плаву. К тому же я редко сама делаю ставку. Мужчины постарше обожают брать под крыло беспомощных и очаровательных молодых леди. — Она промокнула губы салфеткой. — Ты что-нибудь еще там выяснила?

— Только то, что несколько моих знакомых играют чаще, чем следовало бы.

— Но в жизни нужны приятные волнения, верно? — сказала Белинда.

Она вышла, и я осталась одна за столом, так и не решив, подозревать мне Белинду или нет.

Я еще завтракала, когда появилась мама, и я в нее так и вцепилась, чтобы не оставаться одной. Макс отправился играть в гольф, поэтому мама была не прочь уделить внимание дочери. Она увлекла меня к себе в комнату — для «дамских разговоров», как она это называла, — и заставила на пробу намазаться бесчисленными кремами и побрызгаться бесчисленными духами. Я изо всех сил изображала интерес, прикидывая, как бы половчее сообщить маме, что моя жизнь в опасности. С нее станется посоветовать мне не глупить и вести себя так, будто ничего не случилось.

— Чем ты теперь занимаешься? — поинтересовалась мама. — Надеюсь, уже не стоишь за прилавком «Хэрродса» в жутком розовом халатике?

— Нет, из-за тебя меня оттуда уволили.

— Из-за меня? Такой милой и безобидной меня?

— Сказали, что я вела себя грубо с покупательницей, а я, конечно, не могла им признаться, что ты моя мать.

Мама мелодично рассмеялась.

— Боже, душенька, до чего смешно!

— Нет, не смешно, когда денег на еду не хватает. Бинки мне ничего не дает, между прочим.

— Бедняга Бинки. Пожалуй, больше он уже ничего никому не сможет дать. Какая кошмарная история. Но прежде всего, расскажи мне почему этот отвратительный де Мовиль вообще оказался у вас в доме?

— Так ты с ним знакома?

— Конечно. Его на Ривьере все знают. Отпетый негодяй. Тот, кто его утопил, оказал миру большую услугу.

— Только вот Бинки могут повесить за преступление, которого он не совершал, если только я не успею найти настоящего убийцу.

— Душенька, дела такого рода оставь полиции. Уверена, они все уладят. Не тревожься. Я хочу, чтобы ты наконец порадовалась жизни, выбралась из своей раковины, побольше флиртовала. Тебе пора найти мужа.

— Мама, я найду мужа, когда придет время. А как насчет вчерашнего принца-студента?[18] То есть князя. Где еще найдешь жениха, увешанного орденами и медалями чуть не с головы до пят?

— Да, и с рыбьим ртом и рыбьими глазами, — добавила я. — Мама, он же вылитая треска.

Мама рассмеялась.

— Похож, похож. Думаю, еще и первостатейный зануда. Однако фыркать в адрес будущей королевы никто себе не позволит.

— Ты попробовала побыть герцогиней и долго не вытерпела.

— Ты права. — Мама окинула меня критическим взором. — Теперь, когда ты вращаешься в свете, тебе надо приодеться, это яснее ясного. Постараюсь выманить у Макса некоторую сумму. Какая жалость, что у нас с тобой разный размер! Я все время выкидываю уйму потрясающих нарядов, но носить их дальше не могу, потому что они выходят из моды. Конечно, если бедняга Хьюби и вправду умрет, ты сможешь обзавестись приличным гардеробом, да еще и домом.

Я воззрилась на нее в изумлении.

— Да, ты говорила, что я упомянута в его завещании, но…

— Хьюби богат как Крёз, душенька, и кому еще ему оставить свое состояние? Бедный Тристанчик, возможно, и получит свою долю, но мне показалось, что Хьюби хотел как следует обеспечить именно тебя.

— В самом деле?

— Он тебя обожал. Наверно, мне стоило остаться с ним ради твоего блага, но, видишь ли, я не могла вытерпеть долгие месяцы воздержания, когда он то сплавлялся по Амазонке, то лазал на очередную гору. — Мама потянула меня за руку. — Пойдем прогуляемся? Я не успела осмотреть парк и окрестности.

— Пойдем, — согласилась я. Вот на прогулке и расскажу о своих «случайностях».

Мы рука об руку спустились по лестнице. В доме царила удивительная тишина. Судя по всему, большая часть гостей отправилась играть в гольф. Погода была ветреная, и мама решила вернуться за шарфом, повязать волосы. «Иначе растреплются», — сказала она. Я ждала ее снаружи, погрузившись в свои мысли. Мне было над чем поломать голову. Если мне предстоит получить наследство по завещанию сэра Хьюберта, тогда у Тристана есть основания звать меня замуж. Но убивать? Не складывается. Он ведь получит свою долю наследства. Кроме того, Тристана не было в тот день на яхте, да и на платформе в метро я его, помнится, не видела. Более того, он, кажется, из тех, кто при виде крови хлопается в обморок. Во всяком случае, когда та дама в кафе поперхнулась до смерти, Тристан сам готов был упасть без чувств.

Над головой у меня что-то скрежетнуло. В тот же миг я услышала мамин крик: «Берегись!» Я успела отскочить, и рядом со мной на землю с балюстрады грохнулась одна из мраморных статуй. Мама стремительно сбежала по ступеням. Она была смертельно бледна.

— Ты цела? Господи, какой ужас. Конечно, сегодня так ветрено! Наверно, эта штуковина давным-давно расшаталась. Хвала небу, ты цела! Хорошо, что я не стояла рядом — меня бы зашибло.

Из дома выбежали слуги. Все наперебой старались меня успокоить и утешить. Но я вырвалась и ринулась в дом. Мне надоело быть загнанной добычей. Хватит. Я неслась вверх по лестнице со всех ног. И столкнулась с Уиффи Физерстонхоу, который спешил вниз.

— Ты! — я преградила ему путь. — Мне следовало догадаться еще на яхте, когда ты не прыгнул в воду спасать меня. Хорошо, понимаю, за что ты убил де Мовиля, но что мы с Бинки тебе сделали? Живо выкладывай!

Уиффи с трудом сглотнул — кадык так и запрыгал у него на шее. Глаза забегали.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ты только что был на крыше, верно? Ну же, не запирайся.

— На крыше? Господи, нет, конечно. Что мне делать на крыше? Остальные растащили все хорошие маскарадные костюмы, вот леди Маунтджой и сказала, что на чердаке их целый сундук, но я не сумел его отыскать.

— Хорошая отговорка, — резко сказала я. — Быстро соображаешь. Ты явно умнее, чем прикидываешься. Еще бы — раз сумел заманить де Мовиля в наш дом и убить. Но почему именно к нам? За что? Вот что я хочу знать.

Уиффи смотрел на меня так, будто перед ним был неведомый опасный зверь.

— Послушай, Джорджи. Я не знаю, к чему ты клонишь. Я… я не убивал де Мовиля. Я вообще не имею отношения к его смерти.

— Хочешь сказать, тебя он не шантажировал?

Тут Уиффи разинул рот.

— Черт, как ты узнала?

Я предпочла не говорить, что не «узнала», а угадала. Потому что меня осенило. Едва я посмотрела на Уиффи свежим взглядом: он был высокий, темноволосый, статный.

— Прислуга в «Кларидже» сказала, что у де Мовиля побывал посетитель — по описанию вылитый ты, а еще я видела твое имя в членской книге в «Крокфорд-се», и у де Мовиля в номере валялась записка о встрече с каким-то «Р.», Родерик!

— Ах ты черт. Значит, и полиция тоже меня раскусила.

Возможно, я стояла лицом к лицу с убийцей. У меня хватило соображения не сообщать ему, что полиция ничего не знает.

— Конечно, они все знают, — сказала я. — Ты решил убить де Мовиля, чтобы избавиться от шантажиста?

— Я не убивал его! — в отчаянии вскричал Уиффи. — Не скажу, что оплакиваю его смерть, но клянусь — я не убивал.

— Чем он тебя шантажировал? Ты ему задолжал? Игорные долги?

— Не совсем, — Уиффи отвел глаза. — Он прознал, что я хожу в некий клуб.

— В «Крокфордс»?

— Боже, нет. «Крокфордс» — место приличное. Половина королевской гвардии там играет.

— Тогда в какой?

Уиффи озирался, точно в ловушке.

— Я предпочел бы не говорить.

— В клуб со стриптизом, верно?

— Не совсем. — Он смотрел на меня так, будто я проявляла поразительную недогадливость. — Послушай, Джорджи, тебя это совершенно не касается.

— Меня это чертовски касается. Мой брат арестован за убийство, которого он нс совершал. Мне самой грозит смертельная опасность, и пока что ты — единственный, у кого есть мотив убить де Мовиля. Я немедленно иду звонить в полицию. Пусть разбираются.

— Нет, пожалуйста, ради всего святого, не звони. Клянусь, я нс убивал его, Джорджи! Тут другое. Нельзя, чтобы моя семья узнала правду.

И я наконец все поняла. Тот разговор, который я случайно подслушала дома у Уиффи… и то, как Тристан вчера ночью прокрался в покои князя Зигфрида.

— Ты про клуб, где молодые люди встречаются и всё такое друг с дружкой, верно? — спросила я. — И у тебя, и у Тристана эти самые наклонности?

Уиффи покраснел как маков цвет.

— Сама понимаешь, что будет, если кто-то об этом узнает. Меня с позором вышвырнут из гвардии, а семья… Они меня никогда не простят. Мы же потомственные военные со времен Веллингтона.

В голове у меня постепенно выстраивалась еще одна догадка.

— Как тебе удалось расплатиться с де Мовилем? Ведь не из гвардейского жалованья?

— В том-то и была загвоздка. Где добыть деньги.

— И ты брал вещи из дома в Лондоне?

— Господи, Джорджи, ты ясновидящая? Ты мысли читаешь, что ли? Да, я брал время от времени то-другое. Закладывал в ломбардах подальше от Лондона. Но все время собирался выкупить обратно.

— И ты не знаешь, кто убил де Мовиля?

— Нет, хотя рад, что кто-то это, наконец, сделал. Да благословит их небо, кто бы они ни были.

— А когда ты поднимался на чердак, видел кого-нибудь?

— Нет. Вроде бы не видел. Но могу подняться и поискать вместе с тобой, если хочешь.

Я колебалась. Если мне предстоит столкнуться с убийцей, компания рослого и сильного гвардейского офицера будет кстати, но может ведь получиться иначе — я окажусь на крыше наедине с Уиффи, в ловушке.

— Попросим прислугу обыскать крышу, — наконец сказала я, и мы проследовали вниз.

Крышу осмотрели, никого не нашли; впрочем, у моего преследователя было более чем достаточно времени незаметно спуститься, пока я допрашивала Уиффи. Похоже, все, кроме меня, думали, что падение статуи — просто ужасная случайность. А мне теперь казалось, что опасность в этом доме подстерегает меня на каждом шагу, а кроме того, требовалось кое-что разузнать. Я незаметно выскользнула из дома и торопливо зашагала по подъездной аллее. Прошла около полумили и свернула на дорогу, которая вела к опустевшему особняку сэра Хьюберта.

Мне отворила служанка. Позвали дворецкого.

— Прошу прощения, хозяина сейчас нет дома, — сообщил он. — Я — Роджерс, дворецкий сэра Хьюберта.

— Я вас помню, Роджерс. Я леди Джорджиана и когда-то прекрасно знала этот дом.

Дворецкий просиял.

— Маленькая леди Джоржиана! Ну и ну! Какая вы стали взрослая леди. Мы, разумеется, читаем о вас в газетах. Кухарка вырезала на память фотографии вашего представления ко двору. Как вы добры, что пришли навестить нас в такую печальную пору.

— Я огорчилась, когда узнала о несчастье с сэром Хьюбертом, — сказала я. — Но здесь я по очень деликатному вопросу и надеюсь на вашу помощь.

— Милости прошу, проходите в гостиную. Принести вам чашку кофе или рюмочку хереса?

— Нет, благодарю вас, Роджерс, ничего не нужно. Дело мое касается завещания сэра Хьюберта. Со слов своей матери я поняла, что упомянута в нем. Я всей душой надеюсь, что сэр Хьюберт поправится, и вовсе не охочусь за его деньгами, но с моей семьей творится нечто странное. Вот я и подумала, не связаны ли все эти происшествия с завещанием. Мне нужно узнать, не хранится ли здесь, в доме, копия завещания?

— Да, копия лежит в сейфе, — ответил дворецкий.

— В обычных обстоятельствах мне бы и в голову не пришло просить взглянуть на нее, но у меня есть все основания верить, что мне грозит смертельная опасность. Вы, случайно, не помните ли код замка?

— Боюсь, нет, миледи. Такие сведения известны только хозяину.

— Нет так нет. — Я вздохнула. — Тем не менее, попытаться стоило. Вы не знаете, кто поверенные сэра Хьюберта?

— «Хенти и Файф» в Тернбридж-Уэллсе, — ответил Роджерс.

— Благодарю вас. Они, должно быть, откроются только в понедельник? — я чувствовала, что вот-вот разрыдаюсь. — Надеюсь, будет не слишком поздно.

Дворецкий кашлянул.

— Видите ли, миледи, так получилось, что содержимое завещания мне известно, — сказал он. — Я был одним из свидетелей.

Я с надеждой посмотрела на дворецкого.

— Согласно воле сэра Хьюберта, небольшие суммы завещаны прислуге, самая значительная — Королевскому географическому обществу. Поместье разделяется на три части: мастер Тристан получает треть, вы — еще треть, а еще одна треть отходит кузену мастера Тристана, одному из родственников сэра Хьюберта, некоему Гастону де Мовилю.

Я воззрилась на дворецкого, пытаясь осмыслить услышанное.

— Мне отходит треть поместья? Наверное, тут какая-то ошибка, — пролепетала я. — Сэр Хьюберт меня едва знал. Мы много лет не виделись…

— Да, но он по-прежнему любил вас, миледи, — с мягкой улыбкой сказал дворецкий. — Он ведь когда-то хотел вас удочерить.

— Когда я была прелестной малышкой лет пяти и обожала лазать по деревьям.

— Сэр Хьюберт и потом интересовался вами, даже после того, как ваша матушка… — Он не договорил и кашлянул. — А когда ваш отец скончался, сэр Хьюберт всерьез обеспокоился. «Печально думать, что эта девушка вырастет без единого пенни за душой», — сказал он мне. И намекнул, что ваша матушка наверняка не будет вас обеспечивать.

— Какой он заботливый, — пробормотала я, тронутая до слез. — Но ведь мистеру Обуа должна достаться львиная доля поместья. В конце концов, сэр Хьюберт его опекун.

— Хозяин считал, что избыток средств мастеру Тристану на пользу не пойдет, — сухо сказал дворецкий. — Как и мсье де Мовилю, хотя тот был единственным сыном сестры сэра Хьюберта. Слишком уж он увлекался азартными играми. Вращался в очень подозрительных кругах.

Меня повели поздороваться с кухаркой, а потом мне пришлось съесть кусочек ее знаменитого бисквита королевы Виктории[19], который я так обожала в детстве. Мысли мои так и метались, и я все нс могла прийти в себя. Выходит, завещание давало Тристану мотив, чтобы устранить и де Мовиля, и меня, но в моем распоряжении нет никаких доказательств, что Тристан и правда что-то предпринял. Наоборот, по сравнению с массивным де Мовилем Тристан кажется хрупким, и трудно поверить, чтобы он сумел убить такого противника. Если только у Тристана не было сообщника… Я вспомнила туманный диалог в доме у Уиффи, услышанный, когда я возилась с полом, а молодые люди не заподозрили, что я понимаю по-французски. Значит, они сговорились — на взаимовыгодной основе. Следовательно, когда я вернусь в Фарлоуз, опасность будет мне грозить с двух сторон, а не с одной.

Казалось бы, очевидный выход — обратиться в полицию, возможно, даже вызвать старшего инспектора Бёрнелла из Скотланд-Ярда. Но ведь все, что я могу ему изложить — это чистой воды гипотезы. А мой преследователь хитер, очень хитер. Любое из покушений на убийство легко истолковать как несчастный случай. Что касается убийства де Мовиля — нет ни единой нити, которая бы вела от преступления к Тристану.

Я уже направлялась обратно в Фарлоуз, когда меня снова осенило. Может быть, Тристан вовсе не убийца. Я ведь еще не выяснила, кому достанется поместье сэра Хьюберта, если и Тристан, и я будем мертвы. Уиффи упоминал, что вчера вечером на Тристана тоже упали рыцарские доспехи. А если в доме затаился кто-то еще и выжидает удобного случая расправиться и с Тристаном, и со мной?

У величественных каменных ворот на въезде в Фарлоуз я нерешительно замедлила шаг. Стоит ли возвращаться? Потом я решила, что бегство — это не для меня. Я должна узнать правду. Проходя мимо колоннады со статуями, я подняла на них глаза. Что-то такое было с ними связано… что-то важное… я наморщила лоб, но вспомнить не смогла. У озера мне встретились Мариса, Белинда и Имоджен — они гуляли по берегу.

— Вот ты где, — сказала Мариса. — А мы тут гадаем, куда ты пропала. Бедный Тристан весь извелся, правда, Белинда? Замучил всех своими расспросами, всюду тебя искал.

— Я просто прогулялась, навестила дом, где бывала в детстве. А где сейчас Тристан?

— Не знаю, — ответила Мариса. — Он, похоже, к тебе очень неравнодушен, Джорджи. По-моему, ужасно мило — он как растерянный маленький мальчуган, да, Белинда?

Белинда пожала плечами.

— Если тебе нравится такой тип, Мариса, то да.

— А где все остальные? — как бы между прочим осведомилась я.

— Кто отправился играть в гольф, те почти все еще там. Миссис Симпсон хотела поехать по магазинам в Тернбридж-Уэллс — можно подумать, в субботу днем там хоть что-то открыто, — сказала Имоджен.

— Это просто отговорка, чтобы побыть наедине с принцем, ты прекрасно знаешь, — добавила Мариса.

— Только об одном госте мы точно знаем, где он, — о твоем драгоценном князе с рыбьей физиономией, — с усмешкой объявила Белинда. — Он свалился с лошади, когда пытался перескочить верхом через ворота. Он-то перескочил, а лошадь — нет. Я так понимаю, на танцах вечером его с нами не будет.

Как бы мрачно ни обстояли дела, я все-таки рассмеялась.

— Так что не миновать тебе танцев с Тристаном, который наступает на ноги, — Имоджен взяла меня под локоть, — если только кто-нибудь из соседей не приедет. Вот когда дома мои братья, все гораздо проще.

Вчетвером мы направились к дому и миновали последнюю статую из вереницы.

— Мне сказали, что одна из них едва не придавила тебя сегодня, — сказала Имоджен. — Какая ты невезучая, Джорджи.

Вот тут-то я и вспомнила, что не давало мне покоя. Тристан выдал себя! Он сравнил эти статуи с ангелом мщения у нас в Раннох-хаусе. Но статую ангела Тристан мог видеть только в том случае, если поднимался наверх, на второй этаж, где находится ванная.

Что ж, теперь я точно знаю, кто мой противник. До самого дома я шла, глубоко погрузившись в раздумья. Леди Маунтджой встретила нас и сказала, что чай уже подан, и чтобы мы подкрепились как следует, потому что ужин будет не раньше десяти часов. Мы проследовали за ней в галерею. Моя мама уже сидела за столом. Для такой изящной и стройной дамы она отличалась завидным аппетитом. Миссис Бантри-Биндж и так и этак пыталась завязать с ней беседу, но тщетно. При своем незнатном происхождении мама на диво умела держать дистанцию с теми, кого считала ниже себя по положению.

— Если кому-нибудь нужно погладить маскарадный костюм, скажите, я распоряжусь, — предупредила леди Маунтджой. — Надеюсь, вы все привезли костюмы. Молодые люди по этой части безнадежны — вечно приезжают с пустыми руками. Утром мне пришлось на скорую руку подобрать им кое-какие наряды, а потом молодой Родерик пожаловался, что не желает быть древним бриттом. Тем хуже для него, я так ему и сказала. Для Тристана и мистера О’Мары мне удалось отыскать костюмы шотландского горца и палача, но больше ничего не осталось, только звериная шкура и копье. Я отправила Родерика на чердак, пусть пороется в сундуках. Никогда не знаешь, что там отыщется.

Значит, хотя бы отчасти Уиффи сказал правду. И я теперь знаю, что Дарси будет наряжен палачом. В таком костюме он будет заметен издалека. Я просидела за чаем как можно дольше, но ни Дарси, ни Тристан так и не появились. Когда пришло время переодеваться, я пригласила остальных девушек к себе — у меня просторнее и большие зеркала. Все охотно согласились, а я таким образом обеспечила себе охрану до самого начала бала.

Девушки восторженно щебетали, но я не находила себе места от волнения. Если я хочу окончательно доказать, что Тристан убийца, мне придется сыграть роль приманки. Только надо, чтобы кто-то не спускал с меня глаз и потом мог бы выступить как свидетель.

— Послушайте все, — сказала я. — Можете говорить что угодно, но я уверена — кто-то в этом доме пытается меня убить. Если увидите, как я выхожу из бального зала с любым мужчиной, пожалуйста, идите за нами и не спускайте с меня глаз.

— А если мы выйдем и увидим, как ты слилась с ним в страстном объятии? Нам что, оставаться и смотреть? — спросила Белинда. Видно было, что она до сих пор воспринимает все как шутку.

Значит, единственная моя надежда — Дарси, решила я. Он достаточно силен, чтобы одолеть Тристана. Но я ведь наговорила Дарси такого… Вправе ли я теперь рассчитывать на его помощь? Придется воззвать к его милосердию — как только удастся поговорить с ним наедине.

Когда мы, переодевшись, спускались по лестнице, я все еще нервничала. Оркестр в зале уже играл бойкий тустеп, а через парадные двери входили все новые и новые гости. У подножия лестницы стоял лакей с подносом и раздавал маски тем гостям, у которых их не было. Мариса взяла маски и для нас.

— Нет, эту я не надену, она до самого рта, — заявила Белинда. — Я в ней не смогу есть. Лучше вот эту узенькую полумаску — как у горца-разбойника.

— А вон и горец стоит, — прошептала Мариса. — Не иначе как Тристан. Надо же, я и не думала, что у него такие отличные ноги.

— Я ищу палача, — сказала я. — Увидите — покажите мне.

— Надеюсь, ты не собираешься по примеру предков взойти на эшафот, — сказала Мариса.

— Глупышка, палачом нарядился Дарси О’Мара, — объяснила ей Белинда, многозначительно глянув на меня.

Я улыбнулась и приложила палец к губам. Бальный зал быстро наполнялся. Мы отыскали столик и уселись. Белинду почти сразу пригласили танцевать. Соблазнительно повиливая бедрами в своем наряде гаремной плясуньи, она проследовала за кавалером. К нам подошел Уиффи Физерстонхоу, которому было явно неудобно в наряде древнего бритта со звериной шкурой на плечах.

— Алло, старушка, как насчет потоптать паркет? — предложил он мне.

— Нет, спасибо, не сейчас, — отказалась я. — Почему бы тебе не потанцевать с Марисой?

— Ладненько. Постараюсь не наступать на ноги, — сказал он и повел за собой Марису.

Я сидела, попивая пунш. Вокруг все веселились от души — беззаботно танцевали и смеялись. Я чувствовала на себе взгляд горца, который стоял в дальнем конце зала и не сводил с меня глаз. Сейчас я по крайней мере в безопасности, на людях. Только бы найти Дарси!

Наконец я увидела, как в нарядной толпе плывет черный капюшон и топор на плече палача — в противоположном конце зала. Я направилась к нему.

— Дарси? — я схватила его за рукав. — У меня к тебе разговор. Я хочу извиниться… и еще мне срочно требуется твоя помощь. Дело важное.

Оркестр заиграл бойкий галоп «Почтовый рожок»[20], и пары весело запрыгали по залу, то и дело хором ухая и выкрикивая «Хей-хо!»

Я потянула Дарси за руку.

— Пожалуйста, давай поговорим снаружи. Прошу тебя.

— Будь по-твоему, — наконец пробормотал он и позволил вывести себя из зала на террасу, примыкавшую к заднему крылу дома.

— Итак? — невнятно спросил он.

— Дарси, мне безумно жаль, что я наговорила тебе резкостей. Я тогда решила… Словом, решила, будто на тебя нельзя положиться. Не знала, что и думать. Ты ведь в тот день приходил в дом к Уиффи, и мне не верилось, что ты хотел лишь повидать меня. А потом начались все эти случаи. Мне стало страшно. Но теперь я знаю, кто за всем этим стоял, и мне нужна твоя помощь, без тебя я не справлюсь. Мы должны его поймать. Должны раздобыть доказательства.

— Поймать кого? — Хотя мы были наедине, Дарси перешел на шепот.

Я придвинулась ближе.

— Тристана. Это он убил де Мовиля и теперь пытается убить меня.

— Правда? — он стоял совсем рядом; я и ахнуть не успела, как рука в черной перчатке зажала мне рот, и он потащил меня в темноту на край террасы.

Я изогнулась, чтобы заглянуть в лицо под черным капюшоном. Палач улыбался, но улыбка принадлежала не Дарси. И я слишком поздно осознала, что он глотает звуки, когда спросил: «Правда?»

— Этот мошенник О’Мара перехватил костюм горца, — сказал он, пока я тщетно пыталась вырваться. — Но в конечном итоге получилось как надо. Зато я утащил у него шарф.

Шарф захлестнул мне горло. Я попыталась укусить Тристана за пальцы, потом попробовала лягаться, царапаться, отбиваться локтями, но он напал на меня со спины и держал крепко. И к тому же оказался гораздо сильнее, чем я ожидала. Медленно и неуклонно Тристан, зажимая мне рот, тащил меня за собой, в темноту, все дальше от освещенного бального зала.

— Когда твой труп найдут в озере, шарф укажет на Дарси, — прошипел Тристан мне в ухо. — Меня никто не заподозрит.

И он еще туже затянул шарф вокруг моей шеи. Я отчаянно хватала ртом воздух. Тристан волок меня к озеру. Кровь гудела в ушах, перед глазами плясали черные точки. Если я не вырвусь, меня надолго не хватит. Чего он меньше всего ждет от жертвы? Наверное, ему кажется, что я буду вырываться, чтобы высвободиться. Значит, надо делать наоборот. В полузабытьи, собрав остатки сил, я ударила Тристана головой в лицо. Удар наверняка оказался болезненным, потому что я и сама больно ушиблась. Тристан громко вскрикнул. Может, он и был сильнее, чем я думала, но все-таки худощавый, и потому свалился, а я рухнула на него сверху.

— Чтоб тебя, — прошипел он и снова вцепился в шарф, затягивая удавку.

Я приподнялась, он вновь опрокинул меня наземь и все затягивал и затягивал шарф, рыча, как свирепый зверь. Из последних сил я снова приподнялась и еще раз с размаху рухнула на него. Должно быть, удар достиг цели — Тристан завопил, и на миг его хватка ослабла. Мне удалось вырваться. Я попыталась встать, он вцепился в меня. Я открыла рот, хотела позвать на помощь, но голоса не было.

— И она еще строила из себя невинную девицу, — сказал кто-то над нами. — Да я таких бурных утех в жизни не видывал. На следующем свидании поучишь меня этим позам, уговор? — и горец в маске протянул мне руку, помогая встать. Я с трудом поднялась на ноги, хватая ртом воздух и кашляя. Он подхватил меня.

— Тристан, — просипела я. — Хотел меня убить. Не дай ему сбежать.

Тристан тоже поднимался на ноги, пошатываясь. Он попытался было удрать, но Дарси поверг его наземь ловкой подсечкой из арсенала регбистов.

— В регби ты всегда играл паршиво, верно, Обуа? — сказал он, придавив коленом спину Тристана и заводя тому руку за лопатки. — Всегда считал тебя подлецом. Лгал, мошенничал, воровал, втягивал других в неприятности — ты на все был способен, верно, Обуа?

Дарси не без злорадства ткнул его лицом в щебенку, и Тристан вскрикнул.

— Но убивать ты не убивал. Зачем ему тебя убивать, Джорджи?

— Чтобы завладеть моей частью наследства. Потому же он убил и де Мовиля, — с трудом выдавила я, хотя горло у меня все еще отчаянно саднило.

— Я давно заподозрил злой умысел. Еще с того дня, когда ты упала за борт яхты, — сказал Дарси.

— Пусти! Больно! — проскулил Тристан. — Я не собирался причинить ей вред. Она преувеличивает. Мы просто шалили.

— Я следил за вами с самого начала, никакие это не шалости, — отрезал Дарси.

Позади нас на гравиевой дорожке послышались шаги. Дарси вскинул голову.

— Что здесь происходит? — спросил лорд Маунтджой.

— Вызовите полицию, — сказал Дарси. — Я поймал его, когда он пытался убить Джорджи.

— Тристан? — воскликнул Уиффи. — Какого дьявола…

— Уиффи, оттащи его от меня. Он все не так понял, — завопил Тристан. — Я просто подурачился. Я ничего плохого не хотел.

— Ничего себе дурачества, — сказала я. — Моего брата из-за тебя могут повесить.

— Но это не я! Я не убивал де Мовиля! Я никого не убивал!

— Ты убийца, и я это докажу, — сказала я.

Тристана подняли на ноги, он упорно продолжал что-то лопотать. Его повели прочь.

Дарси обнял меня и спросил:

— Тебе лучше?

— Гораздо лучше. Спасибо, что подоспел на помощь.

— Со стороны казалось, что ты вполне справишься и без меня, — заметил он. — Захватывающая была сцена.

— Хочешь сказать, что стоял, смотрел и не спешил помочь? — возмутилась я.

— Нужно было выждать, чтобы потом засвидетельствовать, что он и впрямь покушался на убийство, — объяснил Дарси. — Должен признать, ты неплохо дерешься, малютка. — Он положил руки мне на плечи. — Ну, не смотри на меня так. Я вмешался бы раньше, если бы заметил, как ты ускользнула из зала. Но Белинда танцевала гаремный танец, и я несколько отвлекся.

Я вырвалась из его рук и пошла прочь. Дарси побежал следом.

— Погоди, Джорджи. Вернись!

Но я упрямо шагала в темноту, пока не очутилась на балюстраде над озером.

— Джорджи! — вновь окликнул Дарси.

— Мне совершенно безразлично, чем вы там занимаетесь с Белиндой, — ответила я.

— Как ни странно, с Белиндой ничем таким мы не занимались, только сидели рядом за игорным столом. Она не в моем вкусе. Слишком легкая добыча. Откровенно говоря, предпочитаю задачки посложнее.

Он снова обнял меня за плечи.

— Дарси, появись ты чуть раньше, ты бы услышал, как я извинялась. Видишь ли, я-то думала, что палачом нарядился ты. Ужасно раскаиваюсь, что наговорила тебе гадостей.

— Неудивительно, что ты меня заподозрила — вполне естественно.

Я ощущала тепло его руки, обнимавшей меня за плечи.

— Зачем ты пошел за мной в тот дом, к Физерстонхоу?

— Из любопытства. Кроме того, хотел, воспользовавшись случаем, застать тебя одну. — Он глубоко вздохнул. — Послушай, Джорджи, я должен тебе кое в чем сознаться. После той свадьбы я здорово напился и заключил пари, что за неделю затащу тебя в постель.

— И когда ты заманил меня к себе после происшествия на яхте, я тебе вовсе не нравилась… Ты просто хотел выиграть дурацкое пари?

Дарси сильнее сжал мне плечо.

— Нет, и в мыслях не было. Когда я вытащил тебя из Темзы, то вдруг понял, насколько ты мне небезразлична.

— И все равно пытался затащить меня в постель.

— Ну, ничто человеческое мне не чуждо, а ты смотрела на меня так, словно я тебе нравлюсь. Я ведь тебе нравлюсь, верно?

— Может быть, — я отвернулась. — Если бы я была уверена, что…

— Пари отменяется, — сказал Дарси, повернул меня к себе и страстно поцеловал в губы. Мне казалось, я сейчас растаю. Только бы это не кончалось. Я позабыла обо всем на свете, позабыла о суматохе на террасе, и вот мы уже остались одни в целом мире.

Позже, когда мы вдвоем в обнимку направились к дому, я спросила Дарси:

— Да, а с кем было пари?

— С твоей подружкой Белиндой, — сознался он. — Она считала, что я окажу тебе услугу.

Когда я наконец рухнула в постель, время шло к утру. Остаток вечера я давала показания полиции. Глубокой ночью из Скотланд-Ярда примчался инспектор Бёрнелл, и пришлось повторить все с самого начала. Когда Тристана уводили, он кричал, рыдал и потерял всякое достоинство. Видел бы его сэр Хьюберт — ужаснулся бы. Дарси сказал, что Тристан еще в школе был редкостной дрянью — жульничал на экзаменах и как-то раз свалил на Дарси вину за кражу.

На следующий день мы с Уиффи, Белиндой и Марисой поехали домой. Я вернулась в Раннох-хаус как раз вовремя, чтобы застать триумфальное возвращение брата. Перед домом, проведав о новости, собралась целая толпа, и когда Бинки вышел из полицейского автомобиля, раздалось громкое «ура». Бинки зарделся и явно был польщен.

— Не знаю, как тебя и отблагодарить, старушенция, — сказал он, когда мы благополучно вошли в дом и устроились со стаканами виски. — Ты буквально спасла мне жизнь. Я твой должник навек.

Мне не хотелось намекать, чтобы в качестве маленького благодарственного подношения Бинки возобновил мое содержание.

— Так как же удалось узнать, что де Мовиля убил этот негодяй Обуа? Сам сознался? — спросил Бинки. — Я ведь из всех новостей пока что слышал только самую малость.

— Тристана поймали, когда он попытался меня задушить, — объяснила я, — и это была большая удача, потому что никаких нитей, которые вели бы от него к убийству француза, найти не удавалось. И к другим попыткам убить меня — тоже.

— Он покушался на убийство несколько раз?

— Да, один раз пытался столкнуть меня с платформы в метро, а еще отравить, сбросить с винтовой лестницы и пришибить насмерть мраморной статуей. Радуюсь, что уцелела.

Похоже, единственное, что было не на совести Тристана — это происшествие на яхте. Там я в самом деле упала за борт случайно, но это навело его на мысль, что от меня будет легко избавиться.

— Ведь я всем известна как тридцать три несчастья, и никто бы ничего не заподозрил, — содрогнувшись, объяснила я Бинки.

— Так у полиции нет доказательств, что убийца — Обуа?

— Теперь есть. Вскрытие показало, что в крови у де Мовиля был цианистый калий, и он же был обнаружен в крови у той несчастной дамы, которую Обуа убил случайно.

— Как так — случайно?

— Он собирался отравить меня кусочком сахара, который пропитал цианистым калием, но какая-то дама за соседним столиком позаимствовала у нас сахарницу и погибла вместо меня.

Бинки был ошарашен.

— Отравить кусок сахара? Но откуда Обуа знал, что ты возьмешь именно этот кусок? Он что, отравил всю сахарницу?

— Нет, он просто дождался удобного случая и словчил. Цианистый калий у него был при себе, в кармане. Когда дама за соседним столиком со мной заговорила, я отвернулась — ненадолго, — но Обуа успел капнуть ядом на один кусок сахара. Потом у меня на глазах положил себе в кофе другой кусок, а отравленный нарочно оставил на самом верху.

— Чтоб меня, — потрясенно сказал Бинки. — Хитер, подлец.

— Очень хитер, — согласилась я. — Изображал милого простофилю, чтобы его никто не заподозрил.

— И все ради денег, — с отвращением сказал Бинки.

— Деньги очень полезная штука, хорошо, когда они есть, — сказала я. — Но всю их пользу замечаешь, только когда их не хватает.

— Это верно, — подтвердил Бинки. — О, кстати! Пока я сидел за решеткой, у меня было вдоволь времени поразмыслить. И вот что мне пришло в голову. Мы откроем замок Раннох для посетителей! Будем зазывать богатых американцев в поместье на охоту в компании настоящего шотландского лорда. Они толпами повалят. Хилли может подавать английский чай со сливками.

Я захохотала.

— Хилли? Ты представляешь себе, как Хилли подает чай со сливками толпам американцев?

— Ну, не сама же она будет подавать чай. Она будет при этом присутствовать. «Познакомьтесь с настоящей герцогиней» — в этом духе.

Но я все равно хохотала и не могла остановиться, хотя из глаз у меня уже текли слезы.

— Поразительно, — сказала ее величество. — Если верить газетам, этот молодой человек — родственник сэра Хьюберта Анструтера.

— Дальний родственник, мадам. Собственно говоря, сэр Хьюберт вывез его из Франции еще ребенком, спас.

— Ах, так он француз? Убитый господин тоже француз, если я правильно поняла. Что ж, в таком случае все ясно, мы здесь ни при чем, верно?

Королева посмотрела на меня поверх веджвудской чашечки.

— Одно остается непонятным — почему он выбрал для своей затеи Раннох-хаус.

— Он знал, зачем де Мовиль прибыл в Лондон, и сообразил, что мы с братом окажемся главными подозреваемыми, поскольку у нас есть формальный мотив для убийства.

— В таком случае юноша весьма неглуп.

Королева взяла с блюда, поднесенного лакеем, тонкий ломтик черного хлеба.

— Когда острый ум растрачивают понапрасну, это всегда печально. — Она взглянула на меня и одобрительно кивнула. — Ты, Джорджиана, судя по всему, находишь отличное применение своему уму. Похвально. Я прослежу, чтобы твоего брата встретили дома в Шотландии как героя.

Я тоже кивнула. В горле у меня почему-то стоял комок. Я и не знала, что так люблю Бинки.

— Я еще не успела расспросить тебя о приеме у Маунтджоев. Все эти сенсации помешали, — продолжала королева. — Если я правильно поняла, мой сын и эта женщина там были?

— Да, мадам.

— Так что же?

— Рискну сказать, что его высочество положительно увлечен. Он глаз с нее не сводил.

— А она тоже им увлечена?

Я подумала.

— По-моему, ей просто нравится осознавать, что он в ее власти. Она вертит им как хочет.

— О небо, этого я и опасалась. Будем надеяться, что это лишь очередное его мимолетное увлечение, либо что она первая от него устанет. Я должна поговорить с королем. Возможно, сейчас самое время отправить Дэвида в продолжительное турне по колониям.

Она снова откусила чуть-чуть хлеба. Я только что взяла второй ломтик и понадеялась, что королева их не считает.

— А ты, Джорджиана? — спросила она. — Чем ты теперь займешься, когда все треволнения позади?

— Мы только что получили радостные вести: сэр Хьюберт очнулся и возвращается домой, — ответила я. — Поэтому я решила поехать в Эйнсли, чтобы побыть с ним. Для него ведь будет страшным потрясением узнать правду о Тристане.

— Вся эта преступная затея оказалась впустую, — заметила королева. — Сэр Хьюберт всегда славился крепким здоровьем. Полагаю, он будет жить долго.

— Очень на это надеюсь, мадам, — сказала я, а сама подумала: все-таки придется снова зарабатывать уборкой чужих домов.

— Когда вернешься из Эйнсли, дай мне знать, — сказала ее величество. — Возможно, у меня для тебя будет еще одно небольшое поручение…