Джордж Абнего из Топики — самый средний гражданин Соединенных Штатов. Его физическое развитие, возраст, рост, вес, кровяное давление, доходы, количество детей и все остальные параметры, как по отдельности, так и вместе взятые, в точности соответствуют средним статистическим параметрам всех американцев. Довольно странное и необычное свойство, особенно если учесть, что после атомной войны почти не осталось нормальных людей.
Через несколько месяцев после Второй атомной войны, когда из-за радиоактивности треть планеты по-прежнему представляла собой пустыню, доктор Дэниел Гларт из города Филлмор, штат Висконсин, сделал открытие, которое впоследствии привело человечество к финальному социологическому скачку.
Подобно Колумбу, довольному своим путешествием в Индию, подобно Нобелю, гордившемуся динамитом, который сделал невозможными войны между государствами, доктор неправильно истолковал свою находку. Много лет спустя он кудахтал заезжему историку:
— Понятия не имел, к чему это приведет, ни малейшего понятия. Не забудьте, только что кончилась война: мы были весьма подавлены, ведь от восточного и западного побережья Соединенных Штатов остался лишь пепел. Из новой столицы, Топики в Канзасе, пришло распоряжение врачам провести полный медосмотр всех наших пациентов. Ну, знаете, на предмет радиоактивных ожогов и странных новых болезней, которые армии таскали туда-сюда. Что ж, сэр, именно этим я и занялся. Я знал Джорджа Абнего более тридцати лет, лечил его от ветрянки, и пневмонии, и пищевых отравлений. Мне и
Явившись к доктору Гларту сразу после работы, в соответствии с распоряжением, которое выкрикивал на улицах секретарь округа, и терпеливо прождав в очереди полтора часа, Джордж Абнего наконец вошел в маленький врачебный кабинет. Там его прослушали, просветили рентгеном, взяли анализы мочи и крови. Его кожу внимательно осмотрели, и он ответил на пятьсот вопросов, подготовленных Министерством здравоохранения в жалкой попытке выявить симптомы новых болезней.
Затем Джордж Абнего оделся и пошел домой, чтобы съесть зерновой ужин, предписанный в этот день продовольственной нормой. Доктор Гларт убрал его карту в ящик и вызвал следующего пациента. Пока доктор ничего не заметил — однако уже невольно положил начало Революции абнегитов.
Четыре дня спустя, закончив медосмотр в Филлморе, штат Висконсин, доктор переслал результаты в Топику. Прежде чем подписать лист Джорджа Абнего, он бегло просмотрел его и внес следующий комментарий: «Несмотря на склонность к зубному кариесу и эпидермофитии стопы, я бы сказал, что у этого человека среднее здоровье. Физически он является нормой города Филлмор».
Именно это последнее предложение заставило правительственного врача усмехнуться и еще раз просмотреть данные. Его улыбка стала сперва озадаченной — затем совсем озадаченной, когда он сравнил числа и формулировки на листе с медицинскими стандартами.
Он написал в правом углу несколько слов красными чернилами и переправил лист в Исследовательский отдел.
Его имя до нас не дошло.
Исследовательский отдел удивился, с чего им прислали отчет по Джорджу Абнего — у него не было необычных симптомов, свидетельствовавших об экзотичных новинках вроде церебральной кори или артериального трихинеллеза. Затем они обратили внимание на красную надпись и комментарий доктора Гларта. Исследовательский отдел пожал коллективными плечами и выделил команду статистиков для дальнейшего изучения вопроса.
Неделю спустя на основании полученных ими результатов другая команда — девять врачей-специалистов — отправилась в Филлмор. Они обследовали Джорджа Абнего со слаженной точностью. Затем нанесли краткий визит доктору Гларту и, когда тот проявил интерес, оставили ему копию своего отчета.
По иронии судьбы, через месяц правительственные экземпляры отчета были уничтожены во время Топикского мятежа упертых баптистов — того самого, что подтолкнул доктора Гларта к Революции абнегитов.
По причине сокращения популяции из-за атомного и бактериологического оружия данная баптистская конфессия стала самой крупной религиозной силой в государстве. Тогда ею управляла группа, посвятившая себя установлению Упертой баптистской теократии в том, что осталось от Соединенных Штатов. Мятеж подавили после многочисленных разрушений и кровопролития; его главаря, преподобного Хемингуэя Т. Гоунта — который поклялся, что не выпустит пистолет из левой руки, а библию — из правой, пока не установится Царство божие и не будет построен Третий храм, — приговорило к смертной казни жюри присяжных, состоявшее из суровых баптистов.
Комментируя мятеж, «Багл-хералд», газета города Филлмор, штат Висконсин, провела печальную параллель между уличными боями в Топике и разрушением мира в ходе атомного конфликта.
«Международное сообщение и транспортировки прерваны, — мрачно сообщала передовица, — мы не знаем о раздавленном мире, в котором живем, почти ничего, за исключением скудных фактов, таких как полное погружение Австралии в океан и сокращение Европы до Пиренеев и Уральских гор. Нам известно, что физический облик нашей планеты отличается от того, что было десять лет назад, так же сильно, как младенцы-уродцы и мутанты, которые рождаются повсюду в результате радиоактивного загрязнения, в неприятную сторону отличаются от своих родителей. Воистину, в эти дни катастроф и перемен наш павший дух молит небеса о знаке, о знамении того, что все снова будет хорошо, будет так, как было прежде, что воды несчастья схлынут, и мы вновь ступим на сушу нормальности».
Это последнее слово привлекло внимание доктора Гларта. Той ночью он просунул отчет команды правительственных врачей-специалистов в прорезь для корреспонденции на двери редакции. На полях первой страницы он карандашом написал лаконичное сообщение:
На следующей неделе на первой странице филлморской «Баглхералд» красовался пятиколоночный заголовок:
ЖИТЕЛЬ ФИЛЛМОРА — ЭТО ЗНАМЕНИЕ?
Нормальный человек из Филлмора может быть ответом свыше.
Местный врач раскрывает правительственные медицинские тайны.
Следовавшая за этим статья была обильно сдобрена цитатами, в равных пропорциях взятыми из правительственного отчета и Псалмов Давида. Изумленные жители Филлмора узнали, что некий Джордж Абнего, почти сорок лет скрывавшийся среди них, был живой абстракцией. Благодаря стечению обстоятельств, не более примечательных, чем те, что приводят к флеш-роялю в покере, физиология, психика и прочие разнообразные характеристики Абнего дали легендарное существо — статистическое среднее.
Согласно последней переписи населения до войны, рост и вес Джорджа Абнего совпадали со средними для взрослого американца. Он женился ровно в том возрасте — вплоть до года, месяца и дня, — когда, согласно оценкам статистиков, женится
Наконец, миссис Абнего недавно родила третьего ребенка, мальчика. Это событие не только произошло в нужное время, согласно популяционным показателям, но и дало совершенно нормального представителя человечества — в отличие от большинства рождавшихся в стране младенцев.
«Багл-хералд» вознесла хвалу новой знаменитости, разместив в середине статьи слащавую фотографию семейства, с которой собравшиеся Абнего таращились остекленевшими глазами на читателя, выглядя при этом, как выразились многие, «среднестатистическими — чертовски среднестатистическими!».
Газетам из других штатов предложили скопировать материал.
Они так и сделали, сперва неохотно, затем с нарастающим, заразительным энтузиазмом. Действительно, как только стал очевиден огромный интерес публики к этому символу стабильности, беженцу от экстремальности, газетные колонки принялись фонтанировать цветистыми заметками о «Нормальном человеке из Филлмора».
В Государственном университете штата Небраска профессор Родерик Клингмайстер заметил, что многие студенты его биологического курса носят огромные значки с портретами Джорджа Абнего.
— Прежде чем начать лекцию, — усмехнулся он, — хочу сообщить, что этот ваш «нормальный человек» — отнюдь не мессия. Боюсь, он всего лишь амбициозная колоколообразная кривая, медиана во плоти…
Это все, что он успел сказать. Ему размозжили голову его собственным демонстрационным микроскопом.
Уже тогда несколько наблюдательных политиков обратили внимание, что никто не понес наказания за сей опрометчивый поступок.
За этим инцидентом последовали многие другие, например, случай с неудачливым и безымянным жителем Дулута, который — в разгар городского парада в честь «Среднестатистического старика Абнего» — с добродушным изумлением отметил: «Но он всего лишь самый обычный болван, как мы с вами», — и был немедленно порван на праздничные конфетти ужаснувшимися соседями по толпе.
Подобные происшествия требовали пристального внимания людей, чья власть основывалась на заслуженном, пусть и тщательно сформированном доверии управляемых.
Джордж Абнего, решили эти джентри, являл собой воплощение великого национального мифа, который более века скрывался в культуре и теперь достиг яркой кульминации благодаря средствам массовой информации и развлечений.
Этот миф начинался с юношеского призыва быть «нормальным энергичным американским мальчиком» и заканчивался, в высших политических кругах, похвальбой борца за правительственный пост в рубашке с коротким рукавом и подтяжках: «Черт побери, все знают, кто я такой. Я народ, простой народ».
Из этого мифа выросли такие на первый взгляд разные практики, как ритуал политического целования младенцев, культ «не хуже чем у людей», пижонские, глупые, постоянно меняющиеся причуды, накрывавшие популяцию с завидным постоянством и регулярностью автомобильного «дворника». Миф о стилях и братствах. Миф о «простом парне».
В тот год были президентские выборы.
Поскольку от Соединенных Штатов остался только Средний Запад, демократическая партия исчезла. Ее остатки поглотила группа, провозгласившая себя республиканцами старой гвардии, ближайшая к американским левым. Партия власти, республиканцы-консерваторы — чья правизна граничила с роялизмом, — получила достаточно теократических голосов, чтобы не сомневаться в исходе выборов.
Республиканцы старой гвардии в отчаянии искали кандидата. Прискорбно проглядев подростка-эпилептика, недавно выбранного губернатором Южной Дакоты в нарушение конституции штата — и отказавшись от распевающей псалмы бабули из Оклахомы, которая сопровождала свои сенаторские выступления религиозной игрой на банджо, — одним летним днем партийные стратеги прибыли в Филлмор, штат Висконсин.
Как только Абнего убедили согласиться на выдвижение, отмахнувшись от его последнего благонамеренного, однако неуклюжего возражения (что он является зарегистрированным членом оппозиционной партии), стало очевидно, что равновесие сил сместилось и легендарная демократия в огне.
Президентским лозунгом Абнего стало: «Назад к норме с нормальным человеком!»
Когда республиканцы-консерваторы собрались на специальное заседание, опасность провала на выборах уже была очевидна. Они изменили тактику, попытались встретить атаку в лоб и применить воображение.
В качестве кандидата в президенты они выбрали горбуна. Этот человек обладал еще одним недостатком — был выдающимся профессором права в одном из лучших университетов; он стремительно женился и шумно развелся; и наконец, он признался следственному комитету конгрессменов, что писал и публиковал сюрреалистическую поэзию. По всей стране были расклеены плакаты, на которых он жутко ухмылялся, выпятив свой горб, и его лозунг гласил: «Ненормальный человек для ненормального мира!»
Несмотря на этот блестящий политический маневр, сомнений не было. В день выборов ностальгический лозунг победил своего целебного противника с соотношением три к одному. Четыре года спустя, с теми же кандидатами, соотношение выросло до пяти с половиной к одному. А когда Абнего избирался на третий срок, организованной оппозиции уже не осталось…
Не то чтобы он ее сокрушил. При администрации Абнего царила большая свобода политической мысли, чем при многих прежних. Однако сама политическая мысль и дебаты пошли на убыль.
При любой возможности Абнего избегал решений. Когда избежать решения не удавалось, он принимал его исключительно на основе прецедентов. Он редко обсуждал текущие интересы и никогда не брал на себя обязательства. Поговорить он любил лишь о своей семье.
«Как высмеивать вакуум?» На это жаловались многие оппозиционные журналисты и карикатуристы в первые годы Революции абнегитов, когда на выборах у Абнего еще были противники. Вновь и вновь они безуспешно пытались вырвать у него глупые заявления или признания — Абнего просто не мог сказать ничего, что обычные, средние граждане сочли бы глупым.
Чрезвычайные ситуации? «Ну, — сказал Абнего в истории, которую знал каждый школьник, — я заметил, что даже самый крупный лесной пожар рано или поздно потухает. Главное — не перевозбуждаться».
Он заставил их отдыхать в зонах низкого кровяного давления. И после долгих лет строительства и разрушения, стимуляции и конфликтов, нарастающих тревог и мучений они отдохнули и испытывали смиренную благодарность.
Многим казалось, что с того дня, как Абнего принес клятву, хаос начал отступать, и везде воцарилась великолепная, желанная стабильность. В некоторых случаях, таких как сокращение числа врожденных уродств, причина не имела никакого отношения к Нормальному человеку из Филлмора; в других — например, изумленном заявлении лексикографов, что сленговые выражения, которые использовали подростки во время первого срока Абнего, теперь, восемнадцать лет спустя, при его пятой администрации, использовали их дети в совершенно том же контексте — историческое выравнивание и приглаживание абнегитского мастерка было очевидно.
Словесным олицетворением этого великого спокойствия стали абнегизмы.
Первые исторические записи об этих умело сформулированных неадекватностях относятся к временам администрации, при которой Абнего, наконец почувствовав свободу, сам назначил кабинет, полностью проигнорировав желания партийной иерархии. Журналист, пытавшийся подчеркнуть абсолютную бесцветность новой государственной семьи, спросил, брал ли кто-либо из них — от госсекретаря до генерального почтмейстера — когда-либо на себя публично какое-либо обязательство или, на прежних постах, совершил ли хоть один конструктивный шаг в каком-либо направлении.
Предположительно, президент ответил с недрогнувшей вежливой улыбкой: «Я всегда говорю: нет проигравших — нет обид. Что ж, сэр, никто не проигрывает в схватке, когда судья не может принять решение».
Пусть это был апокриф, однако эти слова точно выражали настроения абнегитской Америки. Выражение «приятный, как ничья» вошло в повседневный обиход.
Такой же апокрифичной, как легенда о вишневом дереве Джорджа Вашингтона, но самой абнегитской из всех стала фраза, вроде бы произнесенная президентом после просмотра «Ромео и Джульетты»: «Лучше не любить вовсе, чем любить и потерять», — якобы заметил он после мрачной концовки пьесы.
В начале шестого срока Абнего — первого, когда его старший сын стал вице-президентом — группа европейцев возобновила торговлю с Соединенными Штатами, прибыв на грузовом судне, собранном из обломков трех потопленных эсминцев и одного опрокинутого авианосца.
Их везде встречали с ненарочитой сердечностью, и они путешествовали по стране, дивясь ее спокойствию — практически полному отсутствию политической и военной активности с одной стороны и быстрому технологическому регрессу с другой. Один из послов забыл про дипломатическую осторожность и перед отъездом сказал: «Мы прибыли в Америку, в храм индустриализма, в надежде найти решения многих насущных задач прикладной науки. Эти задачи — заводское применение атомной энергии, использование ядерного деления в небольшом оружии вроде пистолетов и ручных гранат — стоят на пути нашего послевоенного восстановления. Но вы на останках Соединенных Штатов Америки даже не замечаете того, что мы, на останках Европы, находим столь трудным и важным. Простите, но у вас случай национального транса!»
Американские хозяева не обиделись и ответили на его увещевания вежливыми улыбками и пожатиями плечами. Вернувшись, делегат сообщил согражданам, что американцы, всегда славившиеся своим безумием, наконец выбрали кретинизм.
Однако другой делегат, который внимательно наблюдал и задавал много вопросов, вернулся в свою родную Тулузу (французская культура вновь сосредоточилась в Провансе), чтобы определить философские основы Революции абнегитов.
В книге, которую весь мир прочел с большим интересом, Мишель Гастон Фоффник, бывший профессор истории из Сорбонны, отметил, что хотя человек двадцатого столетия в достаточной степени вышел за рамки узких греческих формулировок, чтобы открыть неаристотелеву логику и неэвклидову геометрию, ему по-прежнему не хватало интеллектуального безрассудства, чтобы создать неплатонову политическую систему. До Абнего.
«Со времен Сократа, — писал месье Фоффник, — политические мировоззрения человека томились в рабстве убеждения, что править следует лучшим. Как определить этих „лучших“, какую меру использовать, чтобы выбрать на правление именно „самых лучших“, а не просто неопределенных „лучших, чем“, — таковы были основные дилеммы, вокруг которых почти три тысячелетия пылали костры политических дебатов. Должны ли это быть урожденные аристократы или интеллектуалы — что использовать в качестве меры? Должно ли выбирать правителей согласно божественной воле, изъявленной посредством свиных внутренностей, или согласно воле всех людей посредством голосования — какой выбрать метод? Но до сих пор ни одна политическая система не отошла от скрытого и неизученного предположения, впервые выраженного в „Государстве“ Платона. Теперь наконец Америка поставила под сомнение прагматичную весомость этой аксиомы. Молодая демократия Запада, привнесшая в юриспруденцию концепцию прав человека, дарит лихорадочному миру доктрину наименьшего общего знаменателя в правительстве. Согласно этой доктрине, насколько я понял в ходе длительных наблюдений, править должен
Посреди радиоактивного мусора современной войны жители Европы благочестиво внимали выдержкам из монографии Фоффника. Их заворожила мирная монотонность, якобы царившая в Соединенных Штатах, и утомили академические рассуждения о том, что правящая группа, с самого начала считающая себя «нелучшей», должна быть свободна от множества завистей и конфликтов, возникающих на почве необходимости доказывать личное превосходство, и что такая группа будет стремиться очень быстро сглаживать все крупные разногласия из-за опасных возможностей, которые открывают борьба и напряжение перед творческими, предприимчивыми людьми.
Тут и там имелись олигархи и начальники; в одном государстве по-прежнему правил древний религиозный орден, в другом продолжали вести людей расчетливые, умные люди. Но слово распространялось. Появились шаманы, ничем не примечательные люди, которых называли «абнего». Тираны не могли их уничтожить, потому что шаманов выбирали не за особые способности, а за средние для данной группы качества: оказалось, что пока существует группа, существует и ее среднее. Так, через кровопролития и время, абнего распространяли свою философию и процветали.
Оливер Абнего, ставший первым президентом мира, был президентом Абнего VI Соединенных Штатов Америки. Его сын в качестве вице-президента председательствовал в сенате, состоявшем преимущественно из его дядюшек, тетушек и кузенов. Они и их многочисленные потомки жили при экономике, очень слабо отличавшейся от той, при которой жил основатель рода.
На посту президента мира Оливер Абнего одобрил лишь одну меру: предпочтительное выделение университетских грантов студентам, чьи оценки стремились к среднему в их возрастной группе по всей планете. Однако президента едва ли можно было упрекнуть в оригинальности и новаторстве, столь не подобающих его высокому положению, поскольку уже некоторое время все системы вознаграждений — учебная, спортивная и даже промышленная — были нацелены на признание самых средних достижений и порицание как высших, так и низших показателей.
Когда в скором времени запасы нефти подошли к концу, люди совершенно спокойно переключились на уголь. Последние турбины поместили в музеи в рабочем состоянии: обслуживавшим их людям казалось, что столь индивидуальное потребление электричества является слишком показным для доброго абнегизма.
Выдающимся культурным феноменом того периода стали тщательно зарифмованные и точно вымеренные поэмы, посвященные неопределенным красавицам и смутному очарованию жены или старушки-матери. Если бы антропология не исчезла давным-давно, все бы знали, что наблюдается удивительная тенденция к единообразию таких характеристик, как строение скелета, черты лица и пигментация, не говоря уже об интеллекте, мускулатуре и личности. Человечество быстро, неосознанно стремилось к среднему.
Однако незадолго до исчерпания запасов угля наблюдался краткий всплеск интеллекта среди членов группы, обосновавшейся к северо-западу от Каира. Эти нильцы, как их прозвали, в основном включали неприспособившихся диссидентов, изгнанных своими обществами, с примесью душевнобольных и физически увечных; в пору своего расцвета они обладали огромным количеством технических устройств и пожелтевших книг, выкинутых из ветшающих музеев и библиотек по всему миру.
Тщательно игнорируемые соседями, нильцы вели бесконечные ожесточенные дебаты, возделывая свои заболоченные поля, чтобы прокормиться. Они пришли к выводу, что являются единственными выжившими потомками
Успех человеческой эволюции, решили они, был связан в первую очередь с отсутствием специализации. В то время как другие животные вынуждены были подстраиваться под конкретную ограниченную среду, человечество могло бесконтрольно развиваться, пока наконец не столкнулось с фактором, который потребовал приспособления. Чтобы избежать войны, человек специализировался на ничтожестве.
Зайдя так далеко в своих дискуссиях, нильцы постановили использовать имевшееся у них древнее оружие, дабы спасти
Царство
Эти выносливые, умные собаки на протяжении нескольких сотен тысячелетий вынужденные ограничиваться собственным рычащим обществом, научились говорить примерно так же, как обезьяньи предки человека научились ходить, когда внезапное изменение флоры уничтожило их древние древесные дома, — то есть от скуки. Тяжелые условия жизни на промозглом острове отточили их интеллект, холод стимулировал их воображение, и говорящие ньюфаундленды основали удивительную собачью цивилизацию в Арктике, прежде чем двинуться на юг, дабы поработить и в конце концов одомашнить человека.
Одомашнивание заключалось в том, чтобы скрещивать людей исключительно ради их умения бросать палки и другие предметы, приносить которые было спортом, до сих пор популярным среди новых хозяев планеты, невзирая на малоподвижность определенных эрудированных индивидуумов.
В качестве домашних животных особенно ценилась группа людей с невероятно тонкими, длинными руками; однако другая школа ньюфаундлендов предпочитала приземистых особей, чьи руки были короткими, но невероятно жилистыми; время от времени интересные результаты удавалось получить, вызывая рахит в нескольких поколениях, что давало животных с гибкими, буквально бескостными руками. Этот последний тип, интригующий с эстетической и научной точки зрения, считался общепризнанным свидетельством декадентства хозяина, а также функциональным оскорблением животного.
Разумеется, в конце концов цивилизация ньюфаундлендов изобрела машины, которые могли бросать палки дальше, быстрее и чаще. И потому человек сохранился лишь в самых отсталых собачьих сообществах.
Этот рассказ я начал писать в армии — где-то в Европейском театре военных действий, в 1944-м. Печатной машинки у меня не было, зато была одна из первых шариковых ручек (купленная в Гриноке, Шотландия, вечером после высадки с транспортного корабля) и пачка чистых бланков полевой почты (одностраничных форм для писем домой, которые выдавали заокеанским солдатам).
Сначала я собирался написать сатиру о врожденной посредственности бюрократического аппарата, в частности, представленного офицерами армии Соединенных Штатов. К тому моменту как я закончил черновик, в немецком Заарбрюкене в 1945 году, мое мнение об армии несколько раз изменилось — хотя, к моей досаде, армии на это было наплевать.
После увольнения, но прежде чем начать профессиональную карьеру писателя, я покромсал рассказ, выбирая сперва эту мишень, затем другую. К 1947-му я остановился на самом посредственном человеке, какого мог себе представить на высоком посту, — Гарри С. Трумэне, президенте Соединенных Штатов. Именно он, к моему стыду и печали, послужил прототипом Джорджа Абнего.
(Почему к стыду и печали? Очевидно, взросление — процесс непрерывный. Теперь я очень высокого мнения о Трумэне как о президенте США, он всего на пару микрометров уступает Аврааму Линкольну.)
Кроме того, много лет назад на меня произвела сильное впечатление ранняя научная фантастика А. Ван Вогта. Его «Черный разрушитель» и «Этюд в алых тонах» были моими любимыми историями про инопланетян. Однако прочитав «Мир Нуль-А», я тут же задумался: к чему ограничиваться неаристотелевой логикой? Почему бы не взяться за неплатонову политику? Это камень преткновения нашей общественной истории еще с V века до н. э.! Теперь, в 1947-м, я вспомнил этот недосмотр Ван Вогта, использовал его в рассказе и вынес в заголовок.
Я писал и переписывал рассказ, намереваясь отправить его в «Нью-Йоркер». Когда мне было семнадцать, я послал туда цикл рассказов, которые может написать только прыщавый семнадцатилетний подросток: «Приключения Бога» и «Новые приключения Бога-младшего». Вместо ожидаемого бланка с отказом я получил открытку от редактора Гарольда Росса (
Я даже не попал в кабинет Росса. Он вышел ко мне в маленькую приемную. Несколько минут поговорил со мной, спросил, что я читаю, что еще написал, почему решил написать «Приключения Бога». Затем вернул мне мои рассказы и легко дотронулся до моего плеча. «Они нам не годятся, — сказал он. — Но продолжай работать, продолжай писать. Однажды мы тебя опубликуем». И он проводил меня до лифта.
Однако я отправился домой с вирусом внутри. Вне зависимости от того, где будет моя первая публикация, вне зависимости от того, какие литературные награды я получу, я должен был реализовать обещание Гарольда Росса — однажды появиться в «Нью-Йоркере».
Наконец в 1950 году (я провозился с рассказом три года) я решил, что готов к обещанию. Я отвез рассказ моему агенту и сообщил, для какого рынка он предназначен. Агент прочел рассказ, пожал плечами и ответил: «Может быть».
На следующий день он позвонил мне и сказал, что отправил рассказ в новый научно-фантастический журнал Деймона Найта, «Уорлдз бейонд» (
Деймону рассказ очень понравился, и он сразу купил его за сто долларов.
— Сто долларов! — вскричал я. — Он предназначался для «Нью-Йоркера»!
— Сто долларов в руке лучше «Нью-Йоркера» в небе, — ответил мой агент. — Тебе нужно на что-то покупать еду.
С этим я поспорить не мог. Мои девяносто долларов из чека от «Уорлдз бейонд» оплатили немало продуктов.
Ладно, сказал я, зато рассказ заметят. Заметят и будут обсуждать повсюду.
Я ошибся.
Долгое время казалось, будто всего три человека в мире считают «Нулевой потенциал» действительно хорошим рассказом: я сам, Деймон Найт и Август Дерлет, использовавший его в своей антологии. Все остальные проигнорировали рассказ. Затем, через десять лет после первой публикации, Кингсли Эмис отметил «Нулевой потенциал» в своей критической статье «Новые карты ада». Отовсюду посыпались предложения включить рассказ в антологии, ссылки на него начали появляться в самых неожиданных местах. Может, это и не идеальный вариант, но все лучше десяти долгих лет забвения.
(Кстати, Эмис сказал, что сатира в «Нулевом потенциале» не направлена на кого-то конкретного. Я бы с пеной у рта поспорил с этим явно неамериканским британцем. К моменту публикации «Новых карт ада» я прекрасно знал, кого хотел высмеять, кто был самым посредственным из всех лидеров. Эйзенхауэр, сказал бы я ему. Это с самого начала был президент Эйзенхауэр, сказал бы я. Эйзенхауэр, который управлял страной после великого президента Гарри С. Трумэна.)
Что я сейчас чувствую по поводу того, что рассказ так и не попал в «Нью-Йоркер»? Выражу это словами моей матери:
«Ой вэй, это потеря „Нью-Йоркера“. А потеря „Нью-Йоркера“ —