Полуденный густой жар растекся по окрестностям хутора Талаевиеши жидким янтарем. Обширный луг, раскинувшийся сразу же за изгородью из березовых жердей, окружающей хозяйственные постройки, утопал в солнечном цвете желтых одуванчиков и низкорослой ромашки. Проходившая через луг проселочная дорога, заросшая пожухлой от жары муравой, терялась вдали в желтой туманной дымке. Даже начинавшийся сразу за подворьем непроходимый лес с поникшими листьями и тот виднелся из сада как будто в оранжевом мареве. Ни малейшего дуновения ветерка, словно природа на время замерла, наслаждаясь нечаянным отдыхом. Тишина. Лишь слышен далекий голос одинокой кукушки да посвист иволги: «Фтиу-лиу, фтиу-лиу!» В горячем воздухе запах малины, яблочного вина, а еще слышен несмолкаемый звон кузнечиков и жужжание пчел.

Старый Мангулис возился на своей крошечной пасеке из пяти ульев. Его сутулая фигура в соломенной шляпе, в дешевой сорочке в полоску и в просторных, похожих на кальсоны штанах, поддерживаемых крест-накрест помочами через узкую спину, неторопливо перемещалась от одного улья к другому. Он неспешно вынимал рамку с сотами, близко подносил к морщинистому, смуглому от загара лицу, жмуря на солнце светлые, умудренные жизнью глаза, любовался ячейками с медом. Привычной для таких дел сетки опытный пчеловод не признавал, справедливо считая, что пчелы жалят только плохих людей. И переубедить его в обратном было невозможно.

— Мелкая тварь, а сколько от нее пользы, — добродушно бормотал он, с несказанным удовольствием наблюдая за тем, как деловито сновали пчелы-труженицы по сотам, заполняя ячейки принесенной с луга добычей. — А уж сколько радости она доставляет человеку, тут и не скажешь.

Мангулис осторожно вернул рамку на место, направился к следующему улью, находившемуся в десятке шагов возле старой раскидистой яблони, отягощенной мелкими, еще зелеными плодами, с наслаждением чувствуя подошвами босых ног исцеляющую силу земли, поросшей душистым разнотравьем. Ему оставалось проверить последний улей, как до его оттопыренных ушей донесся далекий волнующий колокольный звон. Мангулис привычно повернулся на звук, снял шляпу и с достоинством перекрестился слева направо, как подобает истинному лютеранину.

— Боже мой, благодарю Тебя за свет нового дня, — прошептал он дрожащими от волнения губами. — Будь со мной и моими близкими во все часы этого дня. Аминь.

В той стороне, в тридцати километрах от его хозяйства, на живописной реке Венте раскинулся уютный красивый городок Пилтене. Сегодня было воскресенье, и старинный костел, величественно возвышавшийся на центральной площади, увенчанный острым шпилем с четырехконечным крестом, звал прихожан к обедне. Раньше старый Мангулис часто бывал в костеле: запрягал лошадку в дрожки и отправлялся со всем семейством в далекую, но приятную для души и для тела дорогу. Мягко катились, шурша по примятой траве, ошинованные колеса, дробно постукивали по твердой земле копыта лошадки, а сам Мангулис только и успевал делать, что здороваться по пути со знакомыми и незнакомыми людьми, с достоинством приподнимал шляпу.

С приходом же советской власти в его маленькую страну Мангулис перестал бывать в костеле, считая это занятие излишне вредным и даже опасным для спокойного существования семьи. Но молиться совсем не перестал, лишь стал более осмотрителен и старался жить уединенно на своем отдаленном хуторе, который у латышей именовался «мыза», меньше стал бывать на людях. А потом неожиданно случилась страшная война, и двоих его сыновей — шустрого Яниса и тихого Раймонда — призвали в Красную армию. И в первый же год они погибли где-то под Москвой, храбро, как и подобает настоящим латышам, отражая натиск многочисленного и жестокого врага. Беда, как известно, одна не ходит, во время фашистского авианалета в 1944 году погибла его жена Бируте Мангулис, неосмотрительно отправившаяся с мешком картошки для своих родственников в Пилтене.

Кое-как справившись с горем, седой как лунь Мангулис теперь каждую ночь в своей спаленке горячо молится за единственную дочь, девятнадцатилетнюю Стасю. Стоя на коленях, со слезами на глазах старик жарко целует сухими жесткими губами маленькое распятие с сухощавым изнуренным телом Иисуса Христа, прибитого коваными гвоздями к древу, умоляя распятого Бога, чтобы он послал его девочке хорошего парня, любовь и достойную жизнь, наполненную, как святая чаша Грааля, вселенским добром и счастьем.

При воспоминании о дочери глаза у старика увлажнились — настолько ослабла нервная система. Он протяжно, со всхлипом вздохнул, тщательно вытер рукавом мокрые глазницы, с чувством высморкался и шагнул к последнему улью, чтобы на сегодня завершить свои дела с пасекой, но тут мимо пробежала Стася, весело размахивая оцинкованным ведром, предназначенным для дойки, и старый Мангулис отвлекся. Он всем корпусом медленно повернулся вслед дочери, провожая взглядом ее ладную фигурку, облаченную в длинную юбку из дешевенького ситца в красный цветочек, собственноручно ею перешитую из материнской, и белую блузку с длинными рукавами на резинках. Девушка высоко вскидывала острые коленки, подол ее цветастой юбки задирался, обнажая белые тонкие икры, сверкали загорелые пятки. На голове у Стаси венок, умело сплетенный из ромашек и одуванчиков с вкраплениями голубых, словно чистый лазурит, васильков. Тяжелая тугая коса из светлых волос, не ворохнувшись, лежала на спине, между мокрыми от пота лопатками, выпирающими, будто крылышки у ангела.

«Когда уже успела сплести венок? — подумал с некоторым удивлением старый Мангулис. — Только что была в доме, и на-ка тебе. Ну, ловкая… вся в мать. У той тоже в руках все спорилось».

Дождавшись, когда девушка привычно присела на корточки под пасшейся на лугу Пеструхой (так они с дочерью называли корову с белыми и рыжими пятнами) и первые струи парного молока упруго ударили в порожнее и оттого звонкое ведро, Мангулис неохотно отвел отцовский одобрительный взгляд от дочери, намереваясь вновь направить свои босые ноги в сторону еще не осмотренного им улья, как вдруг явственно расслышал голос кукушки, раздававшийся совсем рядом, будто к нему опять вернулся слух. Невидимая птица куковала монотонно и, как ему показалось, устало, суля ему долгую жизнь. С минуту послушав глухое «ку-ку», старик в волнении переступил босыми ногами на горячей траве и сердито сказал:

— Ну что за дурная птица. Столько мне лет насулила, что я по своим немолодым годам и не донесу, силенки уже не те. Да и поздновато мне уже в новую жизнь стремиться. Ты лучше моей любимой доченьке посули долгую и счастливую жизнь, а мне уже ни к чему.

Только он так проговорил, как кукушка и в самом деле перестала куковать, озадаченно запнулась на короткое время, а потом, как будто и вправду услышав искреннюю просьбу старика, закуковала с новой силой. Да так радостно, что слушать ее было одно удовольствие.

— Ну то-то, — сказал довольный Мангулис, с улыбкой покачал головой, потом сунул большие пальцы заскорузлых рук за резиновые помочи на груди и вновь неторопливой походкой двинулся к улью, что-то бурча под нос.

Занятый пчелиным домиком, старые доски которого пропахли душистым медом, старик не видел, как из леса вышли четверо вооруженных мужчин. Они воровато огляделись по сторонам и скорым шагом направились к девушке, все так же продолжавшей неловко сидеть на корточках под коровой, сноровисто дергая ее за тугие дойки. Стася сидела к лесу боком и не сразу заметила появление нежданных гостей.

— Добрый день, барышня… — негромко произнес рослый парень с автоматом шмайсер через плечо, остановившись от нее в двух шагах, и в знак уважения к девушке приподнял солдатскую кепку с козырьком немецкого кроя.

От неожиданности Стася вздрогнула, вскочила с места, чуть не опрокинув полное ведро парного молока.

— Разрешите молочка вашего отведать? — опять проговорил рослый парень, звучно шлепнув слюнявыми толстыми губами.

Он глядел на девушку насмешливыми маленькими глазами, посаженными друг к другу очень близко, что делало его круглое щекастое лицо, густо усеянное коричневыми конопушками, похожим на мордочку хорька. Курчавые волосы у парня были огненно-рыжие, как кленовые листья по осени. У него даже из расстегнутого на широкой груди ворота немецкого кителя, у которого были предусмотрительно оторваны погоны и другие знаки различия, торчала рыжая шерсть.

Он был ненамного старше самой Стаси: лет двадцати двух-двадцати трех. Собственно, и другие парни были если не ее ровесниками, то разница в годах между ними была несущественная.

Насильно выдавив на бледном напуганном лице жалкую улыбку, девушка слабо произнесла с запинкой:

— П-пожалуйста.

К ним подошел длинный худой блондин, чем-то отдаленно похожий на рослого парня, хотя на вид и был его полной противоположностью: вытянутое незагорелое лицо с узким отвислым подбородком и тонкими серыми брезгливыми губами, с красными, как у кроля, глазами. Парень был одет, как и его товарищи, в немецкий мундир, но тщательно застегнутый на все пуговицы, в кепке, небрежно сдвинутой от жары на потный затылок. На его тщедушной груди болтался немецкий автомат, который он то ли придерживал за длинную рукоятку магазина, то ли сам за него цепко держался левой рукой так, что побелели костяшки сухих пальцев.

Прежде чем сказать, блондин несколько раз нервно дернул правым плечом, потом осклабился, показав желтую, выпиравшую вперед подковку неровных зубов.

— Дайнис, — произнес он со зловещей ухмылкой, обращаясь к своему рослому товарищу, — я бы с бо-ольшим удовольствием ее молочка отведал. Парного…

Грязный намек приятели поняли, но приняли довольно сдержанно, должно быть, долгая затворническая жизнь в глухих лесах к тому обязывала. Только девушка все равно успела заметить, как при его словах у них алчно загорелись глаза, будто при виде огромного самородка золота, и ее тотчас охватил страх, мигом парализовавший тело. А тут еще и похотливый взгляд этого Дайниса, который, по всему видно, был у них в банде главным. Но он хоть и окинул глазами ее стройную фигуру с высокой грудью, нежное личико с алыми, еще не целованными губами и трогательными ямочками на бледных щечках, явно внутренне соглашаясь со своим озабоченным приятелем, все же его скверную затею не поддержал.

— Кончай трепаться, Каспар, — приказал он, раззявив свой слюнявый рот, с неохотой отводя от девушки глаза. — Пей, чего дают.

Блондин поморщился и незаметно для главного резко сунул стволом автомата корову в подбрюшье. Пеструха, которая все это время стояла, испуганно косясь вбок выпуклым глазом, от боли дернула хвостом, взбрыкнула и понеслась по лугу, грузно топая копытами по плотной земле.

Быть бы ведру с молоком перевернутым и смятым тяжелым коровьим копытом, но вовремя подсуетилась хозяйственная Стася. У нее непроизвольно сработала крестьянская скупость и требовательность к своему труду: в самую последнюю секунду она выхватила полное ведро из-под коровы.

Услышав глухой топот Пеструхи, которая никогда легкомысленно не бегала, сломя голову, по лугу, Мангулис в тревоге приподнял голову. Увидев возле дочери вооруженных людей, старик впопыхах оставил рамку возле улья и заторопился к группе незнакомцев, с волнением вглядываясь в их лица.

Он давно уже был наслышан о том, что многие латышские коллаборационисты из девятнадцатой добровольческой пехотной дивизии СС после войны ушли в леса вести партизанскую борьбу против советской власти. Они называли себя лесными братьями, нападали на предприятия и хозяйственные организации, грабили банки, сберкассы, а у крестьян изымали продукты питания, не желающих же их поддерживать латышей безжалостно убивали, сжигали хутора.

Не далее как месяц назад Мангулис собственными ушами слышал от своего старого знакомого с хутора Тобзинга господина Эхманса, который шепотом уверял, то и дело пугливо оглядываясь по сторонам, хотя они находились на открытой местности вдвоем (если не считать его лошадки), что такая банда теперь объявилась и у них в волости. «До чего довели человека, — тогда с тоской подумал Мангулис, невольно оглянувшись следом за старым приятелем. — Коня, и того стали бояться».

А ведь с того злополучного дня он только и делал, что каждую ночь тайком от дочери молился, сколько слез напрасно пролил, умоляя Всевышнего, чтобы сия чаша миновала его хутор. Но так и не смог он достучаться до Иисуса Христа (то ли сам грешен сильно, то ли Бог не пожелал до конца его выслушать), да только вот и у него на дальней мызе объявились незваные гости с оружием.

— Все отдам им, все… лишь бы дочку не тронули, — как заведенный бормотал старик, то и дело спотыкаясь на ровном месте, поспешая, пока ничего не произошло. — Пускай и Пеструху забирают себе на колбасу, пускай весь мед хоть вместе с пчелами с собой уносят… Но только Стасю пускай не трогают…

Он видел, как рыжий парень большущими ручищами обхватил ведро, легко приподнял и прямо через край принялся жадно пить: парное молоко текло по его квадратному подбородку, капало на грудь внутрь ворота, а потом густо пролилось и на серый китель. Наконец парень отнял десятилитровую емкость от лица, вытер усы о плечо и со смехом передал ведро блондину, который стоял рядом и нехорошо скалился. Тот с видимой неохотой взял ведро, сделал несколько глотков и сразу же передал его приятелю, перекосил физиономию и с отвращением выплюнул белую жижу на траву.

Третий парень при своем небольшом росте хоть и выглядел довольно сурово (имел глубокий синий шрам, наискось распахавший его некогда красивое лицо), оказался не таким брезгливым и пил непроцеженное молоко большими глотками, как видно, соскучившись по домашнему молоку, которого давно не видел. Спустя минуту его изуродованное страшным шрамом лицо появилось из-за ведра и расплылось в блаженной улыбке. Он отдал ведро с остатками молока четвертому парню, а сам с довольным видом гулко постучал себя ладонью по заметно вздувшемуся животу, выпирающего арбузом между краями распахнутого кителя.

«Может, все и обойдется, — мелькнула у Мангулиса спасительная мысль, когда он увидел по-детски трогательные жесты молоденького бандита. — Не звери же они, в самом деле!»

Четвертый бандит торопливо шмыгнул крючковатым носом, как-то жадно схватил ведро и тоже принялся пить молоко большими глотками; руки у него непонятно отчего дрожали, хоть и был он на вид довольно крепким, с широкими плечами. По его вискам из-под нахлобученной на уши кепки ручейками сочился пот. За короткое время, выдув все, что ему досталось от приятелей, он бесцеремонно отбросил порожнее ведро в траву и с силой наступил на него подкованным каблуком тяжелого немецкого сапога, в которые они все были обуты.

При виде столь пренебрежительного отношения к вещи, ценной тем, что без нее в хозяйстве обойтись никак невозможно, у Стаси от изумления округлились глаза; она ахнула, всплеснув руками, как белая лебедушка крылами, но вовремя сообразила, что этим недоумкам ее испуг только на руку, спешно зажала рот ладонями, пряно пахнувшими коровой и парным молоком.

— Иди сюда, — все же не смог осилить звериного инстинкта Каспар, увидев раскрасневшееся лицо девушки, цепко ухватил холодными пальцами ее за тонкую кисть и нагло потянул к себе. — Сегодня ты будешь моей, — заявил он, заметно дрожа худосочным телом. — Веди меня на гумно… милостивая барышня, — трясущими губами пробормотал он. — И поторопись.

Стася уперлась босыми ногами в траву, но силы были неравны, хоть блондин и был здоровьем явно обделен; девушка заскользила следом за ним босыми подошвами по траве.

— Не смейте трогать мою девочку, — натужно закричал, брызгая теплой слюной, старый Мангулис; голос его сорвался, он закашлял и уже тише сказал: — Отставь Стасю в покое… негодяй.

На него обратили внимание, захохотали, заулюлюкали, тыча пальцами в запыхавшегося старика, которому уже не доставало воздуха, чтобы кричать, и он только хрипел, задыхаясь. Страшно тараща белесые глаза, глубоко запрятанные в морщинистых глазницах, со страданием на постаревшем за какие-то минуты на десяток лет лице Мангулис от бессилия беспорядочно взмахивал руками, стараясь донести до бандитов свою невысказанную мысль. Его старенькая, но чистая, с любовью заштопанная руками дочери светлая одежда, в которой он выходил из дома только для работы с пчелами, была местами сильно испачкана зеленью травы. Но это теперь его совсем не волновало, не имело для него никакого значения, потому что его единственная дочь находилась в опасности: он падал, с трудом поднимался и вновь упорно шел вперед, покачиваясь от усталости.

— Не… трогайте… ее, — умолял он шепотом. — Оставьте… мою… доченьку… в покое.

— Чего это ты бормочешь там, старик? — поинтересовался с кривой ухмылкой Дайнис и скорым шагом двинулся навстречу, на ходу скинув автомат с плеча и взяв холодный увесистый металл в правую руку. — Не слышу.

В этот момент громко вскрикнула Стася, которую настырно продолжал тянуть на гумно Каспар, свободной рукой нетерпеливо расстегивая ремень на галифе.

— Изверги! — выкрикнул Мангулис, собрав остатки последних сил.

Сквозь мокрые от слез и пота глаза смутно, как в тумане, он видел увеличивающуюся в габаритах и без того крупную фигуру бандита, его рыжие конопушки, которые слились в одно целое; и отвратительное черное лицо бандита вдруг сделалось на вид до того ужасным, что старик содрогнулся.

— Бог вам этого никогда не простит. Все сгорите в адском пламени… чертово семя.

— Заткнись! — рявкнул озлобленно Дайнис, коротко размахнулся и ударил ручкой автомата старика в лицо, отчетливо услышав, как у того хрустнули слабые кости носа.

У Мангулиса из носа брызнула горячая кровь, и он без чувств опрокинулся на спину, всплеснув руками. Его шляпа далеко отлетела в сторону.

— Тя-атенька-а! — не своим голосом завизжала Стася, было кинулась к нему, но Каспар держал ее крепко.

Опалив парня ненавистным пламенем своих разом потемневших глаз, девушка до крови прикусила нижнюю губу и в ярости так ударила блондина острым коленом в пах, что тот от невыносимой боли согнулся, держась двумя руками за промежность, и тотчас рухнул на бок в траву. Скрючившись в позе зародыша, Каспар катался по земле, скрипел зубами до крошева во рту.

Вырвавшись из цепких, до омерзения липких рук, Стася что есть духу припустилась бежать в сторону кромки леса. Венок с ее головы свалился, толстая тяжелая коса металась, словно пушинка, трепыхался на ветру подол длинной юбки, а икры белых ног стегала высокая трава, выдавливая из мелких порезов капельки крови.

Парень со шрамом проворно вскинул автомат и от живота длинной очередью выстрелил вслед убегавшей девушке. Пули веером ушли куда-то в пустоту, не причинив ей никакого вреда, но зато посыпались в лесу ветки сосен и вязов, срезанные, будто лезвием. Парень ухмыльнулся, расставил шире ноги и стал целиться, неторопливо поводя стволом в сторону отдалявшейся юркой фигурки, которая принялась петлять, словно перепуганный заяц, сообразив, хоть и была девчонка, что так в нее будет попасть стрелку непросто.

— Виерстурс, — сдавленным голосом окликнул парня Каспар, уже сидя на корточках, с мучительной медлительностью стараясь подняться, липкий пот обильно тек у него по бледному лицу, капал на колени, — не стреляй… она мне нужна живая. Уж я вволю тогда потешусь над ней. Догони ее.

Чуть помедлив, как видно, сомневаясь в своей способности догнать девушку, которая сейчас представляла для них желанную добычу (а, как известно, запуганного зверя не так-то легко загнать), Виерстурс, как только представил ее обнаженное девственно-чистое тело с розовыми сосками и бесстыдно раскинутыми белыми бедрами, так его сразу опалило нестерпимое желание вдоволь натешиться над этим прекрасным созданием, которое в силу вынужденных обстоятельств не сможет ему ни в чем отказать.

Парень неуловимо повел глазами на сидевшего на корточках приятеля, моментально закинул автомат за спину и рванул с такой скоростью, что у него с головы свалилась кепка. Резко затормозив ногами через пару шагов, он бегом вернулся, стремительно подхватил головной убор, нахлобучил его на голову и снова побежал за девушкой, глухо топая каблуками сапог, истошно вопя:

— Стой, стрелять буду! Стой, кому говорю! — чем только подстегнул Стасю.

Каспар, должно быть, почувствовал исходящую от Виерструса опасность оказаться в дураках или, что намного хуже, на вторых ролях. Плеснувшая в голову злоба пружиной подкинула его согбенное, еще не совсем отошедшее от боли худосочное тело; неловко раскорячив ноги, побежал следом, чувствуя, что онемевшая мошонка с каждой минутой распухает все сильнее.

Вскоре все трое скрылись в лесу.

Дайнис отвел глаза от покачивающихся веток, в гуще которых исчезла последняя нескладная и нерасторопная фигура Каспара, взглянул на оставшегося при нем бандита. Поиграв рыжими бровями, спросил:

— Харальд, нет желания побаловаться с девкой?

— Ну ее к черту, — отказался широкоплечий, зябко кутаясь в приподнятый воротник кителя. — Я лучше медом побалуюсь. От него хоть какая-то польза будет.

Он повернулся и торопливо зашагал к дальнему улью, увидев прислоненную к дощатому боку вынутую рамку, оставленную впопыхах старым Мангулисом. Сломив по дороге ветку с зеленым, но душистым яблоком, Харальд надкусил его желтыми, давно не чищенными зубами, скривился от кислятины и с раздражением запустил огрызком в улей. Удар пришелся в леток, через который пчелы проникали в улей. Деловито сновавшие на прилетной доске десятка два пчел тревожно загудели.

— Не дури! — крикнул предупреждающе Дайнис. — Это такие твари, что от них лучше держаться подальше.

Харальд ничего не ответил, лишь иронично улыбнулся; веткой смахнул ползавших по рамке кусачих насекомых, взял ее и ковырнул обломанным концом соты с густыми натеками янтарного цвета меда, словно напитанного горячим солнцем. Вязкую массу он сунул в рот и принялся жадно облизывать соты, мелко тряся головой, пачкая бледные, с дорожками пота щеки.

Дайнис с минуту за ним сосредоточенно наблюдал, с сочувствием морщился, переживая за приятеля, с которым приключилась непонятная болезнь. «Надо идти в Пилтене, — подумал он с неохотой, — чтобы доктор поглядел. Иначе окочурится парень. А нам еще ох как долго придется сражаться за свободную Латвию. Хорошо бы своего доктора иметь… да где его взять. А если городской откажет, сам ему кишки выпущу, чтобы знали, что мы не любим шутить, когда… когда вопрос стоит об освобождении нашей маленькой, но гордой страны».

Услышав за спиной шорох, Дайнис обернулся: старик, опираясь на подламывающиеся руки, с трудом поднялся и теперь, покачиваясь, шел к нему, рукавом вытирая окровавленное лицо, с бегущими по груди алыми ручейками. Кровь капала на зеленую траву, оставляя за собой дорожку бурого цвета.

— Да что ж тебе неймется-то, старик? — с досадой спросил парень. — Лежал бы себе да лежал.

Мангулис остановился, немного постоял, но, видно, чувствуя слабость в ногах, оперся грудью на улей. Шумно хлюпая сломанным носом, тяжело ворочая языком, он вытолкал изо рта сгусток сукровицы, хриплым, невнятным голосом произнес:

— Где моя дочь?

— Там, — погано ухмыльнувшись, кивнул Дайнис в сторону леса. — Ублажает моих парней. Давно они с бабами не кувыркались.

У Мангулиса задрожали, а затем запрыгали губы в кровянистой корке, он сказал с ненавистью, стараясь не сморгнуть:

— Убирайтесь с моего двора… Только прошу вас… верните мою дочь… оставьте ее живой… Берите корову… ульи. Все берите! — выкрикнул старик. — Но дочь не убивайте.

— Возьмем, — скабрезно усмехнулся рыжий парень. — Только вряд ли теперь это тебе поможет. Поздно ты спохватился, отец, — с наигранным сочувствием произнес Дайнис и с печальным видом покачал головой, как бы давая понять, что девушки уже и в живых нет.

Так, по крайней мере, понял его слова старый Мангулис. Несколько секунд он стоял, глядя расширенными, полными ужаса глазами на парня, а потом вдруг, страдальчески вскричав утробным голосом, порывисто скинул крышку с улья и принялся внутри него шуровать голой рукой, крича как ненормальный:

— Жальте этих двуногих тварей, мои хорошие! Грызите их поганые душонки! Отомстите им за свою хозяйку!

В глубине улья грозно загудело; звук стал нарастать с пугающей силой, а потом из нутра на свет вырвался пестрый клубок, наверное, не менее чем из тысячи пчел, неимоверно злых от того, что у кого-то хватило наглости сломать их отчий дом. Живой клубок, то растягиваясь, то сжимаясь, взлетел над головами Мангулиса и Дайниса; и если от старика, от его пропитанной запахом меда одежды исходил привычный, родной и близкий запах, то от чужака за версту остро разило липким потом, немытым телом и несвежей одеждой, а также чем-то едва уловимым, что связывало его со смертью, и пчелы вмиг обрушили весь свой праведный гнев только на незваного гостя.

— Все вы тут подохнете! — злорадно выкрикнул старый Мангулис. — Негодяи! Так вам и надо!

Медленно отступая, Дайнис испуганно взмахнул рукой раз, другой, напрасно стараясь разогнать над головой пчелиный рой. Но когда первая пчела больно ужалила его в толстое мясистое лицо, он озверел, сорвал с плеча автомат и в упор длинной очередью выстрелил старику в грудь: пули мгновенно вырвали из белой еще час назад, а теперь алой от крови рубахи рваные клочки, и кровь фонтанчиками упруго брызнула на поверхность. Ноги у старика подломились, он медленно осел, неловко подвернув колени, привалившись спиной к теплому боку улья, и замер. На какой-то миг у него перед затухающим взором пробежала маленькая Стася, озорно смеясь, затем лицо потянула предсмертная судорога, и взор окончательно потух.

Крошечная пчелка покружила над его лицом и стремительно полетела в сторону остальных четырех ульев, должно быть, поделиться свалившимся на них горем. Вскоре на помощь пчелам из первого улья присоединись другие пчелы.

— Харальд, — заорал в панике Дайнис, отчаянно отбиваясь от огромной тучи рассерженных насекомых, вившейся вокруг его сильного, но сейчас бесполезного в борьбе с ними рослого тела, — бежим в дом!

Беспорядочно размахивая руками, парни, охваченные неподдельным ужасом быть сильно покусанными, бросились к дому, пчелы же упорно гнались за ними и безжалостно жалили куда попало.

Тем временем Стася стремительно бежала через лес. Ветки царапали распаренное от бега, искаженное от страха лицо, колючие травы цеплялись за подол порванной в нескольких местах юбки. Загрубевшими подошвам босых ног, привычных к ласковой луговой траве и даже к жесткому жнивью, в лесу уже не было столь вольготно: каждый последующий шаг, особенно в тех местах, где на земле валялись сухие ветки и сосновые шишки, прикрытые розовыми невинными колокольчиками или низкорослым папоротником, сопровождался невыносимой болью. Девушка продолжала бежать, но уже не так резво, чувствуя, что с каждым с трудом преодоленным метром силы начинают ее покидать. И все ж неизвестно, как долго она могла еще бежать в горячке, если бы случайно не запнулась о коричневый корень корявой сосны, как будто специально кем-то запрятанный в густой траве, похожей на переплетенные плети ежевики. Через нее и так было тяжело двигаться, а тут внезапно Стася на миг почувствовала, что ее как будто кто-то невидимый схватил за ногу; она вскрикнула и с вытянутыми вперед руками распласталась на земле.

Не успела девушка подняться, как сверху навалился парень с обезображенным шрамом лицом. Зажав ее раскрытый в крике рот вонючей, мокрой от пота ладонью, он сквозь стиснутые зубы угрожающе процедил:

— Пикнешь, убью.

Неловко упершись ему в грудь слабыми кулачками, Стася принялась извиваться, пытаясь сбросить с себя ненавистное тело парня, одежда которого источала невыносимый удушливый запах сырой земли и почему-то мочи. Но бандит сноровисто перехватил ее руки и завел ей же за спину, плотно прижал к земле ее же телом, а свободной своей рукой быстро завернул подол и без того задранной юбки ей на голову и туго завязал в узел. Теперь, сколько бы Стася ни извивалась и ни брыкалась, печальные последствия для нее были предрешены. Тогда девушка плотно свела оголенные белые ноги и согнула их в коленях, давая понять, что не намерена мириться со своим безнадежным положением и просто так с девичьей невинностью не расстанется.

Увидев ее белоснежную кожу и темный шерстистый мысок внизу напрягшегося живота, покрывшегося блестящим потом в предчувствии того, что через минуту с ней произойдет в первый раз то, что, собственно, должно случиться лишь после свадьбы с любимым, Виерстурс совсем потерял голову. Он дрожащими руками завернул на девушке дешевенькую кофту, обнажив ее упругие груди с острыми пуговками розовых сосков. Затем быстро привстал на колени, отбросил автомат в сторону и, спустив галифе, навалился сверху на девушку, пытаясь своим телом раздвинуть ее плотно сжатые, согнутые в коленях ноги.

От бессилия что-либо предпринять против насильника Стася зло сжала губы и горько заплакала, тонко поскуливая, как щеночек, которого обидели злые люди. Она не видела, как в этот момент появился Каспар, только почувствовала присутствие другого человека. Судя по тому, как он сипло и загнанно дышал, парню пришлось очень сильно поторопиться, чтобы успеть самому снять сливки, о которых он час назад упоминал.

— Отошел, — сказал он приятелю дрожащим, хриплым от вожделения голосом, потому что от вида обнаженного тела девушки у него у самого мигом пересохло в горле. — Быстро.

Не дожидаясь, когда Виерстурс уступит место, Каспар бесцеремонно схватил его за шиворот и рывком скинул со Стаси. Затем лихорадочными движениями спустил с себя галифе, стал на колени и коротко ударил девушку кулаком в напрягшийся живот. От резкой боли Стася вскрикнула и разжала ноги, чем и воспользовался насильник.

Девушка не помнила, в какой момент потеряла сознание. Все, что осталось в памяти, это красные кроличьи глаза блондина, его потные трясущиеся руки, беззастенчиво шарящие по ее телу, его тяжкое сопенье возле ее лица и резкие движения, которые как будто разрывали ее изнутри. А потом извращенец захотел, чтобы девушка поцеловала его в губы; порвал завернутую на ее лицо юбку и кофту и принялся ловить своими темными отвратительными губами ее по-девичьи свежие алые губы.

Стиснув зубы, Стася неистово мотала головой, стараясь увернуться. Тогда бандит схватил ее нежные щеки своими твердыми пальцами и сжал их как клещами, от боли она разомкнула рот, и он впился в ее губы своим ртом. Этот похотливый подонок кусал и сосал их с наслаждением, как будто он был не человек, а вампир и стремился вытянуть из нее последние жизненные соки.

От отвращения девушка почувствовала рвотные позывы, несколько раз дернулась, сглатывая рвавшееся наружу содержимое желудка, но не смогла себя пересилить, и ее вырвало утренним завтраком прямо в лицо бандиту.

— Ах ты, сука, — заорал он, моментально с нее скатившись. Затем вскочил, не застегивая галифе, с болтавшимся сразу поникшим вонючим отростком, и несколько раз с силой ударил девушку в бок носком тяжелого сапога.

В тот момент Стася, по-видимому, и потеряла сознание, напоследок успев догадаться, что парень со шрамом с нетерпеливым желанием переворачивает ее на живот, с жадностью похотливого самца охватив белые тугие ягодицы своими липкими руками. А потом наступила спасительная темнота…

Стася разомкнула слипшиеся от слез и крови веки, блуждающим взглядом повела вокруг, с удивлением отмечая, что в природе ничего не изменилось: все так же продолжали летать красивые бабочки, в горячей траве трещали невидимые кузнечики, жужжали пчелы, видно, залетевшие сюда от их пасеки, где-то далеко куковала кукушка.

Собравшись с силами, Стася вначале встала на колени, потом с великим трудом поднялась, как немощный человек, упираясь руками в землю. Постояла, покачиваясь, словно на ветру, вытерла подолом сгустки крови на бедрах и неуверенно сделала первый шаг, но сразу же вскрикнула от резкой боли в щиколотке, которую подвернула, когда налетела на корень; поспешно ухватилась за тонкий ствол орешника. Но настолько было велико ее стремление вернуться домой, что девушка, стиснув зубы, быстро оттолкнулась от деревца и, ступая на поврежденную ногу, сильно прихрамывая, оставляя за собой кровавые следы, двинулась по направлению к хутору. Через полсотни шагов боль притупилась, и далее Стася двигалась механически, движимая лишь одним желанием — увидеть отца живым.

Она шла будто в тумане и не помнила, как долго добиралась до хутора. Лишь когда вышла из леса и увидела разруху на пасеке, сознание понемногу вернулось, но особого значения это уже для нее не имело. Медленно оглядывая потухшими глазами сгоревшие ульи, она блуждающим взглядом наткнулась на обгоревший труп отца: он лежал на спине, оскалив прокопченные зубы, с черными выгоревшими глазницами. Рядом валялся фонарь «летучая мышь» с разбитым стеклом, откуда бандиты добыли керосин, чтобы запалить пасеку. Горела мелкая сухая трава и уже подбиралась к старому бревенчатому дому, которому в прошлом году исполнилось двести лет.

Стася могла погасить огонь и сохранить дом в надежде, что в нем придется жить, выйти замуж и растить детей. Только зачем ей жить с позором, когда ее в разных непотребных позах обесчестили похотливые самцы, зная, что держать ответ за бедную девушку они ни перед кем не будут.

— О, милостивый Боже, Отец Небесный! Помоги моему доброму папеньке прийти в царствие Твое! — невнятно прошептала Стася разбитыми покусанными губами лютеранскую молитву, слабой рукой перекрестила труп старого Мангулиса; еще немного постояла, как бы запоминая отца, повернулась и побрела к сложенной из серого камня риге с распахнутыми настежь воротами.

Войдя внутрь, Стася сняла со стены висевшую на крюке косу-литовку. Опустившись на колени на прошлогоднее, но еще душистое сено, прислонила косу пяткой к основанию стены, направила острие под левый сосок и с силой, всем телом подалась вперед, чувствуя острую, пронзающую грудь боль и хруст молодых, еще не до конца отвердевших костей.

Через лес шли четверо бандитов, настороженно озираясь по сторонам, торопясь уйти подальше от хутора Талаевиеши.

Один из них, с опухшим и оттого заметно покривевшим угрюмым лицом, зябко кутался в китель, гнал перед собой Пеструху, время от времени нервно пинал ее в зад кованым каблуком немецкого сапога. Корова тоскливо косила на него лиловый глаз и вынужденно прибавляла шаг, понимая, что жить ей осталось недолго.

Рыжий парень и крепыш ростом пониже несли за плечами короба с медом и узлы с одеждой. И без того толстые влажные губы рыжего после укуса пчел были безобразно вывернуты, отчего по подбородку безостановочно текла липкая тягучая слюна, а распухшая правая щека выглядела так, как будто он держал за ней камень-голыш. И лишь один блондин шел налегке, откровенно ухмылялся, вспоминая недавнее развлечение с голой девкой в лесу, ее аппетитную попку, жалея, что не до конца успел насладиться ее прелестями.

Такого подвоха начальник Управления МВД по Тамбовской области генерал-майор Пресняков Климент Петрович никак не ожидал: три часа назад звонили из Москвы, из Управления уголовного розыска, и настоятельно советовали командировать двух сотрудников в Западную Латвию в городок Пилтене. Все это генералу было знакомо и особого неприятия не вызывало, если бы не одно но… Эти деятели из столицы просили не каких-то абстрактных Петрова и Сидорова, а настаивали именно на его лучших оперативных сотрудниках — начальнике отдела уголовного розыска майоре Климе Орлове и старшем лейтенанте Илье Журавлеве.

Все речи большого московского начальства сводились к тому, что в Латвии в последнее время особенно сильно активизировались многочисленные местные банды, но главное — хорошо вооруженные организованные националистические группировки, которые поставили своей целью свержение в Прибалтике Советской власти. Поэтому необходимо оказать незамедлительную помощь латвийским товарищам после реорганизации НКВД в МВД, практически с нуля создать в городке уголовный розыск и наладить его четкую оперативную работу. Дело это очень серьезное и ответственное, требующее особого отношения, и лучше Орлова и Журавлева с ним никто не справится.

Это была сущая правда. В прошлом году сотрудники Управления из отдела по борьбе с бандитизмом под руководством Клима Орлова отличились при разгроме местной банды под управлением жестокого главаря по кличке Филин, а спустя пару месяцев молодой, но уже опытный оперуполномоченный Илья Журавлев участвовал в операции, разработанной МУРом. Тогда он самостоятельно внедрился в Ярославле в банду кровавых убийц, которой верховодил самый настоящий мясник с рынка по прозвищу Ливер. Банду, как водится, уничтожили, Ливера застрелил его же сообщник, чтобы не тащить на себе раненого главаря, и уголовное дело можно было с чистой совестью закрывать. Но внезапно выяснилось, что не все так просто… Настоящим главарем отпетых урок оказался не Ливер, а — кто бы мог подумать — Ноябрина Устюгова, девица двадцати четырех лет, бывшая старшая надзирательница в концентрационном лагере Озаричи. И если бы не Журавлев, то Устюгова, этот озаричский зверь, прозванная так за особую жесткость, с которой нелюдь расправлялась с заключенными и со свидетелями ее службы у фашистов, избежала бы советского правосудия за свои преступления. И вот таких сотрудников вдруг потребовалось командировать в Западную Латвию, в неизвестный городок Пилтене.

Конечно, каждому генералу лестно, что у него в управлении служат такие профессионалы, как Орлов и Журавлев, но вот так взять и за здорово живешь с ними расстаться на год, а то и на все два, когда у самого в области не все еще спокойно, это непозволительное расточительство.

Климент Петрович в который раз остановился напротив стола совещаний, где в простенке висела карта Советского Союза с новыми прибалтийскими республиками; раскачиваясь с носков на пятки, долго и неотрывно смотрел на едва заметное черное пятнышко, означающее городок с количеством жителей чуть больше тысячи человек. «Да у меня в области в самой маленькой деревне и то людей больше, — с досадой думал он, раздувая от возмущения ноздри. — И вот на тебе, отправлять туда своих сотрудников… Да каких!» — восклицал он мысленно и вновь принимался ходить по кабинету, с тоской и болью поглядывая на дубовую дверь в ожидании вызванных им оперативников, которые в эти минуты были заняты тем, что ловили на живца одного упыря — серийного убийцу, любившего душить, насиловать, а потом расчленять свои жертвы.

Сегодня наживкой был Илья Журавлев, переодетый в женщину и умело накрашенный искусными руками старенькой гримерши из местного драмтеатра. По словам Орлова, пожилая коммунистка даже предложила себя в качестве праздношатающейся по парку девушки, так сказать, вспомнить революционные годы, но он якобы не разрешил. Рассказывая все это, майор ржал как сивый мерин, вспоминая недовольное лицо женщины, (в этом месте Климент Петрович не сдержался и сам невольно улыбнулся). И смех и грех.

Сокрушенно мотнув седой породистой головой, генерал присел на стул, потом порывисто поднялся и упругим шагом торопливо направился к рабочему столу. Выдвинув верхний ящик, достал оттуда позолоченный массивный портсигар с гербом Советского Союза на крышке и с витиеватой надписью на обратной стороне «Генерал-майору Преснякову Клименту Петровичу от сослуживцев в День милиции. 1945 год. Тамбов», подаренный ему в прошлом году на торжественном вечере, устроенном в их профессиональный праздник в Доме культуры «Знамя труда».

Из-за ранения в легкое он три года уже не курил, но привычка нюхать папиросы перед тем, как закурить, у него осталась. Генерал вынул одну папиросу, аккуратно, с чувством внутреннего благоговения помял ее подушечками шишковатых в суставах пальцев, поднес к носу, принялся глубоко вдыхать, насыщая раненые легкие приятным запахом табака.

— Хорошо, — буркнул он, когда вдоволь насытился привычным с семи лет, когда закурил в первый раз, запахом. — А то даже мыслями тяжело ворочать. Я и не знал, что они бывают столь неподъемными.

Климент Петрович с довольным видом хмыкнул, сделав для себя неожиданное открытие.

— Да-а, — протянул он неопределенно и принялся вновь ходить по кабинету, машинально постукивая пустым концом папиросы по портсигару. — Ну и дела-а. Вот они мне задачку задали. Вместо Орлова, допустим, я временно исполняющим назначу Василия Федорова. Парень он ответственный и в работе рьяный… на такого можно положиться. Но опять-таки одной единицы будет не хватать. Придется подбирать кого-нибудь из других служб на место Журавлева. Только хрен ты его кем заменишь. Такие ценные кадры, и на тебе… Куда-то к черту на кулички отправлять! — едва ли не со стоном произнес он и болезненно поморщился. — Да еще, не дай бог, бандиты пристрелят их. Где я потом таких специалистов найду? Не было печали, так купила баба порося, — зло выругался генерал и вдруг замер на месте, почувствовав взгляд со стороны. Чувство было столь явственным, что он рывком поднял голову и оглянулся, повернувшись всем корпусом: с портрета на стене на него осуждающе смотрел генералиссимус Иосиф Виссарионович Сталин.

Вождь сидел боком за своим рабочим столом в Кремле, облокотившись правой рукой на его поверхность, и, подпирая слегка сжатым кулаком подбородок, внимательно глядел на генерала. Весь его облик с раскрытой на столе толстой книгой для записей и его желтые, как у тигра, глаза с мудрым прищуром как бы говорили: «Что ж ты, Климент, за человек такой? Тебе партия, советский народ доверили возглавить одно из наиболее ответственных учреждений, чтобы ты боролся не на живот, а на смерть со всякими отщепенцами и преступными элементами, которые не дают спокойно жить трудовому народу, так и норовят совершить какую-либо диверсию по отношению к советской власти, а ты тут проникся жалостью к сотрудникам, которые в силу своей профессии просто обязаны находиться в первых рядах в борьбе с врагами и другими несознательными гражданами. Думаешь, мне легко управлять такой огромной страной? Но я же не скулю, а стараюсь обеспечить нашему народу достойную жизнь. Такую жестокую войну выиграли, а тут с какими-то коллаборационистами не справимся, да быть такого не может. Тех, кто не дает достойно жить гражданам Советского Союза, надо без жалости выкорчевывать с нашей ухоженной поляны, чтобы росткам было просторно и свежо. Так что засунь свою жалость… сам знаешь куда и отправь Орлова и Журавлева на помощь нашим латвийским товарищам. Прибалтийские Советские социалистические республики — новые республики в составе Советского Союза, и от того, как сложится в них жизнь для простого человека, будет зависеть о-очень многое».

Климент Петрович невольно подтянулся, глядя на портрет. От неловкости за свои недавние мысли о том, что, будь его воля, ни за что бы не отправил Орлова и Журавлева в Западную Латвию, в незнакомый городок Пилтене, и, не зная, куда деть портсигар, быстро заложил руки за спину, мысленно ответил с суровой решительностью: «Да не переживайте вы так, Иосиф Виссарионович. Я разве не понимаю всю возложенную на нас ответственность за благополучную жизнь наших советских граждан. Понимаю. Просто… как-то неожиданно все произошло. Хотя там давно уже без меня все решили… с часу на час жду московского гостя из Министерства госбезопасности».

Генерал по-военному четко повернулся, направился к столу, засовывая по пути папиросу в портсигар, который тут же вернул в ящик стола. Хмуря темные, с заметной проседью брови, взглянул на циферблат больших напольных часов, стоявших в углу кабинета. Крупные резные стрелки показывали двадцать два часа пятьдесят минут.

Пресняков перевел озабоченный взгляд на окно. За распахнутыми створками заметно сгустились сумерки: развесистый тополь, у которого час назад легко было разглядеть каждый лист, теперь выглядел серой неровной глыбой на фоне темного голубеющего неба с узкой, нежного розового цвета полосой над островерхими крышами пятиэтажек.

Генерал непроизвольно сжал пухлый кулак, с досадой впечатал его в крышку стола. Услышав на улице шум мотора, с нетерпеливой поспешностью подошел к окну, выглянул наружу, свесившись наполовину в оконный проем.

В свете мутных желтых фонарей у подъезда было видно, как из остановившегося внизу автобуса ЗиС-8, принадлежавшего управлению, Орлов за шкирку бесцеремонно выволок какого-то низкорослого типа и, методично пиная его коленями под зад, погнал к дверям. Пресняков даже слышал, как злой до невозможности Клим при этом утробным голосом рычал: «Иди, сволочь. Отгулял ты свое, подлюка, вышка тебе светит. Потрошитель… Будь моя воля, я бы тебя сей момент собственноручно на куски порезал. Гнида».

Следом за ними из автобуса гурьбой вывалились другие участники задержания. Возбужденно переговариваясь об успешном завершении операции, они одобрительно похлопывали по плечам своего товарища Илью Журавлева. Оказывается, он до того искусно вжился в роль, изображая праздно гулявшую девушку, что насильник и душегуб ни на миг не усомнился в том, что это настоящая девушка, а не переодетый сотрудник уголовного розыска. Каково же было его изумление, когда Журавлев ловким приемом выбил у него из рук остро отточенный сапожный нож, мощным ударом кулака между глаз сломал ему нос, потом повалил на землю и надавил в спину коленом с такой силой, что у насильника перехватило дыхание.

Стеснительно улыбаясь одной стороной обветренных губ, Илья устало передвигал вдруг ослабевшие ноги, с ожесточением вытирал изнанкой женского парика со своего бледного потного лица театральную краску и косметику.

«Перенервничал парень, — с сочувствием подумал Климент Петрович, наблюдая со второго этажа за своими сотрудниками, в тесном окружении которых с трудом передвигался Илья, скребя по асфальту женскими ботинками неожиданно большого размера. — Но ничего, — снова, но уже одобрительно подумал генерал с легкой усмешкой и облегченно вздохнул, — главное, что взяли эту сволочь».

— Журавлев! — окликнул он из окна Илью; и когда тот поднял голову, сказал: — Зайдите ко мне с Орловым!

— Слушаюсь, товарищ генерал, — тотчас отозвался снизу Илья, придавая голосу уверенной бодрости, чтобы начальство не подумало, что он раскис и все еще переживает по поводу недавней схватки с душегубом, который ведь и его мог запросто ножичком освежевать.

Пресняков вернулся к столу; на миг задержавшись возле портрета генералиссимуса, с заметной гордостью вслух сказал:

— Работаем, товарищ Сталин. — И уже садясь за стол, негромко проговорил: — И парней я своих обязательно пошлю в Западную Латвию. Можете не сомневаться, они там такого шороха наведут, что не только недобитым коллаборационистам-националистам, но и чертям станет тошно.

В безлюдном коридоре в отдалении гулко зазвучали шаги, которые уверенно приближались к кабинету, и вскоре в дверь деликатно постучали.

— Войдите, — крикнул генерал, с готовностью поднялся и пошел встречать дорогих гостей, которых сегодня по-иному и назвать нельзя, широко распахнул руки для объятий. От души тиская в крепких объятиях поочередно Орлова и Журавлева, он добродушно гудел: — Молодцы, парни, доброе дело совершили. Объявляю вам благодарность. А теперь присаживайтесь, дело у меня к вам государственной важности имеется.

— А я-то думал, — с наигранной разочарованностью произнес веселым голосом Клим Орлов, служивший под началом генерала довольно долго, чтобы иметь смелость в редких случаях в его присутствии и пошутить, — что вы нас водочкой угостите. Так сказать, продезинфицировать нутро. Этот мерзкий тип так кусался и царапался, что не ровен час мы с Журавлевым (он на секунду взглянул на товарища и заговорщицки ему подмигнул) запросто могли какую-нибудь неизлечимую заразу подцепить. И тогда нам точно кирдык настал бы.

Видя, что генерал на минуту задумался, с любопытством поглядывая на него, Орлов в свойственной ему немного развязной манере принялся с жаром рассказывать:

— Прыткий, сволочь, оказался. Хорошо, что Илюха меня не послушал и туфли лодочками не надел. А то точно упустил бы сукиного сына. А так ботинки ему актриса что надо подобрала, устойчивые даже для мужика… сорок пятого размера. Каково? — воскликнул он и сам с удовольствием засмеялся над своими словами, откинувшись на спинку стула, запрокидывая голову, щеря крепкие белые зубы.

— Орлов, ты особо не веселись, — осадил генерал, сдержанно хмыкнув в ответ на его рассказ. — Пришло распоряжение из Москвы командировать вас с Журавлевым в городок Пилтене в Западной Латвии. Помощь ваша требуется нашим товарищам из УГРО… и все такое. — Он указательным пальцем начертил в воздухе непонятную фигуру.

— А что, я согласный! — неимоверно оживился Клим. — Слышал, у них там бабы дюже красивые. Думаю, и Журавлев не против поехать.

— Орлов, — вскипел генерал, — ты когда-нибудь можешь быть серьезным? Без этих своих штучек, — он опять показал в воздухе нечто непонятное, но уже правой рукой, порывисто рассекая ребром ладони воздух перед собой, — закидонов дурацких.

Видя, что генерал шутить и впредь не намерен, Клим сурово сдвинул темные брови к переносице, подался вперед, всем своим видом выказывая полную готовность слушать. Журавлев тоже напрягся, неестественно ровно выправил спину, незаметно подобрал под стул ноги, обутые в женские ботинки, которые впопыхах не успел переодеть в привычные сапоги.

— То-то же, — уже сдержанней проговорил Пресняков, задумчиво побарабанил кончиками пальцев по столу, время от времени бросая мимолетные взгляды на сосредоточенно напряженные лица оперативников с капельками пота от волнения и вновь повторил: — То-то же.

Затем он пару раз кашлянул в ладонь, прочищая горло для долгого доверительного разговора; хмурясь, покачал головой, глубоко, всей широкой грудью с орденскими планками на френче, вздохнул, высоко приподняв широкие плечи с генеральскими погонами: мол, делать нечего, надо говорить, и принялся с убедительной тональностью, иногда повторяя одни и те же слова по нескольку раз, размеренно постукивая пухлым кулаком по столу, доводить до своих лучших оперуполномоченных сотрудников уголовного розыска сведения, для чего они летят в братскую республику и чем им надлежит там заниматься.

— Но это еще не все. — Генерал устало поднялся, как будто выдохся от непрерывного монолога, прошелся взад-вперед по кабинету и, опершись о край стола массивными ладонями, сказал: — С минуты на минуту должен подъехать сотрудник госбезопасности из Москвы. Он выехал на поезде еще утром. Я за ним на вокзал своего водителя на «эмке» послал. Будете вместе работать… и по распоясавшимся уголовникам, и по националистическим бандам. Все ясно? — наконец завершил он непривычно долгую для себя речь.

— Так точно! — в один голос ответили Орлов с Журавлевым.

— Вот и славно, — подытожил Пресняков, с хитринкой взглянул на их озадаченные лица и звучно хлопнул по столу широкой ладонью, сказал, как о давно решенном деле: — А сейчас на дорожку, по старой русской традиции, по стопочке хорошего армянского коньячку.

Он грузно прошел к дубовому, покрытому коричневым лаком шкафу. Под его внушительным весом тонким жалобным голоском пискнули рассохшиеся доски древних полов, уложенных еще до революции, когда четырехэтажное здание Управления областного МВД принадлежало епархиальному женскому училищу. Тяжелые дверцы шкафа, застекленные мутными стеклами с трогательными рисунками божьих птиц — голубей, отворились тоже со скрипом.

— Давно его заменить хочу, — болезненно поморщился генерал, — да все как-то недосуг сказать об этом начальнику хозчасти.

Пресняков взял одной рукой приземистую толстопузую бутылку с яркой цветной наклейкой, другой по-хозяйски загреб во вместительную ладонь четыре крошечных стаканчика, изготовленных из тонкого стекла нежного голубого цвета. Все это он аккуратно расставил на столе, добродушно пояснив, что набор из шести стаканчиков и графина ему подарили старые фронтовые приятели из города Гусь-Хрустального, но это, к сожалению, не хрусталь, а самое обыкновенное стекло.

— А по виду и не скажешь, — хмыкнул он с довольным видом, как видно, гордясь подарком. — Ну что, парни, выпьем? Ну, разом! — скомандовал генерал и первым опрокинул стопку, подавая пример подчиненным. — А звон каков! — сказал Пресняков, пальцами вытирая губы от середины к уголкам. — Да и коньячок не подкачал. Кстати, тоже подарок… но уже от жены. Дома не держу, а тут… вот и пригодился. Ну что, по второй?

В этот момент на улице раздался короткий сигнал легкового автомобиля.

— А вот и товарищ из Москвы прибыл, — с видимым удовольствием отметил генерал, и его зависшая в воздухе рука с бутылкой вновь пришла в движение, поочередно наполняя под самую завязку все четыре стопки. — Как раз вовремя.

— Условный знак? — понимающе хмыкнул Орлов и указал квадратным подбородком в сторону распахнутого окна, откуда в кабинет звонким эхом плеснул предупреждающий гудок. — Ловко придумано.

— Все-то ты, Орлов, замечаешь, — с досадой крякнул Пресняков, как будто его уличили в предосудительном поступке. — Мог бы и промолчать для приличия.

Клим с наигранным испугом тотчас зажал рот ладонью, стрельнул в сторону Журавлева насмешливым взглядом: мол, знай наших. Сам же Илья с опаской оглянулся на дверь, переживая, что в присутствии московского гостя будет чувствовать себя неловко, одетый не по форме, в женские ботинки и непонятного кроя стильные брючки, к тому же за столом с алкоголем. Он было привстал, собираясь уйти, но генерал властно положил тяжелую ладонь ему на плечо и легким нажатием вернул парня на место.

— Сиди, Журавлев, — сказал он по-товарищески и пошутил: — Еще не все выпили.

Позвонил снизу дежурный Соколов, немного растерянным голосом доложил о прибытии высокого московского гостя. Не успел генерал положить трубку, как в коридоре послышались легкие стремительные шаги, которые, судя по звуку, могли принадлежать подростку, но ни в коем случае не взрослому человеку. Вскоре невесомые шаги замерли по ту сторону двери, и сейчас же в дверь постучали.

— Входите, — начальственным баском пророкотал Климент Петрович.

Массивная дубовая дверь на четверть приотворилась, и в кабинет не вошел, а как бы свободно проскользнул человек невысокого роста. В правой руке он держал коричневый фанерный чемоданчик, а через согнутую в локте левую руку был аккуратно перекинут серый в мелкую клетку пиджак. Вошедший был похож на отпускника, собиравшегося отправиться на черноморское побережье, куда-нибудь в солнечную Ялту.

Оставив чемоданчик у дверей, человек сверху бережно разместил на нем пиджак и размашистым шагом, мягко ступая резиновыми подошвами парусиновых ботинок по полу, быстро подошел к сидевшей за столом компании. Выбившаяся с правой стороны из-под ремня черных брюк светлая в полоску рубаха его ладно скроенной моложавой фигуры не портила, а наоборот, придавала ей легкость, словно мужчина весил не больше двух пудов.

— Капитан госбезопасности Еременко Анатолий Михайлович, — представился он и поочередно пожал руки вначале генералу, потом Климу Орлову и Илье Журавлеву, неуловимо задержав свой взгляд на лице каждого.

Его пожатие было на удивление крепким, хоть ладонь выглядела сухой и узкой, но оказалась сильной. Это про себя и отметил несколько изумленный таким несоответствием невзрачного на вид, но обладавшего незаурядной силой капитана, Журавлев. Сухощавое интеллигентное лицо Еременко разительно отличалось от суровых лиц тех людей из органов госбезопасности, которых до этого Илье приходилось видеть: небольшой узкий нос, пытливо-умные пронзительные зеленоватые глаза, в уголках рта ироничные складки и короткие на висках темные волосы с вьющимся чубом.

Еременко бросил мимолетный взгляд на стол, разом заметив весь мужской набор: бутылку коньяка и несколько стопок, четвертая явно предназначена для него.

— Как я понимаю, перед дорожкой выпиваете? — спросил он, сразу догадавшись о причине застолья.

— Без этого никак нельзя, — обескураживающе развел руками Климент Петрович и пододвинул свободный стул к столу. — Традиции надо уважать. Присаживайтесь. Заодно и познакомитесь с моими орлами.

— Не откажусь, — кивнул Еременко и ловко, даже изящно присел на краешек стула, сощурил глаза и пытливо поглядел в порозовевшие от первой стопки лица Орлова, затем Журавлева, с любопытством наблюдавших за ним, и охотно ответил, как само собой разумеющееся: — Наслышан я о ваших орлах. И об Орлове, и о его соколике Журавлеве.

Генерал понимающе хмыкнул, но ничего на это не ответил, догадавшись, что местная госбезопасность не дремлет, и этот вежливый, общительный и, по всему видно, простой и честный парень уже успел довольно близко познакомиться с делами его сотрудников. Прихватив двумя пальцами крошечный стаканчик, Климент Петрович приподнял его на уровень своих глаз, сказал с чувством, делая интонацией упор на то, чтобы все у этих компанейских парней, выпивавших с ним сегодня в первый и, дай бог, не последний раз, закончилось удачно в далекой Западной Латвии, где, помимо обыкновенных уголовников, развелось много националистических банд, с которыми справиться будет не так просто.

— Ну что ж, — закончил генерал свой милицейский тост на обнадеживающей ноте, — за хорошее дело, разом! Ух!

Пресняков смачно крякнул и сразу же разлил остатки коньяка поровну в стопки.

— Нечего… эти слезы… оставлять, — сказал он, с напускной бодростью выговаривая слова, стараясь, чтобы голос не дрогнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, а глаза начинает помаленьку щипать от мысли, что через час-полтора ему предстоит прощаться с молодыми коллегами. — Пускай хоть и хватит только язык намочить, зато… — не договорив, он плеснул в рот те несколько граммов, которые разлил, и резко поднялся.

Отвернувшись к окну, как бы вглядываясь в синюю зорьку, с шумом вздохнул. Но как старый генерал ни старался крепиться, все же его голос дрогнул, когда он негромко произнес:

— Особо на рожон там не лезьте… — и, помолчав, уже уверенным голосом распорядился, насупленно взглянув на оперативников из-под лохматых бровей: — А сейчас поезжайте с моим водителем домой, собирайте нужные вещи, которые возьмете с собой, и быстро назад. Лично провожу вас с аэродрома в Летке…

— Разрешите уточнить, товарищ генерал-майор? — Еременко аккуратно поставил на стол порожний стаканчик, не спеша поднялся, привычным жестом военного поправил выбившуюся из-за ремня рубаху, и когда генерал, разрешая говорить, утвердительно кивнул, сказал: — Парни, мы летим на бомбардировщике дальнего действия Пе-8 с аэродрома вашего летного военного училища. Борт выделен специально для нас. Но, чтобы не гонять самолет порожним в такую даль, по пути в Белоруссии, в Витебске, он заберет груз для воинской части в латвийском городе Лиепая. Нас же высадят на старом, но пока временно функционирующем аэродроме в лесу, в двадцати километрах от Пилтене. Там нас будет ждать машина. — Он перевел взгляд на Преснякова: — Ну, собственно, на этом и все.

Генерал в очередной раз кивнул, затем поочередно поглядел на Орлова и Журавлева, задержав на каждом внимательный и, как им показалось, сочувствующий взгляд.

— Слышали, какая на вас ответственность возложена? — спросил он, и красное от коньяка и высокого давления полное лицо генерала стало неприступно суровым. — Так что не подведите… — Он устало махнул рукой. — Поезжайте.

Неловко улыбаясь одной стороной лица, Журавлев стремительно поднялся со стула и быстрым шагом, грохоча ботинками по деревянному полу, направился к двери, торопясь к себе в отдел, где находилась его милицейская форма. Проводив взглядом его нескладную в женском одеянии фигуру, Еременко сокрушенно мотнул головой, улыбаясь одними глазами.

— Между прочим, Илья в этом обманном обличье пару часов назад одного серийного убийцу взял, — сухо проговорил Орлов, заметив насмешливый взгляд московского гостя, круто развернулся и следом за Журавлевым вышел из кабинета, у двери пробурчав себе под нос: — И непонятные ухмылочки тут вовсе не к месту.

— Орлов, — с напускной строгостью прикрикнул Пресняков, — разговорчики!

Но Еременко на слова строптивого майора ничуть не обиделся.

— Хорошие ребята, — сказал он. — С такими хоть в огонь, хоть в воду Ледовитого океана.

— Да-а уж, — неопределенно протянул генерал, прислушиваясь к шуму снаружи, где стоял его автомобиль.

Снизу донеслись невнятные мужские голоса, глухие удары закрываемых дверей, затем, удаляясь, пророкотал мотор, наступила тишина.

— Присаживайся, капитан, — предложил генерал и первый грузно опустился на скрипнувший под ним стул, неловко избоченившись, взглянул на циферблат напольных часов: — Есть немного времени поговорить.

Сухощавый и ладный Еременко с такой ловкостью присел на краешек стула, что у генерала невольно возникла легкая зависть к его поджарой фигуре. С восхищенными огоньками в глазах поглядывая на парня, сидевшего немного подавшись вперед, словно готовый взлететь молодой орел, Пресняков удовлетворительно крякнул.

С минуту он помолчал, задумчиво почесывая указательным пальцем бровь, потом шумно вздохнул, колыхнув широкой грудью, и негромко, как-то по-отечески, попросил:

— Капитан, не в службу, а в дружбу, ты бы мне коротко рассказал об обстановке, которая на данный момент сложилась в Западной Латвии, куда направляются мои сотрудники.

Еременко открыто поглядел в его окруженные мелкими морщинками припухлые усталые глаза, не мигая застывшие в ожидании сообщения, затем взглянул в сторону окна, за которым уже стало заметно рассветать, и от воспоминаний на его впалых щеках проступили женственные ямочки.

— В войну мне приходилось бывать в тех местах. Тогда я был оперуполномоченным в составе дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ, — ответил он, оживляясь. — Когда десятого октября сорок четвертого года части советской 51-й армии вышли к побережью Балтийского моря в районе города Клайпеда, около четырехсот тысяч солдат армий «Север» оказались отрезанными в Западной Латвии, в Курляндии. Так возник «Курляндский котел». Он просуществовал вплоть до самого разгрома нацистской Германии, потому что Красная армия не стала задерживаться в Латвии. Выделив силы, достаточные для удержания в «котле» сил противника, она продолжила развивать свое наступление.

После же капитуляции Германии группа армий «Курляндия» во главе со своим последним командующим генералом Карлом Хильпертом сдалась. В общей сложности в советском плену оказались сорок два генерала, сто восемьдесят девять тысяч солдат и офицеров противника. Несколько тысяч смогли эвакуироваться в Германию из Лиепаи и Вентспилса до занятия их Красной армией или сбежать на подручных транспортных средствах в Швецию. Были и те, кто не сложил оружия. Двадцать второго мая отряд из трех сотен солдат 6-го корпуса СС, пробивающийся в Восточную Пруссию, наткнулся на подразделения Красной армии и был полностью уничтожен. Командир корпуса обергруппенфюрер Вальтер Крюгер застрелился прямо во время боя.

Многие из оказавшихся в «котле» латышских коллаборационистов, в частности, из 19-й добровольческой пехотной дивизии СС, ушли в леса вести партизанскую войну против советской власти. Вот их-то теперь нам и предстоит уничтожить…

На улице неожиданно раздался призывный длительный сигнал автомобиля.

— Вот мы и посидели перед дорожкой, — со вздохом сказал генерал, ладонями звучно ударил себя по коленям и тяжело поднялся. — Пошли, Еременко!

Они молча прошли безлюдными коридорами управления: высокий седой генерал, неповоротливый и надежный, и невысокий молодой человек с фанерным чемоданом в одной руке, с пиджаком, перекинутым через другую руку, со стороны очень похожие на отца с сыном. Вскоре они вышли под крышу вычурной ротонды.

Утро было прохладное. Между могучими тополями в парке напротив пластался легкий белесый туман. Тяжелая роса на резных листьях клонила тонкие ветви книзу, с шорохом капала в траву. Пресняков зябко повел широкими плечами.

От умиротворяющего вида природы у генерала опять защемило сердце, но уже от легкого налета томительной грусти, оттого, что молодые люди улетают на ответственное задание, а он, ни на что уже не годный пожилой человек, остается здесь. Еременко, который собрался распахнуть перед ним дверь, Пресняков отслонил рукой, давая понять, что справится сам. И пока они с водителем размещали в багажнике чемодан, генерал неуклюже забрался в салон и, насупившись, как большая птица, притих. Вернулся водитель, и они поехали.

По дороге говорили мало, лишь перебросились несколькими незначительными фразами. Каждый из них думал о своем, и все вместе они думали о том, доведется ли им впредь когда-нибудь увидеться. Эта неопределенность и тяготила их очерствелые за время войны души, успевшие за послевоенное время размягчиться. Впрочем, расставаться всегда нелегко, несмотря на любые ситуации, даже самые благие.

Автомобиль генерала беспрепятственно пропустили через КПП прямо на аэродром, где уже наготове стоял бомбардировщик, прогревая моторы. В кабине тотчас отодвинулось плексигласовое стекло, и из окна высунулась недовольная физиономия летчика. Он что-то сердито прокричал, но за шумом работающих двигателей было не разобрать. Тогда он вытянул руку и многозначительно постучал указательным пальцем по своим часам, давая понять, что пора лететь.

— Ну что ж, — сказал Пресняков и протянул широкую, как лошадиное копыто, ладонь. Но вдруг его лицо пошло бордовыми пятнами, и он на высокой ноте, когда бывает, если человек чем-то сильно взволнован, громко произнес: — Да чего уж там! Увидимся еще, нет ли? — Генерал порывисто подался вперед и поочередно обнял парней, с чувством невысказанной любви каждого крепко прижал к своей могучей груди. — Ну… с богом!

Парни поднялись по приставной лесенке в самолет, штурман втянул лесенку внутрь, плотно закрыл дверь. Самолет натужно взревел двигателями, пробежал метров триста по летному полю и, тяжело поднявшись в воздух, стал набирать необходимую высоту, ложась на нужный курс. Пассажиры приникли к иллюминаторам.

Сверху было отлично видно, как на востоке занимался новый день. Ранняя заря проглядывала сквозь вытянутые темные наслоения облаков, подсвечивая окраины одного необычно пушистого облака розовым светом, а немного в стороне сквозь их толщу уже пробивались первые солнечные лучи.

На аэродроме же одиноко стоял старый седой генерал и до рези в слезящихся глазах смотрел в небо, наблюдая за удалявшимся самолетом. Он стоял до тех пор, пока далекая точка совсем не скрылась из поля зрения.

Лес вплотную подходил к дороге. Глубокая машинная колея с уже подсохшими комьями грязи на неровном шишковатом гребне поверхности петляла среди деревьев. По ухабам и колдобинам, наполненным мутной дождевой водой, которая никогда не высыхала даже в жаркие дни, на большой скорости мчался «Виллис» с открытым верхом.

За рулем американского военного внедорожника сидел молодой милиционер в звании младшего сержанта. Из-под нахлобученной по самые уши фуражки с красной звездой по бледному от волнения лбу и по вискам ручейками стекал пот. Водитель яростно крутил баранку, не сбрасывая скорости даже на крутых поворотах, когда перед глазами внезапно возникали на дороге залитые грязной водой ямы, куда более глубокие, чем те, которые остались позади. Это говорило о том, что сержант хорошо знает местность.

На пассажирском сиденье лежал ППШ с полным диском, еще один диск лежал рядом. Внимательно следя за дорогой, водитель тем не менее успевал бросать по сторонам настороженные взгляды, отмечая про себя даже самые незначительные изменения в окружающей природе. В одном месте он заметил, как качнулась довольно толстая ветка, хотя ни малейшего ветерка не ощущалось, и тотчас протянул руку к автомату, положил потную ладонь на отполированный приклад. В другом месте на дорогу внезапно выбежал олень, водитель в доли секунды схватил автомат и лишь тогда разглядел лесного красавца, когда ППШ уже находился у него на коленях. «Вот сволочь! — мелькнула нехорошая мысль. — Так недолго и разрыв сердца получить». На место он положил оружие, когда впереди показался полосатый шлагбаум КПП, а возле него молоденький красноармеец с автоматом на груди.

Увидев подъезжавший «Виллис», красноармеец приветливо заулыбался и скорым шагом пошел навстречу, не торопясь открывать поперечную перекладину, примотанную веревкой к столбу в виде огромной рогатки, сделанной каким-то умельцем из сучковатой березы.

— Здорово, Андрис, — сказал он, на ходу закидывая автомат за спину, затем обтер потную ладонь сбоку о гимнастерку и протянул руку. — Курить не найдется?

— Здорово, Ваня, — охотно ответил водитель, проворно выбрался из машины и с чувством пожал широкую, как лопата, ладонь своего русского товарища. — Для тебя всегда найдется.

Андрис полез в карман галифе за кисетом. Это был высокий русоволосый парень с бледными голубыми глазами, которые оставались грустными, даже когда он улыбался. Его глаза в окружении белесых ресниц, некогда пронзительно голубые, выцвели раньше времени от того, что у него на виду фашисты в сорок третьем повесили мать и сестру: перекинули веревку, в которой он носил сено скотине, через балку в сарае и повесили их рядом.

— Кури, Ваня, — сказал он, передавая тому потертый кожаный кисет с завернутыми в него аккуратно вырезанными квадратиками бумаги. — Можешь отсыпать себе, сколько захочешь. Самолета еще нет?

— Пока нет, — мотнул головой часовой, бережно отсыпал самосад в свою ладонь, затем ссыпал небольшую горку прямо в карман широких галифе, отслюнил стопку газетной бумаги, свернул в трубку и тоже спрятал в карман. — Теперь порядок. Как доехал? — в свою очередь поинтересовался он, исподлобья поглядывая на товарища, теперь уже сворачивая небольшую, затяжки на три папиросу для себя. — Лесных братьев не встретил? А то они тут кишат, как муравьи в муравейнике. Того и гляди нападут. От них всего можно ожидать.

— Ничего, Ваня, разберемся и с ними. Дай время.

Андрис грустными глазами взглянул на красноармейца, хотел еще что-то сказать, но тут послышался далекий гул самолета, приближавшийся с нарастающей силой, и вскоре над их головами, ревя моторами, грузно пролетел бомбардировщик Пе-8.

— Легок на помине, — с досадой воскликнул красноармеец, проводив долгим взглядом самолет. Обжигаясь, несколько раз быстро и глубоко затянулся, отбросил крошечный окурок, вдавил его каблуком сапога в сухой суглинок и побежал открывать шлагбаум, запоздало крикнув на ходу: — Спасибо за курево!

Андрис въехал на раскинувшуюся среди леса обширную поляну, густо опутанную по периметру колючей проволокой, с вышками по углам и чашами мощных прожекторов. Во время войны здесь размещался военный аэродром, с него советские бомбардировщики дальнего действия летали бомбить фашистские укрепления на Западном фронте и даже города в самой Германии. Теперь об этом напоминали лишь несколько порожних цистерн, в них раньше хранилось горючее для заправки самолетов. Сейчас же авиационный керосин находился лишь в одной цистерне: его держали на всякий случай, когда редким самолетам, пролетавшим мимо на дальние расстояния, приходилось дозаправляться. Бывший аэродром охраняли три взвода красноармейцев, проживавших в крепких бревенчатых теплых землянках.

Посреди поляны, величественно замерев, стоял только что прибывший бомбардировщик Пе-8, отдыхал после долгого перелета. От нагретых моторов поднимались горячие волны, заметно колебался лиловый воздух, пронзенный янтарными лучами сияющего на небосводе солнца. Это было похоже на мираж, когда можно увидеть на блестящем горячем асфальте несуществующие лужи. Лопасти пропеллеров неподвижно застыли, готовые в любую секунду вновь поднять самолет в необъятные воздушные просторы для выполнения задания командования.

Возле самолета стояли четыре человека: трое были одеты в военную форму, на их фоне выделялся четвертый, беспечно одетый в гражданскую одежду и с непокрытой головой. Его темный чуб трепал низовой ветерок. У ног приезжих на траве стояли два чемодана и небрежно лежал вещмешок.

Несмотря на свой юный возраст — а Андрису только недавно исполнилось девятнадцать, — парню уже довелось повоевать, о чем говорили его воинское звание и потускневшая медаль «За отвагу», краешек которой был отмечен вражеской пулей, когда их полк участвовал в наступлении на Кенигсберг. Поэтому он безошибочно определил в гражданском человеке сотрудника госбезопасности, а еще в одном — коменданта аэродрома украинца капитана Хмару.

Тот что-то с жаром рассказывал вновь прибывшим, как всегда бурно размахивал короткими руками, словно с яростью отбивался от невидимых пчел. Увидев подскакивающий на скрытых в жухлой траве мелких кочках «Виллис», который через луг мчался в их сторону, Хмара указал на него пальцем.

Его собеседники с готовностью повернули головы по направлению зачерствелого, желтого от никотина пальца с обгрызенным ногтем; с любопытством пригляделись к сидевшему за рулем водителю, ловко управлявшему американским внедорожником, о чем-то между собой переговорили и дружно расхохотались, ощеряясь влажными, блестевшими на солнце крепкими зубами.

Что их так развеселило, Андрис не знал. Но, не желая ударить перед приезжими в грязь лицом — все-таки он возил не кого-нибудь, а самого начальника милиции городка Пилтене и его окрестностей майора Эдгарса Лациса, — он с видимым удовольствием вдавил педаль газа до упора. Отчего сам едва не вывалился из кабины, когда за какую-то минуту преодолел расстояние в три сотни метров и круто развернулся, не доезжая до компании военных нескольких шагов. За это время он так успел разогнаться, что при торможении резина на колесах заскользила по траве, как по льду.

— Здравия желаю, — вскинул Андрис узкую кисть, касаясь кончиками пальцев потного виска. — За вами приехал. — Он выскочил из машины, подхватил в обе руки вещи приезжих.

— Гарный хлопчик, — похвалил водителя Хмара, всем своим добродушным видом выказывая особое расположение к гостям, на самом же деле стараясь побыстрее их проводить с вверенной ему территории, пока не произошло чего-нибудь такое, за что потом придется отвечать перед вышестоящим начальством. — Он вас мигом домчит до Пилтене. Шофера искусней нашего Андриса во всем Вентспилском крае не найдется.

Разместив чемоданы и вещмешок позади сидений, для надежности туго перетянув их вожжами, которые он раздобыл месяц назад для хозяйственных нужд у местного жителя, Андрис вновь забрался на место водителя, словно цапля, ловко перекинув ногу через край. Удобно устроив свой автомат между передними сиденьями с таким расчетом, чтобы можно было в любую секунду без помех им воспользоваться, он цепко охватил длинными пальцами баранку и деловито застыл, выжидательно поглядывая на своих пассажиров, которых следовало доставить в целости и сохранности в отдел милиции городка Пилтене.

— Ну, хлопцы, бывайте, — доброжелательно гудел капитан Хмара, суетясь около машины. — Еще увидимся… какие наши годы.

Он по-дружески приобнимал мужчин со спины; похлопывал пухлой ладошкой по влажной от пота гимнастерке, как бы ненавязчиво подталкивал к «Виллису», с украинским гостеприимством помогая им удобно расположиться в тесном пространстве открытой кабины. Орлов как старший по званию и по возрасту занял место впереди, рядом с водителем.

— Любопытный экземплярчик, — весело проговорил он, оглядываясь на коменданта, который, как только убедился, что они уезжают, со вздохом облегчения обтер платком потное щетинистое лицо и сразу же сорвался с места, на бегу распекая какого-то нерадивого, по его мнению, солдатика, возившегося возле сбитого из досок длинного стола, разбирая пулемет: — Шо ты творишь, бисов сын?! Кто же так робит? Это як баба… к нему с ласкою треба, дурила стоеросовая!

Журавлев с Еременко одновременно повернули головы в ту сторону, но Андрис в это время резко газанул, и они откинулись назад. Чувствуя, как под жестким сиденьем на большой скорости трясутся рессоры на неровной поверхности вдоль и поперек изъезженного колесной и гусеничной техникой обширного луга, подбрасывая вверх их тела, ставшие вдруг легкими, словно уже им не принадлежавшими, Илья с Анатолием невольно ухватились руками за металлическую обшивку бортов.

— А ты, парень, смотрю, и вправду мастер вождения, — с уважением произнес Еременко, звучно клацнув зубами, когда водитель внезапно наехал на высокую кочку, незаметную в густой траве.

— Вы не переживайте, товарищ… — Андрис на секунду запнулся.

— Капитан, — подсказал Еременко.

— Товарищ капитан, — договорил Андрис и продолжил рассказывать: — Здесь по-другому нельзя ездить, иначе станем отличной мишенью для лесных бандитов. Поэтому вы уж потерпите немного. А потом и сами привыкнете к такой езде, уже другой и не пожелаете.

— И много у вас здесь предателей? — осведомился Орлов, сбоку взглянув в напряженное лицо водителя, неотрывно смотревшего на дорогу перед собой.

— Хватает, — ответил словоохотливый парень. — Но за советскую власть людей намного больше. Можно сказать, вся страна. А эти… которые лесные, они практически все сынки помещиков да других богатых господ. Нам с ними не по пути.

— А кто твои родители? — спросил Орлов, с интересом приглядываясь к водителю, рассуждавшему очень здраво для его юных лет, хотя и не успевшему пожить при новой власти: в сороковом Латвия стала Союзной республикой, а в сорок первом пришли фашисты.

Андрис не успел ответить, так как в эту минуту они подъехали к КПП. Знакомый красноармеец торопливо приподнял шлагбаум, пропуская «Виллис», а сам замер по стойке смирно, отдавая честь офицерам, которые оттого, что не были ему знакомы, казались еще более значимыми персонами. Проезжая мимо, Андрис по-свойски кивнул ему. Провожая машину с важными гостями одними глазами, расторопный Иван все же улучил момент, когда офицеры на секунду отвлеклись, и в ответ дружески подмигнул своему приятелю.

«Виллис», как только оказался за территорией аэродрома, вновь набрал скорость. Машину бросало из стороны в сторону, грубая резина с выпуклыми протекторами, наезжая на высокие выступы колеи, противно скреблась по краю, и передние колеса вновь возвращались в глубокую неровную колею. Внедорожник, подпрыгивая на колдобинах, проезжал, и позади с шорохом осыпалась подсохшая глина, перемешанная с вязкой грязью. Зеленые мухи, распуганные натужным ревом двигателя и брызгами, стремительно разлетавшимися в разные стороны, чуть погодя снова слетались к вонючей, затянутой тиной воде с плавающими на поверхности хвоей и листьями, со злобным жужжанием начинали ползать по влажной земле, быстро-быстро потирая от удовольствия лапки.

— Мои родители, товарищ майор, люди были мирные… самые обычные крестьяне, — продолжил прерванный разговор Андрис. — В июле сорокового года они поддержали новое правительство во главе с Августом Кирхенштейном в Народном Сейме за то, чтобы наша Латвия на равных вошла в Советский Союз. За это они при немцах и поплатились — матушку и сестрицу повесили в сарае на перекладине, а отец на фронте в сорок втором погиб, защищая новую Латышскую республику. Поэтому у меня к нашим латышам-предателям свой… особый счет. Фашистов мы разбили, расправимся и с этими гадами.

— В этом ты можешь, парень, не сомневаться, — заверил водителя Орлов. — Для того мы сюда и приехали…

Выслушав столь простенькое и бесхитростное объяснение, Клим и сам заметно расчувствовался. Только у него, в отличие от Андриса, потемневшие глаза не стали влажными от выступивших слез, а наоборот, стали до невозможности сухими и жесткими, и так пугающе глубоко запали в этот миг в провалы глазниц, что можно было не сомневаться: Орлов исполнит свое обещание при любом раскладе. Даже если ему придется отдать свою жизнь за латышский народ, который уже стал для него братским.

— Мы с тобой, парень, еще выпьем на могиле этих ублюдков, — хрипло проговорил Орлов, в волнении помял пальцами острый кадык и, как видно, стесняясь своих высокопарных слов, уже тише произнес: — Советскому человеку все посильно. Верь мне.

Не отрывая рук от баранки, Андрис неловко вытер скатившуюся по щеке слезу о свое плечо, его пухлые, по-юношески ярко-алые губы тронула благодарная улыбка.

— Спасибо, товарищ майор.

В этот момент не только повеселевшему Орлову, но и Журавлеву с Еременко показалось, что мотор у машины зазвучал ровно, без прежнего надрыва, как будто певец после разухабистой скверной песни вдруг запел мелодичную песнь на спокойную умиротворяющую музыку.

Так оно на самом деле и было, потому что Андрис сбавил обороты, чтобы непривычных к подобной езде хороших людей не так быстро утомила тяжелая дорога, не забыв, однако, предупредить, чтобы они глядели в оба. Его голос при этом звучал настолько серьезно, зловеще и тревожно, что исключало с его стороны всякие неуместные в эти минуты шутки. И сразу окружавший их лес стал казаться полным опасностей, как будто весь он кишел вурдалаками и не менее хищными озверевшими от войны людьми. Журавлев незаметно для товарищей на всякий случай расстегнул кобуру и положил влажную ладонь на рукоятку пистолета.

Перед его глазами глухой стеной стоял старый смешанный лес с густым непроходимым подлеском: высились ровные, как свечи, сосны; кряжистые дубы, раскинувшие свои руки-сучья; могучие вязы толщиной в два обхвата с нависшими пушистыми кронами над дикими яблонями и грушами; прижимавшиеся друг к дружке трепетные осины; тополя; кое-где видневшиеся среди редких ясеней березы, похожие в своем белом одеянии на стройные фигурки радостных невест, празднично одетых в фату. Сквозь беспорядочное нагромождение ветвей вниз точило пыльные лучи горячее солнце, мелькавшее за деревьями расплавленным шаром.

Все это проносилось чередой перед взором Журавлева со скапливающимися капельками пота в морщинистых прищуренных уголках глаз, а вот то, что творилось за зеленой стеной лесной кромки, при всем желании он видеть не мог.

А там, скрываясь в чаще, у самой дороги стояли двое вооруженных автоматами шмайсер мужчин, которые внимательно наблюдали через ажурные просветы в листьях за движением «Виллиса», выехавшего из-за поворота. Судя по потрепанной немецкой военной одежде с потускневшими от времени петлицами с буквами СС, которую, по всему видно, не первый год носили затаившиеся в лесу люди, это были коллаборационисты, некогда служившие в 19-й добровольческой пехотной дивизии.

По мере того, как машина приближалась, переваливаясь с боку на бок, время от времени подскакивая молодым козликом на дорожных ухабах, хоть Андрис и старался аккуратно проехать в тех местах со стоячей водой, которые не вызывали у него особого доверия, у одного из мужчин стали заметно сдавать нервы. Он то и дело в волнении переступал ногами, обутыми в пыльные сапоги с вымазанными жирной глиной подошвами. За какую-то минуту этот неуравновешенный человек вытоптал подкованными каблуками ямку. Затем он медлительным движением чуть подрагивающих от перевозбуждения рук, обросших мелкими белесыми волосками, приподнял висевший на груди автомат; потертым стволом деловито раздвинул ветки, загораживающие ему обзор для прицельной стрельбы. С нетерпением поджидая, когда машина приблизится настолько, что можно уверенно попасть в живую мишень, бандит взял на мушку голову офицера в звании майора в синей фуражке с малиновым околышем.

До места засады «Виллису» оставалось проехать метров тридцать, как вдруг «американец» угодил в вязкий влажный песок. Колеса завертелись со стремительной скоростью, но сама машина уже не двигалась так уверенно вперед, а, дрожа всем корпусом, с мучительной натугой ползла. Тогда этот человек с торжествующей злой ухмылкой снял с ремня гранату с длинной рукояткой, уперся носком сапога в выбитую им же ямку, готовясь метнуть смертоносную начинку в металлической оболочке в машину с советскими офицерами.

— Клавс, — тотчас приглушенным шепотом к нему обратился на латышском языке приятель, испуганно схватив его за руку, — ты с ума спятил? Улдис Культя нам такого самовольства ни за что не простит. Самих расстреляет как бешеных псов.

Клавс застыл, держа руку с гранатой на замахе, злобно сверля холодными колючими глазами осмелившегося ему перечить приятеля. Нервно дергая правой сухой щекой, обросшей щетиной, он угрожающе выговорил, шевельнув тонкими бледными губами со щеточкой аккуратных белесых усиков над верхней:

— Гинт, он нам только спасибо скажет.

— Ты что, не знаешь, Улдиса Культю? — спросил тот, которого звали Гинт.

Это был маленького роста мужичок, с острым, как у лисы, носом, которым он поминутно шмыгал, втягивая зеленую соплю, как видно, не находя времени, чтобы выбить ноздрю, забитую клейкой слизью.

— Помнишь, как он застрелил Юргиса, осмелившегося его ослушаться? А ведь тогда покойный был прав, и то…

Он снизу глядел в хмурое лицо высокого, дожидаясь от него положительного ответа. Но тот молчал, продолжая злобно вращать белками глаз, но уже не с такой полыхавшей в его взгляде ненавистью, чтобы с безрассудством пойти против воли своего командира. И тогда Гинт, горячась, напомнил ему о том, для чего они сюда пришли, стараясь, чтобы его слова прозвучали весомо.

— Клавс, — сказал он и с силой сжал короткими пальцами кисть его слегка подрагивающей от волнения руки, — если мы не выполним задания, считай, что мы трупы. Улдис Культя послал нас взорвать на аэродроме цистерну с керосином, чтобы самолеты не могли дозаправляться… А это намного важнее, чем эти офицеры. До них мы тоже доберемся. Немного попозже, — добавил Гинт и, чуть помолчав, вкрадчиво поинтересовался: — Или, думаешь, наш полковник Культя ошибается? Это надо для нашей родины.

Часто вздымая грудь, раздувая ноздри, Клавс глухо переспросил, сипло дыша теплым воздухом приятелю в лицо:

— Говоришь, на благо нашей многострадальной родины?

Гинт кивнул, мягко высвобождая из его руки гранату.

Клавс перевел свой прищуренный взгляд на машину, которая к этому времени сумела как-то выбраться из сыпучего, засасывающего колеса песка и уже стала понемногу отдаляться. Но еще не настолько успела отъехать, чтобы при желании нельзя было если и не добросить до нее гранату, то из автомата прицельно стрелять было очень даже можно.

Проскрипев зубами, бандит раздраженно вырвал руку с гранатой из цепких пальцев приятеля и, что-то бурча себе под нос, смиряясь со сложившейся ситуацией, опять нацепил гранату на ремень. Затем закинул автомат за спину и двинулся широким шагом в сторону аэродрома, раздвигая перед собой густые кусты орешника и широкие листья высокого папоротника.

— Пошли, — уже на ходу сурово произнес он.

Вскоре двое скрылись в лесу. О том, что здесь только что были люди, говорило лишь легкое покачивание веток.

Впереди показался старый деревянный мост через реку Венту. Уже можно было разглядеть на другом берегу окраинные домики городка Пилтене, когда позади неожиданно прогремел приглушенный расстоянием мощный взрыв.

Сидевшие в машине пассажиры разом повернулись на его звук: за зубчатой, похожей на гребень неровной каемкой оставленного ими полчаса назад далекого леса к небу поднимался столб черного дыма. Издали он выглядел как смерч, медленно втягиваясь в пушистые, как вата, белые облака, неподвижно застывшие на потускневшем от жары бледно-синем небосводе.

— Стой! — крикнул Орлов и первым выскочил из машины.

Торопливо поднявшись на пригорок на цветущем лугу, он стал вглядываться в ту сторону, где раздался взрыв, по-гусиному вытягивая шею, как будто мог что-то разглядеть за скрытым от его глаз лесным массивом.

Журавлев с Еременко каждый со своей стороны сиганули прямо через борт. Стоя у машины, они наблюдали, как на их глазах облака постепенно напитывались дымом и буквально через несколько минут приобрели пепельный цвет, а еще через минуту стали черными.

— Бандиты цистерну с керосином взорвали, — определил Андрис, тоже выйдя из машины.

И тотчас до их слуха донесся тихий частый стук, как будто баловались хулиганистые мальчишки, проводя палками по частоколу в ограде: это строчил ручной пулемет. Потом донеслись еще несколько коротких очередей из автомата, и все стихло.

— И часто такое бывает у вас? — спросил Еременко у водителя.

— С переменным успехом, — меланхолично ответил Андрис, привычный к налету лесных людей. — То в одном месте устроят диверсию, то в другом.

— Разберемся, — буркнул Орлов, возвращаясь к машине; окинул всех хмурым взглядом и уверенно произнес: — Думаю, капитан Хмара со своими людьми там и без нас управится.

— Ему не привыкать, — согласился Андрис. — В прошлый раз при налете его парни человек пять бандитов положили.

Журавлев удовлетворенно мотнул головой.

— Молодцы!

В эту минуту никто из них даже не подозревал, что упомянутый ими капитан Хмара геройски погиб, отражая нападение диверсантов. Все произошло настолько стремительно, что охранявшие аэродром солдаты ничего толком так и не поняли.

Добродушный украинец Хмара возвращался от стола, где наглядно продемонстрировал молоденькому солдату, как надобно обращаться с пулеметом, и вдруг заметил острым взглядом, что возле колючей проволоки колышутся высокие метелки пырея, что было очень похоже на то, что там кто-то прячется. Он поспешно направился к подозрительному месту, не сводя с него глаз. Внезапно разглядев серый китель — такие носили практически все служившие у фашистов коллаборационисты, — капитан заполошным голосом закричал: «Взвод, в ружье!» — и побежал туда, на ходу вынимая из кобуры пистолет. Он успел выстрелить пару раз, ранив в плечо одного из налетчиков, который мигом скрылся в лесу, но второй к этому времени, оказывается, уже заложил взрывчатку в основание цистерны.

Прогремевший взрыв разорвал огромную металлическую емкость на острые осколки, один из которых и срезал, словно лезвием, шею коменданта. Голова с распахнутыми от удивления глазами, разбрызгивая горячую кровь, мячиком покатилась по траве. Туловище, лишенное головы, сделало по инерции еще несколько шагов и упало ничком, сжимая в руке пистолет; кровь с бульканьем хлынула из мясистой с рваными краями шеи.

Пока солдаты, поднятые по тревоге, прибежали, было все кончено. Второе отделение, пустившееся в погоню за диверсантами по горячим следам, вернулось ни с чем, налетчики как будто испарились…

Не знали, садясь в «Виллис», офицеры и о том, что они сами час назад едва не стали случайными жертвами этих же диверсантов, находясь от них буквально в нескольких шагах. Конечно, неизвестно, как бы закончился скоротечный бой, напади неожиданно на них в тот момент бандиты из засады, но в том, что кто-то из военных во время перестрелки погиб бы, сомнений не вызывало.

— Поехали, — распорядился Орлов.

Он еще раз оглянулся на темную, будто грозовую, тучу, нависшую над лесом, и с унылым видом, словно предчувствуя, что там не все так удачно могло сложиться, как только что говорил Андрис, занял прежнее место. Хотел было еще что-то добавить, но, подумав, он только молча махнул рукой и поморщился.

— Да не переживайте вы так, товарищ майор, — приободрил Орлова водитель, видя, что тот пребывает в угнетенном состоянии. — Там еще три цистерны остались, наполнят их по-новому керосином, и все дела.

Немного погодя «Виллис» аккуратно въехал на мост, в воду с шорохом посыпался через щели неплотно подогнанных досок мелкий мусор, набирающийся от каждодневно проезжающего через мост транспорта.

В распаренное лицо Журавлеву повеяло свежим ветерком. Он снял фуражку и с удовольствием подставил ветру лицо, чувствуя исходящую от реки легкую прохладу. Положив фуражку на колени, стал сверху обозревать блестевшую на солнце водную поверхность.

На тихой воде плавали широкие зеленые листья, среди которых желтым огнем горели тугие бутоны влажных кувшинок, ярко, как первый молодой снег, белели изящные лилии, летали, треща слюдяными крыльями, синие и зеленые пучеглазые стрекозы. Время от времени то в одном месте, то в другом на воде расходились круги от больших рыб, темные спины которых были видны даже с высокого моста.

— Неплохо сейчас ушицы бы хлебануть, — ни к кому конкретно не обращаясь, мечтательно произнес Илья. — Даже и не помню, когда последний раз ее ел.

Еременко покосился на него, но ничего не сказал, лишь загадочно улыбнулся.

— Товарищ старший лейтенант, если свободное время позволит и разрешит мое начальство, я вас обязательно свожу на рыбалку, — пообещал, снисходительно улыбаясь, Андрис. — У нас здесь такие места имеются, где рыба сама в котел прыгает.

Когда съезжали с моста, в густых кустах ракит, длинной цепочкой тянувшихся вдоль невысокого песчаного берега, вдруг громко прокричала какая-то птица и тотчас смолкла, словно сама испугалась своего пронзительного голоса.

— Горлинка! — радостно выпалил Илья, угадав невидимую птицу по голосу, будто встретил за столько километров от России своего старого знакомого.

— Точно! — подтвердил его слова Орлов и, к удивлению присутствующих, ловко изобразил своим голосом ее крик, да так похоже, что птица сейчас же отозвалась. — Мы так на фронте в разведке между собой переговаривались, — пояснил Клим и, вольно откинувшись на спинку, от души захохотал. — А ведь все недавно было, а как будто в другом веке, — помолчав, сказал он уже серьезным тоном, должно быть, вспомнив своих погибших однополчан. — Да-а…

В окружающей природе сейчас ничто не говорило о том, что недавно завершилась война; разве несколько глубоких воронок от авиационных бомб и подбитый немецкий танк посреди ржаного поля с озимыми посевами начинавших набирать силу упругих колосьев.

— А вот и наш Пилтене! — радостно воскликнул Андрис, подъезжая к околице, искоса поглядывая на Орлова, пытаясь угадать, какое впечатление произвел на него городок. Видя невозмутимость, с которой продолжал сидеть русский, парень все же не утерпел, чтобы не поинтересоваться, как обычно интересуются люди, которые давно живут в какой-либо местности, и жизнь здесь им доставляет огромное удовольствие: — Правда, красивый?

Глядя на кривые узкие улочки предместья, которые вели вглубь крошечного городка, теряясь за двухэтажными и одноэтажными домами, в большинстве своем крытыми тесовыми крышами, трудно было согласиться с парнем. Поселение и на город-то не было похоже, скорее, на большое село с видневшимся — должно быть, в центре, где располагалась базарная площадь, — высоким костелом, выстроенным из красного кирпича и увенчанным на остром шпиле кованым железным четырехконечным католическим крестом. Да и запах здесь стоял соответствующий, больше привычный сельскому укладу жизни, когда едва ли не каждый крестьянин держит в своем хозяйстве корову, козу и мелкую живность, а во дворе находится нужник и помойка.

Илья невольно втянул ноздрями горячий воздух, пропитанный удушливыми запахами конской мочи, человеческих испражнений и еще чего-то неуловимо знакомого, отдаленно напоминавшего запах горячих домашних лепешек, которые до войны мать изредка пекла в русской печи. Это тронуло деревенского парня до глубины души, и непроизвольная улыбка обозначилась в уголках его обветренных губ, выдав то возвышенное состояние, в котором он сейчас пребывал.

Но уже через минуту им овладело новое чувство, когда «Виллис», гремя рессорами, поехал по булыжной мостовой и он увидел, с каким вниманием машину с военными провожали глазами жители. Одни смотрели на них с большой надеждой, другие с долей сомнения, а были и такие, у которых во взгляде сквозила откровенная ненависть, неудачно притушенная безразличием. Но у всех у них в глазах была заметна настороженность: не получится ли так, что Советы опять уйдут, бросив на произвол судьбы латышский народ, как это было уже в сорок первом году, когда в их страну пришли немцы, а эти сразу удрали, несмотря на то, что в сороковом году обещали нации райскую жизнь; они поверили и проголосовали за вступление Латышской республики в Советский Союз.

«Теперь будет все по-другому… И возврата к прежней старорежимной жизни уже точно не будет, — подумал Илья, с любопытством разглядывая проплывающие перед ним разнотипные лица людей, среди которых ему с друзьями придется долгое время находиться. — Пока лесных недругов не уничтожим, доверять никому нельзя».

Чем ближе они подъезжали к центру, тем улицы становились шире, просторнее, и в двухэтажных домах, крытых коричневой черепицей, на металлических балкончиках были видны стоявшие в глиняных горшках цветы, а снизу, около фундамента, где тянулась узкая полоска унавоженного чернозема, росли какие-то вьющиеся растения, густо усыпанные мелкими цветочками: розовыми, голубыми, белыми, лиловыми. Своими тонкими и гибкими, словно змеи, стеблями они красиво оплетали стены с отвалившейся штукатуркой, доползали до балконов и окон с распахнутыми ставнями, обрамляли проемы цветочными венками.

— Красиво у вас тут, — запоздало ответил Илья, и не потому, что не хотел разочаровать Андриса, а и вправду вдруг проникнувшись непривычной для него красотой латышского городка. — Прямо как за границей.

— А я что говорил! — обрадованно воскликнул Андрис и, не в силах перебороть чувство благодарности, быстро обернулся к Журавлеву, на миг потеряв бдительность.

— Дурила! — тотчас выкрикнул Орлов, стремительно вцепился левой рукой в баранку и умело разминулся с отощавшей лошадкой, уныло тянувшей за собой громыхающую по мостовой телегу с металлическими ободьями на деревянных колесах, груженую парой охапок сочного клевера.

— Тпру, — ошалело заорал перепуганный мужик, одетый в грязную ковбойку и холщовые портки, в соломенной шляпе на косматой голове.

По всему видно, разморенный полуденной жарой пожилой ездок нечаянно заснул и едва не поплатился за свою беспечность жизнью. Он туго натянул левой рукой вожжи, и лошадка, должно быть, перепуганная не менее своего хозяина, резко забрала в сторону, едва не сломав оглоблю.

— Виноват, товарищ майор, — поспешно сказал Андрис, двумя руками крепко вцепившись в руль, выпучив от усердия глаза. На его бледных скулах заиграли желваки, впалые щеки покрыл легкий румянец. — Этого больше не повторится.

Илья из любопытства оглянулся. Лошадь все так же продолжала идти, уныло свесив голову. Прядая ушами, она время от времени отгоняла хвостом оводов и тучи мух, которые так и норовили сесть на ее отощавшие бока, покрытые подсохшим навозом. Мужик, который чуть не устроил столкновение на дороге, опять клевал носом, дремля, уронив руки с вожжами на свои колени.

«Наш мужик почем зря обматерил бы шофера, даже если бы и сам был виновен, а этот смолчал, — с состраданием подумал Илья. — Должно быть, боятся нас. Или до того здесь задурен народ своими прежними господами, что уже и веру в справедливость потерял».

Андрис пересек базарную площадь. Несколько человек, расположившись напротив костела, что-то продавали прямо с земли, подстелив под свой товар старые пожелтевшие газеты. Чем именно здесь могли торговать, когда производство в стране еще не начало работать в полную силу, Журавлев разглядеть не успел, потому что «Виллис» в эту минуту остановился возле двухэтажного здания старинной постройки с вытянутыми, как бойницы, зарешеченными окнами.

Над входом едва шевелился на слабом ветру красный флаг с золотым тиснением звезды, серпа и молота. Приткнувшись к тротуару, стояли два мотоцикла с люльками. Тот, который находился около порога, был вооружен крупнокалиберным танковым пулеметом, прикрепленным сошками к металлической поверхности — сваренному вручную квадратному коробу коляски.

— Раньше здесь располагалась городская самоуправа, — пояснил Андрис голосом, в котором отчетливо слышались виноватые нотки за произошедшее на дороге. — А сейчас находится наш отдел милиции.

Дежурный милиционер почтенных лет стоял, прислонившись худым задом в обвислых галифе к сиденью мотоцикла и вытянув скрещенные в голенях ноги в пыльных сапогах, сложив руки на груди, сладко посапывал, прикрыв глаза от солнца козырьком фуражки. Взглянув из-под козырька на приехавших офицеров, он торопливо вытянулся и отдал честь.

— Здравия желаю!

Распекать его за ненадлежащее исполнение служебных обязанностей Орлов не стал, чтобы с самого начала не портить отношения с местными сотрудниками милиции. Он вялым движением руки отдал честь и молча прошел мимо. Следом внутрь здания вошли Журавлев и Еременко, а Андрис остался у машины, с деловым видом пиная скаты и осматривая машину на предмет ее исправности, в душе все еще переживая за свою оплошность перед чужими людьми, которые могут подумать, что водитель из него никудышный, как, наверное, и милиционер. Надо было как-то реабилитироваться в глазах офицеров.

Кабинет начальника милиции майора Эдгарса Лациса находился на втором этаже. К двери была прикреплена соответствующая табличка, что само по себе уже говорило о том, что здесь трудится человек ответственный. Что, естественно, подразумевало и наличие ответственности у его подчиненных. От таблички за десять шагов пахло свежей краской.

— Новенькая, — ухмыльнулся Орлов и щелкнул по табличке ногтем. — Перед нашим приездом постарался. Уважаю. Значит, работа пойдет в нужном направлении, раз нас уже побаиваются. Прямо как елей на душу.

— Входите, — тотчас на стук отозвался из-за двери мужской голос, в котором слышались тревожные нотки. — Не заперто.

Орлов вскинул брови, сильно удивленный столь острым слухом у начальника, бросил быстрый взгляд на товарищей и с какой-то отчаянной решимостью, как будто прыгал с обрыва в омут, распахнул дверь в кабинет.

— Здравия желаю, — от порога заговорил он в свойственной ему раскрепощенной манере. — Не ждали, а мы прибыли.

Сидевший за столом человек в милицейской форме с погонами майора не спеша поднялся. Он был довольно высокого роста, с длинными руками, имел неожиданно худое, изможденное лицо с ввалившимися бледными щеками, свойственное недоедающему жителю какого-нибудь блокадного города. Аккуратные усики и козлиная бородка острым клинышком, выпирающая вперед, придавали майору вид довольно воинственный, несмотря на его заметную сутулость. Не сводя с вошедших голубых усталых, окруженных мелкими морщинками глаз за очками в металлической оправе, он с нескрываемым любопытством изучал стоявших перед ним незнакомых людей, переводя немигающий взгляд с одного на другого.

— Почему же не ждали, — наконец проговорил он, непривычно растягивая слова, — как раз очень даже ждали… К тому же с распростертыми руками.

Шутку этот сорокалетний человек принял достойно: вышел из-за стола, раскинул руки в стороны, как бы желая всех обнять, и с вымученной улыбкой пошел навстречу. Поочередно пожав всем влажные от духоты ладони, при этом дружески похлопывая другой рукой сверху по крепкому рукопожатию, он доброжелательно предложил:

— Ну, проходите, располагайтесь. Сейчас я введу вас в курс дела. Чаю желаете?

— Потом, — резко отказался Орлов, чувствовать себя у кого-нибудь в гостях ему было невыносимо. — Все потом. Вначале дела… — Он широким шагом пересек кабинет и присел на один из стульев, которые стояли по обе стороны от узкого стола, прислоненного торцом к обширному дубовому столу начальника, крытому зеленым сукном, с массивной настольной лампой под зеленым абажуром и красным советским флажком посредине. — Рассказывайте.

Журавлев с Еременко разместились с противоположной стороны; по-ребячьи навалившись грудью на стол, приготовились внимательно слушать, следя глазами за действиями начальника милиции. Тот с минуту постоял в задумчивости посреди кабинета, от волнения трогая пальцами острый кадык, потом мотнул головой и, быстро вернувшись к столу, занял свое место.

— О том, для чего вы здесь находитесь, повторяться не буду, — сразу отмел все лишние разговоры Эдгарс Лацис, давая понять вновь прибывшим, что на сегодняшний день имеются дела и поважнее, связанные с конкретными преступлениями на вверенной ему территории. — На прошлой неделе коллаборационисты на хуторе Талаевиеши убили старого Мангулиса, изнасиловали его дочь, девятнадцатилетнюю Стасю, сам хутор сожгли. Девушка не вынесла такого позора и в риге попыталась покончить с собой. Проткнула косой себе грудь, но в сердце не попала, помешала серебряная иконка на гайтане… Жива осталась, но потеряла много крови, сейчас находится на лечении в больнице. Доктор Брокс сказал, что жить будет, но мышца, отвечающая за-а… перемещение шеи, сильно задета, и теперь девушка так и останется на всю жизнь… кривошеей. Одним словом, поворачиваться, как раньше, шея уже точно не будет. И если бы не их сосед, товарищ Мангулиса пожилой Эхманс с хутора Тобзин, который случайно проезжал мимо, Стася давно бы встретилась с отцом на небесах.

Но это только то, что произошло буквально на днях… Так сказать, нам видна лишь поверхность айсберга, основная масса которого находится в глубине ледяной воды, — заговорил вдруг непонятными аллегориями, как видно, сильно начитанный начальник милиции. — А там и убийство продавца хозмага, и опять-таки изнасилование юной школьницы, и налет на кассу, и убийство с особой жестокостью директора пищекомбината, и поджог школы… Много чего нам предстоит расследовать… А уж о том, чтобы с вашей помощью создать новый уголовный розыск и наладить его работу, даже говорить не буду… У меня всего сотрудников двенадцать человек. Как у Иисуса Христа было двенадцать апостолов, — немного помолчав, сказал он с кривой усмешкой. — Ну так что, чаю хотите?

— Уголовные дела? — осторожно спросил Еременко, в душе опасаясь, что кроме этих слов да пары листов с протоколами осмотра мест преступления ждать им ничего больше не приходится, раз местная милиция не справляется со своими законными обязанностями, когда в округе орудуют банды с таким размахом.

— О-о, этого добра хватает, — горделиво ответил Эдгарс Лацис, повернулся всем корпусом влево и со значительным видом постучал узкой ладонью сбоку по высокому зеленому сейфу, скрытому тюлевой занавеской. — И даже… пополняется… с каждым прожитым днем.

По глухому звуку металла опытные оперативники тотчас на слух определили надежность и наполненность массивного сейфа и, не сдержавшись, все разом удивленно присвистнули.

Внезапно на столе резко затрезвонил телефон. Его оглушающе пронзительный звонок был настолько чудовищен по тональности, что непривычные к такому звуку оперативники от неожиданности вздрогнули.

— Твою мать, — вполголоса буркнул Орлов, становясь румяным от стыда.

Еременко покосился на него, но промолчал, стараясь сдержать улыбку, невольно вызванную его растерянным видом.

Лацис неторопливым движением протянул руку, плотно приложил эбонитовую трубку к уху. Хмуро поглядывая поверх очков на сидевших за столом новых сотрудников, он терпеливо выслушал неразборчивый из-за помех на линии женский потерянный голос, доносившийся с того конца провода, то и дело переходящий на душераздирающий крик.

— Я понял, — спокойно ответил он, катая по-над скулами тугие комки желваков. — Сейчас приедем.

Лацис положил трубку на телефонный аппарат, резко поднялся. Привычным движением зачесал растопыренными пальцами светлые волосы на голове, надел фуражку.

— На улице Мурниеку, двадцать один, убийство с особой жестокостью, — ответил он на вопросительные взгляды коллег. — Поехали. Сейчас сами увидите, что у нас творится.

Они торопливо спустились вниз. Лацис занял место рядом с водителем, Журавлев с Еременко расположились на заднем сиденье.

— Недолго музыка играла, — вполголоса проговорил Орлов, устраиваясь на багажнике, свесив ноги в пыльных сапогах сбоку «Виллиса», — недолго фраер танцевал.

На этот раз Андрис превзошел себя; он так мчался по узким улочкам, запруженным людьми, что мотоциклы с другими милиционерами безнадежно отстали и приехали, когда они уже были на месте.

Возле дома, огороженного метровой высоты оградой, с цветущими в палисаднике подсолнухами и флоксами толпились люди, по всему видно, соседи. При виде подъехавшей машины с милиционерами они стали поспешно расходиться, и вскоре против дома, где произошло убийство, остались только двое: старик в потертых холщовых портах и в длинной до колен рубахе, подпоясанной витой веревкой, да, очевидно, его жена, такая же древняя старуха в замызганном платье и в деревянных башмаках. Прижимая к ссохшимся бесцветным губам кончик облезлого платка, она скорбными глазами, опутанными коричневыми морщинами, испуганно глядела куда-то через сад с раскидистыми яблонями, усыпанными ранними, но еще недоспелыми, едва начавшими краснеть яблоками.

Пока Лацис, Журавлев и Еременко неловко выбирались из машины, Орлов спрыгнул с багажника и быстро подошел к этим людям.

— Чего тут у вас стряслось? — спросил он по-свойски, видя, что они и без того до смерти напуганы.

Все так же продолжая прижимать кончик платка ко рту, старуха чуть слышно пробормотала: «Там… господин Юдиньш… наш учитель», — и указала заскорузлым пальцем вглубь палисадника.

Орлов вошел в калитку, миновал сад и увидел на двухстворчатых воротах, умело разрисованных масляными красками разными цветочками, распятого человека, одетого в исподнее: рубаху и кальсоны. Из пробитых крупными коваными гвоздями отверстий на руках и ногах, а также из разрезанной ножом груди капала кровь, которая образовала на земле под трупом приличную лужицу.

В ногах у распятого человека на коленях стояла простоволосая женщина и горячим шепотом, обескровленными губами истово молилась, глядя снизу вверх на разбитое окровавленное лицо мужчины немигающими полусумасшедшими глазами.

Орлов, пораженный увиденным, не сразу расслышал, как подошедший сзади Эдгарс Лацис негромко сказал:

— Вот что у нас вытворяют нелюди, предатели трудового народа Латвии. Убили… чтобы все видели… чтобы неповадно было другим сотрудничать с нами… А он ведь так ждал, когда начнется новый учебный год… Не дождался.

Лацис с тяжелым вздохом снял фуражку, за ним тоже обнажили головы Еременко и Журавлев. Чуть погодя снял фуражку и Орлов, зло покусывая губы, которые отчего-то стали пепельного цвета, а во рту появилась невыносимая горечь.

С тех пор как латышские националистические банды стали безраздельными хозяевами лесов, миролюбивые граждане старались без особой необходимости в них не появляться. Былые походы в леса за ягодами или грибами стали настолько опасными, что люди даже отказывались ехать за сухим хворостом для печей, который являлся для них насущной потребностью. А если кому доводилось в каком-либо месте случайно встретиться с вооруженным бандитом, такой человек, понимая всю ответственность, которая лежала теперь не только на нем, но и на всей его семье, крепко держал язык за зубами, боясь расправы оголтелых борцов с советской властью, не жалевших и собственных земляков.

Красная армия, милиция, органы госбезопасности периодически устраивали на распоясавшихся недобитых коллаборационистов облавы, но все было безрезультатно. Изворотливые, жестокие, безжалостные не только к чужим, но и друг к другу лесные братья тотчас прятались в схроны и в другие скрытые от людских глаз места, расположенные в самых неожиданных частях обширного лесного массива.

Затаившись как мыши в своих норах, которые иногда выглядели как добротные подземные дома, националисты пережидали опасность и вновь принимались за свои преступные дела до следующего рейда силовых структур законной власти.

В лесу стояла какая-то нехорошая, напряженная тишина, какая бывает в непролазной глуши, в которой заблудившемуся человеку ничего не стоит встретиться нос к носу с хищным зверем. Солнечный свет сюда не проникал сквозь спутанные кроны высоких деревьев. В прохладной густой тени терпко пахло грибными спорами, прелой трухой упавших от старости гнилых стволов потемневших от времени берез, влажными листьями папоротников, бурно разросшихся в овраге, по дну которого, негромко журча, протекал ручеек с прозрачной водой.

В вышине, где на ветру качались макушки могучих сосен, разноголосо пели птицы, с ветки на ветки, звучно цокая, скакали рыжие белки.

Ветки густого орешника раздвинулись, и на край оврага из чащи один за другим вышли трое мужчин. Двое были одеты в выгоревшую на солнце, уже успевшую слегка порыжеть немецкую форму с небрежно засученными рукавами. За плечами у военных болтались также немецкие автоматы шмайсер. И хотя их щеки были заросшими щетиной и выглядели мужчины сурово, можно было с уверенностью сказать, что им не было еще и тридцати лет.

Третий человек выглядел сугубо гражданским: на нем был тесный, застегнутый на все пуговицы серый пиджак с довольно короткими рукавами, из которых виднелись потертые обшлага светлой рубашки, черные широкие брюки, не доходившие до щиколоток, грубые пыльные ботинки и серая, изрядно помятая шляпа с обвислыми полями.

Мужчина был явно старше своих спутников лет на двадцать. В бледных руках с костлявыми пальцами, выглядывающими из-под обшлагов, он бережно держал саквояж.

По тому, как мужчина часто и отрывисто дышал, приподнимая узкие плечи, было понятно, что путь он проделал тяжелый и неблизкий, так же как и остальные.

Парень, вышедший из леса первым, усталым движением стянул с головы выцветшую фуражку, изнанкой тщательно вытер потное лицо. Скаля желтые прокуренные зубы, со злым выражением на угрюмом лице резко нахлобучил фуражку по самые брови и стал осторожно спускаться вниз по пологому склону. Иногда его ноги, обутые в сапоги с подсохшей коркой грязи на голенищах, скользили по влажному бугристому склону с торчавшими на его поверхности коричневыми корнями.

Следом, стараясь держать равновесие, то и дело взмахивая свободной рукой, как видно, опасаясь за содержимое своего саквояжа, аккуратно съехал на полустертых гладких каблуках по склону гражданский. Третий стремительно сбежал вниз, откидывая туловище назад.

Первый парень, перепрыгнув ручей и клонясь вперед, стал ловко подниматься по склону теперь уже наверх. За ним, цепляясь рукой за грязные корни, упираясь носками ботинок в стену, принялся неловко карабкаться гражданский, бережно придерживая под мышкой саквояж. Третий на ходу зачерпнул в пригоршню воды и двумя глотками с жадностью ее проглотил. Вода была настолько ледяная, что он болезненно сморщил лицо, поспешно охватил смуглой ладонью щеки и пошевелил челюстью, стараясь унять ломоту в зубах. Потом все так же на ходу нагнулся, опять зачерпнул воды и вылил ее за воротник, с удовольствием провел мокрой ладонью по потному лицу. Распаренную кожу на спине под френчем приятно ожгло холодом, что придало военному сил, и он на едином дыхании поднялся наверх.

— Стоять! — неожиданно приказал им строгий мужской голос, как только трое путников оказались на кромке обрыва. — Кто такие?

— Доктора Брокса из Пилтене ведем в отряд, — после недолгого замешательства отозвался первый парень, стараясь разглядеть за наслоениями резных листьев кустарника спрятавшегося внутри человека. — Улдис Культя приказал.

Из кустов отцветшей жимолости, усеянной ядовитыми плодами, навстречу вышел человек невысокого роста, держа ППШ наизготовку. Одет он был также в немецкую форму, которая от времени изрядно поизносилась: в некоторых местах были видны заплаты и грубые стежки, сделанные неумелой мужской рукой. На сапоги были надеты войлочные чуни, чтобы бесшумно передвигаться по лесу. Это был один из часовых, которые располагались по периметру вокруг находившегося на отдыхе отряда.

При виде еще одного вооруженного человека и, как видно, обладавшего некой властью, доктор Брокс настолько испугался, что в замешательстве на всякий случай почтительно приподнял шляпу, его сухие от волнения и жажды губы предупредительно растянулись в подобии жалкой улыбки.

— Шо, парни, обделались? — спросил часовой, щеря зубы в довольной ухмылке, отчего его обвислые жиденькие усы неровно перекосились. Затем он ловко поймал кончик уса языком, прикусил его и принялся жевать, поглядывая на парней насмешливыми глазами.

— Василь Пи-и-я-авка, — нараспев сказал парень, ответно улыбаясь одними губами, но при этом его белесые глаза оставались холодными. И вдруг, озлившись, он быстро сорвал автомат со спины и замахнулся, направив приклад на часового: — Дать бы тебе в морду, хохол недобитый. Еще стоит, щерится.

— Гилис, шуткую я, — принялся торопливо оправдываться украинец Василь, который был родом из захудалой деревеньки, находившейся где-то под Житомиром. Попав в сорок третьем году в плен к немцам, он по своему желанию пошел служить к предателю генералу Власову и теперь мыкался по лесам вместе с латышами, с остатками разбитой Красной армией 19-й добровольческой пехотной дивизии СС. — Доктора треба нам. Ночью Гинт припер на своем горбу Клавса. Русские ему прострелили бок, когда они на аэродроме учиняли диверсию. Может и умереть. Тут як святой Патрик распорядится. Мелнгайлис, одолжи папиросочку. Пжалста, — обратился он с просьбой ко второму парню, очевидно, побоявшись еще больше рассердить Гилиса.

Тот на ходу сунул ему папиросу, и троица вновь скрылась в лесу.

Василь со вздохом сунул папиросу за ухо, настороженно огляделся, задерживая взгляд на окружавших его кустарниках. Затем разгладил черствыми подушечками пальцев уныло свисавшие по сторонам жестких губ усы и с видимой неохотой опять полез в осточертевшие ему за два года неприкаянной жизни по лесам кусты. Забравшись в самую гущу, где пряно пахло корой, еще хранившей запах весенних цветов, Василь удобно расположился, поджав под себя ноги, разместил ППШ на коленях и затаился.

— Погано так жить, — пробормотал он тоскливым голосом. — Ой и погано…

За чередой высоких, преимущественно смешанных кустарников, но с преобладанием тонких развесистых деревьев боярышника с пока еще неспелыми гроздьями румяных розовых ягод как-то сразу открылась небольшая солнечная поляна. Лежалая, притоптанная множеством ног зеленая трава с вкраплениями ромашек, васильков, колокольчиков и других лесных цветов выглядела как разноцветный ковер. На поляне, куда ни кинь взгляд, копошились люди, одетые в одежды темных тонов. Это были френчи и гимнастерки немецкого кроя, со светлыми, не успевшими выгореть пятнами в тех местах, где раньше находились знаки различия, теперь уже ненужные и целенаправленно оторванные за ненадобностью. А так была хоть какая-то надежда оправдаться перед советскими силовыми органами, что одежда досталась владельцу с чужого плеча.

Стороннему человеку, впервые оказавшемуся здесь, могло показаться, что находившиеся на поляне люди заняты чем-то очень важным. Доктору Броксу тоже вначале так показалось, но когда он пригляделся к тому, что происходило на поляне, то к своему стыду и разочарованию увидел, что в основном все эти люди просто бездельничали.

«Человек сорок, — машинально отметил он про себя, наскоро и непроизвольно подсчитав количество людей, обосновавшихся на поляне. — Дармоеды».

И только несколько человек из этого числа занимались стоящим делом. Один из парней со шрамом на лице, неудобно устроившись на корточках под коровой, неумело доил ее, цедя тонкими струйками молоко в оцинкованное гнутое ведро, двое чистили оружие, расположив разобранные части на рваной цветной клеенке, очевидно, украденной на каком-нибудь и так небогатом хуторе, еще один возился у костра, помешивая деревянным половником в огромном закопченном до черноты котле какое-то варево, распространявшее вокруг запах пригорелой каши, человек пять играли в карты, остальные праздно шатались без дела по поляне.

Гилис на мгновение приостановился, повертел по сторонам головой, разыскивая кого-то глазами. Увидев парня с огненно-рыжими курчавыми волосами и с беззаботно раскинутыми ногами, вольно расположившегося под дубом, он торопливо направился к нему. Привалившись широкой спиной к шершавому стволу, тот с видимым удовольствием, от усердия высунув кончик языка точил оселком широкое лезвие немецкого кинжала. Опухлость на лице, которая недавно занимала всю щеку от укуса рассерженных пчел, заметно спала.

— Дайнис, — обратился к нему Гилис, — доктора вот привели из Пилтене.

Парень угрюмо взглянул из-под рыжих кустистых бровей на подобострастно застывшего перед ним Брокса, прижимавшего к груди саквояж с медицинскими принадлежностями.

— Пускай доктор раненых осмотрит, — не сразу ответил Дайнис, болезненно скривив толстое конопатое лицо с мокрыми от слюны губами. — Да заодно Харальда посмотрит. Что-то его трясучка последнее время донимать стала. Каспар, — окликнул он худого парня с красными, как у кроля, глазами, который неподалеку играл с другими бандитами в карты, время от времени нервно подергивая костлявым плечом, — проводи доктора в наш госпиталь. А вы можете пока отдыхать, — сказал он Гилису и Мелнгайлису. — Потом вам еще одно дельце предстоит сделать. Так что набирайтесь сил.

Парни настолько устали от дальней дороги, которую проделали, все время старательно скрываясь от людских глаз, что сил куда-то отходить далеко у них совсем не осталось. Как только Дайнис разрешил им расслабиться, они тут же неподалеку повалились в траву, разместившись в тени тернового куста, и подложили руки под головы. Вскоре они дружно засопели, сладостно причмокивая во сне румяными губами.

— Пошли, док, — грубо приказал Каспар. — Раненые ждут от вас исцеления. В противном случае… — Он не договорил, но так взглянул на Брокса, что дальнейшие слова тому не понадобились.

Каспар по-хозяйски положил свою бледную, словно безжизненную, вялую ладонь Броксу на плечо, увлекая его к приземистому шалашу, крытому сосновыми лапами. За долгое время они уже успели основательно увянуть, что, однако, нисколько не выдавало местонахождение шалаша, а наоборот, делало его еще более незаметным на фоне высоких лесных трав.

Проводив глазами нескладную фигуру доктора, которая от страха как будто даже еще сильнее съежилась, Дайнис недобро ухмыльнулся и принялся с еще большим остервенением точить кинжал. Прошло не менее получаса, прежде чем острота лезвия его окончательно удовлетворила: за все это время он не раз пробовал жало на большом пальце, несильно царапая выпуклый ноготь с набившейся под него землей.

Чиркнув в последний раз по ладони отточенным лезвием, Дайнис около минуты с нездоровым интересом наблюдал, как напитывается довольно глубокий порез темной кровью. Потом кровожадно осклабился, тяжело поднялся, упираясь широкой потной ладонью в дерн, и широким шагом направился в сторону землянки, где доктор Брокс со скрупулезной тщательностью осматривал раненых и больных бандитов, сильно переживая, что его могут обвинить в халатности или в нежелании их вылечить.

— Док, — обратился к нему Дайнис, беззаботно поигрывая кинжалом, — поговорить надо. Выйди на минуту.

Не сводя испуганного взгляда с ножа, с трудом сглатывая вдруг пересохшим горлом, словно подавившаяся курица, Брокс, подогнувшись, вышел наружу. Судя по тому, что рыжий парень этим не удовлетворился, а сразу направился за ближайшие кусты, такой разговор ничего хорошего ему не сулил. Так оно и вышло. Как только они зашли за кусты, Дайнис резко обернулся и цепко ухватил доктора за отвороты тесного пиджака, с силой притянул к себе.

— Слушай меня внимательно, доктор Брокс, — разделяя слова, грозным голосом сказал парень, прислонив к его шее острие кинжала. — Страна наша маленькая, да и нас, латышей, совсем мало. Поэтому мы должны держаться вместе, чтобы нас не перемолотили. Наша сила в единстве. Мы народ по характеру добрый и веселый, и желаем жить сами по себе. Чтобы никто не вмешивался в нашу жизнь, ни немцы, ни большевики. Немцы возомнили себя нашими старшими братьями, но при этом брали у нас и продукты, и лошадей, и домашних животных и наших людей угоняли на работы в Германию, якобы во славу победы немецкого оружия, а на самом деле всего лишь пользовались нашей разобщенностью и слабостью. По большому счету они даже не считали нашу нацию за людей. Но при них хоть какая-то жизнь была, не все они отбирали, разрешали держать свое хозяйство. У моего отца было очень много земли, скотины, зажиточный был помещик даже при немцах. Но немцев прогнали русские, и теперь Советы властвуют у нас в стране. А все те, кто нищенствовали и при царе, и при немцах, стали большими людьми… Из грязи и в князи. Но они недостойны нами управлять… поэтому мы и боремся с ними, ведем непримиримую борьбу с советской властью, чтобы наша Латвия вновь стала свободной страной. Советы нам не указ как жить. Нам колхозы не нужны, как и не нужны новые законы… Мы желаем жить по старинке, как жили наши предки. И мы, освободители страны, ни перед чем не остановимся. Пока бьются наши сердца, мы будем сражаться с советской властью не на жизнь, а на смерть. Нам терять нечего…

Глаза у Дайниса стали такими колючими, что казалось, будто это уже глаза не человека, а дьявола, и перед напуганным до смерти доктором Броксом внезапно разверзлась ужасная бездна, откуда повеяло таким ледяным холодом, что ему стало не по себе. По спине Брокса вначале пробежал озноб: его лицо стало белее снега, как будто его впалые щеки в мгновение ока покрыл иней. Потом от паха плеснуло жаром, который быстро пробежал вверх по животу, по тощей груди и вызвал на лице доктора обильный пот; он ручейками побежал по вискам, по подбородку, влажные капли упали на руку Дайниса, сжатую в кулак.

Дайнис брезгливо отдернул руку, тщательно вытер ее о пиджак Брокса. Брызгая теплой слюной в его трясущееся лицо с расширенными от страха глазами, сквозь зубы процедил:

— Ты тоже латыш, док. И если я узнаю, что ты сотрудничаешь с Советами, я лично перережу тебе горло. Матерью клянусь.

— Я… я… я… — заикаясь, еле выдавил из себя Брокс, — слу… слу… служу в б-б-больнице. Я… я… врач.

Он хотел еще что-то сказать, но вдруг его лицо жалко сморщилось, став похожим на вареное яблоко, и он горько заплакал, выдувая губами слюнявые пузыри. Губы у доктора прыгали, не находя себе места, синий язык бесполезно шевелился во рту, напрасно стараясь выдавить хоть слово.

— А ты служи, доктор, — вдруг сжалился Дайнис, и подобие улыбки тронуло одну сторону его веснушчатого лица. — Только так, чтобы обратившиеся в больницу советские граждане из числа красноармейцев и сочувствующих им людишек никогда уже больше не могли встать на ноги. Вот, например, кто сейчас у вас находится на излечении?

— Одна с-старуха Га-габрюнайте… к-крестьянин К-кучкайлис и… и девушка С-стася… Когда ее ва-ваши п-парни изнаси… — Он запнулся, глаза его расширились от ужаса, что сболтнул лишнее, и Брокс поспешно поправился: — О-она себя х-хотела жизни лишить… Но вы-выжила…

Каспар, который незадолго перед этим выходил помочиться за ближайшие кусты и теперь не спеша возвращался к шалашу, на ходу застегивая ширинку, неожиданно услышав знакомое имя, невольно остановился, с интересом прислушиваясь к разговору. После того случая в лесу его по ночам мучили сны до того ясные, живые, словно все это происходило наяву. В сладостных видениях он снова и снова обладал голой стройной девушкой в самых извращенных формах, отчего каждый раз, испытывая сладостные поллюции, наутро просыпался в мокрых кальсонах.

В последние дни Каспар часто подумывал о том, чтобы вновь побывать в отдаленном хуторе Талаевиеши. Но хорошо зная, что они сами подпалили и пасеку, и дом, сильно переживал, что девушку разыскать там не сможет. И вдруг он случайно узнает, что Стася находится в Пилтене, в городке неподалеку, куда он иногда наведывался по роду своего преступного занятия. При воспоминаниях о девушке у Каспара тотчас заломил низ живота, зашевелилось в паху. Он с ожесточением сплюнул тягучей слюной, заторопился к шалашу, поправляя через галифе полную тугую мошонку, потеряв всякий интерес к дальнейшему разговору, который его уже не касался.

Брокс же, испытывая отвращение к себе, продолжал торопливо рассказывать, боясь, что как только он остановится, так этот неуравновешенный рыжий парень, для которого убить человека ничего не стоит, тотчас обвинит его в игнорировании интересов латышской нации и с невероятной легкостью может лишить жизни.

— И еще несколько человек из д-деревни С-со…

— Эти нас не интересуют, — перебил, поморщившись, Дайнис и опустил руку с ножом на уровень пояса, отчего у доктора сильная судорога невольно потянула лицо от мысли, что бандит сейчас ударит его снизу в живот. Дайнису, видимо, доставляло особенное удовольствие изводить доктора, нагоняя на него жуткий страх, и он опять кровожадно осклабился: — А вот как будет у вас на излечении кто-либо из больших чинов, дай нам незамедлительно знать.

— Но у них с-свой го-госпиталь, — с опаской ответил Брокс.

— До него еще добраться надо, — буркнул Дайнис. — А ты всегда под рукой. Сотрудничество с нами ради выживания нашей нации тебе в будущем зачтется. Будешь все рассказывать нам и периодически приходить лечить наших ребят, которые за тебя жизней своих не жалеют. В противном случае я вначале отрежу тебе язык, а потом медленно-медленно перережу горло. Все понял?

Брокс часто-часто закивал, пытаясь сглотнуть пересохшим горлом.

— Свободен.

— К-как скажете, г-господин о-офицер, — промямлил доктор, на всякий случай повысив в звании своего молодого собеседника, желая лишь одного: чтобы он перестал его мучить своими воззваниями о спасении родины; заторможенно повернулся и на непослушных ногах пошел к шалашу, чувствуя, как у него от волнения трясутся поджилки.

Проводив его хмурым недобрым взглядом, Дайнис непроизвольным движением тщательно обтер блестевшее на солнце, словно зеркало, лезвие кинжала о галифе, сунул его за голенище сапога.

— Ну что же, доктор Брокс, поживем — увидим, — зловеще произнес парень, двумя руками раздвинул перед собой кусты и, испытывая раздражение, зашагал к компании ожесточенно спорящих о выигрыше картежников, яростно вращая выпуклыми белками глаз.

А в это время в двух километрах от лагеря по узкой, давно не езженной дороге, вилявшей между приземистыми могучими дубами, перемеженными осинами и ясенем, с низкой порослью орешника, боярышника и вербы, беззаботно трусила лошадка, запряженная в бричку с закрытым верхом. В сочной луговой траве по колено утопали лошадиные ноги, равномерно екала селезенка лошадки, мягко покачивался кузов на рессорах. В тихом лесу, где были слышны только птичьи голоса, жужжание диких пчел да стрекот кузнечиков у дороги, глухой топот копыт о твердую землю разносился далеко окрест.

Внезапно из кустов на дорогу выскочил человек с немецким автоматом за спиной и ухватил лошадь двумя руками за удила.

— Тпру, окаянная! — заорал он дурным голосом, с силой упираясь сапогами в землю, скользя подошвами по траве.

Испуганно всхрапывая, роняя желтую пену с мягких бархатистых губ, гоняя крупными зубами металлический мундштук во рту, лошадь вначале попятилась, затем стала на дыбы, отчаянно брыкаясь передними ногами.

— Стоять, дурная! — продолжал орать мужик, опасно повиснув на удилах, рискуя угодить под удар копытами. — Тпр-р-ру!

Пока он напрасно старался удержать осатаневшую лошадь на месте, из леса выбежал еще один вооруженный автоматом человек в немецком френче. Подскочив сбоку к бричке, он поспешно направил ствол шмайсера на невидимого для его глаз ездока, который находился внутри крытой повозки.

— А ну, выползай, жук навозный! — закричал он во весь свой хриплый голос, желая до смерти напугать хозяина брички и тем самым сломить его волю к какому бы то ни было сопротивлению. — А то стрелять буду! — И для острастки дал очередь вверх: с сосен тотчас посыпались срезанная пулями смолистая хвоя и пахучие ветки.

Нападавшие Гулбис и Вилкс были людьми из отряда Улдиса Культи. Его заместителем считался Дайнис, удостоившийся такой чести за безжалостный расстрел со своим двоюродным братом Каспаром и другими парнями из отделения в местечке под названием Гиблый Лог пятидесяти четырех евреев, среди которых были одиннадцать детей, двадцать три женщины и двадцать пожилых мужчин. Улдис по непонятной причине уже как два дня отсутствовал в лагере, и вместо него за старшего оставался Дайнис. Он и направил этих двоих в секрет, чтобы бдительно несли службу по охране дальних подступов к лагерю от внезапного вторжения милиции или красноармейцев.

При виде добротной брички, хозяин которой был, по всему видно, из зажиточных крестьян или бывших помещиков, то ли нечаянно заблудившийся, то ли выпивший сегодня лишку и нагло осмелившийся проскочить через лес, часовые в предвкушении богатой добычи решили остановить повозку. А в случае если в кузове не окажется ничего стоящего их внимания, они рассчитывали отнять и бричку, и лошадь: в походном хозяйстве им все может пригодиться. По крайней мере, лошадь можно всегда съесть, а повозку утопить в реке.

— Кому говорю, выходи! — нетерпеливо рявкнул Вилкс, видя, что ездовой настолько напуган, что у него не осталось сил выбраться из брички. — А то я ведь могу и помочь! — предупредил он угрожающе.

В этот момент пятившаяся лошадь остановилась, нервно перебирая ногами. Мускулы под влажной от пота кожей гнедой масти упруго перекатывались, мелкая дрожь волнами пробегала по ее туловищу.

Вилкс поспешно поставил левую ногу на подножку, собираясь вскочить в кузов, но из брички уже выбирался, повернувшись к нему узкой спиной, сам хозяин. За ним маячил еще один пассажир в глубоко надвинутом на глаза цветастом платке. При виде женщины душа у бандита возликовала.

— То-то же, — сказал он как-то сразу подобревшим голосом и, убрав сапог с подножки, отступил назад, дожидаясь, когда будет вылезать баба, повернувшись к нему своим пышным задом. — Шевелись, — поторопил он невзрачного на вид муженька этой особы, если судить по его хилой спине с накинутым на узкие плечи мятым, просторным для тщедушного тела пиджаком, висевшим на нем как на огородном пугале. — Чего ползешь, как… этот самый…

Он не успел подобрать нужные для сравнения выражения, потому что мужчина, спустившись на землю, неожиданно резко обернулся, движением плеч сбросив с себя сермяжный пиджак.

— Господин майор, — растерянно произнес Вилкс, ошалело уставившись на своего командира, которого они с приятелем Гулбисом встретить здесь никак не ожидали и ошибочно приняли за хозяина брички. — Как же так?

Перед ними стоял сам Улдис Культя, бывший офицер латышской добровольческом дивизии СС, имевший во время службы у немцев звание штурмбанфюрер СС, что было равно в армии Латвии званию майора. Нарядно одетый не в привычные для них френч и галифе, а в черный сюртук, белую рубашку, диагоналевые брюки и хромовые сапоги, он выглядел в гражданской одежде этаким франтом.

— Виноваты, господин майор, — в один голос отчеканили Вилкс и Гулбис, выпучив глаза так, что больше уже некуда.

Быстро сориентировавшись в сложившейся для них непростой обстановке, они старательно вытягивались по стойке смирно, понимая, чем может им грозить подобная встреча. У Улдиса Культи хоть и отсутствовала правая кисть руки, и был вместо нее искусно сделанный протез с надетой на него черной кожаной перчаткой, стрелок он был отменный, мог поразить из вальтера любую цель с левой руки практически из самого, казалось бы, неудобного положения.

Все еще продолжая недобро разглядывать подчиненных, непонятно почему щуря свои колючие глаза, как бы мысленно решая для себя непростую задачу, что с ними делать, он вдруг спросил:

— В отряде все спокойно?

При этом он нервно переступал ногами; находиться долго на одном месте у низкорослого Улдиса Культи не получалось по причине его неспокойного характера: в поступках он был резок, в движениях стремителен, отчего иногда его непреднамеренные поступки намного опережали мысли.

— Так точно! — дружно ответили приятели, понимая, что прощены, и, чтобы закрепить успех, тотчас бросились к бричке со словами: «Милостивая барышня, вам помочь?» — своевременно заметив, что спутница командира, подобрав подол сарафана, перекинула пухлую ножку с надетым на нее желтым носком и обутую в коричневую туфлю на низком каблуке через край повозки.

— Данке шон, — ответила женщина по-немецки, когда спустилась вниз, бережно поддерживаемая мужчинами под руки. Окинула их оценивающим взглядом и кокетливо поправила расписной платок, плавными движениями пухлых рук спустив его на покатые полные плечи, выставив напоказ свои объемные мягкие груди, едва прикрытые сарафаном с глубоким вырезом. Это была девица не первой свежести, с пушистыми светлыми волосами, которые тотчас рассыпались по ее оголенным плечам.

— Баба моя, — внес ясность Улдис Культя. — Зузанка из Виестуры.

Гулбис и Вилкс с готовностью заулыбались, продолжая пожирать похотливыми глазами ее практически вываливающиеся наружу белые груди с тонкими голубыми прожилками вен.

— В кузове две бутыли с яблочным вином и связанный поросенок, — возвысил голос Улдис Культя, сильно довольный своим решением взять Зузанку с собой в лагерь, чтобы ее горячая промежность всегда находилась под рукой. — Доставьте все это в лагерь. Лошадь распрягите и тоже доставьте в лагерь. Тарантас спрячьте в дальнем овраге, он нам еще пригодится.

— Господин майор, — с великой осторожностью поинтересовался Гулбис, боясь опять рассердить неуравновешенного командира, — откуда столько добра?

— Наверное, приданое? — предположил необдуманно Вилкс и, испытывая к командиру зависть, подавил вздох. — Помню, когда я сватался…

— Закройся! — суровым голосом осадил его Улдис Культя и со скверной ухмылкой на жестких обветренных губах с издевкой коротко объяснил: — Старик один сжалился, что мы с Зузанкой пешком идем… Негоже, говорит, такой барышне ноги свои обивать по дороге… Вот и подарил… навсегда.

Сказав это, Улдис цепко ухватил женщину за кисть, с силой потянул за собой вглубь леса, бесшумно ступая хромовыми сапогами по упругой траве. Вскоре они скрылись за кустами боярышника, наступила прежняя тишина.

— Убил старика, — глухо обронил Вилкс и размашисто перекрестился. — Царствие ему небесное.

Гулбис с удивлением посмотрел на него и, с неодобрением покачав головой, с молчаливой сосредоточенностью принялся распрягать лошадь.

Улдис Культя тем временем завел Зузанку в самую чащу, где на крошечной полянке рос могучий раскидистый дуб. Там он нетерпеливо повернул ее лицом к дубу, а пышным задом к себе. В секунду сообразив, что от нее требуется, девица охотно нагнулась и уперлась ладонями в шершавую кору ствола, закусив мелкими, как жемчуг, белыми зубами нижнюю губу, замерла в сладостном ожидании.

Задрав дрожащими руками на ее спину подол сарафана, Улдис поспешно спустил ее белые трусики до щиколоток и с нетерпеливым вожделением пристроился к ее объемному выпуклому заду. Тесно прижимаясь к белой, горячей от желания коже, Улдис Культя стал равномерно двигаться взад и вперед, чувствуя, как его девица с готовностью принялась ему помогать, умело двигая тазом.

Охватив ладонями с растопыренными пальцами бархатистые ягодицы Зузанки, Улдис вдруг с удивлением для себя отметил, что видит перед собой не раздвоенный женский зад, а перед его мысленным взором стоит образ того старика, которого он застрелил по дороге, встретившись с ним на пути, когда он возвращался уже с Зузанкой в лагерь.

Этот старик, по всему видно, ехал на базар в городок Пилтене, вез товар на продажу, потому что в бричке у него находились бутыли с яблочным вином и связанный поросенок. На просьбу Улдиса о том, чтобы старик развернулся и довез их с бабой до дальнего леса, последовал категоричный отказ, старик даже в гневе затопал ногами, как видно, беспокоясь, что там отнимут у него вместе с товаром и лошадь. Тогда Улдис скинул несговорчивого хозяина с брички, сам взялся за вожжи, намереваясь ехать. Но старик попался до невозможности настырный и, должно быть, решил, что в присутствии женщины Улдис не осмелится с ним ничего сделать, повис на удилах, не давая ходу бричке. Вот тогда-то Улдис, взбешенный его упрямством, и застрелил в горячке старика, оставив валяться на пыльной дороге его скрюченное от страданий сухощавое мертвое тело с седыми космами и желтой от махорки бородой. Улдис не мог знать, что это был старик Эхманс с хутора Тобзин, старинный приятель старого Мангулиса.

Улдис Культя глухо рыкнул, дернувшись в последний раз; раздражаясь от воспоминаний, быстро надел брюки и, не оглядываясь, торопливо зашагал в лагерь. Зузанка, не понимая скудным бабьим умом, что случилось с ухажером, принимая его недовольство на свой счет, будто бы она сделала что-то не так, побежала следом, на ходу натягивая испачканные спермой влажные трусы.

Только они вошли в лагерь, как следом за ними явились Гулбис и Вилкс, торжественно ведя на поводу лошадь. По бокам у нее болтались связанные между собой и перекинутые через спину две стеклянные бутыли и повизгивающий поросенок. Находившиеся на поляне люди встретили их появление восторженными криками.

— Жаркое, — оповестил всех радостным голосом Вилкс, снимая с Гулбисом со спины лошади нежданные гостинцы для товарищей. — Наш Улдис Культя расстарался.

Когда подоспевшие помощники развязывали бившегося в судорогах поросенка, тот внезапно вырвался, с визгом принялся стремительно бегать по поляне на своих коротких ножках, дробно стуча раздвоенными копытцами по утрамбованной земле. Чтобы не дать ему скрыться в лесу, где легко затеряться, спрятавшись под любым кустом или лопухом, поросенка мигом окружили скучающие до этого люди, они с диким улюлюканьем и пугающим громким хохотом стали дружно его ловить.

Перспектива стать закуской для этих умалишенных людей сообразительного, но ошалевшего от криков и свиста поросенка, естественно, не прельщала. Загнанный, но не сломленный духом, он на последнем издыхании продолжал ловко лавировать у них между ног, не давался в руки до тех пор, пока с любопытством наблюдавший за всей этой суматохой Улдис Культя не вынул из-за пояса вальтер и не выстрелил в него. Находившаяся рядом Зузанка в притворном ужасе заткнула уши указательными пальцами и зажмурила глаза. Поросенок кувыркнулся через голову, в последний раз жалобно хрюкнул и затих, зарывшись розовым пятачком в куст широколистного подорожника.

— Каспар, — приказал Улдис наблюдавшему вместе с ним за этой дурацкой погоней светловолосому парню, красные глаза которого горели неистовым бешеным огнем, — разделай эту тварь.

Запыхавшиеся не меньше самого поросенка Гулбис и Вилкс взяли добычу за ноги и поволокли к краю поляны, где можно было вольготно заниматься разделкой туши.

Прошло несколько минут, и из шалаша, управившись с ранеными и больными, вышел Брокс, бережно прижимая саквояж к груди. Остановившись у высокой сосны, он огляделся, озабоченно выискивая глазами своих спутников Гилиса и Мелнгайлиса, которые вновь должны были его сопровождать в Пилтене. Неожиданно его блуждающий взгляд наткнулся на Каспара, стоявшего неподалеку над тушей лежавшего вверх ногами поросенка со вспоротым брюхом, с вывалившимися оттуда синими, еще парными дымившимися кишками.

При виде парня с окровавленными до локтей руками, с широким ножом в руке, с лезвия которого обильно стекала черная кровь, у Брокса вдруг сдали нервы. Покрываясь смертельной бледностью, он прислонился плечом к сосне, выронив из ослабевших рук саквояж с медицинскими принадлежностями.

— Док, с тобой все в порядке? — спросил вышедший из кустов Мелнгайлис, с тревогой наблюдая за странным поведением Брокса.

Приезду товарищей из Советской России Эдгарс Лацис был по-настоящему рад. Своими силами они уже не справлялись с обнаглевшими националистическими группировками. А тут неожиданно и местные уголовники как-то опасно стали себя проявлять, время от времени за определенный процент от добычи идя в услужение к коллаборационистам. Сборища этих предателей со всей Латвии хоть и слыли отъявленными негодяями и живодерами, готовыми за свои националистические идеи пойти на самые крайние и жестокие меры, все же плохо знали окрестности Пилтене, в отличие от выросших в этих краях уголовников. Чтобы совершить налет, грабеж, разбой или другое противоправное действие в городке или в небольшом местечке, националистическим преступникам предстояло прежде всего хорошо все узнать о том, что в данное время является главной целью их вооруженного рейда, чтобы после его удачного завершения по-быстрому вновь скрыться в тайных убежищах.

А для этого им, несомненно, нужно иметь в Пилтене и окрестностях своих осведомителей из числа уголовников, простых горожан и крестьян. Ибо без достоверных данных выступление может закончиться провалом, а то и полным разгромом для освободителей латышской нации. Что печально, не все латышские граждане были настроены лояльно к советской власти, что уж говорить тогда об уголовных элементах. Поэтому первых, которые пошли на тесное сотрудничество с коллаборационистами, следовало незамедлительно выявить и наказать по всей строгости советских законов, а уголовников с предателями поначалу надо было хотя бы как-то между собой рассорить, чтобы они воспылали друг к другу лютой ненавистью, и тем самым исключить их сближение. Тогда искоренить националистов будет намного легче. А уж с уголовниками разобраться — это просто дело времени.

Такие мысли посещали голову Эдгарса Лациса еще до приезда его коллег. Поэтому он заранее позаботился о кабинете, выделив самый обширный по площади, который при немцах занимал бургомистр, господин Янсон, своевременно сбежавший вместе с покровителями при отступлении.

Просторное помещение располагалось на втором этаже, напротив кабинета самого Лациса, и необходимость звонить прикомандированным офицерам по возникшим вдруг срочным вопросам отпадала; перешел узкий коридорчик — и вот он, кабинет: светлый, расположенный на солнечной стороне, с двумя широкими окнами, выходящими на базарную площадь и костел. Правда, дубовый стол Эдгарс взял себе. Но взамен ребята доставили из бывшей немецкой комендатуры три добротных двухтумбовых стола с множеством ящиков, просто необходимых для хранения нужных предметов и вещей. Как говорится, все для гостей!

Он даже позаботился об удобстве проживания парней, выделив в этом же здании на первом этаже две небольшие, зато смежные комнаты: одну под спальню, другую под кухню. Куда его расторопные ребята принесли старый и облезлый, зато еще крепкий стол, примус и посуду, на время одолжив все это у кого-то из особо запасливых хозяев из числа бывших помещиков. А также на «Виллисе» привезли три металлические кровати с блестящими никелированными шарами на спинках, которые находились в доме зажиточной семьи евреев, расстрелянной фашистами в мае 43 года.

Так что приехавшим издалека оперативникам не пришлось мыкаться на чужбине по съемным квартирам и тесниться на работе в помещении на несколько человек, как было в том же Тамбове. Единственное, что не доставало для того, чтобы совсем уж почувствовать себя в привычной обстановке, так это отсутствие обязательных для таких мест нескольких простых вещей. Что незамедлительно и исправил коммунист, сотрудник госбезопасности Анатолий Еременко. Он с заговорщицким видом открыл чемодан и аккуратно вынул с самого дна бережно завернутые в старые пожелтевшие газеты «За Отчизну» плакат «Бдительность — наше оружие, бдительность врага обнаружит» и два портрета в грубой деревянной оправе — И. В. Сталина и Ф. Э. Дзержинского. Под одобрительные взгляды Клима Орлова и Ильи Журавлева он осторожно прикрепил все это на стене запасливо прихваченными с собой ржавыми кнопками.

— Вот теперь мы как дома, — сказал с удовлетворением Еременко, полюбовавшись на портреты со стороны. — Можно с холодной головой, с горячим сердцем и чистыми руками приступать к тому, ради чего мы сюда и прибыли за столько верст.

— Добро, — похвалил хозяйственного парня Орлов и тут же озаботился: — Надо сейф с делами перетащить в наш кабинет. Нечего бегать туда-сюда, как какая-нибудь дешевая профурсетка.

Он по-дружески приобнял молодых оперативников, положив свои широкие ладони им на плечи, и увлек за собой перетаскивать сейф. Вскоре тяжелый и неудобный металлический ящик, сваренный из прочного толстого металла, очевидно, тем же самым специалистом, который умело сварганил неуклюжие коляски к мотоциклам, был с грубой руганью перемещен к ним в кабинет, где занял достойное место в самом дальнем углу у глухой стены.

— Пор-рядок, — с нажимом «р» сказал Орлов и от души приложил ладонью по пыльной поверхности сейфа, подняв в воздух микроскопические пылинки, явственно заметные в солнечном свете. — Задача нам, парни, предстоит такая: разгрести все это уголовное хозяйство до такого состояния, чтобы все эти дела закрыть, и как можно быстрее. Тут уж ничего не поделаешь, такая наша служба, — закончил он свою короткую и горячую речь и с нарочитым сожалением тяжко вздохнул, совершенно по-бабьи разведя перед собой руками с длинными тяжелыми кистями, плотно прижимая локти к бокам.

И вот уже третий день они безвылазно сидели в кабинете, разгребали дела, накопившиеся за долгое время. Орлов, не привыкший с подобной безответственностью относиться к уголовным делам, за что своих подчиненных распекал постоянно, время от времени не выдерживал и негромко, себе под нос, матерился или ворчливо говорил, распахнув папку и показывая ее содержимое коллегам:

— За такую… белиберду… я бы руки без всякой жалости отрывал… этим деятелям.

В какой-то момент он с раздражением отбросил очередную папку на край стола, порывисто поднялся. Достав из пачки, лежавшей на столе, папиросу, он нервным движением сунул ее в рот; пальцы у него заметно подрагивали, и прежде чем ему удалось прикурить, он сломал несколько спичек. Пыхтя как паровоз моршанской беломориной (несколько пачек «Беломорканала», отоваренные в Тамбове по талонам, он привез с собой), Клим принялся в волнении ходить по кабинету.

Журавлев искоса взглянул на Еременко, по лицу которого было заметно, что он едва сдерживается от смеха, и сам спешно уткнулся в бумаги, надувая от находившего на него смеха щеки, в душе переживая о том, как бы Орлов еще сильнее не разозлился, уличив своего подчиненного в столь легкомысленном поведении. Пока Илья крепился, чтобы не выдать себя, к своему стыду понимая, что силы уже на исходе, потому что Орлов, докурив папиросу, собрался было щелчком привычно отправить окурок за окно, но вспомнив, что он не у себя в Тамбове, а находится в гостях, с чертыханьем вернулся к столу и с силой вдавил большим пальцем дымившийся окурок в пепельницу. В эту минуту дверь распахнулась, и к ним вошел Эдгарс Лацис, и стало не до смеха.

— Старого Эхманса с хутора Тобзин застрелили, — усталым голосом оповестил он в который уже раз, но без прежнего интереса оглядывая кабинет. — Я вам говорил про него. Это приятель старика Мангулиса, отца изнасилованной в лесу девушки. Ну, той, которая себя жизни хотела лишить, да выжила. Дело тут такое… — Лацис с унылым видом подошел к столу Журавлева, расположенному около входа, задумчиво постучал тонкими пальцами по стопке лежавших на нем папок, — я бы сказал, очень непростое. Семья нашла мертвого Эхманса на дороге… очевидно, кто-то ей об этом донес. Но дело не в этом… а в том, что они не желают предавать огласке сам факт его убийства преступником. В общем… собираются похоронить тихо и, я бы сказал, незаметно, не привлекая внимания соответствующих органов, то есть нас.

— Это как? — спросил Орлов, по-петушиному вскинув голову. — Умер Клим и… хрен с ним?

Задержав на секунду взгляд на обложке папки, где химическим карандашом был крупно и размашисто написан номер уголовного дела, Лацис взглянул на него поверх очков, подслеповато щуря глаза, как обычно делают все близорукие люди.

— Боятся, если бандиты узнают, что они обратились к нам, то порешат всю их семью, — спокойно ответил он. — И в этом есть резон.

— Боятся они, — начал понемногу заводиться Орлов. — А то, что эти бандюки, предатели трудового народа и недобитые нацисты могут уничтожить других безвинных людей, их, получается, не волнует?

— Как это у вас говорят? М-м… — вспоминая, Лацис издавал горловым голосом протяжный звук. — А, вот… своя рубашка ближе к телу.

По сердитому лицу Орлова было заметно, что ему сильно хочется выругаться по-русски матом, но он себя пересилил, чтобы не казаться культурному представителю прибалтийской нации совсем уж недалеким и необразованным человеком, лишь грубо сказал:

— Поехали к ним! К этим… пострадавшим.

— Конечно, поехали, — охотно согласился Эдгарс Лацис. — За этим я и пришел.

Журавлев с Еременко с готовностью поднялись, начали торопливо запихивать папки в сейф.

— Журавлев, ты оставайся, — приказал Орлов. — Без тебя обойдемся. Но чтобы без нас здесь не валял дурака, сходи в больничку, навести девушку. Эту самую Стасю… Поговори с ней по душам, что, да как, да почему? Ну, ты меня понял. Да поделикатнее с ней. Да, — спохватился Клим и быстрыми шагами вернулся от двери, куда за разговором успел дойти, — не вздумай с ней шашни крутить. А то я тебя, кобеля, знаю.

— Клим, ты чего такое говоришь? — смутился Илья, бросив испуганный взгляд исподлобья на Еременко и Лациса, переживая, что могут подумать о нем люди, которые знают его всего ничего. — Когда такое было?

— Шучу, — беззлобно хохотнул Орлов, повернулся, так и не дойдя до него, и вышел следом за посмеивающимися коллегами, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Проводив недовольным взглядом не к месту раздухарившегося Орлова, который даже не скрывал, что сильно рад тому, что назревает настоящее дело, Журавлев сокрушенно мотнул головой.

— Ну, Клим, — вполголоса произнес Илья, — не можешь ты без этих своих шуточек. Но ничего, я тоже не лыком шит.

Он подошел к окну, свесившись через подоконник, посмотрел вниз, где стоял «Виллис». Орлов и здесь уже успел отличиться, перемахнул прямо через борт, опершись крепкими руками на край кузова, занял место сзади, рядом с Еременко. Андрис, не скрывая восхищенной улыбки от мальчишеских действий взрослого человека, к тому же в звании майора, покоренный его живым характером, тотчас газанул, и юркий «американец», подпрыгивая на булыжной мостовой, стремительно поехал через площадь к выезду из городка. Вскоре машина скрылась в ближайшем проулке.

— Ну и ладно, — пробормотал, насупившись, Илья, немного обиженный на Орлова за то, что не взял с собой, и, взглянув на часы на стене, решил: «Еще немного повожусь с делами, а потом уж в больничку схожу. Времени в запасе еще много».

Он собрался было вернуться к столу, как в эту секунду его острый взгляд вдруг заметил кратковременный сполох на противоположной стороне базарной площади, где располагался костел. Илья стремительно обернулся в ту сторону, в самый последний миг успев заметить за мутным стеклом окошка, находившегося под самой островерхой крышей, увенчанной крестом, мимолетный свет. Он был очень похож на блеск окуляров армейского бинокля. Бывший фронтовик Илья не мог его спутать ни с чем другим. Но сколько он затем ни вглядывался, так больше ничего хоть отдаленно схожего с этим не увидел. А немного погодя из костела торопливо вышел ксендз с чемоданчиком; ловко подобрав полы длинной рясы, он довольно уверенно сел на старенький велосипед и куда-то спешно укатил, с силой налегая на педали.

Журавлев устало присел на подоконник, усиленно размышляя над этим обстоятельством, все же где-то в глубине души чуточку сомневаясь в произошедшем. Но, в силу профессии не привыкший верить во всевозможные случайности и совпадения, он решил о своих наблюдениях рассказать Орлову и Еременко, как только они вернутся. Придя к такому выводу, Журавлев опять засел за разбор уголовных дел.

Тем временем выехавший из городка «Виллис» весело пылил по проселочной дороге к хутору Тобзин. Над ржаным полем, где черной обугленной глыбой возвышался над золотистыми колосьями остов подбитого немецкого танка, высоко в небесной синеве, словно привязанный невидимой нитью, над своим гнездом радостно пел крошечный жаворонок, который с земли выглядел темной одинокой точкой.

На скособоченной башне с погнутым от взрыва снаряда стволом играли в танкистов белобрысые латышские мальчишки. Увидев машину с советскими офицерами, двигавшуюся среди обширного поля, колышущегося под ветром, будто желтый безбрежный океан, они перестали играть и замерли в самых нелепых позах, внимательно провожая ее глазами. Когда машина отъехала на довольно приличное расстояние и можно было не опасаться, что находившиеся в ней офицеры смогут причинить им какой-либо вред, мальчишки внезапно ожили и принялись понарошку расстреливать «Виллис», целясь в него указательными, в болезненных цыпках, пальцами.

— Бах, бах! — кричали они звонкими голосами. — Смерть оккупантам!

— Дикари, — крикнул, обернувшись через плечо, Эдгарс Лацис. — Чего с них взять… Дети!

— Угу, — буркнул Орлов, морщась как от зубной боли, сильно недовольный тем, что его, фронтовика, орденоносца и просто человека, который ради их счастливой жизни готов принять смерть и разные мучения от рук преступников всех мастей, считают здесь не освободителем, а наравне с немцами — оккупантом. «Да-а, — подумал он, незаметно тяжело вздыхая, — тут ухо следует держать востро. Если уж дети так себя ведут, то что тогда от родителей их можно ожидать? Нож в спину?»

Его угнетенное состояние не ускользнуло от внимательного, все замечающего взгляда Еременко, потому что тот долго оглядывался, а затем сказал:

— Это ничего. Просто другой жизни пацаны не видели… вот и беснуются. А как только разобьем банды, наладим хорошую жизнь в республике, тогда они сами поймут, кто им настоящий друг, а кто непримиримый враг. Верно я говорю, Орлов?

Слова Еременко прозвучали настолько обнадеживающе, что Клим опять пришел в хорошее расположение духа. Покрутив головой, высвобождая загорелую шею из тесного ворота военного кителя, он с довольным видом хмыкнул.

— Твои слова, капитан, да богу бы в уши.

Не доезжая до моста через реку Венту, они встретили полуторку, утыканную по бортам березовыми ветками. Это возвращались с учений молодые солдаты нового призыва. Пехотная рота стояла в десяти километрах от Пилтене, на хуторе Селе-Лиде, временно занимая бывшую усадьбу одного богатого землевладельца, сбежавшего вместе с немцами при отступлении.

Усталые, в пыльных, выцветших на жарком солнце гимнастерках и пилотках с ярко горевшими красными звездами, солдаты мерно покачивались в кузове в такт движению машины по неровной проселочной дороге. Перед собой между кирзовых сапог они бережно держали двумя руками за ствол ППШ, упирая их приклады в дощатое дно кузова. По осунувшимся от трехдневных учений лицам ручейками стекал грязный пот. И хотя было видно, что солдаты за эти дни неимоверно утомились, глаза у них светились тем значимым светом, который бывает у тех, кто знает, для чего он живет. А жили сейчас парни непередаваемым чувством сопричастности к Великой победе, осознавая себя продолжателями правого дела своих отцов и дедов, став теперь вместо них на защиту советской родины. Милые и добрые улыбки не сходили с их довольных, даже немного плутоватых, смуглых от загара и пыли физиономий, блестели между спекшимися от жары губами по-молодому крепкие влажные зубы.

— Андрис, — окликнул водителя Орлов и со спины похлопал его по плечу с взбугрившимся погоном, — пропусти ребят.

Андрис прижал автомобиль к стоявшим плотной стеной ржаным колосьям, чтобы полуторка беспрепятственно проехала по узкой колее, не примяв задними сдвоенными колесами даже несколько колосков драгоценного хлеба, в котором очень нуждалась страна после страшной войны.

Не успела полуторка поравняться с «Виллисом», как вдруг взводный запевала красивым баритоном завел, очевидно, желая поразить офицеров:

Солнце палило нещадно. На что уж бабочки, казалось бы, насекомые практически бестелесные, которые на лугу всегда порхали в бессчетном количестве, и те куда-то пропали. Лацис, сняв фуражку, положил ее на колени и то и дело вытирал потное лицо и шею носовым платком. Орлов и Еременко тоже сняли свои фуражки, разместив их по примеру Лациса на коленях. Но и это давало малое облегчение от духоты, проникающей без преувеличения во все поры на коже.

— Андрис, прибавь скорости, — страдальческим голосом попросил Эдгарс Лацис.

Водитель, сам мучившийся от жары в глубоко надвинутой на лоб фуражке, из-под которой по вискам сочился липкий пот, с превеликой охотой вдавил педаль газа, почувствовав стопой, как рифленая педаль уперлась в пол. «Виллис» устремился по петляющей среди цветущего луга дороге более ходко, подпрыгивая на ухабах и кочках. Но и это не помогло пассажирам почувствовать хоть какое-то облегчение: встречный горячий воздух все так же упруго бил в лицо, шаловливо запрокидывая длинные чубы назад. Единственное, что успокаивало, так это мысль о том, что при такой скорости они намного быстрее окажутся на дальнем хуторе Тобзин, где имеется спасительная тень и холодная колодезная вода.

Сосредоточенные на своем несчастье, они не сразу разглядели устало шагавшего навстречу высокого парня. На нем была длинная холстинная рубаха, подпоясанная кожаным ремнем, потертые штаны. Парень шел босой. Разношенные старенькие ботинки, связанные между собой шнурками, он с крестьянской бережливостью нес на перекинутой через плечо сучковатой палке, на другом плече болталась холщовая сумка. На его худощавое лицо с воспаленными красными глазами падала густая тень от полей низко надвинутой на глаза соломенной шляпы, с выбивающимися из-под нее светлыми волосами, левая же щека у парня была перевязана грязной тряпицей.

Увидев приближавшуюся машину, парень с предупредительной вежливостью сошел на обочину. Коснувшись рукой широких полей шляпы, он вымученно улыбнулся, болезненно скривив тонкие сухие губы, должно быть, от того, что невыносимо болели зубы.

Мимоходом взглянув на путника, Лацис кивнул в ответ на приветствие и с удвоенной силой принялся вытирать вспотевший лоб.

— Такая жарища, да еще и зуб болит, — с сочувствием произнес он, с отвращением передернул плечами. — Врагу не пожелаешь.

Орлов невольно потрогал свою челюсть, подвигал ее из стороны в сторону и неожиданно веселым голосом сказал:

— Была у меня одна история с зубом. Мы тогда с Журавлевым в засаде сидели. Боль такая, что хоть на стенку лезь. Хотел было пистолетом выбить его, да побоялся, что злостный корень останется. Журавлев мне в шутку и предложил собственноручно вырвать его. Только я его слова всерьез принял… Вот до чего зуб-паразит меня довел. Обмотал Илья суровой ниткой этот проклятый зуб и… к чертям его собачьим выдрал. Теперь я ему по гроб жизни обязан. А того бандюгу мы все равно схватили. Хрен он смог от нас уйти. Потому как я больно зол был в тот момент и на него, и на зуб свой. Такие вот дела.

— Товарищ майор, — наклонился к уху Лациса Еременко, до обидного легко проигнорировав рассказ, который, по мнению Орлова, должен был всех рассмешить, — а у вас люди обычно где зубы лечат?

— Обычно в больнице, — через плечо ответил Эдгарс Лацис. — Но врач принимает и на дому. Видел у парня сумку? Какие-нибудь продукты несет врачу, чтобы оплатить лечение. Сало домашнее или куриные яйца. В общем, чем богаты, тем и рады. А тебе зачем?

— Подозрительным мне этот тип показался, — не сразу ответил Еременко, все еще не уверенный в своих сомнительных предположениях. — Ноги у него босые… а не в цыпках. Как-то это неправильно. Если он, как крестьянин, большую часть времени ходит босиком, то цыпки просто обязаны иметься у него на ногах. А тут я их что-то не заметил.

— Еременко, — упирая на «р», осадил его Клим Орлов, — хватит ерунду говорить. Ты теперь что, будешь всех огулом подозревать в бандитизме? Да и не мог ты на грязных… Ну пускай не грязных, а пыльных ногах рассмотреть цыпки. Да и что ты ему можешь предъявить? Что у него цыпок нет? Дома он, может быть, ходит в чунях, а в дорогу приличные ботинки прихватил, чтобы в городе переобуться и явиться к врачу человек человеком. Так что остынь! А уж если тебе так неймется, давай развернемся, чтобы ты сам удостоверился в своей ошибке. Обыщем этого… деятеля. Только я уверен, что оружия мы при нем не найдем.

— Может, ты и прав, — с видимой неохотой согласился Еременко и, приподнявшись, оглянулся: парень стоял на том же месте, глядел им вслед. Заметив, что за ним наблюдают, быстро отвернулся и поспешно зашагал дальше по дороге, вжав голову в узкие плечи, будто боясь удара сзади.

— Ну и кончай дурить, — успокоился Орлов и доброжелательно похлопал его ладонью по колену, обнадежил, чтобы он сильно не расстраивался: — Впереди у нас будет много встреч с настоящими бандитами.

На самом же деле Еременко, обладавший жизненной смекалкой, интуицией и зорким глазом, не ошибся, потому что повстречавшийся им на дороге парень действительно был не кем иным, как Каспаром из банды Улдиса Культи. Но сейчас Каспара, облаченного в потрепанные крестьянские одежды и с нарочито перевязанной щекой не узнали бы и его соратники, которые с ним ежедневно общались. Он шел в Пилтене, рассчитывая украсть Стасю из больницы и сделать ее своей сексуальной наложницей. Привез же Улдис Культя с собой Зузанку из Виестуры, а он чем хуже него. Тем, что тот офицер, а он простой солдат? Да плевать он хотел на его должность и звание, потому что вальтер уравнивает всех. Евреи в Гиблом Логу тоже на что-то надеялись.

Возбужденный перспективой скорого свидания с понравившейся девушкой, Каспар поправил на плече сумку с пистолетом и прибавил шаг, время от времени с опасением оглядываясь, переживая, что офицеры могут вернуться.

Всем своим неприступным видом Еременко старался не выказывать внутреннего волнения, но мысль о том, что они поступили опрометчиво, не обыскав и не расспросив парня, из какой он деревни, не давала покоя. Но они уже отъехали довольно далеко, и возвращаться назад — значит уронить свой авторитет в глазах въедливого на слова Орлова. Еременко, конечно, не боялся язвительного языка Клима, но возвращаться — значит потерять напрасно время. Тем более если Орлов действительно окажется прав.

— Вот и Тобзин, — неожиданно оповестил Андрис, кивком указав на видневшийся вдалеке на пологом холме одиночный рубленый дом в окружении кряжистых, в два-три обхвата дубов и вязов.

Лацис снял очки, в последний раз вытер платком лицо, скопившийся в глубоких глазницах пот, затем тщательно протер запотевшие стекла очков и аккуратно водрузил их на место. Поправив указательным пальцем оправу на переносице, надел фуражку, придав себе вид неприступный и важный. Орлов с Еременко незамедлительно последовали его примеру, чтобы выглядеть в глазах зажиточных хозяев отдаленного хутора строго, как и положено представителям власти.

Андрис остановился напротив распахнутых настежь ворот, не решаясь въехать во двор. В широкий проем были видны дворовые постройки: жилой дом, хлев, несколько сараев, погреб, рига и обомшелый горбатый журавль с неподвижно висевшим на цепи влажным от воды ведром. Сбоку дома раскинулся большой палисадник с яблонями и грушами.

Офицеры вышли из машины и, приосанившись, решительно зашагали к возившемуся возле кирпичного сарая коренастому мужику лет сорока пяти. Раскорячив ноги в кожанцах, обмотанный до колен грязными холщовыми онучами, он яростно строгал рубанком доску, поставленную ребром на верстаке, искусно сбитом из дубовых жердей. От каждого резкого движения мужика неприкаянно метался подол его холстинной рубахи, просторно свисавшей поверх серых штанов едва ли не до колен. Неподалеку от верстака на траве лежал остов недоделанного гроба.

— Здорово, хозяин, — сказал Эдгарс Лацис, подходя к мужчине.

Тот метнул на них враждебный взгляд, продолжая все так же яростно работать рубанком.

— Чего надо? — буркнул он хриплым, булькающим от негодования голосом.

— Говорят, что вашего отца застрелили бандиты, — начал негромко говорить Лацис, стараясь, чтобы его слова не прозвучали чересчур нагло и обидно. — Приносим свои соболезнования.

— Наша семья не нуждается в ваших соболезнованиях, — хмуро ответил мужчина, продолжая двигать рубанком. — Можете обратно уезжать.

— Зря вы так, — все еще надеясь на мирный исход разговора, пытался уговорить молодого Эхманса Эдгарс Лацис. — Мы только осмотрим… покойного, и все. Нам надо…

— Что-то вы поздно спохватились, — злобно оскалился мужчина, показав желтые неровные зубы. — Не справляетесь со своими делами, нечего людей мутить. Наобещали нам светлого будущего, а сами… — Он безнадежно махнул рукой, на секунду отняв ее от рубанка, из-под которого торчала желтая смолистая стружка, закрученная в спираль. — Лучше уезжайте, не доводите до греха. Я человек нервный, за себя не ручаюсь.

Орлову надоело слушать пререкания между мужчинами, и он грубо сказал:

— Чего там, пошли, глянем на труп… Нечего лясы точить.

Настороженно поглядывая из-под насупленных лохматых бровей на незваных гостей, молодой Эхманс замедленным движением отложил рубанок на верстак и, хромая на левую ногу, двинулся к сараю, где стояли прислоненными к стене вилы-тройчатка. Не сводя внимательных злых глаз с офицеров, не глядя протянул подрагивающую руку и цепко ухватил отполированный годами черенок. От его шершавых, натруженных каждодневным трудом рук пахло сбруей, конским потом, лошадью.

— Не дури, — повелительным голосом сказал Орлов и положил ладонь на кобуру со служебным пистолетом. — А то не посмотрю, что инвалид.

Неизвестно, как бы Клим поступил дальше, если бы в этот момент из дома не выскочила полная моложавая женщина в темном траурном платье, по всему видно, жена молодого хозяина. Она была ему под стать, такая же коренастая, с грубыми чертами серого от горя и опухшего от слез лица.

— Балодис, — заголосила женщина, повисая всей своей грузной фигурой на широких плечах мужа, — не тронь их! Брось вилы! Посадят, не справлюсь я одна с хозяйством!

Следом за ней из дома с ревом и криком: «Папа, родненький, отступись!» выбежали четыре разновозрастные девочки. Старшей из них было лет семнадцать. Они тоже повисли на отце, не давая ему взять в руки злосчастные вилы. У молодого Эхманса задрожал квадратный бритый подбородок, рука, которая держала черенок, безвольно упала вдоль приземистого туловища, и суровый на вид мужик вдруг горько заплакал, страшно кривя лицо, кусая черствые серые губы.

— Так-то будет лучше, — сказал Орлов, убирая ладонь с кобуры. — Мы долго не задержим. — И он упругим шагом, не глядя на дружное, убитое горем семейство, первым направился к дому.

На всякий случай с опаской поглядывая через плечо, за ним двинулись Еременко и Лацис. Милиционеры, тяжело ступая по скрипучим порожкам, вошли в дом, прошли в горницу.

Посреди нее на широкой деревянной лавке, накрытой свежим белым полотном, лежал покойник. Торжественно обряженный в черный пиджак, старый Эхманс с заостренным носом и серым с синеватым отливом пухлым лицом был похож на восковую куклу. Его узловатые, шишкастые руки труженика были сложены на груди, держали четырехконечный крест. Поверх же тела во всю его длину лежала двуручная железная пила, а под лавкой помещалась целая охапка стрекачей крапивы. Все это делалось согласно народному поверью для того, чтобы в жару сохранить мертвое тело покойника от преждевременного разложения. А еще некрашеный, чисто выскобленный пол был слегка присыпан желтым речным песком. Неподалеку на двух табуретках высился ворох живых цветов, предназначенных для украшения гроба.

На низеньком стульчике у стены, облокачиваясь на колени, сидела горестно согбенная старуха в темном траурном платье. Ее бесцветные от старости губы беззвучно шептали молитву.

— Здравствуйте, — негромко произнес Еременко, но старуха даже не пошевелилась: то ли не услышала, то ли не посчитала нужным ответить.

Заметив живую мимику Орлова, которая означала оставить старуху в покое, Еременко, старательно ступая по скрипучим половицам на цыпочках, первым подошел к покойнику. Бросив еще раз косой взгляд на его жену, он осторожно расстегнул пуговицы на груди старого Эхманса, завернул чистую белую рубаху. Рваное входное отверстие от пули находилось точно в том месте, где располагалось сердце.

— В СМЕРШе я повидал разные раны от пуль, — приглушенным голосом сказал Еременко подошедшим коллегам. — Судя по характеру входного отверстия, стреляли из вальтера. Хорошо было бы извлечь пулю, но это в нашем случае нереально. И стрелял человек очень меткий, обладавший навыками едва ли не снайпера.

— Бог с ней, с пулей, — так же негромко ответил Орлов. — Главное, что суть поняли. Потом надо данные осмотра обязательно занести в протокол.

Еще немного посовещавшись возле трупа, оглядев его на предмет других ран, оперативники направились тихим шагом к выходу, и тут неожиданно старуха подала свой скрипучий голос, не поднимая низко склоненной головы, продолжая смотреть перед собой в пол невидящим взглядом. Жена Эхманса оказалась более сговорчивой, хотя у нее ничего и не спрашивали.

— Они лошадь у него отняли, — проговорила она, и ее острый подбородок задрожал. — Покойный давно собирался отправиться на базар, продать поросенка и немного яблочного вина… Они у него и поросенка украли… и бричку… и вино… Живодеры.

— Тетушка, — сказал Эдгарс Лацис, — мы их обязательно найдем. Можете даже не сомневаться. И накажем по всей строгости советских законов.

Всхлипнув, старуха перекрестилась, промокнула концами платка глаза, уголки скорбно сжатых губ и опять притихла, упершись потухшим взглядом в пол.

Еременко скорым шагом вернулся к покойнику, потрогал его правую заметно деформированную стопу с надетым на нее белым носком.

— Думаю, происходило так, — сказал он. — Бандит находился в бричке, а старик не давал ей хода. Его и пристрелили. А потом колесом переехали ему ногу. И в бричке находилось, предполагаю, не меньше двух бандитов, судя по весу.

— Добро, — проговорил Орлов, кивнул и скорым шагом направился к выходу, уже не таясь, громко топая каблуками хромовых сапог, на ходу с неудовольствием добавил: — Дело рук националистов. Их почерк.

Едва милиционеры вышли на порог, как им встретилась жена молодого Эхманса. От летней печки, устроенной в палисаднике, она торопилась в дом, держа перед собой глиняное блюдо, накрытое сверху белым полотенцем, с тремя бокалами компота и какой-то местной стряпней, относившейся к разряду русских пышек.

— Помяните батюшку, — тихим взволнованным голосом попросила женщина, и ее скулы от смущения покрыл румянец. — Не откажите.

— Спасибо. Но у советских людей не принято поминать, — почему-то соврал Лацис, ответив женщине на латышском языке (должно быть, побоялся, что их отравят), отрицательно качнул головой и уже по-русски добавил: — Разве что от холодной воды мы бы не отказались.

Женщина тоже на латышском что-то быстро сказала старшей дочери и та, сорвавшись с места, проворно принесла от обомшелого деревянного сруба, почерпнув ведром, глиняный кувшин ледяной колодезной воды. Живительную, обжигающую колючим холодом влагу пили мелкими глотками, как бы пробуя ее на вкус. Утолив жажду, насытившись от души вкусной водой и поблагодарив хозяев за прием, который был хоть и не столь радушный, но закончился довольно миролюбиво, милиционеры направились к распахнутым воротам.

Балодис продолжал доделывать гроб. Он сидел на корточках перед почти готовой «домовиной», забивал молотком гвозди в только что оструганную доску, время от времени бросая хмурые взгляды на покидавших поместье незваных гостей.

С улицы во двор въехал на велосипеде ксендз. На руле у него болтался кожаный чемоданчик с предметами, необходимыми для проведения религиозной церемонии над покойником. Увидев милиционеров, он от неожиданности вздрогнул, вильнув передним колесом, но быстро взял себя в руки, выровнял велосипед и с достоинством поклонился, небрежно коснувшись шляпы кончиками холеных пальцев. Прислонив велосипед к бревенчатой стене, ксендз перекрестился сам, перекрестил двор и ушел в дом, больше не удостоив присутствующих своим вниманием.

— Настоятель нашего храма святого Мартина Турского святой отец Юстус Матулис, — глухо сказал Эдгарс Лацис, который знал его в лицо. — Приехал молебен читать по покойному Эхмансу.

Посещение отдаленного хутора Тобзин произвело на оперуполномоченных уголовного розыска гнетущее впечатление.

Идти по жаре было одно мучение. Но мысль о том, что в городе находится Стася, неумолимо гнала Каспара вперед. Парня почему-то неуклонно тянуло к этой девушке, хотя любви к ней у него определенно не было, даже отдаленно не наблюдалось. Очевидно, влекло его болезненное чувство безраздельного владения над беззащитным живым существом, как влечет маньяка его случайная жертва.

Это пошло у него из далекого детства, превратившись со временем в острую необходимость. Тогда Каспару нравилось мучить новорожденных котят. Но особое удовольствие ему доставляло издеваться над птенцами ласточки, которые доверчиво вили свои гнезда у них во дворе. Возбужденно дрожа худосочным тельцем от предвкушения лицезреть чужую смерть, он доставал пищащие голые и теплые комочки из гнезда; глумясь над бесправными божьими созданиями, безжалостно вспарывал им острым осколком стекла животы, с лихорадочным блеском в глазах любовался, как слепые с желтыми клювиками птенчики исходят капельками крови и через минуту перестают двигаться. Тогда он терял к ним всякий интерес и выкидывал крошечные трупики за двор, где высилась гора вонючего навоза, который складировал отец, ежедневно вычищая коровник и конюшню.

Каспар до сего дня не знал и даже не подозревал, что подвержен страшной болезни, имевшей в медицинской среде название — психопатическое состояние на фоне ярко выраженного слабоумия. И если бы кто-то из его окружения неосторожно об этом обмолвился, он, не задумываясь, вспорол бы ему живот. Но людей с садистскими наклонностями в отряде было большинство, и на их фоне Каспар практически ничем не выделялся. Да и сами они, откровенно говоря, не обладали способностями здраво мыслить, чтобы уличить своего приятеля в бесчеловечных поступках.

Высокий и худой Каспар шагал, сгибая тощие ноги в коленках, словно цапля, шлепая босыми разлапистыми подошвами ног по горячей пыли. Когда не было видно вокруг людей, он яростно обмахивался соломенной шляпой и со стороны выглядел не совсем уж безнадежно усталым, но как только на горизонте замечалось какое-либо движение, он мгновенно принимал вид больной и вымотанный, специально шаркая подошвами по твердой земле, глубоко надвигал на шишковатую голову шляпу. И опять становился похожим на уставшего, вымотанного дальней дорогой путника, направлявшегося из отдаленной деревеньки к зубному лекарю.

Добравшись часа за полтора до города, запыхавшийся Каспар уверенно направился к колодцу, расположенному с внешней стороны ограды крайнего дома. Пока он возился у колодца, черпая погнутым жестяным ведром воду, не привлекая к себе особого внимания, незаметно огляделся, с удовлетворением отметив пустынные улицы городка. Даже вездесущие собаки и те прятались в тени, высунув от жары языки и тяжело дыша.

Поплескав ледяной водой в лицо, Каспар так же ополоснул свои бледные незагорелые ноги с редкими белесыми волосинками, надел ботинки на босые ноги и, еще раз метнув настороженный взгляд вдоль улицы, не торопясь двинулся в сторону больницы, на всякий случай прижимая ладонь к завязанной щеке, делая вид, что невыносимо болит зуб.

Место, где находилась больница, ему было знакомо, поэтому Каспар, пройдя пару сотен шагов, сразу же свернул в тихий безлюдный переулок, который своим торцом упирался в больничный парк. Двухэтажное здание больницы, выстроенное из красного кирпича, располагалось в конце главной аллеи, в окружении высоких ясеней и пирамидальных елей.

Добравшись до участка, принадлежавшего больнице, отгороженного от прочих земель длинными рядами низкорослой сирени, росшей по периметру всего парка, Каспар быстро огляделся и юркнул в кусты. Там он вынул из холщового мешка завернутый в тряпицу вместо сала вальтер и торопливо сунул его со спины за тугой пояс своих штанов. Оправив холстинную рубаху, он сладостно поскреб отросшими ломкими ногтями бледную, отливающую болезненной синевой тщедушную грудь, снова закинул облегченный уже мешок за плечо и с видом мученика, выйдя из кустов сирени, направился к скамейкам на аллее, где проводили время ходячие больные. Продолжая прижимать ладонь к замотанной щеке, Каспар стал незаметно, но внимательно приглядываться к находившимся в парке людям, выискивая глазами девушку, страдальческое выражение лица которой на всю жизнь запомнил, увидев в лесу: оно врезалось в память так сильно, что затмило образ той улыбчивой девушки, некогда угощавшей его с приятелями коровьим парным молоком.

«Будет артачиться, свяжу ее, через плечо и к реке, — думал Каспар с подрагивающими от возбуждения коленками. — Под берегом можно легко уйти, пока ее в больнице хватятся. А дальше будет видно. А нет, так голову размозжу пистолетом, и все дела».

Бандит долго ходил в отдалении, вглядываясь в женские лица, уже начиная переживать, что может девушку не узнать. В одинаковых облезлых халатах, в светлых, низко надвинутых на глаза платках больные женщины выглядели родными сестрами. Разве возраст еще можно было как-то определить по морщинам, густо опутавшим старческие лица.

Он было уже подумал, что Стася, должно быть, находится в больничной палате, как, проходя позади одной скамейки, которая располагалась в самом отдаленном месте, практически в конце аллеи, ему вдруг показалось, что он узнал знакомый голос по характерному выговору буквы «г», который девушка произносила как грубое «гэ». Сидевшие к нему спиной девушки, сблизив головы, о чем-то приглушенно разговаривали. Каспар напряг слух, затем осторожно вышел на центральную аллею и прошел мимо, искоса вглядываясь в их бледные от болезни лица.

Осунувшееся лицо Стаси с темными кругами вокруг потухших глаз, с заостренным кончиком некогда курносого носа, который недавно выглядел круглым, с милой ямочкой на пипке, он угадал сразу по ее крепко сжатым полным губам. Так она их сжимала тогда в лесу, когда не хотела с ним целоваться. Ошибиться Каспар не мог. Только голову она держала как-то странно — немного склоненной набок. Он поспешно спрятался за толстый шершавый ствол вяза и терпеливо стал дожидаться, когда ее подружка по несчастью уйдет на обязательные процедуры или еще по каким-нибудь необходимым своим делам.

Промаявшись за деревом минут сорок, Каспар озлобился настолько, что решил не дожидаться, когда подруги расстанутся, а подкрасться и ударить рукояткой пистолета по затылку ненужную ему девушку. Он вынул из-за пояса тяжелый вальтер и, держа его в руке так, чтобы можно было с ходу нанести удар — наверное, все же в хрупкий висок, чтобы было наверняка, — осторожно ступая на носки ботинок, стараясь не шуршать по увядшей траве, тихо двинулся к скамейке, кусая тонкую нить спекшихся от волнения губ. Бандиту осталось пройти пару шагов, он уже начал замахиваться, как внезапно девушки поднялись со скамейки и не спеша пошли в сторону больничного корпуса. Чуть не взвыв от досады, Каспар проворно спрятал пистолет опять за пояс и с видом человека, неожиданно озаботившегося своим больным зубом, незаметно поглядывая по сторонам на сидевших на других скамейках больных, с упорством маньяка, не успевшего доделать свое черное дело, двинулся следом за девушками, прижимая потную ладонь к щеке…

В это время Илья Журавлев с облегченным вздохом закрыл обложку последней папки с уголовным делом, с задумчивым видом немного посидел за столом, постукивая кончиками пальцев по крышке, затем решительно сорвался с места, сгреб в охапку стопку папок и спрятал их в сейф.

— Теперь можно и пострадавшую посетить, — сказал он самому себе.

На ходу надевая фуражку и офицерский планшет с документами, он скорым шагом вышел из здания отдела милиции. Пройдя шагов сто, Илья вдруг остановился, озабоченно покрутил головой, круто развернулся и направился в сторону костела, напротив входа в который, расположившись прямо на булыжной мостовой, латыши продавали домашние продукты и другие вещи. Пройдясь вдоль рядов, он выбрал два сочных молодых краснобоких яблока и размером с ладонь кусочек сот с ярко-желтым, словно янтарь, медом. Сунув завернутый в газету мед в обширный карман галифе, а в другой — яблоки, он с довольным видом отправился на встречу с изнасилованной девушкой.

«Пускай скромный, но гостинец, — весело подумал Журавлев. — Родни у нее не осталось, пусть порадуется девчонка».

…Каспар вошел за девушками в здание больницы. Не отрывая от пола опущенных глаз, в которых светились злобные огоньки от того, что подруга Стаси, сама того не ведая, расстроила его планы, парень с мыслью завершить начатое на расстоянии нескольких шагов двигался следом по тесному коридорчику. Девушки подошли к палате № 8.

— Ой, Стася, — неожиданно воскликнула ее подруга по палате, — мне же надо в процедурную зайти. Совсем забыла.

Она повернулась и пошла навстречу Каспару, с улыбкой сокрушенно качая головой, поражаясь своей рассеянности. Каспар мгновенно схватился за щеку и отвернулся, скользя блуждающим взглядом по зеленого цвета стене, не желая встречаться лицом к лицу с девушкой. Увидев парня с забинтованной щекой, девушка мигом взяла его за руку повыше локтя, как-то сразу проникнувшись состраданием к незнакомому человеку.

— Я отведу вас к зубному, сама недавно зуб лечила. Знаю, как это невыносимо больно.

Каспар сделал слабую попытку высвободить руку, но тонкие пальцы девушки оказались настолько цепкими, что освободиться без применения силы нечего было и думать.

— Да не переживайте вы так, — сказала девушка, расценив его жест по-своему. — Это не так уж и больно. А вы вон какой… крепкий, — произнесла она с улыбкой, как видно, желая сказать парню приятное.

Она настойчиво влекла его за собой, и Каспару ничего не оставалось, как подчиниться чужой воле, злобно кося глазами по сторонам. Но как только они завернули в коридоре за угол, где отсутствовали больные, бандит тотчас вынул пистолет, размахнулся и ударил девушку в переносицу тяжелой рукояткой. Отчетливо было слышно, как у девушки хрустнули слабые кости носа, и на ее грудь обильно полилась из темных ноздрей кровь. Торопливо оглядевшись, Каспар быстро подхватил ослабевшую девушку под мышки и поволок к подсобке, где хранили хозяйственный инвентарь санитарки. Оставив девушку лежать за дверями подсобки, он, уже не таясь, бегом вернулся к палате.

Влетев в помещение, Каспар поспешно схватил находившийся у входа табурет и сунул его ножку за ручку двери, чтобы снаружи не смогли открыть. Затем стремительно схватил стоявшую к нему спиной Стасю за руку и рывком развернул лицом к себе. Угрожающе приставив ствол пистолета к груди девушки, он глухо произнес:

— Крикнешь — застрелю.

Но Стася настолько была напугана неожиданным визитом своего насильника, что у нее отказал язык. Она смотрела на парня широко распахнутыми от ужаса глазами и не могла вымолвить ни слова, ни полслова, только было заметно, как у нее судорожно дергался в горле сухой ком, с трудом двигаясь вверх-вниз.

— Что, не ждала? — спросил Каспар, злобно ворочая красными, словно налитыми кровью, белками вылупленных глаз, и сурово приказал: — Раздевайся.

Ослабевшими от страха руками Стася развязала пояс халата, и он бесформенной кучей упал к ее ногам. Со звериным оскалом желтых прокуренных зубов Каспар нервным движением порвал на ее груди ворот исподней рубахи, обнажив белые, с тонкими синими прожилками вен молодые груди, с пуговками торчавших алых сосков. Еще секунда, и он толкнул бы девушку на кровать, чтобы в очередной раз изнасиловать. Но, очевидно, страх за собственную жизнь переборол сиюминутное искушение и он, мигом передумав воспользоваться моментом, когда его жертва находилась словно под гипнозом, быстро накинул на ее снулые плечи халат и ловко завязал рукава на узел, затем обмотал поясом и тоже туго завязал на узел.

— Пикнешь — убью, — предупредил он, зловеще процедив сквозь стиснутые зубы, торопливо взвалил девушку на плечи и, слегка покачиваясь под ее весом своим худосочным телом, поспешно двинулся к окну.

В эту минуту к палате подходили Илья Журавлев и сопровождавший его доктор Брокс. По дороге доктор рассказывал оперативнику о здоровье Стаси, о том, что девушка идет на поправку, но он не выписывает ее из-за того, что она потеряла отца и родительский кров, и идти ей некуда, и, сжалившись, он оставил горемычную девушку на некоторое время в больнице.

Проходя мимо подсобки, Илья наступил на что-то липкое, взглянул себе под ноги и увидел лужицу крови, вытекающую из-под двери. Он рывком распахнул дверь, едва не наступив на распластанное на полу тело девушки. На ее губах пузырилась кровь, розовые от крови кости раздробленного носа пугающе торчали на окровавленном лице.

Журавлев мгновенно развернулся всем корпусом к Броксу, опалив его таким испепеляющим взглядом, что тому стало не по себе.

— Это не она, — поспешно ответил доктор, зябко передернув плечами. — Это ее подруга по палате… Восьмая у них.

Илья торопливо присел на корточки, с трудом нащупал слабый пульс на тонкой шее пострадавшей.

— Живая, — коротко сказал он и уже на бегу обронил: — Займитесь ею!

Бесцеремонно расталкивая любопытных больных, собравшихся поглазеть на девушку, Журавлев с невероятным грохотом пробежал по гулкому коридору, на ходу вынимая из облезлой кобуры служебный ТТ. Подлетев к палате, он поспешно дернул дверную ручку. С ужасом осознавая, что дверь заперта изнутри, боясь даже думать, что в палате находится остывающий труп Стаси, Илья поспешно отступил на шаг и с маху ударил каблуком кирзового сапога в середину двери. Двухстворчатая хлипкая дверь от сильного удара сорвалась с петель, вывалилась из проема внутрь.

Каспар в этот момент стоял со Стасей на плече у окна, тщетно пытаясь, постукивая, отодвинуть приржавевший шпингалет тяжелой рукояткой вальтера. Услышав за спиной шум и грубый окрик: «Стоять! Уголовный розыск!», бандит тотчас развернулся и выстрелил в возникшую в проеме двери жилистую фигуру милиционера.

В мгновение оценив обстановку в палате, Илья в стремительном прыжке ушел с линии прицельного выстрела, упал на бок, чудом не выронив пистолет из руки, слегка задетой выпущенной пулей в плечо. Воспользовавшись тем, что оперативник находится в лежачем положении, Каспар мигом сбросил туго запеленатое тело девушки на кровать и выскочил в коридор.

Услышав первые выстрелы, больные с отчаянными криками и воплями стали разбегаться по палатам. Очутившись в коридоре, Каспар необдуманно выстрелил вверх, чтобы ему освободили дорогу. С потолка на головы и без того напуганных людей посыпались побелка и штукатурка, что вызвало среди больных еще большую панику, и люди, потеряв голову, с визгом заметались по больнице, создав невероятную сумятицу.

Каспар побежал по широкой лестнице на второй этаж, где людей было меньше, то и дело оглядываясь в надежде уйти от погони. Миновав длинный запутанный коридор, он выбежал на балкон, находившийся над кабинетом главврача. Прыгать с такой высоты было опасно. Но заслышав позади дробный топот сапог торопливо поднимавшегося по металлическим ступенькам оперативника, заметив в просвете лестничной клетки васильковый верх фуражки, Каспар без колебания прыгнул вниз. Неудачно приземлившись на обе ступни, он, к своему ужасу, почувствовал острую боль в левой щиколотке, пронзившую его тщедушное тело с головы до пяток, за секунду поменяв расклад не в его пользу. Скрыться в столь плачевном состоянии Каспар не мог при всем желании. С трудом поднявшись, он плотно прижался потной спиной к прохладной стене кирпичного здания, затравленно озираясь по сторонам.

Через секунду на балконе появился Журавлев. Он внимательным взглядом окинул прилегающую к зданию местность, парк, перегнувшись через ограждение балкона, заглянул вниз, но Каспара загораживал нависший над окном жестяный широкий козырек. Чертыхнувшись, Илья круто развернулся и побежал назад.

Бандит тыльной стороной руки, крепко сжимавшей пистолет, вытер обильно сочившийся по лицу пот, уже смиряясь с неизбежным. Но неожиданно за его спиной приоткрылась оконная створка, и оттуда выглянуло бледное лицо Брокса.

— Каспар, — негромко окликнул он парня, хорошо запомнив его имя во время пребывания в лагере, — влезай сюда.

Вцепившись пальцами в край оконного проема, ломая ногти от усердия, Каспар довольно ловко, несмотря на пострадавшую ногу, забрался на подоконник, перевалился через него и поспешно влез в дубовый шкаф с пыльными бумагами, затаившись там в неловкой позе на корточках.

— Сиди тихо, — приложил палец к губам доктор. — Ночью выведу.

Закрыв шкаф на замок, а ключ спрятав в карман, Брокс вышел в коридор, аккуратно притворил за собой дверь. На улице он вынул из кармана белого халата оставшееся от обеда сухое печенье и принялся с хрустом жевать, стараясь ничем не выдать своего волнения. Заметив, что пальцы у него мелко подрагивают, он сунул руки в карманы, не прекращая с трудом медленно двигать челюстью, время от времени пытаясь проглотить застревавший в пересохшем горле сухой ком.

Вскоре на улицу выскочил с пистолетом в руке Журавлев. Пробежав пару шагов по инерции, он остановился, покрутил по сторонам головой и с видимым сожалением, то и дело оглядываясь, все еще надеясь увидеть беглеца, подошел к Броксу.

— Не видели, куда этот бандюган побежал? — с тяжело вздымавшейся грудью спросил он.

— Не видел, не знаю, — качая головой, сказал Брокс и неловко улыбнулся. — Должно быть, к реке побежал… Там спуск крутой, легко уйти.

— Повезло гаду, — зло проговорил Илья, спрятал пистолет в кобуру и вернулся в палату.

Стася все так же неподвижно продолжала лежать поперек кровати, похожая на покойницу, уставившись немигающим взглядом в белый с желтыми разводами высокий потолок. На ее бледном, осунувшемся лице не дрогнул ни один мускул, когда в палату вошел Илья. Догадываясь, что девушка настолько потрясена произошедшей с ней трагедией, что ее разум на какое-то время отказался воспринимать жестокую реальность, чтобы она не сошла с ума, Журавлев торопливо развязал Стасю. Затем он помог ей продеть безвольные руки в широкие рукава, запахнул на обнаженной груди ворот халата и прислонил девушку спиной к металлической боковине кровати. С жалостью поглядывая в ее окаменевшее лицо, Илья вынул из кармана галифе красное яблоко, вытер его о рукав гимнастерки и бережно вложил в теплую ладошку Стаси.

— Держи, — сказал он с доброжелательной улыбкой, с удовольствием отметив, как в глубине ее зрачков на миг вспыхнула искорка благодарности.

А когда Журавлев вынул из кармана липкий газетный сверток, пропахший душистым ароматом луговых цветов и летнего солнечного дня, развернул его и протянул на ладони желтый, янтарный кусочек наполненных медом сот, у девушки из глаз вдруг полились слезы, и она уткнулась мокрым лицом парню в грудь. Очевидно, память об отце-пчеловоде пробудила в ней жизненные силы. Чуть поколебавшись, Илья осторожно приобнял девушку за вздрагивающие от бурных рыданий худенькие плечи, стал ласково поглаживать своей горячей широкой ладонью их трогательный костлявый изгиб.

Когда старосту господина Эглитиса арестовали за сотрудничество с немцами и отправили отбывать срок в Советскую Россию в лагерь, находившийся в суровых и практически безлюдных местах где-то под городом Магаданом, его жена Илзе осталась в доме полноправной хозяйкой. Дом ей достался большой, в несколько комнат, с пианино, коврами, зеркалами, огромным радиоприемником, с теплым туалетом и ванной. Только радости от владения этим добром Илзе не испытывала, потому что каждый день с невероятным страхом в душе ждала, что за ней обязательно придут как за женой врага народа. Это постоянное мучение в ожидании карательных органов от новой власти кого угодно могло свести с ума, и тогда она от безнадежности ударилась во все тяжкие, чтобы не думать о том, что непременно произойдет.

Привыкшая жить при муже-старосте на широкую ногу, Илзе решила последние месяцы, а может, даже и дни, себе в удовольствии не отказывать — в местах вечной мерзлоты будет не до жиру, а быть бы самой живу — и приняла для совместного проживания давнего любовника Пеликсаса, который был известен в городе как Пеле Рваное ухо. Она была о нем немного наслышана: еще в юном возрасте при царе-батюшке он отбывал срок на каторге, украв из церковной лавки сто рублей, в 18 году примкнул к революционерам, чуточку покомиссарил, пока ему случайно не прострелили ухо, и вновь отбыл на новый срок в места не столь отдаленные. Вернулся, когда пришли немцы, но на службу к ним поступать не стал, а занялся прежним ремеслом, за годы заключения поднаторев в этом деле до того, что теперь занимался кражами по-крупному: обчищал склады, магазины, кассы и другие места, где можно поживиться. И Илзе Эглитис как-то сразу перестала нуждаться в деньгах и продуктах, во всем положившись на волю опытного уркагана Пеле.

Частенько к нему заглядывали его дружки — одноглазый Эзергайлис по прозвищу Циклоп, потерявший по молодости правый глаз в жестокой драке в кабаке, и Новицкис по прозвищу Коряга, имевший крупные широкопалые руки, похожие на две безобразные коряги, которыми он с легкостью вскрывал любые, даже самые надежные замки.

В такие дни Илзе приглашала свою подругу по несчастью Церибу Давалку, тридцативосьмилетнюю легкомысленную особу столь выдающихся форм, что ее аппетитных прелестей хватало на двоих. А ведь еще недавно в буржуазной Латвии она считалась уважаемой учительницей начальных классов.

И вот с такими сомнительными личностями Илзе Эглитис приходится сейчас иметь дело. Илзе была второй женой господина Эглитиса, его первую жену, еврейку госпожу Зиссель, угнали на работы в Германию, где она в скором времени и сгинула. Это была невзрачная на вид женщина лет пятидесяти с вислым пористым носом, со жгучими черными волнистыми волосами и такого же цвета, но почему-то неприятными злыми глазами. И даже ее муж, староста господин Эглитис, ничего поделать не смог, когда двое эсэсовцев уводили ее из дома, хоть и числился у него в друзьях сам господин начальник гестапо оберштурмфюрер Хофман, только плакал и виновато отводил глаза в сторону, вытирая платком мокрые глаза и нос.

Илзе же была ее полной противоположностью, отличалась вызывающей красотой и светлыми, как у арийки, волосами и голубыми глазами, к тому же миниатюрная, словно Дюймовочка из сказки датского писателя Ханса Кристиана Андерсена. Неудивительно, что она пользовалась покровительством господина Хофмана, который обращался к ней не иначе как фрау Илзе и все время норовил поцеловать ее руку. А какая была свадьба! В тот торжественный день они нарядные — муж в темном сюртуке, а она в белом подвенечном платье — восседали в зале во главе огромного, заставленного всевозможными яствами стола, — и это несмотря на то, что шла ожесточенная война между доблестной Германией и Советами, — в вычурных дубовых креслах, увитых живыми цветами, а за столом сидели приглашенные гости: бургомистр, начальник полиции, главный почтмейстер и, конечно, оберштурмфюрер Хофман, обмахиваясь от жары и выпитой водки надушенным дамским платком. Если об этом прознают Советы, ей точно несдобровать.

Занятая своими мыслями, Илзе услышала вкрадчивый условный стук в окно и от неожиданности вздрогнула. Они сидели с Пеле за круглым столом, и от нечего делать играли в карты на мелочь. Илзе проигрывала, потому что вдруг не вовремя вспомнила о былом житье-бытье, о холеных руках Хофмана и его слегка навыкате свинцового цвета глазах с поволокой, которыми он при встрече всякий раз раздевал ее догола. Противиться его маслянистому взгляду с каждым днем становилось все труднее и труднее, и однажды она не смогла устоять, отдалась ему прямо у него в кабинете. И, как оказалось, ни капельки не пожалела, потому что от его ласк Илзе за какие-то несколько минут успела не единожды высоко воспарить в небо и провалиться в сладостную пустоту.

Пеле же был скупой на ласки, но имел могучий организм и изматывал ее настолько сильно, что после соития с ним она долго и явственно чувствовала, что внутри нее находится посторонний предмет. Но такого блаженства, как с господином Хофманом, она, к своему сожалению, никогда с ним не испытывала.

— Наши, — оживился Пеликсас, смешал ее и свои карты в общую колоду и бросил их позади себя на крышку пианино. — Открой. Да сбегай, позови Давалку… Скажи, ухажеры прибыли… Требуют ее горячего тела.

Всем своим довольным видом он хотел показать, что после выигрыша и бокала домашнего пива находится в приподнятом настроении. Но она-то знала, что дружки на самом деле затевают что-то очень серьезное и им следовало переговорить без ее присутствия.

— Вот Цериба обрадуется, — улыбнулась Илзе, сноровисто поправила прическу и летящей походкой направилась к двери.

Ее аккуратные ягодицы под туго облегающим ладную фигурку цветастым халатом обольстительно и маняще перекатывались из стороны в сторону. Почувствовав оценивающий взгляд Пеле, Илзе на ходу оглянулась, одарила любовника очаровательной улыбкой, даже легкомысленно послала воздушный поцелуй и вышла на веранду. Там громыхнул запор, и вскоре в зал ввалились внешне похожие друг на друга, как братья-близнецы, Эзергайлис и Новицкис.

— Наше почтение, Пеликсас, — разом сказали они, мимолетом коснулись головных уборов, привычно пряча колючие пронырливые глаза под козырьками низко надвинутых на угрюмые лица кепок.

Грузно ступая ботинками по скрипевшим под их весом половицам, бандиты прошли к столу. Циклоп вынул из кармана отвисшей на одну сторону полы пиджака бутылку водки, со стуком поставил на стол. Пеле ребром ладони властно отодвинул ее на край, грудью навалился на крытую белой скатертью поверхность стола, поманил широкой кистью подельников. Основательно расположившись против него за столом, деловито отложив кепки в сторонку, Эзергайлис и Новицкис так же подались вперед, вытягивая шеи, чтобы ни одно сказанное главарем слово не пролетело мимо их оттопыренных, покрытых темной порослью ушей.

— Дельце тут одно намечается, — начал говорить Пеликсас, поминутно бросая беглые взгляды в сторону входной двери, торопясь до прихода Илзе озвучить свой план предстоящей кражи. — В воскресенье кооператорское общество «Керамика» торговало на базаре. По моим подсчетам, у них сейчас в кассе около ста тысяч хранится. Подождем, когда они завтра отторгуются, и ночью вскроем сейф. Сторож у них старуха. Так что, думаю, особых хлопот не будет. За полчаса управимся.

— Стоящее дело, — согласился Коряга, выдвинул тяжелый подбородок и с ухмылкой кивнул. — Такие сейфы, как у этой босоты, я на раз-два вскрываю.

Эзергайлис с готовностью подвинул бутылку опять на середину стола, выпуклым ногтем звучно щелкнул по зеленой наклейке, вопросительно взглянул на Пеликсаса.

— Илзе за вашей барышней ушла, — пояснил Пеле и, заметив, как у приятелей от вожделения вспыхнули глаза, с усмешкой добавил: — Вернется, на стол накроет. Вот, кажется, и она.

Разноцветным мотыльком впорхнула в зал Илзе, лукаво стрельнула глазами в мужчин, одновременно повернувших головы в ее сторону, весело доложила:

— Цериба губы красит. Готовится к свиданию. Сейчас придет.

Коряга глуповато гыгыкнул и от нахлынувших чувств часто-часто заморгал крошечными, как у поросенка, глазенками, опушенными белесыми ресницами, с довольным видом плечом толкнул Циклопа: мол, видал, как баба по нам с ума сходит, и решительно потянулся за бутылкой.

— Сейчас закусить принесу, — спохватилась Илзе, метнулась на кухню, принесла тарелку с нарезанными ломтиками сала и колбасы, достала из посудного шкафа стаканчики с расчетом на себя и подругу. — А вот и Цериба идет, — воскликнула она радостно, заслышав на веранде торопливый стук каблучков.

Эзергайлис и Новицкис сразу приосанились, на какое-то время забыв про водку, даже Пеликсас и тот пятерней откинул со лба глянцевито-светлые пряди волос.

Тяжелые гардины на дверях колыхнулись, и в зал величественной павой вплыла Цериба Давалка, безвкусно одетая в желтое шифоновое платье, которое было настолько тесно для ее выдающихся форм, что в глаза мужчинам первым делом бросились ее мясистые бока, свисавшие жирными буграми через тугие бретельки лифчика. Зато ее бесстыдно открытые выше округлых колен полные ноги, обтянутые черными кружевными чулками, вызвали у мужчин полный восторг.

— О-о! — разом протянули они, несказанно изумленные ее откровенно вызывающим видом, устоять против которого в силах разве что самый настоящий импотент.

Картинно встав в дверях с выставленной вперед ногой, Давалка подбоченилась левой рукой, а правой жеманно послала оторопевшим мужчинам воздушный поцелуй, звучно чмокнула излишне накрашенными алой помадой вывернутыми губами.

Эзергайлис и Новицкис оба разом вскочили, готовые ухаживать за своей общей дамой, как неожиданно за ее спиной раздался топот множества ног, и в зал ввалилась группа вооруженных людей в милицейской форме, среди которых лишь один был в гражданской одежде. Отслонив левой рукой потную тушу Церибы Давалки, вперед выступил чернявый майор со служебным ТТ в руке.

— Руки на стол, чтоб я видел, — басом пророкотал Орлов и стволом пистолета указал на стулья. Дождавшись, когда Циклоп и Коряга вновь усядутся на свои места, поинтересовался: — По какому случаю застолье?

— Праздник святой Марфы справляем, — не сразу ответил Пеликсас и, чуть помолчав, посчитал нужным добавить, чтобы его слова не приняли за ложь: — Марфы Девственницы.

Орлов с ухмылкой взглянул на размалеванную без меры Церибу Давалку, въедливо полюбопытствовал:

— Не она ли… виновница торжества?

— Верное слово говорю, — хмыкнул Пеле Рваное Ухо, видно, и сам понимая всю абсурдность сиюминутно сложившейся ситуации. — Выпить, в картишки перекинуться, гражданин начальник… Ничего противозаконного.

— Так я вам и поверил, — ухмыльнулся Орлов и взглянул на Лациса.

Увидев, что тот кивнул, давая понять, что сегодня действительно религиозный лютеранский праздник, Клим, однако, нисколько не смутился, а наоборот, начал говорить, упирая на «р», по-хозяйски расхаживая по дому, с искренним любопытством заглядывая во все комнаты:

— Смотрю, хорошо вы тут устроились, граждане уголовники… Горшок у них в доме имеется, чтобы, значит, случайно не простудить свой зад на морозе… Ванная, горячая и холодная вода в любом количестве… Музычка, чтобы исполнять «Мурку». — Он пальцем потрогал клавиши пианино, прислушался и, восхищенно мотнув головой, сказал совершенно неожиданно: — Жируете, значит, пока народ голодает? Не по справедливости это…

— Какие к нам претензии, гражданин начальник? — спросил Пеле, не сводя встревоженных глаз с плотно скроенной фигуры майора с наглыми замашками человека тертого и оттого в своих поступках решительного и… непредсказуемого, не понимая, к чему он клонит. — Мы люди хоть и маленькие, но не голодаем. Что наш Господь пошлет, тому и рады. На чужое зариться нам Иисус не велит. — Он тяжело вздохнул и потупил голову, сложив перед собой ладони лодочкой.

— Иезуитствуешь, Пеликсас? — спросил Орлов, став у него за спиной. — А не надо бы. Не то время выбрал. Я бы на твоем месте поостерегся… Бога всуе упоминать. Ты лучше скажи, кто недавно лабаз ломанул?

— Навет, — буркнул, не оглядываясь, Пеле. — Можете весь дом обыскать.

— Обыщем, — многозначительно пообещал Орлов. — Только сдается мне, что вы сами расскажете. Вот мы и узнаем, навет это или сие действие было в действительности вами совершено. Собирайтесь, граждане уголовнички, поедем в отдел. А для того, чтобы у вас отбить всякую охоту думать о побеге, мы вам браслетики на ваши загребущие ручки нацепим. Журавлев, помоги этим божьим людям вериги надеть. Бог терпел и им велел.

— Это самоуправство, — вскинул голову Пеликсас, все же послушно протягивая волосатые руки. — Будем жаловаться… куда надо. Новая советская власть за это вас тоже по головке не погладит… Потому как власть справедливая и за простой народ…

— Вон ты как запел, — до обидного громко и, главное, по-настоящему засмеялся Орлов, да так, что у него на глазах выступили слезы, и заговорщицки подмигнул Илзе и Церибе Давалке. — Вы, дамочки, тоже собирайтесь. Сейчас этих отвезем и за вами пришлем автомобиль. Нечего на мотоцикле таким роскошным барышням пылиться. Этих двоих в «Виллис», — строго приказал Клим, кивнув на Циклопа и Корягу. — А этого ко мне в коляску. Буду дорогой по голове пистолетом методично настукивать, чтобы вспомнил все свои похождения за последние пять лет. Медом меня не корми, дай только с хорошим человеком по душам поговорить.

— Не имеешь право рукоприкладством заниматься, — ответил Пеле, как видно, всерьез приняв его угрозу. — Нет у вас таких полномочий.

Но сильнее всего милиционеров удивил Эзергайлис. Решительно оттолкнув Журавлева, пытавшегося надеть на него наручники, он мигом схватил со стола распечатанную бутылку, сунул ее горлышком в рот и принялся жадно глотать водку, давясь и проливая на свою грудь. Ему повезло, что к тому времени пистолеты у милиционеров находились в кобурах, а то бы он, несомненно, схлопотал пулю в лоб. Правда, один из милиционеров все же успел выхватить пистолет из кобуры, но Еременко стремительно перехватил его руку и не дал выстрелить.

Новицкис и Пеликсас, пораженные его отчаянной выходкой, но больше всего, очевидно, сметливостью ума, с завистью смотрели, как он за считаные секунды вылакал непочатую бутылку, затем вытер широкой ладонью мокрые губы и, вращая осоловевшими глазами, сказал, скалясь в добродушной ухмылке:

— Теперь хоть на расстрел ведите.

Когда Эзергайлиса выводили из дома, он уже заметно покачивался. А через минуту с улицы донесся его пьяный невнятный голос, пытавшийся по-латышски петь:

Через полчаса крошечная колонна, состоявшая из автомобиля и двух мотоциклов с колясками, была уже возле отдела милиции. Летние сумерки неспешно обволакивали город, и еще можно было разглядеть прибывших людей. Первым с заднего сиденья мотоцикла соскочил нетерпеливый Орлов, не дождавшись его полной остановки, и сразу же принялся громко распоряжаться:

— Этих двоих в КПЗ, этого ко мне в кабинет!

В тихих сгущавшихся сумерках его грубоватый голос, в котором отчетливо слышались злые нотки, жутким эхом метался над площадью, нагоняя беспричинный страх на обывателей. А тут еще два милиционера рысью проволокли бесчувственное тело Эзергайлиса, бесцеремонно держа за руки. Обнаженная голова рослого бандита безвольно болталась из стороны в сторону, а каблуки немецких сапог грохотали металлическими подковами по булыжной мостовой. Следом Журавлев торопливо провел Новицкиса, цепко удерживая за левую руку чуть повыше локтя. Со скованными за спиной наручниками запястьями, с низко нагнутой головой, с ненавистью поглядывая на окружающих людей из-под сдвинутых бровей колючими глазами, бандит двигался боком, неловко переставляя ноги, обутые в тяжелые, не по погоде ботинки, изготовленные кооперативной артелью, находившейся в городке Виноградово Закарпатской области Украины.

В домах, соседствующих с отделом, горожане, до этой минуты бодрствующие, принялись испуганно занавешивать шторы, гасить свет и немедленно ложиться спать, переживая, что их могут пригласить в свидетели. Но и жители домов, расположенных подальше, с тревогой вслушиваясь в мужские голоса и гулкий топот каблуков армейских сапог, тоже не желали на ночь глядя встречаться с милиционерами. Предупредительно затаившись в своих тесных спаленках, они упали на колени и начали горячо молиться перед распятием, чтобы их миновала сия чаша.

Ксендз Юстус Матулис, обычно допоздна задерживавшийся в костеле, шепотом читал в зыбкой тишине святое Евангелие. Увидев в окно приехавших милиционеров и конвоируемых ими знакомых уголовников, он от неожиданности сбился с молитвы и вполголоса чертыхнулся. Через секунду, осознав, насколько ужасную он совершил оплошность, настоятель быстро-быстро забормотал:

— Господи Иисусе, Господи Иисусе!

Затем торопливо закрыл лежащую на кафедре потрепанную, ветхую от старости книгу, рысью побежал к окну, придерживая руками длиннополую рясу. Прижавшись к стене, он незаметно выглянул в стеклянный глазок, круто развернулся и проворно побежал наверх по узкой металлической лестнице, ведущей на колокольню. От волнения ноги у него мелко дрожали, впрочем, как и руки, отчего святой отец два раза чуть не навернулся вниз, оступившись на крутых ступеньках. Но осторожничать было некогда, и он опять упорно бежал наверх, но уже для надежности цепко держась двумя руками за деревянные перила. Когда он поднялся к окошку на колокольне, сердце у него едва не выскакивало из груди: оно стучало намного выше положенного ему места, подступило к самому горлу, где рядом с острым кадыком билась синяя жилка. В какой-то момент святому отцу стало дурно, он с трудом сглотнул горькую слюну и, привалившись плечом к стене, осторожно выглянул наружу.

Настоятель увидел, как начальник милиции майор Эдгарс Лацис и человек из Москвы в гражданской одежде, который, по дошедшим до него слухам, был офицером госбезопасности по фамилии Еременко, быстро провели рослого Пеле в здание милиции. Вскоре на улице остались лишь водитель Андрис и еще один пожилой милиционер. Но через минуту и они куда-то уехали на «Виллисе».

Впрочем, эти двое для ксендза никакого интереса не представляли, он перевел свой взгляд на окно, за которым горела слабая лампочка под зеленым абажуром. Разглядеть с такого расстояния, что происходит в комнате, было невозможно. Тогда Юстус Матулис поспешно вынул из стены кирпич, достал из открывшегося в нише тайника артиллерийский бинокль. Приложив прохладный металл окуляров к глазам, стал сосредоточенно наблюдать за действиями приезжих офицеров из Советской России по отношению к сидевшему посреди комнаты Пеле. Теперь люди благодаря биноклю приблизились к священнику на расстояние вытянутой руки, даже ближе, поэтому он мог разглядеть каждую черточку на их суровых лицах. Особенно отличался один из них, в звании майора. Единственное, что в эту минуту волновало настоятеля, так это то, что он не мог слышать их разговор. А по губам он читать еще не научился, так как от рождения ни глухим, ни немым не был…

— Значица, не будешь говорить, как вы с дружками брали лабаз? Как налет на кассу устроили? — между тем спрашивал Пеликсаса Орлов, остановившись напротив него, не вынимая сжатых в кулаки рук из глубоких карманов широких галифе, равномерно покачиваясь с носков на пятки своих начищенных до блеска хромовых сапог. — Или так и будешь продолжать лепить горбатого?

— Какого такого горбатого? — заинтересованно спросил бандит, взглянув на Орлова насмешливыми глазами. — Никакого горбатого я не знаю. Ошибочка вышла, гражданин начальник.

— Не знаешь, ну и бог с ним, — внезапно согласился Клим и вдруг неожиданно для Пеликсаса по-дружески похлопал его ладонью по плечу. — Ты не скажешь, твои дружки скажут. Можешь не сомневаться.

От его жеста Пеле настолько растерялся, что не сразу нашелся, что ответить, и запоздало дернул своим плечом, стараясь скинуть его руку. Но Клим, как видно, играя в какую-то свою непонятную для бандита игру, уже успел руку убрать и громко расхохотался, откидываясь корпусом назад.

«Чего это он так развеселился? — тотчас подумал настоятель, с тревогой наблюдая в бинокль за разговором, который неслышно для него проходил между задержанным Пеликсасом и майором. — Расколол, что ль, этого уголовника? Неужели он пошел с ними на сотрудничество? С него станется, чтобы сохранить свою поганую жизнь».

В это время на площади раздался гудок. Настоятель поспешно перевел окуляры бинокля вниз, с удивлением отметил, как из подкатившего к подъезду «Виллиса» выбрались Илзе в домашнем халате и ее подруга Цериба. В сопровождении милиционеров они торопливо направились в здание. От вида откровенного наряда Давалки святой отец замешкался, а когда вновь направил бинокль на комнату, где допрашивали Пеле, только и успел увидеть, как Орлов, на секунду приобняв бандита, быстро к нему наклонился, что-то произнес в его волосатое ухо и сейчас же отошел в сторону, как видно, удовлетворенный разговором.

«Точно пошел на сотрудничество с Советами, — опалила неприятная мысль ксендза, и он быстро перекрестился: — Господи Иисусе! Спаси и сохрани!»

— Уведите этого гада, — коротко обронил Орлов, кивком указал на Пеле и, улыбаясь больше чем всегда, подошел к Лацису, заговорщицки спросил: — Как, думаешь, справились мы с делом?

— Думаю, что хуже не стало, — деликатно отозвался майор, незаметно покосившись на окно. — Как это у вас говорят… м-м-м, цыплят по осени считают.

Они стремительно повернулись на скрип открываемой двери.

— Этих куда, товарищ майор? — стоя в дверях, обратился Андрис к своему непосредственному начальнику Эдгарсу Лацису и указал большим пальцем через свое плечо.

За его спиной находились женщины со скорбным выражением на опухших от слез лицах, с темными дорожками потекшей туши на недавно еще румяных щеках.

— Этих тоже в КПЗ, — махнул рукой Лацис и, заметив на лице водителя ухмылку, добавил: — Естественно, отдельно.

Святой отец дождался, когда в комнате напротив погаснет свет, опять спрятал бинокль в нишу в стене и на ощупь начал спускаться, вполголоса читая Иисусову молитву:

— Отче наш, Иже еси на Небесах, да святится имя Твое, да придет Царствие Твое…

Голос его заметно дрожал от волнения. Внизу он поставил табурет у светлого от луны оконного проема, сел. Разместив руки перед собой на подоконнике, настоятель прислонился к ним щекой и затих, продолжая мысленно творить молитву. И хотя Юстус Матулис был крайне взволнован увиденным, сон его сморил быстро — не прошло и получаса.

Проснулся он от того, что за окном уже рассвело, слышались звонкие в чистом утреннем воздухе мужские голоса. Зябко передернув плечами от стоявшей внутри помещения костела прохлады, настоятель, стараясь осторожно ступать на носки ботинок, путаясь в полах рясы, проворно подбежал к двери. Чуточку приоткрыв узкую половинку двери, одним глазом заглянул в образовавшуюся щелочку.

Увидев выходивших из здания отдела милиции вместе Пеликсаса и Орлова, святой отец взволнованно переступил с ноги на ногу, затем торопливо сдвинул четырехугольную, с помпоном бирретту [1]  на бок, чтобы было удобнее, и, плотно прижавшись ухом к приоткрытой створке, настороженно прислушался, внутри закипая праведным гневом: «Братья… и сестры в лесу тяготы принимают, сражаясь с Советами за свободную Латвию, а этот ублюдок… прости, Господи, без зазрения совести пошел против своего народа, изменил общему делу освобождения нации. Уголовник проклятый!»

Настоятель набрал в рот побольше слюны и яростно сплюнул себе под ноги, но тут же спохватился, что совершил богохульство в храме, и заискивающе залепетал, тщательно растерев плевок подошвой ботинка, быстро-быстро осеняя себя крестным знамением:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй мя грешного…

Внезапно он запнулся, скомкав молитву на полуслове, весь превратился в слух, услышав, как Орлов вдруг доброжелательно предложил этому бандиту-пройдохе:

— Товарищ Пеликсас, не желаете до дома прокатиться на мотоцикле с нашим сотрудником? Чего ноги зря обивать?

Пеле стремительно обернулся, и настоятель не увидел, как у того мигом полыхнули гневом колючие глаза, взглядом которых он наградил Орлова за его чрезмерную заботливость, и не слышал, как он сквозь зубы процедил:

— Обойдусь, гражданин начальник…

И он размашисто зашагал через площадь, от злости высекая металлическими подковами искры из булыжника.

— Мое дело предложить, — буркнул Клим, тая в жестких губах усмешку, круто повернулся и легко взбежал по невысоким ступенькам в здание.

Как только за ним самостоятельно закрылась дверь, оснащенная самодельным устройством, изготовленным каким-то умельцем из куска упругой резины от покрышки немецкого броневика, из настоятеля как будто выпустили воздух. Он прямо на глазах обмяк, руки безвольно опустились вдоль туловища, и он медленно двинулся к ближайшей скамейке, болезненно загребая ногами по деревянному полу. Добравшись до скамейки, святой отец устало сел на нее и, облокотившись на острые колени, замер в задумчивости, что-то беззвучно плямкая серыми, словно пепельными, губами.

Клим же бодро поднялся на второй этаж, перепрыгивая через ступеньку, придерживаясь рукой за перила. Вихрем ворвавшись в кабинет, где его возвращения ожидали Лацис, Еременко и Журавлев, он с ходу плюхнулся на скрипнувший под его весом хлипкий стул. Звучно хлопнув ладонями по ляжкам, Орлов вызывающе оглядел прищуренными глазами сосредоточенные лица своих товарищей, смотревших на него с нетерпеливым выжиданием.

— Знатную мы тут комедию устроили, — веско сказал он, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. — Нам бы сам Станиславский позавидовал. Знаете такого?

— Знаем, — за всех ответил Еременко и посоветовал: — Ты, Клим, давай о деле говори… А не приплетай сюда своего Станиславского.

— О деле, говоришь, — произнес Орлов, лицо его посуровело, на впалых щеках с отросшей щетиной выступил румянец, на скулах заходили тугие желваки. — Улик у нас против этих уголовников нет никаких. И об этом знаем не только мы, но и они. Журавлев тут позавчера нам говорил о своих подозрениях, что будто бы этот святоша из костела наблюдает за нами в бинокль. Может, так оно на самом деле и есть. Но трогать его сейчас нам не следует… чтобы не спугнуть. Подождем, когда он сам себя выдаст… если он действительно с лесными бандитами каким-то образом связан. И вот тут ты, Еременко, здорово придумал этот спектакль организовать. По крайней мере, если даже святоша непричастен к националистической банде, то мы их точно с уголовниками рассорим. А это уже небольшая, но победа. Ежели лесные братья будут подозревать уголовников в измене, а те в свою очередь будут на них коситься, это нам только на пользу. Разъединим их, а потом эти шайки-лейки по отдельности своей пролетарской рукой и прихлопнем… как блоху. Еще бы какую-нибудь провокацию устроить, чтобы уголовничков прижать… Тут нам следует все хорошенько обмозговать. Хотя, думаю, что после того, как мы отпустили этого бандюгана Пеле, у них тоже между собой трения будут. Потерял он у них доверие.

Орлов сжал руку в кулак, методично постукивая им по колену, четко отделяя каждое слово, сказал:

— А теперь непосредственно о деле… Я твердо уверен, что после нашего сегодняшнего спектакля недобитые фашисты и уголовники общего языка не найдут. Сомнения мы у них зародили. Нутром чую, что не зря мы это дело затеяли. Тут Лацис прав, что такую мыслю нам подкинул. Да чего я вам об этом говорю, сами все знаете. Подождем пару дней, а потом…

— Клим, а с этими что будем делать? — осторожно перебил его Эдгарс Лацис и кивнул на дверь, сверкнув в луче падавшего в окно солнечного света стеклами очков. — Когда будем отпускать?

— А пускай посидят немного, — весело отозвался Орлов и хохотнул, с необыкновенной живостью потирая сухие ладони, вновь приходя в отличное расположение духа, — глядишь, и ума-разума наберутся.

С этого дня события в маленьком, особо ничем не примечательном латвийском городке Пилтене стали раскручиваться с пугающе стремительной скоростью.

Пеликсас Рваное Ухо вошел в калитку своего дома. Он специально долго возился с тугим запором, незаметно оглядывая прилегающую местность, беспокоясь, что за ним может следить подосланный Орловым сотрудник милиции, переодетый в гражданскую одежду. Кому как не уголовнику-рецидивисту Пеле Рваное Ухо было знать, что люди из правоохранительных органов в этом деле поднаторели настолько, что надо иметь семь пядей во лбу, чтобы выявить в случайном прохожем их человека. И лишь основательно убедившись в отсутствии за ним слежки, бандит прошел в дальний край палисадника, где размещалась поленница березовых дров.

На всякий случай еще раз оглянувшись, он присел на корточки, сунул руку по локоть под поленницу, достал оттуда небольшой, испачканный в земле сверток. Размотав грязную тряпицу, Пеле с благоговением взял в широкую ладонь прохладную рифленую рукоятку немецкого пистолета системы «Вальтер». Пистолет приятно оттягивал руку, что придало бандиту уверенность. Ухмыльнувшись одной стороной лица, Пеле вставил в него полную обойму, передернул затвор и быстро спрятал вальтер за пазуху. Запихнув на прежнее место скомканную пустую тряпицу, мужчина поднялся, оправил рубаху и направился к веранде, исподлобья бросая быстрые взгляды по сторонам. Беспрепятственно добравшись до веранды, он стремительно вошел внутрь, поспешно притворил за собой дверь.

В доме Пеликсас первым делом занавесил на окнах цветастые шторы, затем по скрипевшим под его грузным весом половицам торопливо прошел к расположенной в углу печке. Там он вновь присел на корточки, приподнял металлический лист, находившийся для пожарной безопасности у створки печи, чтобы от углей не загорелся пол. Вынув из пола короткую дощечку, Пеле спрятал внутрь пистолет, сверху опять аккуратно поместил дощечку и положил лист.

Проделав эту работу, он с облегчением вздохнул, на ходу вытирая ладони прямо о брюки, тяжелым шагом человека, за короткое время справившегося с необходимыми делами, направился к шкафу. Взял из него трехлитровый графин с яблочной наливкой, бокал и вернулся к столу, из-за которого его вчера с подельниками и присутствующими дамами неожиданно увезли в милицию. На столе все так же в тарелке лежала вчерашняя закуска: вялые кружочки колбасы с загнутыми краями и нарезанные кусочки белого жирного сала с тонкой красной прослойкой.

Пеле налил полный бокал, одним духом выпил, подумал и сразу же налил второй. Не закусывая, собрался было поставить графин на стол, но передумал и прямо из горлышка принялся с жадностью пить, небрежно проливая красную жидкость на грудь. И лишь когда в графине осталось плескаться вино на самом донышке, со стуком поставил графин на стол.

— Мусора чертовы, — проговорил он со злостью, яростно вытер мокрые губы тыльной стороной ладони. — Пеле Рваное Ухо захотели взять на понт. — Он сложил толстые пальцы в фигу и вытянул руку перед собой. — Вот выкуси.

По-медвежьи переваливаясь с боку на бок, подошел к заправленной двуспальной кровати, небрежно сгреб своей лапищей угол пуховой подушки, которая для украшения стояла вертикально посреди постели. Бросив ее к металлической, увенчанной блестящим шаром спинке, Пеле, не раздеваясь, упал навзничь на кровать, закинул ноги в сапогах на спинку, а руки за голову.

Перенервничав за сегодняшнюю ночь, которая в КПЗ ему показалась необычно долгой и бестолковой, не сомкнув до утра глаз, непрестанно думая о странном поведении прибывшего из России майора, выпивший лишку Пеликсас уснул. В который уже раз ему снилась лихая молодость, проведенная на каторге в царской России, и пренебрежительное отношение к нему жандармов, охранявших арестантов на рудниках в Сибири.

За окном давно уже наступила летняя короткая ночь. На фоне полной, в выщербинах луны стремительно двигались темные кучевые облака, подсвеченные по окраинам лунным неживым светом, в полях за городом дерзко кричали коростели, а намаявшийся от неизвестности и намучившийся от долгого лежания на дубовых твердых нарах в камере Пеле Рваное Ухо все еще никак не мог выспаться, лежа на перине в доме хозяйственной Илзе Эглитис.

Во сне он постанывал, громко храпел, выдувая мясистыми губами слюнявые пузыри, и не слышал, как к дому подъехала бричка, запряженная лошадкой гнедой масти. В крытой бричке, прячась от любопытных глаз припозднившихся путников, находись Улдис Культя, Дайнис, Каспар, Виерстурс и Харальд. Нахохлившись, словно большие серые птицы, они сидели с угрюмыми недовольными лицами, лишь иногда тихонько перекидываясь короткими незначительными фразами.

— Тпру-у, — негромко сказал правивший лошадью Виерстурс и натянул вожжи, откидываясь назад как заправский кучер, остановив бричку точно напротив калитки. Всем корпусом повернувшись к своим пассажирам, с усмешкой сказал, почесывая концом кнутовища за ухом: — Прошу на выход, господа хорошие.

Но приятели его шутки не приняли, молча покинули бричку, словно серые тени, бесшумно растворились за калиткой в палисаднике. Виерстурс проворно привязал вожжи за ограду, поправил на груди немецкий автомат, быстрым шагом стал их догонять. В переменчивом лунном свете, который просачивался сквозь тучи, он увидел, как Харальд, взойдя на порог, локтем выдавил глазок, недолго повозился рукой изнутри, отодвигая тугой шпингалет, и осторожно, стараясь, чтобы не скрипнули ржавые петли, приоткрыл дверь.

Не прошло и несколько секунд, как ночные визитеры один за другим ловко протиснулись в довольно узкую щель, скрылись за дверью. На веранде Дайнис на ощупь нашарил скобу и в нетерпеливом ожидании оглянулся на Культю. Заметив, что тот кивнул, парень решительно распахнул дверь на всю ширину, и бандиты толпой ввались в дом. Душное, пропахшее пряным запахом вина и едким запахом вчерашней пищи помещение встретило незваных гостей необычной тишиной, и они неуверенно замерли у порога, предупреждающе выставив перед собой оружие.

Улдис Культя вынул из кармана своего цивильного пиджака ручной фонарик немецкого производства, посветил вокруг, освещая в темноте домашнюю обстановку. Вскоре слабый желтый луч света наткнулся на беззаботно дрыхнувшего на кровати Пеликсаса.

— Ишь ты, — мотнул головой Улдис Культя, — спит как младенец.

И хотя он произнес это с явной насмешкой, в его голосе отчетливо слышались завистливые нотки.

— Пора и честь знать.

Он кивнул на развалившуюся могучую фигуру уголовника. Пеле спал настолько крепко, что его едва смогли растолкать.

— Ну и спать ты горазд, — посетовал Улдис Культя.

Со сна Пеле никак не мог взять в толк, что происходит в доме. Сидя на кровати, недоуменно крутил по сторонам своей крупной головой с всклоченными волосами, с трудом ворочая жилистой шеей, жмурился от света, бившего ему в глаза. Потом он провел ладонью по хмурому от сна и похмелья лицу, словно умываясь невидимой водой, с силой потряс головой.

— Кто тут? — спросил он.

— Зажгите свечи, — приказал соратникам Культя и посветил фонарем в сторону пианино, на котором стоял подсвечник с тремя витыми свечами. — Электричество не надо…

— А-а, это ты, Улдис, — признал Пеле наконец своего подельника по преступному ремеслу и как будто успокоился. — Зачем пришел?

Приблизившись к нему вплотную, Культя неожиданно схватил здоровой рукой уголовника за волосы и рывком запрокинул ему голову. Сейчас низкорослый полковник был с сидевшим на кровати Пеле одного роста. Сверля колючим, полыхавшим каким-то неестественным огнем взглядом растерянного Пелискаса, Улдис Культя, бледный от бешенства, срывающимся голосом крикнул:

— Ну, рассказывай, падла, как нас под расстрел подвел?!

— Ты чего несешь? — сквозь стиснутые от боли и унижения на людях зубы со злобой произнес Пеликсас. — Ты за кого меня принимаешь?

Он сделал слабую попытку движением головы освободить свои волосы от цепкого захвата крепкой руки полковника, с которым еще недавно они были в дружеских — если это так можно назвать — отношениях, хотел приподняться. Но получив хлесткий удар дубовым протезом правой руки, облаченной в черную перчатку, в лицо, Пеле снова сел на место. Из уголка рассеченной губы по подбородку потекла теплая кровь.

— Сука уголовная! — аж задохнулся от негодования и крика Улдис Культя. — Кого ты хочешь обмануть? — И он с новой силой ударил Пеле в лицо, целенаправленно метя в левый глаз, который у Рваного Уха и без того слегка косил. — Говори или прямо здесь тебя, тварь, пристрелю!

— Да с чего ты это взял-то? — тоже повышая голос, спросил Пеликсас. — Я разве дал повод?

— Почему же тебя тогда одного выпустили? — зловеще произнес Культя, не сводя с него своих немигающих, круглых от возбуждения глаз, взгляд которых в эту минуту у него был похож на леденящий кровь взгляд ядовитой змеи. — По-дружески обнимал тебя милицейский майор, предлагал мотоцикл, чтобы тебя подвезти до дома? Это что было? А, харя уголовная?

— Во-он оно что, — протянул с некоторой долей облегчения Пеле, слизывая кончиком языка кровь с губы.

Только теперь он начинал помаленьку осознавать причину, по которой Орлов отнесся к нему с несвойственным для своей должности снисхождением: не угрожал, надолго не запрятал в КПЗ, в отличие от его приятелей Эзергайлиса и Новицкиса, даже баб и тех определил на несколько суток, хотя они ни в каких преступлениях замешаны не были.

— Во-он оно что, — повторил он и принялся, горячась и запинаясь, рассказывать про вчерашнее задержание, про то, почему себя так вел майор Орлов, надеясь оправдаться в глазах без меры жестоких людей из леса, по сравнению с которыми они с подельниками были самыми настоящими паиньками.

— Будешь своей бабе об этом рассказывать, — осклабился Улдис Культя, не поверив ни единому его слову, и свистящим прерывающимся шепотом, не сулившим бандиту ничего хорошего, многозначительно проговорил: — Дешевый ты фраер, Пеле. А баба твоя ничего… в самом соку. Давно мои парни на нее глаз положили… Да я им трогать ее не велел. Теперь надобно ее пощупать за жабры, может, она нам чего-нибудь сообщит. Но ты не бойся, убивать мы ее не будем, она еще моим парням понадобится. Ну так, скажешь… или будешь противиться?

— Навет, — буркнул Пеле, в очередной раз слизывая языком выступившие на губах капли крови. — Мне признаваться не в чем.

— А святой отец по-другому думает, — сказал многозначительно Улдис Культя. — И я ему почему-то верю.

— Богом клянусь, я никого не предавал! — вскричал Пеле, и впервые за все время разговора в его глазах мелькнул страх. — Я что, по-твоему, сам себе враг?

Улдис Культя напряженным немигающим взглядом, от которого Рваному Уху показалось, что у него в животе перевернулись кишки, уставился в его поцарапанную протезом переносицу и едва слышно процедил:

— Не надо, сволочь, нашего Бога Господа Иисуса Христа поминать всуе…

Его голоса не узнал потрясенный Пеликсас. Он с трудом сглотнул смешанную со слюной кровь, почувствовав ее пресный, чуть сладковатый привкус, заметил краем глаза, как майор кивнул стоявшему сбоку Дайнису. Пеле сидел на краю кровати, широко расставив ноги, упираясь ими в пол. И тотчас Дайнис, не размахиваясь, ударил снизу носком сапога Пеликсаса между ног. Невыносимая жгучая боль вначале пронзила низ, а затем, казалось, взорвала мозг: бандит всплеснул руками, его щеки мгновенно надулись, и посиневшее лицо стало выглядеть, как у недельного утопленника. Он поспешно обхватил ладонями разбитые яйца и замер, скорбно ссутулив широкую спину, покачиваясь взад-вперед.

— Ну так, я жду, — напомнил Культя, и губы его тронула иезуитская улыбочка.

Пеликсас приподнял мутные от невыносимой боли глаза, с тоской посмотрел на его ухмыляющуюся физиономию с вертикально оттопыренными ушами с длинными отвислыми мочками. В эту минуту лицо майора с выпуклыми круглыми глазами было очень похоже на морду летучей мыши ушан, ночного зверька, который предпочитает жить на заброшенных чердаках и в затхлых пещерах. Внезапно Пеле понял: что бы он тут ни говорил, как бы ни оправдывался, веры ему не будет после того, как его отпустили из КПЗ одного. Тогда он довольно медленно, как бы с усилием приподнял руку и ладонью вытер сочившуюся по подбородку кровь, и вдруг, резко подавшись вперед, оттолкнул со своего пути Улдиса и Дайниса и рванул к печке, где у него в потайном месте был спрятан пистолет.

— Держите! — взвизгнул Культя, опрокинувшись от неожиданного тычка на спину.

Пока он катался по полу, пытаясь, встать, его холуи настигли Пелискаса, сбили с ног, быстро связали руки за спиной порванной простыней и приволокли назад, будто муравьи большую муху.

— Уж больно ты прыткий! — сказал Улдис Культя и в отместку за то, что тот посмел с ним так поступить, подпрыгивая, несколько раз в ярости ударил его тяжелым ботинком по печени. — В распыл его, — распорядился полковник, прерывисто дыша от проделанной работы, и демонстративно отвернулся, давая понять, что на этом беспочвенный разговор между ними окончательно и бесповоротно закрыт. — А труп в погреб.

— Улдис, — негромко окликнул командира Каспар, — погоди. Есть другое мнение.

Он поспешно подался к майору. Искоса поглядывая на поверженного на пол Пеле Рваное Ухо, в данный момент не представлявшего для них никакой опасности, что-то заговорщицки шепнул Культе в оттопыренное ухо.

Выслушав Каспара, Улдис Культя проворно обернулся и уже другими глазами взглянул на бандита, замершего в тревожном ожидании. Они встретились взглядами, и Пеликсас сейчас же содрогнулся, вдруг разглядев в желтом колеблющемся свете свечей, будто при вспышке молнии, лихорадочный блеск его потемневших зрачков и недоброе выражение лица.

В бедном хозяйстве у отца Андриса никогда не было никакой, даже самой простенькой техники, будь то сепаратор или машинка для дробления ячменя — только рабочие мозолистые руки самого отца и матери, на которых и держалось их скромное хозяйство. Поэтому он и прикипел душой к служебному «Виллису», холил его и лелеял, мечтая о том, что как только Советы разгромят националистические банды, так сразу уволится со службы и уедет в Вентспилс учиться на механика.

Заметив утром, что под днищем американского внедорожника довольно сильно погнулась металлическая защита, когда он в прошлый раз ездил по бездорожью встречать гостей на аэродром, Андрис весь день не находил себе места, желая быстрее заняться неисправностью. Переживая, что покореженная защита в самый ответственный момент может окончательно отвалиться и мотор станет уязвимым для случайных валунов, лесных пеньков или обычных глубоких ям, он сразу же после работы занялся срочным ремонтом, не терпящим дальнейшей отсрочки. По большому счету дел там было по времени на полчаса-на час. Но ржавые болты ни в какую не откручивались, их пришлось срубать зубилом. Доделывал работу он уже в сумерках, поставив рядом с собой на землю фонарь «летучая мышь».

— Андрис, — не раз окликала из окна тетка, родная сестра матери, — разве можно по нынешним временам столько жечь керосина? — И просила жалостливым голоском: — Оставь ты это занятие до утра.

— Тетушка, — из-под машины по-доброму отзывался хозяйственный парень, проворно работая ключом, на совесть затягивая старенькие, но еще годные гайки, которые у него хранились на такой вот случай в небольшом деревянном ящике, в бывшей кормушке для поросенка, — не беспокойся. На следующей неделе буду отоваривать продуктовые карточки, куплю немного и керосина.

После возвращения с фронта Андрис, оставшийся без родителей, какое-то время одиноко жил в своей деревне. Но долго существовать без денег и хотя бы самой пустячной корки обыкновенного хлеба, замешанного на картошке, питаясь, чем придется, невозможно. Лежа по ночам на сбитой из досок кровати, Андрис с грустью и тоской глядел на плывший за сумеречным окном светлый лик месяца, с чувством невосполнимой утраты вспоминал живых родителей, и от этого ему становилось еще горше, хоть иди и топись на реку.

Но однажды к нему как-то умудрилась добраться его пожилая родная тетка и предложила переехать к ней в городок Пилтене, где у нее имелся собственный домик. Расставаться со своим некогда обжитым хозяйством, в котором давно уже и живой дух скотины выветрился, было все равно непросто. Всю ночь Андрис просидел на покосившемся, черном от дождей и времени пороге, непрерывно куря одну за другой самокрутки, а наутро забил досками крест-накрест пыльные окна и отправился вместе с теткой в город. В последний раз оглянувшись с околицы на свой невзрачный домишко с глинобитным полом внутри и с чугуном без дна вместо трубы, Андрис крепко-накрепко закусил губу, чтобы не расплакаться, и уже увереннее зашагал в будущую, как ему представлялось, светлую жизнь.

Тетка, очень похожая лицом на мать, страдала какой-то неизлечимой нутряной хворью, смотрелась до того исхудавшей и больной, что при взгляде на нее у Андриса всегда щемило сердце от жалости. Но несмотря на это, тетка имела довольно живой, общительный характер, и скучно с нею не было. К тому же Андрис вскоре познакомился со своей будущей невестой по имени Анеле.

Это была девушка невысокого роста, с длинными вьющимися белобрысыми волосами, заплетенными в тугую толстую косу. У нее были слегка коротковатые пухлые руки с такими же короткими, похожими на сардельки пальчиками с обгрызенными ногтями и пухлые лодыжки, выглядывавшие из-под цветастой юбки, когда Анеле куда-нибудь торопилась по своим делам. На полном личике, которое выглядело как румяное яблоко, у нее всегда сохранялась беззаботная улыбка, готовая в любую секунду выставить на всеобщее обозрение крепкие белые зубы.

Анеле постоянно носила соломенную шляпку с аккуратным цилиндрическим верхом, подвязывала голубенькую ленту под мясистым подбородком. Общий вид девушки говорил о том, что барышня имеет характер излишне веселый, даже ветреный, и в общении с незнакомыми людьми эта юная барышня восемнадцати лет от роду, надо думать, весьма неразборчива. При разговоре Анеле смешно морщила свой курносый носик, на щеках ее образовывались трогательные ямочки, а руки всегда находились в движении, что также говорило о бурном проявлении ее чувств. Она проживала в квартире с бабушкой преклонных лет, по-родственному заботилась о ней и заодно помогала старухе-портнихе шить на дому платья.

Управившись с необходимыми делами, Андрис, выйдя в сад, тщательно вымылся по пояс под рукомойником, затем надел дешевую, слегка поношенную, купленную на базаре на свою первую в жизни зарплату сотрудника милиции одежду — светлую сорочку, серые брюки, начищенные до блеска коричневые ботинки — и собрался выйти из дома, чтобы отправиться на свидание со своей девушкой.

— Андрис, — окликнула тетя, с интересом наблюдавшая с постели за его приготовлениями, — помнишь золотое правило — к барышням принято ходить с цветами?

— Помню, тетушка, — отозвался с улыбкой парень, чмокнул ее в прохладный лоб и торопливо вышел в сад. На расположенной у стены дома клумбе он быстро нарвал розовых астр, привстав на носки, заглянул через открытое окно в комнату, негромко сказал: — Тетушка, до утра не ждите.

— Аль я не понимаю, — донесся из глубины довольно бодрый голос старухи, потом раздался приглушенный смех, и тотчас следом за ним пожилая женщина зашлась натужным кашлем, на морщинистых глазах выступили слезы, но она все равно нашла в себе силы шепотом произнести: — Сама молодая была…

Андрис вывел из сарайчика старенький велосипед, которым раньше владел сгинувший на войне муж тети, на ходу запрыгнул в седло. Видавшая виды несложная техника равномерно скрипела, когда парень с силой налегал левой ногой на педаль. Проехав два квартала, он свернул в тихую глухую улочку и сразу же увидел в тусклом свете луны темный силуэт лошади, стоявшей с понуро опущенной головой, запряженной в легкую, с закрытым верхом бричку.

«Кто это мог приехать на ночь глядя к Пеликсасу? — машинально подумал Андрис, продолжая не спеша крутить педали, зная, что хозяйка дома, Илзе Эглитис, находится в КПЗ. — Не иначе, его дружки из какой-нибудь деревни неподалеку».

Заинтригованный этим обстоятельством, к тому же наслышанный об убийстве старика Эхманса из Тобзина и пропажей его упряжи, кстати, по описанию очень схожей с этой, Андрис резко затормозил, упираясь ногами в землю. Прислонив велосипед к ограде, полез через частокол. Парень уже находился по ту сторону частокола, как вдруг почувствовал, что нечаянно зацепился рубахой за торчавший из поперечной жерди ржавый гвоздь. Мысленно взвыв от подобной несправедливости, он попытался аккуратно освободить рубаху. Но то, что без труда можно было сделать днем, в темноте не представлялось возможным, и тогда Андрис без сожаления рванул на себя подол рубахи; послышался треск раздираемой ткани. Не обращая внимания на болтавшийся сбоку выдранный клок, парень осторожно двинулся через палисадник к дому, к окну, где виднелась тусклая полоска света. Подкравшись к высокому окну, Андрис уцепился кончиками тонких пальцев за подоконник, подтянулся, заглянул внутрь помещения в узкую щелочку подвернувшегося уголка шторы.

Мысль, неожиданно пришедшая на улице в голову, сразу же нашла свое подтверждение в лице находившихся в зале вооруженных людей из леса. Сквозь стекло, напрягая свой и без того острый слух, Андрис смог расслышать, как низкорослый, плюгавенький на вид человек с черным протезом вместо правой руки, который, судя по ориентировке, и был тем самым командиром недобитых фашистов-коллаборационистов Улдисом Культей, негромко распоряжался:

— Ну-ка, парни, несите другую простыню. Будем казнить предателя.

На полу лежал со связанными руками Пеликсас. От слов полковника он принялся дергаться всем туловищем, как огромный червяк, напрасно пытаясь развязать руки, хрипел, скрежеща зубами:

— Что ж ты, падла безрукая, делаешь? Своих братьев-латышей убиваешь?

— Не брат ты мне, шкура продажная, — отвечал со злобным выражением на лице Улдис, с чрезмерным интересом наблюдая, как парни принесли простыню, смочили ее водой, затем туго скрутили и ловким умелым приемом сделали на конце петлю. — Пианино сюда.

Дайнис и Виерстурс с торжествующими ухмылками с готовностью приволокли от стены массивный музыкальный инструмент, установили под люстрой. Каспар быстро переставил с пианино подсвечник на стол. Ступив на деловито подставленный Харальдом стульчик, он поспешно взобрался на тускло мерцающую в робком дрожащем свете витых свечей гладкую блестящую поверхность музыкального инструмента, в эту недобрую минуту предназначенного исполнить роль эшафота. Криво улыбаясь, Каспар подергал рукой крюк, убеждаясь в его надежности, затем перекинул через него жгут из мокрой простыни и крепко завязал на узел.

Андрис уже представил, что будет дальше: накинут петлю на жилистую шею Пеле, который будет ее изо всех сил напрягать, чтобы хоть на минуту, хоть на секунду отсрочить свою казнь. Но, к сожалению, сделать это при всем его желании уголовник-рецидивист не сможет в силу того, что от обреченного на смерть человека уже ничего не будет зависеть. Улдис Культя даст команду, и эти душегубы с радостью отодвинут пианино в сторону. И останется Пеликсас висеть с посиневшим перекошенным лицом и с высунутым языком, и если ему несказанно повезет, то может случиться так, что и не обмочится. Но это вряд ли.

Андрис на одних каблуках круто развернулся и, уже не таясь, рванул через палисадник, лихо сиганул через ограду, подхватил велосипед и что есть духу понесся к своему дому. Там он оставил велосипед валяться на дороге, быстро завел «Виллис» и погнал на всей скорости, на какую только был способен подержанный американский внедорожник, по извилистым улицам Пилтене в отдел милиции.

Еще на подъезде к зданию бывшей городской самоуправы Андрис лихорадочно соображал, как ему поступить. И в конце концов он решил дежурного не беспокоить, потому что тот сразу начнет задавать лишние вопросы, чтобы доложить своему непосредственному начальнику Эдгарсу Лацису, а на это уйдет уйма времени. К тому же дверь на ночь запирается, и пока дежурный, неповоротливый и меланхоличный, в довольно пожилом возрасте младший сержант Баукус раскачается, тоже пройдет время.

«Приезжих надо будить», — пришел к окончательному выводу Андрис.

И как только он так подумал, так прямо перед подъездом, где горела мутная лампочка, освещая пятачок булыжной мостовой, с таким проворством повернул влево, что «Виллис» едва не опрокинулся, сильно наклонившись на противоположную сторону. Проехав несколько метров вдоль стены, Андрис резко нажал на педаль, запахло жженой резиной, и машина стала как вкопанная. Водитель мигом запрыгнул на капот, под которым продолжал тарахтеть горячий двигатель, и забарабанил костяшками пальцев в дребезжащее стекло.

Неожиданный визг тормозов снаружи, а затем громкий стук мгновенно разбудили спавших оперативников. Журавлев, Орлов и Еременко вскочили с постелей, словно ужаленные.

Еременко, чья кровать находилась возле окна, поспешно распахнул створки; почувствовал, как в груди учащенно забилось сердце, с силой гоняя по сосудам горячую кровь, хриплым голосом спросил:

— Что случилось?

Мерцая ошалелыми глазами с одного на другого, Андрис начал торопливо рассказывать оперативникам о том, чему несколько минут назад стал невольным свидетелем. Вполуха слушая его взволнованный рассказ, Еременко уже натягивал на семейные трусы брюки, прыгая по прохладному полу на одной ноге. Потом по-быстрому сунул босые — потому что времени надевать носки не было — ступни в ботинки, заправил рубаху. Одной рукой накидывая на плечи пиджак, другой вынул из-под подушки пистолет и, на ходу засовывая его в карман, следуя примеру Орлова и Журавлева, полез следом за ними через окно.

— Пошевеливайся, капитан! — нетерпеливо крикнул находившийся на взводе Орлов, уже сидя на переднем месте.

С невероятным грохотом пробежав по капоту, Еременко ступил ботинком на приборную доску и прямо с нее прыгнул на заднее сиденье, к подвинувшемуся Журавлеву.

— Живо! — снова крикнул Орлов и, побуждая водителя к действию, шумно хлопнул его ладонью спине. — Не тяни кота за хвост, сержант!

Не успел он окончить последней фразы, а Андрис уже дослал рычаг передачи вперед, дал по газам — доли секунды колеса прокрутились на месте, опять запахло жженой резиной, и «Виллис» резво понесся по булыжной мостовой. Орлов едва успел удержать на голове свою фуражку, распустил ремешок и заправил под подбородок; преодолевая шум мотора и свист бившего в лицо ветра, крикнул:

— Молодчина, сержант!

Внутренне Андрис, может, и порадовался его словам, но внешне остался непроницаем, ни одна черточка не дрогнула на его лице. Он все так же сосредоточенно глядел перед собой на небольшой участок дороги, освещенный желтым подрагивающим светом фар, поочередно выхватывающим из темноты серые стены домов, ограды палисадников и отцветшие кусты сирени и акации. На спине у парня пузырем надувалась от быстрой езды рубаха, звучно хлопала оторванным клоком.

До поворота в глухую улочку, на которой находился дом Илзе Эглитис, оставалось проехать метров триста, как вдруг оттуда появилась запряженная в бричку лошадь и рысью затрусила в противоположную сторону.

— Вот они! — закричал Андрис и еще сильнее вдавил педаль газа, стараясь нагнать уезжавших бандитов. — Стреляйте, товарищ майор! Уйдут!

— Быстрее! — заорал Орлов вместо того, чтобы стрелять. — Пока они сообразят, что да как, мы их нагоним!

Бричка стремительно приближалась: еще немного, и можно было оттеснить ее к ограде какого-либо палисадника или прижать к стене дома. Но, видно, и находившиеся в бричке люди заметили, что машина не просто так едет за ними, а именно старается догнать. Ослепленные фарами, они не могли видеть сидящих в ней милиционеров, но сразу догадались, что дело здесь нечисто, и тогда Виерстурс принялся неистово нахлестывать лошадь по крупу, с лихостью пьяного извозчика раскручивая над головой кнут. Ошалевшая от боли лошадь немедленно перешла в галоп, на какое-то время бандитам даже удалось оторваться от преследовавшей их машины.

— Стреляйте, товарищ майор! — умолял Андрис, чувствуя, что «Виллис» уже не может развить достаточную скорость, чтобы на грунтовой неровной дороге догнать мчавшуюся галопом напуганную лошадь с подскакивающей на ухабах бричкой. — Уйдут!

Орлов выхватил из кобуры пистолет, потом приподнялся и левым коленом уперся в сиденье. Держа двумя руками ТТ, покачиваясь от быстрой езды, прицелился и выстрелил. В свете фар было видно, как пуля, угодив в край крытой повозки, вырвала из брезентового тента клок, и в стороны брызнули белые, как обглоданные мослы, щепки.

— Промазал, — упирая на «р», с досадой прорычал Орлов. — Сволочи!

Внезапно верх брички откинулся назад, и из повозки бандиты открыли по машине беспорядочную пальбу из автоматов. Андрис стремительно спрятал голову за приборную доску, наблюдая за дорогой одними глазами, едва не выпустив из рук руль. Машина вильнула, но водитель быстро справился с управлением. Но одна из пуль все же угодила в левую фару, и она погасла. Осколки с силой разлетелись, с визгом чиркнув по капоту, поранив лицо Андриса чуть выше брови, откуда мелким ручейком сейчас же побежала кровь.

— Эдак мы машину угробим! — крикнул Андрис и на всякий случай отстал от брички. В его голосе прозвучали откровенные нотки сожаления.

— Давай, Андрис, давай! — настойчиво просил Орлов. — Не время сейчас машину жалеть!

Теперь по бричке стреляли все оперативники, стараясь уложить любого из бандитов.

— Не давайте им носа высунуть! — запальчиво проревел Орлов, паля в сторону брички, старательно целясь в кучера. Но когда перестрелка с бандитами стала неистовой, он живо обернулся к сидящим позади него Еременко и Журавлеву, скаля по-волчьи зубы, в бешенстве крикнул: — Лошадь не убейте!

— Тоже мне, умник нашелся! — мигом отозвался Еременко, который целился, свесившись через правый борт, прикусив от усердия нижнюю губу, как будто это могло ему помочь не промахнуться. — Не учи ученого.

За городом до бандитов наконец дошло, что тягаться лошади с автомобилем дело безнадежное, тогда они повернули через луговую низину к реке. Наезжая колесами то на островерхие холмики, то на вырытые сурками норки, немилосердно раскачиваясь, подпрыгивая, бричка с каждой минутой приближалась к блестевшей в лунном свете воде. «Виллис» тоже не отставал, словно лошадь и машина были связаны между собой невидимой нитью. О том, чтобы прицельно стрелять в таких условиях, не могло быть и речи. А тут еще перед рассветом и синие сумерки сгустились, смазав серым окружающие предметы. Перестрелка сама собой стихла. Только изредка с одной и с другой стороны раздавался для острастки одинокий выстрел.

Бричка, не доехав метров десяти до реки, неожиданно угодила правым колесом в глубокую сурчиную нору. Она на всем ходу накренилась, сидевших в ней бандитов отбросило на эту же сторону, и бричка, потеряв устойчивость, перевернулась. Вывалившиеся из повозки бандиты вскочили и, пригибаясь, побежали к реке, петляя будто зайцы, боясь, что шальная пуля оборвет их никчемную жизнь, и быстро скрылись под берегом.

Ехать в свете одной фары было неудобно, к тому же левый глаз у Андриса постоянно заливала стекавшая из раны кровь, и его приходилось то и дело вытирать кончиками потных пальцев. Поэтому, когда «Виллис» подъехал к реке, ни на берегу, ни в воде уже никого видно не было. Стояла оглушающая тишина, лишь где-то в камышах одиноко крякнула со сна дикая утка.

— Упустили! — зло выкрикнул Орлов, безрассудно мечась взад-вперед по берегу, потом в запале сорвал с головы фуражку и ударил ею по колену, хрипло произнес: — Твою мать! — Помолчал и злобно добавил: — Все одно мы их переиграем.

Когда первая волна неудержимого гнева от того, что не сумели ни задержать, ни пристрелить хотя бы одного паршивого бандита, схлынула, мужчины обратили внимание на лошадь. С оборванными постромками она стояла неподалеку и казалась слегка размытой серыми сумерками. Ее потные бока загнанно вздымались, кожа нервно вздрагивала; прядая ушами, она перебирала ногами, глухо ударяла копытами в землю и шумно фыркала.

— Журавлев, — сказал на повышенных тонах Орлов, время от времени поглядывая с берега на воду, зеркальная поверхность которой отсвечивала голубым неживым светом, — садись на кобылу верхом и скачи в отдел. Звони Лацису, пускай приезжает к Пеле. Предчувствие у меня нехорошее… А мы с Еременко поедем к нему домой… Верхом-то умеешь хоть ездить? — спросил он через минуту уже более спокойным голосом, видя, что Илья ведет лошадь на поводу, но не садится.

— Пускай немного охолонет, — ответил Журавлев слегка обиженным голосом и повел лошадь дальше, что-то негромко и ласково нашептывая ей на ухо.

— Надо потом кобылу хозяевам вернуть, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал со вздохом Орлов. — А уж телегу пускай сами забирают. Поехали, сержант, — окликнул он Андриса, который с расстроенным видом внимательно рассматривал пострадавшую от вражеской пули фару, словно машина для него была одушевленным предметом.

До дома Пеликсаса добрались довольно быстро, хоть Андрис и оберегал свой «Виллис», что было заметно. Глядя, насколько он осторожно переключает рычаг передачи и аккуратно объезжает подозрительные в мутной темноте холмики и колдобины, Орлов ухмыльнулся, но промолчал.

Пока в очередной раз, чуть не плача, Андрис, шмыгая носом, разглядывал разбитую фару, Орлов и Еременко ушли в дом. Тяжко и протяжно вздохнув, Андрис вытер подушечкой сгиба ладони продолжавшую кровоточить ранку на лбу и тоже вошел в дом. Как час назад он и предполагал, подсматривая в щелку в окно, так все и случилось. Чувствуя, как к горлу подступает тошнота при виде до неузнаваемости опухшего и синего лица недавно еще живого Пеликсаса и мокрого пятна на брюках между его ног, парень зажал рот ладонью и отвернулся.

— Хорошо, что дом не запалили, сволочи, — услышал он за спиной негромкий голос Орлова, говоривший с кипящей внутри злобой.

Ни Орлов, ни Еременко, ни Журавлев, ни сам начальник милиции Эдгарс Лацис не ожидали, что лесные бандиты поступят столь радикальным образом по отношению к своему пособнику в борьбе с советской властью, уголовнику Пеле Рваное Ухо. Ловко придумав и провернув эту хитрость с Пеликсасом, они-то надеялись на самое малое: рассорить между собой коллаборационистов и местных уголовников, чтобы вызвать у них недоверие друг к другу и тем самым исключить в дальнейшем всякий сговор между их преступными шайками. И вдруг им так подфартило! Неожиданное убийство одного из главарей преступной группы предателями, а в недавнем немецкими холуями, оказалось сейчас как нельзя кстати и даже сыграло на руку оперативникам. Теперь надо было придумать, как по горячим следам с умом закрепить внезапный успех.

— Куй железо, пока горячо, — гремел раскатистым басом Клим Орлов и от удовольствия потирал сухие ладони, в волнении расхаживая по кабинету.

В какой-то момент он остановился против Еременко, который сидел задом наперед на стуле, навалившись грудью на скрещенные на спинке руки, с интересом наблюдая за Климом.

— Еременко, — обратился Орлов к капитану, с хитринкой щуря свои зеленоватые глаза, — одну идею ты уже подкинул. Вон как дело повернулось удачно. Так что, друг мой ситный, поднапрягись, да и выдай на-гора другую идейку. Например, о том, что нам делать с нашими сидельцами? Ну-ка, поделись своими мыслишками на этот счет.

Вчерашний, казалось бы, незначительный эпизод с рецидивистом Пеликсасом, когда его по совету Еременко выпустили из КПЗ одного и отправили домой, ведя с ним, в общем-то, незамысловатую игру, на которую особой надежды не было, укрепил симпатии Эдгарса Лациса к Орлову и вызвал невольное уважение к молодому сотруднику госбезопасности Еременко. Ожидая от капитана новые мысли, Лацис приподнялся со стула, облокотился на стол, за которым сидел, весь подался вперед, с напряженным вниманием приготовившись выслушать ответ.

И Еременко его ожидания не обманул. Не сводя умных пронзительных глаз с Орлова, стоявшего перед ним не шелохнувшись, с выжидательным любопытством следя за его действиями, он порывисто встал со стула и, с шумом отодвинув его в сторону, негромко, но отчетливо сказал, едва заметно улыбаясь уголками тонких губ:

— Грозить уркам не поможет, клали они на нас… А вот донести до их убогого умишка, что жить им осталось самое большое до рассвета, это нынче первая для нас задача… Надобно вбить в их мозги мысль, что лесные приятели теперь им не приятели, а самые что ни на есть ярые враги… Если до их сознания достучимся, проникнем в закостенелые от преступлений их душонки, исход может быть для нас самый благоприятный. Мысль понятна? — со значением спросил он и взглянул на Орлова и Лациса с заговорщицким видом.

— Предлагаешь новый спектакль учинить?! — неимоверно оживился Орлов, с пониманием отнесясь к его словам. — Голова-а, — от души похвалил он и горделиво взглянул на Лациса, как будто сам придумал столь простую, но действенную идею.

В коридоре послышались торопливые шаги, и в кабинет вошел Журавлев. Все трое разом обернулись в его сторону. Вид у офицеров был такой, как будто Илья застал их в самый неподходящий момент.

— Чего вы? — спросил он с тревожными нотками в голосе, переводя недоуменный взгляд с одного на другого. — Случилось что?

— Илюшенька свет Иванович, — с ласковой певучестью, не свойственной его шумоватому и дерзкому характеру, произнес Орлов, и у Журавлева от его непривычных слов и голоса в несказанном удивлении непроизвольно поползли вверх лохматые брови, — сходи-ка ты, родной, в КПЗ да распорядись, чтобы сюда привели вчерашних бузотеров. Одна нога здесь, другая там.

С мыслью о том, что Клим, должно быть, чокнулся на почве недавнего визита в дом к повешенному Пеле Рваное Ухо, Илья, пятясь, вывалился в коридор. Вскоре он вернулся в сопровождении двух милиционеров, которые привели Эзергайлиса и Новицкиса, бесцеремонно подталкивая их стволами пистолетов в согбенные спины.

— Товарищ майор, — доложили конвоиры Лацису как непосредственному своему начальнику, рассерженно впихнув бандитов в кабинет, — по вашему приказанию преступников на допрос доставили.

— Свободны, — вяло отмахнулся Эдгарс Лацис, с откровенным любопытством взирая на поникшие фигуры соплеменников, приготовившись наблюдать, как Орлов и Еременко будут наводить ужас на бывалых урок.

— Ну так что, кровопийцы народной трудящейся кровушки, не надумали ничего нам рассказать? — въедливо поинтересовался Орлов, шагнув к мужчинам так близко, что они в испуге отшатнулись. — Не желаете облегчить свою незавидную участь откровенными признаниями? Так сказать, повиниться пред трудовым народом за свои грехи. Вам это зачтется… советской властью.

— А не в чем нам признаваться, — по-петушиному вскинул растрепанную голову Эзергайлис по прозвищу Циклоп, кося сбоку уцелевшим в драке глазом на Клима, словно старался определить по выражению его лица, насколько тот ему поверил. — Чисты мы, гражданин начальник, перед законом, аки апостолы перед Господом нашим Иисусом Христом.

— Верное он слово сказал, — неохотно разжал спекшиеся губы Новицкис, кинув на своего приятеля взгляд. — А все, что раньше было, быльем поросло. Молодые были, желторотые.

— Наверное, по праздникам и свечи в церкви ставите? — быстро спросил Орлов.

— В костеле, — мрачно поправил его Новицкис Коряга. — Это у вас, у русских, церкви.

— Ты гляди-ка! — искренне удивился Еременко. — Прямо двое святых у нас в городке объявились. Надо же! Орлов, может, тогда отпустим таких добрых людей по домам?

— А пускай идут, — беспечным голосом ответил Клим. — Хоть на все четыре стороны.

Настал черед удивиться Лацису, который такого поворота событий никак не ожидал и теперь с недоумением и тревогой переводил взгляд с одного на другого, решив про себя, что, видно, что-то пошло не так, раз товарищи вздумали бандитов отпустить восвояси.

— Чего ждете, идите, — сказал Еременко и даже отвернулся, сделав вид, что они стали им уже безразличны.

Но тут неожиданно вмешался Журавлев, который все это время молча наблюдал за поразительно мирной беседой преступников и оперативников. Несколько минут назад Илья вернулся с улицы, где передавал украденную у убитого старика Эхманса лошадь его сыну Балодису. Тот, как только узнал, что нашлась лошадь, так сразу явился к отделу милиции, прошагав пешком пару десятков верст, несмотря на хромую ногу. Последние несколько сот метров он едва волочился, подтягивая отказывавшую ступать больную ногу, обутую в кожанцы, обмотанные до колен пыльными от дальней дороги холщовыми онучами. Увидев свою лошадь, о которой, судя по ее исхудавшим бокам и выпирающей костлявой хребтине, лесные чужаки нимало не заботились, молодой Эхманс заплакал. «Кормилица ты моя», — пробормотал он и, обняв лошадь, поцеловал в унылую морду. И она, как видно, его узнала, потому что тоже прижалась к лицу молодого хозяина и негромко заржала.

И вот теперь Орлов с Еременко вдруг решили этих бандитов отпустить, вместо того чтобы выбить из них показания. Они хоть и не были причастны к убийству старого Эхманса, все же кое-что должны были об этом знать, да и за ними, как пить дать, тоже небось водились грешки, связанные с кражами и всякими другими противоправными действиями.

Видя, что Новицкис и Эзергайлис, нерешительно потоптавшись на месте, все еще не веря в удачу, осторожно направились к выходу, Журавлев возмутился:

— Орлов, ты что, белены объелся, чтобы вот так дать им уйти? Они, значит, всякие преступные дела творили, а с них все как с гуся вода? Это что же получается…

Но договорить ему Клим не дал. Ухмыляясь во все свое обветренное и смуглое от загара лицо, он с живостью повернулся к Илье, с наигранной бодростью ответил:

— Да успокойся, Журавлев! Им и жить-то осталось всего ничего. Пускай хоть перед своей ужасной и скоропостижной смертью налакаются водки в сладость. Все умирать будет веселее. А то их дружок и приятель Пеле Рваное Ухо на том свете небось заждался… С Богом-то особо не поговоришь, ему некогда, да и не об чем лясы точить с этим идиотом, водившим дружбу с предателями своего народа.

Новицкис и Эзергайлис замедлили шаги, настороженно прислушиваясь к его словам, поразившим их. Присутствующим в кабинете было отлично видно, что дальнейшее движение в сторону двери, до которой осталось не больше двух метров, дается им с великим трудом. И в какой-то момент очевидная мысль все-таки дошла до их затуманенного каждодневным распитием водки и других алкогольных напитков сознания, которое, впрочем, никогда особо умом не блистало. Бандиты замерли, постояли несколько мгновений, переваривая услышанное, затем медленно обернулись, шаря хмурыми растерянными глазами по лицам оперативников.

— Пеле убит? — хриплым голосом спросил Новицкис. — Как это случилось?

— А вы разве не слышали? — в наигранном удивлении округлил глаза Еременко и тут же нарочито спохватился; беря дурной пример с Орлова, с желчью ответил: — А-а да, вы же сидели в КПЗ и ничего не знаете. Его не просто убили, а повесили под потолком на скатанной простыне на крюке от люстры. Прямо над тем местом, где вы на днях отмечали с дамами праздник. Слабак оказался ваш приятель, обмарался, зараза. Дешевка!

— А Культя ему на прощанье похоронный марш на пианино сыграл, пока ваш дружок болтался с выпученными глазами, — подхватил с довольным видом Орлов и для наглядности, нагоняя еще больше страха на уголовников, на себе жестом показал, как бы завязав веревку вокруг шеи и высунув розовый язык, а потом со словами: «Пам-бара-бам», с веселым видом побарабанил пальцами по столу и тотчас заржал, как застоявшийся жеребец, обнажая свои прокуренные желтые зубы. — Так что у вас одна дорога теперь… прямо к Пеле.

Еременко с горестным видом кивнул, тем самым подтверждая истину сказанных Климом слов, с тяжелым вздохом заметил:

— А прежде Культя со своими дружками-приятелями отрубили Пеликсасу топором кисть… — Он растопырил свои руки, подвигал ими вверх-вниз и сказал: — Правую. Да, правую кисть. Ну а о том, что кости переломали, говорить даже смысла нет.

Устроив весь этот спектакль, Орлов и Еременко увидели, как у бандитов расширились от страха зрачки. Да и сам Журавлев, быстро догадавшийся, что все это подстроено специально, глядя на эту комедию, лишь диву давался, насколько товарищи смогли убедительно сыграть и запугать урок, которые только на вид были ершистыми, а на поверку оказались довольно трусоватыми типами, не желавшими погибать мучительной смертью.

— Так что теперь люди Улдиса Культи ждут не дождутся, когда вы выйдете отсюда, чтобы расправиться с вами, — внес свою лепту в разговор сообразительный Илья.

Эзергайлис поворочал жилистой шеей, как будто воротник рубахи вдруг стал ему тесен, с трудом сглотнул пересохшим горлом и, облизав спекшиеся с похмелья синие губы, хрипло проговорил:

— На самом деле?

Эдгарс Лацис, смекнув, что одноглазого бандита особенно взволновало известие о том, что его корешу безжалостно отрубили руку, молча вынул из лежавшей на столе папки с чьим-то уголовным делом исписанный листок и со значительным видом помахал им перед его растерянным лицом.

Эзергайлис часто-часто замигал единственным морщинистым глазом, не сводя с листа завороженного взгляда, с шумом поскреб на тугом затылке всклоченные путаные волосы и решительно сказал грубым голосом:

— Каюсь, лабаз мы брали… налет на кассу совершили мы… и поджог школы тоже наших рук дело. Школьницу Аквиле изнасиловал Пеликсас… мы с Корягой к этому не причастны. Любил покойный так развлекаться с девчонками. — Его губы задрожали, и бандит размашисто перекрестился справа налево, как и положено лютеранину. — Директора пищекомбината Гедмиса убили люди Культи… Больше ничего не знаю… Отправляйте меня в тюрьму.

— Придурок! — рявкнул Новицкис и без замаха снизу ударил подельника в подбородок. Потом вцепился руками в его шею и принялся душить, бешено вращая выкатившимися из орбит глазами.

Циклоп захрипел, но как стоял, так и продолжал стоять, не шелохнувшись, лишь опухшее лицо его начало пугающе синеть.

Журавлев подскочил к разбушевавшемуся Коряге, ловко заломил руку за спину и коротко ударил носком сапога сзади под колено. Ноги у бандита подкосились, и Новицкис рухнул на колени, уткнувшись лицом в пол, исходя теплой слюной и возбужденно скрипя зубами от негодования.

Эзергайлис, морщась, сплюнул в ладонь кровь из прокушенной щеки, поводил языком во рту, затем тщательно вытер обслюнявленную руку о брюки и, обращаясь к Коряге, громко и внушительно произнес:

— Зато мы жить будем. Отсидим свое и вернемся в Латвию. Нет у меня желания погибать от поганых рук Культи, как Пеле. И ты, думаю, тоже хочешь жить. Так чего же нам раньше времени непонятно за что подыхать.

— Пусти, — просипел, дернувшись, Новицкис и затих, сипло дыша в пол. — Все расскажу… ничего не утаю.

— Вот и славненько, — обрадовался Орлов. — Отбудете срок и с чистой совестью вернетесь в советскую Латвию, которую к тому времени мы освободим от таких вот упырей, как Культя. Жен себе найдете… Вон баба Пеле Илзе Эглитис уже вдова… И Давал… — На секунду запнувшись, он поправился: — Гражданка Цериба свободна… Так что вам повезло, у вас вся жизнь впереди.

Журавлев ослабил хватку, взял сзади Новицкиса за ворот пиджака и рывком поставил его на ноги.

— Смотри у меня, — предупредил Илья и потряс у него перед носом кулаком. — Разделаю как бог черепаху.

Хмуро взглянув на рассерженного парня в звании старшего лейтенанта, Новицкис выдавил на своем лице подобострастную улыбку. Потом вытер ладонью под носом выступившую от усердия во время драки каплю и послушно заложил руки за спину.

Мысленно радуясь тому, что надуманный блеф сработал до того удачно, что за полчаса разом раскрыто несколько уголовных дел, которые уже практически отошли в разряд глухих, Эдгарс Лацис позвал дожидавшихся за дверями конвоиров.

— Уведите, — распорядился Лацис, кивнув на Новицкиса и Эзергайлиса. — Завтра отвезем в краевое управление МВД к следователю. Пускай там с ними разбираются.

Как только понурые фигуры Циклопа и Коряги скрылись за дверью, Еременко с задумчиво опущенной головой, хмуря брови, не спеша прошелся по кабинету, о чем-то упорно размышляя. Дойдя до дальней стены, где висели портреты генералиссимуса Сталина и основателя ВЧК Дзержинского, он вдруг круто развернулся и широким шагом вернулся к товарищам, с недоумением наблюдавшим за его бесцельными хождениями.

Поочередно всматриваясь в их лица, собрав под припухлыми от недосыпа глазами мелкие морщинки, с твердой уверенностью сказал, четко разделяя слова и резкими, короткими жестами рубя воздух ребром ладони, как палашом:

— Враг наш хитер и изворотлив… А не как было на фронте… там чужие, здесь свои. Краями нам не удастся с ними разминуться… Тут чья возьмет, тот и будет козырным тузом. Хитростью надо брать их… хитростью. Надобно нам перехитрить эту сволоту, чтобы от нее избавиться окончательно. Потому нам требуется разработать операцию. И кое-какие наметки у меня уже на этот счет имеются. И даже знаю, какая сволота станет главным героем.

— А с женщинами что будем делать? — спросил Лацис, который слушал капитана госбезопасности очень внимательно, глядя на него поверх очков, соглашаясь, кивая.

Еременко быстро взглянул на Орлова, желая услышать его мнение.

— Отпускать их надо, — немного помолчав, ответил Клим, пожевал свои серые губы и, поморщившись, добавил: — Пускай готовятся к похоронам Пеле. Он хоть и уголовник отъявленный был, но пускай его похоронят по-человечески. Его смерти не позавидуешь…

Ксендз Юстус Матулис, устало шаркая подошвами тяжелых ботинок по выщербленным бетонным ступенькам, привычно поднялся на колокольню, собираясь звонить к обедне. Жившие там голуби непринужденно бродили по неровной поверхности зацементированного пола, непрерывно воркуя, величественно покачивая головой. При виде его сутулой фигуры они неохотно взлетели, стали кружить над островерхим шпилем колокольни.

Ладонью прикрывая прижмуренные глаза от солнца, святой отец взглянул в бесконечную синь неба. Редкие облака, невесомые и пушистые, как рваные комья козьего пуха, неподвижно стояли на месте. Ксендз потянул за свисавшую веревку, увесистый язык колокола, медленно качнувшись, ударил в тулово, и сейчас же горячий воздух, напитанный душистыми запахами луговой травы и подтаявшей липкой смолы дальнего леса, наполнился чистым и волнительным звоном.

Юстус Матулис блаженно прикрыл глаза, раскачиваясь вместе с языком колокола, подчиняясь его мелодичному ритму. А когда глаза открыл, у него даже перехватило дыхание при виде двух полуторок с солдатами, которые подъезжали к городу с восточной стороны, где располагался хутор Селе-Лиде. Ксендз поспешно повис на веревке, стараясь быстрее затормозить раскачанный язык колокола, затем привязал конец веревки к металлическому ограждению, проворно спустился на два пролета.

На площадке он достал из ниши бинокль, вновь поднялся на колокольню, стал внимательно вглядываться в подъезжавшие машины с военными. В кабине первой полуторки за оконным стеклом, рассыпающим во все стороны яркие солнечные зайчики, смог разглядеть сосредоточенное лицо Ильи Журавлева. По мере приближения к городку полуторок волнение охватывало святого отца все сильнее, у него даже затряслись руки от предчувствия чего-то очень нехорошего.

«Должно быть, Советы опять облаву на наших партизан готовят», — мелькнула у него жуткая мысль, заставившая злобно скрипнуть зубами. Но тут он услышал гулкие шаги в костеле, торопливо спустился и, снова спрятав бинокль в нишу, побежал по крутым ступенькам вниз, придерживая полы рясы, на ходу напуская на лицо благочестивую маску.

Оказалось, что сегодня пришла лишь одна старуха, проживавшая неподалеку. Мысленно костеря эту худую, длинную как жердь дуру, невовремя припершуюся к обедне, Юстус Матулис тем не менее ей уважительно поклонился.

— Швятой отец, швятой отец, — невнятно зачастила запыхавшаяся прихожанка, шамкая беззубым ртом, шевеля бесцветными губами, ловя его руку, чтобы поцеловать, — я вам тут яишек принешла.

С почтением приняв у нее плетеное из лозы лукошко и вытерев обслюнявленную руку о рясу, ксендз понес его к стене, где находился столик для пожертвований. Но на этом колготная старуха не успокоилась, а увязалась следом, надоедливо расспрашивая святого отца о том, как лучше поминать усопших, и выпытывая у него другие религиозные обряды. Своими жалостливыми и неуместными в данный момент вопросами она так успела за какую-то минуту досадить Юстусу Матулису, что он не выдержал.

— Замолчи, — строго приказал он, неожиданно повернувшись сердитым лицом к чересчур многословной прихожанке. — Глаголешь без меры.

Старуха ошалело замигала морщинистыми веками с реденькими белесыми ресницами, обидчиво поджала губы и, вернувшись в зал, робко присела на краешек скамьи.

Юстус Матулис занял место за кафедрой, торопливо начал читать Святое Писание. Но как ни старался исполнить все по известным канонам, сосредоточиться у него никак не получалось, и вместо божественного текста выходила какая-то ерунда, так что даже богомольная старуха стала поглядывать на него с подозрением, как видно, сильно беспокоясь за поруганную веру. Тогда святой отец, взволнованный надвигавшимися событиями, кощунственно решил сократить книжный вариант текста и зачастил с такой скоростью, перескакивая где через слово, а где и через целые строки, что листы Евангелия только успевали с шуршанием переворачиваться. Он привычно бормотал молитвы, а сам все время думал о красноармейцах, о том, что не может ни подглядеть, что творится возле здания напротив, ни подслушать. И все из-за этой ненормальной старухи, которая именно сегодня почему-то решила посетить костел, бездумно отсутствуя в другие дни.

Наскоро прочитав нужные молитвы, Юстус Матулис по-быстрому захлопнул книгу и почти насильно выпроводил старуху за дверь. Оставив дверь чуточку приоткрытой, он стал подглядывать в узкую щелочку и настороженно прислушиваться. А там творилось что-то совсем непонятное и оттого еще более ужасное, от чего у него по спине пробежала нервная дрожь: на площади суетились многочисленные солдаты, бегали взад-вперед, гремя оружием, зачем-то в здание милиции закатили привезенный с собой пулемет максим, потом выкатили его назад и погрузили в кузов полуторки.

— Лейтенант, — непонятно кому громко прокричал Клим Орлов, беспорядочно размахивая руками, — готовь взвод к погрузке. Скоро выдвигаемся! Да не забудь прихватить с собой гранаты! Патронов побольше!

Пробежал куда-то с озабоченным видом Журавлев, придерживая, чтобы не болтался, офицерский планшет на боку.

Сам начальник милиции Эдгарс Лацис стоял возле порога с заложенными за спину руками, широко расставив ноги, внимательно наблюдал за сборами военных.

У святого отца сердито задрожал чисто выбритый острый подбородок, лязгая зубами от волнения, он пробормотал:

— Точно, Советы собираются устраивать облаву на наших парней. У-у, злодеи, нечисть коммунистическая. Чтоб вас громом всех поразило. Тьфу, — злобно плюнул ксендз без слюны.

Круто развернувшись, он проворно метнулся в угол прохладного помещения, где стоял прислоненный к стене велосипед. Выкатив его наружу, Юстус Матулис дрожащими руками навесил на дверь костела амбарный замок, с усилием провернул огромный ржавый ключ и спрятал его в карман гражданских брюк под рясу. Затем сел на велосипед, резко оттолкнулся ногой от булыжной мостовой и быстро покатил в противоположную от здания бывшей городской самоуправы сторону, стараясь держаться края базарной площади, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Вскоре он завернул в ближайший безлюдный проулок с тесно ютившимися частными домиками. Пропетляв некоторое время по лабиринтам узких улочек Пилтене, Юстус Матулис выехал за город.

Здесь он с некоторым облегчением вздохнул. Но расслабляться было рано, и святой отец, оглянувшись, вновь налег на педали, помогая себе весом своего худосочного тела.

Легкий велосипед стремительно катился под бугор, взрыхляя колесами пушистую пыль на проселочной дороге. Юстус Матулис без происшествий миновал обширный луг, желтые разливы поспевающей ржи с видневшимся на горизонте черным остовом сгоревшего немецкого танка, проехал по деревянному настилу моста через реку Венту, почувствовав исходящую от воды приятную свежесть, которая немного охладила распаренное от быстрой езды лицо.

За мостом снова начался луг, густо заросший душистым разнотравьем с островками высоких кустов колючего татарника, ярко пылающего на солнце розовым приятным светом. Далее шел редкий подлесок, постепенно переходивший в низкорослую рощу, за которой, собственно, и начинался сам лес, одновременно таинственный и страшный от наличия в нем человеческих существ, не знавших ни жалости, ни пощады.

Святой отец начал помаленьку уставать, отмахав за короткое время восемь километров. Он с надеждой поглядывал на недалекую спасительную кромку леса, где могли скрытно присутствовать люди Улдиса Культи, находясь там в дозоре. Эти невидимые лесные братья, как они себя называли, на самом деле могли встретиться в самых неожиданных местах по всему лесу. Юстус Матулис оглянулся, чтобы в последний раз удостовериться, что он намного опередил военных, и теперь парни, сражавшиеся за свободу Латвии, своевременно предупрежденные им, могут затаиться в другом месте или укрыться в схронах.

— Господи Иисусе Христе, — сказал он и поднес сложенные щепотью пальцы ко лбу, намереваясь перекреститься, чтобы отблагодарить Предвечного Бога за его помощь в деле спасения партизан.

Но в эту минуту внезапно из-за орешника, росшего на обочине, навстречу вышел человек в гражданской одежде.

— Далеко путь держим, святой отец? — поинтересовался он, перегораживая дорогу.

Вначале Юстус Матулис принял незнакомца за одного из людей Улдиса Культи, и невольная улыбка озарила его лицо. Но не прошло и секунды, как ксендз узнал в этом человеке приезжего сотрудника госбезопасности по фамилии Еременко, и в тот же миг его охватил неподвластный даже для служителя религиозного культа страх. Святой отец дернул рулем, колесо завиляло, и священник позорно свалился вместе с велосипедом на проселочную дорогу, подняв небольшое облако пыли.

— Что ж вы так неаккуратно, святой отец, — посетовал Еременко, ставя на колеса велосипед. — Так нетрудно и здоровье подорвать.

— А я вот надумал за ягодами в лес съездить… — растерянно забормотал священник, поднимаясь, отряхивая от пыли испачканную рясу, — за грибами… А тут вы… Ох и напугали вы меня. Грешным делом, подумал, что это медведь… — вымученно улыбнулся он. — Да и бандиты в лесу шалят… У меня прям все так в груди и захолонуло…

— А мне сдается, что вы дружки-приятели с предателями родины, — сурово сказал Еременко, в упор рассматривая юлившего Юстуса Матулиса, который от охватившего его страха даже запинаться стал. — Связным у них работаете. Или я ошибаюсь?

Ксендз быстро-быстро замотал головой, пытаясь сглотнуть пересохшим горлом: острый кадык дергался вверх-вниз, напрасно стараясь продвинуть несуществующую слюну.

— Э-э… ы-ы… — мычал он, пытаясь что-то выговорить в свое оправдание; но так и не найдя подходящих слов, вдруг поник головой, еще больше ссутулившись от неожиданно свалившегося на него несчастья в виде предстоящего ареста. Оно и понятно: сколько веревочке ни виться, а конец обязательно будет.

Постоянно присутствующий в человеке страх ответить перед законом со временем превращается в тяжелую болезнь, которая с беспощадным упорством маньяка окончательно разрушает разум и тело.

Еременко негромко, как-то призывно свистнул, и за кустами орешника тотчас загудел, чихая, мотор. Еще через мгновение из-за кустов на дорогу выехал военный «Виллис».

— Садись, — строго распорядился Еременко, взглянув на священника уже без прежнего снисхождения. — Быстро! — отрывисто сказал он, видя, что ксендз все еще продолжает находиться в прострации. — Ну!

Внезапно сорвавшись с места, Юстус Матулис неожиданно для своего возраста и хилого телосложения сиганул в самую гущу кустов, пытаясь скрыться от погони. Но стремительной реакции Еременко мог позавидовать, пожалуй, и самый известный фокусник, которые так любят дурачить простой народ. Он немедленно бросился следом, успев ухватить священника сзади за рясу: собрав на спине черную материю в кулак, Еременко бесцеремонно вытащил изо всех сил упиравшегося, цеплявшего за ветки ксендза на простор. Но Юстус Матулис, видно, до того тронулся умом от скорой перспективы угодить в тюрьму за связь с коллаборационистами, что принялся брыкаться, визжать и кусаться, как загнанный в угол зверек.

— Ну это ты зря, — вдруг громко, от души захохотал Еременко и, сделав ему подсечку, завернул длинный подол рясы святому отцу на голову и завязал ее концы в тугой узел. — Теперь порядок!

Оказавшись в глубокой темноте и в столь позорном для священного сана положении, как буйный сумасшедший, укутанный в смирительную рубаху, ксендз наконец притих.

— Ловко вы его, — восхищенно заметил Андрис, который за эту минуту успел лишь выскочить из машины, чтобы помочь. — Я и глазом не успел моргнуть.

— На фронте и не такое бывало, — бодро отозвался Еременко, глядя на мирно лежавшего на земле священника. — Помоги.

Андрис с готовностью взялся за ноги, а Еременко с противоположной стороны за узел и, как мешок картошки, с размаху закинули святого отца на заднее сиденье. Затем аккуратно разместили рядом с ним велосипед, сели на переднее сиденье и отправились обратно в городок Пилтене, откуда приезжали три часа назад, чтобы устроить засаду на нового Иуду по имени Юстус Матулис.

Незамысловатая, но действенная операция, которую Орлов в шутку окрестил «Святоша», окончательно выявила подлую сущность местного ксендза, который долгое время являлся вражеским лазутчиком и связным.

Вся эта суета с приездом двух полуторок с красноармейцами под руководством Журавлева и суматохой около здания отдела милиции была специально подстроена с таким расчетом, чтобы вынудить священника в срочном порядке отправиться на встречу с Улдисом Культей, чтобы донести до него ложную информацию о том, что на его людей готовится облава. И, казалось бы, взрослый, на вид уравновешенный, наделенный умом человек, каким ранее представлялся оперативным сотрудникам служитель церкви, на поверку оказался самым обычным безмозглым карасем, заглотившим искусственную наживку. К тому же Юстус Матулис оказался мужичком на расправу довольно хлипким и, не надеясь на божью милость, как на духу признался во всех смертных грехах, не утаив, что действительно он донес на Пеле, и с готовностью сообщил о настоящем местонахождении банды, скоротечно сменившей свое расположение после казни уголовника.

Сведения, которые в результате умело разыгранной комбинации за короткий срок удалось добыть, оказались очень важными. Собственно, это незначительное по охвату действие и стало прелюдией к другой операции, более серьезной, рассчитанной на уничтожение банды Улдиса Культи.

Его отряд ярых националистов был одним из самых многочисленных и жестоких. Разгром столь крупной и могущественной банды непременно оказал бы на мелкие и разрозненные группы угнетающее действие, заронив в головы коллаборационистов-предателей мысль о том, что противостоять Советам — занятие бесперспективное и самое лучшее в их положении — сдаться.

Поэтому к предстоящей операции, которая теперь уже в документах официально именовалась «Чистильщик», рассчитанной на основательную зачистку националистической банды во главе с бывшим штурмбанфюрером СС Улдисом Культей, отнеслись ответственно, отведя на ее подготовку два дня. Помимо роты солдат, расквартированных на хуторе Селе-Лиде, для этого дополнительно привлекли еще два взвода солдат из охраны аэродрома.

На рассвете, когда на востоке лишь чуточку забрезжила зорька, едва обозначившись над изломистой каймой далекого леса нежной пурпурной полосой, до того узкой, что над ней все еще в полнеба продолжала лежать глубокая ночь с мерцающими звездами, несколько грузовых полуторок с солдатами, американский внедорожник «Виллис» с находившимися в нем Лацисом, Орловым, Еременко и Журавлевым, а также два мотоцикла с вооруженными ППШ милиционерами, с танковыми пулеметами, закрепленными на колясках, отправились из Селе-Лиде в сторону лесного массива, раскинувшегося в сорока двух километрах от городка Пилтене. Там, в лесу, в настоящее время скрывались националисты.

— Надеяться на то, что эти отщепенцы налакаются до положения риз в ваш религиозный праздник и мы застанем их в поросячьем состоянии, я бы в любом случае не стал, — говорил, обращаясь к Лацису, Орлов, наклонившись к нему с заднего сиденья, видя в мутной предрассветной мгле только кончик его острого носа, видневшегося из-за впалой худой щеки, и металлический край очков, толстая линза которых время от времени ярко вспыхивала в свете фар идущих позади них машин. — Так что на везение тут надеяться не имеет смысла. А драться они будут отчаянно, в этом я нисколько не сомневаюсь. Ребят жалко, они еще настоящей жизни-то не видели. Хорошо бы, конечно, обнаружить их дозор, да бесшумно снять его. Вот это было бы дело.

Прислушиваясь к словам Клима, Эдгарс Лацис, соглашаясь, кивал, изредка что-то вполголоса произносил в ответ, но что именно, Илья Журавлев разобрать не мог. Он неудобно сидел далеко позади, на багажнике, свесив ноги через борт, крепко держался рукой за запасное колесо, чтобы случайно не свалиться на невидимых выбоинах, когда машина неожиданно подпрыгивала или, наоборот, проваливалась в глубокую яму.

Илья внимательно смотрел на освещенную дорогу впереди «Виллиса», которая неровной лентой наплывала из серой мглы, куда свет не доходил. Время от времени он оборачивался, желая взглянуть на двигавшиеся за ними полуторки с солдатами, но, ослепленный фарами, жмурился и снова переводил взгляд вперед.

Часа через полтора колонна наконец добралась до леса, чернеющего перед взорами взволнованных скорой встречей с националистами людей мрачной высокой стеной. Чтобы случайно не нарваться на засаду, Еременко отправил на разведку один из мотоциклов с милиционерами. Минут через пятнадцать они благополучно вернулись и с видимым облегчением доложили о том, что бандитов на протяжении всего пути на данном участке нет, в противном случае они бы точно не упустили возможности атаковать одинокий мотоцикл с ненавистными им милиционерами.

Продвинувшись вглубь лесного массива на эти безопасные пять километров, колонна встала, водители заглушили моторы. И сразу же у приехавших людей возникло чувство, что у них заложило уши. В лесу стояла необыкновенная тишина, нарушаемая лишь негромкими голосами невидимых глазу птиц: где-то далеко-далеко куковала кукушка, отрывисто свистела иволга свою привычную песнь: «Фтиу-лиу! Фтиу-лиу!», методично стучал дятел по дребезжащему суку, и было это похоже на какую-то детскую непонятную игру на музыкальном инструменте, цвикали, перелетая с места на место, желтогрудые синицы, по шершавому стволу сосны пробежал головой вниз юркий поползень. Свежий воздух, еще только-только нагревающийся от восходившего за деревьями солнца, был наполнен лесными душистыми запахами сладкой медуницы, донника, зверобоя, спелой земляники, сосновой хвои, расплавленной смолы. От заметно порозовевшего неба с пока еще синеватыми прослойками редких облаков внизу стало уже светло.

Подозвав ротного капитана Блудова и старшего лейтенанта Сурова к машине, Орлов, о чем-то вполголоса говоривший с Лацисом, Еременко и Журавлевым, проворно расстелил на горячем капоте «Виллиса» карту. Тыча в нее указательным пальцем, без всяких предисловий принялся негромко давать распоряжения:

— Блудов, твои парни обходят это место с двух сторон, оцепляют его. Твои же, Суров, люди занимают позиции здесь и здесь и продвигаются отсюда. Мы с милиционерами идем вам навстречу с этой стороны. Как только кольцо замкнется, мы сжимаем его. На все про все вам дается сорок минут. Ровно в четыре мы начинаем движение. Сверим часы. — Он быстро завернул рукав гимнастерки. — Сейчас три восемнадцать. Время пошло!

Блудов и Суров сорвались с места и вскоре со своими людьми скрылись в лесу. Вновь наступила тишина. Но она уже не казалась такой беспечной, а напряженной и гнетущей.

Клим обвел суровым взглядом напряженные лица товарищей и неожиданно сказал такое, чего от него никак не ожидали:

— Ну что, парни, с Богом? — И тут же посетовал в привычной для себя ироничной насмешливой манере: — Эх, жалко, святоши нет, а то бы он нас на это праведное дело точно бы благословил! — И сейчас же, посчитав свою шутку очень удачной, хохотнул, весело ощерив желтые прокуренные зубы. — Впрочем, не пристало советскому солдату надеяться на Бога. Мы и без него сами с усами. Верно я говорю, Журавлев? — обратился он к Илье, намекая на его чернявые усики, которые он успел недавно отпустить. Но встретившись с хмурым взглядом Ильи, без слов говорившим о том, что сейчас не время для шуток, сразу посерьезнел; пряча карту в планшет, приказал: — Журавлев, расставляй милиционеров, и вперед. — Он круто развернулся и первым направился вглубь леса, поглядывая время от времени на часы.

Бросая озабоченные взгляды по сторонам, проследив за расторопными действиями милиционеров, Лацис и Еременко двинулись следом за Орловым, придерживаясь расстояния так, чтобы в поле зрения все время были видны люди справа и слева. С превеликой осторожностью пройдя шагов тридцать, они заметили, как Орлов остановился, потом указал на свои часы и взмахнул рукой, давая понять, что время вышло и надо поторапливаться, но аккуратно, чтобы не спугнуть спавших бандитов.

Настороженно прислушиваясь к лесным звукам и даже к легкому шуму ветра, который изредка набегал, колыша макушки сосен, Журавлев с пистолетом в руке уверенно двигался вперед. При этом он старался ступать бесшумно, чтобы у него под подошвами тяжелых сапог не хрустнула ни одна сухая ветка, не пострадала ни одна былинка, ни травинка. По старой фронтовой привычке полкового разведчика Илья по дороге примечал все, даже самые незначительные вещи, на которые обычный человек не обратит ни малейшего внимания.

В покойной тишине прошло двадцать минут, час, затем полтора часа, а никаких видимых изменений в природе заметно не было. По всем расчетам, бандиты находились в каких-то нескольких сотнях метров, плотно окруженные со всех сторон, но ни выстрелов, ни птичьего гомона, поднятого при виде человека, почему-то слышно не было. Даже если брать во внимание, что недобитые фашистские прихвостни, перепившись, дрыхли, все равно по периметру должен был находиться дозор, который в любом случае уже был просто обязан заметить подкрадывающихся солдат и милиционеров. Но ничего этого не было и в помине: лес как продолжал жить своей жизнью, далекой от деятельности плохих ли или хороших людей, так и продолжал жить.

— А не могли они засаду устроить? — озвучил общую тревожную мысль Лацис свистящим шепотом, дрожа от возбуждения. — Как только подойдем близко, они и ударят по нам.

— Это вряд ли, — не сразу, так же шепотом отозвался Орлов, держа перед собой служебный ТТ. — Кишка у них тонка для этого.

— Тогда что же? — задал резонный вопрос Еременко, в волнении раздувая ноздри своего прямого греческого носа. — Самогонки пережрали?

— Скоро узнаем, — буркнул Орлов и прибавил шаг, продолжая все так же смотреть по сторонам, успев на ходу, через плечо предупредить: — Не расхолаживаться!

Когда они прошли еще пару сотен метров, перед ними вдруг открылась невзрачная на вид поляна. Трава на ней была сильно примята множеством ног, что говорило о том, что до их прихода здесь действительно находились люди. Чуть в сторонке, под раскидистыми кустами боярышника, был виден невысокий холм, на котором росла высокая трава с вкраплениями голубых колокольчиков. Опытным глазом Орлов сразу определил, что в действительности это никакой не холм, а самая настоящая землянка, умело замаскированная дерном.

— Журавлев, — сказал Клим, мельком взглянув на Илью, — проверь. Да аккур-ратнее.

Настороженно скользнув глазами по поляне с примыкающими к ней кустарниками и деревьями, Журавлев скорым шагом направился к холму-землянке. Оглянувшись по сторонам в последний раз, Илья ударом ноги распахнул дверь, влетел внутрь, стремительно охватывая взглядом пустое помещение землянки с нарами из березовых жердей, устроенными возле бревенчатых стен. И сейчас же в ноздри ему плеснул спертый запах тряпья и самосада, а еще воняло чем-то невыносимо острым, отдаленно похожим на человеческие испражнения или на немытые человеческие тела. Очевидно, крошечное помещение пропиталось этими запахами не за одну зиму.

— Никого нет, — разочарованно произнес Журавлев, выйдя наружу, вдыхая полной грудью свежий лесной воздух. — Ну и вонь у них там.

Вскоре из леса вышли, тяжело дыша, уставшие солдаты. Вполголоса возбужденно переговариваясь между собой, они принялись жадно курить, немилосердно пыхтя самокрутками так, что уже через какую-то минуту над ними повисло большое облако дыма.

Их ротный, капитан Блудов, поглядел в расстроенные лица Лациса, Орлова, Еременко и Журавлева, которые стояли в отдалении тесной компанией, с нотками сожаления в голосе понимающе спросил:

— Что, парни, пустые хлопоты?

— Кто-то эту сволоту успел предупредить, — поморщившись, зло ответил Орлов и с досадой поддел носком хромового сапога не догоревшие в костре головешки.

Бросив на него осуждающий взгляд, Еременко присел перед кострищем на корточки, взял щепоть золы и растер ее ладонями в пыль. Затем какое-то время с чрезмерным вниманием разглядывал то, что осталось от пепла, потом сдунул пыль, отряхнул ладони и вытер их о брюки.

— Судя по тому, что комочки еще не успели как следует затвердеть на воздухе, бандиты покинули это место часов восемь-девять назад, — уверенно сказал Еременко. — Кто-то их предупредил, и они в срочном порядке поменяли дислокацию, затаились где-то в другом месте, о котором мы ни сном ни духом не ведаем. А вот и подтверждение! — воскликнул он, неожиданно разглядев зорким глазом в густой траве остатки недоваренной каши с немецкой тушенкой, впопыхах вываленной из котелка при спешных сборах.

— Твою мать, — негромко выругался Клим Орлов и раздраженно сунул пистолет в кобуру. — Отбой.

Раньше возле запруды на красивом зеленом берегу реки Вента располагалось поместье господ Желиговских. Но во время ожесточенных боев за освобождение городка Пилтене все поместье сгорело от угодившего в дом зажигательного снаряда, неосторожно выпущенного немецким танком «Пантера». Погибли и сами пожилые господа, не успевшие своевременно спрятаться в подвале. Теперь на бывших землях поляков Желиговских осталась лишь неисправная водяная мельница. Она аккуратно примостилась на продолжавшем все так же цвести зеленым ковром берегу тихой запруды, по водной поверхности которой плавала недавно поселившаяся здесь пара белых лебедей.

Внутри заброшенной мельницы с мучной пылью, навечно въевшейся в бревенчатые стены морозным узором, на душистом разнотравье, сохранившемся здесь с незапамятных времен, лежали парень и девушка.

Ее нарядное платье, сброшенное в порыве страсти, выглядевшее сейчас ненужной скомканной вещью, валялось рядом на сене, а сверху лежала соломенная шляпка с цилиндрическим верхом, опоясанная лентой нежного голубенького цвета, означавшего чистоту помыслов и невинность.

По другую сторону от любовной пары на сене так же валялась впопыхах разбросанная одежда парня: пиджак в черно-белую клетку, широкого кроя светлые брюки и парусиновые туфли с комочками присохшего к подошвам речного песка. Но зато возле парня, прямо под его правой рукой, на аккуратно положенной кепке с франтовато выгнутым козырьком лежал немецкий пистолет системы «Вальтер».

За стенами негромко и убаюкивающе журчала вода, беззаботно пели птицы. В окошко с выбитым стеклом внутрь упруго били солнечные лучи, в ярком свете которых, словно в желтом ясном ореоле, лежала обнаженная влюбленная парочка. На улице было по-утреннему еще прохладно, а здесь стояла невыносимая духота от испарений, исходивших от прелого лежалого сена в дальнем углу помещения, посреди которого громоздилась неисправная мукомольная машина с деревянными и металлическими механизмами, покрытыми за долгие годы работы затвердевшей мукой, словно грязным снегом.

Бесстыдно задранная на потный живот нижняя юбка, выполнявшая в данном случае роль ночной сорочки, открывала широкий вид на полные белые ляжки девушки с темным мыском между ними, пухлые лодыжки и стопы с розовыми пятками. Ее большие мягкие груди с коричневыми сосками под собственным весом безобразно расползлись в стороны, разделенные белобрысой толстой косой. Девушку звали Анеле, и она была невестой Андриса, личного водителя начальника милиции Эдгарса Лациса.

Но сегодня с ветреной девкой находился не Андрис. Рядом с Анеле лежал, беззаботно развалившись на спине, широко разбросав крепкие, обросшие рыжими курчавыми волосками ноги, совсем другой человек. На нем были надеты лишь черные семейные трусы. Маленькими глазами, близко расположенными друг к другу, рослый парень, не мигая, глядел в высокий потолок. Парня звали Дайнис.

С ним Анеле случайно познакомилась три недели назад, когда под вечер прибегала в дом к Илзе Эглитис за пуговками. Накануне та просила ее бабушку-портниху перешить ей платье из наряда еврейки госпожи Зиссель, бывшей жены ее мужа-старосты.

— Это Дайнис, — сказала тогда Илзе, заметив, как у парня блеснули глаза при виде барышни Анеле, у которой полное личико, и без того румяное как яблоко, неожиданно еще больше зарделось от смущения. — Он племянник господина Эглитиса. Приехал нас с Пеликсасом проведать.

Анеле, хоть и была пустовата, но все же немного соображала и сразу подумала о том, что неспроста этот парень находится в гостях у бандита и уголовника Пеликсаса. Но это ее нисколько не смутило, она мило улыбнулась Дайнису и изящно присела, сделав книксен, как подобает порядочной барышне.

А потом Дайнис с бесцеремонной настойчивостью напросился ее проводить. Дорогой он благородно держал Анеле под руку, как будто она уже стала его девушкой, отпускал скабрезные шуточки и много рассказывал о хозяйстве своего отца, которого тот лишился с приходом советской власти. Анеле заметила, что парень хоть и вел себя довольно раскованно по отношению к ней, все же что-то его тревожило, как будто он чего-то боялся: поминутно озирался и время от времени поправлял спрятанный за поясом под полой пиджака черный пистолет, ни капли не беспокоясь, что она все видит. По его настороженному поведению Анеле окончательно уверилась в том, что ее новый знакомый каким-то образом связан с людьми из леса. Но самое удивительное, что это девушку не только не испугало и не оттолкнуло от парня, а даже обрадовало. Потому что она тотчас представила, как, поженившись, нарядные, они с Дайнисом сядут в дрожки, запряженные парой сытых лошадей, и поедут в костел к обедне.

От перспективы в одночасье стать очень богатой владелицей обширных земель и поместья, которые Дайнис обязательно вернет к тому времени, у нее приятно закружилась голова. Поэтому Анеле и не сопротивлялась, когда парень, по-хозяйски обняв ее у ограды за талию, принялся нагло лапать за груди и за пышные бедра, а сама с готовностью прильнула к нему, ловя своими мягкими горячими губами его толстые и слюнявые губы. И было ей нисколечко не противно целовать их. А ласковые льстивые слова, которые в эту минуту лились сладкой патокой в ее уши, окончательно растопили непостоянное девичье сердечко.

Там Дайнис и взял ее в первый раз. Он бесцеремонно развернул ошалевшую от напора и страсти девушку задом к себе, лихорадочным движением дрожащих рук торопливо задрал длинный подол цветастого платья на ее спину, оголив для обзора ее пышные ягодицы, мягкие, как сдобные пышки. Вцепившись в ограду, Анеле до боли закусила мелкими белыми зубами нижнюю губу, протяжно и сладостно застонала.

Прежде чем основательно погрузиться в блаженство, когда ее юная душа улетит в райские кущи, Анеле успела подумать о том, что ее тихий и стеснительный Андрис на такое в принципе не способен. А потом ее дебелое тело затрепетало, по нему прошла стремительная дрожь, и в тот же миг девушка испытала сильный оргазм, отчего содрогнулась всем туловищем. Ноги у нее подкосились, и она замедленно опустилась на колени, повернулась и откинулась назад, плотно прижавшись спиной к частоколу. Из ее приоткрытых сочных алых губ со свистом вырывался горячий воздух, и грудь часто вздымалась, как у загнанной лошади.

— Не бросай меня… милый, — сипло произнесла она, уже готовая вновь отдаться обезумевшему от похоти рослому парню, который и сам был потрясен невероятным чувством сладострастия.

Держась левой рукой за кол, а правой придерживая спущенные брюки, Дайнис на подрагивающих в коленках ногах сделал мелкий шажок к сидевшей на траве Анеле. Неуверенно приблизив к ее лицу свое «хозяйство», он выжидательно замер, запрокинув голову с огненно-рыжими волосами, похожими на осенние кленовые листья.

Ну и как же после того, что произошло между ней и Дайнисом в ту теплую сказочную ночь, Анеле могла не сообщить парню о том, что на партизан готовится облава.

Не подозревая, что его невеста тесно связана с заклятым врагом, Андрис при очередном свидании простодушно поделился с любимой девушкой своей мечтой, которая скоро должна была исполниться, и даже неосторожно назвал день и час: мол, после разгрома националистов он уедет в Вентспилс учиться на механика.

Сильно разочарованная выбором профессии жениха (нужен был ей какой-то там простой механик, если у нее имеется более подходящая партия), Анеле в душе затаила обиду и в ту же ночь передала его слова Дайнису, с которым уже не первый раз барахталась на сене в заброшенной мельнице. Но тем не менее при всем своем ветреном характере полностью разрывать отношения с Андрисом она все же не собиралась, рассудив скудным умишком, что еще неизвестно, как все может сложиться и кто на самом деле станет настоящими хозяевами Латвии.

Все эти мысли разом пронеслись в голове у Анеле. Она оперлась на локоть, приподнялась, стала целовать парня в веснушчатое плечо, пальчиками свободной руки неторопливо перебирать рыжую шерсть на его широкой груди. Продолжая волнительно целовать сухими мягкими губами обнаженное мускулистое тело, девушка понемногу продвигалась вверх и вскоре принялась шаловливо покусывать Дайниса, прихватывая мелкими зубами темную окружность кожи вокруг его соска.

— Миленький, — нежным воркующим голоском произнесла Анеле, подтянулась и заглянула в его зрачки, — признайся, помогла я вам в тот раз?

— Ну да, — оживился парень, обхватил ее за шею и притянул к себе, с жадностью впился своими губами в ее алые, по-девичьи свежие губы; чувствуя, как ее набухшие соски щекочут его волосатую грудь, начал шарить другой рукой по ее ягодицам, мять пышное податливое тело. А еще через минуту он отстранил от себя девушку и твердо проговорил: — Води и дальше с этим телком дружбу. А я тебя не брошу, верь мне. Так что пока он нам нужен, с ним не порывай…

— У-у, — обидчиво надула Анеле губы, но мигом передумала, и ее рука скользнула вниз, цепко ухватила выпуклость на трусах парня. — О-о! — уже совсем другим голосом протянула она.

Дайнис тотчас опрокинул ее на спину. Девушка сразу притихла, широко разбросав белеющие в солнечном свете ноги. Но, к ее неудовольствию, продолжения не последовало; парень поднялся, сел, поджав под себя ноги, с сожалением сказал, разглядывая ее потемневшими от похоти глазами:

— Надо в лагерь возвращаться. А то как бы поздно не было. Да и тебе пора домой, а то бабка будет переживать, что дома не ночевала. Ругаться станет на всю улицу. Этот твой… — на миг запнувшись, он поморщился и продолжил: — Андрис прознает про твои ночные отлучки, тогда точно тебе беды не миновать. Осторожнее надо вести себя.

Дайнис тяжело поднялся; неудобно стоя на одной ноге, стал надевать брюки. Анеле с недовольным видом поправила завернувшийся подол нижней юбки, сидя на сене, тоже стала собираться. Надев через голову цветастое платье, она вынула из-за пазухи косу, закинула ее за спину, застегнула на груди перламутровые пуговки, надела пыльные башмаки и встала, дожидаясь, когда оденется нерасторопный Дайнис.

Надев поверх светлой рубахи пиджак, тот неожиданно спохватился. С загадочной смешливостью поглядывая на Анеле, вынул из внутреннего кармана пиджака носовой платок, вышитый умелыми руками Анеле и подаренный ему во вторую встречу как признание в любви. Развязав зубами тугой узел, достал оттуда золотой перстенек с небольшого размера бриллиантом, дыхнул на него, вытер о рубаху на груди и неожиданно протянул Анеле.

— Мой тебе подарок, — сказал он, полюбовавшись в солнечном луче сверкающим камнем. — Наша фамильная драгоценность. Ты моя девушка, и я хочу, чтобы ты его носила.

Дайнис взял ее за кисть и осторожно надел перстень на безымянный палец левой руки.

— Считай, что ты со мной помолвлена, — произнес он, но как показалось Анеле, не очень искренне.

Но вид золотого кольца, да еще с бриллиантом, словно застлал ее блеснувшие от алчности глаза. Впрочем, в этом особой ее вины не было, потому что отдать девушке фамильную ценную вещь для любой многое значило.

— Красивое, — сказала она восхищенно и с поспешной необдуманностью предложила, чтобы сделать парню приятное: — Если у тебя есть друг, то могу его познакомить со своей сестренкой. Так-то она мне чужая, но все равно теперь стала как родная. Пропадает девка, — огорченно произнесла Анеле и прыснула в ладошки, от своей, как показалось, удачной шутки.

— А что, — загорелся Дайнис, — я не против. Есть у меня брат, двоюродный, Каспаром зовут. Только ты своей названой сестре не говори про нас ничего, мол, парни из соседней деревни… ну, пускай из Пасисксте, то да се… Уяснила?

— Не дура же я, в самом деле, — заверила Анеле, радуясь, что так удачно пристроила Стасю, которая в последние дни что-то особенно захандрила. — Могила.

После неудачного покушения на Стасю Журавлев в тот же злополучный день забрал девушку из больницы. Выяснив, что нападавший и есть тот самый изнасиловавший ее бандит, было решено на время спрятать смертельно перепуганную Стасю у невесты Андриса, проживающей со своей бабушкой. Что особенно немаловажно, такой выход предложил сам Андрис, заверив оперативников, что там она будет в полной безопасности. Девушки, почти ровесницы, сразу же сдружились и теперь были как родные сестры. Ну а то, что произошло со Стасей на самом деле на родном ее хуторе Талаевиеши, для всех так и осталось глубокой тайной.

Дайнис и Анеле украдкой вышли с мельницы, еще раз жарко поцеловались и разошлись в разные стороны. Дайнис спустился к реке, и вскоре она услышала тихий всплеск весел по воде.

— До новой встречи, милый, — прошептала девушка, чувствуя, как сильно бьется любящее сердечко, не способное совладать с нахлынувшими от счастья эмоциями.

Василь Пиявка, привычно прячась в кустах орешника, наблюдал в просвет между листьями за лесной дорогой. Удобно привалившись спиной к упругому стволу молодой ольхи, выросшей посреди кустарника, беспечно вытянув ноги в изрядно стоптанных сапогах с надетыми на них войлочными чунями для тихой ходьбы по лесу, он сидел на палых прошлогодних листьях и с сосредоточенным видом пришивал очередную заплату на немецкий китель. Время от времени Василь поднимал голову и настороженно вслушивался в лесные разнообразные звуки, стараясь на слух определить тихие шаги чужого человека, поскрипывание крестьянской подводы или шум мотора полуторки с военными. Но все было тихо, и он опять склонялся над своей уже ветхой, изношенной за пару лет одежонкой и продолжал неумело орудовать иголкой.

Минут через пятнадцать справившись с нелегкой и немужской работой, парень оценивающим взглядом оглядел пришитую крупными стежками заплату, неровно вырезанную штык-ножом из старой брючины, и невесело ухмыльнулся, как видно, все же оставшись довольным проделанной работой. Перекусив зубами суровую нитку, он по-хозяйски спрятал иголку за отворот немецкой кепки. Нахлобучил ее на лоб, откинул голову и, прислонившись потным затылком к теплому стволу ольхи, прижал руками ППШ к груди.

Посидев в таком положении некоторое время, Василь со вздохом поймал языком кончик свисавших по краям губ усов, прикусил широкими зубами (говорят, по народному поверью такие зубы бывают у добрых по натуре людей) и принялся задумчиво жевать, в который раз мысленно перенесясь в родной хутор Калиничи, находившийся под Житомиром.

Василь хорошо помнил тот злополучный день, когда его призвали на фронт. Стояло жаркое лето 1941 года, начало июля, трава горела от засухи, на корню гибла рожь, которой славилась Житомирская область, а в их захудалой деревеньке стоял невыносимый бабий вой — уходили на войну заматеревшие мужики, отслужившие службу в Красной армии молодые мужья и совсем еще парни, у которых год призыва только подходил. Василь для храбрости выпил стакан вонючей горилки и, пошатываясь, поднимая лаптями, обмотанными до колен холстинными онучами, дорожную пыль, вместе с другими мужиками пошел на войну, перекинув через костлявое плечо холщовую сумку со скудными харчишками.

А до этого у него с матерью произошел неприятный инцидент, еще больше переполошивший весь хутор, после которого народ еще долго не мог успокоиться.

— Не пущу, — горестно кричала охрипшим, сорванным голосом мать и отчаянно мотала непокрытой головой, трясла седыми космами, не замечая, что топчет босыми грязными ногами упавший с головы платок. — Под расстрел пойду, а не пущу!

При этом она цеплялась за одежду Василя заскорузлыми пальцами, тяжело висла на нем, когда ноги в какой-то момент отказывались держать ее худощавое тело и подламывались от свалившегося на нее несчастья. Василь был единственным и поздним ребенком, и после того, как его отец, а ее муж трагически погиб в лесу, придавленный громоздким стволом дуба, остался единственным кормильцем.

— Отстань! — запальчиво крикнул Василь.

Он с силой оттолкнул старую мать от себя и торопливо зашагал за ушедшими односельчанами, выделывая ногами кренделя, то и дело оглядываясь на упавшую мать. Так он ее и запомнил: стоящую на коленях посреди улицы, на пыльной сельской дороге, с болью вглядывающуюся вслед уходящему сыну, с бегущими по впалым морщинистым щекам слезами. Но даже в этом положении матушка нашла в себе силы поднять безвольную руку и перекрестить его в путь-дорогу, беспокоясь за его жизнь.

А когда в концлагерь Освенцим, куда Василь Пиявка попал после того, как его, контуженого, в бессознательном состоянии взяли в плен, прибыл генерал Власов, перешедший на сторону нацистской Германии, для агитации пленных красноармейцев в Русскую освободительную армию, Василь без долгих раздумий согласился, надеясь при первой же возможности сбежать. Но прослужив некоторое время под командованием предателя-генерала, Василь узнал из разговора таких же отщепенцев, как и сам, что Советы к предателям Родины относятся с презрением и сразу же определяют им высшую меру наказания. С позором умирать в довольно юном возрасте ему совсем не хотелось, но и исправить свою судьбу было уже не в его силах, и тогда он решил сражаться до конца. Все же где-то внутри себя надеясь на непредвиденный случай, что все обойдется малой кровью и он еще успеет скрасить одинокую жизнь матери, с которой его продолжала связывать невидимая пуповина.

Когда армию Власова разбили, а самого генерала взяли в плен, судьба-злодейка свела Василя Пиявку с остатками разбитой Красной армией 19-й добровольческой пехоты СС. С этими озверевшими от безнадежности людьми он сейчас и мыкался по лесам, чувствуя с их стороны недоброжелательное к себе отношение из-за того, что он другой национальности, и терпели Василя только потому, что он воюет на их стороне.

Не раз Василь подумывал от них сбежать, особенно в те моменты, когда небольшая ссора украинца с латышами переходила в ожесточенную драку. Он был один против целой кодлы и всегда проигрывал, хоть и дрался отчаянно. И если бы не своевременное вмешательство Улдиса Культи, который безжалостными пинками разгонял драчунов, обещая в следующий раз обязательно расстрелять зачинщиков, неизвестно чем могла закончиться такая потасовка.

Только вот решиться на побег было совсем непросто. Он помнил, как Культя расправился со своим земляком-латышом. Однажды парню все осточертело и он, воспользовавшись темной дождливой и грозовой ночью, когда оглушающе громко гремел гром и сверкали молнии, тайком покинул расположение. Его поймали на другой день за двадцать верст от лагеря и насильно вернули. А потом, избитого, с переломанными ногами, окровавленного по приказу жестокого Культи на страх другим закопали по шею в муравейник, где жили злые рыжие муравьиные особи размером с крупные подсолнечные семечки.

Через неделю Василю довелось проходить мимо того места, и он, не имея сил перебороть нездорового животного любопытства, завернул к огромному муравейнику. То, что он увидел там, повергло в шок: изъеденное обезображенное лицо с кое-где оставшимися клочками гниющего мяса, пустые глазницы, проваленный нос с треугольным неровным отверстием, голый череп с сохранившимися участками кожи с клоками спекшихся от крови светлых волос. Но все-таки мысль о том, чтобы при удобном случае сбежать, его ни на минуту не покидала.

В какой-то момент Василь Пиявка кожей почувствовал, что прохладный, пропахший порохом ствол ППШ уперся ему в подбородок.

«Застрелиться, что ль?» — неожиданно подумал он с той безнадежностью, которая и толкает даже не слабого духом человека на суицид и другие не менее безрассудные поступки.

Василь явственно представил, как он нажмет на спусковой крючок, прозвучит выстрел, которого он уже не услышит, и его голова мигом превратится в нечто бесформенное, похожее на скомканную грязную и рваную тряпку, зеленые листья вокруг обагрятся темной кровью, а серые мозги жирными ошметками облепят коричневые ветки, свисая с них длинными соплями.

Картина перед глазами получилась до того омерзительная, что Василя от отвращения передернуло. Радовало лишь то, что на этом все закончится. С минуту поколебавшись, он надавил подбородком на ствол, щетинистая кожа сразу стала от волнения потной и скользкой. Парень потянулся уже большим пальцем к спусковой скобе, как неожиданно его окликнули:

— Эй, хохол! Иди, там тебя Улдис Культя зовет!

Василь снова вздрогнул, но теперь от смущения и испуга, что человек застал его за таким занятием и вдруг догадался, что задумал неуравновешенный украинец; резко отслонив влажный ствол ППШ в сторону, несостоявшийся самоубийца поспешно повернулся голову на голос.

— Зачем? — занервничал Василь.

— Ночью состоится вылазка в Пилтене. Больше ничего не знаю. Иди, он тебя ждет.

Василь с обреченным видом поднялся и с видимой неохотой направился в сторону лагеря, окончательно решив для себя во что бы то ни стало этой ночью перейти на сторону Советов.

В полночь робкую тишину безлюдных улиц и проулков Пилтене разорвал дикий заполошный женский крик:

— Пожа-а-а-ар! Пожа-а-а-ар!

Этот рвущий душу вопль насмерть перепуганной неизвестной женщины долгим и многоголосым эхом звучал в теплом августовском воздухе, расплескавшись по всему крошечному городку. От этого прямо нечеловеческого по своей тональности голоса, сопряженного с неимоверными страданиями, даже жалобно задребезжали плохо закрепленные в старых рамах стекла в спальной комнате в отделе милиции, где в это полночное время находились Анатолий Еременко, Илья Журавлев и Клим Орлов. По крайней мере, им так показалось.

Они разом вскочили с кроватей: по стенам их спальни метались рыжие блики от далекого пожара, а за окном в полнеба полыхало зарево, и высоко плывущие облака снизу были освещены розовым светом, как будто туда одновременно из разных мест били красные лучи множества прожекторов.

Первым к окну подскочил Журавлев, чья спинка кровати едва не упиралась в подоконник. Он резко распахнул створки, по пояс высунулся наружу.

— Исполком горит, — тотчас оповестил он стоявших за его спиной товарищей, которые тоже пытались разглядеть пожар, стараясь определить, какое именно здание объято огнем. — Точно, исполком, — повторил он, как будто все еще сомневаясь, и от злости и бессилия заскрежетал зубами. В его глазах, отражаясь, яростно плясали далекие оранжевые блики пламени.

В старом двухэтажном деревянном здании, принадлежавшем ранее бургомистру, которое находилось в тесном проулке за костелом, окруженное вишневым и яблоневым садом, в данное время располагались все советские учреждения: исполнительный комитет, комитет партии, комитет комсомола и другие необходимые для бесперебойного функционирования жизнедеятельности города и района учреждения.

— Видать, эти твари из леса запалили, — с невыносимой болью в голосе сказал Журавлев и раздраженно впечатал кулаком в подоконник. — Сами не живут и другим не дают жить спокойно. Сволочи! — обронил он и крепко выругался, да так заковыристо, что даже Орлов, который без меры грешил такими словечками, был сильно удивлен.

Норовисто мотнув головой, Клим обнадеживающе хлопнул Илью по плечу, развернулся и молча выбежал из комнаты, на ходу надевая через голову гимнастерку, впопыхах схваченную со спинки кровати. Еременко и Журавлев бросились следом, наспех приводя себя в порядок: Илья на бегу все никак не мог попасть металлическим язычком в отверстие офицерского кожаного ремня, Анатолий же особо не церемонился и неудобно заправил подол широкой рубашки в брюки. Громыхая каблуками по деревянному полу, они стремительно пробежали по длинному коридору второго этажа, перепрыгивая через две ступеньки, скатились вниз.

— Баукус, — пробегая мимо, крикнул Орлов дежурившему в ту ночь младшему сержанту, — звони в пожарку! Исполком горит!

— Уже выехали! — тотчас отозвался тот и торопливыми шагами направился за офицерами, как только они скрылись за дверью.

Выйдя на порог отдела, придерживая дверь коленом, чтобы не закрылась, Баукус нервным суетливым движением на всякий непредвиденный случай вынул из кобуры служебный ТТ. Настороженно прислушиваясь к зыбкой тишине в дежурке, крепко сжимая в руке пистолет, он тревожно всматривался в зарево, на фоне которого впечатляюще смотрелся темный со стороны площади величественный костел с крестом на островерхой крыше.

Орлов, Еременко и Журавлев бегом пересекли площадь, завернули за костел. Постояв еще немного, Баукус, с опаской оглядывая прилегающую местность, пятясь, вошел в подъезд. Заперев за собой дубовую дверь на железный засов, он вернулся к столу и, не садясь на стул, принялся с настырным упорством названивать Лацису.

Двухэтажный особняк, целиком объятый пламенем, был похож на огромный факел. Он горел с треском, гулом, разбрасывая от дубовых бревен желтые огненные искры, освещая вокруг себя дома и улицы на несколько сотен метров. Жар от него шел такой, что подойти к дому ближе, чем на пятьдесят шагов, не было возможности.

Несколько десятков жителей, очевидно, проживающих в близлежащих домах, стояли далеко в стороне, с обреченным выражением смертников на перекошенных от ужаса лицах смотрели на пожар. В их мокрых от слез глазах, как в зеркале, отражаясь, плясали лохматые языки разбушевавшегося пламени.

— Черт! — воскликнул Орлов, локтем закрывая разрумянившееся от жара лицо, заметно осунувшееся за какие-то несколько минут. — Там же милиционер должен быть.

Журавлев, также прикрывая согнутой в локте рукой свое лицо с отражавшимися на нем розовыми сполохами, неожиданно сорвался с места и бегом направился к дому. Подбежав к нему очень близко, он остановился у парадного входа и несколько долгих секунд напряженно разглядывал что-то черное, обуглившееся, лежавшее на булыжной мостовой. От нестерпимого жара у него по лицу мгновенно потекли грязные от летавшего в воздухе серого пепла ручейки пота. И лишь когда на Илье задымилась одежда, которая вот-вот должна была вспыхнуть, он опять бегом вернулся к замершим в напряженном ожидании товарищам.

— Там труп дежурного, — сказал он, с трудом дыша, жадно хватая ртом горячий воздух. — Похоже на то, что эти звери облили его бензином и подожгли. Еще живого. Судя по его позе, мучился он недолго, но кричал от жуткой боли, так и погиб от вражеской руки с разинутым ртом, с ощеренными зубами.

Еременко хотел было ему ответить, даже поднял руку, но тут со стороны площади донеслись пронзительные, короткие и резкие звуки, которые еще больше внесли в происходящее сумятицу. Не прошло и минуты, как в проулок въехала пожарная машина. Это был старый обшарпанный «Шевроле» мутного белесого цвета от облупившейся краски, бывший изначально белоснежным, с яркими лакированными металлическими частями. Блестящий бампер, на котором раньше вспыхивали и переливались веселые живые огни от частых пожаров, теперь выглядел мрачным и непривлекательным. Не сбавляя скорости, машина подъехала довольно близко к охваченному огнем дому. Не дожидаясь полной остановки, пожарные ловко спрыгнули на землю, готовые сей же момент приступить к своим профессиональным обязанностям.

Прибывшая команда состояла из шести человек среднего и пожилого возраста: четверо сидели на деревянной скамейке, расположенной на кузове с правой стороны (на другой стороне была прикреплена сложенная вдвое десятиметровая лестница и стояли два огнетушителя золотистого цвета), двое — в кабине. Огнеборцы были облачены в сапоги и брезентовые робы, по всему видно, оставшиеся еще от тех времен, когда Советская Латвия была буржуазной республикой, потому что на головах мужчин были надеты шлемы с соответствующей символикой, а те, кому не хватило головных уборов, красовались в солдатских зеленых касках с потускневшими красными звездами спереди.

Пожарные проворно размотали брезентовый рукав, подключили к гидрантам. Вскоре тугая струя воды с силой ударила на несколько десятков метров в сторону объятого пламенем дома. И тотчас с невероятным шумом закипела, соприкоснувшись с огнем, вода, в том месте поднялся белесый пар, остро запахло мокрой золой. Но пожарные продолжали поливать, и огонь постепенно, с большой неохотой отступал, оставляя за собой обугленные, парившие от влаги бревна двухэтажного особняка.

Минут за десять погасив небольшой участок бревенчатой стены, вода неожиданно закончилась, и огонь опять начал возвращаться, по-новому охватывая пламенем черные стены.

— Вы на пожар приехали или куда?.. — неистово заорал Орлов, обращаясь к огнеборцам, бессмысленно размахивая руками от возбуждения.

— А чего мы можем поделать, если в емкость вмещается один куб воды! — так же со злостью ответил ему один из пожарных, злобно ощерясь. По его грязному, с приставшими частицами летающего в воздухе серого пепла лицу стремительными ручейками стекал обильный пот. Наспех вытерев брезентовым рукавом разрумянившиеся щеки, он, как давеча Орлов, неистово заорал на своих товарищей: — Там в саду по соседству есть колодец! Тянем туда рукав!

Он перекинул конец рукава с металлическим наконечником через плечо, подавшись вперед, поволок тяжелый шланг к палисаднику соседнего дома. Тащившийся за ним длинный и огромный брезентовый рукав был похож на мертвого безвольного удава.

Журавлев вспомнил, что в этом году по всему Советскому Союзу проходит реформирование старой пожарной охраны в военизированную пожарную охрану, подчиняющуюся МВД, с выделением современных машин ЗиС-11. Но сюда, по всему видно, реформы еще не успели дойти, раз в Пилтене все еще продолжали ездить на старом допотопном «Шевроле».

— Твою ж мать, — застонал от бессилия Журавлев.

Наблюдать, как мучаются пожарные с рукавом, протаскивая его между частоколом ограды, оторвав от нее несколько кольев, было для деятельного Ильи невыносимо. Со словами: «Помогу им!» — он метнулся к палисаднику. Пока пожарные с трудом протискивались в дырку в ограде, ногой выбил закрытую изнутри на замок калитку и скрылся за смородиновыми кустами.

Колодец располагался почти посредине сада. К нему вела неширокая извилистая дорожка, аккуратно посыпанная желтым речным песком. Но, к разочарованию Журавлева, проживающие в доме хозяева оказались людьми меркантильными, скупыми и жадными, к несчастьям даже своих близких соседей, глухими: цементный круглый сруб был основательно прикрыт дубовой крышкой с коваными железными петлями и предусмотрительно закрыт на большой замок. В доме же света не было, и будоражить среди ночи не расположенных к разговору хозяев не имело смысла. Тем более что их напуганные лица, на секунду мелькнув в окне, тотчас пропали.

— Твою ж мать! — опять выругался Илья и с досадой пнул стенку колодца носком сапога, раздраженно оглянулся.

— Сейчас монтировку принесу, — как новость, поспешно сообщил подбежавший пожарный; круто развернулся, поскользнувшись на влажной от росы траве, но успел опереться на руки, проворно поднялся и побежал к машине.

Проводив суетливого огнеборца сочувствующим взглядом, Журавлев краем глаза заметил обложенный булыжниками цветник. Обрадованно метнувшись к нему, выбрал самый большой и увесистый камень. Вернувшись бегом к колодцу, с двух ударов сломал дужку навесного замка, быстро откинул крышку. Из темного сырого створа, в глубине которого блестела вода с отражавшимися в ней высокими и далекими звездами, пахнуло в распаренное лицо прохладой. Илья сразу почувствовал жажду. Отогнав невольное желание напиться воды досыта, он наспех облизнул пересохшие губы шершавым от сухости языком и принялся сноровисто спускать внутрь колодца длинный, как кишка, рукав.

Как только в зыбкой тишине раздался глухой всплеск, Журавлев облегченно выдохнул и побежал к калитке; срывая голос, принялся во всю мощь легких кричать:

— Готово-о-о! Включайте насо-о-ос!

Бежавший навстречу с монтировкой в руке пожарный резко развернулся и побежал обратно, тоже крича о том, чтобы включали мотор, победно размахивая железным инструментом как знаменем. Не прошло и минуты, как в гул от огня и треска от горевших бревен вклинился, с каждой секундой нарастая, звук работающего насоса; тугая струя ударила из брандспойта, сбивая пламя, обильно поливая стены ледяной колодезной водой, отчего прямо на глазах присутствующих горожан огонь стал заметно слабеть.

Илья остановился напротив Орлова и Еременко, которые все так же продолжали стоять на прежнем месте и о чем-то запальчиво пререкались, сопровождая свой разговор непонятными жестами.

— А я не понимаю, в чем смысл подобной диверсии, — услышал Журавлев взволнованный голос Еременко. — Ну сгорели какие-то документы, и что?.. На руках у людей все равно остались и партийные билеты, и комсомольские… и вообще. Поджечь исполком только из-за того, чтобы поджечь, особого ума не надо. Нет, здесь что-то не так.

— Неужели ты все еще не понял, — пытался втолковать ему разозлившийся от его бестолковости Орлов, — что это обычный акт устрашения.

Илья перевел дыхание, про себя дивясь, что занятые жарким спором товарищи не обратили на него ни малейшего внимания. Вытерев рукавом перепачканное сажей лицо, он собрался было высказать свое мнение, но тут с улицы в проулок круто завернул «Виллис» на такой скорости, что, сильно накренившись на одну сторону, едва не опрокинулся. Его фары осветили раздраженные и красные от волнения и огня лица Орлова и Еременко, и они, вынужденно прервав спор, непроизвольно заслонили ладонями глаза, жмурясь от ослепляющего приближающегося света.

«Виллис» резко затормозил в каком-то метре от стоявших людей, и из него, словно черт из табакерки, выскочил взволнованный Эдгарс Лацис. Сравнение усиливало еще и то, что отражавшиеся в линзах его очков мечущиеся языки пламени придавали им кроваво-красный цвет, как будто у него горели неистовым светом глаза. Поспешно сунув ладонь поочередно каждому из товарищей, он первым делом поинтересовался судьбой дежурного милиционера. По опыту майор знал, что нелюди из леса расправляются с верными новой власти людьми самыми изощренными, изуверскими способами, тем более с сотрудниками правоохранительных органов.

— Заживо сожгли, — болезненно поморщившись, глухо произнес Еременко.

Лацис понимающе кивнул, как будто другого ответа и не ожидал. С трудом сглотнув слюну, которая вдруг стала невыносимо горькой, он тем не менее снова спросил:

— Как это произошло?

Журавлев расстегнул верхнюю пуговицу гимнастерки, ворот которой вдруг стал тесен, с видимым облегчением потер влажной ладонью шею, откашлявшись, сказал:

— Полагаю, что дежурного выманили наружу… Затем связали, облили бензином и… А исполком, скорее всего, подожгли изнутри, чтобы не сразу удалось обнаружить огонь… А когда разгорелся, тут уже никакая пожарная машина не поможет…

— Я вот думаю, что дело здесь совсем не в исполкоме, — снова принялся гнуть свою линию несговорчивый Еременко. — Что-то другое замыслили эти предатели…

И в этот момент, как бы в подтверждение его слов, внезапно со стороны улицы Польной донесся хлесткий, как удар хлыста, звук одиночного выстрела. Эдгарс Лацис непроизвольно пригнул голову, а Клим Орлов, который всем своим видом выказывал полное недоверие словам Еременко, разве что не зевал от скуки, наоборот, резко вскинул голову, тревожно вглядываясь поверх островерхих крыш домов с перемещающимися по темной от дождей и времени черепице бликами пожарища.

— Кажется, капитан, ты недалек от истины, — не оборачиваясь, процедил сквозь зубы Орлов. — У нас в той стороне что находится?

Первым сообразил Лацис, который знал городок как свои пять пальцев. Скользнув в волнении горящими глазами по настороженным лицам оперативников, с досадой на себя, что не сразу смог догадаться, выкрикнул:

— Касса! Там сберегательная касса!

Не сговариваясь, все метнулись к машине. Журавлев успел запрыгнуть на багажник уже практически на ходу, потому что Андрис, как только услышал далекий выстрел, мигом завел мотор, готовый в любую секунду тронуться с места. Вцепившись пальцами одной руки в металлическую обрешетку, Илья по дороге вынул другой рукой из кобуры пистолет, держал наготове, понимая, что выстрелы просто так среди ночи не раздаются.

Как он и думал, все так на самом деле и произошло. Не успели они выехать из проулка, как по ним тотчас открыли ураганный огонь. По всему видно, стреляли из немецких автоматов шмайсер и наших ППШ, а еще пистолетов ТТ и вальтер, даже слышался частый стук работающего как швейная машинка пулемета.

В свете фар, бивших рассеянным пучком далеко перед машиной, Илья успел заметить отогнутую кованую решетку на окне приземистого кирпичного здания, в котором размещалась центральная сберегательная касса. Из окна, высунувшись по пояс, в их сторону стрелял какой-то бандит в нахлобученной по самые уши серой немецкой кепке. Автомат шмайсер в его руках дрожал, выплевывая из нагревшегося розового ствола огненные вспышки. Из-за угла дома, время от времени выскакивая на простор, чтобы удобнее было стрелять, не целясь, от живота веером выпускал из автомата смертоносные пули высокий рыжий парень без головного убора, зато в клетчатом пиджаке. Спрятавшись за порогом, на земле лежал еще один человек, который стрелял по машине из пулемета. От дома, на границе желтого света и серой мглы, прикрываясь сгустившейся темнотой, поспешно убегали двое, держа в руках инкассаторские брезентовые мешки, распухшие от большого количества украденных банкнот.

«Виллис», подпрыгивая на неровной булыжной мостовой, специально виляя из стороны в сторону, не только не давал прицельно стрелять застигнутым врасплох бандитам, но также мешал целиться и своим пассажирам, у которых было преимущество перед ослепленными светом людьми. Но налетчики тоже были не дураки; понимая всю тщетность своих попыток подстрелить кого-нибудь из находившихся в машине сотрудников милиции, они вскоре весь огонь перенесли на яркий, в оранжевом ореоле круг, слившийся ночью от фар в один источник света, рассчитывая быстро покончить с ним.

Тем временем «Виллис» быстро приближался к дому, расстояние сокращалось с каждой секундой. Опасаясь вблизи угодить под шальные пули, рассчитывая, рассредоточившись, укрыться в темноте, Лацис крикнул:

— Андрис, вон у того дерева тормози! Иначе они нас точно подстрелят!

До нужного дерева оставалось проехать буквально десять метров, как несколько пуль все же угодили в фары: мелкими брызгами в разные стороны разлетелись стекла, от лампочек поплыл вверх голубой дымок, и свет погас. Мигом наступившая темнота, которая после света всем показалась дегтярно-черной, словно они попали в глубокий и мрачный погреб, поглотила и само приземистое здание, и уж тем более мелкие фигурки налетчиков. Даже удивительно как водитель смог справиться с управлением, успев затормозить в самый последний момент в нескольких сантиметрах от толстого ствола могучего вяза, чуть коснувшись правой стороной крепкого бампера шершавой коры.

— Всем из машины! Быстро! — крикнул Лацис и первым покинул «Виллис», растворившись, словно привидение, в двух шагах от внедорожника в густых сумерках. Там он упал в траву, оперся на локти, выставив перед собой ТТ, замер, стараясь разглядеть движущуюся мишень в виде темной фигуры неосторожного налетчика.

Андрис почувствовал, как из прокушенной губы брызнула кровь, услышал звук ударившей в металл пули. Ни на секунду не растерявшись, парень машинально слизал текшую по подбородку теплую кровь, стремительно схватил ППШ, расположенный посреди передних сидений, и, перевалившись через борт, свалился спиной в траву. Перевернувшись на живот, Андрис принялся наугад стрелять короткими очередями в сторону противника, чтобы не дать ему как следует прицелиться и, наоборот, дать своим товарищам время на то, чтобы занять выгодные для стрельбы позиции.

Когда глаза немного привыкли к темноте и стало возможно не только видеть очертания злополучного здания, но и разглядеть серые силуэты налетчиков, которые стали как-то подозрительно перемещаться (что, однако, не было похоже на то, что они собирались незаметно скрыться с места преступления, как видно, решив для себя перестрелять малочисленную группу милиционеров как безмозглых куропаток), сотрудники правоохранительных органов, затаившись в разных местах, стали стрелять уже более расчетливо, без прежней суетливости и горячности, хладнокровно выискивая нужную цель.

Орлов заметил, как один из налетчиков юркнул за куст смородины, а через секунду появился с другой стороны, проворно двигаясь на коленках в высокой траве, волоча за собой немецкий автомат за ремень. Вскоре он скрылся за стеной дровяного сарая, сложенного из серого камня.

«Обойти хочет, — догадался Клим. — Наивный!»

Снисходительно усмехнувшись над его дурацкой затеей, Орлов резво вскочил; низко пригибаясь, почти касаясь стволом ТТ травы газона, побежал за здание кассы, намереваясь встретить этого дурня с другой стороны сарая. Спрятавшись за углом, потной спиной вжимаясь в каменную стену, прохладную и влажную от утренней росы, Клим замер. Прижимая руку с пистолетом к груди, направил его стволом в предполагаемое место появления хитрого бандита. И этот придурок не заставил себя долго ждать: сам неосторожно выбежал на свою погибель прямо на затаившегося оперативника. Стремительно сунув ему ствол в живот, Клим выстрелил, затем быстро оттолкнул мертвое тело от себя и побежал вокруг сарая, уже сам намереваясь зайти в тыл бандитам.

— Андрис, прикрой! — в это же время крикнул Еременко и короткими перебежками, прячась за стволами деревьев, росших на обочине дороги, устремился ближе к налетчикам, отчаянно стреляя на бегу.

Перестрелка непрерывно длилась где-то с полчаса, а потом бандиты все-таки дрогнули и стали понемногу отступать. Немаловажную роль в этом сыграло и то, что исподволь подступал рассвет: горизонт на востоке, скрытый островерхими крышами домов, начал заметно светлеть, с каждой минутой розовеющий полукруг занимал все большую часть бледно-синего с темными прожилками небосвода.

Журавлев, который, не таясь, на виду у бандитов стрелял с колена, крепко держа служебный пистолет двумя руками, тоже потихоньку продвигался вперед. Он привставал и в согбенном положении на полусогнутых ногах быстро делал несколько шажков в сторону противника, потом опять становился на одно колено. Поворачиваясь всем корпусом вместе с пистолетом, выискивал глазами серые фигуры в ненавистной ему немецкой форме, старательно стрелял на опережение, с удовольствием отмечая, что выпущенные им пули достигают цели. Один из налетчиков, сраженный смертельным свинцом, согнулся, схватившись за живот, постоял в таком положении несколько секунд, а потом упал, уткнувшись лицом в мокрую от росы траву-мураву. Другого бандита успел под руку подхватить его кореш и поспешно увести куда-то за кусты росшей возле палисадника давно отцветшей сирени.

— Сдавайтесь! — оглушающе громко закричал Илья, и от напряжения на его жилистой шее вспухли синие вены; он предупредительно пальнул два раза по кустам, слабо надеясь подстрелить здорового кореша. — Все равно вам не уйти!

Понимая, что никто его слов, не подкрепленных действиями, исполнять не станет, Илья вскочил с колен и побежал к сирени. Срезая путь, с ходу ворвался в кустарник; суматошно раздвигая перед собой ветки, с трудом двинулся вперед, про себя матеря то и дело цеплявшиеся за военную форму упругие сучки.

Через минуту, выбравшись на простор, он в растерянности огляделся, потому что бандитов и след простыл. Зато увидел в траве труп валявшегося в луже черной крови дежурного милиционера, охранявшего сберегательную кассу. Он лежал на боку, с откинутой далеко назад простоволосой головой, нелепо откинув в сторону руку с вывернутой внутрь ладонью. Его фуражка валялась неподалеку, и от нее к трупу тянулся по примятой траве окровавленный след, что однозначно говорило о том, что бесчувственное тело волокли.

Журавлев торопливо подошел к знакомому милиционеру, с которым не далее как вчера дружески разговаривал, перед тем как тому заступить на дежурство. Наклонившись, осторожно повернул его голову и оторопело отшатнулся, увидев, что изверги сделали с его лицом: шея была полностью перерезана, обнажая розово-синюю трахею, а вместо серых, чуть насмешливых глаз зияла пустота с застывшей в глазницах сукровицей.

— Сволочи, — процедил сам не свой Журавлев, медленно распрямляясь, не в силах отвести взгляда от некогда мужественного, словно вытесанного искусным скульптором из мрамора лица. — Падлы! — перешел он от волнения и ненависти к преступникам всех мастей на воровской жаргон. — Собственноручно мразей порешу!

Мелнгайлис дождался, когда стихнут выстрелы, осторожно выглянул в окно. Все это время, пока снаружи продолжалась беспорядочная пальба, он прятался внутри здания под столом, на котором стоял металлический арифмометр для подсчета денег, с жадностью скупердяя прижимал двумя руками к груди инкассаторский мешок с банкнотами.

Как только на улице раздались выстрелы, первым порывом Мелнгайлиса было привычно кинуться на выручку подельникам, но вид мешка с деньгами этот пыл быстро остудил. «Не хватало еще погибнуть, когда червонцы сами просятся в руки», — здраво рассудил молодой налетчик; как подкошенный, упал на колени и, ползком забравшись в кассовом зале под стол, затаился.

В распахнутую дверь он видел, как через окно отстреливался его приятель Гилис, а потом он выбрался через тесный проем между кованой решеткой и подоконником наружу и куда-то убежал. А может, и не убежал вовсе, а теперь валяется мертвый где-нибудь неподалеку на задворках в зарослях чертополоха или крапивы.

Такого исхода Мелнгайлис для себя не хотел. И главной причиной столь судьбоносной перемены в его голове стал этот злополучный брезентовый мешок, набитый купюрами. Кто ж по собственному желанию откажется, когда деньги находятся в руках? Перевелись такие дураки! Если раньше Мелнгайлис непонятно почему соображал туго, то сегодня его мозг сработал на удивление правильно: незаметно выбраться с деньгами из здания кассы и скрыться в неизвестном направлении. Ищи его тогда свищи. Можно податься в Литву, а можно и в Эстонию, с деньгами нигде не пропадешь.

Протиснувшись боком в узкую щель, Мелнгайлис плотно прижался спиной к кирпичной стене, вновь огляделся. Настороженно прислушиваясь к редким отдаленным выстрелам, сдержанно перевел дух, потом повернулся и дрожащими от волнения руками вытянул наружу мешок. Перехватив мешок в левую руку, правой крепко сжав вальтер, стараясь ступать очень тихо, он направился в сторону кустов сирени, чтобы под их прикрытием по-быстрому спуститься к реке и уйти в лес. Каково же было его удивление, когда, завернув за кусты, он неожиданно увидел стоявшего к нему спиной милиционера, глядевшего на распростертое у своих ног безжизненное тело легавого, которого они ночью вместе с Гилисом безжалостно зарезали. Милиционер тоже держал в руке пистолет.

Мелнгайлис тотчас замер на месте, непроизвольно звучно сглотнув слюну. Боясь выдать себя неосторожным движением или жестом, затаив дыхание, он стал очень медленно поднимать руку, чтобы как следует прицелиться в милиционера, потому что в спешке с такого расстояния легко промахнуться.

У Ильи Журавлева за годы службы в полковой разведке слух обострился настолько сильно, что он мог услышать не только слабый хруст сухой ветки под ногами человека, но и даже, казалось бы, самый незначительный звук: например, расслышать за несколько шагов тонкий комариный писк. Поэтому, услышав позади себя характерный звук горлом и сопровождающее его тягостное молчание, он сразу догадался, что за спиной находится враг. Чтобы не спровоцировать его резким движением на поспешный выстрел, Илья стал всем корпусом поворачиваться довольно медленно. От волнения по его бледному лицу катился градом пот, застилал глаза. Илья развернулся и встретился взглядом не с бандитом, а с черным отверстием дула пистолета системы «Вальтер». Журавлев его хорошо успел рассмотреть, как будто смотрел в артиллерийский бинокль или в подзорную трубу, приблизив смертоносное оружие вплотную к глазам; он даже почувствовал запах горелого пороха. Вид закопченного ствола с мелкими хлопьями нагара на поверхности был жуток.

Выстрелить Илья при всем своем желании не успевал. О том, чтобы что-либо предпринять для своего спасения, нечего было и думать. И тогда молодой фронтовик-орденоносец сделал то, что должен был сделать любой мужественный человек на его месте: насмешливо хмыкнув, назло бандиту, своему сверстнику, нарочно растянул губы в довольной улыбке, давая понять этому фашистскому прихвостню и предателю, что готов умереть за советский народ. Возникшее было непроизвольное желание закрыть глаза, чтобы не видеть пули, летящей ему в побледневший лоб, Илья усилием воли отверг. «Погибать, так с музыкой», — вспомнил он присказку своего командира полка подполковника Трутнева, и уже откровенная издевательская улыбка озарила его посветлевшее лицо.

— Умри, падла! — торопливо выкрикнул Мелнгайлис, выведенный из себя спокойным видом милиционера, и его палец на спусковом крючке дрогнул, собираясь нажать на него.

«Ну вот и все», — опалила Журавлева несправедливая мысль о том, что всю войну он прошел с самого ее начала и до конца, был не раз тяжело ранен, выжил, а вот теперь, практически в мирное время, должен умереть.

Только он так подумал, как раздался выстрел. Илья даже еще успел подумать о том, что уж больно долго летит пуля, чтобы его сразить. Но в эту минуту ноги бандита неожиданно подломились, из уголка перекошенного рта по подбородку ручейком побежала кровь, налетчик выронил пистолет. Зато обеими руками он с поспешной жадностью прижал к себе мешок с деньгами, как видно, даже после смерти не желая расставаться с таким добром, медленно развернулся на ослабевших ногах и упал ничком, накрыв своим телом мешок.

Журавлев, изумленный непредвиденным поворотом дела, поднял глаза и увидел стоявшего неподалеку приземистого парня с обвислыми темными усами, пару секунд назад появившегося из-за сирени. На нем была замызганного вида штопаная-перештопаная одежда серого цвета, в которую одевались немецкие солдаты. В руках бандит держал ППШ с облезлым деревянным прикладом. Из ствола, окаймленного металлической решеткой, поднимался дымок.

— Сдаюсь! — торопливо крикнул парень дрожащим от волнения голосом и, суетливыми движениями сняв ремень с плеча через голову, с отвращением отбросил автомат в сторону. Вскинув руки высоко вверх, криво улыбаясь жалкой улыбкой, залепетал, сбиваясь и запинаясь, очевидно, боясь, что его застрелят раньше, чем он успеет обо всем рассказать: — Я украинец… Василь Пиявка… Это я стрелял, чтобы дать вам знак… Улдис Культя нас послал совершить налет на кассу… Я давно собирался перейти на вашу сторону… ну то есть сдаться… Лучше я отсижу, чем и дальше буду воевать против народа… Латыши, украинцы и русские — братья… братья навек. Черт меня попутал связаться с предателем генералом Власовым… Скажите своему начальству, что я сам сдался… Что вас спас от неминуемой смерти… Замолвите за меня словечко, прошу вас… У меня старенькая маменька… я единственный сынок у нее…

И тут снова прозвучал выстрел, но теперь с другой стороны, от ограды, возле которой, вылезая между частоколом на улицу, разрослась малина, густо увешанная алыми ягодами.

— Предатель! — кто-то с ненавистью и переполнявшей его злобой выкрикнул оттуда, скрываясь в чаще.

Василь Пиявка вздрогнул, все еще продолжая глядеть на Илью, но уже каким-то потусторонним, ничего не выражающим поблекшим взглядом. Затем от невыносимой боли, пронзившей левый бок, как будто его одновременно ужалил рой злобных ос, неестественно выгнулся в спине, захрипел и опрокинулся на спину, крестом разбросав безвольные руки.

В этот раз Журавлев среагировал моментально. Он как будто в этот короткий миг очнулся от продолжительного и непонятного сна или наваждения, стремительно вскинул руку с пистолетом и несколько раз подряд выстрелил в то место, где шевельнулись кусты. Чуть погодя из них вывалился лицом вперед один из налетчиков. Это был Виерстурс. В малиннике он, должно быть, надеялся переждать опасное для себя время, спрятавшись там, сидя на корточках.

Мельком взглянув на труп застреленного им бандита, Илья спешно подошел к Василю Пиявке, склонился над ним. Понимая, что от сведений этого еще не совсем конченого рядового участника националистической группы зависит дальнейшая судьба самой организации, ее скорый разгром, твердо сказал:

— Держись, парень. Сейчас в больницу отвезем.

Глядя ему в лицо затухающим взором (темные зрачки парня постепенно заволакивало блеклой пленкой), Василь шепотом проговорил, едва шевеля окровавленными губами:

— Так мы… с тобой… и не увиделись… П-прости меня, маменька… своего… непутевого сына… предателя…

— Не расслышал, — сказал Журавлев и отрицательно мотнул головой, затем присел на корточки и еще ниже наклонился, чуть ли не касаясь ухом его алых от крови губ.

Илья не видел, как судорога потянула сухощавое лицо украинца, и оно через минуту стало строгим и неприступным, а открытые, подернутые смертной поволокой глаза все так же продолжали глядеть перед собой. Илья с тяжелым вздохом положил свою теплую ладонь ему на лицо и движением вниз закрыл парню мокрые от выкатившихся слезинок веки.

— Журавлев, ты живой? — раздался позади Ильи хриплый голос, к нему подбежал запыхавшийся Орлов, держась левой рукой за кровоточащее плечо. — Кто стрелял? — спросил он, озираясь, с удивлением отмечая валявшиеся в разных местах застывшие в самых замысловатых позах трупы налетчиков. — Ты их ухайдакал?

— Этого не я, — обронил Илья, кивком указав на Василя Пиявку. — С ним свои расправились.

— Да неужто? — поразился его словам Клим. — Неожиданно.

Журавлев, и сам удивленный всей этой историей не менее Орлова, с видимой живостью принялся рассказывать о том, что здесь недавно произошло. Его рассказ подходил уже к завершению, но тут подошли Еременко, Лацис и Андрис, который все еще продолжал держать автомат перед собой, настороженно оглядываясь по сторонам, и Илье пришлось рассказывать по-новому.

Внезапно Клим с размаху ударил себя по ляжке испачканным в крови кулаком и аж простонал от того, чего теперь уже не вернуть:

— Выходит, эти мрази нас просто развели как сосунков, отвлекли от кассы этим чертовым пожаром.

— Теперь понятно, кто стрелял и зачем, — сказал, поморщившись от его грубых слов, Лацис, с чрезмерным вниманием слушавший взволнованного Журавлева, через каждые несколько секунд в знак согласия дергая своей козлиной бородкой. Затем сокрушенно мотнул головой и признался: — Если бы не этот Василь, тю-тю бы народные денежки. А так есть вероятность, что большая часть осталась на месте. Андрис, — распорядился Эдгарс, — срочно доставь сюда управляющего Авижюса.

Когда Андрис уехал на «Виллисе», мужчины подошли к распластанному на траве телу Василя Пиявки.

— Не повезло тебе, парень, — неожиданно с долей сочувствия промолвил Еременко, как будто украинец мог его слышать. — Надо было думать головой, — согнутым пальцем он постучал себя по лбу, — прежде чем связываться с этими отбросами.

Он тяжело вздохнул, машинально сунул руку в карман брюк в поисках папирос. Но пачка «Беломорканала» осталась в пиджаке, который в спешке капитан забыл прихватить, пришлось попросить закурить у Орлова. Клим постоянно держал папиросы в кармане галифе, и еще не было случая, чтобы где-нибудь забыл. Тот вытер окровавленную ладонь о брюки, морщась, поглядел на свое плечо, раздраженно буркнул:

— Все-таки царапнуло. Вот сволочи. Но ничего, мы тоже шестерых завалили.

Вскоре курили все четверо, глубоко затягиваясь горьким дымом, чтобы успокоиться, привести нервы в порядок, наслаждаясь самим процессом курения.

Собравшееся над их головами легкое невесомое облако, хоть и заметно колыхалось от новых порций дыма, с места все же не двигалось. Стояла звонкая тишина, какая обычно наступает с ранним рассветом, лишь негромко цвикала какая-то птичка в малиннике, совсем не обращая внимания на скрюченный в позе зародыша труп Виерстурса. Пока негреющее солнце неуверенно распускало по округе свои еще розовые лучи, которые постепенно превращались в желтый теплый свет.

Мужчины с молчаливой сосредоточенностью, очевидно, каждый про себя перебирая в памяти кратковременное, но ожесточенное по характеру столкновение с националистами, до самого мундштука с жадностью докурили папиросы.

Тут как раз и Андрис прибыл с управляющим. Из «Виллиса» быстро выбрался худощавого телосложения человек с потертым кожаным портфелем под мышкой, одетый во все черное — пиджак, брюки, ботинки, но с белой накрахмаленной манишкой, похожий своим видом и лицом на еврея. Порывисто сняв с головы тоже черную широкополую шляпу, он по-старомодному поклонился:

— Здравствуйте, госпо… товарищи офицеры.

Шляпу он уже надевал на ходу, торопливо направляясь к двери кассы, не теряя напрасно драгоценное время. Стремительно поднявшись на высокий порог, Авижюс едва не упал в спешке. Прижимая портфель к груди, он достал из него мешочек из черного бархата, в котором по-хозяйски хранил связку разнокалиберных ключей, с трудом отомкнул огромный амбарный замок. Его чрезмерно суетливые движения, бледное лицо с заискивающим выражением без слов говорили о том, что человек сильно напуган произошедшим, переживал, что новая власть может обвинить его в том, что он не оправдал оказанного ему доверия.

Несмотря на то что управляющего Авижюса только что подняли с постели и не дали как следует выспаться, дело свое он знал отлично. Подойдя к крошечному помещению размером два на два метра, наглухо закрытому вместо привычной двери прямоугольной решеткой, на совесть выкованной из толстых железных полос, управляющий, не отмыкая, на глаз сразу определил, что отсутствуют пять из восьми мешков с деньгами, предназначенных для выдачи заработной платы предприятиям города.

— Эти бандиты украли денег на сумму в четыреста шестьдесят восемь тысяч рублей, — сказал Авижюс.

И зачем-то подергал рукой решетку, хотя и без того было видно, что мешки вынули через отверстие, которое зияло прорехой в нижнем левом углу. Он был отогнут ломом настолько, что внутрь мог пролезть подросток. А вот находившийся в глубине помещения металлический сейф оказался целым, лишь с незначительными царапинами от острого лома, которым налетчики пытались его напрасно раскурочить, но помешали приехавшие оперативники.

— Тут вот еще один мешок, — подсказал Журавлев и бросил к ногам управляющего тот самый злополучный мешок с деньгами, который стал причиной смерти покусившегося на народное добро Мелнгайлиса.

Авижюс неловко присел на корточки, перевернул брезентовый мешок и, щурясь, взглянул на цифры, аккуратно выведенные мелом на его боку.

— С учетом вновь открывшихся обстоятельств извольте внести небольшую правку, — сказал он и, придерживая шляпу, поднял голову; глядя снизу вверх на стоявших рядом оперативников, беззвучно пошевелил губами, как видно, подсчитывая в уме, а затем выдал: — На данный момент общая сумма украденного составляет триста семьдесят три тысячи. Можете проверить по бухгалтерской книге учета.

Барышня Анеле очень гордилась своей престарелой бабушкой-портнихой и была ей сильно благодарна за то, что она многому ее научила в портняжном деле. Но смириться со скукой, когда наступал вечер и бережливая старушка из экономии гасила плошку с жиром, никак не хотела. Да и не могла, если бы и захотела. Молодость брала свое, и прозябать в компании с неразговорчивой, подслеповатой и полуоглохшей бабкой дни напролет было бы неразумно и несправедливо. Поэтому, когда Андрис попросил на некоторое время приютить у себя сироту Стасю, неожиданное известие Анеле приняла с превеликой радостью и вдохновением. Да и сама престарелая хозяйка дома отнеслась к подселению сироты доброжелательно. Она хоть и выглядела немощной, но из ума своего еще не выжила и понимала, что живой и чересчур деятельной внучке постоянно находиться с ней довольно тягостно, потому как собеседник из нее никудышный.

О своем решении умудренная жизненным опытом старуха ни разу не пожалела, видя, насколько сдружились девушки, обделенные в свое время не иначе как по Божьему промыслу родными сестрами и братьями, а также в юном возрасте лишившись и отца с матерью. Забавно было наблюдать, как они, сидя за машинкой, о чем-то постоянно шушукались под мерный стук челнока, толкались плечами и прыскали в кулачки от одолевавшего их беспричинного смеха.

…Вот и сегодня старуха привычно сидела в плетеном из лозы скрипучем от ветхости кресле. Старческая кровь уже давно не грела, и, несмотря на душный вечер за окном, ее ноги в шерстяных носках были заботливо прикрыты старым пледом. Она хорошо помнила, как неделю назад нечаянно укололась швейной иголкой, и выступившая из черствого пальца капля крови была не алого, а черного, неживого цвета. Пригревшись под пледом, старушка дремала, безвольно распахнув ссохшийся от возраста рот, окруженный глубокими складками серых морщин.

Анеле и Стася работали за машинкой, выполняли заказ женщины из деревни Зираса, расположенной от Пилтене в семи километрах. Перешивали из ее еще не старого льняного платья платьице для ее семилетней дочурки, детская одежда которой за три года поизносилась настолько, что стала для дальнейшей эксплуатации совсем не годной.

— Ой, Стася, что у меня для тебя есть, — таинственным шепотом говорила Анеле, наклонившись к ее уху, щекоча горячим воздухом спадавший завиток светлых волос, поминутно бросая настороженные взгляды на бабушку, изредка сладостно всхрапывающую. — Только об этом никому ни слова… ни полслова, — предупредила она и приложила указательный пальчик к своим алым смеющимся губам. И вдруг тут же серьезно насупила белесые брови, сдвинув их к переносице, с нарочитой капризностью приказала: — Поклянись!

— Грех клясться-то, — смутилась Стася. — Но я тебе обещаю, что никому не скажу. Веришь мне?

— Смотри-и-и, — снова предупредила Анеле и погрозила пальчиком. — Ты мне как родная сестра стала… А родные сестры друг друга должны беречь, а не предавать. Согласна? А то не расскажу-у-у… — сказала она капризно, замотав головой, — хоть не проси.

Стася с поспешной торопливостью закивала, заинтригованная ее словами, желая побыстрее услышать сокровенную тайну, которой намерена с ней поделиться ее нареченная сестра.

— Тогда слушай… У меня как уже полтора месяца имеется парень… И это не Андрис… совсем другой человек… Он меня знаешь как сильно любит? Даже фамильное колечко с бриллиантом подарил… Никому про это не говорила, тебе первой. Вот, гляди. — Анеле под столом, чтобы не увидела бабушка, которая вдруг на самом деле не спит, а просто притворяется и может за ними незаметно подсматривать, хвастаясь, показала Стасе безымянный палец с колечком.

— А если люди увидят и спросят, откуда оно у тебя? — спросила с придыханием Стася.

— Совру! Скажу, что случайно нашла на огороде, когда грядки полола, — беспечно ответила Анеле.

На ее взволнованное, раскрасневшееся от воспоминаний симпатичное личико, мимика которого поминутно менялась от сказанных ею жарких слов, таинственно падал желтый блеклый свет от слабого огонька фитиля, догоравшего в плошке с остатками свиного жира. Темные зрачки девушки восторженно мерцали розовым цветом.

— Теперь я считаюсь его невестой! — хвастливо заявила Анеле, любуясь блестящим камушком, в гранях которого переливались огоньки от коптилки.

— А как же Андрис? — ахнула Стася и быстро прикрыла рот ладошкой; испуганно взглянув на старушку, уже шепотом договорила: — Он такой симпатичный.

— Да что там Андрис, — пренебрежительно отмахнулась Анеле, но тут неожиданно проснулась бабушка, и она на полуслове запнулась, с видимой неохотой поджала губы.

— Вот сороки, — беззлобно буркнула бабушка, сокрушенно покачала головой с выбившейся из-под светлого платка седой прядью. — И балаболят, и балаболят… Спать я пойду… Что-то мне нездоровится.

Она тяжело поднялась, опираясь на деревянную клюку, вырезанную заботливым Андрисом из вишневого дерева. Мягко шаркая по голым, некрашеным, но чисто выскобленным и вымытым полам подошвами ревматических стоп с надетыми на них шерстяными носками, медленно двинулась в свою крошечную спаленку.

Неожиданно остановившись на полпути, она бросила озабоченный взгляд на колеблющийся огонек, ревностно предупредила девушек:

— Вы бы тоже спать шли… скоро жир закончится… Туго сегодня с жиром-то…

— Дошьем и ляжем, — покладисто ответила Анеле, заговорщицки подмигнув Стасе, — немного осталось.

Старушка плотно притворила за собой дверь, а через минуту до девушек донеслось протяжное: «Ох-хо-хо», а потом надтреснутый старческий голосок принялся негромко читать молитвы, слов которых было не разобрать.

Немного послушав невнятное бормотание своей бабушки, Анеле с прежней живостью продолжила прерванный разговор:

— Андрис, он кто? Простой милиционер! Одним словом, голоштанник! А у того знаешь, сколько много земли? Да и вообще, я с Андрисом просто дружу от нечего делать. А того парня люблю… по-настоящему. Он знаешь, какой красивый? Андрис ему в подметки не годится.

— Не говори так, — тихо попросила Стася и быстро отвернулась, чтобы подруга не увидела, как у нее на глаза навернулись слезы от обиды за парня. — Он хороший.

— Да будь он хоть какой расхороший, — не задумываясь, тотчас ответила Анеле. — Только я не собираюсь всю жизнь с ним в нищете прозябать. Разве я похожа на дуру?

Стася отрицательно замотала головой, затем искоса взглянула на Анеле. Та сидела с каким-то отрешенным видом, как будто в эту минуту находилась в другом месте, кончиками пальцев бездумно крутила колечко туда-сюда. Стасе стало неловко, что своими словами, сама не желая того, она невольно задела девичью гордость подруги, которая вместе с бабушкой без разговоров приютила у себя на неопределенный срок, в общем-то, незнакомого человека.

Стася дружески толкнула Анеле плечом, раз, другой, а когда та недоуменно повернулась к ней, порывисто обняла. Анеле как будто этого только и ждала: мигом обхватила за шею свою названую сестру, крепко прижалась к ее щеке своей. А через минуту так же быстро отслонила, заглядывая в ее влажные от волнения глаза, принялась с жаром уговаривать:

— Сестричка дорогая, подруженька моя ненаглядная, а пойдем сегодня вместе на свидание. У моего нового парня есть двоюродный брат, мы вас и познакомим. Парни они хорошие, просто замечательные… Трудяги из Пасисксте. Брат у него тоже богатый… с землей. Понравитесь друг другу, заживешь, как у Христа за пазухой.

— Что ты такое говоришь? — опешила Стася, никак не ожидавшая от нее услышать подобных слов, и категорично заявила: — Никуда я не пойду.

— Чего одной-то в доме куковать. Ты же не старушка… как моя бабуля. — Анеле несдержанно прыснула в кулачок; испуганно покосившись на дверь спаленки, за которой готовилась ко сну ее бабушка, перешла на шепот: — Пойдем.

Стася отрицательно качнула головой.

— Просто посидим, — продолжала уговаривать Анеле. — Не понравится — уйдем.

Стася принципиально зажала уши ладонями и принялась упорно мотать головой, не поддаваясь на все ее уговоры, твердо сжав губы, чтобы случайно не проговориться.

— А-а, знаю, кто тебе нравится. — Анеле неожиданно перевела разговор на другое, желая хитростью добиться своего. — Еременко. Ви-и-идела, какими глазами он смотрел на тебя, когда в прошлый раз приезжал к нам с Андрисом.

— Ну вот еще! — вспыхнула от ее несправедливых слов Стася, растерянно замигала, уронила руки на колени. — Он мне в отцы годится.

— Прямо так и в отцы? — поддела Анеле.

— Старый он.

— Тогда пошли со мной. Чего ты испугалась? Не съедят же тебя, в самом деле.

Как ни противилась Стася, но чисто женское любопытство взглянуть на нового ухажера Анеле, а заодно посмотреть и на своего парня, за которого желает сосватать ее настырная подруга, окончательно перебороло страх и девичью неловкость, сомнения отпали, и она, хоть и с видимой неохотой, но согласилась.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Анеле и беззвучно захлопала в ладоши. — Ты не пожалеешь. Обещаю.

Приодевшись в нарядные платья, девушки чинно сели на сундук, терпеливо дожидаясь, когда угомонится богомольная старушка. Как только за стеной стихли живые звуки: невнятное бормотание, шуршание снимаемой одежды, скрип деревянной кровати, и наступила гробовая тишина, Анеле соскочила на пол, неосторожно громыхнув каблуками башмаков. Перепугавшись, что старушка услышит, девушки замерли, не дыша.

— Дрыхнет, старая, — сдавленно захихикала через минуту Анеле. — Пора.

Прихватив с собой корзину с гостинцами: пышками, замешанными на картошке, и глиняным кувшином с яблочной наливкой, подруги украдкой вылезли в окно. Стараясь держаться в сумеречном свете полной луны теневой стороны, где росли высокие пирамидальные тополя, они осторожно двинулись по улице в сторону заброшенной водяной мельницы.

В голубом неживом свете луны, низко зависшей по ту сторону Венты, словно огромный шар, от которого по воде тянулась блестящая серебряная дорожка, беззвучно скользила старая рыбацкая плоскодонка, слышался тихий неторопливый всплеск весел. Вскоре лодка пристала к берегу, из нее на речной желтый песок сошли двое мужчин. Это были Дайнис и Каспар, явившиеся на тайное свидание.

Они внимательно огляделись по сторонам, напрягая зрение. Ничего их в окружающей природе не смутило и не насторожило, и они без всякой суеты деловито вытащили нос лодки на песок, чтобы ее случайно не унесло слабым течением. Вполголоса переговариваясь между собой, отчего глухие голоса нельзя было разобрать, даже находясь неподалеку, они не спеша направились по густой траве вверх по склону.

Высокие метелки пырея качались, стегали по ногам, осыпая росой влажные брюки, а мелкие семена прилипали к мокрым, блестящим в лунном свете черным ботинкам.

— Стой, — негромко сказал Каспар, когда они через минуту выбрались на гребень склона, и торопливо схватил родственника за рукав пиджака. — Слышишь?

Со стороны мерцающей зеркальной поверхности запруды, где мерно журчала вода, небольшим ручейком стекая вниз, донесся резкий отрывистый звук «Кр-ак».

— Вот опять. Слышишь?

— Это лебеди, — ответил Дайнис и слабым движением руки освободил рукав пиджака, все так же уверенно направился к темному бревенчатому зданию водяной мельницы. — Давно уже здесь живут.

— Кто-о-о? — с недоверием протянул Каспар и прибавил шаг, нагоняя Дайниса.

— Говорю тебе, пара белых лебедей, — уже раздражаясь, повторил Дайнис и, не оборачиваясь, через плечо обронил: — Ну ты, брат, и пуглив стал.

Приняв его слова за явную над ним насмешку, Каспар от обиды злобно пожевал губами, нервно дернул несколько раз плечом, потом круто развернулся и решительно зашагал к запруде, что-то бормоча под нос.

— Ну и куда ты пошел? — негромко окликнул Дайнис. — Лебедей, что ль, никогда не видел? Такие же гуси.

— Гуси, говоришь? — ухмыльнулся Каспар. — Сейчас проверим. Никогда жареных лебедей не ел.

— Вернись, брат, прошу тебя!

Но Каспар близкого родственника не послушался, не сбавляя хода, молча отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Тогда Дайнис догнал Каспара, цепко ухватил его за рукав, пытаясь остановить от необдуманного поступка. Потом резко развернул его бледным в ночных сумерках лицом к себе и взял за грудки.

— Ты что творишь, дурень? — зашипел он, стараясь заглянуть в красные, как у кроля, глаза Каспара, в которых сейчас отражалась круглая луна. От этого они выглядели пугающе пустыми и бессмысленными. — Совсем ум потерял?

— Руки убери, — сквозь зубы процедил Каспар. — Ты мне не указ.

Он с силой толкнул Дайниса в грудь, и, когда тот, расцепив пальцы, от неожиданности отступил назад, Каспар, пригибаясь, на полусогнутых ногах осторожно приблизился к воде.

Неподалеку от берега на мелководье плавали царственного вида белые птицы, время от времени нежно касаясь друг друга красными клювами.

Лихорадочно блестя своими кроличьими глазами, не сводя немигающего взгляда с лебедей, Каспар медленно вынул из-за пояса пистолет вальтер. От волнения руки у него заметно дрожали, когда он с двух рук стал целиться в ближнего к нему лебедя. Судя по тому, что белоснежные перья у того были довольно гладкие, как будто прилизанные, и сам он выглядел не очень крупным по сравнению с другим лебедем, это была самка.

— Не дури! — змеем зашипел Дайнис. — Услышат!

В этот раз своенравный Каспар все-таки к его словам прислушался, как видно, тоже не желая будоражить спящий город внезапным грохотом выстрела. Быстро сунул пистолет сзади за пояс, крадучись, двинулся к воде, с трудом пытаясь сглотнуть пересохшим горлом, напрасно дергая острым кадыком на тощей шее. Подобравшись к насторожившейся паре на довольно близкое расстояние, он с такой скоростью метнулся к птицам, словно он был зверь, а не человек. Высоко вскидывая длинные ноги на мелководье, поднимая брызги, подскочил к лебеди и ухватил ее за тонкую, гибкую шею. Чувствуя, как под его пальцами у птицы от страха по венам пульсирует горячая кровь, Каспар торопливо побрел к берегу, другой рукой старательно прижимая трепыхавшуюся птицу к груди.

— Дайнис, вот и мясо, — сообщил он хриплым от волнения голосом. — Сейчас зажарим.

В этот момент на него сзади неожиданно налетел крупный самец. Он больно щипал крепким клювом за его ноги под мокрыми, прилипшими к голеням брюками, на миг взлетал и с невероятной силой ударял упругими крыльями по длинной костлявой спине. Под его мощным натиском Каспар невольно пригнулся, боясь, что лебедь ударит его в затылок или в другое незащищенное место. Не выпуская из рук самку, он в конце концов позорно побежал, даже не подумав защищаться, лишь поминутно продолжал дергать узкими плечами, стараясь скинуть с себя наседавшего самца.

И если бы не подоспевший своевременно Дайнис, неизвестно, чем закончилось бы противостояние человека и птицы. Ударив носком тяжелого ботинка лебедя в грудь, Дайнис отчетливо услышал, как у птицы хрустнула кость. От удара лебедь, кувыркнувшись через голову, грузно отлетел в сторону, беспомощно распластал крылья по траве. Горячась, он тотчас вскочил и в гневе снова было хотел броситься на обидчиков, но, очевидно, понял, что в его состоянии он уже больше не боец, и с достоинством покинул поле сражения, отступил, волоча сломанное крыло. Отплыв далеко от берега, самец повернулся и замер, с тоской провожая влажными пуговками умных глаз омерзительных существ, которые не имели право называться гордым словом — человек. Лебедь плакал и жалобно звал свою единственную и ненаглядную подругу «Кр-ак! Кр-ак!»

— Ты и вправду собираешься его сейчас жарить? — спросил Дайнис, невольно прислушиваясь к птичьему жалостливому стону, доносившемуся с запруды.

— А чего? — с вызывающей ухмылкой спросил Каспар, то ли действительно собираясь развести костер, то ли просто издевался, всем своим видом выказывая перед двоюродным братом независимый характер, чтоб в другой раз он думал, прежде чем его обвинять в трусости. — Кого мне бояться?

— Костер нам сейчас ни к чему, — сурово оборвал Дайнис. — Мы уже и так проявили себя в городе будь здоров, когда в прошлый раз брали кассу. Просто проведем по-тихому время с барышнями, и все дела. Или ты уже научился без бабы обходиться?

И опять Каспар услышал в его голосе неприкрытую издевку. Но сейчас слова хоть и показались ему обидными, в них все же преобладал разумный смысл, и он с неохотой согласился.

— Завоняет эта тварь до утра, если сверну ей шею, — произнес он недовольным, но озабоченным голосом. — И отпускать жалко.

В эту минуту из приречных кустов донесся негромкий девичий голосок:

— Да-а-айни-и-ис. Вы здесь? Мы пришли-и-и.

Дайнис вскинул голову, посмотрел в ту сторону, потом быстро наклонился к уху Каспара, свистящим шепотом зачастил:

— Неси гусыню в лодку… Там есть веревки… Свяжи ей крылья… клюв… лапы… Потом заберем с собой… И быстро сюда вертайся… А я пока тут с бабами потолкую…

— Дайнис! — вновь донесся, приближаясь, девичий голос, но уже заметно встревоженный его долгим молчанием. — Дайнис!

По-прежнему одной рукой прижимая к себе увесистую тушку лебедя, другой рукой зажимая клюв, чтобы дурная птица случайно не подала своего скрипучего заполошного голоса, Каспар метнулся в темноту, мгновенно скрылся за низкорослым тальником и побежал под уклон к воде, где находилась лодка.

— Добрый вечер, барышни, — негромко отозвался Дайнис, придав своему голосу слащавые нотки, и, надвинув кепку глубоко на глаза, заспешил навстречу показавшимся из-за приречных кустов двум девичьим фигуркам.

В светлых праздничных платьях в сумерках девушки выглядели чрезмерно располневшими несуразного вида тетками. Но парень знал, как его зазноба выглядит на самом деле, и внутренне уже ликовал от предвкушения вскоре уединиться с ней внутри мельницы.

От воспоминаний о прежних встречах, когда они до рассвета барахтались с Анеле обнаженными в душистом разнотравье, голос его предательски дрогнул, он хрипло проговорил:

— Идите сюда… к входу в мельницу.

Заметив его рослую фигуру, приближавшую к ним торопливыми шагами, Анеле, наспех поставив лукошко на траву, бросилась вперед с распахнутыми для объятия руками.

— Дайнис, — радостно крикнула она, — как же я по тебе соскучилась!

Анеле порывисто обхватила его жилистую крепкую шею, принялась жарко целовать в веснушчатое лицо, а потом надолго прижалась своими сухими горячими губами к его слюнявым губам, как будто присосавшаяся огромная пиявка. Почувствовав во рту кончик ее острого языка, которым она довольно умело шевелила в полости рта, Дайнис сразу определил, что девушка тоже не против уединиться с ним в темном помещении заброшенной мельницы и с нетерпением ждет не дождется этого ошеломительного момента.

Стася непроизвольно замедлила шаги, а потом и вовсе остановилась, с легкой завистью глядя на влюбленных, у которых от встречи, кажется, напрочь снесло голову. Немного постояв в нерешительности, она смущенно отвернулась, чтобы не выглядеть в их глазах излишне любопытной. Пострадав в свое время от суицида, голову она теперь держала постоянно на боку, потому что тогда была задета какая-то важная жила. От этого девушка со стороны выглядела трогательной до жалости.

— Это и есть моя названая сестра, — наконец-то сообщила Анеле, кивнув в ее сторону через свое плечо, все так же продолжая прижиматься к парню, и окликнула: — Стася!

Дайнис приветливо помахал обернувшейся девушке растопыренной пятерней. На короткий миг ему даже показалось, что он уже где-то видел ее лицо, но тотчас эту мысль отверг как несостоятельную, потому что впотьмах на его месте, когда каждого шороха опасаешься, и не такое может показаться.

— А где же твой брат? — поинтересовалась Анеле, сделав упор на слове «твой». — Не пришел?

— К лодке отошел, — с ухмылкой пояснил Дайнис и сейчас же услышал слева от себя крадущие шаги. — Вон он и сам идет.

От реки возвращался проголодавшийся Каспар, сильно недовольный тем обстоятельством, что придется повременить с жаркой лебедя, чье мясо, безо всякого сомнения, должно быть очень вкусным, судя по его упитанному виду. Но любвеобильного парня долгое воздержание тяготило куда больше, чем голод, потому он и ждал прямо до дрожи во всем теле скорой встречи с незнакомой девкой. А если еще и повезет, не обремененной лживой моралью, чтобы не принуждать ее к совершению самых непотребных действий сексуального характера. Когда Каспар входил в азарт, будь это хоть обычный секс, хоть грабеж или налет, то всегда терял над собой контроль.

— Стася, — повеселевшим голосом сказала Анеле, быстро окинув любопытным оценивающим взглядом темную фигуру высокого парня, с легкостью поднимавшегося на вершину холма, — а вот и твой ухажер объявился.

От Анеле слабо пахло парным молоком, сдобными пышками, а еще чем-то неуловимо тонким, что присуще молодым развратным женщинам. От этих запахов у Дайниса вдруг настолько явственно потянул низ мошонки, что дальше совладать с собой у него не хватило сил. Он неожиданно подхватил Анеле на руки и торопливо понес девушку к входу в помещение мельницы.

— Они сами тут разберутся… без нас, — осекавшимся от возбуждения голосом бормотал он, чувствуя всем своим звериным мужским существом, как пышет жаром ее мягкое, сдобное, словно тесто, тело. — Им сейчас тоже… будет не до нас.

Стася подняла лукошко с гостинцами, но с места не сдвинулась. Она держала перед собой тяжелое лукошко в опущенных руках, с волнением дожидаясь незнакомого парня, всем своим видом давая понять, что она не из тех барышень, кто бросается каждому первому встречному на шею, а пришла за компанию с Анеле и только из-за того, чтобы пообщаться, не давая при этом никаких обещаний. Ее тонкие пальчики, обхватившие плетеную ручку, потели, и она боялась выронить лукошко.

«Вот дура… ненормальная… зачем сюда явилась? — исподволь приходили нерадостные мысли, и от охватившего ее стыда вдруг захотелось провалиться сквозь землю. — Поверила Анеле… А она тоже хороша… Не успела прийти, а уже с парнем уединилась… Ой, и дура я… Прям непутевая… Он небось думает, что я доступная, и сразу начнет приставать», — одолевали ее тоскливые думы все больше и больше.

— Только пусть попробует тронуть, — воинственно прошептала Стася и решительно перехватила лукошко в правую руку, намереваясь ударить им парня по башке в случае, если он вдруг начнет распускать свои шаловливые ручонки.

Каспар быстро приближался, издали с любопытством поглядывал на девушку, энергично размахивал длинными, как плети, руками. И эта его привычка во время ходьбы резко сгибать руки в локтях и откидывать назад породила в душе Стаси смутную тревогу. Она сама не могла понять, что ее так взволновало в его впрочем-то самом обычном поведении, но каким-то шестым чувством догадывалась, что здесь что-то не так. В темноте рассмотреть его лицо, на которое падала густая тень от козырька кепки, и уж тем более с такого расстояния, она, как ни силилась, так и не смогла. И лишь то, что незнакомый парень неожиданно принялся беззаботно тихонько насвистывать, как будто он находился на прогулке, ее несколько успокоило, но все же не отменило решения держать себя с ним строго.

От вида девушки, чья фигурка с каждым шагом приобретала все более четкие очертания, вырисовываясь в голубеющих сумерках стройной линией девичьих форм, на худощавом лице Каспара возникла кривая похотливая улыбка, что, в свою очередь, вынудило его непроизвольно прибавить шаг.

— Здравствуйте, барышня Стася, — произнес он, подойдя совсем близко. — Как добрались?

Он хотел было сказать девушке еще несколько приятных слов, чтобы у нее с первых же минут возникло к нему доверие и, как результат, не последовало бы никакого отказа в плане сексуальных утех. Но на полуслове Каспар внезапно осекся, узнав в девушке свою недавнюю жертву. Пораженный этим обстоятельством, он даже не нашелся, что сказать в первую минуту, и от неожиданности только и смог сделать, что дернуть остро выпирающим на шее кадыком.

Стася тоже его узнала, и крик, который должен был у нее вырваться при виде насильника, внезапно застрял в перехватившем от удушья горле. Она лишь сдавленно пропищала, беззвучно разевая рот, как рыба, выброшенная на берег, ослабевшие пальцы разжались, выроненное лукошко упало в траву. Глиняный кувшин с яблочной наливкой треснул, и в теплом воздухе запахло перебродившим вином.

— Вот мы и встретились с тобой, ба-рыш-ня Ста-ся, — негромко промолвил Каспар, насмешливо глядя в ее округлившиеся от ужаса глаза, отметив ее потерянный вид.

От того, что у парня при этом нервно подергивался правый уголок бесцветных кривившихся губ, по-звериному выказывая влажный оскал блеснувших в лунном свете зубов, его слова прозвучали настолько зловеще, что у девушки непроизвольно прорезался голос. Стася хотела было позвать на помощь Анеле со своим парнем, но успела лишь промычать нечто нечленораздельное, потому что Каспар резко шагнул вперед, опрокинув ногой лукошко, стремительно выбросил вперед руку и зажал ее рот ладонью. От ладони жутко воняло птичьим пером, жиром, пометом, а еще мочой: очевидно, бандит и насильник по дороге успел справить малую нужду, а помыть руки не посчитал нужным.

Несмотря на то, что у Стаси от отвращения выворачивало нутро наружу, она все же кое-как изловчилась и укусила парня за подушечку у основания большого пальца. Каспар, не ожидавший от тщедушной девчонки столь смелого поступка, от боли отдернул руку и с размаху ударил Стасю кулаком в лицо. Тотчас хлынувшая из носа девушки теплая кровь еще больше раззадорила бандита, он даже зарычал от охватившего его безумия и похоти.

— Матку порву, — зло пообещал он в своем неистовом желании безраздельно властвовать над беззащитной девчонкой. — Пожалеешь, что в прошлый раз живой осталась.

Он нетерпеливо повалил на спину Стасю, навалился сверху. Чувствуя, как под ним судорожно извивается хрупкое тело, принялся с лихорадочной поспешностью заворачивать подол длинного платья, обнажая ноги. Через несколько мгновений, когда дрожащие руки парня скользнули по голому телу девушки, жар плеснул ему в голову, разум затуманился, и Каспар, предчувствуя скорое семяизвержение, рывком спустил с себя брюки.

— Сейчас… сейчас… еще немного, — бессвязно бормотал он, направляя потными трясущимися от возбуждения пальцами свой вздыбившийся внизу живота член в нужное место между девичьих ног. — Потерпи…

Каспар уже готовился испытать неземное блаженство, как вдруг неведомая сила легко приподняла его в воздух и с силой отшвырнула в сторону. И сразу же раздался, как ему со страху показалось, громовой голос, прозвучавший прямо с небес:

— Дерьмо собачье!

Над ним стоял, широко расставив ноги, крепко попирая сапожищами землю, тот самый милиционер, который не далее как месяц назад гонялся за ним по больнице, чтобы арестовать.

— Поднимайся, мразь, — приказал злой донельзя Журавлев, сурово катая по-над скулами тугие желваки. — Отбегал ты свое… Без тебя и воздух теперь станет чище… Ну! — подстегнул он и направил ствол пистолета в лоб бандиту, давая понять, что шутить не намерен.

Не сводя завороженного взгляда с черного отверстия, обливаясь обильным потом, который бежал стремительными ручейками из-под кепки, Каспар с обреченным видом и с величайшим нежеланием стал подниматься, упершись одной рукой в траву.

В это время со стороны мельницы донесся одиночный выстрел. Судя по его глухому раскату, он прозвучал в помещении мельницы, потом оттуда слабо донесся шум быстротечной борьбы, и вскоре все стихло.

Как только раздался выстрел, Журавлев непроизвольно обернулся на его звук, бросив в ту сторону мимолетный встревоженный взгляд. Но и этого оказалось достаточно, чтобы Каспар, трясясь за свою никчемную жизнь, наспех выхватил из кармана пиджака выкидной нож, проворно перекатился через бок и, схватив Стасю, приставил к ее горлу остро отточенное лезвие.

Илья безо всякого сомнения успел бы застрелить бандита, прежде чем он смог бы добраться до девушки, но подвели злосчастные пирожки. Наступив на один из них каблуком, он неожиданно поскользнулся на разваренной картошке, покачнулся и упустил самый ответственный момент.

Каспар тем временем рывком поставил девушку на ноги, прикрываясь ею, как живым щитом, испуганно выкрикнул:

— Не подходи! Или я ее зарежу!

— Брось дурить, парень, — ответил, болезненно морщась, Илья, сильно переживая за Стасю: неловко скособочившись на одну сторону, она стеснительно пыталась одернуть задранный подол, стараясь прикрыть свою наготу. — Отпусти девушку. Тебе уже все равно ничего не поможет. Отсидишь свое и вернешься в новую Латвию. Так будет для всех лучше, поверь мне.

— Хорошо поешь, — брезгливо скосоротился Каспар. — Только эта песенка не для меня. Если хочешь, чтобы девка осталась живая, брось пистолет. Быстро!

Если вначале Стася, охваченная стыдом, еще как-то пыталась держаться, то после того, как поправила платье, до нее наконец дошла очевидная мысль, что ее легко могут зарезать в любую секунду. От осознания того, что это неминуемо произойдет, девушку вдруг охватила крупная дрожь, лицо неестественно побледнело, по дрожащим щекам градом полились слезы, и она на одной ноте монотонно принялась жалобно подвывать: «Ы-ы-ы!..»

— Заткнись, подлюка! — взвизгнул Каспар от ее режущего уши противного воя. — Зарежу!

Журавлев заметил, как у него блеснули лихорадочным светом вытаращенные глаза, что без слов говорило о том, что бандит находится на грани нервного срыва, и сейчас же увидел алую дорожку, бегущую из пореза на шее у Стаси, но пока еще не глубокого. Дальше медлить было нельзя, и Журавлев отбросил далеко в сторону пистолет, но с таким расчетом, чтобы бандиту потребовалось время, чтобы добежать до него и схватить. А там, глядишь, и товарищи подоспеют, которые что-то уж подозрительно долго возятся с тем бандитом на мельнице. Илья высоко поднял руки.

— Отпусти девушку, — попросил он, стараясь не выдать голосом истинное отношение к происходящему. — И уходи.

— Другое дело, — осклабился Каспар, довольный, что сумел поставить зарвавшегося милиционера на место. — Только ты не рыпайся… мусор.

Тут блуждающий взгляд бандита наконец-то заметил в нескольких шагах от себя валявший в высокой траве вальтер, который он выронил из-за ремня, когда снимал брюки. Внутренне возликовав от одного вида своего пистолета, Каспар внезапно оттолкнул от себя девушку и метнулся к оружию. В два прыжка преодолев небольшое расстояние, он быстро нагнулся к долгожданной находке, с чувством облегчения и превосходства ощутил в своих руках привычную тяжесть вальтера.

Оказавшись без оружия, один на один с преступником, Журавлев мысленно уже был готов к любому повороту событий. Поэтому, как только Илья увидел, как вспыхнули глаза Каспара, он уже знал, как надо поступить. Со стремительной скоростью бросившись наперерез бандиту, милиционер с разбега ударил того носком сапога в переносицу. Удар был такой силы, что бандит опрокинулся на спину. Он лежал с распластанными руками, захлебываясь собственной кровью, не в силах самостоятельно подняться.

— Стася, — окликнул Журавлев дрожавшую, словно в лихорадке, глотающую слезы девушку, — подойди. Не бойся.

Когда девушка, робея, боком подошла, все еще с недоверием искоса поглядывая на распластанного насильника, один вид которого минуту назад вселял в нее неподдельный ужас, Илья протянул ей выкидной нож.

— Этот подонок столько принес тебе страданий, — сказал он на полном серьезе, — что ты можешь делать с ним все что захочешь. Но я бы посоветовал ему отрезать… причиндалы. Это будет справедливо.

Каспар, по всему видно, услышал его жуткие по своей значимости слова, потому что вдруг уперся руками в землю и с видимым трудом перевернулся на живот. Когда Илья к нему подошел и тронул за плечо, чтобы сказать, что Стася, в отличие от него, самый что ни на есть человечный человек и совершить такое в принципе не может, насмерть перепуганный Каспар принялся и вправду визжать как поросенок, которого пришли кастрировать ветеринары.

На что уж Стася, чья подавленная воля продолжала все еще находиться в угнетенном состоянии, но и у нее на лице на миг вспыхнула слабая улыбка. И все же девушка не смогла удержаться, чтобы хоть каким-нибудь способом да не отплатить насильнику за все причиненные ей страдания, подошла и несильно пнула его в бок. В силу домашнего воспитания и обладания мирным, нескандальным характером у Стаси не нашлось более подходящих для этого случая слов, она негромко произнесла:

— Негодяй.

Илья одобрительно кивнул, уперся коленом между лопаток поверженного наземь противника и туго связал ему руки суровой веревкой, которую специально носил на всякий непредвиденный случай в обширном кармане галифе.

— Порядок, — хмыкнул он и дружелюбно похлопал Каспара по спине. — Лежи, гнида, и не рыпайся.

На мельнице тягуче проскрипела на ржавых петлях дубовая дверь. Ее противный звук в эту минуту показался Журавлеву приятнее любой музыки. Он поднялся, усталым движением руки снял с головы милицейскую фуражку, ладонью с облечением вытер сочившиеся по лбу бисеринки пота.

— Вот и дружка твоего задержали, — повышая голос, сказал Илья, чтобы его услышал Каспар. — Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

Первым показался из темноты мельницы Дайнис со связанными за спиной руками, следом появились Орлов, Лацис и Еременко, замыкала небольшую компанию Анеле. Девушка шла с горестным видом, покачивалась, едва переставляла не подчинявшиеся ей ноги, путалась в длинном подоле цветастого платья. Дайнис держался с видимой непокорностью, норовисто прижимал голову с огненно-рыжими вихрами плотно к плечу, исподлобья смотрел прямо перед собой.

— Видал? — тотчас спросил Орлов, как только они подошли к Журавлеву, и с ухмылкой указал пальцем на свой опухший глаз цвета спелой сливы. — Здоровый, чертяка, оказался. Еле справились. Силы меренячьей. Хорошо, что только раз стрельнуть успел, а потом Еременко у него пистолет из рук выбил. А он у нас фонарик… вот кашалот. Впотьмах боролись… ни черта не видно. А потом раз — и этот ублюдок словно испарился. Вот такие дела. А у нас даже фонаря нет, чтобы посветить… А спички зажигать боялись, чтобы не запалить мельницу. Там сухого, как порох, сена навалом… Долго мы его искали, но все же нашли. Там, оказывается, в углу небольшой погреб — не погреб, но довольно глубокая ямища… Хрен знает, для чего. И этот гад в ней затаился. Ну, само собой… извлекли. И вот он… собственной персоной, так сказать, во всей своей красе. Но ничего, советская власть быстро с него лоск наждачкой снимет. Будь здоров. Эта еще тут… кукла за него заступается… Щеку Еременко поцарапала… сволочь. А не понимает того, что он самый что ни на есть враг народа. Да и она недалеко от него ушла, раз важные сведения ему передавала. Тоже ответит по закону. Это уж как господи благослови, милочка.

— Не виноватый он, — неожиданно выкрикнула со злобой Анеле, кинулась к Орлову и замолотила в его тугую грудь пухлыми кулачками. — Его заставили! Не по своей он воле!

— Суд разберется, кто виновен, а кто нет, — поморщившись, разомкнул сухие, спекшиеся от пережитого волнения губы Эдгарс Лацис, сверкая в лунном свете треснутым в драке левым стеклышком от очков.

Он осторожно взял девушку сзади за плечи и насильно оторвал от Орлова, который уже начал заметно вскипать от ее чрезмерно агрессивных действий, и чем могло все это закончиться для Анеле, не надо было даже гадать, повернул ее лицом к себе.

Глядя в заплаканные глаза девушки с видимой жалостью, что было обусловлено ее сиротливой жизнью с престарелой бабушкой, которой требовался надлежащий уход по состоянию слабого здоровья, майор тем не менее с досадой спросил:

— Как ты могла изменить Андрису с этим… подлецом?

Анеле заплакала навзрыд. Ладонями вытирая обильно бегущие по разрумянившимся щеками слезы, слизывая их языком, она торопливо заговорила:

— Откуда вам знать, дядя Лацис, что творится с девкой, когда ей нравится парень? Сердцу не прикажешь. У него отец богатый. Разве вы сами не хотите жить в достатке? А я молодая, чего мне… Вот, колечко подарил. А эта власть антихристианская, и говорят русские по-антихристовому.

— Про подаренное колечко тебе Еременко расскажет, когда в отдел прибудем. Так что готовься, девка, к новостям, которые тебе ох как не понравятся.

Все это время Дайнис стоял в сторонке, пренебрежительно и с ухмылкой наблюдал за тем, как эта дура Анеле несет какую-то чепуху, не ведая о том, что она нужна была ему для сексуальных утех и ничего более. Но когда он услышал, что сказал Лацис о золотом колечке с крошечным бриллиантом и, главное, каким голосом это было сказано, то от невыносимой тоски и безысходности, которые разом на него навалились, яростно заскрежетал зубами.

Прошло чуть больше суток со дня задержания оперативниками двух членов националистической банды, как внезапно случилось чрезвычайное происшествие, которое за пару часов перевернуло с ног на голову и без того нескучную жизнь уездного городка. А ведь еще с утра все было спокойно и ничего не предвещало столь скорого и непредвиденного поворота событий. Но об этом речь пойдет ниже…

Днем Еременко приказал привести к нему из КПЗ Анеле. Исходя из зыбкого предположения, что любовница Дайниса могла знать тайное убежище отряда, очень надеясь на ее откровенные признания, капитан госбезопасности решил в разговоре на девушку сильно не давить, а просто рассказать о том, что ему было известно. В 1944 году, когда Еременко числился оперуполномоченным в составе дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ, он входил в особую группу по расследованию преступлений против человечности.

Расположив стул напротив Анеле, он основательно уселся на него, подавшись вперед, удобно оперся на свои колени, готовясь к долгому и непростому разговору.

Анеле же сидела на своем стуле, на самом его краешке, испуганно съежившись. Плотно прижимая пухлые кулачки к груди, исподлобья робко поглядывала загнанными глазами в улыбчивое, но строгое лицо человека, одетого почему-то не в военную форму, а в гражданскую одежду. Его широкая светлая в полоску рубаха, небрежно заправленная за ремень, сильно оттеняла смуглую кожу его крепких рук и слегка выпирающих скул.

Еременко растопыренными пальцами правой руки зачесал темный вьющийся чуб назад, негромко кашлянул, прочищая горло, и начал разговор с неожиданного вопроса:

— Анеле, ты помнишь, как с неделю назад, когда мы с Андрисом и Журавлевым были у вас в доме, я интересовался, где ты взяла свое красивенькое колечко?

Девушка с готовностью кивнула, еще не догадываясь, куда клонит этот молодой человек с умными пронзительными глазами.

— А ведь я тогда это спросил не из праздного любопытства, — признался он опять-таки неожиданно. — Проверить мне надо было кое-что. А ты мне что ответила?

— Нашла на грядке, когда в огороде возилась, — едва слышно произнесла Анеле.

Еременко, соглашаясь, дернул головой, тем самым как бы подтверждая истину сказанных ею слов, и непокорный чуб опять упал на его лоб. Теперь уже левой пятерней парень машинально зачесал его назад и продолжил разговор, стараясь донести свою мысль до девушки.

— А еще ты сказала, что нашла это колечко пару дней назад. Только ты обманула меня, потому что думала, что я поверю в эту ерунду. Если бы ты, как говоришь, нашла пару дней назад и очистила его, то в креплении все равно бы сохранились песчинки. А их там не было. А вот для этого я и попросил у тебя колечко посмотреть, а не потому, что оно мне понравилось своей красотой. Отсюда я сделал вывод, что ты обманываешь меня. Потому что было отлично видно, что колечко долгое время хранили в платке. В нем ворсинка застряла, тоню-у-усенькая… но я обнаружил ее. Заметил. Далее. Если бы колечко тебе подарил Андрис, ты мне в этом обязательно призналась… даже похвалилась бы. А это значит, что подарил тебе его не Андрис, а совсем другой человек, про которого ты говорить никому не хотела. Но это ладно, у каждой барышни имеются свои секреты. Но дело в другом. Это колечко никакого отношения к фамильным драгоценностям этого ублюдка Дайниса не имеет. Потому мы и стали следить за тобой, а затем и засаду у мельницы устроили, когда поняли, куда вы со Стасей направляетесь… Куда ты, Анеле, зазвала ее обманом, и где эта скромная добрая девушка чуть не погибла.

Еременко внезапно резко откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. В его взгляде, прежде выражающем некое сожаление к девушке явно недалекого ума, теперь появилось хоть и слабое, но все же отторжение, неприятие и непонимание ее образа легковесной жизни, пустого цветения вообще-то красивого на самом деле цветка.

— А теперь слушай меня внимательно, — сказал он сурово, и губы у него заметно дрогнули от волнения. — Эти нелюди, иначе я их назвать не могу, во время войны в местечке Гиблый Лог безжалостно расстреляли пятьдесят четыре еврея, среди которых были одиннадцать детей, двадцать три женщины и двадцать пожилых мужчин. Вот откуда у него золотые вещи… С окровавленных трупов…

Голос Еременко, обличающего озверевших от безнаказанности убийц, зазвенел на высокой ноте. Ему потребовалось применить неимоверную силу воли, чтобы заставить свой голос зазвучать тише, и лишь губы у него продолжали подрагивать, когда он глухо произнес:

— Мы их долго разыскивали и вот наконец нашли. Не сомневаюсь, что эти палачи получат по заслугам.

— Я не знала, я ничего не знала! — во весь голос закричала Анеле, неистово мотая головой, закрывая ладонями лицо. Между ее дрожащими пальцами, словно из выжатой тряпки, сочились слезы. — Я ничего не знала-а-а!!!

Орлов, Журавлев и Лацис все это время сидели у окна, хмуро поглядывая на девушку. В разговор они не вмешивались, зато много курили, пуская дым в распахнутое окно. Когда стало понятно, что у Анеле вот-вот случится истерика, Журавлев тяжело поднялся, прошел к столу, где стоял графин с водой. Налив в граненый стакан теплой воды, молча протянул девушке. Вцепившись в стакан двумя руками, Анеле с жадностью принялась глотать живительную влагу, дробно стуча зубами о край. Вода стекала по судорожно дергающемуся подбородку, проливалась на полную грудь, потом крошечным ручейком стремительно бежала между двух крутых холмов за пазуху.

Смотреть на все это было невыносимо, Лацис страдальчески поморщился и отвернулся к окну. Барабаня кончиками пальцев по подоконнику, стал без интереса наблюдать за голубями, летающими над колокольней. То, что Дайнис не посвящал Анеле в свои преступные дела и она не могла знать о месторасположении отряда, было уже понятно. Но ответ ей все равно держать придется за свои грешки, за то, что сообщила бандиту об операции. Видно, любовь к этому гаду сильно затмила ей глаза. Но это как решит суд. Конечно, тут и сам Андрис виноват, что сболтнул лишнее…

Лацис вновь повернулся к девушке. Анеле сидела, обессиленно уронив руки вдоль туловища, глядя перед собой потухшим взором. На кончике ее ресниц трогательно висели бисеринки слез. Лацис жестом показал конвойному милиционеру, чтобы ее увели.

— Бог с ней, с этой дурочкой, — сказал Лацис, поднялся и прошелся по кабинету; остановившись напротив Еременко, глухо спросил: — Что будем делать с парнями? Эти волчары ничего не скажут… даже под пытками. Не дураки же они в самом деле, понимают, что их в любом случае ждет смертная казнь. А то, что мы им пообещаем заменить виселицу расстрелом, думаю, ничего не изменит.

— Это так, — буркнул Еременко, отводя глаза, потому что спорить не имело смысла: то, что сейчас сказал майор, он и сам хорошо знал.

Орлов порывисто поднялся со стула, сунул руки в карманы галифе и, крепко сжав их там в кулаки, тоже принялся слоняться из конца в конец небольшого помещения, как и другие оперативники, явно не находя нужного решения. Через минуту он остановился также напротив Еременко, но только для того, чтобы в очередной раз самому себе признаться в несостоятельности своего предложения, с точки зрения оперативной обстановки довольно слабого, практически бесперспективного.

— Нет даже надежды на то, что националисты попытаются их освободить во время перевозки в краевой изолятор. На черта они им нужны, одним человеком больше, одним меньше.

Еременко, соглашаясь, кивнул.

— Куда ни кинь, всюду клин. Зацепиться практически не за что.

— А что, если… — произнес загадочно неожиданно сильно оживившийся Журавлев и медленно оглядел всех просветленным взглядом.

Оперативники разом обернулись в его сторону. Не сводя внимательных глаз с лица Журавлева, замерли в ожидании, потому что его слова были сказаны с такой интонацией, что всем сразу стало понятно, что у него на уме вовсе не пустяковая мыслишка.

— Говори, — приказал Орлов. — Не тяни кота за хвост.

Илья еще раз обвел всех таинственным взглядом, как видно, специально растягивая время, чтобы с большей силой удивить товарищей, и быстро сказал:

— Оперативная комбинация такая: кого-то одного из бандюков надо отпустить и проследить за ним, куда он пойдет. А пойдет он, безо всякого сомнения, к своим… Тут мы их и накроем. Или устроить ему побег, подключив кого-нибудь из местных милиционеров… вроде как предателя.

— Неплохая задумка, неплохая, — сказал немного неуверенно Орлов, пожевал губами, затем с некоторой долей ехидства поинтересовался, не сводя раздумчивого взгляда с Журавлева: — А если он потом уже по-настоящему скроется? Знаешь, что тогда с нами сделают? То-то и оно.

…За весь день им так и не удалось прийти к окончательному решению, и тогда Лацис справедливо предложил отложить этот каверзный вопрос до утра. Но в силу того, что Орлов, Еременко и Журавлев проживали вместе, следовать столь мудрому совету им оказалось очень непросто. Вернувшись в свою спальню, разгоряченные спором, они уже без Лациса принялись обдумывать разные варианты оперативной комбинации по выявлению места дисклокации преступной группы. Они спорили до хрипоты, но никак не могли определиться. Время перевалило уже далеко за полночь, а они все так же продолжали сидеть на кровати Ильи Журавлева, допивая уже второй трехлитровый чайник, заваривая зверобой и чабрец кипятком. Эти душистые травы хозяйственный Орлов вчера на скорую руку нарвал на лугу, когда они удачно взяли бандитов.

— Полезное дело надо совмещать с приятным, — с ухмылкой обмолвился тогда Орлов, запихивая в обширный карман галифе мокрую от росы траву. — Чай у нас закончился. А тут этой травы навалом… Помню, у меня мать так чай заваривала…

Вспомнив о матери, которую ради потехи расстрелял немецкий летчик, когда она возвращалась проселочной дорогой из соседней деревни, куда ходила к заутрене в старую полузаброшенную церковь, чтобы помолиться за нашу победу и за здоровье единственного своего сынка Климушки, Орлов вдруг рассвирепел и от души поддел пинком под зад вяло переставлявшего ноги Дайниса.

— Шагай шибче, сволочь! — гаркнул он, и бандит, испуганно покосившись на него, послушно прибавил шаг.

Обозначившийся за окном недалекий рассвет, робко заглянувший в спальню голубоватым светом, неожиданно погас. С востока как-то быстро наползла черная мрачная туча, заслонив собой все небесное пространство, ярко-сине полыхнула молния, разорвав тучу сверху донизу, и через секунду прогремел гром, да с таким треском, что сидящим на кроватях жильцам показалось, что обвалился потолок. И сейчас же хлынул проливной ливень такой силы, словно кто-то невидимый бесконечно лил из огромной бочки. Водяные струи слились в одну темную стену, в которой все клубилось и дымилось; на металлическую крышу свалился мощный поток воды, жестяной водосток не выдержал его напора, оторвался и без звука полетел вниз.

— Ни черта себе! — воскликнул Орлов, вскочил с кровати и поспешно захлопнул настежь распахнутые окна, для надежности закрепив их на шпингалет, во всеуслышание дивясь: — Откуда такая прорва воды только набралась?

Он вновь вернулся на кровать, отсвечивая в блеске частых молний нательной белой рубахой и белыми кальсонами. Свежие, недавно постиранные кальсоны также были надеты и на Журавлеве. И только один Еременко среди товарищей щеголял в затертой майке и черных семейных трусах. Но это его нисколько не волновало, он даже этим как будто гордился, выставляя свои голенастые, обросшие черными волосками ноги напоказ.

— Давайте спать! — напрягая голос, крикнул Еременко. — В дождливую погоду самый сон!

В этот момент со звоном разлетелось стекло, брызнули осколки по сторонам, и что-то, влетев с улицы в спальню, упало на пол между кроватями. Журавлев, который привстал, чтобы отнести закопченный чайник на кухню, мигом успел разглядеть в коротком сполохе молнии немецкую ручную гранату на длинной рукоятке.

— Ложи-ись! — каким-то чужим диким голосом заорал он. — Граната!

Выронив из рук чайник, Илья метнулся к гранате. Но времени на то, чтобы выкинуть ее назад в окно, не оставалось. Тогда он босой ногой оттолкнул несущую смерть «толкушку» в дальний угол, где у стены стояла прикроватная тумба, а сам, перевернувшись кувырком через кровать, упал по другую ее сторону, прямо на Еременко, который уже лежал на полу, прикрывая голову руками.

Прогремел сильный взрыв, полыхнув в углу ярким огнем. Он разметал на мелкие дощечки тумбу, покорежил металлическую пружину кровати, но людей неведомо каким чудом не задел. Лишь тугой взрывной волной слегка контузило Орлова: он сидел на полу и, обхватив голову ладонями, монотонно раскачивался взад-вперед. Из левого уха у него сочилась кровь, которая ползла по мясистой мочке, собиралась на ее кончике в огромную каплю, затем увесисто падала на плечо, растекалась алым цветом на белой сорочке. Клим страшно скрежетал зубами и мычал что-то невразумительное.

Журавлев проворно поднялся и метнулся к окну, по пути выхватив из-под подушки пистолет. В сизом удушливом дыму, заволакивающем спальню, он был похож на привидение, обряженное в светлые одежды. За стеной дождя снаружи ничего видно не было. Но в сполохе короткой молнии Илье показалось, что кто-то мелькнул неподалеку, и он наугад несколько раз выстрелил в ту сторону. Через секунду оттуда донесся приглушенный вскрик, но особой уверенности в том, что он кого-то подстрелил, не было. Журавлев собрался выпрыгнуть на улицу через окно, но заметив боковым зрением, что Еременко, как был босой и в одних трусах, выскочил в коридор, мгновенно передумал, круто развернулся, в два прыжка пересек комнату и понесся следом за ним. Пробегая мимо сидящего на полу Орлова, наспех поинтересовался:

— Ты в порядке?

Клим молча кивнул, стал тяжело подниматься, упираясь рукой в пол. Уже находясь за распахнутой дверью, Илья успел увидеть, как Орлов, держась за стены, медленно, будто он находился в толще мутной воды, двигался к своему спальному месту, где на спинке кровати висела кобура с его пистолетом. Вялым движением руки стянув со спинки кровати кожаную портупею, он так же неуверенно направился к двери, вынимая на ходу ТТ.

Только Журавлев с Еременко оказались в коридоре, как прозвучал очередной взрыв. На этот раз он прогремел в вестибюле. Было видно, как из-за края стены опять полыхнуло, будто оттуда плеснул порыв мощного урагана, сметая все на своем пути: опрокинулся вверх ножками массивный стол дежурного, а самого милиционера подняло в воздух вместе со стулом и откинуло далеко назад. Ударившись головой и позвоночником о стену за спиной, дежурный тем не менее нашел в себе силы перевернуться на живот и открыть огонь на поражение по нападавшим. Вскоре один из бандитов был убит, другой ранен в живот, а третий, который, по всему видно, только что вбежал с улицы в вестибюль, лихорадочно принялся стрелять длинными очередями из шмайсера по дежурному. Не прошло и несколько секунд, как налетчик изрешетил пулями стол, стул, выбил цепочку глубоких ямок в стене и, наконец, продырявил обнаженную голову милиционера. Из его лба тугими фонтанчиками забила черная кровь, которая на удивление быстро иссякла, и дежурный уткнулся окровавленным лицом в пол.

Не успел отстреляться этот бандит, как в вестибюль с улицы ввалилась уже целая кодла предателей. Они с криками и матерщиной также принялись без разбора стрелять налево и направо, сеять вокруг себя смертоносный свинец, швырять гранаты по сторонам. Взорвали ведущую на второй этаж лестницу. Там в это время находилась оперативная дежурная группа, которую за время пребывания в Пилтене успел организовать Орлов, подобрав в нее людей из прежнего состава сотрудников. Затем налетчики забросали гранатами лестницу, ведущую в подвал, где располагалась КПЗ и в данное время под охраной двух конвойных милиционеров сидели арестованные их приятели Дайнис и Каспар.

Журавлев и Еременко как подкошенные рухнули на пол. Перекатившись по разные стороны неширокого коридора, плотно прижимаясь боком к прохладным кирпичным стенам, которые сейчас были для них настоящим спасением, открыли частый огонь по мельтешившим впереди бандитам. Немного погодя в дверях появилась жилистая фигура Орлова. Он, как и его товарищи, по-прежнему был в нижней рубахе и кальсонах, которые уже не выглядели такими белыми, как изначально, а были изрядно пропитаны кровью и чем-то темным. Держась одной рукой за притолоку, чтобы не упасть от головокружения, Клим оценил взглядом обстановку, затем медленно опустился на одно колено и стал прицельно стрелять в налетчиков. Началась суматошная перестрелка между националистами и милиционерами.

Звуки выстрелов и разрывы гранат многократно заглушались раскатами грома, доносившимися с улицы, где продолжал лить проливной дождь, который, по всему видно, прекращаться не собирался.

Через полчаса вестибюль и все пространство первого этажа помещения заволокло дымом, запахло гарью. Особенно густой дым грязно-синего цвета клубился и пластался над полом на высоте не больше метра, под своей тяжестью волнами стекал вниз, в подвал.

— А ведь они пришли за своими сообщниками, — громко прокричал Журавлев, как будто сообщил невесть какую новость. Он лежал на животе, широко расставив локти, плотно прижимаясь левой щекой к полу, стараясь разглядеть под слоем клубившегося дыма какое-либо движение.

— Само собой, — зло ответил Еременко и незамедлительно выстрелил, не целясь, два раза куда-то в туманную мглу. — Пока мы решали, как нам поступить, эти сволочи уже давно за нас приняли решение. Только непонятно, для чего эти бандюки им нужны, чтобы из-за них так рисковать?

— А тут и мудрствовать не надо, — торопливо отозвался Илья и, приметив чьи-то ноги, обутые в сапоги, несколько раз выстрелил в их сторону, взяв чуточку выше. И тотчас услышал сдавленный вскрик, затем увидел, как подломились эти самые ноги и на пол упал молодой бандит, уставившись на него остекленевшими глазами. — Погодка-то на улице самая воровская… самое то, чтобы безнаказанно грабежами заниматься… Вот и решили супостаты совершить на нас налет… Так сказать, одним выстрелом двух зайцев убить. И приятелей своих освободить, и с нами расправиться. А судя по тому, что в налете на отдел участвует такое количество недобитых фашистов, они явились сюда всей своей сучьей сворой…

— Хочешь сказать, что они скоро перестреляют нас как куропаток? — переспросил, ощерясь, Еременко, судорожными движениями меняя порожнюю обойму на новую, неловко лежа на боку. — Ну это уж вряд ли… Хотя чем черт не шутит, — пробормотал он, коротким ударом ладони вогнал до упора обойму с матово блеснувшими медными гильзами и вновь растянулся на полу, целясь куда-то перед собой.

В вестибюле опять прогремел взрыв, полыхнув огненным столбом под самый потолок. Державшаяся на честном слове деревянная лестница, ведущая на второй этаж, под своим весом обвалилась, и один из милиционеров, который отстреливался, сидя за перилами на корточках, рухнул вместе с ней, мгновенно скрывшись внизу в пыли и дыму. А еще через секунду оттуда донесся прямо не человеческий, а животный рык и шум борьбы. Вскоре раздался выстрел, и там все стихло, как будто соперники одномоментно уничтожили друг друга. Зато по всему зданию звуки выстрелов усилились, зазвучали с удвоенной силой, отражаясь коротким глухим эхом от кирпичных стен и высоких потолков, словно в здании метался невидимый дикий зверь, попавший в западню.

Но самым удивительным было видеть мерно раскачивающуюся под потолком уцелевшую в этом адовом огне слабой мощности лампочку, тусклый желтый свет которой поминутно застилал дым, как будто и без того неяркое солнце закрывали тучи или темные облака.

Журавлев какое-то время завороженно смотрел на столь необычную картину, усиленно размышляя о чем-то своем, потом резко повернулся лицом с грязными потеками на щеках к Еременко и торопливо проговорил:

— Прикрой! Я сейчас!

Чему-то криво улыбаясь, с проворностью юркой ящерицы пополз вперед, направляясь к тому месту, где еще недавно располагался стол дежурного.

— Журавлев, назад! — зашипел позади Орлов. — Кому говорю, назад! Не подставляй напрасно башку, дурень!

Сделав вид, что не расслышал, а то ли и вправду не услышав его слова за звуками частых выстрелов, Илья продолжал ползти и через минуту скрылся в дыму. Добравшись до опрокинутого стола, он принялся лихорадочно шарить ладонью по полу, нащупывая трубку телефона. Как только его рука наткнулась на прохладный черный эбонит, Журавлев вцепился пальцами в трубку, потому что от нее теперь зависела жизнь его и товарищей, и прислонил ее к уху.

— Алло, алло, — зачастил он горячечным шепотом, с ужасом понимая, что говорит в пустоту, так как гудков слышно не было. «Перерезали телефонные провода, — мелькнула тоскливая мысль. — Основательно подготовились, гады».

Разлеживаться не было времени, и Илья пополз дальше, вжимаясь всем туловищем в шершавый пол, чувствуя, как в тело больно впивается отставшая от огня затвердевшая краска. Ступеньки лестницы, ведущие в подвал, были искорежены взрывом, поэтому пришлось подняться и спрыгнуть вниз. На всякий случай пригибаясь, чтобы не угодить под шальную пулю, прижимаясь спиной к стенам, он крадучись двинулся в дальний конец подвала, где размещались камеры предварительного заключения. Дыма здесь было не так много, и Илья еще издали разглядел, что двери у двух камер, в которых находились арестанты Дайнис и Каспар, с вызывающей наглостью распахнуты настежь. «Сбежали, суки», — опалила мрачная мысль, и Журавлев от собственного бессилия что-нибудь сделать, чтобы вернуть жестоких бандитов в свои камеры, застонал, будто смертельно раненый зверь. А когда заметил валявшихся на полу в неестественных позах охранявших их милиционеров, то вообще заскрежетал стиснутыми зубами.

У одного из конвойных, лежавшего напротив камеры Дайниса в луже собственной крови, было перерезано горло. Судя по всему, это сделал мстительный Дайнис, потому что милиционер в тот момент был еще живой, только раненный в грудь, и сопротивления оказать не мог. А тот бандит, который этого милиционера и подстрелил, скорее всего, и добил бы его следующим выстрелом, а не стал бы тянуть напрасно время, чтобы перерезать ему горло.

Второй милиционер, как видно, долго отстреливался, прежде чем геройски погибнуть, зажатый с двух сторон в нише, откуда пути у него уже не было. Он успел застрелить одного из бандитов, а другого ранить. Его-то и уволокли с собой приятели-налетчики, если судить по кровавой дорожке, тянущейся с середины коридора к выходу из подвала. Его кровь, должно быть, и видел Журавлев на ступеньках. Милиционер так и остался сидеть в нише на корточках, изрешеченный пулями в грудь из немецкого автомата, непокорно запрокинув голову. Его смятая блином фуражка с отпечатанным на ней следом от грязной подошвы фашистского сапога с рельефной подковой валялась рядом.

Постучав костяшками пальцев в запертую на замок дверь камеры, где дожидалась своей участи Анеле, Журавлев крикнул:

— Сиди, девка, и не рыпайся! Иначе и тебя застрелят гады!

Но девушка и без того была сильно напугана. Она сидела, вжавшись в угол, на одной ноте тонко подвывала дрожащими губами, не желая умирать в столь юном возрасте, когда жизнь только начинается: уж лучше отсидеть десять лет в трудовых лагерях, чем с миром покоиться на старом заброшенном кладбище.

Услышав, как наверху стрельба возобновилась с новой силой, Илья, чертыхнувшись, побежал к выходу. Теперь к одиночным пистолетным выстрелам и коротким автоматным очередям прибавился грозный стук немецкого ручного пулемета. А это, безо всякого сомнения, означало только одно: дела милиционеров, засевших в помещении отдела внутренних дел, обстоят довольно плохо, и впереди ничего хорошего ждать им не приходится. Если, конечно, вдруг не произойдет какое-нибудь чудо. Но в чудеса Журавлев давно не верил. Война приучила его верить только в себя и в своевременно подставленное плечо своих товарищей.

Как всегда бывает в бою, Илья в суматохе потерял чувство времени, но по своим ощущениям был уверен, что незаметно пролетело не менее часа, а то и все полтора. И лишь выбравшись из полутемного подвала, где круглые сутки горели мутные светильники, для безопасности предусмотрительно забранные в металлические решетки, и увидев в проем отсутствующей в вестибюле дубовой двери, что на улице заметно посветлело, он сообразил, что от истины был недалек.

Дождь прекратился, и по светло-синему небу, цепляясь за металлический крест на костеле, стремительно плыли рыхлые темные облака. Дым в вестибюле слегка рассеялся, и было довольно светло. Но светло не так, как бывало в мирные солнечные дни, а тем мутным светом, от одного вида которого на душе становится мрачно и как-то безнадежно.

Все это Журавлев оценил за какие-то буквально несколько коротких мгновений, как бывалый разведчик. А потом его взгляд наткнулся на сцепившихся в рукопашной смертельной схватке людей, катавшихся по полу, усеянному битыми стеклами и штукатуркой. В одном из них Илья сразу опознал Орлова, одетого в грязные и уже рваные кальсоны. По тому, как Клим никак не мог справиться с плюгавеньким на вид бандитом, в какой-то момент оказавшись под ним с прижатыми к полу лопатками, Журавлев сделал вывод, что Орлов еще не совсем отошел от недавней контузии и был супротив юркого противника физически слабоват.

Стрелять с такого расстояния без уверенности поразить бандита и при этом не задеть товарища Илья не мог. Но спасти друга, жертвуя своей жизнью, была его святая обязанность, и тогда Журавлев, пренебрегая опасностью, резко вскочил и прыжками понесся к сопротивлявшемуся из последних сил Орлову, который с каждой секундой слабел прямо на глазах. Оставалась всего лишь короткая минута, и этот ожесточенный схваткой не на живот, а на смерть националист, подбиравшийся большими пальцами к глазным впадинам Клима, убьет его голыми руками.

Журавлеву оставалось пробежать всего пару шагов, как внезапно из-за угла коридора, ведущего в их спальню, выскочил широкоплечий Харальд, держа наперевес ручной пулемет. Это и был тот самый человек с пулеметом, дробный звук которого Илья слышал, находясь в подвале.

Ошалело вытаращив глаза от неожиданности, Харальд приостановился и, круто развернувшись, держа пулемет у живота, поспешно нажал на спусковой крючок, посылая веером пули. Первые же пули выбили из кирпичной кладки глину и красный песок, срезали, словно лезвием, деревянную подставку под вешалку для одежды, прошили насквозь массивный дубовый шкаф, быстро подбираясь к жилистой фигуре Ильи, возникшего в замызганных кальсонах и нижней рубахе на пути бандита.

Только для самого Журавлева это не было ни неожиданностью, ни тем более случайностью, потому что он привык, находясь на фронте, быть собранным, готовым в любую секунду ко всему, что бы ни произошло. Он мгновенно ушел с линии огня, резко отбив босой ногой красный от нагрева ствол пулемета, и стремительно выстрелил в лицо Харальда, прямо в его пасть. Бандит как-то медленно начал запрокидываться на спину, продолжая, уже мертвый, жать на спусковой крючок, кроша смертоносными пулями потолок, на удивление метко поразив одиноко болтавшуюся на длинном проводе пыльную лампочку.

Не дожидаясь, когда труп окончательно свалится, Илья метнулся на помощь к Орлову. Пальцы бандита уже давили на глазницы Клима. Ухватив сзади националиста за раскосмаченные волосы, Журавлев рывком запрокинул ему голову и выстрелил в затылок. Теплые мозги, перемешанные с кровью, брызнули в разные стороны.

Скинув с себя мертвое тело, Орлов проворно вскочил, поднял выроненный бандитом вальтер. Мельком взглянув на то, что осталось от черепа недавнего врага, который едва не отправил его на тот свет, он норовисто тряхнул головой со спутанным темным чубом, вполне удовлетворенный таким исходом.

— Эк ты его разделал!

Только он это проговорил, как у их ног упала граната, быстро завертелась удлиненной рукояткой вокруг тяжелой взрывной части.

— Черт! — только и успел выкрикнуть Орлов.

Пружинно оттолкнувшись от усеянного кирпичной крошкой пола, он прыгнул за груду беспорядочно валявших толстых досок, оставшихся от взорванных ступенек. Но навыки, сохранившиеся с фронта, в этот раз и ему пригодились: стремительно ухватив Илью за рукав нательной рубахи, он вовремя увлек его за собой. Через секунду позади них раздался мощный взрыв, не причинив им никакого вреда. Под завесой дыма и пыли, поднятой взрывом, они тут же прошмыгнули в подвал. Заняв удобную позицию за бревенчатым перерубом пола, к которому раньше крепились толстые брусья со ступеньками, Орлов и Журавлев приготовились биться до последнего патрона.

— Влипли мы с тобой, Илюха, как кур в ощип, — скороговоркой произнес Орлов и несколько раз выстрелил в возникший в дверном проеме темный силуэт в немецкой форме. Человек как будто обо что-то запнулся, суматошно взмахнул руками и упал лицом вперед, выронив из рук автомат. Это был Гилис. — Только нас еще рано хоронить! — тотчас оживленно сообщил Клим. — Похоронный марш временно отменяется!

В эту минуту с левой стороны от занятой ими позиции донесся шорох, затем послышались, приближаясь, торопливые шаги, и из-за угла, пригнувшись, появился Еременко в пыльной рваной майке и грязных трусах. В руках он держал ППШ, как видно, добытый в бою. На ходу обернувшись, Анатолий дал короткую очередь из автомата в преследовавших его людей, одетых в серые кители, с низко надвинутыми на глаза кепками с козырьками. На груди у них болтались шмайсеры.

Оскальзываясь босыми ступнями на глиняной штукатурке, Еременко круто завернул, направляясь бегом к сидевшим в засаде товарищам. Ловко спрыгнул к ним, проворно повернулся и тоже примостился рядом, навалившись грудью на дощатый настил. Сверкая глазами, быстро спросил:

— Ну что, парни, зададим им жару? — И сам же себе ответил: — Думаю, зададим! У нас с этим делом не заржавеет!

Орлов, полуобернувшись к Еременко, хотел было сказать что-нибудь ободряющее, соответствующее сложившейся обстановке, но в этот миг снаружи из-за косяка двери торопливо высунулась рука и метнула в их сторону гранату. Не успели щепки от стола и щебень, поднятые взрывом, упасть, как в дверной проем вначале гурьбой, а потом ручейком и поодиночке стали забегать бандиты. Они со злыми лицами кричали разные непотребные и обидные для советской власти слова, беспрестанно поливали смертоносным огнем и без того задымленное пространство помещения отдела внутренних дел.

— Ну теперь нам точно кранты, — невесело усмехнулся Орлов, но без видимого сожаления, как будто разговор шел вовсе не о них; он только крепче сжал рукоятку вальтера и негромко, упирая на твердое раскатистое «р», зло запел: — Если завтр-ра война… если вр-раг нападет… Если темная сила нагр-рянет…

— Как один человек… весь советский нар-род… — невольно подхватили грозными голосами Журавлев и Еременко, как-то сразу подобравшись, катая по-над скулами тугие желваки; черты их мужественных лиц обострились, став еще суровее, а над переносьями пролегли глубокие строгие складки, — за свободную Р-родину встанет…

Они с воодушевлением пели все громче и громче. Но с еще большим воодушевлением стреляли по бандитам, при этом понимали, что по большому счету от них теперь ничего не зависит. Хотя в душе, как и у каждого нормального человека, попавшего в самое даже безнадежное положение, слабо теплился робкий огонек надежды на благоприятный исход сложившейся ситуации.

В какой-то момент они вдруг услышали, как на улице отчетливо застучали два пулемета максим, которые могли находиться только у красноармейцев, расквартированных в усадьбе Селе-Лиде. Их мерный громкоголосый рокот был похож на родной говор самого близкого, любимого человека, как будто он им весело сообщал: «Я пришел! Я пришел! Я пришел!» Это была долгожданная весть о спасении, этакая нечаянная радость.

Националисты мигом прекратили стрелять, развернулись и овечьим гуртом, толкаясь, распихивая друг друга, кинулись назад. В этот раз дверной проем оказался для них слишком узким, создалась давка. Подстегиваемые выстрелами в спину, столпившиеся в дверях никак не могли протиснуться наружу, люди в панике метались в замкнутом пространстве вестибюля, натыкались на частые выстрелы и падали, сраженные пулями. Вскоре все было кончено, наступила оглушающая до звона в ушах тишина. О том, что здесь недавно находились живые люди, без слов говорили лишь мертвые тела, застывшие в самых нелепых позах.

— А что, братцы, поживем еще, — довольно сказал Еременко и как-то растерянно и беззащитно улыбнулся, словно не веря в то, что остались живы. Немного помолчав, уже твердо произнес, как будто поставил жирную точку: — Такие вот дела!

Орлов, ничего не говоря, обвел приятелей усталыми серыми глазами и, неожиданно легко вскочив на переруб, тяжелым шагом направился к двери, вытирая на ходу согнутой в локте рукой распаренное грязное лицо. Журавлев порывистым жестом, обрывая пуговицы, широко распахнул воротник исподней рубахи, чтобы вольнее дышалось, и тоже поднялся наверх. Потом подал дрожавшую руку Еременко, и они уже вместе пошли к выходу, зияющему пустым провалом. С улицы внутрь бил солнечный свет, в его лучах кружились мириады пылинок.

Они вышли на площадь. В голубом высоком небе блистало омытое дождем яркое солнце. Между неровной поверхностью булыжной мостовой стремительно бежали мелкие ручьи, пахло свежестью. Это то, что у них отложилось в памяти в первые секунды, как только оперативники вышли из темного, пропахшего пылью, дымом и порохом помещения.

Когда первое чувство обновленного восприятия жизни схлынуло, настоящая реальность предстала перед ними своей суровой стороной. По всей площади там и сям валялись трупы националистов, а те, кому удалось сохранить свои поганые жизни, стояли посреди площади с высоко поднятыми руками, окруженные плотной стеной из красноармейцев, вооруженных ППШ. Чуть далее, напротив закрытого на амбарный замок костела, стояла полуторка, вторая располагалась на противоположной стороне площади. Задние борта у машин были открыты, и оттуда грозно выглядывали тупорылые стволы пулеметов максим.

Перед входом же в отдел, на расстоянии нескольких шагов от порога, застыло отделение автоматчиков, настороженно ловя каждое движение, не доверяя наступившей тишине внутри здания. Позади них стояли с озабоченными лицами Эдгарс Лацис и капитан Блудов. У ротного на шее висел ППШ, который он все время поправлял, майор же держал в опущенной руке пистолет. Они о чем-то негромко разговаривали, поминутно бросая напряженные взгляды на вход.

Увидев вышедших на улицу Орлова, Еременко и Журавлева в одном нательном белье, которое по причине загрязненности одеждой можно было назвать разве что с большой натяжкой, офицеры оживились. Лацис торопливо пошел навстречу, пряча пистолет в потертую кобуру.

— Жи-вы-ие-е, — произнес он протяжным дрожащим голосом и, должно быть, сам застеснявшись проявления своих чувств, несколько раз смущенно кашлянул. Одна линза у его очков запотела от выжатой скупой слезинки. Лацис поочередно крепко обнял товарищей, с мужской теплотой и ласковостью похлопывая узкой кистью каждого по спине. — А мы уже и не надеялись, — признался он.

Подошел Блудов. Закинув автомат за спину, поздоровался со всеми за руку. Его рукопожатие было крепким и от души, что безо всякого сомнения говорило о том, что он тоже переживал за жизни оперативников, с которыми за это короткое время уже успел сдружиться.

— Я как красную ракету увидел, так сразу понял, что на вас эти бандюги напали, — сказал, улыбаясь, капитан.

— Какую ракету? — переспросил недоуменно Еременко.

— А Лацис разве вам ничего об этом не говорил? — в свою очередь переспросил Блудов и с осуждением поглядел на Эдгарса. — Мы тут с майором договорились, что если что случится в городке… А здесь частенько бывает, что лесные братья режут телеграфные провода, и тогда до нас уже не дозвониться… То он мне подаст знак красной ракетой. А сегодня мы как раз на стрельбище ехали… Вот и увидели мои парни знак беды… Одним словом, вовремя мы подоспели.

— Это точно, — сказал Орлов и, вдруг спохватившись, взволнованно завертел по сторонам головой, выискивая глазами кого-то, а через минуту уже упавшим, осекавшимся от досады голосом спросил: — Что-то я не вижу наших арестантов… ни Дайниса, ни Каспара и ни их командира… безрукого?

Вот такое чрезвычайное происшествие произошло в уездном городке.

Улдис Культя занимал главенство в отряде по праву. И не оттого, что слыл чересчур жестоким, хотя такое за ним, несомненно, водилось. Например, он мог собственноручно пристрелить подчиненного только за то, что тот осмелился ему возразить в каком-либо деле, в котором Улдис был кровно заинтересован. Или опять-таки самолично перерезать горло другому члену своей преступной шайки, которого майор вдруг по непонятной причине начал исподволь подозревать в предательстве. И что немаловажно, все эти жестокие преступления Улдис Культя совершал по отношению к своим подельникам-приятелям. Что уж тогда говорить о чужих людях, чьи жизненные ориентиры не совпадали с его интересами.

Да только вот и другие отъявленные негодяи и убийцы, находившиеся у него в подчинении, своему командиру в жестокости не уступали, даже попадались такие, кто намного его превосходил по этому качеству. Значит, дело было вовсе не в жестокости, хотя и в ней тоже. Просто Улдис Культя в отличие от этих жестоких недоумков к тому же еще обладал отвратительными человеческими качествами, которые его, однако, не раз выручали: он был изворотливый и хитрый, как старый лис.

Неудивительно, что, имея такие скверные качества, он при немцах дослужился в их военной иерархии до звания штурмбанфюрера СС. За время долгой службы Улдис Культя затаил на своих господ обиду. Но каким-либо способом отомстить им так и не решился: фашисты, они ведь на то и были фашистами, что тоже расправлялись с неугодными им людьми самыми изощренными методами, не откладывая в долгий ящик.

…Совершив под покровом ночи и под проливным дождем внезапный налет на отдел милиции, освободив из КПЗ Дайниса и Каспара, люди Улдиса Культи настолько уверовали в свой успех, что уходить сразу не пожелали, а продолжили штурмовать здание, стремясь расправиться с засевшими там сотрудниками, коих и было-то всего несколько человек. Особенно бандитам хотелось взять в плен инородных милиционеров, среди которых был один сотрудник госбезопасности, чтобы всласть над ними поиздеваться, а затем их обезглавленные трупы подкинуть обратно к отделу внутренних дел.

Безнаказанная расправа над приезжими и над местными сотрудниками МВД, несомненно, придала бы новые силы борцам за независимость Латвии, всколыхнула народные массы, подвигла бы их пойти против большевиков — еврейских прихвостней, оказала бы большое влияние на тех, кто еще продолжает сомневаться в своих предпочтениях.

Улдис Культя, Дайнис и Каспар стояли под козырьком у входа в костел. Дайнис с видимой неохотой, цедя сквозь зубы, рассказывал о том, как они с братом попали в засаду. Вид у него и без того был отвратительней некуда после тревожной ночи, проведенной в застенках МВД. Он говорил, скривив толстые обслюнявленные губы набок, обращаясь к Улдису, подставляя свои окровавленные руки под сток, откуда падали редкие дождевые капли. На булыжной мостовой внизу вода в мелком болотце была розового цвета. Закончил свой рассказ Дайнис уже на высокой ноте, подрагивающим голосом, должно быть, снова переживая случившееся с ними скверное происшествие:

— Если бы ты, Улдис, вовремя не подоспел, то нас с Каспаром советские палачи точно бы замучили и расстреляли.

Улдис Культя покровительственно положил черный протез взволнованному парню на его широкое плечо, сказал с кривой улыбкой:

— Мы же братья… Лесные братья. Один за всех, все за одного.

Каспар, который слушал разговор вполуха, а все больше наблюдал за своими приятелями, атакующими отдел милиции, подрагивая от волнения в коленках, в конце концов не выдержал; перехватив поудобнее висевший на сутулом плече стволом вниз немецкий автомат, рванул в их сторону. Полы его серого пиджака развевались от быстрого бега.

— Всех покрошу! — неистово кричал он, широко разевая рот. — Да здравствует свободная Латвия! Латвия для латышей!

Каспар не успел пробежать и половину пути, как вдруг до его слуха донесся глухой нарастающий топот армейских кирзачей, в несколько раз усиленный теснотой городских улочек. Он на бегу оглянулся. Из-за высокой прямоугольной стены двухэтажного дома молча бежали к площади с ППШ наперевес советские солдаты.

Голос Каспара осекся на визгливой ноте, он круто развернулся и побежал без оглядки назад, испуганно вытаращив глаза так, что больше уже некуда. Он бежал как-то по-чудному, вприпрыжку. А потом показалась полуторка, в кузове которой суетился пулеметный расчет, готовя максим к бою, и Каспар от страха совсем спятил: поскакал, будто взаправдашний козел. Он беззвучно разевал рот, силясь выговорить, чтобы предупредить товарищей об опасности, но крик намертво застрял в его горле, и лишь шипящий горячий воздух вырывался наружу.

— Уходим, — первым определился Улдис, сообразив, что если сейчас не воспользоваться представленным случаем, позже им из окружения уже ни за что не выбраться. Он ловко развернул Дайниса культей и подтолкнул того в спину. — Да шевелись ты, чертов мешок! — зло выругался он, заметив, что парень медлит, с волнением наблюдая за бегущим к ним своим двоюродным братом. — Ну!

Подбежал, часто дыша, Каспар, и троица тотчас кинулась в хитрое переплетение улиц и проулков, стараясь побыстрее в них затеряться. Их заметили, от цепи красноармейцев отделились двое и бросились следом, на бегу стреляя им в спины. Парни миновали одну улочку, свернули в другую, и тут в бежавшего последним Каспара угодила пуля сзади в бедро. Он в горячке пробежал еще немного, потом стал сильно прихрамывать, и шагов через десять свалился. Его проворно подхватили с обеих сторон под руки и поволокли. Исхудавший за последние дни Каспар хоть и весил сейчас как пара баранов, все же представлял собой какую-никакую, а ношу, с которой передвигаться стало неудобно, отчего ход резко замедлился.

— С ним нам не уйти, — сказал Улдис, тяжело вздыхая тщедушной грудью. — Все погибнем. Солдаты нам уже на пятки наступают… Я уже слышу, как они нам дышат в спины. Надо Каспара куда-нибудь спрятать, — ответил он на вопросительный взгляд Дайниса. — Иначе нам не уйти, — повторил он.

— Мы за тобой вернемся, — пообещал Дайнис, отводя глаза в сторону, должно быть, и сам не веря в свои слова, в то, что они останутся живы.

Двоюродные братья обнялись.

— Пора, — напомнил Улдис Культя.

Времени на то, чтобы аккуратно переправить Каспара в палисадник, не было, и они его просто перевалили в чужое поместье через невысокую ограду из частокола. В саду стоял душистый сладковатый запах цветов, невесомо порхали бабочки, капустницы и павлиний глаз. Закусив губы от боли, Каспар собрался с силами и заполз в самую гущу высоких розовых мальв. Только он кое-как там угнездился, как услышал приближающийся топот двух пар ног, обутых в сапоги, и молодые мужские голоса, переговаривающиеся.

— Говорю тебе, одного подстрелил, — сказал с нажимом первый солдат.

— Может, показалось? — засомневался второй. — Или слегка ранил?

— Ладно, — не стал спорить первый, — нагоним — посмотрим. С раненым они далеко не уйдут. Сволочи!

Затаив дыхание, Каспар лежал на спине ни жив ни мертв, прижимая к груди автомат. Дождавшись, когда голоса отдалятся, стараясь не шуршать широкими сухими листьями мальв, он отстегнул ремень от автомата и туго перевязал кровоточащую рану на ноге выше, чтобы остановить кровь.

В той стороне, куда убежали солдаты, раздались два выстрела из вальтера. «Уводят солдат от меня», — с благодарностью подумал Каспар, устало прикрывая глаза, которые были у него сейчас ядовито-красного цвета. Неплотно прикрытые ресницы мелко дрожали.

Улдис Культя и Дайнис путаными улочками добежали до обширной территории какого-то заброшенного бесхозного поместья с полуразваленным от взрыва авиабомбы квадратным особняком, выстроенным из серого камня. Бегом миновали его двор, заросший крапивой и седой полынью, перелезли через валявшую на боку ограду. Когда уже отходили от нее, Улдис прихватил с собой тронутую гнилью, но еще довольно крепкую доску, лежавшую неподалеку в траве.

— Зачем тебе? — недовольно спросил Дайнис.

— Для переправы, — неохотно буркнул Культя, взвалил на плечо полутораметровую толстую и широкую доску и торопливо зашагал к видневшейся впереди водной глади, то и дело оглядываясь.

Вскоре они подошли к подножию могучего вида каменной башни высотой метров восемь. От нее тянулась часть разрушенной за века кирпичной стены и едва видимый в траве фундамент. Это все, что осталось от Пилтенского замка двенадцатого века, расположенного на живописном берегу Венты.

Оскальзываясь на мокрой траве яркого изумрудного цвета с искрящимися на солнце росинками, Культя и Дайнис спустились с зеленого крутого холма к реке. Возле берега заметно обмелело, рос высокий камыш, который качал коричневыми продолговатыми головками, шуршал на свежем ветру сухими, острыми как бритва листьями. Мужчины вошли в воду. Когда вода поднялась невысокому Улдису до подбородка, он навалился грудью на доску и принялся с шумом грести руками, как веслами.

— Плавать не умею, — пояснил он с грубой откровенностью, хмуро покосился на Дайниса.

Они уже входили на противоположной стороне в смешанный лес, когда на этом берегу появились двое запыхавшихся красноармейцев, все это время упорно преследовавших недобитых фашистов. Переглянувшись, парни вытерли пилотками потные от жары и быстрого бега загорелые лица и уверенно вошли в воду, как были, в форме. Через минуту они уже плыли посередине реки, держа автоматы высоко над водой, чтобы не намочить.

В лесу стояла приятная прохлада, разноголосо пели птицы, верховой ветер колыхал макушки высоченных сосен. Трава на полянах, с вкраплениями множества розовых колокольчиков, медуницы и еще каких-то голубеньких цветочков, на просторе вымахавшая выше колен, густо сыпала росой с листьев. Вскоре брюки у беглецов основательно намокли, хоть выжимай. Мокрая материя неприятно липла к коже, а при быстрой ходьбе с хлюпающим звуком хлестала по голеням.

Зато теперь можно было не опасаться преследователей, которые остались где-то далеко позади, а может, и вернулись в городок, поняв своим скудным умишком, что обнаружить в лесном массиве лесных братьев, которые чувствовали себя здесь как рыба в воде, — поступок безрассудный даже для подчинявшихся приказу солдат.

Дайниса, который за последние несколько часов как минимум уже два раза спасся от неминуемой смерти, потянуло на разговоры. Бросая косые взгляды на Культю, с трудом пробиравшегося через высокую траву, все время цеплявшуюся за брюки и рубашку, он произнес:

— Улдис, а ты ведь никогда не говорил, что плавать не умеешь. Я и не знал, пока ты… Пока сам не увидел.

Все так же упорно продолжая двигаться вперед, с трудом вытягивая ноги, как будто они постоянно увязали в вязкой глине, в некоторых местах помогая себе руками, со злым выражением на лице Культя недовольно обронил:

— Как-то не приходилось. Ты лучше скажи, куда сумки с деньгами спрятал?

— В надежном месте, — ухмыльнулся с довольным видом Дайнис. — Скоро сам увидишь. — И не утерпел, чтобы с бахвальством заявить: — Ни одна зараза не найдет. Можешь быть уверен.

— Не сомневаюсь, — буркнул Улдис Культя, и краешек его тонких губ тронула едва заметная кривая улыбка. — Ты, сержант, человек чести.

Дайнис пожал широкими плечами, как само собой разумеющееся, ответил:

— Я же знаю, что они пойдут на освободительную борьбу нашей любимой Латвии с советской заразой.

— Это правда, — быстро кивнул Улдис Культя, как будто боднул своим выпуклым лбом лесной воздух, настоянный на душистых травах. — Далеко еще?

— Минут десять. Овраг у Старой балки знаешь? Ну так вот в нем.

Они прошли еще где-то с полкилометра, спустились в глубокий овраг, заросший огромными папоротниками. На дне оврага было сумрачно и сыро, пахло затхлостью и плесенью, из обрывистых склонов торчали коричневые коренья росших на краю оврага могучих вязов.

— Ну и местечко ты выбрал, — сказал уважительно Улдис Культя, оглядев мрачное место. — Показывай.

Раздвинув руками жесткие стебли высокого папоротника, Дайнис поднялся на огромный серый валун, который, по всему видно, занесло сюда в доисторическую эпоху. Стараясь не упасть с его осклизлой округлой поверхности, двумя руками взялся за один из темных корешков наверху и с силой потянул на себя. Когда корешок, который на самом деле оказался свежим развесистым суком, умело замаскированным глиной и грязью, был отброшен в сторону, за ним открылось небольшое углубление.

Дайнис с самодовольным видом оглянулся на Улдиса Культю, и один за другим вынул оттуда четыре мешка с деньгами, кинул под ноги майору. Когда опять оглянулся, чтобы самому спуститься с валуна вниз, его взгляд наткнулся на черное отверстие пистолета вальтер, направленное на него.

— Улдис, ты чего? — спросил он тихим голосом, не сводя завороженных глаз с пистолета, затем натянуто улыбнулся, стараясь превратить все в шутку: — Ну и напугал ты меня.

— А я не пугаю, — жестко ответил Культя. — С этой минуты нам с тобой не по пути. Отряд мой разбит… никто не уцелел. А с деньгами я нигде не пропаду.

— Улдис, — еще тише произнес Дайнис подрагивавшими, посеревшими за какую-ту минуту губами, как видно, еще на что-то надеясь, — я тебе все время преданно служил.

— Да, ты был преданным другом, — согласился Улдис Культя. — Но это уже не имеет никакого значения. Прощай, Дайнис.

— Не убивай, — жалобно попросил Дайнис и заплакал, выдувая своим толстыми губищами слюни. — Не над…

Культя выстрелил два раза в широкую грудь парня, и тот, всплеснув руками, так и не успев договорить, свалился с валуна в папоротник. Улдис подошел к трупу, мельком взглянул в лицо недавнего товарища, уже отмеченное смертью, с шустро бегущей по щеке мерзкой сороконожкой, и еще раз выстрелил ему в лоб, разворотив череп. Поднял мешки с деньгами и торопливо пошел вдоль оврага по его дну, оскальзываясь на грязи.

Как стемнело, Каспар с опаской выбрался из своего убежища среди мальв — в сумерках их запах разительно отличался от дневного, отчего парня постоянно мутило и кружилась голова, — осторожно выломал из ограды прочный кол и, опираясь на него, отправился к знакомому доктору Броксу. Добравшись через час окольными путями до больницы, Каспар на свое счастье застал Брокса в своем кабинете. Постучав слегка колом в светившееся окно, он требовательно попросил, когда доктор, открыв створки, выглянул наружу:

— Док, ранен я… спрячь… да поживей!

Брокс скрытно провел его в свой кабинет, уложил на кушетку и обработал рану.

— Тебе двигаться пока нельзя, лежи здесь, — сказал доктор вполголоса. От волнения голос его заметно дрожал, пальцы безостановочно тряслись, а с бледного сухощавого лица не сходила вымученная озабоченная улыбка. — Надо каждый день делать перевязку, иначе будет заражение и ты умрешь. К тому же крови много потерял. Один не доберешься к своим.

— К своим? — переспросил с угрозой Каспар и испытующе, не мигая, уставился своими красными зрачками в растерянное лицо доктора.

— К нашим, — поспешно поправился Брокс и, чтобы рассеять у недоверчивого пациента все сомнения, повторил: — Безусловно, к нашим.

В полдень следующего дня Брокс появился на базарной площади с черным саквояжем, который всегда носил с собой на срочные вызовы к больным. В нем доктор хранил нужные медицинские принадлежности. Остановившись против закрытых на амбарный замок дверей костела, Брокс поставил чемоданчик возле ног, молитвенно сложил перед собой руки. Поминутно вздрагивая от громких звуков за спиной, доносившихся от здания бывшей городской самоуправы, где шли ремонтно-восстановительные работы после совершенного на отдел милиции ночного налета националистов, принялся усиленно молиться.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, — шептал он, нервозно шевеля губами, — придай мне сил совершить это… это… — он на миг запнулся, а когда продолжил, голос его уже не был таким взволнованным, — клятвопреступление, которое вовсе таковым не является. Правда же? — осторожно спрашивал Брокс, и его глаза невольно поднимались вверх, где на фоне чистого голубого неба величественно плыл четырехконечный крест, ослепительно блестя на солнце. — Не бросай меня, Господи… а лучше придай мне сил… необходимых для… для… Господи, Ты сам знаешь для чего… — неожиданно закончил он на минорной ноте очищающую его совесть придуманную недавно молитву.

Брокс поднял саквояж, медленно повернулся и нерешительно направился к подъезду милиции, сгорбленный, угнетенный вчерашним происшествием. По-прежнему бурча что-то себе под нос, но уже с явным любопытством, он поглядывал из-под полей шляпы на суету возле здания, куда беспрерывно подъезжали подводы со строительным материалом, прибыл грузовик с мешками цемента. По мере приближения к отделу его шаг становился все более уверенным и твердым, и последние метры он уже шел с крепким осознанием своей правоты, что поступает правильно, во благо Латвии.

Посторонившись в дверях, Брокс пропустил двух солдат с носилками, выносивших из помещения щебень. Солдаты о чем-то зубоскалили и на него не обратили внимания. Потом мимо доктора рысью пробежал солдат с бумажным мешком на горбу, обсыпанный цементом. Внутри вестибюля стояла пыль, пронизанная солнечными лучами через настежь распахнутую дверь, мастеровито изготовленную из новых дубовых досок.

Заметив чернявого парня, который с видимым удовольствием умело орудовал топором, обтесывая какую-то деревяшку, Брокс направился к нему, с опаской косясь на стены, остерегаясь испачкать свой костюм о не высохший на них раствор. На вид парень особой мускулатурой не отличался, но по крепким жилистым рукам с завернутыми на них выше локтей рукавами было видно, что силой обладал большой. От резких, но вместе с тем расчетливых движений на смуглом лбу парня легковесно прыгал темный чуб.

— Молодой человек, — почтительно обратился к нему доктор Брокс, — не могли бы вы подсказать, как мне найти товарища Лациса? У меня к нему имеется очень важное дело.

— А нет товарища Лациса, — с необычной живостью ответил парень, перестав размахивать топором. — Может, я чем-то могу помочь?

Пока Брокс с сомнением жевал губами, не зная, как ему поступить, парень отложил топор в сторону, вынул из кармана брюк красную книжку и раскрыл ее перед глазами доктора.

— Офицер госбезопасности Еременко, — представился он, аккуратно закрыл книжку и спрятал опять в карман, спросил уже более требовательным голосом: — Ну так что же вы хотели сказать товарищу Лацису?

Последнюю фразу Еременко произнес с таким уважением, что Брокс сразу понял, что на этого человека можно положиться. То и дело оглядываясь по сторонам, как будто его мог слышать тот, о ком сейчас пойдет речь, доктор торопливо заговорил, все-таки на всякий случай приглушая голос.

— …Я едва смог на время отлучиться, сославшись на то, что меня срочно вызвали к больному… И если я откажусь, это будет очень наглядно… и даже очень странно для человека моей профессии… — закончил доктор свой взволнованный и от этого немного путаный рассказ. — Только идти с вами, уж вы меня, пожалуйста, не принуждайте… Боюсь я… Вот ключи от моего кабинета… Вы уж извините меня…

— Вы поступили совершенно правильно, — быстро ответил Еременко, лицо у него стало суровым, разлатые брови сошлись над переносицей, а по углам губ залегли жесткие складки. — Не переживайте!

Не обращая на доктора уже никакого внимания, переключив мысли на предстоящую операцию, Еременко взял у него ключи и поспешно сунул их в карман брюк. Снимая с верстака свой пиджак в мелкую серую клетку, крикнул куда-то в зал, где возились еще несколько человек, одетых в гимнастерки и галифе:

— Орлов! Журавлев! На выход! Да побыстрей!

Показав жестом, что сам уже выходит, Еременко торопливым шагом, запинаясь в спешке носками парусиновых ботинок о валявшиеся на полу обрезки досок, направился к настежь распахнутым дверям, на ходу надевая пиджак. С улицы внутрь тянуло слабым ветерком, приносившим с собой свежие запахи цветов, которые тотчас же исчезали, перемешиваясь в помещении с острыми запахами ядовито-зеленой краски и сосновых стружек.

Вскоре к нему вышли Орлов с Журавлевым. А еще через минуту оперативники уже неслись в больницу на единственном мотоцикле с люлькой, оставшемся в целостности после ночного налета. Второй мотоцикл был взорван, а на «Виллисе» Лацис отбыл с Андрисом в краевое Управление МВД.

Оставив мотоцикл далеко от больничного корпуса, чтобы трескучим звуком неисправного мотора не спугнуть Каспара, от которого, даже раненого, можно было ожидать всякое — еще не забылся тот давний случай со Стасей, — оперативники отправились пешком. Они довольно быстро миновали обширный парк, держа оружие наготове, скрытно прошли вдоль стены пристройки, примыкавшей к основному корпусу, и никем не замеченные вошли в собственно само здание. От приемных покоев до кабинета заведующего им оставалось пройти всего ничего, буквально несколько шагов. Но эти последние метры на поверку оказались самыми опасными из-за того, что пол в этом месте скрипел оглушающе громко, издавая противный протяжный звук.

Каспар же, который, несомненно, чувствовал себя в эти дни загнанным зверем, в случае подозрения, что доктор Брокс донес о нем в правоохранительные органы, в любой момент мог открыть стрельбу на поражение по всем находившимся в больнице пациентам и сотрудникам.

Поэтому первым двинулся Еременко, чьи парусиновые ботинки на мягкой подошве как нельзя лучше подходили для такого случая. Орлов и Журавлев шли следом, как бы на подхвате, почти не дыша, осторожно ступая на негнущиеся носки сапог. Подобравшись украдкой к двери, Еременко, словно он в этот миг был вор-медвежатник, аккуратно сунул ключ в замочную скважину, медленно провернул. Когда все страхи остались позади, он резко распахнул дверь и влетел внутрь, выставив перед собой пистолет, готовый в любую секунду выстрелить. Следом заскочили Орлов и Журавлев с багровыми от волнения лицами.

Каспар в одних трусах лежал на кушетке, обливаясь потом, мокрый, как мышь. Выроненный из рук немецкий автомат валялся на полу. Увидев милиционеров, парень лишь слабо пошевелил пальцами свисавшей руки, коснувшись рифленой рукоятки шмайсера.

— Ну здорово, беглец! — сказал Еременко, довольный, что обошлось без кровопролития; но по его потемневшим глазам было видно, что он здорово разгневан. Оттолкнув ногой автомат в сторону, очевидно, побрезговав взять его в руки, он презрительно спросил: — Ты что же, думал, мы тебя не найдем? Идиот! От нас еще никому не удавалось уйти. Тебе даже в некотором случае, можно сказать, повезло. Не найди мы, тебя бы сам Культя пристрелил собственной рукой. А как ты думал?! — внезапно озлился Еременко, склонился над Каспаром, чье осунувшееся за ночь лицо было серого цвета и с синими кругами под глазами. — Вы небось с братом думали, что Культя пришел, чтобы вас спасти? Ни хрена подобного! — в ярости выкрикнул он и сунул под нос бандиту кукиш. — Сумки ему с деньгами были нужны, которые спрятал в тайнике Дайнис. А знал об этом только он один. Смекаешь, дурила, как вы обмишулились? А когда твой брательник показал ему место, Культя не задумываясь его пристрелил. И с деньгами тю-тю, скрылся. Ловко он вас сделал?

Облизав кончиком языка сухие, потрескавшиеся морщинистые губы, Каспар едва слышно произнес, делая заметные перерывы между словами:

— Врешь… ты… все… сволочь… краснопузая. Не мог… Улдис… так… поступить… с Дайнисом. Они… были… друзьями.

— Были да сплыли, — вмешался в разговор Орлов. — У нас имеются и свидетели. Двое наших солдат, которые твоего братца и обнаружили в овраге. Сейчас твой братец на леднике находится, можем показать. Если, конечно, захочешь удостовериться.

По глазам Клима было видно, что он не врет, и Каспар обессиленно прикрыл свои веки. Немного полежав с закрытыми глазами, он с усилием их открыл, скосив красные поблекшие зрачки в сторону Орлова, спросил:

— Зачем вы мне это все рассказываете?

— Егозить как проститутка не буду, — без всяких обиняков жестко ответил Еременко. — Тебя, скорее всего, расстреляют. Тут как бы без вариантов. Так как ты был участником расстрела евреев в Гиблом Логу. Это доказано. Но сейчас у тебя есть возможность отомстить за брата, так сказать, поквитаться с Культей. Не обидно будет, вы умрете, а эта сволочь будет продолжать жить, шиковать на украденные деньги? — спросил капитан с насмешкой, стараясь надавить на слабое место бандита. — Не жирно ему будет?

И Еременко, по всему видно, в своих ожиданиях не обманулся, потому что в блеклых глазах Каспара появился мстительный огонек; зрачки сузились, и в их глубине заплясал адский огонь.

— Мне нужно знать одно… где он может отсиживаться? — четко разделяя слова, спросил Еременко и низко-низко склонился над парнем, выжидательно вглядываясь в его красные, как у кроля, глаза.

— Точно не могу знать… — ответил шепотом слабеющий с каждой минутой Каспар, непроизвольно дергая острым кадыком оттого, что ему становилось все труднее говорить. — Мамой клянусь. Знаю только, что Улдис любовь крутил с бабой из Виестуры. Ее Зузанка зовут. Больше ничего не знаю. — Он отвернул голову к стене и прикрыл глаза, то ли засыпая, то ли теряя сознание.

— Журавлев, оставайся с ним, — распорядился Орлов. — А мы с Еременко мотанемся в Виестуру. Надо эту самую Зузанку, бандитскую подстилку, за задницу взять.

Клим поднял с пола автомат, взял его с собой. На улице он бросил шмайсер в люльку, и они с Еременко на всей скорости, на какую только был способен старый мотоцикл, понеслись в деревню, которая располагалась от Пилтене в восемнадцати верстах.

Проселочная дорога проходила среди немногочисленных цветущих лугов, обширных полей, засеянных пшеницей: тугие колосья под набегавшим ветром тяжело клонились, колыхались, как будто накатывались, плескались волны безбрежного желтого океана. Но в одном месте часть обширного поля выгорела, подожженная националистами, торчали лишь черные обугленные стебли. Когда проезжали по лесу, тарахтенье мотора громким эхом металось среди толстых стволов деревьев, постепенно пропадая где-то далеко за лесом. Здесь росли кряжистые вязы, дубы, сосны, березы и, что самое удивительное, совсем не было видно подлеска, лишь трава, раскинувшаяся зеленым изумрудным ковром у основания деревьев.

Но сегодня было не до того, чтобы любоваться на эту красоту, потому что таинственную Зузанку из Виестуры надо было успеть застать дома. Если она уже не скрылась со своим предприимчивым женишком, обогатившимся за счет ограбления трудового народа, на просторах необъятной страны.

— Гони, Еременко, гони! — орал капитану в ухо Орлов, который не находил себе места; поминутно вскакивал и выглядывал из-за его спины, с нетерпением дожидаясь, когда впереди покажется деревенька. — Жми, дорогой!

И Еременко жал, да так, что когда они, ошалелые от скорости и волнения, влетели на околицу, шедшая навстречу местная жительница в преклонных годах испуганно шарахнулась от них в сторону, словно от чумовых, неожиданно увидев перед собой темноликих людей, на лицах которых пыль от пота за долгую дорогу превратилась в черную грязь.

— Спаси и сохрани! — забормотала потрясенная женщина и торопливо перекрестилась.

— Тормози! — опять заорал Орлов и затормошил двумя руками Еременко за плечи. — Ну же!

Капитан сбросил газ, резко нажал на тормоз, едва не опрокинувшись из-за порожней коляски, отчего мотоцикл был неустойчив.

— Тетка, — окликнул Орлов насмерть перепуганную женщину, — где у вас тут Зузанка живет?

— А там и живет. — Женщина растерянно махнула дрожащей рукой в сторону деревни. — Вон ее хата… Вторая с краю.

— Дома она? — быстро спросил Орлов и, уже отъезжая, краем уха успел уловить отдаляющийся удивленный голос:

— Где же ей быть?

Зузанка действительно находилась дома, когда подъехали Орлов с Еременко. Она в это время как раз направлялась к загону, где бегал, повизгивая, поросенок, чтобы дать ему корма. Молодая женщина, охватив правой рукой черный от копоти чугун, прижимая его к своему крутому бедру, шла не спеша, покачивая полными бедрами. Услышав, что напротив ее двора остановился мотоцикл, она на ходу, через полное покатое плечо, оглянулась.

— Эй, хозяйка, — крикнул из-за плетня Еременко, входя вместе с Орловым в расхлябанную калитку, — а мы к вам!

Зузанка остановилась посреди двора, поджидая незваных гостей. Ее светлые, под цвет пушистых волос глаза тревожно перебегали с одного на другого. «Принес их нечистый дух, — трепыхались у нее в голове испуганным воробышком мысли. — Сейчас про Улдиса начнут выпытывать. У-у, изверги». Как только она подумала про своего ухажера, глаза ее непроизвольно замаслились, и она, чтобы скрыть свое состояние, льстиво улыбнулась.

— Чем обязана, господа офицеры? — поинтересовалась молодая женщина с некоторой долей кокетства, изображая из себя полную дурочку.

— Товарищи… офицеры, — на секунду запнувшись, поправил Еременко. — А приехали мы с майором, чтобы узнать про вашего любовника Улдиса Культю. Где он прячется?

— А-а, про этого… негодяя? — ответила она тем беспечным голосом, когда люди не хотят говорить правду. — Что было, то быльем поросло. Говорят, что он сбежал куда-то. Теперь у нас страна огромная, ищи-свищи его. Да и не был он любовником никогда, так, путалась… по своей девичьей глупости. Сами знаете… чего с нас, дурочек, спросить, которые вековуют без настоящих мужчин.

Она поправила край глубокого выреза сарафана, бессовестно выставляя напоказ свои объемные мягкие груди, потом развернулась и все так же не спеша, вызывающе покачивая бедрами, пошла к загону. Поросенок, почувствовав близкий запах еды, принялся с радостным визгом нарезать круги по своему закутку с подстилкой из сухой соломы.

— Жри, — сказала Зузанка, вывалив содержимое чугуна в кормушку. — Проголодался… засранец.

В ноздри Орлову ударило запахом поросячьих испражнений, мочи, теми запахами, которые он помнил с самого детства, особенно с того времени, как мать записалась в колхоз «Рассвет». Втянув ноздрями едва ли не родной аромат домашних животных, Клим отправился осматривать хозяйство, которое в одиночку вела женщина-латышка. Слышно было, как позади с веселым повизгиванием чавкал поросенок.

Орлов внимательно оглядел пустой коровник, покосившуюся, пропахшую дымом темную баньку с жирными следами копоти на бревенчатых стенах, старое гумно с впалой соломенной крышей, сеновал с остатками соломы, заглянул, приподняв дощатую крышку, в обомшелый, поросший изнутри зеленым мхом мрачный колодец, в котором глубоко на дне стояла вода.

— Осматривайте, осматривайте, — надула полные губы Зузанка. — Мне от вас скрывать нечего. Не верите мне — и не надо, только я женщина… приличная. Хоть и путалась какое-то время с Культей. А не стала бы, он убил бы меня из оружия, как и обещал. А жить всем хочется, даже таким женщинам, как я. — Она пустила скупую жалостливую слезу.

Клим сходил в бревенчатую избу старинной постройки, крытую старой тесовой крышей, но каких-либо следов присутствия Улдиса так и не обнаружил.

— Смотри, — предупредил, уходя, Орлов, — если ты укрываешь известного на всю Латвию бандита, предателя и немецкого пособника, то советская власть спросит с тебя строго. Имей это в виду.

— Я же говорю вам, что не знаю. Убежал он, и мне отдушина без него… Знаете, как я рада, что не убил меня… Или еще чище, не перерезал горло… С него станется, — завела свою привычную песнь Зузанка, а про себя подумала: «Так я вам и сказала. Держите карман шире. Тоже мне, нашли дуру».

Проводив долгим взглядом мотоцикл, чье тарахтенье еще долго доносилось отдаляющимся глухим эхом из-за леса, Зузанка с облегчением вздохнула. Когда облако дыма, оставленное мотоциклом, окончательно рассеялось, она обессиленно опустилась на валявшуюся посреди двора дубовую колоду, убрать которую все как-то не находилось времени, а может, и охоты. Сегодня же забытая колода пришлась как нельзя кстати.

Посидев некоторое время в прострации, Зузанка поднялась и отправилась в хату, чтобы занять себя домашними делами. Но сегодня у нее все валилось из рук, и обычный день вдруг ей показался долгим, тянущимся как длинная глухая дорога в безлюдной местности. Она и сама не знает, как у нее хватило терпения дождаться темноты.

Лишь только на деревню пали сумерки, Зузанка сняла со стены лукошко, достала из подпола бутыль яблочной наливки, из чулана принесла шмат прошлогоднего желтого сала, завернула в тряпицу, вынула из шкафчика каравай ржаного хлеба, нож с истончившимся от постоянной точки на бруске лезвием, приготовила два бокала. Все это она деловито сложила в лукошко, накрыла чистым рушником.

Дождавшись полуночи, когда непроглядная тьма как покрывалом накрыла деревню, зажгла лампу, подвернув фитиль так, чтобы тусклый желтый свет от него светил только под ноги, вышла во двор. Постояв у порога, настороженно прислушалась к тишине, окутавшей спящую деревеньку как саваном, тихонько направилась к колодцу. Там женщина поставила лампу и лукошко на лавку, пристроенную к срубу, потом, стараясь, не звякнуть, осторожно спустила цепь с ведром вниз, в мрачную глубину колодца. Не прошло и пяти минут, как из недр колодца по цепи наверх выбрался Улдис Культя, который прятался в схроне, вход в который находился внутри колодца.

— Выпить принесла? — первым делом осведомился он.

— Принесла, — радостно выдохнула Зузанка, ласково поглаживая от нахлынувших чувств ладошкой Улдиса по щеке, обросшей жесткой щетиной. — И выпить, и поесть… любимый мой.

— Соскучилась? — спросил Культя, и хоть черт его лица в мутном свете лампы особо не было видно, но по его голосу было понятно, что он улыбнулся.

— А ты как думаешь? — в свою очередь поинтересовалась Зузанка и шутя ударила его ладошкой по руке, когда он принялся с жадностью мять и щупать ее пышную грудь. — Вначале поешь… дорогой. А то сил не хватит. — Она тихонько прыснула в кулак.

— И то правда, — не стал спорить Улдис, торопливо разлил по бокалам вино, они чокнулись, выпили. — Хорошо! Прям как Господь мою душу посетил! — сказал Культя, отрезал кусочек сала и принялся жевать, быстро работая челюстями.

— Днем из милиции приходили, — неожиданно сообщила Зузанка, с жалостью глядя, как у него судорожно дергается кадык, когда он глотал, до конца не прожевывая. — Тебя спрашивали.

Улдис, внезапно огорошенный такой вестью, едва не подавился, натужно закашлялся, надувая щеки, лицо у него стало наливаться синюшным, каким-то неживым цветом. В эту не самую удачную для Культи минуту и ударили с трех сторон им в лица с Зузанкой яркие лучи фонариков, ослепляя их.

— Улдис, руки вверх! — раздался из темноты повелительный голос Еременко. — И не вздумай сопротивляться. Ты окружен.

— Все-таки сдала, сучка! — выкрикнул Культя; в свете фонариков было заметно, как его лицо, еще секунду назад покрывшееся сливовой синью, побледнело как полотно. — Получай же за это… курва!

Он с потягом два раза пырнул женщину в живот, потом поспешно оттолкнул от себя обмякшее тело с выпученными от удивления ласковыми коровьими глазами и метнулся на зады, стараясь скрыться в темноте.

— Журавлев, — заорал Орлов, — стреляй! Уйдет!

Журавлев, который находился к Улдису ближе всех, быстро вскинул ТТ. Целясь в отдалявшуюся в пучке света серую юркую фигуру, не видя мушки, он несколько раз выстрелил. Было видно, как бандит взмахнул руками и с размаху упал лицом вперед, уже в предсмертном порыве скрюченными пальцами обрывая траву.

Первым к нему подбежал Еременко, перевернул Улдиса Культю лицом вверх. Одна из пуль, выпущенная Журавлевым, угодила со стороны спины точно в сердце.

— Готов, — сказал Еременко, багровый от удовольствия, не скрывая общей радости от того, что главарь самой крупной банды, нагонявший ужас на Вентспилский край, был мертвым. Но даже мертвый он продолжал глядеть уже остекленевшими глазами на милиционеров с ненавистью.

Андрис и Стася сидели на берегу запруды. Только что моросил теплый слепой дождь, настолько мелкий, словно сеянный сквозь сито, тихим шепотом шуршал по водной глади. А теперь над запрудой плавно выгнулась разноцветная радуга; она вырастала на одном краю и упиралась в другой край. Посреди запруды, прямо под выпуклой частью нерукотворного коромысла, медленно скользила по зеркальной поверхности лебединая пара. Лебеди то обвивались длинными грациозными шеями, то нежно касались друг друга коричневыми клювами. Солнце насквозь пронзало радугу, и белое оперенье величественных птиц переливалось в его свете разноцветными красками.

Голову девушки украшал венок из луговых цветов, придавая ее юному лицу, обрамленному светлыми волосами, еще большую красоту. А капельки не успевшей высохнуть воды в лепестках, жемчужно искрившиеся в лучах, вообще создавали образ Стаси как девушки неземной, словно это была сама Полудница — мифическая девушка, сотканная из солнечного света.

Андрис снял милицейскую фуражку, узкой ладонью пригладил мягкие и такие же, как у Стаси, светлые волосы; приглушенным голосом, очевидно, чтобы не нарушить устоявшейся гармонии в природе и в чувствах между ними, сказал:

— Знаешь, Стася, а я все-таки решил не поступать на механика. Эта специальность от меня никуда не уйдет. Я подумал вот о чем: если все будут учиться мирным профессиям, кто же тогда преступников будет ловить? Я пойду учиться на юридические курсы, чтобы в дальнейшем стать оперуполномоченным, как… майор Орлов. Или как Илья Журавлев. А может, даже и как капитан госбезопасности Еременко. Они вон какие профессионалы в своем деле, от их зоркого взгляда ничего не ускользнет. Мало того, что они по поведению покойной Зузанки определили, что она их обманывает, так Орлов еще и обнаружил в лукошке крошки от разных продуктов… А потом нашел пепел от папиросы возле кровати, а Зузанка сама не курила… Вот и устроили засаду на Улдиса Культю. Они справились, пока мы с товарищем Лацисом находились в краевом Управлении МВД. А еще вернули государству украденные деньги из кассы… А они ведь для зарплаты были приготовлены людям… Они настоящие мужики, — вздохнул Андрис и мечтательно улыбнулся. — Я тоже хочу таким стать. Ты как, не против этого?

Стася сидела, обхватив колени руками. Она сбоку быстро взглянула на парня и внезапно порывисто обняла его за шею, уткнулась лицом ему в грудь, в пропахшую пылью и потом гимнастерку с прицепленной к ней медалью «За отвагу».

— Куда иголочка, туда и веревочка, — тихо произнесла она тихим счастливым голосом и еще крепче прижалась щекой к его груди.

Андрис наклонился, нежно поцеловал ее в макушку, до головокружения приятно пахнущую солнцем и женским, еще не растраченным теплом, чувствуя, как у невесты сильно бьется сердце от волнения.

Бирретта (итал. berretta от  лат. birretum) – традиционный головной убор священников латинского обряда, представляющий собой четырехугольную шапку с тремя или четырьмя гребнями наверху, увенчанными помпоном посередине.