Меня все зовут Ёжик. Дурацкое детское прозвище, но я привык. Родители назвали меня Евсевием в честь древнеримского философа-логика. Это потому, что отец у меня историк, доктор наук, читает лекции в университете, ездит на конференции и всё такое. Мама — врач, но это не так важно. Гораздо важнее, что она очень весёлая, поэтому на это дурацкое имя согласилась, но тут же переделала его в Ёжика.

Мне почти пятнадцать, и я учусь в десятом классе в научном лицее, потому что раньше, до того, как всё это началось, я хотел стать биологом.

А всё началось, когда я впервые его увидел. Это было в июле, в мой первый день на практике в Исследовательском институте биоинженерии и биологии гена в Дубне. Сложное название. Наверное, поэтому все его называют просто Контора.

С самого утра лил холодный дождь. Мама говорит, что ещё помнит времена, когда в Москве в июле стояла жара под девяносто градусов по Фаренгейту, хотя тогда ещё температуру воздуха мерили по Цельсию и это было… около тридцати градусов. Но я уже такого не знал, это ещё когда было! Родители говорят, что многое тогда было совсем иным: не было смартов, вещей из стеклика, в школу ходили в специальной форме… А мне кажется, что в июле дожди лили всегда, иногда стеной, иногда едва морося. Вот в августе или сентябре — тогда вдоволь можно насладиться сухими днями, бывает, по целой неделе ни дождинки, хотя, конечно, и до восьмидесяти градусов не доходит.

Накануне всех практикантов, нас было пятеро, расселили по комнатам и выдали пропуска. Мне казалось, что от общежития до проходной Конторы совсем близко, моя бабушка говорит «рукой подать», но я успел вымокнуть до трусов, пока добежал.

Толстый охранник на входе (на бейдже написано «Пахомов И. В.») посмотрел на меня из-за стойки с подозрением.

— Дождевика, что ли, нет, дуриан?

— Я думал, не успею промокнуть, — сказал я, утирая лицо ладонью.

— Зайди-ка. — Он нажал кнопку, и стекликовая дверь в его каморку открылась. Я шагнул внутрь, хотя и испугался немного. Я вообще слишком робкий, зато это компенсируется умственными способностями. Пахомов И. В. достал из ящика стола полотенце и подал мне.

— Спасибо, — сказал я. Немного стрёмно вытирать лицо чужим, но выбора не было. Зато волосы стали почти сухими. Расчёска у меня всегда с собой, так что в кабинет Медузы я пришёл в приличном виде.

Медузой мы впятером прозвали нашу начальницу Маргариту Николаевну Усс, доктора наук и заведующую ветеринарным отделением института. Если честно, это я придумал ей кличку. Очень уж у неё пронзительный взгляд, так и пригвождает к месту. Взгляд легендарной горгоны Медузы, как известно, превращал человека в камень.

— Медуза, точно, — согласилась со мной Маша Цейхман, когда я высказал свои мысли вслух. — И причесон похож.

Волосы на голове Маргариты Николаевны завивались в тугие кудряшки. Я представил, как они разворачиваются и превращаются в змеиные тела, и рассмеялся.

Ксанка и Анка, кажется, ничего не поняли, но кличку всё равно подхватили, а Вилли сначала сопротивлялся, потому что тщательно охраняет свою независимость, но примерно через неделю смирился. Вилли хороший, хотя Маша и считает, что он слишком большого о себе мнения. Но я с ним с пятого класса дружу, он как раз в нашу школу пришёл, с мамой переехал в Москву из Канады, так что знаю — он просто стеснительный, пусть и ни за что в этом не признается.

Медуза пронзила меня, мои мокрые джинсы и рубашку, осуждающим взглядом, но ничего не сказала. Начала она говорить, только когда Маша, всегда опаздывающая, вошла в кабинет и затворила за собой дверь.

— Так, детки, — сказала Медуза, — если вы собирались на практике развлекаться, лодырничать и бить баклуши, то выбрали совершенно неправильное место и время. Сегодня пришла новая партия животных, так что работы выше крыши. Долго рассусоливать не стану, но малейший промах — и отправитесь восвояси, к мамочке под крыло. От вас требуется преданность делу и дисциплина. Девочки — поменьше болтовни, парни — по территории не шляться. Всё понятно?

— Всё кристально ясно, Маргарита Николаевна, — бодро ответила за всех Маша. Улыбка у неё такая, что любой ей сразу поверит, если не влюбится. Медуза несколько секунд на неё пялилась, я даже подумал, что она сейчас улыбнётся в ответ, — но нет, только моргнула несколько раз.

— Вот ваши пропуска. Цейхман — в лабораторию профессора Громова, не моя епархия, но если что, отвечаю за тебя всё равно я. Никитенко и Вильямс — в третий ветеринарный блок к оборотням, Си… — Медуза посмотрела в свои списки, уточняя фамилию близнецов, — Цини — во второй к младшим животным.

На уроках биологии мы видели кота нашего директора в аниме, видели его гомункула, но сам процесс трансформации можно было наблюдать только в учебных фильмах и на картинках. Считается, что звери не любят, когда люди видят их оборот, стесняются, что ли. Папа объяснял мне, что традиция хотя бы отворачиваться, когда видишь перекидывающегося оборотня, уходит корнями в древние представления о магии и всём таком, но я мало что понял. Одно ясно: оборотень, чью трансформацию ты видел, скорее всего, будет ненавидеть тебя.

В общем-то неудивительно. Это то ещё зрелище, надо сказать. Я открыл глаза, когда трансформация гризли уже шла вовсю. На нём практически не было кожи, кое-где ещё остававшаяся шерсть висела грязными клоками. Потом стали видны белые кости, сжимающиеся и разжимающиеся лёгкие за решёткой грудной клетки, которая становилась всё меньше. Сава всё это время держал медведя за холку, но постепенно она превратилась в шею довольно крупного почти человека. Зверь дёрнулся, вырвался из хватки и упал на бетонный пол. У Савы в горсти осталась жёлтая шерсть. Почему-то я запомнил этот яркий клок в чёрной защитной перчатке лучше всего.

Я покосился на Вилли, который так и не выпустил из рук мой локоть. Он стоял закрыв глаза, бледный как полотно. А Алёна так даже отвернулась! Получается, что зверь теперь будет ненавидеть Саву и… меня.

Я ещё раз посмотрел на гомункула. Из него, честно признаюсь, так себе человек получился. Он был большим, наверное не меньше Савы, с густой порослью рыжих волос не только на голове, но и на плечах, бёдрах и спине. Когда Сава поднял его, обессиленного переходом, бросил на кушетку и зафиксировал, стало видно, как непропорционально он сложён: ноги короткие и тонкие, а плечи и грудь широченные — они почти не помещались на лавке. Но больше всего меня поразило его лицо. Вроде бы оно было похоже на человеческое, очень некрасивое правда, но стоило приглядеться — и становилось понятно: не бывает у людей такого выступающего лба, таких широких скул. Ноздри его большого носа раздувались, а маленькие, глубоко посаженные глазки сверкали злобой. Гризли глубоко дышал, но теперь уже ясно, что не от усталости и перехода, а от ярости. Слева на скуле растекался широкий кровоподтёк от Савиного ботинка.

— Готово, док, — глухо сказал Сава, когда защёлкнул последний фиксатор, эластичная лента которого проходила через лоб, прямо над густыми бровями гризли.

Алёна подошла не сразу, и анализатор в её руках ходил ходуном.

— Температура немного повышенная, — сказала она со вздохом. — Но это может быть из-за стресса. — Тише, всё хорошо, — она обратилась к гризли, — я доктор, и я тебе помогу.

— От стресса, как же, — хмыкнул недовольно Сава. — От лютой злобы, док. Я в Красноярске службу проходил как раз в отстойнике, где таких, как этот, приводили в чувство. Тут или ты его сломаешь, или убьёшь, третьего не дано.

— У нас не дисциплинатор, Сава, — сказала Алёна, записывая показания анализатора в смарт. — И этот гризли — самый ценный экземпляр во всей партии. Если ты… если мы его угробим, нам Маргарита голову откусит.

При последнем слове гризли весь дёрнулся в путах, глухо зарычал. Мне показалось, если бы не фиксаторы, он бы действительно попытался Алёну цапнуть. Та вздрогнула и попятилась.

— Ну, ты, — пригрозил зверю Сава, — не рыпайся у меня, ценный экземпляр.

И он сплюнул на пол.

— Ладно, всё, я закончила. Не входи к нему без электрошокера, Сава. Через пару часов снимешь фиксаторы, хорошо? Пойдёмте, мальчики.

Алёна направилась к двери, Вилли, разумеется, развернулся за ней. Но тут мне в голову пришла странная мысль. Её непременно нужно было проверить! Я быстро подошёл к зафиксированному зверю, даже чуть наклонился над ним и громко сказал:

— Укусить!

Ну и писклявый у меня в тот момент был голос!

Но своей цели я достиг: он дёрнулся и зарычал, оскалил зубы даже.

— Э-го-го, ты что это, малой! — закричал на меня Сава, схватил в охапку и вытащил за дверь. — Ты чего зверюгу дразнишь?

— Он понял! — пропищал я. — Понял команду, Сава, Алёна Алексеевна, он понял!

— Не говори глупостей, Ёжик, — Алёна смотрела на меня недоверчиво, — Bestia humanoid этого вида почти совсем не приручается.

— Да он на кого хочешь бросился бы, — поддакнул ей Сава. — Совсем конченый он, только пристрелить. На бешенство его проверьте, док.

— Нет, — сказал я, но теперь уж совсем тихо, себе под нос, только Вилли меня и слышал, — я видел по глазам, что он понял.

— Обеденный перерыв, мальчики. — Алёна встряхнулась и снова улыбнулась нам всем как ни в чём не бывало. — Столовая, ребятки, в главном корпусе, а у вас всего час, не опаздывайте, впереди много бумажной работы.

Только выйдя на улицу, где снова лило, я понял, как на самом деле устал за эти полдня. Вилли поделился со мной дождевиком, и мы шли по плиткам дорожки, ведущей к главному корпусу, похожие на кислотно-зелёную гусеницу, что-то вроде табачного бражника.

Тут нас догнали Анка с Ксанкой.

— Эй, вы кудай-то? — спросила Анка. Я понял, что это она, по жёлтым резиновым сапогам, которые были на ней с утра. Только их мне и было видно из-под полы дождевика, которую я приподнимал локтем. Ксанка носила красные резинки.

— В столовую, у нас только час на обед, — ответил Вилли. По его лицу было заметно, что и у него столько впечатлений, что за час они никак не выветрятся: щёки бледные и губы совсем синие, что с ним случалось от сильной нервотрёпки.

— Тю, — сказала Ксанка, — так вы длинным путём идёте. Айда за нами, лошарики, мы проведём вас напрямик.

Её сапоги соскочили с плиток на газон, и я застонал — мои кроссы только-только начали обсыхать, а тут снова набирай воды по полной.

Но, с другой стороны, Анка и Ксанка никогда не подводят в части разведки — они привели нас с Вилли к неприметной двери сбоку серого здания главного корпуса Конторы. На ней, разумеется, было написано «Не входить. Только для допуска „A“», а чёрт его знает, был ли у нас этот допуск «А», но близнецам такие надписи нипочём. Бабушка бы сказала «как комар чихнул». Вилли затормозил было, но я его подтолкнул, и мы наконец смогли стащить с голов треклятый дождевик. В коридорчике за дверью было темновато, раздавалось тихое ровное гудение и узкая лестница круто взмывала вверх.

— Вы точно, девочки, знаете, куда идти? — обеспокоенно спросил Вилли.

Ксанка состроила презрительную рожицу, но ничего не сказала. Ксанка и Анка — наполовину китаянки. Их мама познакомилась с отцом, пока училась в Пекинском университете в аспирантуре, но потом как-то у них не сложилось, так что близнецы всю жизнь проводили полгода в Пекине, полгода в Москве и иногда в самые неожиданные моменты забывали русские слова.

Пока Вилли сворачивал мокрый дождевик, Анка уже махала нам с лестницы. Мы поторопились подняться за ней и оказались в узком техническом коридорчике, расположенном вдоль глухой стены, за которой гудение, слышное и снизу, раздавалось ещё отчётливей.

— Что там? — спросил я.

— Лаборатория Громова, — ответила Анка громким шёпотом. — Давайте, не будьте тормозами.

Девчонки неслышно проскользнули в самый конец тёмного коридора. Здесь было две двери: одна, более массивная, явно вела в лабораторию с гудением, а вторая — обычная стекликовая. Анка приложила к ней свой элключ, и та шустро отъехала в сторону.

Мы оказались в большом холле у самой столовой! Вот это да! Народу здесь было порядком, но, кажется, никто не обратил особенного внимания на то, что практиканты выходят из технического коридора, — все были заняты своими делами, обменивались новостями, садились компаниями за столы. У кассы скопилась длинная очередь, человек в двадцать, зато почти из самого её начала нам помахала Маша.

— Отлично, — ухмыльнулась Анка, — короткий путь привёл нас к победе!

— Ну, рассказывайте, — сказала Маша, когда мы набрали еды, расплатились и уселись в углу за большой стол. — Как первый день?

— Парни — лохи, — ответила Ксанка категорично. — У них там медведи, лисы, а у нас котятки и ми-ми-ми.

Я чуть не поперхнулся от возмущения, даже Вилли что-то пробурчал с набитым ртом, что было совершенно на него не похоже.

— А вы завидуете, — сказала Маша. Хотя её слова и звучали обидно, близнецы не обратили ни малейшего внимания — невозможно было обижаться на Машу, когда она улыбалась. — Про их гризли все только и говорят, хотя и под большим секретом. Наша лаборатория, то есть лаборатория профессора Громова, надеется заполучить его. Но есть ещё профессор Сухотин, бихевиорист и зоопсихолог, он тоже надеется. Только ведь без шансов, что скажете, мальчики? Да расскажите вы, успеете наесться.

Мы с Вилли и в самом деле здорово проголодались. Маше хорошо, она каким-то непостижимым образом умудрялась и есть свой салат, и болтать.

Я дожевал кусок котлеты, запил глотком сока и начал:

— Гризли потрясный! Огромный, почти во весь бокс, и злой как чёрт. Зубищи по футу!

— Не уверен, — перебил меня Вилли, — что информация о зверях предназначена для общего пользования. Алёна Алексеевна, думаю, была бы против.

— Кто такая Алёна Алексеевна? — Маша улыбалась теперь персонально Виллику, мол, не хочешь про медведя, давай про другое поговорим.

Вилли почему-то покраснел до самых ушей, но ответил:

— Наш ветеринар. Она очень… строгая.

Я расхохотался. Строгая? Нет, вы только поглядите-ка на него. Медуза вот строгая, а Алёна по сравнению с ней просто кошечка. Я уже собрался было высказать эту острую мысль вслух, как Алёна Алексеевна, совершенно не похожая на кошечку, в самом деле строгая и собранная, подошла к нам.

— Мальчики, у нас ЧП. Здравствуйте, девочки, — поздоровалась она с Машей и близнецами. — Анализ показал, что у енотки с температурой пироплазмоз, надо выбраковывать.

— Мы готовы, — быстро сказал Вилли и даже вскочил с места.

Алёна устало на него посмотрела и покачала головой.

— Нет, мальчики, мне поможет доктор Осин из второго бокса, а вас я отпускаю на сегодня домой. Мне с вами некогда будет возиться, да и с такого начинать со зверями работать ни к чему. Карты заполним завтра.

Она развернулась и пошла, вся поникшая, погасшая даже.

— Выбраковка, — спросила Маша медленно, — это то, что я думаю?

Ксанка сделала жест большим пальцем поперёк горла.

— Ох, как жалко…

Вилли сел. Он выглядел смущённым. Может быть, потому, что сам не до конца понял, в чём так резво вызывался Алёне помогать.

— Интересно, как это происходит? — спросил он задумчиво. — Декапитация, как у мышей?

Лабораторной мыши, чтобы вы понимали, по окончании эксперимента производят эвтаназию путем быстрого отсечения головы специальной гильотинкой. Мы все, ученики биологического класса, это знали, видели учебные фильмы и всё такое. Но одно дело — знать, а другое дело…

Ксанка оторвалась от смарта, где отыскала нужную информацию.

— Инъекция Т-61, — сказала она мрачно. — Надеюсь, она не будет страдать.

— Наоборот, — сказала Анка и положила ладонь сестре на плечо, — она наверняка страдала бы, если оставить её болеть.

— Ну вообще-то это лабораторные животные, — сказал я. — Они, само собой, будут страдать, если это понадобится для науки. Тут уж ничего не поделаешь.

Я произнёс это и сам удивился, как мерзко прозвучало. Правда же, так бывает: говоришь вроде бы справедливую вещь, а получается дрянь…

Енотки, о которых шла речь, не произвели на меня особенного впечатления, пока мы их осматривали. Гомункулы у них были пухлые, темноглазые и ширококостные, каждая была мне по грудь, а я не так уж и высок (это только пока, я ещё расту!). Сидели на кушетке смирно, рядком, как подружки. Одна только, больная, всё заваливалась на бок из-за лихорадки и жадно принялась лакать из миски, когда Алёна закончила осмотр и позволила ей. А потом забралась обратно, села рядом с сестрой как ни в чём не бывало. Вторая енотка ещё так прихрюкнула на неё, мол, как себя ведёшь перед людьми, невоспитанная.

Хотя это я уже сочиняю, конечно. Нельзя очеловечивать животных и приписывать им наши эмоции — ненаучно.

Но всё равно я здорово загрузился после своих же слов, ещё и Маша так на меня посмотрела — вроде бы и возмущённо, и разочарованно.

Хотя с Вилли мы дружим давно, Машу я знаю ещё дольше: мы и соседи, и даже в детский сад ходили вместе. Раньше я считал, что дружить с девчонкой невозможно, а теперь… Теперь я бы написал в соцсеточке статус «Всё сложно», если бы там был отдельный вопрос про Марию Цейхман. По крайней мере, её укоризненный взгляд и печально-серьёзное выражение лица меня совсем прибили…

Хорошо, что Маша Цейхман не умеет долго унывать.

— Ладно, Ёжик, — она всё-таки улыбнулась, — шагайте с Вилли в общагу, раз у вас полдня выходных. Обязательно прими горячий душ, а то ходишь целый день с мокрыми ногами, ещё заболеешь. Вечером я всё равно заставлю тебя всё рассказать про вашего гризли.

И она упрямо тряхнула кудрявой головой.

Мы с Вилли в самом деле побрели в общежитие, деля на двоих его дождевик.

— Я уверен, — сказал Вилли немного невпопад. Мы только что перешли шоссе, и я неловко наступил в особенно глубокую лужу, так что кроссовки заново набрали воды и захлюпали. Но Вилли этого, кажется, даже не заметил. — Я уверен, — продолжил он, — что Алёна Алексеевна просчитала все варианты и другого выбора просто не было. Алёна Алексеевна не допустила бы…

— Слушай, — перебил я, — что ты заладил: Алёна Алексеевна то, Алёна Алексеевна сё, вскакиваешь при ней, краснеешь. Ты влюбился, что ли? Так она лет на десять тебя старше, наверняка замужем, и вообще ты для неё ещё сопля. Слышал, как она… — Тут я выпрямил спину и, мне показалось, очень похоже изобразил мурлыкающие интонации Алёны: — Мальчики, идите домой, утрите носики.

Вилли остановился и вытолкнул меня из-под дождевика.

— Знаешь, Ёжик, — сказал он, при этом его мокрые уши горели огнём, я почти видел, как от них шёл пар, — ты — дурак.

Развернулся и пошёл в общагу быстрым шагом.

Я остался стоять под струями холодного осеннего дождя, совершенно с ним согласный.

Когда я, насквозь промокший, добрался до нашей с Вилли комнаты, он сделал вид, что не знаком со мной.

Я снял с себя мокрую одежду, залез под душ, но долго там не продержался — голова закружилась. Кое-как вытерся, пошёл в комнату и залез в постель. Помню, смотрел из-под одеяла на читающего Вилли и думал, что надо бы как-то попросить у него прощения, потому что виноват. В чём конкретно, я к тому моменту уже позабыл — в голове всё перемешалось, как будто мозги взболтали ложечкой. Ухватишь одну мысль, думаешь её, а она — раз — и оборвалась, перед тобой уже другая… Потом мне стало казаться, что Вилли обрастает шерстью и превращается в зверя, в огромного чёрного пса. Он скалился, рычал, а у меня не было ни защитного костюма, ни электрошокера или плети, с которыми зоотехники, вроде Савы, обычно входят к крупным животным.

Выплыл я из кошмара, когда почувствовал прохладную руку на лбу.

— Ах, глупый Ёжик, — сказала Маша ласково, — зачем же ты под дождём бегал? Просыпайся, я тебе чай с малиной сделала.

— Это я виноват, — сказал Вилли, — оставил его без куртки. Он меня дразнил.

Я открыл глаза, приподнял голову:

— Нет, я и без этого был уже мокрый с самого утра. Со мной всё в порядке, проспал только весь вечер.

Маша всё-таки заставила меня напиться чаю прямо в постели. Утверждала, что её бабушка варит особенное варенье из особенной малины, которая растёт только у них на даче и больше нигде. Моя бабушка варенье варит не хуже, но спорить про такое глупо, согласитесь. Чай, как по мне, был чересчур сладкий, но я подчинился. Вскоре пришли близнецы и принесли пирожков со шпинатом, Вилли сделал бутерброды с колбасой, сыром и огурцом. И в общем, собралось что-то вроде вечеринки вокруг постели «больного».

Анка и Ксанка рассказывали про своего доктора Павла Осина, какой он замечательный, знающий и весёлый. Он провёл почти два часа в третьем блоке, помогая Алёне с енотами, а близнецы оставались у себя за старших. У них в блоке были обычные лабораторные животные: мыши, крысы, морские свинки и кролики — никаких оборотней.

— Как там всё прошло, в третьем? — спросил у них Вилли, покраснел и покосился на меня. Я сделал вид, что ничего не замечаю.

— Павлуша сказал, что непросто. Тем более что теперь и вторая енотка под подозрением, — ответила Анка.

Ксанка добавила:

— Ещё он вашу Алёну нахваливал, какой она грамотный специалист и как всё чётко сработала. Кажется, он в неё влюблён.

Вилли смутился ещё больше.

— Ну, Алёна Алексеевна в самом деле отличный специалист, — сказал я, — разве поставят плохого доктора на блок с оборотнями?

Все со мной согласились, и разговор перешёл на другое.

— Как хотите, а вы всё-таки должны рассказать нам про вашего гризли, — сказала Маша. — Сегодня после обеда меня послали с бумагами из лаборатории на административный этаж, и я слышала, как в кабинете Медузы профессор Громов и профессор Сухотин кричали друг на друга и на неё из-за этого медведя.

— Что за ерунда? Почему именно из-за медведя? — удивился я.

— Серьёзно, так и было. Там целая толпа собралась у кабинета, и одна девочка, секретарь, рассказала мне, что за медведя Контора заплатила круглую сумму и ещё неизвестно, когда будет следующий. Поэтому все и ругаются. А ещё слышала, что он проблемный, это правда?

Я поглядел на Вилли. Тот кивнул, как бы соглашаясь с тем, что придётся всё-таки им сказать. И тогда я рассказал всё про Саву, про оборот прямо в нашем присутствии и даже про то, что мне показалось: он понимает речь.

Маша слушала очень внимательно, но, когда я про понимание речь завёл, только поморщилась.

— Даже если бы он умел распознавать слова людей, — сказала она, — он же гризли, медведь из Америки, слова были бы английские или французские.

Логично.

— И если всё так, как вы говорите, — сказала Маша довольно, — то, скорее всего, медведя отдадут нам, то есть Громову. Буйного зверя не станут отдавать для исследования зоопсихологам.

В этом тоже был резон…

— Знаешь, — ответил я, немного помолчав, — от твоей малины меня что-то снова в сон потянуло.

Я забрался под одеяло и отвернулся к стене. На самом деле спать мне не хотелось, просто расхотелось разговаривать. В лаборатории Громова изучали регенерацию, которая у оборотней происходила во много раз быстрее человеческой. Проводили разные, очень полезные для науки эксперименты, пересаживали лабораторным животным искусственные органы, например, изучали приживление: ломали кости и не давали перекидываться в аниму, чтобы срасталось у гомункула, а потом смотрели, остаются ли костные рубцы в зверином обличье и так далее. Это всё были очень важные для человечества исследования… Я вспомнил, как зарычал на меня медведь, когда я скомандовал ему «укусить». Эх, честно говоря, если совсем крепко подумать, то это и вправду скорее было похоже на реакцию на меня самого — ведь я видел его оборот — и на интонацию голоса, а не на понимание слов.

Папа часто говорит, что человечество воспринимает мир не объективно, а в силу своих представлений и эмоций. Как по мне, так это какая-то чушь, ведь когда на улице идёт дождь или светит солнце, это от меня не зависит. Но тут, с этим медведем, я был готов согласиться — возможно, мне просто хотелось, чтобы он понимал больше, чем думают остальные…

На следующий день от моей простуды остался только жестокий насморк. Уж теперь я, наученный горьким опытом, надел и дождевик, и резиновые сапоги вместо кроссовок, и вместе с самым пунктуальным на свете человеком — Вилли — мы стояли у дверей бокса ровно без пяти восемь.

— Вот увидишь, — сказал я гнусаво, вглядываясь в ещё тёмные окна, — Алёны ещё нет, а дежурный техник вообще спит.

Алёны и в самом деле не было. Зоотехник, правда, не спал, а сидел у себя в «каптёрке». Это странное слово, похожее на словечки моей бабушки, я впервые услышал именно от него. Был он гораздо старше Савы, такой же широкий в плечах, хотя и пониже ростом. Седую голову он держал чуть наклонённой вправо, присматриваясь, словно большая хищная птица. Звали его Петром Симеоновичем.

Когда мы заявились, он ещё не кормил животных, хотя те уже ждали — вон, лисы так и шныряли в анимах около двери — за мутным стекликом мелькали их быстрые тени. Техник не торопился — пил чай из большой фаянсовой кружки и нас с Вилли пригласил.

— Давайте, ребятки, — сказал он. — А то чтой-то вы раненько. Напьёмся чаю перед трудовым деньком, самое милое дело.

Он налил нам чай и придвинул пачку песочного печенья. Мы с Вилли сели на кушетку, такую же, как в боксах, но застеленную стареньким одеялом в сине-белую клетку.

Я отхлебнул и тут же обжёг нёбо и язык.

— Вот то-то, — сказал Пётр Симеонович, словно продолжая уже начатый разговор, — а доктор-то наша, наверность, придёт не скоро, умаялась вечор. Зверюшка-то вроде плёвенькая, а учудила.

— Что учудила? — спросил я.

— Меня-то не было, — ответил он, — сменщик сказывал. Алёнка к ней со шприцем, в котором яд, значится. Та уже в лихорадке, даже не реагировает, зато вторая как почуяла: принялась верещать, кусаться, в шкуру оделась. Сава её огрел, да бесполезно. Кое-как оттащили, стала доктор колоть, а та возьми да и начни перекидываться в самый тот момент: кишки, рёбры наружу, так и издохла на серёдке. Игла, говорит, там в грудине и осталась, сама по себе не зверь, не человек, а так — месиво, только ручка тоненькая, как у малой девчоночки, торчит…

Меня затошнило, чай завонял рыбьей тухлятиной. Я отодвинул кружку.

— Спасибо, — сказал и пошёл к боксам.

— А вы в Красноярске с Савой работали? — спросил Вилли за моей спиной.

— Точно так, в Красноярске.

— Я потому догадался, — пояснил Вилли, — что у вас на кружке написано «Красноярск».

— И верно, ловкий ты какой! — восхитился Пётр Симеонович. — Работали вместе в охотхозяйстве, в отстойнике, то исть в дисциплинаторе — так по-правильному. Я вообще со зверьём с малых лет…

Я больше не слушал, пошёл мимо дверей боксов, вглядываясь в их стекликовую зелень. Видно через них было плохо, потому что внутри горел только приглушённый свет, но я не столько силился что-то разглядеть, сколько стоял то у одного, то у другого, прислоняясь горячим лбом к прохладной рифлёной поверхности.

Вчерашние мутные мысли ко мне вернулись. Так-то понятно, что животные чувствуют эмоции, и енотки могли понять что-то по настроению Алёны, но могло быть и так, что она, или доктор Осин, или Сава сказали что-то вслух, ведь никто из них ради животных не стал бы осторожничать…

Я дошёл до бокса с гризли и постоял у двери.

В это время щёлкнул тумблер, и у зверей зажёгся яркий дневной свет.

— Подъём, — скомандовал Пётр Симеонович на весь блок, — мыться и завтракать!

Я поглядел в бокс медведя и ахнул.

— Пётр Симеонович, Пётр Симеонович, а почему гризли зафиксирован? — бросился я к зоотехнику. — Алёна Алексеевна ещё вчера велела его освободить.

— Так ли? Сава, видать, позабыл мне доложить. Но это мы сейчас. Исправим, не волнуйси.

Пётр Симеонович подхватил электрошокер и открыл дверь.

— Ты не входи, — скомандовал мне через плечо так строго, будто и не он вовсе.

Я остановился у входа.

Пётр Симеонович подошёл к зверю, который был растянут на кушетке точно так, как мы оставили его вчера. Мало того что без малейшего движения тело наверняка затекло, ремни фиксаторов мешали ему перекинуться в аниму. Известно, что оборотни принимают гомункулярную форму только рядом с человеком, и всем им просто необходимо хотя бы на несколько часов в сутки переходить в аниму и отдыхать.

Пётр Симеонович оглядел зверя со странной ухмылкой, потом нажал кнопку, и фиксаторы разом отстегнулись с громким щелчком.

— Давай-ка, — сказал Пётр Симеонович и пихнул медведя выключенным шокером в бок. — Свободен.

Тот тяжело перевалился с кушетки на пол, встал на четвереньки. Конечности у него подрагивали, видно было, что застоявшаяся кровь, снова наполняющая сосуды, причиняет боль.

Пётр Симеонович ногой подвинул медведю миску с водой, и тот принялся жадно лакать, время от времени переводя дух.

— Ничего, отойдёшь, — сказал Пётр Симеонович, — и не такое, небось, видывал. Ишь, рёбра-то поломаты. Сейчас доктор придёт, так ты не смей её пугать, она душа-человек, ты к ней с добром, и она к тебе. Понял меня? То-то, смотри. Пойдём-ка, парень, — обратился он ко мне без паузы, так что я вздрогнул от неожиданности.

Он вышел и нажал кнопку замка. Но пока дверь закрывалась, я успел увидеть, как гризли поднял голову от миски с водой и посмотрел на меня, чуть опустив нижнюю губу, как делают медведи, угрожая. Взгляд его глубоких глаз был полон ненависти.

Вместе с Петром Симеоновичем мы убирали в боксах и выдавали зверям положенный завтрак, когда пришла Алёна. От вчерашней озабоченности не осталось и следа — она держалась по-прежнему чуть-чуть насмешливо.

— Ну, мальчики, сегодня вас ждёт много бумажной работы. Нужно перенести данные о здоровье животных из компьютерной системы в бумажные карты.

— Это странно, — заметил Вилли, — зачем нужно дублировать информацию на бумажных носителях? Прошлый век какой-то.

— Точно, Вильямс, — согласилась Алёна. — Когда-нибудь от бумажных карт совсем откажутся, но не сегодня. Терпеть не могу бумажную работу, поэтому и перекладываю её на вас, — засмеялась она.

Делать было нечего, Алёна отвела нас в свой кабинет, такой же чистенький и беленький, как и она сама, достала из шкафа и плюхнула на небольшой столик у окна стопку папок разной степени потёртости, включила рабочий ноутбук и ушла проводить осмотр.

Вилли брезгливо потрогал верхнюю, особенно засаленную папку.

— Предлагаю метод разделения обязанностей, — сказал он. — Я диктую информацию, а ты пишешь. Так будет быстрее.

Я не стал спорить, так как всё ещё чувствовал себя немного виноватым перед Вилли, да и пыльные папки, исписанные, уставленные штемпелями карты и справки меня не пугали — наш дом был полон старых книг и документов, иногда потрясающе интересных.

Я взял первую. Это была карта пожилого чёрного медведя. Его гомункул, когда мы его осматривали, выглядел очень плохо: одышливый, лысый и беззубый старикашка. Я пробежал глазами по убористо исписанным строчкам.

— Ты знаешь, что у чёрного медведя есть кличка — Помидорка? — спросил я Вилли.

— Забавная, — ответил тот, открывая файл с данными. — Давай пиши.

— Нет, ты погоди, это же интересно! Он бывший цирковой медведь, представляешь…

Я углубился в чтение карты и замолчал, потому что из записей следовало, что зверь не такой уж и старый, а клыки ему удалили в цирке, на всякий случай. Для безопасности.

— Ёжик, давай работать, — Вилли вывел меня из задумчивости. — Если ты будешь каждую карту изучать по часу, мы до вечера провозимся.

Это была идея! В самом деле, мне вдруг показалось это важным — прочитать все карты. Разве не должен хороший ветеринар полностью узнать историю болезни, то есть анамнез? Но Вилли, конечно, рвётся на практике помогать Алёне, а не над компьютером чахнуть, это понятно.

— Знаешь, — предложил я ему, — я могу сам всё внести. Я серьёзно. Ты иди к Алёне, ей наверняка помощь потребуется, тем более что…

Я не знал, как тут осторожно сформулировать, чтобы снова Вилли не обидеть, но это и не понадобилось — он с радостной улыбкой подхватился, дружески хлопнул меня по плечу и выскочил из кабинета.

Оставшись один, я пересел за стол, достал из рюкзака чистую тетрадку в клеточку, намереваясь сделать кое-какие выписки для себя, если понадобится, и погрузился в чтение.

К обеду я узнал о наших подопечных довольно много.

Лисы оказались привезёнными из Средней Азии, какой-то богатый умник решил, что они принесут ему удачу, ведь их считают духами. А они отказались есть, пить и начали медленно умирать, и тут ему хватило ума продать их. Так они меняли владельцев, падая в цене и, видимо, стремительно теряя вес и товарный вид, пока не оказались в Конторе.

Чёрный медведь, как я и сказал Вилли, был цирковым.

У кроликов вместо карты в папку была вложена одна на двоих справка об отсутствии инфекций. И я, немного подумав, подклеил её на вырванный из тетради листок, на котором написал «Кролик 1» и «Кролик 2», и занёс туда данные осмотра Алёны Алексеевны.

А вот еноты были дикие, семья, выловленная где-то в Карелии…

Чёрный лабрадор — москвич по кличке Чарли, остался без хозяйки, а родственники не захотели содержать пета.

В карте гризли не значилось клички.

На самом верху первого листа, выведенная синей шариковой ручкой, была указана дата заведения документа — двадцать третье ноября две тысячи десятого. Десять лет назад!

И он не был выловлен в Йеллоустоне или на Аляске. Его сдали в дисциплинатор в Ванкувере как вышедшее из подчинения домашнее животное. Странно, что хозяин не сообщил кличку…

Дальше на первой странице шли записи о размере, весе и состоянии здоровья при поступлении, особые приметы гомункулярной формы и прочие обычные сведения. И только в самом низу не слишком разборчиво стояла пометка принимавшего ветеринара: «чрезмерная агрессивность».

И дальше до самого конца всё было исписано мелким почерком по-английски, так что я никак не мог разобрать подробности. Но там стояло целых три штампа о выбраковке! Три штампа, почти точно таких, какой Алёна поставила в карту погибшей енотки. И всё-таки медведь был жив и как-то добрался в Москву.

До обеда я так и не успел толком ничего понять, лазил в интернет, путался в терминах, даже вспотел от усердия. По всему выходило, что прямо сразу после заведения карты гризли напал на человека, охранника, сильно его поранил, был отбракован, но по непонятной причине не убит, а передан в Институт специальной ветеринарии при Университете Британской Колумбии. Все записи об этом, так же как о втором и третьем штампе о ликвидации, были подписаны доктором Л. Доббсом.

К нам медведя привезли из Копенгагенского зоовида, и тамошние записи, гораздо более отчётливые, говорили, что характер у него очень изменился, зверь стал спокойным и податливым к пищевой стимуляции. Однако они всё-таки продали его в Москву…

— Ты всё сидишь? — Алёна Алексеевна заглянула в кабинет. — Уже и обед просвистел, Ёжик. Что ты там копаешься? Иди лучше посмотри, какое у нас тут чудо завелось!

Я с трудом заставил себя оторваться. Мама считает, что у меня чересчур богатое воображение, — так и тут мне привиделась какая-то детективная история, какой-то загадочный поворот в судьбе жестокого зверя, который вдруг стал ручным. Но Алёна ждала, поэтому я закрыл папку с картой гризли и пошёл за ней.

Алёна привела меня в бокс с собакой. Чёрный лабрадор в аниме прыгал и вертелся вокруг Вилли, который в руке, вытянутой над головой, держал жёлтый мячик. Здесь же, прислонясь к стене, стоял Пётр Симеонович и улыбался.

— Ах, Чарли, — сказала Алёна, войдя, — какой ты умница, какой молодец.

Лабрадор бросился к ней, едва увидев, и уткнулся лобастой головой ей в колени.

— Давай, давай покажем Ёжику, что мы умеем!

Алёна села на кушетку, а пёс встал перед ней, виляя хвостом.

— Смотри, Ёжик. Чарли, сидеть!

Пёс тут же уселся, радостно улыбаясь всей зубастой пастью.

— Чарли, дай лапу!

Пёс с готовностью подал лапу Алёне.

— Умница, какой ты умница!

— Он правда очень сообразительный, — сказал Вилли. — Это просто фокусы, но мне кажется, он умнее обычной собаки. Особенно в гомункуле. Давайте покажем, Алёна Алексеевна.

Алёна кивнула и скомандовала псу:

— Давай, Чарли — человек.

Собака немедленно начала переход, так что я поспешно отвернулся. Алёна и Вилли сделали то же, но я заметил, что Пётр Симеонович и не думал отворачиваться, напротив, смотрел как-то особенно заинтересованно.

— Умница, — сказала Алёна, и я снова посмотрел на собаку.

Правда, теперь это уже была не совсем собака. Гомункул Чарли был невысокого роста, чуть пониже меня, имел густой чёрный волосяной покров и довольно жилистое, вполне пропорциональное сложение. Но самое удивительное, конечно, были его глаза. Большие, очень тёмные, опушённые густыми ресницами. Такие глаза рисовали на старых иконах, я видел в Третьяковке…

Он стоял и смотрел на нас совершенно осмысленно, легко и как-то печально улыбаясь.

Алёна достала из кармана халата пакет с арахисом.

— Чарли, — сказала она собаке, — хочешь орешек?

Чарли встрепенулся, широко улыбнулся, показав ровный ряд белых зубов, в два ловких движения — нечто среднее между человеческими шагами и прыжками собаки — оказался рядом с Алёной и попытался слизнуть угощение с её ладони. Но она быстро сомкнула пальцы.

— Нет, — сказала она, — возьми руками.

Тот выпрямился, внимательно посмотрел на неё, на снова раскрывшуюся ладонь и лежащий там орех. Потом деликатно и немного торжественно занёс руку, взял орешек и быстро отправил его в рот.

— Молодец, Чарли, умница, — похвалила его Алёна и ласково потрепала по плечу. — Давай-ка ещё покажем Ёжику, что умеем. Чар-ли, Чар-ли, — повторила она, отчётливо артикулируя.

— Смотри на его морду, — подсказал мне Вилли вполголоса.

Чарли не сводил глаз с губ Алёны, а его собственные губы дрожали. Но вот, преодолевая сопротивление мышц, из его рта вырвалось глухое, но раскатистое и довольно отчётливое:

— Хххаррр-ллллии.

— Ого! — Я не смог удержаться от удивлённого возгласа.

— Чисто человек! — поддержал меня Пётр Симеонович.

— Молодец, молодец, Чарлуша, умница! — Алёна захлопала в ладоши от радости.

Чарли улыбался во весь рот и даже подпрыгивал немного от возбуждения. Наверняка, подумалось мне, его анима сейчас неистово вертела бы хвостом.

И тут Чарли, как видно не в силах больше сдерживаться, подскочил к Алёне, грохнулся перед ней на колени, схватил её руку и приник губами, точно раб, целующий руку хозяйке.

Алёна ахнула и вырвалась.

Пётр Симеонович в одну секунду подбежал к Чарли, грубо схватил его за плечо, вывернул руку болевым приёмом. Бедняга согнулся и заскулил.

— Нет, нет, отпустите его, он не сделал ничего плохого! — воскликнула Алёна.

Пётр Симеонович послушался не сразу, но потом всё-таки ослабил хватку.

— Я по инструкции, док, — сказал он.

Он отпустил Чарли, тот скрючился у кушетки.

— Наверное, это прежняя хозяйка его научила, — сказал я, — я в карте у него прочитал — у него была хозяйка, одинокая женщина, она умерла, а больше с ним никому не захотелось возиться.

Алёна опустилась на кушетку и погладила Чарли по спине.

— Идите, мальчики, — сказала она устало. — Рабочий день закончен.

Через три дня, было воскресенье, я сидел на подоконнике в коридоре общежития, засунув нос в смарт. Всё это время я безуспешно пытался разгадать записи в карте гризли: перевёл все слова, вызубрил тонну научных терминов, но так и не понял, по какой такой странной причине его то приговаривали к выбраковке, то отправляли в научные центры и писали, какой он сообразительный и добрый. Мне зверь вовсе не казался добрым — мой трусоватый организм сопротивлялся, когда я по какой-то надобности входил в его бокс. Правда, во время дежурства Савы в третьем блоке зверь почти всегда был или пристёгнут к кушетке за руки, или вовсе распластан и зафиксирован на ней, потому что Сава утверждал, что тот сопротивляется, скалится и угрожает. Пётр Симеонович был помягче…

Я сидел на подоконнике, поджав под себя ноги, и то перечитывал со сделанных смартом фотографий записи в карте медведя, то смотрел в окно, где через дорогу от общежития, на лужайке, близнецы с Вилли играли в петанк.

— Ты чего тут сидишь в духоте? — спросила меня Маша, забираясь на подоконник рядом. — Редкий день с хорошей погодой…

— Так. Есть одна задачка, я над ней бьюсь, да никак не могу решить, — ответил я.

В последние дни мы мало разговаривали с Машей, все мы приходили в общежитие и почти сразу же плюхались спать — так уставали на практике с непривычки. Ну, может, неугомонные близнецы продолжали разведывать территорию.

— Будет ещё время, — Маша покачала кудрявой головой, — я вот поняла, что наши задачки все какие-то… — она посмотрела в окно, где Вилли слишком сильно размахнулся, кинул тяжёлый металлический шар и от неожиданности рухнул вперёд, в траву, — детские.

— Почему детские? — спросил я чуть-чуть обиженно. Мне казалось, что моя задачка, может быть в первый раз в моей жизни, стоит того, чтобы над ней биться.

— Ну, знаешь. Вот Дар. Так все профессора Громова у нас в лаборатории называют, сокращение от имени Дарий, — пояснила Маша. — Он над настоящими задачами бьётся. Например, сейчас разрабатывают одно сложное направление в ксенотрансплантологии, хотят добиться, чтобы органы животных можно было пересаживать больным людям. Вот это взрослая, настоящая задача.

Я задумался. С одной стороны, Маша права, но ведь прежде, чем к такой задаче подступиться, надо ещё много чего узнать, да и вообще…

— Думаю, Ёжик, ты прав, — ответила мне она, когда я свои мысли сформулировал. — Поэтому пойдём-ка на улицу, пока снова не полило!

Я не очень понял, какая тут связь, но Маша смотрела на меня и улыбалась, и оттого мне казалось, что солнце светит не только через пыльное коридорное окно на её рыжеватые кудри, подсвечивает левое ухо и тонкую шею, но и прямо на меня. Так ярко, что слепит глаза.

— Красота, — сказал я невпопад, но Маша меня поняла, взяла за руку, и мы поскакали вниз по лестнице через три ступеньки и вскоре уже толкались на траве с близнецами, воюя за право первого броска в новой партии.

Я играл, разумеется, с Машей, и мы сыграли несколько партий, а проиграли по счёту только потому, что близнецы играли за одного человека и безбожно жульничали при этом.

— Теперь вы нам должны желание, — заявила Анка. — И я даже знаю, какое оно будет.

— Не придумывайте, — возмутилась Маша. Она раскраснелась от игры, пушистые волосы сияли вокруг её головы волшебным ореолом. — Знаешь, Ёжик, чего они попросят? Провести их в лабораторию, когда там никого не будет. Всё никак не могут утолить свою жажду исследователей новых территорий.

— Не можем, — довольно миролюбиво согласилась Ксанка. — Но раз проиграли, так надо платить. Если ты трусишь, то пусть хоть Ёжик проведёт нас в свой бокс.

— Ничего не выйдет, — сказал я, — там постоянно кто-то есть — днём Алёна, ночью дежурный зоотехник, вас запалят и надают мне по голове.

— Можно подгадать время, Ёжик, — неожиданно поддержал близнецов Вилли. — Например, в обед. Сава ведь ходит есть в главный корпус, это Пётр Симеонович лапшой быстрого приготовления питается.

— Ничего себе, Ви, — удивился я. — Ты предлагаешь мне нарушить правила?

Вилли смутился, очки начал поправлять. Видно было, как внутри его правильного мозга чувство справедливости борется со здравым смыслом.

— Вы проиграли, — сказал он наконец. — Правильно будет отдать долг. И это не такое уж нарушение правил: у близнецов есть допуск, их вполне доктор Осин может послать с каким-то поручением в наш корпус. А тут ты проведёшь небольшую экскурсию. Показать им Чарли, например, отличная же идея.

Он, конечно, совершенно безобиден и так радуется каждый раз, когда к нему в бокс приходят люди… Но ведь близнецы наверняка к медведям полезут! Знаю я их!

— Так, — сказал я, — вы должны слушаться и соблюдать все правила!

— Конечно, мы будем соблюдать, — быстро закивала головой Анка.

— Зуб даём, — поддержала сестру Ксанка.

Я вздохнул, не очень-то им поверив.

— Закажем пиццу? — спросила Маша, подводя итог этому «совещанию». По всей видимости, она была очень довольна тем, что ей не придётся тайно вести близнецов в лабораторию Громова.

Когда мы поднимались по лестнице в свои комнаты, она взяла меня за руку и шепнула на ухо:

— Я тоже хочу посмотреть оборотней, можно?

От её волос пахло ванилью… Конечно, я сказал да.

В понедельник, когда Сава ушёл на обед, я отправил всем заинтересованным лицам кодовое сообщение: «Долг платежом красен». Тоже бабушкино выраженьице. На моё счастье, Алёны Алексеевны не было в боксе, ещё с утра она ушла на совещание к Медузе, но пока не возвращалась. Так что всё должно было бы пройти гладенько.

Через пару минут я впустил в бокс Анку, Ксанку и Машу, которая прибежала из главного корпуса запыхавшись.

— Там такой дым коромыслом: Медуза хочет отдать вашего медведя Сухотину, но наш проф стоит насмерть, — сообщила она краткую сводку с фронта.

— Всё равно у нас не больше сорока минут на всё про всё, — сказал я. — Вилли постоит у двери и будет следить за временем, а вы со мной по боксам, но только без резких движений. Я возьму на всякий случай шокер из каптёрки, но не уверен, что смогу им воспользоваться, если что.

— Разве они так опасны? — спросила Анка недоверчиво.

— Нет, они спокойные звери, — ответил я, — но если вдруг что, любой оборотень, даже самый небольшой, вроде кролика, в несколько раз сильнее человека. Так что не дёргайтесь, не протягивайте к ним руки, только смотрите.

Я ужасно боялся. Все мои поджилки тряслись из-за того, что непредсказуемые близнецы того и гляди выкинут какой-нибудь номер. Но они, на удивление, вели себя смирно. Поглазели на лис, которые пошли на поправку, поразились маленьким размерам кроличьих гомункулов (самый крупный доходил Анке до груди), разумеется, восхитились сообразительностью Чарли. А вот медведи их не особенно заинтересовали. Старый Помидорка был грустен и задумчив, сидел на кушетке, сгорбившись и глядя прямо перед собой подслеповатыми глазками. К гризли, если честно, я вообще никого не хотел вести.

— Он наверняка привязан, — сказал я, стоя перед боксом в нерешительности, — не на что особенно смотреть.

— Ну и ладно, — заявили близнецы, — пойдёмте лучше опять к Чарлику!

Я согласился и уже отошёл от медвежьего бокса на пару шагов, когда Маша меня остановила, схватила за рукав и сказала твёрдо:

— Нет, я хочу посмотреть на гризли.

— Да дался он тебе, — заныли близнецы, — у нас минут пятнадцать осталось, лучше с собачкой поиграть.

Но Маша смотрела прямо мне в глаза! Разве я мог ей отказать?

— Ладно, идите с Вилли к Чарлику, — сказал я близнецам. Они радостно умчались по коридору.

Мы с Машей остались одни.

— Он опасен, — сказал я Маше. — Раньше не говорил, я читал его карту. Он не раз нападал на смотрителей и знает вкус человеческой крови.

— Да ладно тебе, Ёжик, — ответила она и улыбнулась. — Хватит трусить, пошли давай.

Я трусил, это правда. Но всё равно нажал кнопку, дверь из стеклика плавно отъехала в сторону, и мы вошли.

Медведь, как я и думал, был привязан за руки к кушетке автоматическими пластиковыми фиксаторами. Стоял на коленях. И глухо заворчал, едва мы вошли, даже не поворачивая к нам уродливой головы.

Спина и бока его были покрыты свежими следами от ударов.

— Ох, господи! — воскликнула Маша, едва увидев это. Она ничуть не испугалась, а наоборот, подошла к зверю и даже опустилась рядом с ним на корточки. — Бедненький. Почему с ним так обращаются?

— Сава говорит, что по утрам он не оборачивается в гомункул без… понукания, — сказал я.

Зверь тяжело дышал, с шумом втягивая воздух, раздувая грудную клетку, но рычать перестал, напротив, как будто бы наклонился слегка в сторону Маши, словно приглашая погладить…

— Ну разве так можно! — продолжала Маша. — Смотри, у него руки совсем затекли, ему больно.

Она в самом деле протянула руку и погладила по свалявшимся светлым волосам на медвежьей голове. Тот покорно подставил затылок и даже глаза прикрыл от удовольствия.

И тут Маша протянула руку и отстегнула его путы.

У меня волосы встали дыбом от ужаса. Судорожно я искал кнопку взвода у шокера и никак не мог найти. В моей голове уже проносились картины кровавой расправы, которую неадекватный зверь сейчас устроит.

Медведь, почувствовав, что свободен, посмотрел на свои руки, потом на Машу и на меня, загораживающего ему проход к открытой двери. Потом он медленно поднялся на ноги и расправил плечи.

— Нет! — закричал я, выставляя перед собой всё ещё не взведённый шокер. — Нет, не смей!

Не знаю толком, к кому я обращался.

Но ни медведь, ни Маша не послушались: зверь наклонил голову, изучая внимательным взглядом меня, мой шокер и открытую дверь позади. А Маша, должно быть пытаясь успокоить, схватила его за предплечье, вроде бы потянула к себе. Зверь развернулся, зарычал и с силой оттолкнул её.

— Нет! — послышалось мне в его рычании. — Нет!

Маша отлетела к кушетке и ударилась о металлическую петлю фиксатора, взвизгнула, а потом вдруг закричала на весь блок:

— Аааааа! Ааааа!

В ту же секунду в дверь влетел Сава, ловким движением вытолкнул меня в коридор и обрушился на медведя с резиновой дубинкой.

— Ах! Ты! Дрянь! Вонючая! Скотина! — приговаривал он при всяком ударе. Медведь не пытался ему сопротивляться, осел на пол, втянув голову в плечи и как-то обыденно, привычно подставляя под удары спину.

Маша, вся в слезах, выпрыгнула в коридор, по которому к нам уже мчались и Алёна Алексеевна, и Вилли.

— Ёжик, Евсевий Никитенко! Что тут происходит? — От возмущения глаза у Алёны стали огромными, как блюдца. Она едва не фыркала на меня.

— Зачем же ты это сделала? — спросил я у Маши обречённо. — Отстегнула фиксаторы.

Маша стёрла слёзы с лица, шмыгнула носом и сказала, но не мне, а Алёне:

— Ничего я такого не делала. Он сам вырвался.

— Нет, я видел… — начал я, но осёкся, остановленный её жёстким взглядом.

— Ты в порядке, не ранена? — спросил растрёпанный, не похожий на себя Вилли.

— Бок болит, — ответила Маша и взялась руками за больное место. — Он меня здорово швырнул, рычал и скалился. Думала, мне конец.

— Так, вы двое, в мой кабинет, заодно осмотрю твой бок, — скомандовала Алёна. — И, Сава, хватит, — сказала она технику, который всё время нашего разговора продолжал колотить медведя. — Повредишь ему что-нибудь важное, мне потом от Медузы достанется.

— Есть. Док, — раздельно, едва переводя дыхание, ответил Сава. — Зафиксирую его только.

Я оглянулся на дверь бокса, прежде чем пойти за Алёной. Сава пристёгивал зверя к кушетке, плотно натягивая фиксаторы. И я почувствовал… Да, именно в тот момент я понял.

Всё, что происходило в последние часы, было неправильно: я не должен был приводить Машу в блок, не должен был показывать ей и близнецам оборотней, Маша не должна была освобождать медведя, а она, я был готов поклясться, сделала именно это. Медведь не должен был говорить, а он повторил за мной «нет» — в этом тоже не было сомнений! Но самое неправильное было вот что: его наказывали за то, чего он не делал. Просто переложили на него нашу, человеческую, вину, исколотили дубиной и приковали к кушетке как минимум до вечера, пока Саву не сменит Пётр Симеонович.

Всё это, сумбурно, но честно, я и попытался изложить Алёне Алексеевне. Она прямо сделалась не похожа сама на себя, строгая такая, допрашивала нас с Машей, как полицейский какой.

И самое странное: хотя я говорил чистую правду, она мне не поверила. Из-за того, что Маша Цейхман говорила совсем другое. Что она пришла в обед и уговорила меня показать ей зверей, что медведь, когда мы вошли к нему, вырвался и набросился на неё, а я не смог включить шокер, и конечно, медведь ничего не говорил, а только скалился и рычал.

Я смотрел на неё, Машу Цейхман, свою лучшую подругу с детского сада, на её упрямо сведённые прямые брови, жёсткий рот и острые, чужие глаза, и не узнавал.

— Всё ясно, — сказала Алёна, когда Маша закончила. — Я составлю докладную руководству по всей форме. Решать будут наверху, и не думайте, что вам эта выходка сойдёт с рук. А ты, Никитенко, отстранён до этого решения от работы с животными. Проще говоря, сдай элключ и не показывайся даже рядом с блоком.

Я достал из кармана карточку элключа — она дрожала у меня в пальцах — и положил на стол Алёны Алексеевны.

— Всё, свободен, — сказала она. — Мне ещё надо осмотреть Цейхман.

Я кивнул и побрёл к выходу, но у самой двери остановился.

— Алёна Алексеевна, — попросил я, стараясь говорить как можно спокойнее, — пусть Сава не оставляет медведя связанным на ночь, пусть не забудет освободить. Он правда ничего не сделал…

— Вот уж что не твоего ума дело, Никитенко, — ответила Алёна, хмурясь. Но потом всё-таки добавила чуть мягче: — Я прослежу, иди, Ёжик.

И я ушёл.

Началось тяжкое для меня время. Первые два дня своего отстранения я пролежал ничком на кровати, точно больной, вставая только для того, чтобы напиться. Вилли в самый первый день попытался меня расшевелить.

— Спасибо, — сказал он, вернувшись после рабочего дня в общежитие, — что не выдал нас с близнецами. Ведь мы тоже нарушили правила.

— Надеюсь, — ответил я, — ты не стал рассказывать своей обожаемой Алёне всю правду.

— Не стал, — грустно согласился он. — Но ведь всё это только подтверждает, что правила не стоит нарушать, что они придуманы не зря. Хорошо ещё, что Маша отделалась синяком на боку, а ведь зверь мог её сильно поранить.

От возмущения я даже поднялся и сел на кровати.

— Послушай, Ви, — сказал я, — можешь меня считать дураком, но всё было не так, как рассказывает всем Цейхман. Не знаю, что на неё нашло, но она сама отстегнула фиксаторы и освободила его, и потом к нему лезла, теперь-то я это понял, словно хотела его… спровоцировать.

И подробно рассказал Вилли, как всё было на самом деле.

По его лицу я старался угадать, поверит ли он мне. Мне вдруг стало страшно, что не поверит, — тогда минус ещё один друг, тогда я останусь совсем-совсем один.

Вилли выслушал не перебивая, даже когда я рассказал уж совсем невероятное про то, что медведь разговаривал. Потом он молчал почти минуту, а я тоже молчал и ждал.

И наконец он сказал:

— Быть может, ей в самом деле стало его жалко…

Я едва не расплакался от благодарности. Да, Ви деликатно обошёл проблему говорящего животного, но очевидно поверил мне во всём остальном.

— Не знаю, — ответил я и снова с облегчением плюхнулся на кровать. — Может быть, да только эта лгунья меня больше не интересует. Всё, умерла для меня совсем.

Вилли не стал ничего отвечать на это заявление, только снова тяжело вздохнул и отправился ставить чайник.

На самом деле я только храбрился, говоря, что Маша теперь меня совсем не интересует. Интересовала, и ещё как! Лёжа в кровати, я только и делал, что мучительно перебирал в голове всю последовательность действий, все сказанные слова, силясь понять — почему? Пожалела медведя? Маша Цейхман единственная из нас всех не отворачивалась, когда в классе демонстрировали препарацию лягушки или записи старых, ещё прошлого века, опытов на обезьянах. Маша Цейхман считала, что ради науки можно и даже нужно пожертвовать своими эмоциями, и строже других относилась к психологическому переносу: когда сердобольный человек приписывает животным свои возможные страдания.

Эх, нечего и говорить!

Но даже если поверить, что она в самом деле допустила такую слабость, то почему же солгала потом? Ведь дело уже было сделано, зверь едва не вырвался, нас поймали с поличным, так чего же отпираться? Зачем она сказала, что не отпускала медведя?

Снова и снова я крутил в голове мучительные вопросы и не находил ответа. Пытался подумать о другом — и снова возвращался мыслями к этому предательству. К середине второго дня я понял, что, если сейчас же, сию секунду не сделаю хоть что-то, моя голова просто лопнет и мозги разлетятся по стенам комнаты.

И я не придумал ничего лучше, чем выйти на улицу. Погожие дни уже закончились, опять поливали затяжные дожди, так что я оделся получше, натянул под дождевик связанный бабулей свитер (он немного детский, и я его стеснялся, но под дождевик как раз). И пошёл в город.

Дубна — не такой уж маленький городишко! Хотя я уже бывал тут раньше со школьными экскурсиями — всё-таки это центр биоинженерии и ксенопсихологии, — очень быстро забрёл в совсем незнакомый район. Народу на улицах было мало из-за дождя, люди передвигались быстро от дома к магазинам или по другим каким надобностям. Когда я выходил из общаги, дождь едва моросил, но к тому времени, как оказался на пустой набережной с редкими беседками-ротондами, припустил довольно сильно.

Дождь лил серым полупрозрачным стекликом, небо было непроглядно, зато в голове моей немного прояснело. Я думал теперь не о предательнице Цейхман, а о медведе. Он совершенно отчётливо повторил за мной человеческое, членораздельное слово. Повторил, потому что не знает русского языка, но по моей интонации вполне понял его значение. И сказал его Маше… Я даже остановился и стоял какое-то время, не обращая внимания на льющиеся по лицу струи дождя, когда это понял. Нет, это точно мне не привиделось, не почудилось. Иначе впору сомневаться в собственном рассудке! Но почему, почему я должен сомневаться? Разве это так невозможно? Я своими ушами слышал, как гомункул Чарли произносил своё имя. Пусть не очень уж чётко, и неизвестно, сколько времени его этому учили…

А ещё я вспомнил про эксперимент с «говорящими» обезьянами. Да и вы наверняка слышали про гориллу Коко, которая выучила язык жестов. Про это всякий, кто биологией интересуется, знает! Гориллу учили этому потому, что речевой аппарат обезьян не очень-то приспособлен для произнесения человеческих слов. А ведь гомункул оборотня воспроизводит человеческое тело куда ближе, чем приматы, даже ближе, чем человекообразные обезьяны!

Я поискал глазами укрытие, где можно было бы достать из-под дождевика смарт, и увидел впереди, всего в нескольких шагах, беседку с белыми колоннами и полукруглой крышей. Она была пуста, только какой-то сутулый человек в военном дождевике смотрел на реку. В два шага очутившись под крышей, я достал смарт, чтобы перечитать кое-что на фотографиях карты гризли. Быстро пробежал глазами по строчкам. Доктор Л. Доббс, доктор Л. Доббс, доктор Л. Доббс… Почему только я раньше об этом не подумал! Ведь если Чарли научила произносить имя его прежняя хозяйка, то доктор Л. Доббс, который дважды направлял медведя на выбраковку и дважды сам избавлял от смерти, должен знать того, кто мог бы научить зверя речи. Я быстро вбил имя доктора в поисковик, но результаты меня разочаровали. В первых строчках нашлись какие-то глупые сайты зоозащитных организаций. По всей видимости, доктора Доббса преследовали за эксперименты на животных, в том числе на оборотнях. Зато следом я выяснил, что Л. означает Лайла. Лайла Доббс, доктор медицины и независимый исследователь Института спецветеринарии университета в Ванкувере.

— Что, так и бродишь неприкаянный? — спросили у меня над ухом, от неожиданности я чуть не выронил смарт.

Я поднял глаза — на меня смотрел, чуть наклоняя, по обыкновению, голову набок, Пётр Симеонович. Его сутулую фигуру почти полностью закрывал зелёный брезентовый плащ, какие я видал разве что на военных в старых фильмах.

— Здравствуйте.

— Вот и я брожу, — кивнул он, — как не моя смена, так тоска, тоска гложет, гонит бродить…

— Как там в блоке? — спросил я, чтобы что-нибудь спросить: Пётр Симеонович начал меня пугать.

— Потихоньку, потихоньку всё в блоке. Ты бы, я тебе скажу прямо, пришёл к докторше-то, покаялся, она бы простила тебя, да и делов.

Я пожал плечами. У меня и допуска теперь нет, элключ отдал. Не караулить же её у проходной…

Пётр Симеонович порылся где-то под плащом, достал коробочку плюсны, бросил в рот пару пластинок и протянул мне.

«Вот напасть, — подумал я, — кто в здравом уме будет жевать плюсну?» Её только поколение моей бабули и жевало… Я поглядел на Петра Симеоновича, на его морщинистое ухмыляющееся лицо, седые, влажные от дождя волосы, облепившие лоб. Может быть, он и ровесник моей бабушки? Нет, не может такого быть, она уже много лет не работала…

Пётр Симеонович ещё раз подал мне коробку, бери, мол, не стесняйся, так что мне пришлось взять пластинку — не хотелось с ним ссориться.

— Гляжу на тебя, парень, — сказал Пётр Симеонович, когда я положил в рот плюсну и сморщился от неожиданного жжения, — и словно себя малого вижу. Жалостливый ты…

— Разве это плохо? — спросил я, с трудом двигая вдруг занемевшими губами. От плюсны слюна стала горькой и вязкой, и я не выдержал: выплюнул разжёванный красный кусок в ладонь.

Пётр Симеонович пожал плечами.

— Если не перемелешь в себе жалобу, не работать тебе со зверями. Они ведь слабину чуют, чуют и на слабину давят, подцепляют тебя, подцепят и — ам — сожрут.

Пётр Симеонович так громко клацнул покрасневшими от плюсны зубами, что я вздрогнул. Хоть я и выплюнул жвачку, голова моя кружилась — наверное, что-то всё-таки успел проглотить. Пётр Симеонович, как видно, разжёвывал эту дрянь куда тщательнее и старательнее глотал слюну — глаза у него стали мутные. Я совсем стушевался и начал мучительно подыскивать повод, чтобы попрощаться…

— Звери, они хитрые, — продолжал Пётр Симеонович, слегка покачиваясь, — это доктор говорит, что они несмысленные, а я поболее её видал, знаю, что хитрее зверя в лесу только человек, а зверь-человек хитрее обоих. Повидал. Думаешь, я старый? Нет, парень, я ещё не старый, мне и сорока нет, оборотень меня вымучил. Особенно хитрый зверь-человек у нас в Сибири.

Когда он про оборотней заговорил, я сразу передумал уходить.

— Вы в дисциплинаторе работали с Савой, я знаю.

— Точно, — Пётр Симеонович помотал головой, словно отгоняя неприятные воспоминания, — только это вы так говорите: «дисциплинатор», какое там, мы говорим по правде — отстойник. В наших краях в отстойник попадают звери, с которыми справиться не могут, и судьба у них одна — в расход.

Он скрипуче и как-то противно рассмеялся.

— Неужели всех подряд выбраковывали? — спросил я, чтобы он не сбился ненароком с темы.

— Всех, кого за две недели не заберут. Иной раз увозили куда-то, вроде Конторы, для опытов там или в зоовиды. По большей части сплошную дрянь в отстойник отдают, старых и злых, которых только что порешить, да. И хитрых, что черти. Вот я тебе скажу случай, после которого бросил там всё, уехал с Савой сюда. Был медведь, огромный, прямо как твой гризли в крайнем боксе, не сибирский, а с Камчатки привезённый. Шкуру не сбрасывал, как его ни молоти, даже сперва сомневались, что он точно оборотень… Просидел у нас свои две недели, был мой черёд делать это дело. У нас ведь как — доктор есть, конечно, да только он Т-61 на медведей не расходовал, а мы выводили зверя, привязывали к столбу и шагов с десяти шмаляли в башку из ружья. И в человечьем обличье стрелять сильно удобнее, и по инструкции положено. А с этим что? Ну вывели мы этого втроём, в петлях на палках, привязали, я стрельнул. Он упал, лапой аж подёргал. Лежит, не дышит — мёртвый, значит. Ну я, дурья голова, пошёл отвязывать, а он возьми и вскочи, схватил меня за плечо, когтями комбез подцепил и разорвал, а потом уж, как в твою сардельку, как вонзит зубищи. Ребята подлетели, конечно, но стрелять боятся, потому как могут меня задеть, а он ест меня и ест. Кое-как уколотили его дубинами… Полгода в больничке провалялся, думал, кончусь.

Я не знал, что ему на это ответить. Почему-то я сразу поверил в этот рассказ, хотя Пётр Симеонович говорил, путаясь в словах и всё сильнее раскачиваясь.

— Всё они, твари, понимают, — подытожил он и сплюнул на бетонный пол беседки красную, точно кровь, слюну, — побольше нашего.

Когда я в тот день добрался до общежития, уже начинало темнеть. Пётр Симеонович совсем раскис, плохо держался на ногах, и мне пришлось проводить его до жилья. Он вместе с Савой снимал комнату с отдельным входом в старой части города. Я стащил с него тяжёлый плащ и сапоги, уложил на кровать поверх одеяла и ушёл, защёлкнув дверной замок и затворив калитку.

А в общежитии меня ждал растревоженный Вилли.

— Тебя завтра вызывают к Медузе! — огорошил он меня с порога. — Будут решать.

Если честно, это здорово напугало. Они запросто могут вытурить меня домой и в школу ещё написать о том, какой я бестолковый хулиган. То-то в школе, где у меня репутация заучки и любимчика учителей, удивятся!

— Цейхман тоже вызывают? — спросил я у Вилли мрачно. Было бы логично — она ведь тоже распорядок нарушила, влезла, куда ей не положено…

— Не знаю, — ответил он. — Маша в последние дни с нами почти не разговаривает. Она, знаешь, чувствует вину, по ней это заметно.

Весь его вид выражал такую глубокую степень сочувствия и Маше, и мне, что ясно было: дело — труба, прощай, Контора! Вместо благодарности я чувствовал только раздражение.

Сожрал поджаренную Вилли яичницу на помидорах и даже спасибо не сказал. Потом навертел ещё себе огромный бутерброд, налил большую кружку чая и забрался со всем этим на кровать. В обычный день Ви непременно сделал бы мне замечание и за невежливость, и за отсутствие гигиены. Такой уж он по натуре. Но тут он только ещё горше на меня поглядывал и молчал.

Еда меня немного успокоила. Когда выгонят, тогда и буду переживать, решил я. Вслух я сказал:

— Могли бы выгнать и безо всяких разговоров. А они ишь, разводят церемонии.

Ви вздохнул, соглашаясь.

Расправившись с чаем, я достал смарт. Пусть завтра я могу уже отправиться в Москву, закончить «дело о говорящем медведе» это не помешает. Остановился я на докторе Лайле Доббс, поэтому с неё и продолжил. И всего-то через полчаса поиска меня ждал успех! Я выяснил, что доктор Доббс не только в самом деле проводила исследования по обучению оборотней речи, но и публиковала их результаты. Правда, в научном журнале статья была только одна, довольно короткая и очень общая, а всё остальное — интервью разным изданиям и перепечатки в совсем уж жёлтой прессе.

Но, на моё счастье, к единственной статье прилагался имейл, по которому с автором можно связаться.

Провозившись почти два часа, я весь вспотел (Вилли давно уже посапывал в своей кровати), но составил приличное, как мне казалось, письмо. Соврал, для солидности, что я студент университета. Про медведя написать было сложнее всего, ведь хотя я не сомневался в том, что он повторил за мной фразу на русском, всё остальное — что он умеет говорить, понимает человеческую речь, скорее всего английский язык, — только предположения, проверить которые у меня нет возможности. Так что пришлось немного и тут присочинить.

Нажав на кнопку «отправить», я ещё некоторое время лежал, пялясь в светящийся экран смарта, будто надеясь, что Лайла Доббс ответит мне тут же, причём разрешит все мои сомнения, а заодно напишет в Контору о том, что я замечательный, умный и ответственный и меня никак нельзя отчислять с практики и отправлять в Москву.

Так и уснул.

Я совершенно не выспался, но утром всё-таки подскочил с кровати раньше Вилли, как следует вымылся и нагладил единственную белую рубашку, которую мама мне почти силой навязала «ради торжественного случая». Может быть, она думала, что мне тут улыбнётся удача такой неистовой силы, что сразу из комнаты общежития придётся отправляться за Главной Научной Премией. Срочно, самолётом. Однако всё получилось как раз наоборот.

Рубашка нелепо выглядела с джинсами… Я стоял перед зеркалом и то застёгивал, то расстёгивал верхнюю пуговицу.

— Как смотрюсь? — спросил у Вилли кисло.

— Серьёзно, — кивнул он. Врунишка! Я ещё раз посмотрел на себя в зеркало. Выгляжу лет на пять моложе, чем на самом деле. Щуплый белобрысый десятилетка, как его вообще к зверям допустили, дурачка.

Но делать нечего — я пригладил, как сумел, вихры на макушке и как следует заправил джинсы в резиновые сапоги. Являться к Медузе снова мокрым как мышь я не собирался.

У проходной в Контору Вилли, который весь путь от общаги торжественно молчал, крепко пожал мне руку и пожелал удачи. Знакомый охранник, тот самый, который в первый мой день одолжил полотенце, Пахомов И. В., в этот раз долго сверялся со списком заказанных временных пропусков на экране своего старенького настольного смарта.

— Вот, — когда я уже совсем отчаялся, сказал он, — есть, Никитенко Е.

Я вздохнул.

Так бывает: когда ждёшь чего-то страшного, но неизбежного, хочется сразу двух вещей — чтобы ничего не начиналось подольше и чтобы всё побыстрее закончилось. Вот такой вот парадокс.

У кабинета Медузы меня догнала Алёна Алексеевна.

— Здравствуй, Никитенко, — сказала она мне так строго, что я похолодел. — Можно заходить, больше никого не будет.

«Как же Маша?» — подумал я, но спросить не успел — мы вошли в кабинет.

Медуза, конечно, не пожалела для меня бранных слов. И «безответственность», и «разгильдяйство», и «полное непонимание специфики», и самое страшное — «профессиональная непригодность». Тут уж я, до этого только вжимавший голову в плечи, не выдержал.

— Нет, постойте, Маргарита Николаевна! Как так сразу непригодность? Вы ведь не знаете, а я, может быть, открытие научное сделал! — выпалил я и сразу обмер от ужаса, ведь вовсе не собирался про «говорящего» медведя рассказывать. Да и что я скажу?

— Какое ещё открытие, Никитенко? Не пытайся мне голову задурить! Другой бы на твоём месте признал вину. Вот как Цейхман, к примеру.

— Да, кстати, — вставила своё слово Алёна Алексеевна. — А где Цейхман? Она ведь тоже там была, нарушила правила.

— За Цейхман полностью поручился профессор Громов, — сухо ответила Медуза, — сказал, что она включилась в его эксперимент, заменить слишком трудно.

Тут я уже не холодел, наоборот, почувствовал, как уши начинают полыхать. Получается, что Цейхман всё с рук сойдёт, а у меня «профессиональная непригодность».

— Что ты на меня зубами скрипишь? — Медуза не желала сдаваться. — Ты не скрипи. Ты привёл постороннего человека в бокс к опасному зверю. Могла произойти трагедия, твоя одноклассница, твой товарищ, могла погибнуть, а ты даже не испытываешь раскаяния!

Я и вправду скрипел зубами, не в силах выдавить из себя нужные Медузе слова, и не испытывал раскаяния. Вот ведь беда! Должен бы испытывать, ведь зверь в самом деле опасен…

— Он не опасен, — начал я, и Алёна Алексеевна вдруг меня перебила:

— Он раскаивается.

— Вы так считаете, доктор Линькова?

— Да, Маргарита Николаевна. Ты ведь раскаиваешься, Ёжик?

Они обе напряжённо на меня уставились, так что теперь я вспотел.

— Раскаиваюсь, — сказал я. Это было ложью. Мама давным-давно научила меня не лгать, просто потому, что от вранья становится плохо именно тебе. Вот и сейчас меня даже затошнило.

— Умница, — сказала мне Алёна совсем как лабрадору Чарли. — Маргарита Николаевна, у меня нет важного эксперимента, но Ёжик, то есть Никитенко, нужен мне в боксе. Поэтому прошу его не отстранять, если это возможно.

Вот это да! Тут я так удивился, что и тошнота прошла. И сразу как-то почувствовал, что всё обойдётся, и Медуза смилостивится, и я вернусь снова в наш третий блок.

Медуза посмотрела на Алёну и выгнала меня за дверь.

А через пять минут оттуда вышла улыбающаяся доктор Линькова.

— Испытательный срок до конца практики, — сказала она так счастливо, словно сообщала мне о победе в олимпиадном конкурсе.

— Всё отразится в характеристике! — донёсся из кабинета строгий голос Медузы.

— Спасибо! — сказал я в ответ сразу им обеим.

Через минуту мы с Алёной уже шли к блоку под едва моросящим дождиком.

— Как думаешь, Ёжик, — спросила меня она, глядя на проясняющееся небо, — можно вывести Чарли на прогулку?

Отчего-то я понял, что ей самой очень хочется, чтобы было можно.

Вилли, когда увидел меня в блоке и узнал, что меня оставили, хотя и на испытательный срок, едва не запрыгал от радости.

— Как же здорово, друг! — всё повторял он, хлопая и хлопая меня по спине. — Это просто здорово!

— Алёна неожиданно встала на мою сторону, — сказал я ему потихоньку. — Ты её попросил?

Тут Вилли неожиданно смутился. Ну конечно, он хотя и друг получше Маши Цейхман, но слишком уважает всякие правила и инструкции. Я слегка поёжился от неприятного холодка, снова пробравшегося в живот, но решил выкинуть это из головы — в конце концов, у меня всё ещё есть проблемы посерьёзнее, чем эта.

Алёна решила из прогулки с Чарли сделать ещё и обучающее занятие по обращению с оборотнями, которых держат в качестве петов. Поэтому заставила всё делать нас с Вилли, хотя и под внимательным взором Петра Симеоновича, который дежурил сегодня.

Пета нельзя выводить в аниме, только в гомункуле. При этом ему необходимо обеспечить специальную одежду, чтобы не смущать окружающих, и специальный ошейник-намордник, который препятствует произвольному переодеванию зверя в шкуру.

— Что за дурацкое правило, — не удержался я, застёгивая ошейник из жёсткого пластика на шее Чарли, который подставлял её, радостно улыбаясь во весь рот, — видно, прежняя хозяйка гуляла с ним и он привык носить эту сбрую.

— Не дурацкое, — конечно же, возразил мне Ви. — Гомункул гораздо безопаснее анимы.

— Это-то понятно. Молодец, Чарли, — похвалил я зверя, закончив. — Но, по-моему, в аниме они гораздо симпатичнее, что ли, выглядят, даже красивее.

Тут Вилли молча пожал плечами. «Ага, возразить-то нечего», — подумал я злорадно, но всё-таки решил не нарываться на ссору.

Мы вывели Чарли на газон между карантинными блоками, где нас уже ждала Алёна. Чарли бросился к ней с такой радостью, что она даже не успела отстраниться — он упал на колени и обнял её ноги, весь прижался к ней.

— Ну хорошо, хорошо, Чарли, — успокоила она его, похлопав по спине. — Давай-ка поиграем. Что у нас тут есть? Смотри-ка, мячик!

И она недалеко бросила жёлтый теннисный мяч, который достала из кармана.

Чарли с готовностью попрыгал за ним.

Мне вдруг стало не по себе. Странно было видеть человека, который бегал за мячом, «служил» за орешек арахиса, перепрыгивал через палку и проделывал другие вполне собачьи штуки. «Он не человек, он зверь, — подумал я, — и люди тоже играют в мяч».

Ко мне подошёл державшийся до того в стороне Пётр Симеонович.

— Подфартило тебе, парень? Простили тебя?

— Да, — ответил я. — С испытательным сроком.

— Это ничего, это обычное дело. Ты парень хороший, я за тебя замолвил словечко докторше, вот так.

— Спасибо. — Я совершенно некстати вспомнил, как только вчера Пётр Симеонович шатался и путался в словах от плюсны.

— Ну и вот, — продолжил он, странно мне подмигивая, — ты не думай, что я конченый человек, что я удержать себя не могу, понял?

— Да я и не думал, — ответил я удивлённо и только тогда понял, что он так призывает меня не рассказывать никому, что плюсну жуёт. Вроде и не запрещено, но с опасной работы зависимого могут и уволить.

— Вот и лады, — сказал он, кривовато, по своему обыкновению, улыбаясь, — вот и лады.

— А давайте все вместе поиграем! — поскорее сказал я Алёне Алексеевне. — В «стеночку»?

«Стеночка» очень простая игра, совсем для малышей. Мяч, конечно, нужен побольше, но мой расчёт был на то, что Чарли сумеет сообразить, как играть, или хотя бы не будет сильно мешать остальным.

Мы выстроились друг за другом перед стеной второго блока, Чарли специально поставили позади меня и Вилли, чтобы посмотрел и смог понять, что к чему. Первые несколько раз Чарли по собачьей привычке ловил свой мяч, а не пропускал, как нужно по правилам. Но Алёна как-то так ему всё объяснила, постоянно нахваливая и подкармливая арахисом за правильные действия, что очень быстро дело пошло на лад. Даже Пётр Симеонович решил поиграть с нами. А потом, услышав стук мяча, из второго блока выскочили любопытные близнецы — тогда уж игра и вовсе разгорелась на полную.

— Надо закругляться, — сказала нам Алёна, когда время подошло к обеденному перерыву и из соседних блоков и корпусов на наше веселье стали подтягиваться другие сотрудники Конторы.

Вилли с готовностью кивнул и подозвал Чарли, чтобы увести в блок.

— Жалко его, — сказала раскрасневшаяся Алёна, провожая их глазами.

— Вилли, то есть Вильямса? — удивился я.

— Чарли, глупый ты Ёжик. Пойдём, нам ещё плановый осмотр проводить, придётся сегодня в сокращённом варианте, а то мне домой надо к шести.

И она пошла к нашему блоку.

Я немного постоял и посмотрел на близнецов, которые собрали желающих играть в вышибалы в обеденный перерыв и делили всех на две команды по справедливости, придирчиво оценивая физические возможности участников. Почему Алёне жалко Чарлика?

Я побежал в блок, постучался к ней в кабинет и сразу заглянул.

Алёна причёсывалась перед круглым зеркалом на стене рядом с дверью. Её густые светлые волосы никак не хотели лежать ровной волной, и она снова и снова расчёсывала их круглой щёткой. Большие голубые глаза оживлённо блестели. «Красивая она всё-таки, — подумал я. — Неудивительно, что Вилли на неё запал».

— Чего ты, Ёжик? — спросила она, увидав меня. — Обход сделаем после перерыва, вы с Ваней сходите поешьте.

Я едва не поперхнулся. Ваней она назвала Вилли, которого жестокие родители назвали Иваном… Иван Вильямс среди друзей в момент стал Вилли, и я даже и забывать стал его настоящее имя.

— Я не хочу есть, — ответил я, когда справился с оторопью. — Спросить хочу, Алёна Алексеевна.

— Ну заходи, спрашивай, — сказала она, точно ждала этого разговора, точно знала, что я обязательно приду задавать вопросы.

Я вошёл и присел на кушетку. Алёна отложила расчёску и посмотрела на меня:

— Что же ты хотел спросить?

— Я хотел… Почему вы вступились за меня у Меду… у Маргариты Николаевны? Вас Пётр Симеонович попросил?

Алёна вздохнула, посмотрела на меня, потом перевела взгляд в окно и наконец сказала, устало и грустно:

— Он просил, но я сказала Марго, что ты мне нужен, не поэтому, Ёжик. Ты хороший парнишка, но ты поступил безответственно. Не будь других обстоятельств, я бы не стала вступаться за тебя.

— Так почему? Что это за обстоятельства?

— Пока тебя не было, кое-что произошло. Было заседание комиссии по распределению зверей. Громов с Сухотиным ругались до посинения и приёма успокоительных, но всё решила характеристика гризли как опасного. Он напал на практикантку. Да, Цейхман оказалась в боксе в нарушение правил, но поведения зверя это не отменяет.

— Он не нападал, — сказал я одними губами, — она сама…

Я страшно трусил, что Алёна сейчас разозлится, что я всё ещё, несмотря на мои слова о раскаянии у Медузы в кабинете, стою на своей версии, но она не разозлилась, только рукой на меня махнула.

— Может, и так, — сказала. — Но это всё равно, особенно теперь, когда гризли, как агрессивного, отдали Громову, а он свою практикантку выгородил. Это ведь небывалое дело, чтобы завлаб за какую-то школьницу стоял горой.

Страшная догадка так поразила меня, что я с минуту сидел молча, схватившись побелевшими пальцами за край кушетки и глядя на свои коленки.

Алёна мне не мешала, просто поставила чайник и достала печенье. Я не заметил, как в кабинет шмыгнул Вилли и выложил на стол хлеб и котлеты, за которыми успел сбегать в столовую. Очнулся я только тогда, когда мне налили чая в фаянсовую кружку с красными горохами и Вилли сказал, подавая холодную котлету на куске хлеба:

— Давай, Ёжик, подкрепись.

— И что же, — спросил я, взяв у него бутерброд, — раз гризли распределили Громову, Сухотин возьмёт Помидорку и Чарли?

— Не Чарли, — ответила Алёна, снова глядя в окно, — только чёрного медведя. Чарли отдают биохимикам. Эксперимент с эвтаназией в конце.

Она сказала это и почему-то улыбнулась.

Все замолчали. Только Вилли монотонно и мерзко звякал ложкой, размешивая сахар в чае.

После перерыва Алёна снарядила нас с Вилли сделать обход. Ничего особенного, просто визуально осмотреть гомункулов, приложить каждому ко лбу анализатор и записать показания. Разумеется, в присутствии — ради безопасности — зоотехника.

Сама она села заполнять какие-то электронные формы, вроде бы на распределение животных по лабораториям.

За дверями кабинета между мной и Вилли разгорелся небольшой спор.

— Давай так, — начал Вилли, как видно считая, что раз я на испытательном сроке, то теперь он тут главный, — ты успокаиваешь животных, я работаю с анализатором.

Не то чтобы я очень хотел возиться с электронным прибором, скорее, мне не хотелось отдавать Ви первенство.

— Ну уж нет, — сказал я как можно твёрже. — Я тоже хочу тыкать в кнопочки, и имею право. По информатическим дисциплинам у меня, между прочим, десятки.

Вилли посмотрел на меня с осуждением — у него по информатике была только восьмёрка.

— Информатика тут ни при чём, — попытался он настоять на своём, — анализатор очень простой прибор.

— А что же при чём? — спросил я. — Не хочешь же ты сказать, что ответственнее или лучше выполняешь инструкции?

Вилли, конечно, тут же покраснел до корней волос — потому что именно это он и хотел сказать.

— Ладно, — сдался он. — Тогда в половине боксов ты работаешь с анализатором, в половине я.

Мы разделили боксы на чёт — нечет. Я взял чёт, ни в чём не хотел Вилли уступать.

Позвали Петра Симеоновича и пошли по боксам, начиная с лис, передавая друг другу анализатор в коридоре и время от времени переругиваясь громким шёпотом. Звери, видимо отвыкшие от меня за то время, пока я был отстранён, дичились и шарахались, хоть я и старался говорить с ними ласковым и спокойным голосом, как это всегда делала Алёна.

Пётр Симеонович только ухмылялся, глядя на наши с Вилли «игры», но ничего не говорил. И в целом всё шло гладко почти до самого конца. Остался только гризли, и тут Вилли заявил:

— К медведю я один пойду, ты можешь не ходить.

— Это ещё почему? — возмутился я. Понятно, конечно, что великодушный Ви решил избавить меня от тяжких воспоминаний. Ну и ещё он считал, что я страшно трушу. Это была правда, у меня все поджилки тряслись. — Он всё равно зафиксированный. Правда, Пётр Симеонович?

Но Пётр Симеонович только плечами пожал в ответ.

— Нет, я пойду, — сказал я Вилли, сощурился и поглядел ему в глаза. — Ты ж понимаешь, что я должен.

— Ну как знаешь, — смирился Ви, и мы вошли.

Зверь был ни капельки не зафиксирован, ни на волосок. Сидел на корточках в углу, свесив длинные руки с колен. Ух и страшный.

Когда мы вошли, он поднял голову и остановил на мне взгляд маленьких глазок. Узнал меня.

Я проглотил ком в горле и произнёс стандартную фразу из инструкции:

— Здравствуйте, нам нужно провести осмотр, встаньте, пожалуйста.

— Ты не боись, — подбодрил меня сзади Пётр Симеонович, — у меня, ежели что, всё наготове.

Я слегка повернул голову и посмотрел, как он взводит шокер, который тут же заискрился и застрекотал разрядом.

— Не надо, — сказал я. — Всё нормально.

На меня словно спустилось удивительное спокойствие. Сам не знаю, как так получилось, но время будто замедлилось. Я вспомнил вдруг, что в тот раз, когда Маша отщёлкнула фиксаторы, медведь не бросился и даже какое-то время смотрел мне прямо в глаза, вот как сейчас…

Я повернулся, снова посмотрел на зверя и повторил:

— Нам нужно провести осмотр.

Потом медленно подошёл к кушетке и показал рукой, чтобы он сел на неё.

Секунду или две все ждали, только слышался треск шокера. А потом медведь поднялся. Ох, какой же он был большой. Огромный, а из-за непомерно широкой грудной клетки и плеч казавшийся совсем уж гигантом.

Он подошёл ко мне так близко, что я почувствовал нечистый звериный запах, исходивший от него, тяжело опустился на кушетку, сел сгорбившись, словно под тяжестью. Теперь, когда мой страх отступил, я сумел заметить, что он словно бы болен и болезнь давным-давно точит его, как червяк.

Вилли с анализатором подошёл к нам, немного замявшись, направил на зверя прибор, подержал секунд двадцать.

— Всё в норме, — сказал он. — Здоровый всё-таки, зверюга.

При этих словах медведь, раньше сидевший равнодушно, поднял на него глаза.

— Тихо, — сказал я по-английски. — Будь спокоен.

Медведь вздрогнул, услышав мои слова.

— Он здоров. — Вилли повернулся ко мне. — Можем идти.

— Ты иди, — сказал я ему. — Я осмотрю тут у него ссадины, может, нужно обработать. Пётр Симеонович за мной посмотрит.

Вилли взглянул на меня недоверчиво. Но у медведя и правда краснели свежие ссадины на шее, как видно от пластиковой привязи, и на огромных костяшках пальцев на руках, так что Ви пошёл к Алёне сбрасывать показания анализатора в смарт.

— Веди себя тихо, — попросил я медведя снова по-английски. — Я тебя не обижу.

Он повернул ко мне голову, глянул искоса и ухмыльнулся. Чёрт побери, ухмыльнулся! Это была кривая, звериная усмешка, но, вне всякого сомнения, он подсмеивался надо мной, таким хилым по сравнению с ним. «И всё-таки, — подумалось мне, — я скорее могу его обидеть, чем он меня».

— Ты, парень, по-медвежьи, что ли, болтаешь? — подал голос Пётр Симеонович.

— Это английский, — ответил я. — Он понимает.

Я протянул руку и осторожно ощупал его шею. Ссадина была глубокой, но к завтрашнему дню, уверен, от неё и следа не останется. Регенерация оборотней и есть то самое, что привлекает в них учёных. Способность перекраивать себя, быстро выращивать новые клетки. Уже сейчас созданы препараты, которые залечивают раны во много раз лучше, чем все другие способы. А что ещё впереди! Я вспомнил профессора Громова и его исследования ксенотрансплантации. При помощи биоинженерии человечество сумеет выращивать искусственно или в теле животных легкоприживаемые, здоровые части тела. Это путь человека к бессмертию…

Медведь не сопротивлялся моему осмотру, даже чуть-чуть наклонил голову, чтобы мне было удобнее.

«Наверняка, — подумал я, — Сава снова бил его, приковав на этот раз за шею». Однако следы от дубинки, если они и были, уже исчезли. Спина и плечи зверя были покрыты почти ровным тёмно-золотистым шерстяным покровом. Я показал ему, чтобы он поднял руки вверх, — тот понял и послушался. Он был очень худ, просто из-за непропорциональных по человеческим меркам размеров костей это не сразу бросалось в глаза. Но когда зверь поднял руки, его пустой живот почти прилип к позвоночнику, а рёбра выступили вперёд, едва не прорывая кожу.

— Опусти, — сказал я зверю, на этот раз не показывая ничего жестами. Он снова понял меня и опустил руки.

Тогда я решился.

— Ты понимаешь меня? — спросил я у зверя, как можно отчётливее и правильнее выговаривая английские слова. — Ответь.

Медведь несколько долгих секунд смотрел мне в глаза. Теперь я не видел в его взгляде ненависти, нет. Это был грустный взгляд живого существа, которое скоро умрёт и смирилось со своей участью. Потом он перевёл глаза на стоявшего в углу Петра Симеоновича и, опустив голову, стал смотреть на свои колени.

— Пётр Симеонович, — повернулся я к зоотехнику, — можете на минутку выйти?

— Ты это, не чуди, парень, — сказал он оторопело, — не положено ведь, знаешь.

— Ничего не произойдёт, даю вам слово, — уверил я его. — Я возьму шокер.

И тут, видя, что мои слова мало на него действуют, я совершил подлость. Подмигнул ему, улыбаясь так, словно бы намекая на что-то, и сказал:

— Я умею хранить секреты.

Ох и мерзко я, должно быть, выглядел!

Но цель моя была достигнута. Пётр Симеонович недовольно хмыкнул, но всё-таки передал мне шокер, открыл стеклик и вышел в коридор.

— Ответь, — снова спросил я медведя, — ты понимаешь меня?

Его некрасивое лицо дрогнуло: задвигались выступающие скулы, нахмурились брови. Рот, скрытый густой бородой, приоткрылся.

— Да, — хрипло произнёс он по-английски.

В прошлый раз я просто не сумел запомнить его голос, но сейчас он меня поразил. Это был странный, утробный звук, словно рождавшийся не в голосовых связках, а где-то ниже, в животе, в солнечном сплетении, звук шёл до рта слишком долго и успел слежаться, сконцентрироваться и вырывался наружу словно силком, через преграду. Этот звук непременно должен был закончиться звериным рыком, но, вопреки природе, заканчивался вполне членораздельным, понятным словом.

Я был так ошеломлён, что не знал, что говорить дальше, о чём спросить его. В руке у меня трещал шокер, за дверью нетерпеливо переминался с ноги на ногу Пётр Симеонович.

— Ты знаешь доктора Лайлу Доббс? — спросил я с надеждой.

Но напрасно. Медведь, услышав это имя, оскалился, далеко задирая губы, так что видны стали не только его жёлтые клыки, но и бледно-розовые дёсны, и зарычал.

Пётр Симеонович тут же влетел в бокс, но я поспешил остановить его:

— Всё нормально, просто осматривал ему пасть. — И, чтобы подтвердить свои слова, подошёл к медведю и кивнул ему. Он с готовностью открыл рот.

Я положил руки ему на щёки, как это делали стоматологи в старых комедиях, и заглянул в глотку. Рот как рот, на мой взгляд, только дыхание у него было смрадное.

— Хорошо, — сказал я, тоскливо вспоминая о том, что надо было заснять медведя, как он говорил со мной, на смарт, а то мне не то что Алёна или Медуза, даже Вилли не поверит.

Но всё-таки я решил, что и без того сижу в его боксе слишком долго, Алёна может что-то заподозрить. Надо не забыть сделать это в следующий раз. Завтра.

— Вы бы, Пётр Симеонович, — сказал я зоотехнику, — вымыли его. А то вонь такая, ужас.

— Ну можно, устрою, — проворчал недовольно, сильно сомневаясь в моих практикантских правах давать ему поручения.

На прощанье, прежде чем стеклик передо мной закрылся, я пообещал медведю:

— Я приду завтра.

И тот равнодушно повёл плечами.

Но уж кто-кто, а я совсем не был равнодушным. Что бы ни говорила Медуза, я всё-таки совершил научное открытие! Меня так распирало от новостей, что я едва не выпалил всё сразу: и что медведь совсем не агрессивный, а, напротив, очень даже контактный, и что он знает английский, всё понимает, его надо изучать, конечно, зоопсихологам профессора Сухотина, а не разбирать на запчасти в лаборатории Громова, и что анализатор, скорее всего, сломался, так как по показателям медведь в норме, тогда как выглядит и чувствует себя он очень плохо.

Но когда я вошёл в кабинет, увидел их плоские, усталые лица…

Впервые в жизни мне стало понятно, что правда, вся правда, высказанная смело и честно, далеко не всегда приводит к успеху.

— Медведь, — сказал я, — по-моему, он чем-то всё-таки болен.

Алёна заглянула в смарт, продвинула пальцем экран до нужных показаний.

— Всё в норме, температура, давление, пульс, показатели крови немного пониженные, но всё равно в границах.

— И всё-таки, — я не хотел сдаваться, — на кулаке у него не заживают ссадины. Пётр Симеонович сказал, что уже видел такое у него в том же самом месте.

Алёна вздохнула и со значением посмотрела на Вилли:

— Петру Симеоновичу ещё не то может привидеться.

Вилли пояснил:

— Кажется, я видел, как он жевал плюсну.

— Ерунда, — перебил его я, — кулак-то у зверя и вправду разбит.

— Это называется «стереотипия», Ёжик, — ровным тоном продолжил Ви, и я сразу вспомнил, что Маша раньше частенько называла его чересчур высокомерным, — в любом учебнике написано. Он от скуки стучит кулаком в стену: садится поближе к ней на корточках и долбит, я сам видел.

— Ты видел, как он сам долбит в стену кулаком? — Я помотал головой. — А худой он такой почему, по-твоему?

— Вес в норме, — сказала Алёна, всё ещё глядя в смарт.

— Ну что ты хочешь, может быть, ему и не хватает еды здесь, — ответил мне Вилли. — Он огромный. Но осталось всего несколько дней. Если профессора Громова не будет удовлетворять его состояние, то они его сами…

— Нет, — сказала Алёна, грустно на нас с Вилли глядя. — Я увеличу рацион твоему медведю, Ёжик, и проколю витамины. И даже скажу Саве, чтобы он перестал его фиксировать каждый раз, а то он этим увлекается.

— Спасибо.

— Теперь идите домой, мальчики. Уже можно.

— А вы, Алёна Алексеевна? — спросил Вилли.

— Сегодня не надо меня провожать, Вильямс, — ответила она. — Я ещё посижу тут, с бумагами.

— Провожать? — спросил я Вилли, когда мы вышли из блока и направились в общагу. Дождь стал по-вечернему редким, серым и противным, но не страшным, таким, на который не хотелось обращать внимание, поэтому я сбросил с головы капюшон дождевика.

Вилли смутился и начал мямлить что-то про тяжёлую сумку, тёмный поздний вечер и прочее. Я великодушно не стал его добивать.

— Ты знаешь, что Алёна хотела взять Чарли себе в качестве пета? — спросил меня Вилли после того, как мы довольно долго шли в молчании. — Но ничего не вышло. Она снимает квартиру, и хозяева категорически против зверя. Теперь пытается найти другое жильё, с более сговорчивыми людьми, но, видимо, уже не успеет.

— А тебе не кажется, Ви, что это несправедливо? — Я резко остановился перед дверью общежития.

— Что?

— Что Чарли прекрасный пёс, добрый и ласковый, и вы — ты, Алёна — хотите его спасти. А другие звери? Чем хуже оставшаяся енотка? Она так скучает по погибшей сестре, и может быть, лучше было бы, чтобы она умерла от пироплазмоза или от смертельной инъекции, чем от каких-нибудь мучительных опытов?

— Ёжик, — сказал мне Вилли очень спокойным голосом, — эксперименты нужны, это двигает науку вперёд и в конце концов спасает человечество. Животные погибают, но это случается и в дикой природе. А здесь их жизни и смерти имеют цель и смысл. Да что я тебе объясняю! — Он вдруг отчаянно махнул рукой и пошёл вперёд, в общежитие.

— Постой, Ви, — остановил я его. — Я это правда знаю. Вовсе не хотел тебя обвинять. Я просто должен тебе кое-что рассказать. Как другу.

Вилли обернулся и посмотрел на меня с вызовом:

— Что ещё ты задумал?

— Я не задумал, — ответил я. — Говорю тебе чистую правду. Слушай.

И я рассказал Вилли всё про мои разговоры с медведем, письмо к доктору Доббс и мои догадки.

— Я тебе верю, — сказал Вилли после того, как мой рассказ закончился, — но, пожалуйста, зайдём внутрь, я совсем промок.

Мы и в самом деле стояли с ним под дождём, который, как назло, усилился и лил теперь сплошным потоком — густые чёрные волосы Вилли обмякли и прилипли ко лбу, очки он и вовсе снял и убрал в карман.

Сам я ничего не замечал — так разволновался!

Пока мы поднимались по лестнице, пока снимали с себя мокрую одежду, пока Вилли грелся в душе, я всё перебирал в голове свой рассказ, разбирал по косточкам — что и как можно было сказать лучше и точнее, подобрать слова поубедительнее. Хотя Ви и сказал, что верит мне, видно, я сам не мог поверить себе до конца.

Когда Ви вышел из душа — в чистых трусах и футболке с Джейком из «Времени приключений», — я уже весь извёлся.

— Ну, что ты скажешь? — спросил я, едва ли не подпрыгивая от нетерпения. — Ведь надо что-то делать?

Вилли сел напротив меня на кровать и нахмурился:

— Я тебе верю, Ёжик. Но прежде чем составлять план действий, прежде чем принимать решение и рассказывать обо всём кому-то ещё, надо собрать больше информации. Доказательств, понимаешь?

Я едва не застонал, когда это услышал. Составлять план? Собирать доказательства?

— Вилли, что ты несёшь! У нас же совсем нет времени! Через сколько там дней карантин закончится? Громов заберёт его в лабораторию — и уж он-то так за этого медведя сражался, не выпустит его из рук, что ни делай!

— Ты не горячись, Ёжик, — остановил меня Ви. — Во-первых, до конца карантина ещё четыре дня и… — он поглядел на наручные часы, — и пять с половиной часов. Можно многое успеть, если действовать с умом. Во-вторых, доказательства всё равно нужны, хоть какие-то. Ведь ты, я надеюсь, не выкрасть его собираешься из Конторы?

Честно говоря, именно это я и собирался сделать. Почему-то мне это казалось единственной возможностью и даже не слишком невероятной.

Вилли поглядел на меня и всё понял.

— Это самый крайний случай, — сказал он твёрдо. — Сначала надо испробовать все законные способы. Алёна… Алёна Алексеевна тебя бы поняла, но точно так же потребовала доказательств. Надо попробовать заснять твоего говорящего медведя на смарт для начала.

— Да, — я кивнул, — это хорошая идея. Но только завтра дежурит Сава, он, думаешь, нас пустит к медведю одних? После того, что мы устроили, он даже на обеденный перерыв не ходит.

— Тут надо поразмыслить… — сказал Вилли и лёг на кровать, вытянув длинные босые ноги на спинку. — Между прочим, твоя очередь готовить ужин.

Ужин! Вы только подумайте, он думал о еде в такой момент! Я хотел было возмутиться, но всё-таки сдержался из благодарности, что Ви меня выслушал, понял и даже встал на мою сторону. Он теперь был моим единственным другом.

Я вздохнул, взял сковородку и упаковку яиц из холодильника и потащился на общую кухню, надеясь, что ответственный Вилли действительно поразмыслит и придумает что-нибудь толковое, пока меня не будет.

Но в кухне, как назло, у плиты стояла Цейхман и крутила там что-то в кастрюльке. Хотя была ещё одна свободная конфорка, я отошёл к окну, забрался с ногами на подоконник и положил сковороду и яйца рядом.

— Ты можешь готовить, Ёжик, — сказала Маша, задрав подбородок и глядя на меня с гордым видом.

— Не могу, — ответил я. — Боюсь, яйца протухнут от такого соседства.

Она усмехнулась:

— О, какие мы высокочувствительные и высокоморальные! Как хочешь, можешь голодать, я ещё минут двадцать буду варить этот рис.

И она как ни в чём не бывало стала помешивать в кастрюльке. Понимаете? Тут-то меня и прорвало!

— Знаешь что? — Я спрыгнул с подоконника — от моего прыжка даже кастрюля с её рисом зашаталась. — Думаешь, ты вышла сухой из воды? Думаешь, что наврала с три короба, тебя даже и ругать не стали, да? Думаешь, никто не понял, какая ты… какая ты…

— Какая? — Маша опустила руку, в которой держала ложку, и с той закапало на пол склизкое варево.

— Подлая! — выпалил я. — Не только я так думаю, плевать на меня! И Алёна, и Медуза, и все остальные поняли, что ты специально в блок пришла, специально вызвала скандал! Подлая лгунья ты и есть, больше никак!

Маша стала бледная как полотно. Губы её обиженно дрожали, а глаза светились злыми слезами. «Ну и пусть, — подумал я. — Я только сказал правду».

В дверь общей кухни заглянула Анка (или это была Ксанка, трудно сказать) да так и застыла с раскрытым ртом, нас с Цейхман разглядывая.

— Да, я лгунья, — наконец ответила Маша, проглотив слёзы. — И сделала всё специально. Но ты, Ёжик, просто ещё маленький и не понимаешь. Не по возрасту маленький… Не понимаешь, какое это счастье — быть причастной, делать что-то настоящее! Не упражнения, не опыты с мышами в школе, а самую настоящую большую науку. Я ведь говорила тебе…

Тут её рисовая каша вспенилась над кастрюлей шапкой и зашипела, стекая на огонь.

Она быстро повернулась и выключила плиту.

— Можешь жарить свою яичницу, — сказала она глухо, махнула рукой и уже хотела уйти.

— Постой, Цейхман, — остановил я её. — Договори, я хочу знать, почему ты солгала всем, подставила меня, — «и медведя», подумалось мне, но вслух я этого не сказал. — Ради какой такой науки?

— Что же, — Маша снова повернулась ко мне и выпрямилась даже, словно древняя героиня перед страшным врагом, — я попытаюсь. Лаборатория Громова сейчас — это самый передовой отряд ксенотрансплантологии. Ещё лет десять назад, до массового открытия Bestia humanoid, трансплантологи бились с невозможностью снизить отторжение тканей. Ты только представь, учёные уже умели вырастить в генно-модифицированной свинье новую печень, или поджелудочную железу, или глазное яблоко. Но всё это были полумеры, приживляемость и неотторжимость всё равно была низкой. Оборотни перевернули эту страницу! Профессор Громов много изучал их. Ты знаешь, что его даже выдвигали на Нобелевскую премию? Некоторые опыты уже в завершающей стадии, остались только штрихи. Работай он где-нибудь в другом месте, ему бы были созданы все условия, все возможности для завершения труда, который может привести человечество к победе над раком или диабетом и вообще к бессмертию! А у нас ему за паршивого медведя приходится сражаться! Эх!

Она досадливо махнула рукой, в которой всё ещё держала ложку, и крупная склизкая капля плюхнулась ей прямо на щёку. Маша стёрла её тыльной стороной ладони. Она была очень красивая в тот момент, раскраснелась от волнения, и всё, что она говорила…

Я молча подошёл к плите, зажёг её и поставил на огонь свою сковородку. Под Машиной кастрюлей тоже зажёг — не будет же она, какой бы подлой ни была, питаться полусырым рисом. Она благодарно шмыгнула носом и снова стала мешать кашу.

Нет, конечно, я не простил её. Как я мог? Нет, такое нельзя простить, пусть она тысячу раз хотела спасти человечество, пусть даже спасла его.

— И что же, — спросил я и перевернул яичницу на другую сторону, — твой профессор Громов так прямо и сказал тебе — устрой скандал, чтобы медведя отдали нам?

— Нет, что ты! — сказала Маша тихо. — Он бы никогда не стал — он выше этого. Но Громов пришёл в тот раз с совещания у Медузы, они с Сухотиным спорили до ругани, и сказал, что, наверное, опять ничего не выйдет, второй медведь слишком старый, придётся всё отложить. Вот если бы точно быть уверенным, что гризли нельзя к бихевиористам, изучать поведение, тогда…

— Он подтолкнул тебя. А потом защитил от Медузы, потому что подтолкнул, — сказал я упрямо. Моя яичница начала подгорать, но мне нужно было закончить этот разговор.

— Наука требует жертв, Ёжик, — ответила Маша. — Приятного аппетита.

Она выключила плиту, подхватила полотенцем кастрюльку и ушла в свою комнату.

Я ещё минуту, наверное, смотрел на скворчащий под яйцами жир на сковороде…

— Ты очень плохо жаришь яйца, Ёжик, — сказал мне Вилли, когда увидел моё изделие.

— Там была Цейхман, — сказал я, словно это всё объясняло.

Мы поставили сковороду на табуретку между нашими кроватями, Вилли отрезал хлеба, покрошил колбасы, и мы принялись есть. Не знаю, что там кто думает про мою готовку, однако яичницы не стало в один миг.

— Мне тут пришло в голову, — сказал Вилли, аккуратно вытирая рот носовым платком, — что эта твоя доктор Доббс уже могла ответить тебе. Ты проверял почту?

Чёрт побери, я совсем забыл про письмо! Сердце у меня запрыгало — ведь если доктор Доббс подтвердит, что гризли разговаривает, то наше дело в шляпе, как говорит моя бабуля. То есть сделано! Такому именитому учёному поверит не только Алёна, но и Медуза, конечно же. И тогда гризли не разрежут на запчасти, а будут изучать, скорее всего в лаборатории профессора Сухотина.

Я быстро достал из кармана смарт, который, как назло, чуть не вылетел из моих рук, и открыл почту.

Конечно, меня или Вилли навряд ли переведут по такому случаю в бихевиористскую лабораторию и дадут работать с гризли, всё-таки мы всего лишь школьники. Но в глубине души ещё теплилась надежда. И было странное чувство, что гризли уже выбрал меня для разговора и не станет общаться с кем-то другим.

Письма от доктора не было.

— Проверь в спаме, — подсказал мне Вилли, как будто бы я сам не мог такого сообразить.

— Не пойму, в чём дело, — сказал я, чрезвычайно огорчённый. — Может быть, ошибся в адресе…

— Дай-ка я посмотрю твоё письмо. — Вилли протянул руку, и я передал ему смарт. — Ну, нормальное, — оценил он, прочитав. — Всего две ошибки в прошедшем продолженном, но в целом даже похоже на студента. Здорово у тебя получается врать! — сказал он то ли восхищённо, то ли с иронией.

— Только вот она почему-то не отвечает.

— А где ты взял этот адрес? Рядом с научной статьёй? Ага, это, скорее всего, её корпоративный адрес в университете, его проверяет какой-нибудь секретарь или академический студент. Скорее всего, он подумал, что твоё письмо не стоит внимания.

— Что же делать?

— Проведём расследование, — сказал Вилли и с таинственным видом полез в свой собственный смарт с большим экраном. — Профессор Доббс работает в Институте спецветеринарии, так? Она университетский преподаватель, следовательно, она, скорее всего, снимает дом недалеко от кампуса. Мы проверим списки арендаторов на сайте кондоминиума… Так… Так… Ага!

Он торжественно повернул ко мне экран.

— Это адрес, на который профессор Доббс получает коммунальные счета, рекламные рассылки и прочую белиберду.

— Раз белиберду, так чем это лучше? — спросил я.

— А тем, что счета она, скорее всего, просматривает сама, прямо со своего смарта. Подумай, шансы явно выше.

— Не особенно, но по крайней мере она поймёт, что просто так я от неё не отвяжусь, — сказал я безо всякой радости.

— Только ошибки исправь. — Вилли смотрел через моё плечо, как я набираю тот же текст в новом окошке.

Я так и сделал, хотя и без особенной надежды.

Наутро я уже не забыл о письме доктора Доббс и первым делом проверил смарт. Письма не было.

— Ну что же, подождём ещё, — сказал Вилли с энтузиазмом.

Мне нечего было ему возразить.

Первым делом в блоке я попытался прорваться к медведю — Сава как раз кормил животных, и я постарался набиться ему в помощники. Но, к моей досаде, меня остановила Алёна, позвала в кабинет, велела заполнять электронные карточки каталога — нуднее занятия не придумаешь.

— Скоро у этих животных закончится карантин, распределим их по лабораториям, а потом и ваша практика закончится. Останусь одна, — сказала она, пересчитывая флаконы с препаратами в большом стеклянном шкафу. — Сорок два.

— Я бы хотел остаться, Алёна Алексеевна, — сказал Вилли, записав «сорок два» в таблицу напротив названия лекарства. — Если это возможно.

— Я тоже, — встрепенулся я. — И времени-то всего ничего прошло, не успел со зверями поработать… Можно я пойду, Алёна Алексеевна, а? Я даже лучше Савы могу их кормить, и боксы вымыть.

Алёна посмотрела на меня с насмешкой:

— Вот закончишь школу, провалишь поступление в университет, вот тогда приходи к нам техником работать, так и быть, похлопочу за тебя перед Марго, то есть Маргаритой Николаевной.

Пришлось мне повернуться опять к компьютеру и продолжить заполнять каталог. Вносить нужно было сведения о наших животных, но до циферки, до буковки мне уже известные, необходимые теперь только для статистики. Раз так, решил я, не буду отвлекаться и сделаю быстро-быстро, тогда она разрешит мне пойти в боксы к животным.

Запнулся я только однажды, когда заполнял карточку гризли. В графу «класс психической устойчивости» я перенёс из электронной карты только одно слово — «неустойчив». И всё, одно слово, совсем даже не страшное, решило его судьбу. Почему-то я думал, что там будет написано что-то вроде «людоед» или «ужасно опасен»…

Задумавшись о медведе, я, само собой, вспомнил про Машу, про её предательство и про наш вчерашний разговор и подумал, что и практика, ради которой она пошла на такое, скоро закончится. Или её оставят в лаборатории? Профессор Громов, которого я видел только мельком в столовой, заранее представлялся мне напыщенным индюком и карьеристом от науки, который воспользовался девчонкой ради своих мерзких целей.

Да, побочным эффектом его действий могло бы стать избавление человечества от рака. И оно, конечно, заслужило право на надежду. А медведь?

В глубине души я осознавал, что рассуждаю неправильно, ведь нельзя ставить на одну доску научные открытия и жизнь зверя, даже самого умного. И всё-таки…

— Ёжик! — голос Алёны вывел меня из задумчивости. — Мы закончили, а ты?

— Да, я скоро, — сказал я и пристально вгляделся в цифры на экране.

— Мне надо в главный корпус, Вильямс поможет мне донести образцы, а когда мы вернёмся — пойдём на осмотр. Так что ты уж закончи, будь добр, до нашего возвращения.

— Да, да, обязательно.

На самом деле сердце у меня забилось. Сава, хотя и останется в блоке, засядет в каптёрке и погрузится в дурацкую игру на смарте, которую ему совсем недавно скачал Ви. Бегалка и стрелялка. Затягивает не хуже плюсны! Он ничего не заметит. Не услышит, как я осторожно выйду из кабинета Алёны, пройду на цыпочках по коридору к последнему боксу и бесшумно нажму на кнопку. Лишь бы не услышал, как зашуршит стекликовая дверь.

Это был шанс попробовать записать гризли на смарт, и я собирался воспользоваться им. И вовсе не думал о том, что мне придётся войти в бокс к медведю совсем одному, без защиты и даже не взяв с собой шокер или что-то подобное.

И чёрт побери, когда я в самом деле, едва переводя дыхание, проделал это, медведь оказался в аниме!

Я понял это не сразу, ведь думал только про то, как сделать всё как можно тише, поэтому, когда дверь отъехала в сторону, я шагнул в бокс, повернулся поскорее к двери и, нажав кнопку, закрыл её изнутри. И только потом посмотрел на зверя. А он в аниме! Зверю запрещено находиться в аниме днём, когда в бокс могут зайти люди. Именно поэтому Сава всегда привязывал этого медведя. А теперь, видно, не стал по настоянию Алёны. И вот я стою перед ним, совершенно безоружный и беззащитный, а он лежит на полу, вытянувшись во весь рост, гигант даже среди оборотней.

По всем правилам я должен бы пулей выскочить из бокса и позвать Саву. Но по правилам я вовсе не должен был заходить к зверю тайком. И раз уж зашёл…

Медведь, очевидно, меня заметил — ноздри его большого чёрного носа подрагивали, но маленькие глазки были полуприкрыты. Я не видел его анимы с того самого первого раза, когда Сава заставил его обратиться прямо на наших глазах. И она была… Зверь был страшен, конечно. Даже обычный медведь таких размеров, окажись вы в двух шагах от него, напугал бы вас, не то что оборотень! Но всё-таки он был и красив. Под густой светло-коричневой шерстью скрылись шрамы, уродовавшие его гомункула, голова не казалась ни слишком большой, ни непропорциональной, в нём вообще теперь не было видно несоразмерных черт. Когда он поднял голову и поглядел на меня, немного приоткрыв пасть, мне показалось, что он усмехнулся почти точно так, как усмехался раньше, видя меня, — издеваясь над моей слабостью и трусостью.

И тут я понял, что совершенно его не боюсь.

— Привет, — сказал я вполголоса.

Медведь поднял голову и посмотрел на меня.

— Вообще-то я хотел записать на смарт, как ты разговариваешь, — добавил я быстро, не сразу вспомнив, что зверь понимает только английский. — Но если ты отдыхаешь, то…

Мне не хотелось уходить, так и не сделав того, зачем пришёл, не зная, когда ещё может выдаться удобный случай. Потребовать от него перехода? Это был единственный выход, хотя смотреть на оборот у меня не было никакого желания.

Я подошёл к зверю, достал смарт и уселся на кушетку.

— Мне нужен твой гомункул, — сказал я, медленно выговаривая английские слова, — хочу записать на смарт, как ты говоришь.

Медведь медленно поднялся. Громко сопя, понюхал смарт в моей руке, затем обе ладони и легонько ткнулся носом в мой живот.

На мгновение прежний страх вернулся: вдруг это было каким-то наваждением, всё это я просто придумал, просто совпало, и теперь я сижу рядом с бессмысленным кровожадным зверем, который обнюхивает свой сегодняшний обед?!

— Гомункул, — я попробовал ещё раз, глядя медведю в глаза, надеясь увидеть в них искру понимания. — Снимай шкуру.

Я повторил команду, которой Сава заставлял медведя оборачиваться, в надежде, что до него хоть так дойдёт смысл сказанного.

И это сработало. Зверь фыркнул, отошёл на пару шагов и начал переход. Я тут же зажмурился. Никогда раньше не обращал внимания на то, сколько странных звуков издаёт живое тело в процессе трансформации. И дело не только в тяжёлом дыхании — это-то как раз не удивительно, ведь переход даётся огромными потерями энергии. Кости! Они скрипят, знаете ли, кишечник издаёт утробные звуки, лёгкие сжимаются с сипом. В общем, слушать почти так же неприятно, как и смотреть. Пока медведь оборачивался, я успел почувствовать сожаление, что не сфотографировал его аниму. Просто так — очень уж красивой она выглядела по сравнению с гомункулом даже в сером карантинном боксе.

Я открыл глаза, вздрогнув, когда медведь дотронулся до моей щеки влажными после перехода пальцами. Это прикосновение, такое обыденное, если подумать, обыкновенное среди людей, поразило меня из-за того, что сделал это зверь. Откуда он мог взять такую человеческую осторожность, даже аккуратность?

Он стоял, выпрямившись во весь рост, возвышаясь надо мной ещё больше, чем обычно, из-за того, что я сидел.

— Хорошо, — сказал я и ткнул в кнопку камеры на смарте. — Ты понимаешь меня?

Медведь хрипло выдохнул:

— Да.

— Ты умеешь произносить слова? Разговаривать?

— Да.

Тут я замешкался. Простое «да» выглядело не слишком впечатляюще, нужно было что-то другое. Нечто, что точно докажет владение речью. Я никак не мог придумать, медведь в это время стоял молча, хмуро сведя брови и мрачно на меня глядя. К счастью, я вспомнил Чарли!

— У тебя есть имя? — бодро спросил я.

— Да.

— Как тебя зовут?

Медведь оскалился, показывая все зубы, и издал короткий рык, который вовсе не был похож на слово.

— Это твоё имя?

— Да.

— Кто дал тебе его?

Медведь молчал какое-то время. Я смотрел на безобразное лицо, увеличенное на экране смарта. Брови его хмурились, верхняя губа дрожала, нос сморщился. Он думает? Подбирает слова?

— Сам я, — ответил он и снова рыкнул.

В этот момент на экране смарта поверх видео повисло сообщение — пришло письмо на электронный адрес, и — ого! — оно было от Лайлы Доббс.

Я остановил запись и открыл его.

Лайла Доббс не оправдала моих ожиданий, сообщение оказалось слишком вежливым и гладким. Однако из него следовало, что медведя доктор знает и действительно с ним работала.

Недолго думая я написал быстрый ответ: «Кстати, прямо сейчас могу дать вам поговорить по слайпу».

Нажал «отправить».

И тут же, точно она ждала у компьютера, звякнул ответ: «Да, пожалуйста» — и номер слайпа.

Пока я возился с письмом, медведь устал стоять, опустился на пол рядом с койкой и с равнодушным выражением наблюдал за мной.

Я быстро подключился, и через минуту на меня из окошка программы посмотрела женщина средних лет. Было плохо видно, потому что у них там уже стемнело и доктора Доббс освещал только свет от смарта. Но слышно отлично.

— Вы Никитенко? — спросила она высоким, острым голосом, словно чайка вскрикнула. — Где он?

Едва медведь услышал этот голос, он оскалился, глаза загорелись.

Я повернул смарт к нему камерой, так чтобы доктор Доббс его увидела.

— Самсон, — сказала она. — Самсон. Это ты? Вижу, что ты. Никитенко, дайте ему смарт.

Но медведь уже сам потянулся и почти вырвал смарт у меня из рук.

— Самсон, — продолжала доктор Доббс, — этот мальчик написал мне, что ты в России? Как ты там оказался? Впрочем, я это узнаю. С тобой всё хорошо? Тебе хорошо?

— Да, — ответил медведь. — Да, мама.

Вот это да! Я ушам своим не поверил сначала, но он ещё раз повторил это «да, мама», потом провёл осторожно, нежно пальцем по экрану. Но из-за этого движения соединение прервалось, экран погас.

Медведь зарычал и отшвырнул смарт в сторону.

— Тише! — только и успел сказать я, подобрал поскорее телефон и открыл дверь.

В коридоре было тихо, только из бокса одинокой теперь енотки доносилось едва слышное поскуливание.

И в этот момент позади меня раздался звук, показавшийся мне оглушительным.

Я обернулся — медведь стоял у стены и со всей мочи бил в неё кулаком.

— Что там за дурнина? — раздался грозный голос Савы, я стремглав выскочил и поскорее закрыл за собой дверь бокса.

Сава вышел в коридор, стукнул, проходя мимо, ногой по двери в бокс енотки, чтобы та замолчала.

— Чего тут? — спросил он меня, подойдя ближе. Вот вроде бы я с ним не ссорился, а всё равно испытывал к нему безотчётную, внутреннюю какую-то неприязнь. И он это чувствовал — и недолюбливал меня в ответ.

— Ничего, я смарт уронил, они и расшумелись.

Сава хмыкнул, с удовольствием глядя на мой смарт, по экрану которого разбежались паутиной трещины.

— Расшумелись — значит, сейчас успокоим. — Он повысил голос: — Тишина в боксах! Кому сказал!

Он перехватил в руке резиновую дубинку, которой частенько орудовал и которую животные боялись как огня, и пошёл в первый попавшийся бокс — это был бокс Чарли, а он-то совсем не шумел. Оттуда тут же раздалось жалобное хныканье.

К счастью, бить ни в чём не повинного, кроткого Чарли не стал даже такой зверь, как Сава. Он прошёлся для устрашения по всем боксам и задержался только у гризли. Его он наверняка снова бы избил и вряд ли послушал меня, попробуй я вступиться. Но, на счастье, в блок вернулись Алёна и Вилли и послали Саву на склад, готовить клетки и всё прочее для перемещения животных по лабораториям, а меня усадили доделывать таблицу. Так что всё обошлось.

— Что это с твоим смартом? — спросил меня Вилли вечером, когда мы вернулись в общежитие.

Я рассказал ему, что зашёл к медведю и снял его на видео, пока их с Алёной не было. И про звонок доктора Доббс рассказал, хотя и без подробностей.

— Значит, ты снял его разговор? Это очень хорошо, потому что, похоже, профессор Громов торопит Медузу и медведя могут забрать в лабораторию до того, как карантин закончится.

— Как так? Это же против правил!

Вилли, хотя по нему было заметно, что он совершенно не одобряет такого положения дел, ответил:

— Учёные ради высоких целей могут нарушать правила.

Как мы с Вилли ни старались, мой смарт отказался включаться, и у меня даже отвёртки подходящей тут не было, чтобы попытаться его вскрыть и вытащить карту памяти, где, как я надеялся, сохранилось видео с медведем. Нам пришлось воспользоваться помощью Анки и Ксанки, которые всех в Конторе уже знали как родных.

— Конечно, знаю, кто тебе поможет, — сказала Анка (она была в жёлтых носках, когда я вызвал её в коридор из комнаты). — Это Алекс из техотдела. Он спец.

— Отлично! Познакомишь меня с ним завтра?

— Ну… не знаю… — Анка наклонила голову и смотрела на меня не мигая — точь-в-точь ящерка на муху.

— Ты чего? — спросил возмущённый такой несправедливостью Вилли. — Ему же помощь нужна.

— Это-то понятно. Если бы смарт был твой — без вопросов помогли бы, — ответила она. — А так — есть условие.

Вот это да! Никогда прежде близнецы не выдвигали никаких условий — всегда быстрые, ловкие и готовые прийти на помощь. А тут на тебе! Но по особенной прищуринке в Анкиных глазах я почувствовал, в чём тут дело.

— Ну говори, что за условие, — сказал я мрачно.

— Завтра скажу, — ответила Анка. — Утром без пятнадцати восемь выходи в коридор, тут и скажу.

И она юркнула обратно в свою комнату, захлопнув перед нами дверь.

Всё ясно. Ровно без пятнадцати, чтобы ни в коем случае в свою распрекраснейшую лабораторию не опоздать, Цейхман выходит из комнаты.

— Хотят, чтобы я с предательницей помирился.

— А ты разве не хочешь? — спросил Вилли. Раньше не замечал за ним большой любви к Маше.

— Не хочу. Знать её не хочу. Но если они так, то ради дела… Как там ты говоришь-то: «Учёные ради высоких целей совершают всякие гадости».

— Вообще-то я сказал не совсем так.

Мы вернулись в нашу комнату, я ещё немного безнадёжно повозился со смартом, пока Ви категорически не потребовал выключить свет.

Я никак не мог заснуть. Лежал, глядя в темноту комнаты, на стены, по которым гуляли блики от фонаря за окном. Слушал всё ту же, заунывную, надоевшую этим летом до ужаса, дробь дождя по жестяному подоконнику…

Вилли теперь знал, что медведь говорил со мной, и про то, о чём он разговаривал с доктором Доббс, что зверя, оказывается, зовут Самсон, хотя сам он предпочитает рычащее имя, которого не выговоришь. Но я так и не придумал, как рассказать про то странное, что произошло в самом конце. Про то, что медведь назвал Лайлу Доббс мамой, про то, как изменилось его лицо потом, как он швырнул мой смарт и долбил кулаком в стену. Как хотите, пусть Алёна Алексеевна — настоящий ветеринар, доктор, и знает гораздо больше меня, но никакая это не «стереотипия», никакое это не привычное движение от скуки. Это самое настоящее горе.

— Вилли, Вилли, — позвал я шёпотом, — ты спишь?

— Да, — ответил он с тяжким вздохом.

— Дай мне, будь другом, хоть с твоего смарта проверить почту. Быть может, эта доктор Доббс написала мне что-нибудь ещё.

Ви ещё раз вздохнул, но всё-таки вытащил смарт из-под подушки и протянул мне.

— Только не урони, как свой, а то совсем без связи останемся…

Письмо доктор Доббс действительно мне написала, да не одно, а целых три. Первое — в тот же самый момент, когда прервалась связь. В нём она спрашивала, что случилось, и просила перезвонить. Во втором, отправленном на час позже, сухо, но требовательно интересовалась темой моих исследований, научным руководителем и прочими официальными вещами. Ещё там было написано, что Самсон — очень умный зверь и незаменим при изучении поведения, однако у него обострённое чувство собственного достоинства и он не терпит насилия.

Третье письмо было вообще пустым, но во вложении прикреплён видеофайл.

Вилли уже сопел, я поднялся, влез кое-как в штаны и, завернувшись в одеяло, выполз в тёмный коридор и прошёл на кухню. Свет включать не стал, забрался на подоконник, убавил громкость смарта на минимум и открыл файл.

Это были архивные съёмки. На первых кадрах, почему-то монохромных, совсем маленький медвежонок перекидывается в мальчика. Потом, по команде молодой темноволосой девушки с короткой стрижкой, снова переходит в аниму. Наверняка это были доктор Доббс и Самсон, но звук на этих кадрах отсутствовал — скорее всего, их снимали для учебного фильма и предполагался закадровый голос, догадался я.

Потом передо мной вдруг возник солнечный летний день. Такой солнечный и жаркий, какие изредка бывают у нас в августе. На лужайке, окружённой белым дощатым забором, играл мальчик, одетый в парусиновые шорты и белую рубашку с якорьками. Это был Самсон, но если бы я не понял это раньше, ни за что не узнал бы. Его легко можно было принять за обычного человеческого мальчика лет шести или семи, тем более что никаких положенных ошейников на нём не было. Густые рыжеватые волосы у него на голове были аккуратно пострижены и уложены на пробор, как в старых фильмах. Он немного неловко подкидывал и ловил мяч, а доктор Доббс, которая, очевидно, всё это снимала, подбадривала его за кадром. В какой-то момент Самсон неосторожно отбил мяч рукой, так что он отлетел прямо в камеру, но съёмка не прервалась. Самсон бросился за мячом, точнее к доктору Доббс, подбежал и заглянул ей в глаза снизу вверх.

— Мама, — сказал он очень отчётливо, — прости.

— Всё хорошо, малыш, — ответила доктор Доббс, погладила его по голове, растрепав аккуратную причёску, так что этот маленький, совершенно очеловеченный Самсон стал чуть больше походить на того оборотня, который сидел сейчас в тёмном боксе третьего ветеринарного блока.

Успокоенный, зверёныш улыбнулся и снова побежал за мячом.

Я остановил видео и долго сидел на подоконнике, завернувшись в одеяло. Слушал дождь за окном и почти что уснул, когда неожиданно луч света ударил мне в глаза.

— Кто тут? Ёжик, это ты? — За вспышкой света я ничего не увидел, но голос был Маши Цейхман.

— Нет, это граф Дракула, — сказал я, — погаси свет, а то я растворюсь во тьме.

Маша опустила смарт, и, снова привыкнув к полутьме кухни, я разглядел её. Она была в пижаме с овечками, я знал — это её любимая. Маша почти совсем из неё выросла, вон, кофта натянута на груди и штанины коротки, — но всё-таки не бросает. В левой Машиной руке — пустой стакан, видно, вышла на кухню попить.

— Ты почему не спишь? — спросила она и в самом деле подошла к кулеру набрать воды.

— Не спится, — ответил я.

Мне вдруг до смерти захотелось рассказать ей всё. Потому что раньше между нами не было секретов, раньше Маша узнала бы и про медведя, и про доктора Доббс, и про всё остальное уже давно. И обязательно дала бы дельный, очень такой взвешенный, тяжёленький совет. В нашей дружбе она была якорем, а я — летающим в небесах воздушным шариком. А теперь-то всё разорвалось…

Для того чтобы рассказать всё Маше теперь, мне надо было притвориться, что ничего-ничего не было, а я ненавижу притворяться.

Но, должно быть, Маша всё-таки что-то почувствовала, потому что отхлебнула из своего стакана, но вместо того, чтобы уйти, уселась рядом со мной на подоконник.

— А Анка говорила, что у тебя смарт сломался, — сказала она, кивнув на смарт, который я держал в руке.

— Это Вилли, — ответил я. — У моего экран треснул, я его уронил.

— Анка сказала, — продолжила Маша, словно бы сама с собой, а не со мной разговаривая, — что отведёт тебя к мастеру, который сможет его починить, только если ты со мной… помиришься.

Я промолчал. И без слов всё было понятно, чего уж тут. Маша тоже молчала, точно чего-то ждала.

— Если ты не хочешь, — в конце концов тихо сказала она, — если ты категорически против, я скажу ей, чтобы не смела тебя шантажировать…

Тут она соскочила с подоконника.

— А ты-то хочешь? — спросил я у её спины в чёрных и белых овечках. — Ты-то хочешь помириться?

Овечки на спине вздрогнули.

— Я же знаю, Ёжик, что ты никогда меня не простишь…

— Точно, — сказал я зло.

Тут Маша повернулась ко мне лицом, и в лунном свете я увидел голубые слёзы на её щеках.

— И всё же, Ёжик, я прошу прощения, — произнесла она дрожащими губами, повернулась и пошла к выходу из кухни.

— Постой, Цейхман, — сказал я вдруг. — Я кое-что хочу тебе показать.

— Что? — спросила она, остановившись в дверях кухни как бы в нерешительности, вполоборота.

— Одно видео. Иди сюда.

Я слез с подоконника и, когда Маша подошла ко мне, протянул ей смарт.

— Это видео одного научного эксперимента с оборотнем. Посмотри, пожалуйста.

Маша удивлённо на меня глянула, её глаза блеснули, и взяла смарт обеими руками, осторожно, точно бомбу.

Я не был уверен, что это видео взорвёт ей мозг, ничего такого не ждал. Мне только очень почему-то было важно — показать ей этот ролик про маленького Самсона и посмотреть, как она отреагирует.

Пока она смотрела, я следил за ней. Вот солнечный свет от той, давнишней, лужайки где-то в Америке осветил и её лицо — и она едва заметно, только уголками губ, улыбнулась. А потом, когда Самсон назвал доктора Доббс мамой, — нахмурилась.

— Что это, Ёжик? — спросила Маша, когда видео закончилось.

— Это медведь Самсон, которого ты обрекла в жертву науке, Маша Цейхман, — ответил я.

— Да ну, что ты говоришь, Ёжик. Если бы этот медведь владел речью, то он был бы мировой сенсацией, а не сидел в карантине в Москве, да ну…

— Можешь не верить, — сказал я, забрал у неё смарт и вернулся на своё место на подоконнике. Одеяло стало ледяным из-за сквозящего от окна ветра, но я всё равно завернулся в него, уселся и заново включил ролик.

— Ёжик, — Маша не ушла, наоборот, она подошла ко мне и положила тёплую ладонь на моё покрытое мурашками плечо, — расскажи мне всё. Пожалуйста.

И я рассказал. Наверное, это слабохарактерность. В другой раз сама Маша обвинила бы меня в чём-то таком. Вот такой уж я — чересчур мягкий. «Не мужчина, а облако в штанах», — сказал бы мой любимый поэт.

Несколько раз в продолжение моего рассказа Маша ахала и вздрагивала, а в конце уже сидела рядом со мной на подоконнике, укрытая моим одеялом.

— Ёжик, — сказала она, когда я закончил, — его обязательно нужно спасти. Думаю, надо показать это видео Алёне Алексеевне.

— А как же профессор Громов, который так долго добивался медведя для своего эксперимента?

Маша задумалась, но совсем ненадолго, на одну секундочку, а потом тряхнула кудрявой головой.

— Это же уникальный медведь, уверена, Дарий Александрович всё прекрасно поймёт. Ведь это наука, научный прогресс, просто в другой области…

Утром Анка и Ксанка рты открыли от удивления, когда мы с Машей поздоровались как ни в чём не бывало. Нет, мы не стали снова друзьями, но совсем с ней не разговаривать после этой ночи было бы глупо.

— Давай, веди меня к своему супер-пупер-мастеру, — сказал я Ксанке.

— Анка она, — ответила мне Ксанка, кивая на сестру. Так, значит, Анка была сегодня в красном дождевике, придётся запомнить.

Алекс из техотдела оказался высоченным парнем с взъерошенной головой и длинной, как у журавля, шеей, по которой ходил вверх-вниз острый кадык.

— Брекекекс, — сказал он, когда увидел мой смарт. — Вот не уверен на сто процентов, вот не уверен.

— Алекс, ну ты же не абы кто, не как они все, ведь так? — загадочно сказала Анка.

Алекс посмотрел на неё, щуря глаз. Мол, вижу тебя насквозь, хитрая лиса, но так уж и быть, не стану обращать на это внимание.

— Погляжу, — наконец сказал он снисходительно, — зайдите дня через два.

— Нельзя через два! — воскликнул я. — Там очень важная информация, которая нужна срочно.

— Идите, детишки, — Алекс отмахнулся от меня длинной рукой, уселся, едва ли не сложившись пополам, в глубокое кресло перед компьютером и надел наушники. — Два дня!

Делать было нечего, и я вернулся в свой блок, надеясь, что запись доктора Доббс убедит Алёну, как убедила Цейхман.

Перед самым блоком я увидел большую клетку из стеклика, стоящую на тележке автопогрузчика. Рядом с ней стоял Пётр Симеонович и сматывал пластиковый шнур в небольшую бобину.

— Что это? — спросил я у него, поздоровавшись.

— Известно что, медведя перевозить будем. А там в главном здании сразу в грузовой лифт и куда скажут. Сейчас оттудова начальство придёт, и начнём.

— Как? — спросил я. — Ведь не сегодня, ещё карантин не закончился!

— А энто не нашего ума дело, — ответил Пётр Симеонович.

Я бегом влетел в блок, Алёна о чём-то разговаривала с Вилли в конце коридора, как раз у бокса гризли.

— Послушайте, Алёна Алексеевна! — закричал я, едва их увидя. — Нельзя гризли к Громову, нельзя его убивать!

— Я как раз всё рассказываю, Ёжик, не горячись, — остановил меня Ви.

— Пока я поняла только, что ты, Никитенко, — сказала Алёна, хмурясь, — входил к медведю без зоотехника, снова в нарушение всех инструкций.

— Это не важно! — воскликнул я. — На смарте у Ви есть запись. Вы только посмотрите, и всё будет ясно.

— Мне некогда смотреть никакие записи, — сказала Алёна строго. — Да и не нужны они. Если ваш медведь владеет человеческой речью, это легко выяснить.

Она нажала на кнопку открытия двери.

— Мы просто поговорим с ним. — И она решительно шагнула в бокс.

Гризли в гомункуле сидел на корточках на полу, пристёгнутый к кушетке за одну, правую руку, костяшки пальцев на которой были раздолбаны в кровь. Голова его была опущена, и он не пошевелил и мускулом, когда мы вошли.

— Ты умеешь разговаривать? Ты понимаешь меня? — спросила Алёна, повышая голос и выговаривая слова почти по слогам.

— На английском, — подсказал я, — он знает английский. И его зовут Самсон.

— Самсон, — позвала Алёна и продолжила на английском: — Ты понимаешь меня?

Медведь не пошевелился, только его дыхание стало более частым.

— Самсон, — сказал я. — Поговори со мной! Скажи, что понимаешь!

Я бросился к медведю и, если бы Алёна не удержала меня, наверное, ударил бы его, так меня напугало и разозлило молчание.

Медведь поднял голову. Его лицо было ещё уродливее и мрачнее, чем обычно. Щёки ввалились, сделав скулы острее, а под глазами залегли тёмные глубокие круги.

— Ты понимаешь, — сказал я, едва не плача, увидев в его взгляде только горькую ненависть, — что от этого зависит твоя жизнь, тебя просто убьют, если ты не заговоришь.

Медведь посмотрел на меня секунду-другую, равнодушно отвернулся, стал глядеть в стену, как бессмысленный зверь.

Позади нас, в коридоре блока, послышалось какое-то движение и голоса.

— Это из главного корпуса, — сообщил Вилли, выглянув в коридор, — Меду… Маргарита Николаевна.

— Значит, так, — сказала Алёна, серьёзно глядя на меня, — любую проблему, какой бы она ни была, мы решим позже. А сейчас идите в мой кабинет и сидите там тихо, как мыши. Всё понятно?

Вилли положил руку мне на плечо, точно беря под стражу. Тоже мне, верный пёс! Я дёрнул плечом и сбросил его руку, но из бокса всё-таки вышел. Медуза была не одна, вместе с ней пришёл широкоплечий, коренастый дядька с круглой лысиной и мясистым, похожим на клюв носом.

— Здравствуйте, Алёнушка, — пропел он густым басом, увидав нас и Алёну, — и братья Иванушки тут как тут. А мы за вашим Михайло Потапычем, чай, думаю, даром отдадите? Ан нет, так за мной бутылка лучшего игристого, не заржавеет.

— Даром отдам, Евгений Евгеньевич, — натужно улыбнулась Алёна.

Она снова прошла в бокс к Самсону, а этот курлыкающий Евгений Евгеньевич, у которого в Конторе было прозвище Женьшень, и Медуза, испепелившая нас с Вилли взглядом, последовали за ней.

— Пойдём в кабинет, — сказал мне Вилли вполголоса.

— Ну уж нет, я не уйду.

Я сам не знал, что хочу сделать. Не дать им забрать медведя всё равно не мог. Несмотря на свою очевидную глупость, даже я понимал, что, если сейчас устроить скандал, меня просто выгонят и никто не станет слушать.

Но уйти и спрятаться в кабинете тоже было немыслимо. Так мы и остались с Вилли стоять в коридоре у стенки. Через некоторое время мимо нас прошёл Пётр Симеонович с пет-ошейником, робой, верёвками и палками с петлями на конце, затем Женьшень и Медуза вышли из бокса и направились к выходу.

— Конечно, это не лучший экземплярчик, Маргарита Николаевна. Но нам ведь выбирать не приходится.

— Да уж, будьте довольны, Евгений Евгеньевич, — ответила Медуза, — мне Сухотин до конца жизни теперь этого медведя будет припоминать.

— Зато Дарий Александрович на вашей стороне, Маргаритушка Николаевна, — проворковал тот в ответ, и они вдвоём вышли из блока.

Я бросился в бокс гризли. Там Пётр Симеонович как раз надевал на Самсона пет-ошейник. Тот равнодушно подставлял шею и даже не взглянул на меня.

— Самсон, — взмолился я, — ну почему, почему ты молчишь? Я напишу Лайле Доббс, она наверняка захочет тебя вызволить, и всё прояснится. Но всё могло бы быть проще — и никаких ошейников и клеток не понадобилось бы.

При имени доктора Доббс медведь глянул на меня, и в его взгляде сверкнуло на мгновение что-то живое, но потом он сжал челюсти и снова отвернулся с равнодушным видом.

Пётр Симеонович, кроме ошейника, препятствующего переходу в аниму, накинул на голову Самсона ещё и верёвочную петлю на длинной палке. И только потом отстегнул фиксатор.

— Давай, парень, не мешайся иль помогай. Возьми вон на койке шокер на всякий случай.

Я машинально взял в руки шокер, но даже не взвёл его, так и проходил с ним в руке всё время, пока Вилли и Пётр Симеонович выводили Самсона из блока, сажали в клетку, в которой он едва поместился.

На улице к тому времени дождь лил как из ведра. Самсон послушно сел в клетке на корточки. Его волосы облепили голову, обнажая выпуклости черепа и совсем закрывая глаза. Он не убирал их, хотя руки его оставались свободными. Пётр Симеонович захлопнул дверцу клетки и забрался на водительское сиденье погрузчика.

— Ну всё, — сказала Алёна за моей спиной. — Там есть кому встретить, можно уйти под крышу.

Мотор погрузчика взрыкнул, и машинка дёрнулась.

— Пойдём, Ёжик, — сказал Вилли за моей спиной, но я бросился вслед за медленно отъезжающим погрузчиком.

Я подбежал к платформе и схватился за прут клетки.

— Самсон! — крикнул я, стирая свободной рукой воду с лица. — Я тебя вытащу, вытащу всё равно.

Мне пришлось бежать за машиной, хотя Пётр Симеонович и притормозил, ругаясь на чём свет стоит. Зато медведь меня услышал. Услышал и понял, потому что поднял голову, убрал с лица прилипшие волосы и посмотрел с той самой своей ухмылкой, что, теперь я понял, предназначалась только мне.

Когда я вернулся в блок, мы с Вилли всё-таки показали Алёне видео доктора Доббс, но, как ни странно, её оно не убедило.

— Это может быть другой медведь, — сказала она, отодвигая смарт Вилли в сторону, — этот же не разговаривает. Само это видео может быть фальсификацией, иначе непонятно, почему доктор Доббс до сих пор не опубликовала результаты своих исследований, почему, в конце концов, она не послала в Контору официального письма. Всяко это было бы аргументом при распределении животных…

— Этот медведь разговаривает, — сказал я, — через два дня починят смарт, и у меня будут доказательства.

Алёна посмотрела грустно.

— Ёжик, — сказала она, — ты мне нравишься. Мне нравится, что ты, кажется, очень неравнодушен к животным. Но если так пойдёт дальше, ни учёного, ни даже ветеринара из тебя не выйдет — зоопсихологи тоже иногда ради науки ставят эксперименты, в которых животным грустно и даже больно. Это только доктор Айболит лечил зверят при помощи шоколадок и градусников…

Я прямо почувствовал, как уши у меня разгораются от её отповеди. Вот ведь! Хоть она и не упрекнула меня в трусости, а всё-таки от её печальных слов так и веяло чем-то вроде этого.

Не то чтобы я обиделся, но больше решил с Алёной про медведя не заговаривать.

Зато она натолкнула меня на важную мысль, и вечером, когда мы собрались наконец снова все вместе на что-то вроде совещания в нашей с Вилли комнате, я сказал:

— Надо написать этой Лайле Доббс новое письмо, рассказать всё как есть, всю правду. Она за Самсона переживает, это было понятно по её разговору с ним. Так что думаю, она очень быстро напишет письмо в Контору, может быть, сразу профессору Громову, чтобы успеть, прежде чем… станет поздно.

Цейхман меня поддержала. До этого она уже рассказала всем нам, что Самсона вполне сносно устроили в лаборатории в просторной клетке, причём разрешили постоянно быть в аниме, потому что для эксперимента была совсем не важна дисциплина и поведение животного.

Вилли протянул мне смарт.

— Давай, пиши. Я потом проверю твой английский, если хочешь. Но, если честно, это и в самом деле странно выглядит, что она сама до этого не додумалась, и, как ты помнишь, именно она подписывала его определения в дисциплинатор…

— Мутная тётка, — согласилась с ним Ксанка. — Не стоит на неё сильно надеяться. Завтра мы надавим на Алекса, чтобы он побыстрее твой смарт чинил.

— Пусть хотя бы видеофайл оттуда вытащит, — сказала Маша. — Можно на любой носитель записать. Если у нас будет видео, мы сможем с ним хоть к кому пойти. Хоть к Медузе, хоть к самому Громову — это в любом случае подействует.

Я слушал их и чувствовал себя очень счастливым. Ну, если у вас есть такие друзья, вы меня понимаете!

Часто бывает, я заметил, что строишь планы на одно, а бац — случается совсем другое, и приходится всё быстро-быстро перестраивать.

Ещё вечером я написал письмо Лайле Доббс, в котором изложил всю правду, как она есть, и особенно упирал на то, что без её вмешательства мы, как ни верти, дети, ничего не сможем для Самсона сделать. И почему-то рассчитывал, что она тут же ответит. И мигом напишет руководству Конторы. Вилли сомневался, но он-то не видел, не слышал, как она с Самсоном по слайпу разговаривала!

Поэтому утром, едва проснувшись, я потребовал у Ви смарт, чтобы почтовый ящик проверить. Письма не было.

— Наверное, ей просто некогда, — сказал я, возвращая смарт. — Наверняка уже официальное письмо настрочила и с Медузой теперь переписывается.

Но Алёна ничего не знала ни про какое письмо доктора Доббс, наоборот, велела нам выбросить глупости из головы и заняться текущими делами.

— Завтра всех животных переводим. Забот полон рот!

Нужно было обойти боксы с анализатором, накормить и вымыть животных, оформить необходимые бумаги, а ещё подготовить клетки, ошейники и всё прочее.

— Чарли и енотку, думаю, можно так перевести, на поводке, а остальных только в клетках, — сказала Алёна, хмуря красивые брови.

Мне ужасно хотелось спросить её, как она себя чувствует, зная, что её любимчик Чарли скоро умрёт, но я понимал, конечно, что это слишком подло будет с моей стороны.

Осматривать животных и заполнять бумаги решили Алёна с Вилли, а мне досталась неприятная обязанность помогать Саве кормить животных и убираться в боксах. Неприятная не почему-то там, а потому что с Савой. Но деваться было некуда.

Сава привёз на грузовой тележке еду для зверей, которую зоотехникам ежедневно выдавали в столовой. Тут были кости с мясными ошмётками на них, какие-то жирные обрезки, кочаны капусты, морковь и другие овощи и даже несколько яблок. Всё это надо было порезать, по крайней мере для лис и остальной мелочи, и разнести по боксам.

— Начнём с конца, — сказал мне Сава. — Там чёрный мишка и пёс, а вот блок гризли надо будет вымыть дезраствором, но это потом, как с едой закончим.

— Я могу сам разнести, если ты на порции разделишь, — сказал я Саве, надеясь, взяв на себя эту работу, избавиться от его присутствия.

Но Сава поглядел на меня исподлобья — было в нём всё-таки что-то злое, звериное — и покачал головой:

— Ну нет уж, тебе два дня осталось, а я тут на зарплате, нечего инструкции нарушать.

Я покраснел. Не хочет меня Сава из виду выпускать, считает чудиком, который может выкинуть всё что угодно, если без присмотра оставить…

Мы расположились с ним в хозяйственном помещении блока, кормовой, рядом с каптёркой зоотехников. Здесь у узкого окна стоял большой железный стол, на котором Сава как раз принялся резать огромным ножом мясо. В углу стопкой стояли миски, жестяные тазы для еды. В другом углу у входа — палки и инструменты, а на стене, на допотопном крючке висели списанные защитные комбезы Савы и Петра Симеоновича. И вообще, пахло тут кровью и сыростью, не так, как в остальном блоке.

— Подавай мне куски и миски, — скомандовал Сава. — Сразу всё распетрушим — и к отделке.

На краю стола у стены стояли старые механические весы, на циферблате которых почти стёрлись все деления, но зато белой краской поверх была нарисована полоса, обозначавшая норму. Миски были пронумерованы по номерам боксов, так что тут было не запутаться. Мы довольно быстро разложили всю еду, и Сава добавил жирный обрезок свиной кожи с салом поверх порции Помидорки.

— Старикану сила понадобится, — объяснил он, хотя я и не думал спрашивать.

Подхватив по две миски, мы пошли в боксы. Несмотря на то что я был в тот день погружён в мрачные предчувствия и томительное ожидание относительно Самсона, я запомнил очень хорошо и Помидорку, и боязливых лис, и енотку с печальным выражением лица, и драчливых кроликов. Им Алёна чуть ли не каждый день обрабатывала раны, которые они наносили друг другу в вечных потасовках. И Чарли, конечно, который робко мне улыбнулся в тот момент, когда Сава отвернулся, чтобы налить свежей воды в его миску. Как я ни уговаривал себя, а в душе моей кошки скребли, когда я на них глядел.

Когда с кормёжкой было закончено, Сава велел мне как следует вымыть при помощи шланга бокс гризли, чем я и занялся, отчасти даже довольный тем, что на меня не устремлён постоянно мрачный Савин взгляд. Я всё подготовил: подключил шланг, открыл сливное отверстие в углу и пустил воду. Струя ударила, смывая запёкшуюся кровь, размазанные по углам остатки еды и экскрементов…

Мне вдруг стало душно, и я, забравшись на койку, подёргал за рычажок вентиляционной решётки. Медведь, если подумать, с трудом помещался в аниме поперёк этого бокса. И по всему выходило, что провёл он в таких клетках-камерах едва ли не большую часть жизни. Когда-то у него была хозяйка, которую он привык называть мамой. Она приучила его так называть себя. А потом отправила жить в клетку, каким-то образом решив, что это неплохо… «Иногда, — напомнил я себе, — люди отказываются от своих собственных, человеческих детей. Что уж говорить про животных».

Примерно на уровне моих глаз на стене бокса я заметил грязное пятно — и вспомнил, что Самсон как раз тут колошматил кулаком… Смывая это пятно со стены, я понял, что, скорее всего, Алёна права насчёт меня. Ну куда мне в науку, если я уже который день думаю про оборотня-медведя как про человека? Стал ли он человеком, когда Лайла Доббс взяла его к себе и научила говорить? Из всего, что я знал о биологии, об оборотнях, следовало, что нет. Как был зверем, так и остался. Да, он испытывает радость, боль, тоску, страх — как и люди, но понимает ли, что обречён на смерть? Почему он молчал, когда я просил его заговорить, ведь это могло спасти ему жизнь… Может ли он построить достаточно сложное умозаключение для этого? А если может, то чем тогда отличается от человека?

— Эй, парень, — прервал мои невесёлые размышления Сава, — давай заканчивай тут, утопил уже всё.

Он занёс в бокс ведро с жутко воняющим дезраствором и натянул на лицо респиратор.

— Мне помочь? — спросил я, завернув воду и смотав шланг.

— Овава, — ответил Сава. Это значило «отвали». Ну я и отвалил, конечно.

Алёна и Вилли всё ещё были где-то в боксах, кажется у Чарли, так что я решил воспользоваться перерывом, выскочил из блока и постучался в соседний. Мне открыл крайне недовольный доктор Осин.

— Можно мне Анку или Ксанку на минуточку? — попросил я.

— Понятия не имею, где эти проныры, — сказал он. — С утра отправил их в главный корпус за результатами анализов, но так и не дождусь, видимо, до вечера.

— Спасибо, — сказал я и побежал поскорее в главный корпус, очень надеясь, что близнецы сейчас «дожимают» Алекса и скоро я получу свой смарт или хотя бы видео с говорящим Самсоном.

Я влетел в главный вход, едва поздоровавшись со знакомым охранником, и тут меня окликнула Маша Цейхман.

— Ёжик! Ты что собираешься делать? — Она, в белом лабораторном халате поверх её обычной футболки и джинсов, подбежала ко мне и схватила за рукав.

— Делать что? — спросил я, глядя в её округляющиеся от ужаса глаза.

— Гризли, то есть Самсон… Я думала, ты прибежал, потому что… — Она поднесла ладонь к губам, словно стараясь удержать слова внутри.

— Нет, я в техотдел, — сказал я скороговоркой. — Что Самсон?

— Завтра, — едва выдохнула Маша, — операция завтра. Первая, диагностическая, но Громов очень торопится. Я послала сообщение Ви, думала, он передал.

— Не передал, — сказал я, чувствуя, как мурашками покрываются предплечья и шея. — Какая ещё операция?

Мы остановились прямо посреди главного коридора, здесь вечно множество народа ходило из кабинета в кабинет, какие-то посетители и работники бухгалтерии всякие. Так что теперь нас то и дело толкали и ворчали, что мы стоим столбами посреди дороги.

— Пойдём в столовку, — сказала Маша, взяла меня за руку и повела, как малыша.

В столовой было почти пусто — до обеденного перерыва оставалось ещё несколько минут. Мы сели в самом углу за маленький столик, и Маша, то и дело скорбно поджимая губы, рассказала мне, что её обожаемый профессор Громов очень торопится, потому что для эксперимента давно всё готово, а результаты, когда они появятся (а они непременно будут положительными, ведь Дарий Александрович не может быть не прав!), должны быть представлены на конгрессе в Вене уже осенью. Время не ждёт, и поэтому сегодня взяли анализы, ещё раз перепроверили, а завтра первая, диагностическая, операция. Они возьмут у Самсона образец и проверят приживляемость.

— Образец ткани? Это же вроде простая биопсия, зачем операция?

— Нет, Ёжик! — Маша покачала головой. — Им нужен образец органа. Я не знаю точно, что там и как, я всего лишь…

— Можешь меня провести в лабораторию?

— Зачем? Ты же не собираешься просто… Ёжик, даже если ты откроешь клетку, выпустишь его, это не поможет.

— Я знаю, Маша. Я не такой дурачок, как ты думаешь…

Но на самом деле я и вправду решил, что в конце концов, если это будет единственным выходом, просто открою его клетку, выпущу, и пусть он делает что хочет. Убьёт кого-то, может, даже меня? Запросто. Убил же он охранника в том своём первом дисциплинаторе…

«Ну и пусть», — подумал я зло, отгоняя страх и нахлынувшие волной сомнения.

Маша что-то говорила, но я сидел, поставив локти на стол, обхватив руками голову, и почти её не слышал.

— Машенька, цветочек, — раздался рядом с нами курлыкающий голос Женьшеня, — ты тут беседуешь с мальчиками, а я там тебя в лаборатории разыскиваю, голубушка.

— Да, простите.

Маша поднялась со своего места, дёрнула себя за полы халата и сказала:

— Евгений Евгеньевич, тут у Ёжика, то есть Евсевия Никитенко есть важная информация по поводу гризли.

Я поднял голову и удивлённо уставился на Цейхман.

— Нам надо поговорить с вами и Дарием Александровичем.

— Важная информация? — Женьшень удивлённо поднял кустистые брови, но не перестал улыбаться. — Такая важная, что её нет в ветеринарном заключении?

— Да, — сказал поскорее я и тоже поднялся. — Очень важная информация, которой нет в документации.

Женьшень перестал улыбаться, но смотрел на меня всё ещё насмешливо:

— Ну говори, говори, голубчик. Слушаю тебя очень внимательно.

— Нет, — я мотнул головой. — Простите, но мне нужно именно с профессором Громовым поговорить. Это очень важно.

— Да ну, что ты, милый дружок, — Женьшень облизал губы и махнул на меня рукой, — станем ли мы ради этого отвлекать руководителя лаборатории, профессора, от работы? Нет, не думаю, что станем, говори всё мне.

— Но это действительно важно, Евгений Евгеньевич! — воскликнула Маша. Её звонкий голос разлетелся по всей столовой, и на нас стали оборачиваться.

— Цейхман! — загремел тот, грозно выпучивая глаза. — Кто тебя учил дерзить? Думаешь, так в науке можно продвинуться?

— Евгений Евгеньевич, — перебил я его, — информация, которая может отложить или отменить вовсе завтрашнюю операцию. И рано или поздно профессор Громов её узнает. Хорошо ли будет, если всё сорвётся, а потом станет известно, что вы могли это предотвратить?

Женьшень перевёл взгляд на меня, хотел что-то сказать, но потом оглянулся на народ, который постепенно стал наполнять столовую.

— Грязными методами работаете, голубчик, но так и быть. Идите-ка, поросятки, оба за мной.

Мы с Машей переглянулись и почти бегом побежали, прячась за его широкой фигурой от любопытных взглядов.

Лаборатория Громова располагалась, как вы помните, рядышком со столовой. Женьшень открыл дверь элключом, и мы вошли. О лаборатории Громова в Конторе ходили легенды, многим даже просто попасть туда казалось счастьем. Но я не испытал никакого восторга. По крайней мере, на первый взгляд она была самой обычной. Столы почти во всю длину общего зала, компьютеры, микроскопы, приборы и химические лабораторные стенды. Мы прошли по длинному проходу мимо пахнущего дезраствором стенда в дальний конец помещения, где располагались клетки для экспериментальных животных и дверь в операционный зал.

— Налево, в комнату отдыха, зайчики, — скомандовал нам Евгений Евгеньевич. В стене, на которую он указывал, было три двери, одна из которых как раз вела в комнату отдыха, а другая была дверью в кабинет завлаба.

У клеток со зверями я остановился.

Хотя клетка была не такой уж маленькой, Самсон в аниме занимал почти всё место. Он лежал на полу, положив лобастую голову на лапы и закрыв глаза. Захотелось подойти к нему, но Маша дёрнула меня за рукав.

Мы с ней зашли в комнату отдыха и прикрыли за собой дверь.

— Что ты собираешься говорить Дару? — спросила меня Маша, когда мы остались одни.

Я открыл рот от удивления.

— Ведь это ты заявила, что у меня есть информация. Ты и решай.

Маша задумалась на секунду.

— Думаю, что надо рассказать, что медведь говорил с тобой. И ты записал это, смарт чинят и так далее. А вот про доктора Доббс рассказывать не стоит.

— Почему? — удивился я. — Она как раз может написать Громову и потребовать своего зверя назад.

— Вот именно, — сказала Маша и сделала такое лицо, которое как бы говорило: «это так сложно, Ёжик, ты не поймёшь». Хотя я как раз всё понял, но возразить ей ничего не успел, потому что в этот момент в комнату вошёл Женьшень, а за ним профессор Громов.

Дарий Александрович Громов был высокий и, наверное, красивый мужчина. По крайней мере, его лицо напоминало старые портреты в учебнике литературы. Кто-то такой узколицый, в круглых очках, с бледным вытянутым лицом, то ли Гумилёв, то ли Грибоедов. Однако Громов сильно сутулился и от этого больше походил на злую птицу, чем на писателя.

— Ну что тут у вас, Женя? — спросил он нетерпеливо, когда Женьшень широким жестом указал ему на нас.

— Дарий Александрович, — начала Маша, и я с удивлением услышал в её голосе какие-то дрожащие звуки, которых никогда-никогда не замечал раньше, — это Евсевий Никитенко, он практику проходил в третьем блоке, и он кое-что важное хочет вам сказать…

— Нельзя гризли оперировать, — выпалил я, разозлясь на Машину робость, — он понимает речь и умеет разговаривать.

На следующий день мы с Алёной и Вилли передавали остальных животных в лаборатории, то есть дел было, как вы понимаете, невпроворот. Но у меня всё из рук валилось, прямо посреди работы я вдруг останавливался и даже не столько думал о чём-то, сколько вспоминал наш вчерашний разговор с профессором Громовым.

Я даже согласен с Машей, что Громов — настоящий учёный и хороший человек, он не прогнал нас, не поднял на смех, хотя Женьшень и пытался. Когда я изложил, как мог обстоятельно, всё, что мне известно про Самсона, он долго молчал, опустив голову, глядя на свои руки, сложенные палец к пальцу. По его лицу трудно было угадать, о чём он думает.

— Вы мне не верите? — спросил я, чувствуя самое настоящее отчаяние.

Тогда Дар Громов поднял голову и посмотрел на меня затуманенным взглядом, словно бы под воздействием плюсны.

— Вопросы веры тут ни при чём, молодой человек, — наконец ответил он хрипло. — Речь идёт о знании. Если вы правы и медведь представляет собой уникальную разговаривающую особь, то убивать его даже ради научного открытия будет преступлением.

Я услышал, как за моей спиной радостно вздохнула Маша. Я и сам обрадовался и уже открыл рот, чтобы поблагодарить профессора, как тот предостерегающе поднял узкую ладонь.

— Но. Всегда дослушивайте до «но», юноша, если вы хотите полностью владеть информацией.

— Но? — переспросил я.

— Но, — кивнул Громов, — и это «но» заключается в том, что в данном случае у вас поразительно мало доказательств. И если вы ошибаетесь или даже, паче чаяния, лжёте, то мой научный эксперимент, ценность которого вы даже себе представить не можете, окажется под угрозой из-за вашей глупости.

Я хотел было горячо уверить профессора в том, что не лгу, но почему-то осёкся и смолчал. Вот бывают такие люди — холодные, как бетон, — рядом с ними даже как-то неловко и совершенно бесполезно горячиться.

— У нас будут доказательства, — робко произнесла Цейхман за моей спиной. — Никитенко записал видео, завтра мы его сможем предоставить.

Профессор Громов посмотрел на Машу через мою голову, и взгляд его словно немного смягчился.

— Хорошо, Цейхман, — сказал он, и уголки его губ слегка дрогнули. — Завтра и приходите.

— Значит, вы отложите операцию? — спросил я.

— Конечно нет, что за глупости, — ответил он. — Операция диагностическая, и способность медведя понимать речь и говорить, если она и в самом деле есть, от неё не пострадает.

И вот теперь стоило мне чуть-чуть отвлечься, как я вспоминал ровный голос профессора Громова: «Способность говорить не пострадает». У меня живот скручивало, когда я понимал, что ничем так и не помог медведю, потому что я глупый мальчишка-школьник, который ничего не может.

Вилли всё это время держался молча, только глядел иногда на меня пристально, точно боялся, что я что-нибудь эдакое выкину.

На обед в столовую мы с ним шли в тяжёлой тишине. Мне вроде бы даже неудобно стало перед Ви — всё-таки он не виноват ни в чём, а я мрачноту на него нагоняю, точно его в чём-то виню.

Ни его, ни Анку с Ксанкой, ни даже Машу Цейхман (её, может быть, совсем чуть-чуть) я ни в чём не винил, только себя.

За обедом к нам за столик подсела Ксанка, поглядела сначала как-то странно, а потом положила на стол мой смарт.

— Починили, — сказала она.

Я немедленно схватил его и включил. Смарт замигал, но всё-таки включился, несмотря даже на разбежавшуюся по экрану сетку трещин. Я поскорее полез в папку с видео, но Ксанка, тоже торопясь, пока полуживой смарт, страшно тормозя, открывал нужное, выпалила:

— Всё видео удалилось! И фотки. Пришлось блок памяти менять, там, Алекс сказал, какие-то контакты коротнули или как-то.

Тут смарт загрузился и издевательски подмигнул мне сообщением «В этой папке нет файлов».

Я поднял на Ксанку глаза.

— Сорян, — сказала она. — Зато ты можешь написать этой твоей Лиле-шмиле, чтобы она медведя вызволяла скорее.

— Она не Лиля, — ответил я, чувствуя, что, если не сделаю хоть что-то, просто расплачусь, — Лайла.

— Разницы нет, — отмахнулась от меня Ксанка. — Всё равно теперь ведь только на неё вся надежда.

Я вздохнул.

— Не могу понять, почему она не торопится, ведь я всё чётко в последнем письме написал…

— Как я уже говорил, — сказал Ви и поправил очки, — мне эта доктор кажется подозрительной. Смотри, получается, она взяла его медвежонком, воспитала, а потом, когда он вырос, сдала в дисциплинатор. Даже не в лабораторию, куда наверняка медведя с радостью бы взяли какие-нибудь бихевиористы…

— Да нет, Вилли, — сказал я, вспомнив, как Самсон нежно гладил экран смарта, когда говорил с доктором Доббс, — мы просто не знаем всего. Она напишет!

Я открыл почту, чувствуя, как постепенно сомнения Вилли вползают в меня, и написал Лайле Доббс ещё одно письмо.

После обеда нам с Вилли осталось только передать в лабораторию Сухотина старого Помидорку. Алёна сказала, что Чарли отведёт к биохимикам сама. Остальных зверей перевезли ещё утром.

Мы с Вилли надели на послушного медведя ошейник, робу и вывели на поводке (не стали даже Петра Симеоновича с палками звать) на улицу. Это было странно, но старик-медведь даже поправился за эти две недели карантина. Наверное, потому, что никто особенно его не трогал, кормили хорошо, а больше ничего он от жизни уже и не ждал.

Спустившись по ступенькам из блока, он остановился, огляделся, щурясь от моросящего дождя, пошамкал пустым ртом. Я вдруг подумал, что из всех наших зверей его гомункул больше всего походил на человека. У него была лысоватая голова, морщинистые, тёмные щеки, вся фигура была как бы пригнута к земле, придавлена грузом прожитых лет и тяжёлым цирковым трудом. При каждом шаге, каждом движении он кряхтел, как бы невзначай постанывал. Но сейчас, на воздухе, он оживился, поглядел на нас с Вилли с интересом и даже улыбнулся, открывая розовые дёсны.

— Пойдём, Помидорка, — сказал ему Вилли. — А то совсем промокнешь.

Он слегка потянул за поводок, и мы медленно, потому что Помидорка то ли не мог идти быстрее, то ли растягивал время прогулки, пошли по дорожке к главному корпусу.

— Как ты думаешь, — спросил я, — он понимает, как счастливо отделался? Что ему ничего особо теперь не грозит?

— Вряд ли, — ответил мне Ви. — Вряд ли он вообще думает о своей судьбе. Просто наслаждается моментом.

Он подмигнул Помидорке, и тот снова широко заулыбался.

— У Сухотина, — не мог никак уняться я, — ему не дадут спокойной жизни. Всякие тесты, будут заставлять оборачиваться, или бегать, или ещё что…

— Я не понимаю, — сказал вдруг Вилли, остановясь на дорожке, так что Помидорка споткнулся и едва не упал, — твои разговоры в последнее время. Помнишь, ты рассказывал, что на доктора Доббс совершались нападения зоозащитников? Сумасшедшие громят лаборатории и выпускают белых мышей «на волю». Ты в шаге от этого, поверь мне.

Вилли снял и протёр рукавом очки, которые залило дождём. Без очков он очень смешно морщил нос.

— Не знаю, — ответил я. — В последнее время ни в чём толком не могу разобраться. И нападать ни на кого не собираюсь.

Хотя и ответил так, но даже Ви я не мог бы рассказать, как зол на профессора Громова, Лайлу Доббс, Медузу, даже на Алёну за то, что они, такие умные и опытные, не могут или не хотят ничего сделать! Да, вчера, когда Громов произнёс своё «способность говорить не пострадает», мне очень, очень хотелось его ударить. Я бы, наверное, и попробовал сделать это, если бы Цейхман не удержала меня за рукав.

Мы наконец добрели до главного корпуса, где погрузились в лифт и доставили Помидорку в лабораторию Сухотина на третьем этаже. Здесь было куда уютнее, чем внизу. Большие окна пропускали достаточно света, между офисными столами стояли милые диванчики и стойки с цветочными горшками. Даже запах, шедший из клеток мини-зверинца, казался не таким яростным, как в лаборатории Громова, — пахло шерстью и влажными опилками.

Нас встретила улыбчивая лаборантка, которая первым делом угостила Помидорку яблоком. В общем, всё было совсем не так мрачно, как мне представлялось.

Зато когда мы вернулись в наш блок…

У крыльца снаружи стоял Пётр Симеонович с петельной палкой в одной руке и поводком в другой. По его лицу стекала вода, видно было, что стоит он тут уже довольно долго.

— Вы чего тут, Пётр Симеонович? — спросил я. — Где Алёна Алексеевна?

Он не ответил, только скривил лицо и неопределённо махнул рукой на дверь блока.

Вилли бросился вперёд, влетел в блок и сразу же побежал к боксу Чарли.

Алёна, когда я вошёл, сидела на полу, обняв руками Чарли в аниме, а тот, ничего, очевидно, не понимая, возил по полу лохматым хвостом и весело улыбался нам во весь рот, вывалив розовый язык.

— Алёна Алексеевна, — начал Вилли, — мы…

— У меня всё хорошо, Вильямс, — сказала она, поднимая голову и глядя на нас. — Всё в порядке.

Хотя очевидно было, что ничего не в порядке, потому что глаза у неё были красные, а щёки — мокрые от слёз. Даже Чарли это почувствовал и, повернувшись к ней, стал слизывать слёзы с её лица.

Мы с Вилли молчали, не зная, что ещё сказать и что сделать…

— Ну ладно, ладно, — сказала Алёна, слегка отстраняя Чарли от своего лица, — хватит тебе, дурашка. Хватит.

— Алёна Алексеевна, — сказал вдруг Вилли, поправив очки на переносице, — я напишу маме, мы возьмём Чарли, выкупим его у Конторы. Они согласятся. А потом, когда вы сможете, возьмёте его себе.

Алёна поднялась с пола, отряхнула полы халата. Чарли, услыхав своё имя, подбежал к Вилли и лизнул его руку.

— Не стоит, Вильямс, — вздохнула Алёна. — Через неделю привезут новую партию зверей, там будет кто-то ещё. В каждой партии есть кто-то, поверь мне.

— Когда его… убьют? — спросил я. И Вилли обернулся на меня, скрипнув зубами от возмущения.

Алёна посмотрела на меня хмуро.

— Через пару дней или через неделю. Какая разница? Пойдём, Чарли. Гулять, — сказала Алёна и нажала на кнопку двери.

Чарли весело потрусил к выходу. Алёна подобрала с пола ошейник и поводок, который так и не надела на собаку, и пошла к выходу. Вилли поплёлся за ней.

Я остался.

К вечеру моё настроение совсем испортилось. Ушло в минус, сказала бы мама. Я сидел на своей кровати, забравшись на неё с ногами, шарил по Сети, стараясь удержаться от того, чтобы проверять почтовый ящик каждые пять минут в надежде, что доктор Доббс мне напишет. Вилли пару раз попытался отвлечь меня разговорами, но выходило плохо.

Наконец, тихонько поскрёбшись в дверь, пришла Маша Цейхман.

— Я сразу, как только рабочий день закончился, к вам.

— Что там? — спросил я, глядя на неё исподлобья.

— Операция прошла хорошо, успешно, — сказала она, осторожно присев на край кровати. — Материал взяли отличный, профессор Громов сказал, что это будет, если всё удастся, прорыв в науке.

— С Самсоном что? — спросил я, перебив этот поток восторгов.

— Он хорошо себя чувствует, — сказала он и потупилась. — Сносно.

— Да говори же ты уже, — не выдержал Вилли.

— Взяли глазное яблоко, — едва слышно пролепетала Маша. — Левый глаз. Глазницу обработали, но не зашили. Мне разрешили наблюдать…

Меня затошнило. И теперь мне захотелось побить Цейхман, хоть она и не была особенно виновата, но всё же! Я вскочил и поскорее отвернулся к окну, чтобы не видеть её.

— Он поправится, — сказала Маша. — Дарий Александрович говорит, что сила оборотня — в его способности регенерировать клетки. Поэтому, если удастся создать дедифференциацию клеток в раневой поверхности, то, возможно, регенерирует новое глазное яблоко. Это уже Евгений Евгеньевич предположил, и Громов согласился.

Вилли завозился за моей спиной и вздохнул. Ему стало интересно.

— Если опыт удастся, — продолжала Маша всё громче и увереннее, — вы только представьте, какое это будет чудо! Добиться регенерации можно при помощи индукции и раздражения. Это уже известный опыт, давно проводится на амфибиях. На раневую поверхность воздействуют слабым током и солевыми растворами, и орган регенерирует. Чудо! Чудо науки и жизни!

— Я должен его спасти! — сказал я Вилли, когда Маша ушла. — Ты же понимаешь это? А?

Мне не хватало кислорода, я с треском открыл старую раму и вдохнул влажный вечерний воздух. Вилли молчал, хотя спиной я ощущал его взгляд.

— Понимаешь, — я снова обернулся к нему, чувствуя, как предательски дрожит у меня подбородок и нижняя губа, — это всё равно как если бы на мне проводили очень нужный и важный эксперимент. Ты бы пошёл на это?

— Конечно нет, Ёж, о чём ты говоришь!

Вилли выглядел потерянным. Его чёрные глаза за стёклами очков смотрели на меня отчаянно и грустно.

— Поэтому я должен. Даже если медведь вырастит им глаз, думаешь, они на этом остановятся? Нет, потом они вырежут ему ещё что-нибудь, потом ещё. Они его убьют. Да, ради науки, ради человечества и чуда жизни, как говорит Цейхман, но они его убьют.

— Но наука не может обойтись без экспериментов, — ответил Вилли глухо. — Ты же не предлагаешь остановить научный прогресс?

— Знаю, что не может. — Я упрямо помотал головой. — И пусть не может. Но не в этот раз, понимаешь? Так нельзя!

— Но что же нам делать? — спросил Ви.

— Мы должны украсть его.

— Тю-ю-ю, — присвистнул Вилли, — ну ты только подумай, какая это глупость. Нас в два счёта вычислят и поймают.

— Не в два счёта, — сказал я. — Какое-то время поищут. Но ждать нельзя, послезавтра конец нашей практики. Цейхман и ты остаётесь — пусть, но у меня и близнецов уже не будет доступа, а тем временем этот Громов ещё что-нибудь у медведя отрежет! Ждать нельзя!

— Да как ты собираешься вообще это провернуть?

Я ненадолго задумался.

— Проверну, — сказал я. — Только мне понадобится твоя помощь. И близнецов ещё, если они согласятся. Давай, зови их.

Через пару минут, вызванные Ви смарт-сообщением, близнецы сидели у нас в комнате: Анка в джинсовых шортах — на кровати рядом с Вилли, а Ксанка в красной футболке взгромоздилась с ногами на стул.

— Давай, — потребовала Анка, — рассказывай, чего придумал, как медведя будем красть.

— Украсть его просто как вещь не выйдет, слишком тяжёленький, — заметила Ксанка.

— Я и не предлагаю как вещь. Он не как вещь, в том-то и дело. Он… как человек. Мы его выведем в гомункуле.

— Да тут же всякий поймёт, что это зверь. Твой медведь в гомункуле страшный как чёрт, кроме того, ошейник и роба…

— Нет, нам придётся вывести его без ошейника, — сказал я. — И одеть по-человечески. Знаешь, Вилли, люди бывают не менее страшные… Придумал. Сава почти одного роста с медведем, они даже похожи по страшноте-то. Мы возьмём старый Савин комбез, он в боксе висит, я видел. Если надеть на медведя человеческую одежду и капюшон, его запросто с Савой можно спутать.

— Это не безнадёжно, — одобрила Анка. — А как за территорию его выведем? Нужен элключ.

— Да, это проблема, — сказал я, помрачнев.

— Если проворачивать это в дежурство Петра Симеоновича, можно взять его ключ тайком, — сказал Вилли. — Он своей плюсны нажуётся и уснёт мёртвым сном. А элключ у него всегда в нагрудном кармане лежит.

— Фу, — сказала Ксанка, — не думала, что у тебя, Ваня Вильямс, такие криминальные наклонности.

Вилли пожал плечами, мол, предложи что получше.

— Можем отгрызть себе лапу, — заявила Анка.

— Это как?

— Ну, или отбросить хвост.

— Да говори ты толком!

— Ну вы даёте, а ещё биологи! — ухмыльнулась Ксанка. — Ящерица в опасности отбрасывает хвост, жертвует им и спасается сама.

— Предлагаешь пожертвовать кем-то?

Элключи для проходной были у нас всех, и мы в самом деле могли бы оставить кого-то внутри Конторы, а медведя вывести.

Я немного поразмышлял над этим. Всё равно, конечно, очень скоро станет известно, что это мы похитили зверя. Для себя я решил, что не оставлю его, что бы ни случилось, плевать на практику и школу, плевать, даже если притянут полицию… Но остальные ещё могут счастливо вывернуться.

— Нет, — сказал я. — Если вы будете отрицать, что знали о том, что я готовлю побег медведю, вас ещё можно будет отмазать. Главное, всё отрицайте. Мы не будем отгрызать лапу, мы украдём элключ у Петра Симеоновича. В конце концов, кража медведя и кража элключа — уж не знаю, что криминальнее.

— Погоди, — снова нахмурилась Ксанка, — мы его, допустим, наружу выведем. Но нам сначала надо внутрь войти. Ты же не предлагаешь, надеюсь, взламывать лабораторию Громова — это даже похлеще будет, чем кража элключа.

— Поэтому нам понадобится Цейхман, — сказал я.

Конечно, я немного опасался посвящать Машу в наш план. Но выхода другого не было, так я ей и сказал после того, как всё изложил.

— У тебя, Маша, нет другого выхода. Только помочь нам, своим друзьям.

— Об этом очень быстро станет известно. — Она нахмурилась. — И о том, что вы украли ценного зверя из лаборатории, и о том, что я вам помогла. Тогда меня моментально выгонят и больше никогда и ни за что не возьмут обратно.

Она замолчала. И мы молчали, нам особенно и нечего было возразить.

Но потом Маша потёрла слегка переносицу, заправила прядь кудрявых волос за ухо и сказала:

— Я согласна.

Уф, какое облегчение я тогда испытал, вы себе представить не можете.

— Ну вот, — Вилли подвёл итог, — план составлен. Лучше всего это сделать послезавтра, в ваш предпоследний день. А то в четверг у вас могут элключи забрать.

— Точно, — сказал я. — Послезавтра.

— И медведь будет уже лучше себя чувствовать после операции, — добавила Маша.

Мы разошлись по комнатам, договорившись накануне ещё раз обсудить наш план, но как только девчонки ушли, Вилли сказал мне:

— Ёж, не стал при всех говорить, но всё-таки в твоём плане есть одно существенное упущение. Дырка даже, я бы сказал.

— Какая дырка? — Я нахмурился. Терпеть не могу всё-таки, когда Вилли умничает.

— Что дальше? Мы спасаем медведя, выводим его из лаборатории и Конторы, а дальше-то что?

— Я спрячу его в тайном месте…

В этот момент у меня тренькнуло сообщение на смарте, и я, наверное, потому, что не очень-то ещё придумал, чем Виллину дырку закрыть, полез смотреть, что там.

Пришло письмо от доктора Доббс.

— Это доктор Доббс, — сказал я Вилли, — и она пишет, что… что не может взять Самсона к себе.

— Дай-ка. — Вилли, который всегда сомневался в моём английском, протянул руку.

Я передал ему смарт.

— Она пишет, что в своё время была вынуждена отдать Самсона потому, что он конфликтовал с её маленьким сыном. Сейчас сыну десять — и она опять опасается.

— Послушай, я уверен, что никаких конфликтов с маленьким сыном. Какие конфликты? Если ему сейчас десять, то тогда он только родился. Ты посмотри моё письмо ей, предыдущее. Может, я там непонятно расписал, что её Самсона умертвят, если она не вмешается?

Вилли прокрутил ветку писем вверх.

— Да нет, всё понятно написано. Так мы не договорили. Куда ты отправишься с медведем?

— Поверь, — сказал я, забирая у него смарт, — у меня есть надёжное место, но лучше, если ты не будешь знать. Мало ли как тут дело повернётся.

Вилли рассмеялся. Мы немного играли в шпионов, ага, или в подпольщиков во время войны, но это вовсе не значит, что не понимали, во что ввязываемся.

И хотя я не рассказал ему, куда собрался с медведем, место было и в самом деле очень надёжное. Я собрался — только не смейтесь — к бабушке.

Моя бабушка со стороны мамы умерла три года назад. Она была отличной бабулей, самой лучшей на свете! И у неё был — и остался — самый лучший на свете дом в маленькой деревне Куземкино. Раньше, пока бабушка была жива, я проводил там лето, а то и зимние каникулы, но после её смерти мы съездили в старый дом всего пару раз. Мама говорила, что он давит воспоминаниями. Может, я легкомысленный, но меня воспоминания о бабуле не давят! Главное, нам с медведем добраться до Куземкино, а там уж нас никто не найдёт, особенно если родителям соврать что-то правдоподобное.

Всю ночь я ворочался, не мог никак заснуть, всё думал про бабушку, про Самсона, про маму, которая, конечно, очень удивится, когда узнает, что её сын — криминальный элемент. Наверняка она поймёт меня, если с ней по душам поговорить. И папа поймёт, хотя и не сразу.

В общем, самого главного я так и не придумал: вот увезу я медведя в Куземкино, а что дальше? В лес, скрываться? Смешно, конечно.

Уже начало светать — часа четыре утра было, когда я открыл смарт и написал Лайле Доббс ещё одно письмо. Очень злое и, наверное, несправедливое. Написал пару слов: «Вы убийца!» — «You are a murderer!»

Весь следующий день я ходил варёный, точно работал всю ночь, зевал и замирал на ходу. Сава, с которым мы мыли опустевшие боксы, обругал меня за это. Я, кстати, в своём полусонном состоянии задумался даже о том, что не только Савин комбинезон будет впору медведю, а что они вообще похожи. И потом мне пришёл в голову вопрос, стал бы я спасать Саву, если бы его поймали и глаз вырезали какие-нибудь… медведи.

Ерунда, в общем, одна в голову лезла.

Вечером после работы мы все собрались на ещё одно, последнее «совещание». Договорились, что после семи, когда основные работники и лаборанты расходятся по домам, будем возвращаться, но не кучей, конечно, а по одному.

— А если, — спросила меня Маша, не убирая с лица упавших прядей, — если он не пойдёт за тобой?

— Кто? Самсон? Почему это не пойдёт? Конечно, пойдёт! — ответил я.

Маша только плечами пожала.

Всё-таки она умная, что и говорить. Я и сам не был уверен, что медведь пойдёт со мной. На самом деле я мало что знал про него, даже про его развитие — то ли он бессмысленный и агрессивный зверь, то ли почти человек. Он отказался говорить, хотя я вроде бы понятно ему объяснил, что иначе его убьют. Сознательно хочет умереть? В это слишком трудно было поверить.

Около семи, собрав заранее личные вещи в рюкзак, сунув туда несколько упаковок лапши, бутылку воды, я первый вернулся в Контору. Охранник на входе даже внимания не обратил — ещё не все по домам разошлись, мог забыть что-то или на ночную смену вернуться, мало ли…

В наш пустой блок я вошёл осторожно, чтобы дверь не скрипнула, надеясь, что Пётр Симеонович, сменивший Саву на ночь, нажевался своей плюсны и уснул. Но на случай, если он не спит, я придумал правдоподобную отмазку: мол, необходимо срочно оформить последние отчёты — завтра у меня заканчивался срок практики, и я, если бы всё было по-человечески, должен был оставить Медузе элключ и получить характеристику для школы. Теперь-то, само собой, мне не видать никакой характеристики, и практику мне не зачтут…

Пётр Симеонович не спал, но меня всё равно не услышал — из его бокса довольно громко раздавалось фортепиано по радио. Смешно, но я узнал мелодию, это был «Марш кузнечиков» Прокофьева.

Я тихо прошёл в кормовую, снял со стены старый комбинезон Савы, обнаружив, к сожалению, что он довольно сильно продран как раз на груди, словно бы тупым ножом или острым когтем. Можно было бы задуматься о том, что Саве за время его работы могло достаться от зверей ещё и не так, но мне было некогда размышлять об этом. Я свернул комбез в плотный клубок и проскользнул в кабинет Алёны — там где-то в ящике стола валялась катушка ниток и игла.

Естественно, Алёна не для починки защитных комбинезонов хранила всё это — иголка была слишком маленькой, а нитка — тонкой. Но выбирать мне не приходилось. Хотя наверняка где-то у техников можно было бы найти нужное, Пётр Симеонович пока не собирался спать.

Двигаясь как можно тише, я развернул комбез и решил попробовать хотя бы прихватить прореху, чтобы она не так бросалась в глаза. Швея я неважная — исколол все руки, едва начав. Почему-то сторона иголки с ушком оказалась не менее острой, чем кончик, и впивалась мне в пальцы при всякой попытке пропихнуть иглу сквозь плотную ткань.

Так я провозился около часа. Слышал, как музыка в комнате Петра Симеоновича затихла и сам он протопал мимо кабинета наружу. Наверное, пошёл проветриться перед сном. Как раз когда его не было, в кабинет просочился Вилли.

— Пётр Симеонович гулять пошёл, — сказал он. — Близнецы тоже уже на месте. Цейхман пойдёт сразу в главный корпус. Ты тут как?

Я показал ему результаты своих трудов.

— М-да, — сказал Вилли, увидев едва подтянутую, топорщащуюся дыру в комбезе. — Знаешь, в детективных историях никогда у героев не получается, как они задумали. Так и у нас. Ещё хорошо, если это — единственный наш прокол.

Надо было заставить его сплюнуть три раза через левое плечо или по дереву постучать, как бабушка делала иногда, когда я бывал слишком оптимистичным.

Мы заранее договорились, что выйдем на нашу криминальную тропу, когда стемнеет. Около десяти Цейхман прислала сообщение, что она на месте, уже в лаборатории. Пётр Симеонович давно вернулся в блок, и в его боксе царила тишина.

— Как думаешь, он спит? — спросил я Вилли шёпотом.

— Не знаю. Эх, надо было раньше подкараулить и узнать, храпит ли он во сне.

Нам непременно нужно было, чтобы Пётр Симеонович уснул, ведь у него — нужный нам для Самсона дополнительный элключ.

В одиннадцать Анка написала, что они с сестрой готовы к действиям, я как можно туже свернул кое-как зашитый комбез, подхватил рюкзак, и мы с Вилли, почти не дыша, вышли в коридор. Когда в блоке были звери, стекликовые двери в боксы были закрыты, но зато за ними всё время слышалось, ощущалось какое-то движение, никогда тишина не была такой пустой. Сейчас же казалось, что даже наше с Ви дыхание производит оглушительный шум. Ви жестом остановил меня и осторожно подошёл к неплотно прикрытой двери в бокс.

Из щели лился жёлтый свет старенькой настольной лампы, которую Пётр Симеонович использовал в качестве ночника. Вилли постоял у двери, прислушиваясь, а потом отрицательно покачал головой. Пётр Симеонович не спал.

Делать было нечего, я тихо пошёл к выходу, и когда был уже у самой двери, услышал, одновременно леденея и вспыхивая жаром от ужаса, как позади меня раздался хриплый голос:

— Ты чегой-то тут, парень?

В этот момент я зайцем скакнул в дверь, прижимая комок комбеза к животу, выскочил на улицу и припустил по дорожке к главному блоку, надеясь только, что Вилли придумает, как объяснить своё нахождение в блоке посреди ночи, хлопающие двери и при этом не сорвать всё дело.

На улице было темно хоть глаз коли, даже редкие фонари на дорожках и у крыльца проходной с трудом разгоняли мрак едва-едва на метр вокруг себя. Дождь сеял густо, но мелко, так что я почти не промок, добежав до боковой двери в главный корпус.

Там меня перехватили близнецы.

— Ты чего один? — спросила, может быть, Анка, а может, Ксанка — в темноте их точно было не различить.

— Вилли попал в плен, — ответил я. — Пришлось его бросить. И комбинезон оказался порван. Я хоть и зашил его, но всё равно сильно заметно и всё колом стоит.

— Ну так и что дальше-то? Будем Ви ждать? — спросила одна из близнецов.

— Или я напишу Маше, что всё отменяется? Решать тебе! — добавила вторая.

Конечно, я не мог пойти на попятный. Не мог всё отменить.

Мы решили ждать Вилли, потому что нам позарез нужен был дополнительный элключ, но только потеряли время — минут через двадцать от него пришло сообщение:

«Не ждите, мы с ПС пьём чай. От плюсны отказывается, говорит, завязал».

Вот тебе и раз!

Делать было нечего, мы с близнецами вошли в боковую дверь и при свете смартов поднялись на второй этаж. В узком проходе, который вёл в холл напротив столовой, меня до чёртиков перепугала запасная дверь в лабораторию Громова. Она была приоткрыта.

— Всё нормально, — шепнула мне Ксанка и подтолкнула кулаком в спину, — так договорились с Машей.

Мы проскользнули в эту дверь, и я зажмурился от яркого света.

— Почему вы так долго? — спросила нас Цейхман.

— Этот чудик потерял Ви, — сказала Анка.

— А элключ?

— Нет элключа. Может, и не выйдет никакого спасения вообще. Ну хоть в лабе пошарим, тут интересненько.

— Выйдет спасение, — сказал я сердито. — Где Самсон?

— Он в послеоперационной палате, — ответила Цейхман. — Идите за мной.

Мы зашли в дверь рядом с кабинетом Громова и комнатой отдыха. Внутри пахло больницей. Маша щёлкнула выключателем, и на потолке засветилась синеватая лампа.

В первую секунду комната показалась мне пустой — такая она была большая, белая, с высоченным потолком и пустыми углами. Но у закрытого ставнями из стеклика окна стояла больничная кровать, знаете, такая большая, с подъёмным механизмом, и на ней лежал Самсон в гомункуле. Он даже не дёрнулся, не пошевелился, когда мы вошли, — то, что он жив, можно было понять только по едва-едва поднимающейся грудной клетке. Широкие ленты фиксаторов притянули его руки и ноги к кровати. Но самое страшное — такое, что меня затошнило, едва я это увидел, — его голова. Один глаз, правый, был закрыт плотной повязкой, а вместо второго зияла раскрытыми краями красная рана. Зажимы по её краям не давали плоти нечаянно сомкнуться и срастись, а сверху из подвешенной капельницы прямо в рану капала белая прозрачная жидкость, которая по выведенной марлечке стекала потом из глазницы на подложенную у щеки тряпку.

— Ёшкин кот! — выругалась одна из близнецов.

— Это раздражающий раствор, побуждает регенерацию, — пояснила Цейхман.

Я, подавив отвращение, подошёл к Самсону и позвал его.

— Ты меня слышишь? — спросил я. — Это я, Ёжик.

Тот не двигался, только, мне показалось, вздохнул чуть глубже. Тут я сообразил, что медведь не в коме, просто зафиксирован по рукам и ногам, и поскорее отстегнул ему руку, схватил за прохладные шершавые пальцы с отросшими ногтями.

— Самсон!

Едва заметно пальцы в моей ладони дрогнули. Хотя, чёрт побери, это запросто можно было принять за рефлекторные движения.

— Цейхман! Скажи сейчас же, как это правильно снять! — приказал я.

Маша вздохнула и перекрыла вентиль капельницы. Потом осторожно сняла повязку с правого глаза медведя:

— Второй глаз закрывают, чтобы стимулировать зрение, а так он в порядке.

И в самом деле, Самсон, едва Маша убрала повязку, зажмурился от света, заморгал и покосился на меня.

Я отстегнул фиксаторы, державшие его голову.

— Самсон, — сказал я по-английски, — мы пришли тебя освободить. Ты меня понимаешь?

Медведь пожевал запёкшимися губами.

— Пить, надо ему попить что-то, — догадалась Ксанка.

Анка шмыгнула назад в лабораторию и быстро притащила кем-то из сотрудников оставленную фаянсовую кружку с нарядными цветочками на кругленьких бочках.

— Вода из кулера, — пояснила она.

Я взял кружку из её рук и влил несколько капель в рот Самсона. Он сглотнул, потянулся и попил ещё. Потом ухмыльнулся — точно так, как делал это раньше, когда глядел на меня, — и взял кружку чуть подрагивающей рукой, совсем как человек.

Когда он напился, я забрал у него кружку и повторил то, что говорил раньше:

— Я говорил, что освобожу тебя, вот и пришёл. Ты должен пойти со мной!

Он снова ухмыльнулся, скривил губы и отчётливо произнёс:

— Нет.

Цейхман рядом со мной громко ахнула. Наверняка до сих пор сомневалась, что Самсон в самом деле может разговаривать.

— Конечно да, — ответил я медведю. — Конечно да. Я принёс тебе одежду, мы выведем тебя из здания и спрячемся в надёжном месте, где нас никто не найдёт и не будет обижать.

Вот ведь дерьмо! Всё, что я говорил, звучало удивительно жалко. Я словно сам сомневался в том, сумею ли всё это сделать и сумею ли в самом деле защитить Самсона хоть от кого-нибудь.

Неудивительно, что он тоже мне не поверил, только, снова ухмыляясь, помотал головой.

— Если он не пойдёт с нами добровольно, то фуфло наше дельце! — сказала Ксанка.

— Зато он может говорить! — воскликнула Маша. — Когда Дарий Александрович услышит, как он говорит, он тут же отменит, конечно, эксперименты, всё будет хорошо, и не надо никаких похищений!

— Он не заговорит, — мрачно сказал я, и тут меня осенило. Я встрепенулся, достал из кармана смарт и сказал Самсону: — Доктор Доббс, Самсон. Лайла Доббс хочет вернуть тебя.

При звуках этого имени Самсон вздрогнул и, наклонив голову, внимательно посмотрел на меня.

— Я говорю правду! — сказал я, потрясая смартом в качестве жалкого доказательства, надеясь, что он вспомнит, что видел и слышал Лайлу Доббс из этого устройства. — Она написала мне и сказала, что заберёт тебя! Но только это не быстро — ей надо лететь через весь земной шар, через полмира! Она заберёт тебя, но сейчас ты должен пойти с нами!

На секунду я даже сам поверил в это враньё, так мне хотелось, чтобы поверил он.

Все молчали, когда я закончил. Было так тихо, что казалось, воздух вокруг стал густым, как кисель.

Но потом Самсон сел на кровати и хрипло сказал:

— Да.

И все вздохнули с облегчением. Даже, кажется, Маша.

— Вот, это ты должен надеть, — сказал я Самсону, подбирая брошенный на пол смятый комбинезон. — И ты должен вести себя словно человек, понимаешь? Чтобы нас не остановили, не поймали!

— Да, — ответил Самсон, довольно быстро, насколько позволяли ему застывшие от долгой неподвижности мышцы, натягивая штаны.

— Вот я идиот! Не подумал про ботинки!

Голые волосатые ступни Самсона торчали из штанин комбинезона. Разные, конечно, бывают люди, но босыми по улицам ходят только сумасшедшие. Вряд ли мы сумеем добраться до Куземкино в таком виде.

— Ну ты и хавронья-проворонья, — сказала Анка и толкнула в бок сестру, — пойдём спасать этого тютю.

— Отыщем что-нибудь, — согласилась Ксанка, — в лабе у кого-нибудь сменка хранится или хотя бы бахилы. Размерчик, правда, немаленький.

— Идите, — скомандовала им Маша, — а я пока ему рану перевяжу. Сядь, пожалуйста, сюда…

Она обратилась к Самсону очень ласково, никогда раньше у неё такого голоса не слышал!

Самсон опустился на небольшой трёхногий табурет, который Маша вытащила из-под кровати, и она довольно ловко, точно заправская медсестра, сняла зажимы, закрыла рану стерильной повязкой и перевязала через голову, отчего Самсон стал похож на солдата из старых фильмов.

— Когда доберёмся до места, — сказал я ему, — сможешь перейти в аниму, всё залечишь. А пока нельзя, иначе нас быстро поймают.

— Вас и так могут очень быстро поймать, Ёжик, — сказала Маша. — Охранник на входе, например. Почему ты думаешь, он его пропустит?

Я не стал ей ничего отвечать — охота ей лишний раз подчёркивать, что мы в безвыходном положении, так почему я-то должен этот гнилой разговор поддерживать?

Вместо этого я включил смарт и написал сообщение Вилли: «Как дела? Может, достанешь всё-таки элключ?»

Но ответа не дождался. Тут прискакали близнецы и приволокли огромные, как раз на Самсона, летние шлёпанцы и хирургические бахилы. Бахилы закрывали нечеловечески волосатые пальцы медведя с желтыми обломанными ногтями, зато шлёпанцы будут смотреться посреди улицы или в поезде менее странно. Лучше всего были бы резиновые сапоги Савы, которые я как раз видел в кормовой, но возвращаться в блок за ними было бы безумием.

— В общем и целом нормально, — сказал я, когда Самсон обулся и накинул на голову капюшон комбеза, чтобы повязка на голове не слишком бросалась в глаза. — Можем идти.

Тут я посмотрел в смарт, который пару раз вибрировал, принимая сообщения, пока мы разбирались с одеждой. Вилли ответил: «Безнадёжно. ПС дремлет, но очень чутко».

Мы оказались в тупике.

— Что ж, — сказал я вслух, — наш план с самого начала был кривым, а теперь и вовсе…

— Нет, — сказала вдруг Маша и протянула мне свой элключ. — Это хороший план, Ёжик. Можешь мне поверить. Идите.

— А как же ты? — спросил я, одновременно чувствуя радость и… радость. То есть вы понимаете, я ужасно обрадовался, что Цейхман на такое способна!

— Не важно. — Она упрямо мотнула кудрявой головой. — Я виновата в том, что он вообще здесь оказался, так что не важно.

— Ты потрясающе крута, подруга! — сказала ей Анка.

— Мы всегда так и думали, — подтвердила Ксанка.

— Спасибо! — просто сказал я.

Я взял Самсона за рукав, и мы пошли за близнецами к нашему тайному проходу. У самой двери я обернулся. Маша стояла посреди лаборатории, освещённая жёлтым светом верхних светильников и синим — из открытой позади неё двери в больничную комнату. Из-за этого дурацкого света она казалась особенно маленькой и какой-то неправильной, словно нарисованной. Заметив, что я смотрю на неё, Маша печально улыбнулась и упрямо, очень по-цейхмановски, мотнула головой, так что кудрявые пряди скользнули по её щекам.

Когда мы выбрались на улицу, стало, кажется, ещё темнее. Дождь затих, но ветер усилился и пробирал насквозь. Нам оставалось самое страшное — выйти с территории Конторы через проходную. Я всё так же вёл Самсона за рукав, стараясь отогнать от себя страшные опасения: он не справится, вырвется, начнёт переход в самый неподходящий момент или сделает ещё что-нибудь такое же глупое.

Но пока всё шло хорошо. У здания проходной я сунул ему в руку элключ.

— Это ключ. Он открывает турникет. Он тебя пропустит.

Я старался говорить медленно, чётко выговаривая все слова. Глаза Самсона я почти не видел в тени от капюшона, но надеялся, что он смотрит на меня и понимает хотя бы половину.

— Первой пойдёт Анка, — я указал ему на Анку, и она даже присела в дурацком книксене. — Смотри, как сделает она, и делай так же. Понятно? Ты понял меня, Самсон?

— Да, — ответил он, показав Анке блеснувшие в свете фонарей зубы.

— Потом сразу ты. Сгорбись, опусти голову. Если охранник спросит тебя о чём-то, не останавливайся, просто иди, сделай вид, что не услышал. Понятно?

Медведь кивнул.

Ох, я всё ещё не был уверен, что его не выучили просто говорить «да» и «нет» и время от времени кивать вместо ответа. Но делать нечего — была не была!

Мы подошли к двери проходной и выстроились перед ней, как дети в детском саду, — друг за дружкой.

Анка, стоявшая первой, положила руку на ручку двери. Потом рванула её — и мне показалось, что кишки у меня дёрнулись вслед.

Дверь предательски заскрипела. Охранника не было видно — в его будке горел приглушённый свет, и всё. Анка легко, словно ничего особенного, шмыгнула к стойке, быстро обернулась, показала ключ Самсону, демонстративно приложила к датчику, толкнула турникет и в два счёта оказалась на другой стороне.

Я легонько подтолкнул Самсона в спину.

Он прошёл, и тут я понял, что надо было обувать его в бахилы! Шлёпанцы шлёпали! Да ещё так оглушительно, словно кто-то мух колотил свёрнутой газетой.

Охранник, который, видно, спал, глубоко утонув в своём кресле, и просто не был нам виден, громко всхрапнул, а потом пукнул.

Ксанка за моей спиной прыснула смехом.

Я едва не умер от страха, когда Самсон остановился у стойки, медленно, аккуратно обернулся, показал мне свой элключ — точно так, как несколько секунд назад сделала Анка, — и точно так же торжественно приложил его к турникету.

Охранник снова засопел и заворочался.

— Пойдём вместе, — шепнула мне Ксанка, и мы с ней почти прыгнули к турникету.

Через одну — самое большее две секунды мы все были на пустынной улице.

— Я думала, не смогу сдержаться, — хихикнула Ксанка, когда мы вышли. — Это нервное.

Я забрал у Самсона Машин ключ, приложил свой и отдал оба Анке.

— Сунешь оба в мою тумбочку. Маше я ещё напишу, скажу, пусть врёт, что я у неё элключ украл, а её в лабораторию хитростью заманил.

— Не поможет, — помотала головой Анка, но ключи взяла.

— Ну, бывайте, ребятки, — сказала мне Ксанка и вдруг быстренько обняла меня. — Не обижай мишку, Ёжик.

— Не буду, — сказал я. — Спасибо, девочки.

— Прощай, Мишутка, — сказала Анка Самсону и шутя ткнула его кулаком в живот. — Знаешь, Ёжик, имя Самсон ему не подходит. Глупое какое-то имя.

— Да, — неожиданно сказал медведь. Будто что-то понял.

До станции Большая Волга мы с медведем добрались в два счёта. Сначала я придерживал его за рукав, всё ещё опасаясь, что он вдруг рванётся и убежит от меня, а потом оказалось, что, цепляясь за него, я шагаю куда шире и быстрее. В конечном итоге он попросту перехватил меня за руку, как малыша, и почти волок по улицам. Мне только и оставалось, что указывать направление.

Билеты на поезд я купил онлайн, и мы сели на металлические сиденья в углу станции за колонной. Я написал Маше и Вилли, очень коротко, потому что вдруг перепугался, что зарядка смарта сядет, пока мы доберёмся до Куземкино.

До первой электрички оставалось ещё три часа, деваться нам всё равно было некуда — так что можно было отдохнуть. Я достал из рюкзака бутылку с водой и показал Самсону, как пить. Он быстро сообразил и почти не облился.

На станции никого не было: тусклое окошко круглосуточной кассы, задвинутые жалюзи, торговые ларьки и забытая газета на сиденье напротив. Постепенно меня начала одолевать усталость, и я почти задремал, когда Самсон вдруг потряс меня за плечо. Я подскочил, испугавшись, а он указал на плакат, который висел на стене у окна, среди множества других, сообщающих правила поведения на железной дороге, телефоны экстренных служб и последовательность действий в случае терактов. Этот, в уродливейших, если честно, картинках, рассказывал о правилах перевозки по железной дороге. Как обычных домашних животных, так и оборотней.

Вообще-то медведей возят в багажных вагонах. А если почему-то очень нужно в общем, то только в противооборотном ошейнике, наморднике и специальной маркирующей робе.

Теперь Самсон тыкал пальцем в этот плакат и смотрел на меня, глумливо ухмыляясь. Мол, нет у тебя ни ошейника, ни робы, ни документов на владение петом. Поймает тебя первый же полицейский.

— Нет, — сказал я, покачав головой. — Нам не нужно.

Я достал из кармана смарт и показал Самсону наши электронные билеты.

— Вот, видишь? Это билеты для людей. Ты — человек.

Я ещё раз повторил это, ткнув пальцем ему в грудь, как раз в кое-как зашитую прореху на комбезе. «Ты — человек».

Самсон оскалился на меня. Чёрт побери, если он так кому-нибудь улыбнётся в электричке, нас тут же заберут в полицию! Но он хотя бы не стал возражать и настаивать на ошейнике — вот это был бы, конечно, номер.

Тут мне пришло в голову, что если я буду разговаривать с огромным раненым дядькой на английском, то это выдаст нас ничуть не хуже медвежьей улыбочки. Разумеется, научить его русскому за пару часов я не надеялся — не до такой степени я фантазёр.

Но всё же решил попробовать.

— Смотри, — сказал я Самсону, — «yes» — это «да». А «no» — это «нет». Повтори: «Да».

Какое-то время он то ли не понимал меня, то ли упрямился. Но в конце концов произнёс хриплым басом «да» и «нет» по-русски. Чтобы проверить, как он меня понял, я спросил:

— Я — человек?

Сначала Самсон отвечал «да» по-английски. И я никак не мог объяснить ему, чего от него требуется. Но потом, отчаявшись, я сказал в сердцах, разумеется по-русски:

— Чёрт, ну ты и тупорылый медведь!

И тут — чудо — услышав от меня русскую речь, Самсон широко улыбнулся и произнёс хриплым басом:

— Да.

Ерунда, конечно, но я ужасно обрадовался! Едва не расцеловал его! Дальше дело пошло на лад, и к тому времени, когда в холле станции появились первые пассажиры и надо было выходить на платформу, у меня имелся не просто говорящий медведь, а медведь-полиглот.

Сначала я думал, что самое сложное для нас с Самсоном — проехать на автобусе по утренней Москве от Савёловского до Казанского вокзала. Москва казалась мне средоточием настороженных полицейских и множества людей, чьё внимание огромный мужик в рабочем комбезе, шлёпках и с перевязанной головой запросто может привлечь. Но на деле оказалось, что среди этих толп на нас никто и внимания не обратил! Полицейские скользили равнодушными взглядами, а на Комсомольской площади встречались экземпляры куда хлеще Самсона, с его всего-то перевязанной головой.

Самую большую неловкость мы пережили вовсе не в Москве, а в маленьком автобусе, который вёз нас из Коломны в Куземкино. На автобусной станции я купил нам с Самсоном ещё бутылку воды, взамен той, что мы уже выпили в электричке, и четыре пирожка — два с мясом и два с капустой. Ещё хотелось мороженого, но, поразмыслив, я отказался от этой мысли — неизвестно, как организм оборотня отреагирует на такое. Даже и с пирожками вышло не слишком ловко. Я не дотерпел до нашей остановки, достал их, пока ехали. Самсон, конечно, в два счёта, а точнее, в два укуса расправился со своей порцией, но как он это сделал — широко раскрывая зубастый рот, довольно чавкая и облизываясь! Тётка-кондуктор в ядовито-жёлтой жилетке тут же сделала нам замечание:

— Молодые люди, нельзя есть жирное в общественном транспорте!

А пирожки вовсе не жирные были.

Самсон уставился на тётку и — о чёрт побери! — улыбнулся. Кондукторша побледнела.

— Мы больше не будем! — воскликнул я. — Нам вообще выходить уже. Пойдём, Самсон.

Так мы оказались посреди полей за восемь километров от деревни. Можно было бы подождать следующий автобус, но батарея в моём смарте всё-таки села, и я даже не мог посмотреть теперь расписание — сколько ещё там ждать?

Мы пошли пешком.

И в общем, если исключить то, что я вдрызг стёр ноги, хотя на мне были мои любимые разношенные кроссы, это была прекрасная прогулка!

Сначала мы шли по шоссе среди полей. Где-то рос горох, но стручков ещё не было, где-то овёс или пшеница, а где-то ничего не росло, кроме тянущихся вверх то тут то там малиновых свечек иван-чая. Я вспомнил, что бабуля собирала эти цветы, а потом и в самом деле заваривала чай «для душевного спокоя». Захотелось тоже нарвать, но я уже слишком устал, чтобы сворачивать с прямой дороги.

— Знаешь, — сказал я медведю, хотя и знал, что он меня не понимает, — названия деревень такие странные. Словно это не сам по себе населённый пункт, а чей-то. Шеметово какого-то Шемета, а Куземкино какого-то Куземы. Или вот Юшково, — я показал рукой на вывеску с названием деревни, мимо которой мы шли, — явно принадлежит Юшке. А перед Куземкино как раз маленькая деревня Мишкино, то есть Мишки, медведя. Только она совсем маленькая и в ней даже автобус не останавливается…

Медведь ничего не отвечал мне, только шагал теперь не так широко, точно примериваясь к моим маленьким шагам. Капюшон давно свалился с его головы, а он и не поднимал его. Бинты на голове промокли, а на больной глазнице проступила сукровица. Он тоже устал, но всё-таки выглядел гораздо бодрее, чем когда сидел в карантинном боксе.

После Юшково шоссе закончилось и началась бетонка. Тут нас догнал трактор, за которым подпрыгивал прицеп с тугими рулонами сена. Обогнав нас, трактор пыхнул трубой над кабиной и остановился.

— Эй! — тракторист высунулся из кабины. — Браток, садись, подвезу, что ли, тебя с парнишкой.

Обращался он к Самсону, видно как к старшему.

Я толкнул Самсона в бок и быстро шепнул по-английски: «Залезаем».

— Да, — сказал Самсон по-русски трактористу и полез за мной в прицеп.

— Держитесь уж крепче, — предупредил тракторист и дёрнул мотором.

Ехать по бетонке в прицепе трактора так себе удовольствие, но всё-таки я радовался тому, как быстро мы проезжаем мост через реку Сосенку, высокие кусты сирени и пруды с плещущейся в них под мелким дождём рыбой. У самого леса тракторист притормозил и снова высунулся из кабины.

— Я на совхоз, а вам далеко, чай?

— Мы в Мишкино, — соврал я, спрыгивая с прицепа и морщась от боли в затёкших от тряской поездки ногах.

Тракторист кивнул.

— Бывай, браток, — снова сказал он Самсону. — Береги головушку!

И засмеялся неизвестно чему.

Трактор зачухал сильнее, съехал, немного переваливаясь на больших колёсах, с бетонки на грунтовую дорогу и покатил по краю леса. Нас же с медведем бетонка уводила в другую сторону.

День уже клонился к вечеру, солнце где-то за пеленой облаков светило тускло и слабо, точно умирающее. Я устал смертельно. Уже даже не смотрел по сторонам, только тупо переставлял ноги, стараясь не обращать внимания на ломящие пятки и колени. Я даже не сразу заметил, что Самсона нет рядом. А когда заметил — перепугался, огляделся и увидел, что он сошёл с дороги, стоит на краю леса у высокой сосны, едва заметный в сгущающихся сумерках. Он смотрел в лес. Я подошёл ближе и тоже посмотрел туда — ничего там не было, только чёрная непроглядь.

И вдруг медведь стал двигаться. Это трудно описать, но он сначала снял с себя одежду, а потом — человеческое обличье, и при этом делал всё так, что я не заметил, когда он закончил одно и начал второе. Это был танец или ритуал, он двигался плавно, всё время точно покачиваясь из стороны в сторону. Вдох и выдох. В какой-то момент я словно бы услышал мерный стук, поддерживающий ритм, шум ветра в ветвях деревьев, удары капель дождя по листьям.

Не знаю, сколько времени прошло. Почти совсем стемнело — это я помню. Очнулся, только когда медведь рыкнул и в темноте леса блеснул мне его единственный глаз.

— Самсон! — позвал я в отчаянии. — Самсон! Так нельзя! Мы должны спрятаться! Вернись!

Я кричал, пока не охрип. Честно говоря, это случилось довольно быстро. Потом я, делать нечего, попёрся по лесной дороге в Мишкино, а потом, уже даже и не помню как — был выжат, как отнерестившийся лосось, — добрёл до Куземкино. Хорошо ещё, что дом бабули стоит на самом краю деревни, почти в лесу.

Я отыскал ключ на дощечке под стрехой, отпер пахнущие сыростью сени, вошёл в дом и, повалившись на бабулину кровать, из последних сил скинув с себя окровавленные кроссовки, уснул мёртвым сном.

Проснулся я из-за яркого света. Каким-то образом в череде дождливых дней именно этот выдался ясным. Солнце встало ранним утром и тут же вдарило мне в глаза своими лучами. Какое-то время я сопротивлялся, надеясь, что оно отвяжется, но потом всё-таки продрал глаза.

Дом бабушки встретил меня ехидной ухмылкой, честно говоря очень смахивающей на медвежий оскал. Он был весь, с ног до головы, от пола до потолка, покрыт толстым слоем пыли, а теперь и я вместе с ним. Рот у меня пересох от жажды, голова болела, а едва я спустил с кровати ноги и попытался на них наступить — слёзы сами собой брызнули у меня из глаз. И тут, ко всему остальному, вспомнилось, что вчера потерял Самсона.

В общем, можете меня осуждать, но я снова сел на бабушкину кровать и разревелся.

Когда в окошко кто-то постучал — даже не сразу услышал. Да и стук был какой-то неотчётливый, так, не стук, а скребыхание.

Услыхав — я затих. Ночью я даже не успел ничего разглядеть кругом, мало ли что могло измениться в деревне, во дворе, в саду с тех пор, как я был тут в последний раз!

И точно — выглянув всё-таки в окно, я понял, что скребыхал по нему разросшийся по всему двору ракитник.

Так что, утерев последние слёзы, кое-как доковылял до электрощитка, включил электричество и поставил смарт заряжаться. Потом поискал в маленькой бабушкиной кухне ведро — нашёл — и босой — нечего и думать было пытаться засунуть распухшие ноги в кроссовки — пошёл к колодцу.

Куземкино — маленькая деревня. Побольше Мишкино, но не сильно. Половина домов точно используется как дачи — только летом. Кроме того, деревенские обычно встают гораздо раньше, так что у колодца посреди деревни я никого не встретил. Набрал воды и потащился, время от времени ойкая на острых камушках, обратно.

Вошёл в дом — и чуть ведро не выронил.

Посреди комнаты стоял, озираясь, Самсон собственной персоной. В гомункуле. И даже комбез снова натянул. Только повязки на голове не было и шлёпки он где-то потерял.

— Hello, — говорит, — Ёжик.

Мы с Самсоном прожили в Куземкино почти неделю. По ночам он оборачивался в аниму и уходил в лес, но утром всегда возвращался. Жить в деревне оказалось совсем не то что в городе. Я прикупил у соседки куриных яиц, сходил в совхоз за хлебом и консервами, порвал крапиву, которой густо зарос наш двор и сад. Вроде бы ничего сложного! Но на все эти простые действия, да ещё на походы к колодцу и недалёкие прогулки в лес за грибами, уходило у меня всё время, так что к вечеру я валился на кровать и спал без снов до самого утра. Сказочная, в общем, была жизнь!

Между тем там, в мире за пределами Куземкино, бушевали бури. Я узнавал обо всём из сообщений друзей — Вилли, близнецов и Маши. Но прежде всего, как только я зарядил и включил смарт, выяснилось, что мне написала и Лайла Доббс. И знаете что? В письме, полном сентиментальных ахов и раскаяния, она сообщала, что написала в Контору и готова забрать Самсона, хотя очень-очень опасается, что уже поздно.

Я порадовался, что, оказывается, не очень-то обманул медведя, когда соврал ему про Лайлу Доббс, но и огорчился тоже. Не знаю почему. Это трудно объяснить в двух словах.

Маша в ответ на то сообщение, которое я послал ей с железнодорожной станции, написала мне только короткое «Спасибо! Удачи вам!», а Вилли и вовсе больше до вечера того дня ничего не писал.

Зато близнецы засыпали сообщениями, из которых выяснилось, что утром они как ни в чём не бывало явились в Контору, прямо в кабинет Медузы.

А там уже дым стоял коромыслом! Маша и Вилли были внутри, профессор Громов, Женьшень, Алёна тоже уже собрались в кабинете. Все ругались, причём не на ребят, а между собой. Близнецы сунулись было внутрь — в конце концов, у них последний день практики и они должны были сдать элключи — законный повод! Но их быстро выгнали, они услышали только, как профессор Громов говорил что-то о необходимости вызвать полицию.

Вилли потом уж мне рассказал, что Алёна нас защищала, говорила, что мы эмоционально правы и надо разбираться своими силами, без полиции. А Громов настаивал, что это похищение, криминал! Медуза в общем-то была с ним согласна, но, на наше счастье, прежде чем звонить в полицию, прочитала на своём смарте письмо от доктора Доббс. И тут началось вовсе невообразимое, потому что выяснилось, что профессор Громов и раньше знал, что Самсон — уникальный зверь, знал, что тот владеет речью, но никаких настоящих попыток проверить эту версию, прежде чем «разбирать зверя на органы, как какую-нибудь лягушку», не предпринял. Медуза тут даже всех выгнала из кабинета, оставшись с Громовым наедине, и песочила его ещё час…

В итоге, конечно, Медуза решила никакой Лайле Доббс Самсона не отдавать, вернуть его в Контору и передать лаборатории Сухотина.

«Чёрта с два!» — написал я в ответ Вилли, когда об этом прочитал.

«Я так и знал, что ты это мне напишешь, Ёж», — ответил он.

В общем, Вилли и Маша там упёрлись. В основном Маша, конечно, потому что Вилли от всего открещивался и утверждал, что нажевался с Петром Симеоновичем плюсны — поэтому в общагу не ушёл. Маше делать вид, что она совсем ни при чём, было труднее.

Но самое главное, они не врали, что не знают, где мы с Самсоном.

А потом мне написала мама.

Вот это было уже сложнее.

Родителям позвонила Медуза, пригрозила полицией. Конечно, мама сразу догадалась, что я у бабули прячусь, но не выдала меня! Правда, в письме здорово меня отругала, обозвала эгоистом, который не желает доверять проблемы собственным родителям. По мне, так это называется взрослость и самостоятельность, а не эгоизм. Но с мамой я не стал спорить.

Наоборот. Сначала написал ей письмо — оно вышло огромным, я его почти целый день писал, а потом ночью, когда Самсон уже в лес ушёл, дописывал. Но я постарался рассказать ей всё-всё, даже про Чарли зачем-то написал и про Помидорку.

На следующий день мама мне позвонила по слайпу, и мы ещё часа два говорили. Она даже попросила показать бабушкины ходики на стене и заросший сад. Заплакала, а потом зачем-то извинялась. В общем, моя мама — самая лучшая!

Она и папа связались и с Лайлой Доббс, и с Медузой. И в конце недели, в пятницу, мне Вилли написал, что наша взяла, доктор Доббс прислала официальный запрос от университета и Самсона отправляют в Канаду!

Так что основные события бушевали где-то там, в Дубне и в Москве, а у нас в Куземкино жизнь была совсем другой.

В то самое первое утро, когда медведь явился в бабулин дом, я едва ведро с водой не выронил.

— Ты где был? — спросил. — Я решил, что ты совсем ушёл.

— Нет, — ответил он. — Мама меня ждёт. Когда пойдём к маме?

— Не сейчас. — Тогда я ещё думал, что вру. — Нужны билеты на самолёт и документы там разные.

Не знаю, поверил ли он мне на самом деле, но улыбался и кивал. Ночная прогулка по лесу словно улучшила его настроение. Хотя внешний облик — нет, ничуть не улучшила. В волосах на голове, грязных и свалявшихся, торчали репьи, мой неловкий шов на комбезе окончательно разорвался, и сам комбинезон был таким грязным, точно медведь в нём купался в луже. Я заставил его снять эту дрянь. Нашёл старые штаны, которые отец надевал, когда приезжал сюда. Заодно в шифоньере у бабули я нашёл гребешок с крепкими зубцами, сначала расчесался сам, глядя в запылённое зеркало, висевшее в прихожке, а потом вычесал у медведя репьи из волос.

Медведь при этом глядел на себя в зеркало и радостно скалился.

— Кто это? — спросил я его, указывая на отражение.

— Ыыгрых, — ответил он, издав тот самый звук, которым назвался когда-то давно, — я.

— Ыыгрых — это «Самсон» на языке медведей? — спросил тогда я, замирая от предчувствия. Но он мне не ответил. То ли не понял вопроса, то ли я совсем зафантазировался и никакого языка медведей не существует.

Тут вы, конечно, задумались сразу о многом: если существует язык, значит, существует общество, значит, медведи или даже оборотни — это люди, разумные существа. Это заманчиво — представлять себе такое, но будем реалистами. С тех пор как человечество обнаружило оборотней, прошло больше двадцати лет — уже точно бы была открыта если не сама цивилизация, то хотя бы её следы. Так что оборотни — всего лишь звери. И только Лайле Доббс удалось что-то такое сделать с Самсоном…

Эх, это слишком сложно!

И ещё я почему-то в глубине души надеялся, что теория Дара Громова про регенерацию окажется правильной и медведь сумеет отрастить себе новый глаз. Однако, внимательно поглядев на Самсона, я понял, что ничего не выйдет. Рана почти затянулась, но это была именно что пустая глазница, с розовой тонкой кожицей, покрывавшей внутренние ткани, и некрасивой бахромой по краям. Я бы сказал, что это изуродовало медведя, если бы его гомункул и с двумя глазами не выглядел уродом.

На завтрак я заварил нам с медведем лапши быстрого приготовления, нашёл у бабули в серванте мои любимые тарелки с синими веточками смородины на краях и выставил их на стол.

— Давай есть, — сказал я медведю.

Он подошёл, посмотрел на меня с опаской, потом взял тарелку двумя руками и в пару глотков выпил содержимое, здорово чавкая и роняя лапшины на бабулину скатерть.

— Нет! — Я ужасно рассердился. — Нельзя! Ешь как человек!

Самсон рыкнул на меня в ответ, но всё-таки послушался. Неловко сел на стул, положил огромные руки по краям тарелки и взял правой ложку. Как делают малыши, знаете? Всем кулаком. Я заварил ему ещё порцию.

Он начал есть, время от времени поглядывая на меня. Но мне почему-то стало ужасно стыдно. Дрянь какая-то эти ложки всё-таки — лапша скользкая, постоянно с ложки падает, а если зацепится жалкая лапшинка, кто этим наесться вообще сможет? Точно не медведь.

Честно говоря, я растерялся, глядя, как он старательно ловит ложкой дурацкую лапшу, только бы мне угодить.

— Ладно, — сказал я тихо, — ешь как медведь.

Самсон обрадованно показал мне зубы и в два счёта справился и со второй порцией.

На закате он опять ушёл в лес. Вышел за заросший бабулин огород, стащил штаны и перешёл в аниму. Я даже не пытался ему запретить — отчего-то понятно было, что на это моя человеческая власть не распространяется.

А потом, если честно, я совсем махнул на него рукой. В Куземкино народу было очень мало, к дому бабули даже кошки тёти Люси с другого конца деревни не прибегали, хотя, судя по всему, они чувствовали себя в деревне главными. Так что через пару дней медведь в аниму обращался даже днём — ему так было удобнее, и я не возражал.

На пятый день ночью была сильная гроза, ветер гудел между деревьев в лесу, громыхал шиферинами на крыше, стучал ветками ракитника в стёкла и не давал мне спать. Зато утром оказалось, что за ночь он разогнал облака, и выглянуло солнце. К обеду стало ужасно жарко и душно в доме, и мы вышли в сад. Здесь между кустами смородины и старой яблоней, усыпанной сейчас ещё недозрелыми, размером с грецкий орех и катастрофически кислыми яблочками, мы и устроились. Вообще-то тут всё заросло травой мне по пояс, но медведю в аниме достаточно было поваляться тут разок, чтобы образовалось что-то вроде огромного травяного гнезда. В этом гнезде он улёгся и почти сразу задремал, положив голову на лапы и прикрыв глаза, а я сел, оперевшись на его шерстяную спину в разрезной тени от яблони, стал читать в смарте фантастический роман про освоение Луны. Правда, скоро мне надоело — экран смарта был весь в трещинах, да ещё и отсвечивал, когда на него попадали солнечные лучи. Ужасно неудобно было читать! Вот я и задремал тоже…

А открыв глаза, увидел перед собой травинку с сидящим на ней мурашом. Он залез на самый верх и что-то там шевелил усиками, искал и не находил дорогу дальше. Под головой у меня, как подушка, лежала мягкая медвежья лапа. Вторая укрывала сверху, защищая от снова начавшего моросить дождя, но судя по тому, какая она была лёгкая, почти невесомая, медведь не спал.

— Ты мог бы жить один, Ыыгрых? — спросил я медведя, хотя и знал, что в аниме он не может мне ответить. — Уйти в лес, например, и жить в лесу?

Медведь громко фыркнул в ответ. Я развернулся и посмотрел на его морду. Странно, что одноглазость почти не портила его аниму — он был всё так же могуч, силён, и даже рыжеватая шерсть, казалось, лежала теперь плотно, волосок к волоску, хотя никто и не думал её расчёсывать.

— Наверное, нет, — ответил я сам на свой вопрос. — Тут маленький лес, даже если ты сможешь охотиться, рано или поздно тебя поймают или вовсе убьют.

Медведь недовольно ткнул меня носом и показал огромные клыки. Это означало, конечно, что никто его не убьёт, пусть только попробует. Я протянул руку и потрепал его круглое, смешное, совсем не страшное ухо — у меня в детстве был плюшевый медведь с такими же ушами. Он в ответ лизнул меня в нос, ужасно вонюче и слюняво, так что я расхохотался.

Может быть, подумал я, он не смог бы жить в лесу вовсе не потому, что его бы поймали. Может быть, ему всё-таки нужны люди…

Тут медведь вдруг замер, и я почувствовал, как напряглись, стали каменными его мышцы. Он повернул голову и посмотрел в сторону дома. Я тоже поднялся, никого не увидел, но на всякий случай сказал медведю оставаться в саду, а сам пошёл поглядеть.

Минуты через две у крыльца остановилась папина машина. Не знаю, как медведь понял, что к нам кто-то едет.

Папа приехал за нами. Привёз еду, одежду и всё остальное и рассказал, что для медведя готовы все документы и даже куплены билеты на самолёт до Ванкувера.

— Ты, конечно, захочешь его проводить, так что паспорт на тебя тоже готов. Отец твоего приятеля очень помог — он вас и встретит в Ванкувере, и отвезёт к этой учёной даме, — сказал папа, выгрузив из багажника чемодан на колёсах, который мне собрала мама. — Так где же твой питомец? Интересно посмотреть на такое чудо!

— В саду, — сказал я отцу. — Пойдём посмотришь.

Думаю… Нет, даже знаю наверняка, папа рассчитывал увидеть гомункула. Чудо — это ведь то, что медведь освоил человеческую речь, стал почти как человек.

Но медведь был в аниме. Он не лежал в нашем «гнезде», поднялся и стоял теперь, слегка наклонив голову, смотрел на меня и отца. Совершенно спокойный, красивый, большой — и выглянувшее солнце позолотило его загривок.

— И в самом деле чудо! — сказал папа, помолчав, и я понял вдруг, что очень сильно люблю и его, и маму.

Тем более что потом медведь всё-таки снял шкуру, натянул штаны и продемонстрировал свои удивительные умения. Папа даже на смарт всё записал, сказал, что это уникальные кадры.

— Наш самолёт завтра утром, — сказал я медведю. — Полетим к твоей маме.

— Прежде чем вы полетите, надо вас в порядок привести, — сказал папа. — Я, конечно, поддерживаю твою связь с природой, но запашок от тебя, да и от медведя твоего, огромной поражающей силы.

На другом конце деревни через косогор, на берегу маленькой безымянной речки, стояла баня. Не бабулина, а неизвестно чья, может, и вовсе общественная. Один угол у неё завалился, а старая каменка посреди мыльной растрескалась. Растапливая её, папа ворчал, но когда она всё-таки раздухарилась и почти перестала дымить, сказал мне:

— Надо будет поправить её. Сделаем ведь потом, когда вернёшься? У мамы тем более отпуск начнётся…

Я, конечно, с радостью согласился.

В сенях бабулиного дома мы нашли два круглых таза и ещё взяли ведро, мыло и всё остальное. Здорово в бане мыться. Если не пробовали — очень советую!

Одна беда — медведь ни в какую не согласился мыться горячей водой. Пришлось мне его намыливать на берегу, а потом толкать в речку. Но в итоге как-то отмылись.

Я натянул чистую футболку и джинсы, а медведю папа выдал робу для транспортировки петов. Мы вернулись в дом, закрыли там окна и лаз на чердак. Я запер дверь на ключ и, потянувшись, спрятал его обратно на ту же дощечку под стрехой.

Прежде чем сесть в машину, папа достал из сумки пластиковый противооборотный ошейник для Самсона и сказал, словно бы извиняясь:

— Без этой штуки даже в город не пустят, не то что в самолёт…

Я взял ошейник у него из рук. Самсон стоял тут же и уже с готовностью наклонил голову.

Знаете, этот ошейник — удивительно гадкая штука. Широкая пластиковая лента вокруг шеи и что-то вроде сбруи через рот, лоб и затылок. Пластик специальный, который оборотня убьёт, если тот всё-таки попробует в таком ошейнике обернуться.

Я поглядел на медведя, а тот стоял передо мной со склонённой головой, в яркой, специально выделяющей оборотня робе, и тоже смотрел.

Я надел ошейник себе на голову, заправил пластиковые ленты в рот и щёлкнул застёжкой.

Папа усмехнулся:

— Второго я не взял, Ёжик.

Мне хотелось ответить ему, но лента во рту мешала говорить, даже ворочать языком получалось с трудом, поэтому вышло какое-то не то мычание, не то рычание.

— Нет, — вдруг сказал медведь, подошёл ко мне и расстегнул ошейник. — Ёжик — человек. Ыыгрых — медведь.

Он выпутал меня из пластиковых лент, сам надел и застегнул ошейник и подошёл к машине.

— Ну вот, — сказал папа преувеличенно весёлым голосом, — и разобрались, кто есть кто! Поехали, мальчики.

До Домодедово мы ехали в молчании. Не знаю, не хотелось ничего говорить. Папа то и дело поглядывал на меня в зеркало заднего вида, но разговорить не пытался. Вообще в конце концов музыку включил. А я всё больше в окно смотрел, хотя вскоре совсем стемнело и почти ничего, кроме сбегающих по стеклу дождевых капель, не было видно.

Медведь тоже сидел рядом со мной тихо. Он бы, конечно, и не смог говорить.

Я думал о том, что, если бы я, а не Самсон должен был по какой-то причине ехать в таком вот ошейнике, лишённый возможности сказать даже самое элементарное, вроде «я хочу пить», «дайте мне выйти», «мне плохо». А мог бы только, как медведь теперь, утирать кулаком время от времени стекающую по бороде слюну.

Я представил мир, в котором люди, которые не умеют превращаться в животных, считались бы лишёнными души. «Анима» по-латыни «душа», вы знали? И таких «бездушных» боялись бы и держали в ошейниках, клетках, ставили бы над ними опыты и всё прочее… Да, я знаю, что это просто фантазия, никакой логики.

Потом я задремал, а там мы уже и до аэропорта доехали. Здесь стало ещё хуже, потому что оказалось, что с петами мало куда пускают, что в зале ожидания, что у гейтов.

Папа обнял меня на прощание, сказал, что гордится мной. Только вот я не особенно собой гордился, нечем особенно-то гордиться мне было.

Места в самолёте нам дали в хвосте, мне в общем-то было всё равно, но пока мы шли через весь салон по проходу (медведь впереди меня), у многих пассажиров круглились глаза и менялись лица. Раньше я бы на это даже внимания не обратил.

Рядом с нами в ряду оказалась красивая длинноволосая девушка с оборотнем-лабрадором. Она единственная улыбнулась, увидев нас.

— Какой у вас питомец большой! — сказала она. — Не думала, что их вообще кто-то в салоне возит.

— Я не знаю, — ответил я, чувствуя, что краснею. — Я недавно. То есть он у меня недавно.

— А мы с моим Чарли уже пять лет вместе, — сказала девушка и потрепала своего питомца по лохматой голове.

Он был светловолосый и голубоглазый. Совсем не похож на другого Чарли.

Мы с медведем сели на свои места, а ещё одно сиденье оставалось свободным. Но не успел я подумать, что здорово бы лететь с дополнительным креслом, стюардесса усадила туда дородную тётку с ярко-красной помадой на губах и маленькими поросячьими глазками, которая была ужасно недовольна своим местом и громко требовала, чтобы её пересадили «из зверинца».

Но другого места ей пока не нашлось, и она косилась на медведя всякий раз, когда он пил, с трудом протискивая горлышко бутылки под ленту сбруи. В конце концов я не выдержал и расстегнул медведю ошейник. Можно было бы даже не снимать его совсем, просто чуть-чуть сдвинуть — уже было бы легче.

— Что вы делаете, молодой человек! Сейчас же наденьте намордник, я позову стюарда! — завопила тётка.

— Послушайте, он ничего вам не сделает, клянусь, — сказал я, — он совершенно безобидный.

— Знать ничего не хочу! — Тётка яростно нажала кнопку вызова стюардессы. — Высадят вас с самолёта, и всё!

Это, конечно, в наши планы не входило.

— Извини, — сказал я медведю, снова застёгивая на нём ошейник. Он, естественно, ничего ответить не мог, только слегка подмигнул здоровым глазом.

Во время пересадки во Франкфурте произошли две вещи. Во-первых, вредную тётку от нас отсадили, а во-вторых, мой смарт пиликнул сообщением. Мне написала Лайла Доббс. По плану она должна была встретить нас в Ванкувере, но теперь сильно извинялась за то, что не сможет. Хорошо, что всё уже улажено: нас встретит мистер Вильямс, то есть отец Вилли, и отвезёт нас или даже просто Самсона в институт. Там ему приготовлен отличный просторный вольер с бассейном. Доктор Доббс приложила к письму фотографии.

— У тебя будет свой бассейн, — сказал я медведю, показывая ему фото на смарте. На картинке голубой пластиковый бассейн стоял посреди вольера с искусственной зелёной травой. Правда, снято всё было снаружи, через сетку, поэтому поверх ярко-голубого и зелёного чернела клетка.

Медведь глухо рыкнул, поглядев. Я почему-то понял, что он хотел сказать.

Посадка была мягкой, и папа Вилли радушно нас встретил. Он был очень похож на сына, точнее, Вилли на него: такой же высокий, серьёзный и черноволосый. Только в волосах седина поблёскивала кое-где.

— Заедем перекусить, — он глянул на медведя, — «Макавто» подойдёт?

— Конечно, мистер Вильямс, — ответил я. — Если разрешите в машине снять с медведя ошейник.

— Разумеется, — ответил он. — Наслышан про твоего чудо-зверя. Повезло доктору Доббс, что ты на него наткнулся, а то так бы и сгинул. Мы с ней по слайпу разговаривали, она только и говорила о том, какой её Самсон уникальный медведь…

Мистер Вильямс по дороге всё рассказывал про доктора Доббс, но я не слушал, нужно было кое-что срочно выяснить, и я потонул в смарте.

Мы доехали до «Макавто», сняли с медведя ошейник и наконец накормили его тремя гамбургерами и тремя порциями картошки фри.

Потом мистер Вильямс сказал:

— Я сожалею, Евсевий, но ошейник придётся снова надеть — нам через город ехать, правила.

— Понятно, — сказал я. — Только у меня просьба, мистер Вильямс. Можем небольшой крюк сделать к Кокитламу? Очень хочется посмотреть, знаменитое место и всё такое…

Мистер Вильямс даже обернулся, посмотрел на меня.

— Да ты уставший, вот отвезём медведя, поедем к нам, выспишься и спокойно всё осмотришь, и на Викторию тебя свожу, и в горы, если захочешь.

— Нет, — ответил я, — надо сейчас. Прямо сейчас надо подальше в горы, мистер Вильямс.

Он перестал улыбаться. И молча развернулся на дорогу, ведущую в покрытые густым лесом горы, прямо в национальный парк Скалистых гор.

— В общем-то почти и по дороге.

— Да, — согласился я. — Остановите вот тут, пожалуйста.

Он остановил машину.

Я вышел и открыл дверцу медведю.

— Мы прогуляемся немного, — сказал я мистеру Вильямсу, — совсем недолго, не волнуйтесь.

— Постой, Евсевий, — сказал он и тоже вышел из машины. — Мы почти не знакомы с тобой, но Иван мне много рассказывал про тебя и про… Впрочем, всё это ерунда. Скажи, ты твёрдо знаешь, что делаешь?

— Да, мистер Вильямс, — ответил я. — Я, может, впервые твёрдо знаю, что должен сделать. Пойдём, Ыыгрых, — повернулся я к медведю, который вылез из машины и принюхивался к влажному воздуху.

Мы пошли по гравийной дорожке вверх, неспешно поднимаясь в гору. Прежде чем дорога вильнула за скалу, я обернулся и махнул рукой мистеру Вильямсу, чтобы не волновался зря.

Лес здесь вовсе не был похож на куземкинский. Такие высокие тёмные ёлки если и встречаются где-то в Подмосковье, то точно не у нас. Зато в нашем лесу легко зайти в густой кустарник, или невесть откуда взявшуюся топь, или заросли крапивы выше твоей головы, или бурелом. А здесь почти не было подлеска, плотный ковёр хвои устилал землю вокруг красноватых еловых стволов. Мы шли по дороге минут десять, поднимаясь всё выше и выше, потом свернули на тропку поуже. Стало ещё сумрачнее от высоких елей по бокам. Я слушал свои шаги, своё дыхание, дыхание медведя позади, время от времени сбивающееся на сип из-за ошейника. С тропки впереди нас то и дело спархивали какие-то птицы, однажды между стволов я заметил огромную, мне по пояс, муравьиную кучу, а по ветвям ёлок сновали какие-то мелкие зверьки, кажется белки. Это был живой лес, пахнущий мокрой корой, грибами, хвоей и чем-то ещё, неуловимым, неведомым… Наконец мы поднялись на плечо какой-то горы. Может быть, это был Кокитлам, а может быть, и нет, потому что я совсем не следил за направлением, не думал, как пойду обратно, ни о чём не думал.

— Посмотри, — сказал я медведю. — Красиво, правда?

Он выпрямился рядом со мной, его грудная клетка поднималась и опускалась мерно, он и не запыхался даже от подъёма, и не волновался. В отличие от меня, медведь ничего не боялся!

Не знаю, что он думал по поводу вида, считал ли он эти горы, эти влажные хвойные леса, это зелёное от растущих на берегу елей озеро внизу красивым.

— Снимай ошейник, — сказал я ему.

Он повернул голову и посмотрел на меня удивлённо.

— Снимай, ну! — воскликнул я, не в силах больше терпеть, подскочил к нему, расщёлкнул замок и сорвал эту дрянь с его головы, даже ободрал ему щёку жёсткой лентой.

— Ты должен идти! — сказал я, поискал глазами солнце, чтобы определить направление, не нашёл, ничего не определил и махнул рукой наугад: — Ты должен идти дальше, на север! Понимаешь? Ты понимаешь меня?

Он стоял, чуть опустив голову, и смотрел на камни у поворота тропки, по которой мы шли. Я никак не мог взять в толк, чего он медлит, чего молчит и вообще. Короче говоря, я заплакал как дурак.

— Ты должен жить свободным, — сказал я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Если ты вернёшься к ней, она снова будет называть тебя Самсоном, она снова будет ставить эксперименты, ты будешь жить в клетке, и рано или поздно они снова попробуют…

Тут я окончательно разревелся, нюня, отвернулся от медведя, закрыл рукавом глаза. Не знал, что ещё ему сказать, как убедить, что это самое лучшее, что я могу сделать для него, самое правильное, что он может сделать для себя.

— Да, — сказал медведь, положив тяжёлую ладонь мне на плечо.

Я опустил руку и посмотрел на него.

Он улыбался.

— Да, — повторил медведь, — я не пойду к ней. И не пойду с тобой. Я пойду сам.

— Правильно! — обрадовался я. — Свобода!

— Свобода! — повторил он и заревел, зарычал. Так что громкое эхо этого рыка покатилось по горам.

— Ура! — закричал я, вторя ему. Ну, не знал просто, что ещё закричать.

Медведь сбросил с себя одежду и, продолжая реветь, стал прыгать вокруг меня, исполняя что-то вроде танца и одновременно, прямо в танце, переходя в аниму. Знаете, это в учебных фильмах и в карантинных боксах переход оборотня выглядит мерзко и страшно. Когда он делает это на свободе — это больше похоже на волшебство! Хотя, может быть, у меня от его пляски просто закружилась голова.

Когда он остановился, это был уже огромный одноглазый медведь, который сгрёб меня в охапку и едва не переломал кости. Такие уж у медведей объятья.

— Никогда не попадайся людям! — сказал я ему как можно строже.

Он лизнул мне лицо, понюхал воздух и, видимо определив направление, пошагал прямо через лес совсем не туда, куда я впопыхах ему указывал. Надеюсь, он и сейчас где-то там, в лесах национальных парков Канады, идёт своим собственным путём и не попадается людям. Я бы сказал, что надеюсь, что он помнит обо мне, но на самом деле было бы куда лучше для него, если бы он сумел меня забыть.

Я смотрел ему вслед до тех пор, пока его окончательно не скрыли от меня тёмные ветви елей, потом подобрал ошейник и побрёл вниз по тропе, надеясь, что ноги сами приведут меня к дороге. В общем, я даже почти не плутал.

Мистер Вильямс стоял у машины и судорожно что-то писал в своём смарте, когда я вышел из-за скалы и увидел его. Наверное, вызывал службу спасения. Я окликнул его, он, увидев меня, побежал навстречу, и настиг, и сгрёб в почти такие же суровые объятия, как медведь.

— Ты в порядке, Евсевий? — спросил он.

— Да, только устал очень, — ответил я тихо, — и зовите меня, пожалуйста, Ёжик. Так меня все называют. Это моя анима.

Иллюстрации и леттеринг: А. В. Уткин

Редактор: Н. Д. Ефимова

Корректор: Д. А. Шитт

Верстка: А. А. Савин

Цветокоррекция и предпечатная подготовка: М. Г. Берковский

Главный редактор издательства: Л. К. Никитина (editor@apricotbooks.ru)

ООО «Издательство „Абрикос“»

•  vk.com/apricotbooks

•  t.me/apricotbooks

В соответствии с Федеральным законом № 436-ФЗ от 29 декабря 2010 года маркируется знаком