Влажная, как вздох средь плача, осень. В фиолетовом лаковом тренче иду. Охают под моросью листья: зеленые, желтые, красные. Светофор приказывает остановиться. Мимо прохожий:

– Красивый плащ!

Светофор говорит идти. Седые кудри Пушкина, лавка с выбитым деревянным зубом, аллея. В городе все молоды и нарядны. И суетливы. Морось собирается в капли и туркает людей в темечко. Мне-то что. Намокнуть – меньшее зло в мире.

Если остановиться, капли на лаке тренча – как крошечные глаза. Продолжишь движение – и глаза вытекают.

– Девушка, а где вы такой плащ купили?

Круглые глаза вопрошающей – с лихим разлетом стрелок. Лаковый тренч слепит прохожих, как лампа мотыльков, и моего строгого выражения за ним не разглядеть. Обычная прогулка вмещает от одного до трех комплиментов. Свет тренча милосерден: мотыльки мотыляются дальше, не сгорают.

Пешеходная улица прочерчена вширь квадратами плиток. Это значит, что можно быть строго в центре, будто в центре Вселенной, не в центре аллеи идешь. Некие другие это тоже просекли: бывает, мы движемся друг другу навстречу, как два барана, в упор. Победитель надевает на рога корону. Проигравший, как известно, плачет.

Те другие, что мне достались сейчас, бросают победу к ногам без боя. Я подбираю ее, чуть отряхиваю, надеваю на голову. Она немного давит на уши. Деревья аплодируют и теряют ладоши. Вызывать восторг увечных – гордая миссия.

– Какой у вас плащ классный!

– Спасибо. Гоша его очень любил.

Незнакомое имя, прошедшее время, история так себе, лучше не знать. Девчонка и не узна́ет, недоуменно улыбнется, блеснет колечком в носу на прощанье, в шелесте растворится. Девчонка и не узна́ет – а я все-таки расскажу.

Всвободное от слез и работы время я хожу на свидания с симпатичными. Вот сегодня с одним, например. Пока он тянется за глинтвейном, поедаю глазами реверс его тонкой шеи, легкий пушок, аккуратные позвонки. Высокий, большеглазый, с пучком темно-русых волос на затылке. Всё то, да не то.

Чудное видение открывает рот и с сочным донбасским прононсом сообщает, что уже год как ищет работу. Какую-то офисную, интеллектуальную. А то он ничего не умеет.

Я слушаю и киваю. Когда начинаю говорить я, его глаза блестят, как начищенная ложка – в круглом ее преломлении любой покажется себе уродом.

Платит в кофейне он. Спонсор нашего глинтвейна – его мама, оставшаяся в Луганске.

Да ведь не вчерашний беженец, а лет восемь уже у нас, тикал еще от первых призывов в республике. За плечами – физкультурный вуз, студенческие чемпионаты по стране его тогдашнего гражданства, так что быстро убегать он умел. Думал быть тренером, но какой из него упал-отжался. Он – интеллектуал. Были какие-то работы, ну, смартфонами торговал, но то разве то. В детстве читал Жюля Верна, не каждый осилит. Он безуспешно гоняет в голове вопрос, кем ему быть, принимает тупик за мысль, а себя за мыслителя. Дома на съемной он сварит себе пельменей и включит какой-то кинчик. Он курит дешевые, пока провожает меня на остановку.

Мы прощаемся, я улыбаюсь ему от уха до уха, он мешкает, не понимая, что́ всё это значит. А я просто люблю красивое. Мне очень нравится, что он живой, и сидел рядом со мной в кофейне. Я бы расставила по углам своего дома таких мальчиков, и ходила б средь них, будто в каждом углу – огромный, волнением дышащий, розовый букет. Главное, не забыть им всем рот замотать скотчем, а то нытья наслушаешься. Да я б и зарплату бы им платила, это честно. Даже жаль, что у меня нет денег на эпатажные излишества.

Я ныряю в автобус, сажусь у окна, хочу помахать напоследок, но он уходит, не оборачиваясь. Это зря, что я не умею спать с такими, как он. Чудесные небольшие ладони с длинными пальцами, ореховые глаза. Я могла бы влюбиться, если б он был статуей, – но он из костей и мяса, и такой придурок. Теперь он – просто силуэт в черном пальто, черное на черном, в каморке памяти и не различить.

Автобус движется, огни водят хороводы, кварталы поют хором, танец ли, песня вокруг, да всё невеселое. Дальше площади Гагарина темнеет Братское кладбище, и мне кажется, что вокруг снова лето, и я тащу Гошу гулять и целоваться. Мы входим за ограду, в конце главной аллеи видим скопление – чужих тут лет тридцать как не хоронят, гроб привезли к родне. Мы переглядываемся, секундное недоумение переходит в улыбки: надо же, какие мы знатоки мест для свиданий. Сворачиваем подальше от похорон, влажная зелень, деревья жмутся друг к другу всё ближе, дышат жаром. Гоша говорит, что в прошлый раз был на кладбище, когда хоронили его маму. Чувствовал, будто его самого в яму бросили, но сейчас, со мной, ему хорошо. Я обнимаю его за талию. Мы уходим с дорожки в непролазную глубь. Он такой высокий, что когда долго целуешь его, болит шея.

А потом мы шли в город, потные и счастливые, и целовались на каждом светофоре. Я высовываю язык, Гоша хватает его губами, и от этого обоим очень смешно, потому что зрителей должно бы тошнить.

Автобус едет дальше, и темное ноябрьское Братское давно позади. Летнее Братское, на котором Гоша протер мою ягодицу влажной салфеткой, а потом рассказывал минут пять, что у меня самые прекрасные в мире глаза, останется со мной навечно.

Какая же некрасивая девочка на фоне атласной шторы, рядом с цветочной аркой, уселась первая за круглый стол в одиночестве. Под платьем невесты, должно быть, засел похотливый карлик, щекочет ее в непотребных местах, а та и зарделась вся, хохочет, как дурочка. Гости толпятся, жених стоит как гвоздь, по шляпке ударенный, подле невесты, молодой, молодая, молодые, а гости старые. Что ж ты приперлась на свадьбу в толстовке, милая девочка, и так Господь тебе за троих нос пожаловал, хвост еще этот, спасибо, хоть голову помыла. Уложить бы твои светло-русые волосы, подкрасить глаза, была бы нормальная. Но ты некрасивая; я обнимаю невесту, обнимаю жениха, говорю банальности, ищу свою фамилию в списке рассадки и двигаюсь прямо к столу, где сидишь ты.

Девочка улыбается мне, ровнозубая. Девочкин кадык торчит из шеи острым углом. Некрасивая девочка на самом деле очень красивый Сеня. Я сажусь рядом. Если пиалу хрустальную с липовым медом на уровень глаз поднять и поймать в ее глубине солнце, станет понятно, как выглядит Сенина кожа.

Но Сеня не знает об этом, он просто мальчик на взрослом банкете, и ему нечем заняться, кроме как бросить мне:

– Прикольно, что нас отдельно посадили от предков, да?

– Прикольно. А сколько тебе лет?

Да семнадцать ему. Когда он родился, во мне уж бывали. Сеня – младший сын крестной жениха, я – двоюродная тетка невесты, его родители за столом с родней в другом конце зала, мои разболелись и засели на карантин. Я сижу рядом с Сеней и млею, и совершенно не представляю, о чем говорить с ним. Постепенно другие гости собираются за столом. В активе: одногруппницы невесты, одна – с роскошным рубенсовским крупом, вторая – с дымной левитановской тоской в глазах; коллега жениха снулого очкастого вида, его же начальница в офисной белой сорочке. По правое плечо от меня – чей-то деревенский родственник с парочкой царапин на выбритом подбородке, из ушной раковины бесцеремонно торчит волос. Сколько тварей без пары.

Гости расселись, музыка вступает громче, ведущий выдает в микрофон торжественную словесную рвоту, все кричат «Горько», звон бокалов, глоток сладкой газированной бурды.

– Как тебе шампанское?

– Вкусное! Голова потом отвалится, наверное.

– А мы ее назад пришьем.

Сеня серьезный, Сеня находчивый, глаза у Сени – цвета налитой, готовой разрядиться дождем, тучи. Взять бы тебя за подбородок и повернуть твою голову к себе, как поворачивала в детстве головы кукол, заглядывая в их лупоглазую наивность. Оторвать потом эту голову, потерять – счастье игры познаётся только в утрате. Но сначала – вдохнуть запах твоей макушки, поцелуем висок припечатать, узнать, каков язык твой на вкус.

Деревенский родственник спрашивает, кто я и кому. Отвечаю что-то невпопад. Он спрашивает то же у рубенсовозадой, та фыркает. Родственник не теряется и кричит внеочередное «Горько!», другие столы подхватывают, мы пьем.

– Ты в универе уже учишься?

– Да не, поступить бы. Пока одиннадцатый. А ты в универе?

– Вроде того.

Кандидатскую я забросила, так что чисто технически вернуться в вуз всегда можно; не ложью я отравила собеседника, опоила лишь сладким нектаром полуправды. Тот проглотил, стал мягким. Решил, наверное, что я старше всего лет на пять. И ведь почти угадал: на пятнадцать.

Ведущий объявляет танец молодых, по центру зала летят световые мотыльки. Первый брак серьезен, как белое платье, как бутоньерка в петлице, как умиленные слёзы матушек, как спущенные на банкет деньги. Я вспоминаю свадьбы ровесников, на которых бывала несколько лет назад, такие же свадьбы, как эта сейчас. Будущая невеста ловила букет нынешней, и выходила замуж в течение года. Аня поймала букет Риты, Катя поймала Анин, я – Катин. Разводились мы в том же порядке.

Но ведь хорошо, что жених и невеста не в курсе. Нет сердца у того, кто не женился юным по любви и навсегда. У того, кто, немножечко протрезвев, не разводился, по всей видимости, нет мозгов.

Кружат в вальсе по залу, очень красиво, репетировали поди. Сене, правда, плевать. Уткнулся в смартфон, посмотрев секунд тридцать порядка ради. Дружок прислал мем – это, конечно, важнее.

Ведущий объявляет перерыв. Сеня спрашивает, есть ли у меня курить. Я вообще не курю, но взяла с собой пачку: предвидела, что станет на свадьбе тошно. А ведь и стало, еще в загсе. Пока регистраторша торжественно бракосочетала, я смотрела в спины жениху и невесте и думала о Гоше. Лапушка спит, а я вот как-то живу, и незнакомая тетушка утирает глаза платком и кивает мне с полуулыбкой: думает, что я тоже расстрогалась. Да я, может, главную любовь своей жизни три месяца назад похоронила, что мне чужой детский брак. Пяток лет протянут – и уже молодцы. Я на ощупь пробираюсь в коридор, отыскиваю уборную, запираюсь, размазываю сопли, дышу, поправляю мейк, исчезаю, уже на банкете появляюсь.

Все курят у входа в зал, но Сеня не может – запалят родители, попадет. Мы отходим чуть дальше в сквер. Сумерки, битые шашечки плитки, лысая клумба, последняя, крупная, чуть тронутая увяданием, топорщится желтая роза. Я прикуриваю, Сеня закашливается – привык к вейпам. Он болтает о молодом, но расчетливо. Поступать, мол, надо на мехмат, буду программистом, уеду. Куда уедет, зачем, – не знает. Если закроют границы, уедет хотя бы в Москву, лишь бы не здесь. Я говорю, что мне и на юге нормально. Сеня не понимает. Выключаюсь из разговора, оставляя вместо себя социально-приемлемые «угу». Сене этого вполне достаточно, и он болтает всё больше, ободренный моим одобрением. Мы возвращаемся в зал вместе, он наливает мне в бокал шампанское. Хороший мальчик.

Рубенсовозадая и левитаноокая зашушукались. Снулый очкастый будто очнулся – и налил шампанское остальным девушкам за столом. Деревенский докапывался до диджея. Мы чокнулись за молодых. Сенина матушка порхнула мимо столика, крякнула:

– Рыбка, смотри не напейся!

Сеня потупился и будто жаром пахнул, кажется, даже мне от такого стало теплее. Я улыбнулась:

– Не парься, это же предки. Пей сколько хочешь, ничего не будет.

Мы выпили, и выпили сколько хотели. На танцполе давно шевелил телесами веселый кружок. На свадьбах всегда танцуют, собравшись в кружок; может, это всего лишь дань древним солярным символам. Я поделилась мыслью с Сеней, он смешно закивал: «Знаешь, моя мама тоже думает, что на солярке ездит только что-то древнее. А на солярке сейчас и мерседесы еще как».

Ведущий объявил медленный – и я протянула Сене ладонь; он понял не сразу, я кивнула на танцпол, он дал мне руку. Вот так я обнимаю за плечи, да что за напасть с освещением, уже и забыла, какого цвета его глаза. Светлые, да, хорошо бы зеленые, влечение мое вечное к редким видам. Талию держит, будто всю жизнь держал. А я с семнадцатилетними и в свои семнадцать не танцевала, кто же танцует с девчонкой с загонами, пусть хоть какая красивая будет. Вместо загонов у меня теперь – биография, а ее на лбу не прочтешь. И я кладу ему голову на плечо, так дивно, и сердечки друг другу тук-тук навстречу, будто тоже объятий жаждут, мечтают сойтись в липкое месиво. Я поднимаю подбородок, Сеня наклоняет голову, проводит языком по моим губам, я отвечаю, молодая слюна вперемешку с шальными парами дешевого шампанского, коктейль «Юниор», заказывали? Очень противно, конечно, но и приятно тоже, этот едва ощутимый, терпкий вкус душистого мальчишеского нутра. И я долго-долго целую Сеню, с едва выносимым звериным удовольствием. Тут песня заканчивается, в зале резко врубают свет, возглавляющая процессию с тортом официантка цокает на изуверских каблучках.

Как только я открываю глаза, встречаю взгляд Сениной мамы. Она берет меня выше локтя твердой хваткой и уверенно уводит из зала. Становится против меня и смотрит так, будто выдрала бы пинцетом каждую мою тушью покрытую ресничку.

– Милочка, вам ведь тридцатка, поди?

Киваю.

– С ровесником целоваться не пробовали?

– Пробовали.

– И что?

– Да умер он, – пожимаю плечами и ухожу в зал, оставив мамашу в вопиющей растерянности.

Сени на месте нет, зато подали торт. Я ковыряю его вилочкой, надо же, выпендрились, десертные вилки на свадьбе детей электрика и сантехника. Рубенсовозадая фыркает, левитаноокая глядит на меня с влажным туманом, завидует что ль. Деревенский родственник отплясывает один на опустевшем танцполе. Сеня провалился сквозь землю. Я невозмутимо жую меренговое облако с кисловатой прослойкой джема, пока в голове эхом не взрывается мой же бесстрастный голос: «Да умер он, умер он, умер». Грудь трясет от всхлипываний – и я прячу лицо в блестящую глянцевую ткань салфетки.

Кто ее раздевает, тот слёзы проливает. Может, так и написано у меня на лице, вот никто и не рискует.

Подруга позвала в гости. Ее друзья, друзья ее парня, пицца разложена на полу совсем по-студенчески, пузырьки сидра шипят в кружках. Парень подруги моложе ее лет на пять, его друзья тоже, а мы симпатичные и им, в общем, плевать.

Мои красавчики все одинаковы с лица, и этот такой же, но честнее и проще как будто, и не по себе от того. Я улыбнусь ему, а он чуть сведет брови, ну и как это понимать, красавчик, блин. Схватить бы тебя за щиколотку… Хорошая тонкая щиколотка длинноногого мальчика. Давай ты хоть немного продемонстрируешь взаимность, красавчик, и тогда я, может быть, тебя за эту щиколотку даже кусну.

Но красавчик стоит, отвернувшись к окну, будто он деревянный, пап карловый мой буратиночка, тепла от тебя дождешься, лишь камин тобой растопив. Я тащу подругу на кухню:

– Анют, а что за херня с Даниилом? Я и так, и эдак, а он по нулям.

– Устал с работы, может.

– Так все устали!

– Он в ординатуре учится, детский реаниматолог. Младенцев откачивает человек.

Ох. Знаете, Даниил, я сейчас тоже своего рода младенец, нуждающийся в реанимации. У меня каждый день где-то тягуче болит, и я никак не могу понять, где, потому что болит у меня – нигде, завелось у меня где-то в теле нигде, на его месте когда-то была душа. Знаете, Даниил, вчера от горя я плакала пять раз.

Знаете, Даниил, у меня от воздержания ноет лобковая кость, да и чувство, будто внутри к тому же что-то оторвалось, оторви и выбрось, сожри, убей. Вы, наверное, и не с таким на работе справлялись. Боженька создал вас, чтобы спасать, – ну так спасите же, отработайте хлеб земной.

Даниил сидит на полу, тулит уставшую спину к тумбе с телевизором, тумба шатается, он выпрямляется. Спустя пару минут снова прислоняется к тумбе, телевизор качается, Даниил вздрагивает. Компания смеется, наливает, снова смеется. Даниил смотрит в одну точку. Да что у него с выражением лица? Будто вселенская жалость к миру застыла. Брови поднимаются с внутренних углов едва заметно, он медленно моргает, смотрит вперед, но не видит. Брови ползут вверх. Будто снова и снова, каждую секунду на глазах у Даниила из крошечного тельца выходит жизнь. Потрясти его, прокричать «очнись», да куда там, доктор уже сделал всё, разве это поможет. Вот и кончено, было и нет. Следующие пару минут никто не умирает, в глазах Даниила просто пусто. И он снова жмется спиной к тумбе, тумба шатается, Даниил вскакивает на ноги, и, раз уж привлек внимание, спрашивает:

– Кто пойдет курить со мной?

Вызываюсь только я. Подруга перехватывает мой взгляд, ободряюще кивает. Стены подъезда – в скорлупках зеленой краски, тусклый свет, мы с красавчиком дымим. Мечты моих старших классов сбываются не так и не тогда, когда надо.

Даниил молчит. Я пытаюсь завязать разговор, он поддерживает, но разговор тот – слон, на его плечи усевшийся. Даниилу тяжело. Я и не знаю, каково было бы мне, если б у меня перед глазами постоянно умирали младенцы. Поубавилось бы веселия, может быть. Хотя у меня и от личного горя не поубавилось, просто теперь всё стало вместе: проснулись, улыбнулись, обрыдались, посмеялись, застрелились. Но сейчас я всего лишь пытаюсь понять, как бы так сделать, чтоб держащий свод небесный на плечах Даниил вспомнил хоть на секунду, что он мужчина. И пусть небо рухнет, на черта лысого оно вообще нужно. Земли достаточно, нам хватит земли. Я улыбаюсь, я накручиваю локон на палец, я прикасаюсь к его запястью. Он отдергивает руку, будто я – это кипяток.

Мы возвращаемся в квартиру, и сидр допили, и новый не купишь, и нашелся коньяк, и сгустились тучи. И Даниил не стал садиться, оперся на дверной проем, выпил коньяка, выпил еще, выпил еще, и начал шататься, как телевизор, прежде угрожавший его голове. Вокруг продолжалась кутерьма, кто-то решил, что будет иронично включить Меладзе, кому-то и правда нравилось, словесная битва, прощай, цыганка, были твои губы.

Я опрокинула стопку в отчаяньи и пошла на таран. Под ручку, под ручку его увела, посадила в детской, сынишка подруги у бабушки, другой вот мальчик нашелся, чтоб комната не скучала. Мы сели на кровать. Даниил обслюнявил мне шею и уронил голову на плечо, тяжелая его голова и мои тяжелые мысли. Я тронула ладонью его макушку, густые табачные волосы чуть пружинили. Он захрапел. Медленно уложила размякшее тело, накрыла одеяльцем и чмокнула в лоб.

Вышла. Вдохнула улицу. Раздавила носком ботинка голубой экран льда в луже. Проследила за дальним гулом авто.

Дни – это аномалия, притворство космоса, будто бы его нет. Ночь – настройка мира по умолчанию.

Дело к зиме – и ледяная бездна опустилась на город. Плюнь в произвольное место на улице – точно не промахнешься, если не в лицо, так на волосы бездны попадешь. И я плюю в эту бездну, пока Даниил, небесную твердь на плечах не сносивший, спит сном мертвого младенца.

Какой-то ебаный Джонни, мы болтали пару дней о том о сем. Социология знакомства понятна: я дизайнер, он аниматор для игр на смартфон, покупаем шмотки в одном и том же неочевидном магазине, травим друг другу байки из ростовского рок-клуба, шарим за местный фаст-фуд.

И тут Джонни пишет: «У меня только что кошка умерла». Я пытаюсь ему посочувствовать, он говорит, что кошка была старая и мамина, приятного мало, но что уж. Он же не позовет меня закапывать кошку вместо свидания, за окном ноябрь, ладно бы летом. Вообще-то, я бы пошла, если б он пригласил, но не буду же я напрашиваться. Я люблю животных и не люблю похороны, ну и зачем.

К субботе мне стало очень тошно и одиноко, подруги разъехались, кто-то завел себе нового хахаля, кто-то уехал к родне в пердя, взрослая скучная жизнь благополучная. Ай, ну вас. Горе ощущается как гиря на шее. Тянет вниз, ломит от напряжения, бьет в грудь при неосторожном движении. Отвязать ее принудительно невозможно, и я пишу Джонни, ну а что. Он, наверное, уже закопал свою кошку, так что если не занят, то наверняка свободен. Гипотеза подтвердилась, в семь вечера мы встречаемся в сетевой бургерной на районе. Прекрасно, сегодня вечером я не сдохну от тоски. Восхитительно, большего нельзя и желать.

Джонни ростом с меня и некрупный, вжимается плечами в кресло напротив. Обсудили меню, он выбрал бургер самого скотского размера, да куда в вас лезет, в мальчишек. У девочек внутри полость для зародышей, по большей части пустующая, а у парней по ходу всегда внутри троглодит. Что уж, поедим.

Вообще, Джонни так себе, но у него есть совершенно очаровательный ракурс, когда он держит подбородок чуть вверх. Губища, похожие на те, что я когда-то любила. Не Гошины, еще до него; у Гоши тонкие были. В общем, губища, да и глаза с зеленцой, ну, сойдет. Ты так и сиди, главное, не шевелись.

Джонни зовут Анатолием, имя без альтернативы не стыдного сокращения, можно понять желание его сменить, но, конечно, курьез. Мне-то с именем повезло – Ольга, льды, гуси, короткое восклицание перед ними. Если сокращенно – всего лишь одна удивленная нота. Прелесть, да и только.

Джонни был барабанщиком, играл в кавер-группе, выстукивал «Батарейку» в турецких олл-инклюзивах, экспортный гимн почившей империи. Села батарейка – и всё тут, союз нерушимый. Холодный ветер с дождем и нет пути обратно. Прикидываю, что они с Гошей могли бы играть в одной группе, но в разных составах. Возможно, были знакомы. В Ростове живут три человека, полтора из них играют в кабаках, остальные пьют.

Но у музыканта уж больно нестабильный доход – и Джонни выучился рисовать. Показывает монстров на экране смартфона; выглядят реально стремно, у парня талант. Умение создавать уродцев и один симпатичный ракурс у мордочки – перспектива секса не то чтобы безнадежна. И даже перетереть есть о чем, может, мероприятие не будет разовым.

Принесли бургеры – и это, вообще-то, неловко. Всё валится, разговаривать невозможно, сыр тянется, соус капает. Наверное, не стоит друг на друга смотреть, но не смотреть совсем тоже как-то глупо, мы же вместе пришли. Я ем быстро, может, это рудиментарная привычка с тех времен, когда еды было мало, а детей много. Вполне вероятно, что те, кто быстрее ел, в итоге оставили потомство.

Но ведь надо же и к самцам ответственно подходить. Я-то всю жизнь выбираю так, будто гордо иду ко дну, целенаправленно планирую вымереть.

– Джонни, а ты в Ростове родился?

– Не-а, в Томске. Я тут года четыре всего, до сих пор там прописка осталась. Вот и пригодилось, а то сейчас повестку прислали бы как здрасьте. У меня в военнике учётка – снайпер, призвали бы сто пудов.

Приехали. Рядовой Джонни скрывается от мобилизации. Соединенные штаты России разберутся как-нибудь сами.

– Не понимаю, какого хрена они всё это начали. Точно дед таблетки забыл. Ну а я тут при чем? Почему я должен убивать? Или сдохнуть?

Я молчу. Не скажешь же вот так живому человеку – «Иди и умри». Отправлять убивать других тоже было бы странно. Джонни ломано пересказывает новости из-под VPN, мне скучновато. Он опустил подбородок, серьезно вытаращил глаза, и теперь выглядит нескладным и большеголовым.

– Давай уж не будем о политике.

Джонни откидывается, расслабляется и снова становится посимпатичнее. Но уже как-то всё равно стало.

Думаю, что если б я была мужиком, то пошла бы. Среди ныне живущих я всерьез люблю только Россию, хоть какая-то рыбка хвостом в сердце бьет. Такое я бабье кромешное, даже логика убийства ищет корешок – в любви, без него – не растет.

– Может, посчитаемся?

Кивает, махнул официантке.

– Счет, пожалуйста.

– Наличные, карта?

– Карта.

Разговор подвис. Я что-то говорю – безопасное, чисто о работе, Джонни отвечает, но его внимание расфокусировано. Он вскакивает с места и несется куда-то за мою спину, я любопытно оборачиваюсь: сортир с другой стороны, куда он там ломанулся? Джонни на ходу перехватывает официантку и вопит:

– Нас раздельно, забыл предупредить, извините!

Я прикрываю рот, чтобы спрятать застрявший смешок. Ёкарный бабай, Джонни. Тебя что ли бургером угостить? Тут недорого, мне по карману, вообще-то. Джонни снова садится передо мной, объясняется нарочито спокойно, как бы убеждая себя самого в своей правоте:

– Я вообще считаю, что норма, когда траты пополам. Не очень понимаю, почему принято платить за девушек. Какая-то устаревшая патриархальная ерунда, человек – он всегда человек, все едят, все потом, уж прости, в туалет ходят. Одни люди лучше других, что ли? Не понимаю этого.

– Что ж, твое право, – и я улыбаюсь; ну, не читать же ему лекцию про экономику размножения в человеческом обществе, в самом деле.

И выгнанный с позором, он нищим стал и вором; но нет, конечно. Мы просто вышли в ноябрьскую морось, перебросились еще парой слов, и растворились в мокром тумане.

Осенью 2022-го дейтинги в Ростове стали походить на дембельский альбом. Но кто б знал, когда там дембель. Лично я не вывезу встречаться с военными, мне более чем достаточно одних похорон за год.

Мой взгляд цепляет светлую голову и улыбку какого-то есенинского свойства, но без душка погибели. Он пишет в профиле, что психолог и ищет серьезные отношения. Лично я просто психованная – и ищу хоть кого-нибудь, кто не умрет в ближайшей перспективе. Наверное, мы поладим.

Обычная болтовня, пытаюсь выяснить, в каком подходе он работает. Говорит, что подходы – фигня, у него – интегрированная техника. Надо же, умный какой! Что ж, понаблюдаем. Кажется, ему и правда интересно всякое про меня; наверное, это профессиональное умение слушать. Он отправляет мне фотки из путешествий по России. В стилевой такой рубашечке на фоне блеснувшего сталью моря. «Золотая голова», – выдыхаю я вслед за Айседорой. Блондины пахнут деликатно, почти нежно. Брюнеты пахнут зверьем. Так всегда пах Гоша, несмотря на вечную свою маскировку под беленького.

Но Сережа, его еще и зовут Сережа, золотая сережка в чумазом от солнца ушке нашего города. На третий день он объявляется около полуночи, дежурно спрашивает про мои дела и спустя минут десять переписки говорит, что хочет приехать ко мне прямо сейчас. Занятно он придумал, конечно. Часто ли соглашаются?

Вот незнакомый парень появляется на пороге. Здоровается, и тут же сворачивается в смешную уязвимую позу, потому что надо бы снять ботинки. Идет мыть руки. Рядом толчок, на котором я восседаю каждое утро, белый партизан, затаившийся в сумерках, преждевременное знакомство. Ванная вся в моих штучках, пшикалках, пузырьках, исподнее красоты. Я ставлю чайник, ну надо же выпить чай для приличия. Разговор не особо клеится, ситуация искусственная, принужденная. Вроде как собирались заняться сексом, но липнет чувство, будто, протерши очки и нацепив самое строгое выражение, на нас глазеет педсовет захудалой районной школы.

Я пытаюсь отшутиться, что приезжать ко мне среди ночи можно только после личного знакомства, не то мой кот будет в шоке. «Кота задобрим»; ну да, ну да, эдак тебя там приперло, сладкий. Отвечаю уже серьезнее, что это вопрос безопасности. Ты же банально сильнее, и неплохо бы для начала прикинуть адекватность в приличное время и в публичном месте. «Ну что ты, я просто шучу. Дышим, дышим, дышим под мой счет». Такой ты профи, конечно, Сережа. Какого-то хрена лечишь меня, хотя я не просила.

«Я военный вообще» – решил налить на макушку ледяной воды, чтоб разговор свернул на другую дорожку. «Военный психолог?» – надо же разобраться все-таки, епт. «Да. На горячей линии сижу». «И как тебе с ПТСР-никами?» «Они ничего еще, хотя бы понятные. Жопа в том, что знаешь кучу всего такого, за гранью понимания. И даже обсудить ни с кем не можешь, секретка». «А если с коллегами?» «Так они подчиненные. Я честно с ними не смогу».

Сережа пишет мне, что смертельно устал. Что прошлой ночью какая-то женщина ломилась в штаб. И чем она думала, хорошо, что ему не положено табельное. Дома он всё время лежит и ничего не может. Может разве что выпить, чтобы хоть как-то уснуть. И, в общем, понятно, что ему хочется приехать среди ночи к неизвестной девушке, сразу увидеть ее с изнанки, ткнуться в нее туда, где помягче, двигаться и застыть. Звон свой спрятать. Быть вместе гладкими, голыми, маленькими, защищать друг друга от оскаленной, брызжущей красной слюной пасти мира, войны. Но боже, Сережа, на мне и самой живого места нет. Ну куда мы друг другу, только последнее светлое выжечь дотла, дотоптать.

Позже он позовет меня встретиться днем, прилично, в кафе. Я была не в городе, привычно бежала от горя, куда только глаза глядят, в другие декорации, в другую пьесу. По дороге обратно я получаю от него сообщение: «Меня переводят в Мариуполь». «Или куда похуже?» – чую неладное, переспрашиваю. Сережа отвечает эмодзи с обезьянкой, которая закрывает глаза ладонями. Он пишет и позже, но редко: связь ловит не всегда. Я забываю о нем. И вспоминаю лишь с толчком в груди – осознав, что не помню, когда он объявлялся в последний раз.

Когда я не рыдаю, веду себя как полная дура. Подруги перестали меня выносить. Коллеги лишний раз не трогают. Родители ходят вокруг меня на цыпочках, будто я – забывшаяся беспокойным сном, всех задолбавшая бабка.

Догорает панический двадцать второй год. Единственная радость, что в моем прифронтовом регионе нет прямой границы. Свист самолетов, вой ветра в степи, если прислушаешься, заметишь дальнее тра-та-та. Это в пригородах Ростова так слышно луганщину. Наш израненный регионсосед щедр. Когда его уже как следует подлатают, когда это всё кончится, когда.

Первый месяц горя я плохо помню. Две недели провела, не трезвея, а когда хоть немного окстилась – грянули истерики. Звучит как какая-то бабская ерунда, слёзки, игрушки, но на деле это ощущается, будто твои кишки перемалывают в мясорубке живьем. Несколько часов не можешь прекратить рыдания, срываешься на рев, вой, скулеж, ходишь кругами по комнате, пытаешься продышаться, остановиться, но только задыхаешься. Если приложить к тыльной стороне руки лед, не почувствуешь холода. Ты идешь трещинами изнутри, вся боль – там, поэтому твои рецепторы не регистрируют внешний раздражитель. У них и так перегруз.

И на второй месяц я не могу спать без света. Кажется, по щелчку выключателя начнется казнь мира. Вся грязь и горе человечества за тысячи лет истории выползут из темноты, протянут щупальца, передушат всё сущее. Здесь, сейчас, а в эпицентре действа – моя комната. Ночник не поможет; нужен свет сверху, электрическое солнышко, потолочная икона. Уснуть получается только под верхним светом, пусть для этого и приходится укрыться с головой. Может, в тюрьмах потому и не гасят свет на ночь, чтобы он, технологический оберег, выжигал всю нечисть, всё зло, сотворенное человеком. Одеяло во сне сбивается, под ним невозможно дышать, адски жарко. Свет постоянно будит меня, глубокого сна нет – лишь печальные синие островки дремоты берегут остатки разума.

На излете второго месяца я бесславно еду через полстраны к бывшему любовнику. Это настолько позорная история, что не хочется и вспоминать. Может быть, позже. Странно, но этот дурацкий эпизод помог мне наконец выключить свет в спальне. Неделька ночника после возвращения домой – и всё, мне снова доступен сон в полной темноте. Кажется, я просто окунулась во тьму – и она перестала меня пугать. Не будешь же каждый раз вздрагивать, когда видишь собственную руку или ногу.

Про третий и четвертый месяцы я сбивчиво рассказала выше. Неловкие попытки ластиться к первым встречным ненужным людям. Серия идиотских свиданий-досвиданий. Кудахтающая мамаша подростка едва меня не отпиздила на свадьбе.

Я пытаюсь найти хоть что-то красивое в мире, чтобы снова его полюбить, почувствовать своим домом. Но красота как категория теперь едва ли существует. У ней из самой сердцевины выдран клок. Зияющая прореха, сквозь которую чуешь ледяную воронку, наспех подлатана белыми нитками. Если бы просто человечек умер, дружок. Так нет же, умер сам принцип. И в этом разоренном, нищающем мире мне как-то предстоит жить.

Тра-та-та с луганщины – так смерть поет колыбельную. Тра-та-та – и чтобы понять, зачем идти дальше, нужно разобраться, что же случилось. «До дна!» – я поднимаю бокал, и первый глоток горя жжет пищевод до дыр.

Знаешь, эти платья тебе очень идут.

Кстати, какого цвета у тебя сейчас волосы? Длинные? Прекрасно, думаю, это очень красиво.

Помнишь картину «Ребенок с кнутиком» Ренуара? Все считают, что это девочка в голубом платье, но ведь это мальчик. Просто в конце девятнадцатого века маленьких мальчиков одевали в платья, и это казалось совершенно нормальным.

Или еще любопытнее, у Репина, та картина с освобожденными от казни. Такой там прелестник! Тонкое платье обнажило грудь, ножки иксом, в лице – смерть, а ведь спасся, спасся же, а сам и не верит, и черной тенью смерть на веки легла. Тога у него, конечно, не платье, античный сюжет, в избавителях – древний святой.

Ты и похож чем-то на репинского, только ростом повыше, и так здорово, что у тебя длинные волосы. Длинные волосы – это здоровье и стать, пусть коротко стрижется всякое зэчье, тебе-то зачем. Глаза у тебя – черные дыры, длина твоих ног такая, что грех, сам ты – искусство. Кажется, это уж слишком, так что давай о чем-нибудь другом.

Так вот, я решительно возмущена и это всё от души терпеть ненавижу. Эти разговорчики, привет, типа, как дела. Расскажу я, как дела, мне ответят, что я молодечик или вроде того, умочка, потом диалог взбрыкнет напоследок и умрет сам за очевидной бессмысленностью. По всей видимости, я за эвтаназию, поэтому предпочитаю, чуть разговор начнет задыхаться, свернуть ему шею превентивно. Да, я та сука бессердечная, что удаляется из пар в Тиндере, совершенно ничегошеньки не объяснив.

Может, ты и не в курсе, но вообще-то слово священно, слово это такой Бог. Раз уж мы говорим по-русски, наш Бог – русский, и я так и скажу, можешь сразу же записывать меня в шовинисты. Записал уже? Продолжим разговор. Слово – Бог, а значит, говорить нужно только о важном, пустословие – такой же грех, как поминать Господа всуе. Вот какое тебе дело до моих дел прямо сейчас?

Дело к трем ночи, а я пишу тебе всякий бред; а ведь завтра на работу. Хорошо, не ехать, спасибо, удаленка, если мы от этого вируса не умрем – вообще будет роскошно, будет восхитительно. Я засела в пригороде и не выхожу, очень удобно: не нарвешься на штраф, и в любой момент можно погреть свои косточки во дворе. Но очень, очень скучно. Говорить нужно – о важном, поэтому я наперекор себе выложила как мои дела, ну а что, мне кажется это забавным.

Ладно, о важном. Человечество получило от бытия бесценный дар, но только он – чемодан без ручки. Нести невыносимо, а если оставишь его за спиной – потеряешь себя. Вот все и кружат вокруг чемодана, как идиоты. Те, кто пытаются его сдвинуть, продвигаются миллиметрами, плачут от усталости, дуют на стесанные ладошки. Что в чемодане? Э, да всё тебе расскажи. Самое тяжелое из барахла – осознание своей смертности. Вот только понял, что ты – это ты, и всё, детскому твоему бессмертию без пяти минут конец.

Ловлю за хвостик момент, когда осознала себя собой, присоединяйся. Первый проблеск воспоминаний – белый осенний день, грубая девочка в детском саду глумит за неумение завязать шнурки, за мой зов, за мою просьбу к ней от лица всех обреченных глумит. Стерва! Я в слезах, и ничего не получается, а воспитательница наша летает где-то в облаках космической пыли. И тут на пороге появляется папа, не мама, а папа, это так удивительно, такое счастье, и оказывается, папа пришел, потому что моя любимая тетя приехала в гости из Москвы, и шнурки завязываются сами собой, уходят с повестки существования. И дальше – счастливый детский день, который я совершенно не помню, запись безвозвратно стерта. Всё потому, что волшебное избавление не помогает вообще ничему. Пока у тебя ничего не болит, ты не почувствуешь себя собой.

Может, я поняла, что я это я, когда влюбилась в мальчика, а подружка разболтала всё моей маме. Мама сказала, что мальчик балованный и со сколиозом, и любить таких мальчиков – себя не уважать. Мальчика я разлюбила, уважать себя перестала, тронула драму существования кончиками пальцев, не понравилось очень. Было всего пять лет, и тоже мне проблема, ан нет. Это ведь даже не первый мальчик был, просто такая я: мальчики, мальчики, мальчики с детства. И как цветы в вазе всё больше, не как обед, не как десерт. Платонически всё больше, но с мукой плоти. Как тебе еще объяснить.

А вообще, у меня было благополучное детство на совершенно неблагополучном фоне. Сосед слева жену бьет, сосед справа жену бьет, сосед сверху жену бьет, папа маму не бьет, про соседа снизу я ничего не знаю.

Дом наш стоял долгостроем, это и не дом был, а гостиница под Олимпиаду. Но наш Гребной канал гребанным им показался, соревнования перенесли куда-то в Литву или Латвию, а дом стоял скелетом, пока государство не рухнуло, а потом ожил в предсмертной агонии страны. Родители заселялись как раз в девяносто первом. Семнадцать этажей на всех ветрах, самая окраина.

Это была бы хорошая гостиница для спортсменов: номера на одну спальню и на две, личные санузлы, кухня на этаже, блеск. Квартиры же получились – отвратительные; да какие квартиры, гостинки. Вместо второй спальни все завели себе кухню, куда выдворяли спать чуть подросших отпрысков. Газ к дому не подвели, везде электрические печки, осенью и обогреватели. Проводка вечно горела, кошмар, в конце коридора – туман, искры и запах, и, может, пора бежать, иначе мы вообще все тут сгорим в этом муравейнике. Лифт ухал как нутро чудища, казалось, что сорвется с цепи и стремглав бросится вниз, но и то хорошо, если работал, он же мог стоять сломанным месяцами. Тяжело мне ребенком было подниматься на свой тринадцатый, долго, отдыхаешь в пролетах, ставишь портфель на пол, садишься прям на него, режет в боку, и воздуха совсем нет. На лифте лучше намного, но очень страшно. Чтоб не бояться, я придумала, что если лифт оборвется, то я просто дождусь, когда он будет близко к земле, и подпрыгну. Даже мечталось, чтобы он оборвался, свободное падение – это полет. А смерть я надурю, и всё будет в порядке.

Вот, осознала себя – и года через два поняла, что я смертна. Но не до конца еще, как игру пока, будто можно отмотать назад. Понимаешь всерьез, только когда хоронишь, да помоложе, да чтоб больно было до слепоты. Тогда понимаешь, и осознаёшь себя собой, живым существом, черточкой между датами. Червячком.

А квартира в детстве была слишком маленькая, и так хотелось больше пространства, что заоконное стало продолжением жилого, площадь квартиры выросла на целую пропасть. Тринадцать этажей – это очень высоко, но если долго смотреть вниз, то кажется, что не очень. Верила, что точное движение ног всё сгладит при посадке, вприпрыжечку разве потом побежишь, тормозной путь, все-таки. Отмотаешь, как на видике… Помнишь, как смешно люди бегают задом наперед, когда мотаешь?

Дом – на окраине; по левому краю видно горизонт, до горизонта – кресты. Да кладбище, кладбище там, самое большое когда-то в Европе, ты знал? Высунусь из окна и гляжу, когда скучно. Выглянешь раз – кладбище как сброшенная чешуя, змея уползла, а чешуя, взлохмаченная, так и лежит. Выглянешь другой раз – и приросло вспаханной землей, нормально так приросло, много. Выглянешь третий раз – та земля посветлела, чернеет новая. Смотришь на всё с высоты, а кладбище растет километрами. Везут Чеченскую и мне под ноги кладут, а я парю как маленькая птичка надо всем. Снилось мне, что прям в квартире у меня кладбище, у печки торчат кресты, а перед телевизором – памятники. Я боялась тех снов, но всё равно высовывалась из окна, и почему-то было радостно, что кладбище растет, может, это удовольствие от свершаемого на твоих глазах дела, жуткий восторг от девятого вала. Айвазовский бы справился с этим сюжетом, но тогда вместо огромных кладбищ были только моря.

Зачем я рассказываю это тебе, депрессуха сплошная, ты, наверное, уже устал.

Такой ты красивый мальчик, конечно. Тебе бы сразу пачку нюдсов отправить, но ты слишком красивый, в этом – божье, нельзя сразу нюдсы. И вообще, разговор – это молитва, разговор – это важно, так что у нас никакая не похабная переписочка, а настоящая служба, как в церкви; какой-то в этом есть высший смысл. Хотя если ты пришлешь еще фоток, я буду рада; очень понравилось на тебя смотреть.

А теперь представь – всегда над пропастью, под ногами – долина мертвых. Живешь как какой-то орлан белоголовый, только гнездо очень тесное. И тут соседскому орленку дарят трубу, и он высовывается из окна и трубит. Он так и не научился играть, кривой поломанный звук будил меня с год, не спалось же ему, соседу. Ему вообще родители прекрасное прививали: как-то весь вечер слушала, как они учили Пушкина всей семьей. «И днем и ночью кот ученый, я кому сказал, сука, блять, продолжай». Я смеялась, и мама смеялась, ну а что еще делать, если кот ученый, сука, блять. На меня тоже орали, бывало, но только если я с четверкой приходила. Без мата орали, мы не ругались друг при друге, только по своим делам ругались. Приличная семья, в классе все думали, что папа начальник, а папа – просто папа, ну и ничего, только мама возмущена.

Ты всегда ложишься спать так поздно, что аж рано? Господи, пять утра уже; понятия не имею, как завтра работать. Вот это мы заболтались с тобой, редко с кем так получается, это просто супер, чудеса. Спишемся завтра, еще обязательно спишемся. Я обычно уже сплю около полуночи, ловишь ритм на природе: солнышко село – значит, пора спать. Рада знакомству. Как, говоришь, тебя зовут?

Георгий, Жора, или Гоша, или Гера, или Жорж, – я откликаюсь на всё. Хочешь звать меня Гошей? Ой, меня так мама всегда называла.

Мне очень нравится, как ты необычно пишешь, как в книжке. Я так красиво, как ты, не умею, но буду стараться. У меня не получится, так что не сильно смейся и не считай меня недоразвитым. Это я так, чтоб в грязь лицом не ударить, как бы случайно падаю сам. Такая стратегия, шахматы. Ты играешь, кстати? У меня третий разряд, а еще я приехал из Питера, и гитара, опять-таки. Здесь на юге все говорят, что я отличаюсь; это мне нравится, я такое люблю.

Ты прости меня за разнузданные фотографии эти. Тебе вроде понравилось, но ты всё равно прости. Так вот сразу тебе всё – коленки, гольфики, баловством наружу. Но что тянуть, зато сходу всё понятно. Вот подружимся с тобой – и будешь наряжать меня как куколку, как принцессочку. А я внезапно так басом в разгар процесса: «Кто твой папочка?» Ахахах.

В картинах я как-то не очень, вот в кинокартинах – отлично. Да у меня даже жизнь началась по Тарантино, такой вот Тарантино из Воронежской области. Я – Гера, а отец героиновый был. Всего одна черно-белая фотография: мама, совсем еще девочка, начес, тогда так носили, отец, лыс и худ, я – щекастый пельмень в теплом комбинезоне. Сидим все вместе на парапете в парке, я посерединке, идиллия, прямо семья. Маленький такой я. В комбинезоне этом мать и увезла меня в Питер, не то бы ее убили и меня убили. А так только отцу прострелили колени. Ору столько, кровища, страх такой, чисто Тарантино, ну. Отец задолжал им, что ли, или просто всех задолбал, не знаю, как там было принято в девяностых. Мама накрыла меня собой и забилась в угол. Утром увезла к тетке в Питер. Охуеть история, да? Наверное, не надо так сразу при знакомстве, но ты же говоришь, что любишь сразу о важном. Колени – это очень важно, они нужны человеку.

Мама и сама здоровья не густо – больной позвоночник, – а еще и крутись как-то одна с ребенком. А ведь была настолько красивая, краше, чем Ума Турман, раз в сто. Глаз с поволокой, огромный, зеленый; то ли хитрость, то ли наивность в лице, ну, выражение. У меня такое же, говорят. Мужики вокруг нее – штабелями. Вечно, правда, не те.

Мама, папы, я – несчастная семья. Да какие папы, я звал «папой» всего одного человека в жизни – дядю Сашу. Хороший мужик, сварщиком работал, эси диси там, дип пёрпл, подбухнет – и колонку в окно, всем соседям слышно. Веселье!

Вот фотография: держит маму на поводке, приспособили так ремень обычный от брюк, а она заливается, хохочет. Хорошо им вместе было, громко. Я бы предпочел всего этого не слышать, но раз уж я в курсе, то просто рад, что маме с ним было хорошо. Хотя могли бы и потише, конечно.

У других папаш я не вспомню даже лиц, не папы никакие вовсе – так, осеменители маминых простыней. Однушка ведь в коммуналке, «Гоша, у нас сегодня гости». Ляжешь спать под шепот, проснешься под скрип, фу. Конфету дадут – и маму ебут, ну хоть какое-то возмещение ущерба. Нет бы сделать ей массаж, сволочи, у нее ведь спина больная.

Я сам выучился делать массаж, и получалось отлично: руки у меня с детства нежные, чуткие. У девочек – и у тех запястья обычно толще моих; пальцы у меня длинные, настоящие музыкальные. Эси диси там, дип пёрпл, папа дядя Саша показал на гитаре первые аккорды, даже что-то получаться начало. Я бы научился играть еще тогда, если б он не забухал неудачно, не получил бы в нос неудачно, не упал бы неудачно на поребрик затылком. Скучали мы с мамой и плакали по нему. А потом другие папаши пришли, с конфетами.

Лучше б они все были и дальше, конечно, эта сборная команда сладкого королевства. Но появился Егор, и привел с собой Антошку. Антошка – дурачок, а Егор просто дурак, да слабо сказано, но что тут еще скажешь про алкаша-рецидивиста. У Антошки было отставание в развитии, молчал всё. У Егора – опережение: бить начинал всегда раньше, чем думать. В двенадцать лет я завел себе нож под подушкой, полезет Егор – и убью его; так думал. Да и сам стал будто нож: холодный, острый, хоть кусок мяса резать, хоть Егора, хоть хлеб – всё одно. И одновременно с этим трусился весь, мелкий, худой, дите. Мама носом хлюпала, сопли кровавые. Влезу в драку, сам отхвачу, Антошка помолчит-помолчит, и как заорет! И ему, и мне Егор зарядит, Антошка забьется под кровать и сидит, как зверье какое. Но мне не было жалко Антошку, и себя не было; жалко было только маму, очень жалко маму. Два года мы так, а потом Егор, слава богу, кого-то убил, но не нас, и сел надолго.

Ты не забанила меня еще? Супер. Хорошо, что ты не малолетка, и сама всё понимаешь. Сколько нас так выросло в девяностые, и ничего, нормальные ведь, ну, как нормальные… Одна подруга вообще нашла своего отчима мертвым в петле, так она остановила наручные часы на том времени и ходила так долго, лет пять, пока не потеряла часы где-то. Нормальная девчонка такая, веселая, мы играли вместе в группе. И всё же в порядке, в конце концов. Мы все – совершенно нормальные люди, просто не самые счастливые, но кто и когда вообще, в чем проблема.

Нам было хорошо с мамой вдвоем; она мне много читала, приучила меня к книгам. Гладила по спинке, говорила, что спинка у меня минтайская, ну, минтай, рыба такая морская костлявая. Я волчком, конечно, вырос, не рыбой совсем, но не таким, что зубами щелк. Любил одну книжку про индейцев, и там индеец нашел волчонка, воспитал его, а тот ему потом помогал на охоте, и вообще помогал. Мама мне так это читала: я под одеялом – как всегда, болею, – торшер желто светится, мамин голос звучит как-то кругло, можно же так сказать про голос? Словно шар золотой, только голос. Да, волчонок в этой книжке не главный герой, но очень важный. Меня это совершенно устраивает.

Я тебе почитаю вслух когда-нибудь, если хочешь; я это очень люблю до сих пор. И читаю с выражением так, артистично, чтоб слушать интересно. Тебе понравится. Ну, обычно такое нравится девчонкам.

Кроме книжек, я очень любил Сергея Бодрова, у меня плакат на стене висел, и были кассеты «Наутилуса». Засмотрел оба «Брата» до дыр, только приходим к тетке в гости – я к видику, и поминай, как звали. Данила был очень клевый, прям вообще герой, и Сергей тоже, прямо как папа дядя Саша, его тогда уже не было, а Данила был, и убивал всех врагов. И женщины его любили, Салтыкова красивая такая, да и остальные ничего себе. Я подрос когда, выпросил у мамы на день рождения плеер с дисками, и свитер был у меня похожий. Когда не болел, выезжал в центр Питера – и ходил, как Данила в кино под «Наутилуса», и думал, что сам тоже буду убивать всех плохих. Смех один, я ж худой, то враги бы меня скорее убивали, но так хорошо я ходил, так нравилось мне.

Когда Бодрова ледником завалило, не хочу даже и вспоминать, что со мной было. Я месяц спать не мог, может. Ты тоже расстроилась, да? Теперь-то я понимаю, что Бодров на самом деле искусствоведом был, и никого не убивал. Очень культурный человек, ренессансы там, то да сё. А Салтыкова вообще ржала как припадочная во время сцен с поцелуями, ну, она не профессиональная актриса, не могла играть. Это я знаю из фильма о фильме, очень интересно. Мы посмотрим с тобой обязательно, если захочешь.

Я был в детстве совсем другой, не такой, как сейчас. Молчаливый, замкнутый; все орут во дворе, а я мимо шмыг, тень мальчика. Или вообще лежу дома болею, обычное дело, и что там говорят про меня, какая мне разница.

Хотя вот случай был. Егор выдрал из моей книжки страницу и начал на ней есть вяленую рыбу, мерзко-мерзко причмокивая костями, в субботу-то утром. Со смаком, со вкусом. Звук этот будто посасывал мои обнаженные мозги. Да и книжку очень жалко, хотя сейчас уже и не вспомню, какую. Так хотелось вылить Егору на голову его пиво, но он вообще бы меня кастрировал за это. И я просто сел с недовольной мордой напротив, и смотрел на него пристально-пристально. Он не сразу заметил; зыркнул раз, второй, а я гляжу как приклеенный, ноль эмоций в лице. Егор прикрикнул, а я продолжаю, он стукнул по столу, а я как каменный. Он вскочил и чуть придушил меня, чисто чтоб пугнуть. Шея заболела вся изнутри, я отполз. Скоро он нализался и уснул. Я спер у Егора из куртки денег сколько было и ушел, осенью в дождь. Шлялся весь день, мама бегала, искала, подняла на уши весь двор. Вечером меня нашли на улице с какими-то обсосами, мама дала мне по морде прям при всех. Ну, за дело, конечно. Повезло, что Егор всё еще дрых пьяный. У меня температура к ночи, понятное дело, – столько под дождем; да мне много и не надо.

Болел потом с месяц, а мама достала где-то курицу хорошую домашнюю – и была у меня своя собственная кастрюля бульона, всем остальным его нельзя. Егор продержался пару дней – и потом сожрал весь бульон; да как «держался», то ему не лезло от пьянки. Но мне всё равно было очень приятно два дня, что вот есть в холодильнике моя кастрюля, и в ней желтый наваристый вкусный такой бульон. Но главное, мама любит меня, любит меня мама. Достает курицу, варит бульон. Пока Егор спал, подложила ему в карман столько же денег, как я взял. Спасла меня.

В основном я в детстве занимался всякой дрянью, но мне не особо нравилось, а нравилось петь. Звук о плиты бьется и будто раздувается от удара, набирает мощь, долго-долго дрожит. А в остальном – всё как у всех, кто тусовался на стройке: один упал и ногу сломал, второй упал и голову разбил, я упал и только ссадины, но порвал куртку и весь грязный. Больно – хрен с ним, а идти домой страшно. Попало от мамы, ясное дело.

Еще круче летом на Финке с пацанами. Бухали, потом я отбивался чуть от всех – и слушал, как легко-легко волна плещет о берег. Хотелось взять и записать, и добавить поверх песню викингов, чтобы чистые мужские голоса. Я сейчас сам хочу выучить такую песню, вернуться на Финку, и спеть. А волны пусть тш-тш-тш бэквокалом, и мечта сбудется. Но вообще я там однажды чуть не утонул, спасибо, ребята вытащили.

Не знаю, как ты всё еще разговариваешь со мной. Разве всё это рассказывают при знакомстве? Но ты же сама сказала, что тебя бесят все эти «Привет, как дела» и хочется говорить о важном. Вот я и о важном, сразу так, чтобы было понятно, что́ я за человек.

У меня до сих пор есть странные привычки из детства. Вот что-то вкусное лежит в холодильнике – а я не ем, берегу на потом. Не могу так просто взять и съесть. Еда портится, бывает; обидно, выбрасывать очень неприятно. А сделать с этим ничего не могу.

Хотя не пойму, чего ты такая мрачная. С отцом выросла, даже не били тебя. Ну, горе вокруг, так то у всех. Зато прекрасное ценишь и умная, и обсуждаешь со мной всякий отвратительный треш. Восхитительно очень.

Почему платья? Да черт знает, нравится просто. Женщины красивые и хоть что-то хорошее от них бывает. От мужчин тоже бывает, но редко, и они быстро мрут. А вообще я извращенец, разумеется. Что тут скажешь еще, только смириться и удовольствие получать. Но, кстати, не только платья: вот одолжили мне комбинезончик в синий цветок. Гля, краля какая! Ножкой изящной эть, хорош, ну скажи!

Но, может, и не стоит относиться так уж серьезно ко всему этому разговору. Правда, дома делать нечего, я почти никуда не выхожу второй месяц. Я – в группе риска, и реально могу сыграть в ящик от всей этой херни с ковидом. Читала у Ильфа и Петрова? «Вы мужчина видный, возвышенного роста, хотя и худой. Вы, считается, ежели не дай бог помрете, что “в ящик сыграли”». Чисто про меня, ну. А вот старушки преставляются всё больше или богу душу отдают. Вот же люди, и в смерти найдут отличия. Хотя казалось бы, все одинаковы.

Сейчас и просто заболел, все миндалины в дырочку. Сплю, лежу, с тобой вот поболтали. Ты на фотках красивая очень, на Лив Тайлер в молодости чем-то похожа. И Оля, имя такое, мое любимое. Только понимаешь ли ты, зачем волку переодеваться в женское? Ладно, с волками понятно. Того и гляди, запишешь меня в Буффало Биллы и все-таки забанишь. Но вот волчата – не волки, и всем этим заняты лишь для свободы души, и я на цыпочки становлюсь такой маленький и легкий, а разноцветная макушка моя парит под потолком.

Только спустя несколько месяцев мы поняли, что встречали друг друга еще до майской болтовни, встречали друг друга еще до первой встречи.

Лето девятнадцатого года было совершенно обычным, летом как всегда. Момент, когда что-то случается в последний раз, неуловим, если не привязать его к документам. Так последний день в школе или на работе еще можно выудить в озерце памяти: в строгих бумажках начертана дата. А вот последний день, когда вы все вместе играли дворовой компанией, – химера. Он прошел, ничем не примечательный, равный, стриженный под ноль солдатик. Улыбаясь, обернулся, чтобы протянуть ладошку дню следующему, нащупал лишь пустоту, рука повисла. И он забыл о себе от горя, не смог спасти себя, как что-то ценное, так и не понял, что – важен. Лето девятнадцатого было как раз таким. Для мира и для меня.

Тогда у меня был муж. Мы поженились так, как падает абрикос с дерева – пора, созрел, физика. Но ведь радует плод, за которым тянешься; тот, что под ногами, – уже падалица, без пяти минут падаль. Что тут еще скажешь.

Муж понимал сложные вещи, абстракции. Без этого мы бы друг друга никогда не заинтересовали, не продержались бы столько лет. И как вообще быть с человеком, который чуда не видит в том, что на набережной – солнце и ветер, река и небо – как губы, верхняя и нижняя. Муж – видел. Проблема в том, что быть с человеком, который не умеет взять за руку, когда это нужнее всего, невозможно еще больше. Но я долго не понимала, что́ не так. Билась над уравнением, но не могла узнать не то, что значение переменной, а сам факт ее наличия. А и Б сидели на трубе. Невозможно ведь догадаться, пока в «и» не ткнут носом. В моем случае нос этот потребовалось буквально расквасить.

И уж конечно, никто не заметит момент, когда острая радость жизни, ловко пойманная, горящая в руках метафора превращается в тягомотину. Серость подкрадывается незаметно. Да и средь нее нет-нет да и блеснет что-то; какая же это серость, раз иногда блестит. Летом девятнадцатого года еще поблескивало, и была какая-то надежда. Ее мираж стал очевиден к декабрю.

Пять дней в неделю мы с мужем сохли в офисах. Я и не знаю, кто из нас ненавидел свою работу больше. Наверное, все-таки он. Меня выматывали люди и всё, с ними связанное, не само дело. Скрипящие шестеренки, смазанные интригами, – вот как это ощущалось. И то, что выбивало из строя больше всего, – сверхзначимость ежедневной возни для окружающих. Будто нет вокруг ничего огромного. Нет недосягаемого космоса и его ослепительных металлических шариков, звезд. Будто не началось всё по непостижимой причине (по какой? кто подскажет?) и по не менее непостижимой причине когда-то закончится. Будто всё, что у нас есть, – это сроки, прихоти босса и слишком короткая юбка Марины, ее сочные, неуместные ляжки, веский повод для судов и пересудов. Вы в своем вообще уме, але? Но по умолчанию считалось, что вроде как не в своем уме я. Творческие люди, чудачки, должно быть простительно, – а всё равно тянет хмыкнуть в кулачок. Главное, сдай вовремя макет. Еще не готово, кстати? Иван Иваныч просил до обеда!

Вечерами мы с мужем были настолько уставшими, что и поставить чайник казалось подвигом. К пятнице хотелось только залить всё это алкоголем в шумном баре. Субботу мы лежали пластом. В воскресенье накатывало тревожное ожидание новой недели. Мы не умели жить воскресенья, не находили себе места. Раз в две недели делали уборку, без любви и радости, без малейшего удовлетворения. Волочили ноги в спортклуб, подрыгавшись, чуть-чуть веселели – и будто бы вспоминали, что всё еще очень молоды: обоим не было и тридцати. Но только сунь нос домой – вечер потерян, предчувствие зловещего, неизбежного, новой пустой выматывающей недели накатывало и полностью перекрывало воздух. Надо было чем-то себя занять, отвлечь, порадовать. И мы выбирались в ТЦ «Горизонт», самый большой в городе. Ходили, смотрели, с удовольствием покупали вещи, чтобы носить их на ненавистную работу. Глянешь в зеркало, когда моешь руки в уборной, – и отмечаешь, что новая рубашка тебе к лицу. На обед съедаешь столовское мясо под сырно-майонезной корочкой – и вроде не так уж и хочется самоубиться.

И это был совершенно такой же вечер в ТЦ, как и всегда. Мы валандались от распродажи к распродаже. Я бросалась на кожаное, неоновое, драное, всё самое непонятное. Муж нудил, что я уже взрослая, и смотри, какое платье в цветочек. Я затевала песню, что у меня и туфель под него нет, и вообще, мне не нравится, на что я в нем буду похожа? Недовольство пухло, как туча, но никак не разряжалось громом ссоры. Было нудно и душно, как в пасмурный день, в который ничего не происходит. Мы заговорили об отвлеченном, замели сор под половичок. Вроде почище, но только тронь – и всё засыпет радиоактивным пеплом.

В Ростове нет метро, и люди приходят толпиться в ТЦ. Принято наряжаться, чтобы оценивающе смотреть друг на друга. Две армяночки в струящемся белом, крупные золотые серьги, глянцевая смоль ресниц, ах, лето красное. Молодая мать, прозрачнокожая, розовая, пышущая; в слинге, как сморщенный бутон, квакает ртом младенец. Родился – привыкай к шопингу, халявить некогда. Заспанный папаша катит сзади коляску; она напоминает плавностью линий дорогой авто. Подростки ходят стайками; наверное, потому что у них всегда тайны, тайники, лихие разбойничьи нычки. Где тот момент, когда цыпленок превращается в курицу? Вот-вот, я снова об этом. Какие-то просто взрослые люди, по-южному нарядные женщины в цветных гипюровых платьях и на каблуках. Гипюр плотен, да и цвета в тренде, вот только моргни – и всё это безнадежно устареет и потащит своих хозяек за собой. Ну, толпа. Я так устала ходить с вами и на вас глазеть. Не лучше ли бросить взгляд поверх, где-то же должен быть обещанный горизонт.

Высоко-высоко, под самыми потолочными лампами, маячат розовые кошачьи уши. Да ну. Густые русые волосы ниже плеч, копна волной. Глазища – темные, огромные; их взгляд неотрывен. В будущем, которое сейчас невозможно и вообразить, я буду встречать такой же на солдатских шевронах. Но пока я не узнаю́ в нем икону; я смотрю дольше всяких приличий, я сама не понимаю, что делаю. Вдруг вечность подернулась рябью, читаю по глазам как по слогам: «За-бе-ри ме-ня», беззвучная мольба. Ее я не выдерживаю, взгляд скользит вниз. Смешная цветная одежда, безумные пятна, зеленые, рыжие, желтые. Левая рука пристегнута к девочке в голубом парике, правая – к девочке в красном, меховые наручники. Обе они едва достают парню до груди. Это, значит, развлечение такое: ходить вместе, чтобы все смотрели. В кошачьих ушах, в париках. Да, это, должно быть, весело. Только парень снова ловит мой взгляд, и всё происходит очень медленно, долго, и вот, сверкнуло напоследок. Мальвины несутся вперед неутомимо, с гиканьем, с гаканьем, уводят тебя.

Муж гундит: «Вот это уроды…», невозможно быть такими, и я малодушно: угу, ага, только отвянь. Радостный холодок в сердце, какой бывает, если, случайно взглянув на небо, встретишь двойную радугу. Разуть бы глаза, чтоб заметить все чудеса, все фокусы, которые приготовил для нас веселый Господь, а то вечно не видим, всё пропускаем. Глаза в землю, да и самим недолго. Но всегда ведь мучительно жалко, когда Солнце скрывается за горизонтом, оп, на прощанье мигнул пылающий бочок, было и нет. И я, может, неделю целую думаю, что было бы, если бы я и правда тебя увела, забрала, поймала б сачком солнечный зайчик, чтобы любоваться им потом, в темноте, оставить его себе навсегда. И – как всегда, незаметно, – в какой-то момент я думаю об этом в последний раз.

…Но ведь дважды в одну воронку еще как попадает – и когда-то потом я увижу на комоде у тебя в комнате розовые кошачьи уши. Жизнь тянет носок за балетной стойкой, подражает искусству, в пуантах мозоль на мозоли. И где-то наверняка существует реальность, в которой я так и не узнала, что будет, если я тебя уведу, заберу. Реальность, в которой я думаю о возможности этого в последний раз, – и сама не замечаю, как этот последний раз происходит. Реальность, в которой ты растворяешься, будто бы тебя и нет, жизнь ногу сломала, сидит, насупившись, в гипсе, затеи все свои бросила, позабыла. Вяжет крючком? Кто ее разберет. Но все-таки, даже после всего, чему еще предстоит случиться, после страшных дней и тяжелых ночей, невыносимых недель, с дверей слетевших петель, тайфуна, урагана, водящего за нос тумана, кромешной брехни и чудовищной правды, после всего, после всего, что будет, – я так счастлива видеть на комоде в твоей комнате эти нелепые, вздорные кошачьи уши, которые ты нес на голове под потолком дурацкого торгового центра, и уже только этим сердце мое уронил.

Спору нет, глупейшая затея: ловить солнечный зайчик, чтобы его сохранить. Но ведь обреченное, равнодушное бездействие меня бы убило.

Момент, когда я подумаю о тебе действительно в последний раз, очень далек; возможно, он будет подтвержден, подчеркнут датой в скорбном, плачущем документе. И я понятия не имею, кто тот наблюдатель, способный заметить, что я подумала о тебе – в последний раз.

Не знаю, как там у Лема, но у Тарковского в «Солярисе» герои – ебучие халявщики. Не шевельнули и извилиной, а получили копии мертвых любимых в распоряжение. Оно и видно. Мужчина-герой не знал портняжных деталей – и греза по швам расползлась. Кинулся, а где молния, режь платье на жене только. У меня же помощников нет, мой труд на себя взять некому. Я помню даже форму Гошиных ногтей, воспроизвожу детальки с наслаждением, рассматриваю его мысленным взором. И осекаюсь: очертания ступней утекли из головы вместе с размером обуви. Так и стоит передо мной, весь целенький, голенький, и только ступни в кроссовках – приблизительные, примерные, чисто на глаз. Может, и к лучшему, что копия выдает себя. Это последний привет от любимого, защита, чтобы совсем не свихнуться.

А переписывались мы тогда долго. Я засела у себя в пригороде счастливая, потому что не надо ездить в офис. Внешний мир не особо был нужен, да и мне не хотелось схватить заразу, всё срослось. Гоша сидел дома с очередной ангиной и ковидной паранойей.

На первую встречу собралась как на выставку, хотя мы всего лишь должны были гулять в парке. Накрасила веки ярко-розовыми тенями. Весь шкаф перемерила. Вдохнула, выдохнула, чуть не сдохла. Синяя сильная волна уж зависла над головой, грозя в своих объятьях меня задушить.

Гоша отменил свидание за пару часов до назначенного времени. Без извинений, без нихрена, просто – не приду, что-то чувствую себя не очень. Я впала в бешенство и кинула его в бан, предварительно написав: «Пусть на тебя свалится метеорит». Весь день расхаживала по участку в своей папуасской раскраске, зыркала на соседей розовыми глазищами, к ним в тон обгорел нос. К вечеру явственно заболело сердце. Я решила, что больше никогда и ни за что и никого не полюблю.

У нас сложилась концепция за время переписки, что Ростов – это город-кабак. И город ей вторил, подпевал. Спустя неделю наступало хрупкое розовое утро, и Дон нервически лиловел, и я написала Гоше какую-то приблуданьку, полустишок, полуотрывок, с хрустальным перекатом бессонной пьяной слезки, с вынимающей душу недостижимой голубоватой далью. Прочла ответ уже днем, когда проснулась. А ведь рад был, и снова поплыл мне в объятья. Так я и поймала его, две недели спустя после небытия бана, на правом берегу Дона, под стальной вскинутой бровью Ворошиловского моста.

Гоша был длинный, беззубый, и совершенно очаровательный. «Беззубый» здесь – не хромая метафора, а факт: вместо передних зубов у него были симметричные острые сколотые половинки, подобие перевернутого «М», вампирских клычков. Первые минут двадцать казалось, что его это портит: неверно взятая нота, халтурка, не доделали, пожалели белой краски. После я будто бы вовсе перестала замечать недостаток, пока во время очередной его улыбки меня не окатило светлой волной обаяния шестилетки, разменивающего молочные зубы. На меня смотрел не долговязый обалдуй, болтающий о своем позорном опоздании в «Клуб двадцать семь», а само наивное, невозвратимое детство. Корочки сбитых коленок прилагались к комплекту: метеорит на него не свалился, но сам Гоша на днях свалился со скейта. Такая вот падающая звезда, впору бы желание загадать.

Мы пошли на левый берег. Подъем давался Гоше с трудом, приходилось останавливаться, чтобы он продышался. Мост гудел над стрелой реки, тяжелыми теплыми хлопками ветер гнал нас в спины. На левом сидели на песке, на его куртке. Смеялись с рыбака; он был совершенно обычный – стоял метрах в десяти от берега в сапогах, Дон мелел рыбаку по колено. Но нам же понятно, что рыбак на ходулях, того и гляди, достанет дудку, будет рыбий цирк заклинать. Але-оп, карасики. Гоша потерся головой о мое плечо и исключительно правдоподобно замурчал. Смешное трогательное создание.

Когда мы спускались обратно, он кивнул вниз:

– Смотри-ка, туфля!

И правда: черная туфля на гигантском каблуке валялась за зубастым забором, одинокая, непристойная. Гадала ли девица, пила ли, сношалась ли прям тут на парапете? Грешноватый кутеж, тайна в тонах женского нутра.

Чуткий к нарушениям обыденности в силу вечного с ней разлада, Гоша не мог не заметить артефакта.

Та туфля лежала там еще долго-долго, будто держала промеж ворсинок дешевого велюра хрупкий баланс мира. Я много раз показывала ее приятелям при прогулке, каждый раз отправляла фотку Гоше, когда гуляла там одна (вместе мы поднимались на Ворошиловский мост всего раза два или три; каждый раз я разрешала опираться на мои плечи, пока он искал свое дыхание). В апреле двадцать второго я заметила, что туфля пропала, – и это всего лишь подтверждало то, что мир пришел в движение. Уже было очень страшно. Но слишком огромная громадина в бешеном темпе перла прямо на нас – и от того становилась невидимой, невозможной для достаточно скорого реагирования. И потому самое страшное тогда страшным не было, его вообще тогда не было, пусть оно и неминуемо приближалось.

Гоша красив, как младенец с револьвером в руках, как острое лезвие в нежном открытом рту, как маленькая пестрая птичка за секунду до превращения в облачко пуха. Красива белая голова одуванчика, мягкие зонтики преломляют райское свечение внутри шара. Она ведь и задумана так, чтобы распасться от ветерка. Красиво лишь слишком смертное. Всё прочее – максимум гармонично. Но секунда эта перед распадом будет вечно блуждать в бесконечном зеркальном коридоре. Источник может быть мертв, но красота – жива. В сколотых вразлет резцах, в болезненной худобе, в тебе, в тебе, в тебе.

Это лето только твоей улыбкой в галлюцинаторной маяте дрожало. Небо синело ясно, бесстыже, как изреченная истина, за которую к стеночке ставить впору. Листья тополей волновались всполохами ящеричной шкурки. Гошина кожа от загара желтела, в лице проступало что-то снуп-дожье. Нас накрывало.

Очередной долгий день на скамейке в парке Горького. Оккупировали лавку на нижней аллее, где всегда мокровато свежо, и поверху люди ходят. Перед носом – клумба, ухоженная, вся рядками, будто вырядилась и спрашивает: «Какова, ну?» – а все только молчат в ответ, никто даже не пожмет плечами. Гоша решил мне сыграть, и раз уж руки у него заняты гитарой, то по кивку подношу губную гармошку к его губам я. Нумер без репетиции, так что мой веселый дружок путает аккорды и слова, бестолковая серенада от балды, от сердца, не ради искусства. Он играет с пяток песен, и гитара отправляется спать в чехол. Зигги played guitar, Зигги Стардаст улетел. Кепочка козырьком назад, за ухом пахнет так, что с ума сойти. Свежий любимый пот. Прохожий косится, курьер на велике сворачивает шею. Гоша махнул ему: ехай, мол, нахуй. Колёса запутались в ходе вещей, курьер пропахал носом. Вскинулись, отряхнули, дали попить, той же водой умыться.

– На вас глядя и убиться можно.

– И убить. Убить тоже можно.

Я не помню, кто из нас это сказал. Но чего же нельзя. Мы болтали, держась за руки, глядя друг другу в глаза, гипнотизируя. Придумывали на ходу сюжет: бомжик несчастный запертый в склепе, что же он делает, где же берёт попить.

– Слизывает конденсат, должно быть.

– Выходит, целует склеп.

– Как я тебя, как я тебя, как…

Какая разница, где чья реплика. Ноги сплелись, руки сплелись, судьбы сплелись. Кончики языков касались.

– Ой! Это же птица. Фу.

Нащупала в сумочке влажные салфетки, протянула Гоше. Обтерся, почистился. Загрустил. Лицо будто охнуло вниз.

– Печалька моя, ну что ты?

– Мы ведь с тобой ненадолго, да?

– С чего ты взял?

– На меня так однажды нагадила птица во время поцелуя. Через неделю расстались!

Я рассмеялась. Целовала и целовала дурынду – в глаза, брови, щёки, нос. И всё навсегда поняла. Вслух сказала, что насравшая птичка – это к деньгам. Гоша отвлекся и хохотнул: какие там деньги.

Город наш – в шахматном поле парковок. На самых удобных квадратах на Шаумяна вычерчен человек на колесах. Все автомобилисты на колесах, но некоторые колесней. Как они жмут на педали, интересно?

– Ха-ха, место для инвалидов, можем припарковаться.

У Гоши нет машины, а вот инвалидность вполне себе есть. Мне как-то неловко ржать вместе с ним, и каждая его такая шуточка сопровождается моим тычком в бок. А чего не шутить, если правда. Ему и пенсию платят, это тоже повод для хаханек.

– Ну и как тебе с пенсионером?

– Очень замечательно.

– А с инвалидом?

– Еще лучше!

Всё это смешно до усрачки обоим, потому что до одури грустно. Но печалиться некогда, если ты рядом.

Вообще, быть высоченным молодым парнем с инвалидностью – неудобно. Да, тощеват, метр девяносто на пятьдесят шесть килограммов веса – это все-таки заметная худоба. Но в остальном ничегошеньки не понятно, не видно. Вот чего ему плохо стало? Выглядит лет на двадцать, футболка цветная, шорты, кепка. Ну точно же упоролся! Справедливости ради, иногда версия попадала в точку.

Положенное по закону «без очереди» грозило скандалом столько раз, что Гоша перестал и пытаться. Места для инвалидов в автобусе тоже не по его честь: не будешь же каждый раз махать справками, когда бабки гневно смотрят. Зато парковочные места – все его. У инвалидов больше мест для парковки, чем автомобилей.

– Можем прилечь прям здесь!

Ха-ха, любимый, ха-ха. Нам бы лучше кабинки по городу для интима; и чем только занята соцзащита? Со скидками в места культуры и отдыха тоже всё очень плохо: они обычно действуют со второй группы и выше. Гошино здоровье и тянет на вторую, но дают всегда третью. Всё проверяют, не выросли ли у него новые легкие. Сорок процентов ампутированы, выреза́ли два раза с интервалом в несколько лет. Что осталось, тем и дышит. Трансплантация положена только в самом крайнем случае – свои органы всегда лучше, чем чужие.

– Хоть жабры пришили бы, да ну их.

Махнул рукой, взглядом поймал золотую рябь на воде.

– Гоша Донской! Вот это был бы шансонье!

Ты бы им спел, ты бы им, ты бы. Но мы идем дальше по набережной. Подруга оставила мне ключи, чтобы я кормила ее кошку. Едва щелкает замок, мы с Гошей бросаемся друг на друга – без слова, без вздоха. Кошка смотрит на нас, не мигая; такие мы сволочи.

– Место для инвалидов! Присаживайтесь!

Голенький, голенький, мой. Самое лучшее место на свете, просто умереть от счастья можно.

В день, когда Гоша поцеловал меня в первый раз, он рассказал мне, как умирала его мама, высокая, еще молодая женщина.

Она работала на кассе в «Пятерочке»; уже здесь, в Ростове. Смены длились вечно и приходилось таскать тяжелое. У нее много лет страшно болела спина, за душой ныли три неудачных брака, но она всё еше была красива. За ней и в последние годы кто-то приударял, да как нет.

…Она упала с инсультом, приехала скорая, долгая предгробовая неделя в больнице. Врач позвонил Гоше и сказал будто c сухой усмешкой: «Всё. Умерла». Гоша запомнил, как их собака Даша выла на пустую мамину постель. Он прогонял ее, а она всё выла, выла.

Хоронить решили на родине, везли под Воронеж. От месяца в формалине мама была уже не совсем мама.

После похорон в голове осталась только церковная дурнота, свечной дух поплыл в легкие, так и кружился в них кольцами.

Уже на кладбище одна из Гошиных теток повисла у него на предплечье, сказала:

– Вон там, чуть левее, лежит твой отец.

Могилу отца Гоша искать не стал.

Так и не понял, как прожил весну. Не выходил из дома, выкрасил волосы в синий, смотрел мультфильмы целыми днями.

Я сжала его руку покрепче, мы помолчали. А потом между нами будто лопнул невидимый шар; мы говорили о пустяках и смеялись.

Он решил прочитать вслух свой любимый рассказ про лесную соню, и мы, разморенные, уселись на траве в тени. Герой ушел жить в лес, нашел там чей-то оставленный дом и завел себе ручного грызуна. Было им хорошо и уютно, огонь трещал в печке, снег падал за окном. Весной соня пропала, но герой ее ждал, ждал.

– Она и вернулась потом, но уже не в книжке. Мама мне так объясняла, – Гоша чуть приподнял уголки губ.

Мы еще помолчали, сплетая пальцы. В книжках расскажут, да как же.

Как-то, мечтая о Гоше, я пыталась вспомнить, с какой стороны у него шрам на спине, – и не смогла. Когда мы в следующий раз оказались в постели, я проверила – и охнула: обе его лопатки были перечеркнуты чуть впалыми, давно затянувшимися надрезами. Так тебя вскрывали, как мясник поросенка, мальчик мой.

– А еще смотри, вот тут, на локте; это я просто упал.

И звонкий смешок. Ну и как тебя не любить?

Под ребрами – шрам от кислородной трубки, размером с пятирублевку. Китайский карпик шлепает губами на рукаве с недобитым фоном, пошлейшая розочка распускается на правой кисти. Идеально круглая родинка темнеет на внутренней поверхности левой ягодицы. Впору рисовать карту для прогулок в поисках артефактов. Столько ослепительных сокровищ, недоделок, маячков. Каждый из них воспет, по заслугам расцелован.

Некроз пошел в восемнадцать лет, пришлось оттяпать кусок левого легкого. Лет через пять всё повторилось справа. Тяжелые твои легкие, судьбина твоя нелегкая. Нагрузку берет на себя сердечко, тук-тук, тук-тук, колошматит без продыху, как у здоровых при беге. Только ты уже час лежишь в моих объятьях, а оно всё… Страшно прислониться ухом к твоей груди: всё суета крови, да куда же твое сердце спешит, голову очертя, не поймаешь, не догонишь, ну, запнется, что делать будем? Разве успокоишь его? Но вот полюбить-то можно.

Нездешний твой свет заложен анатомически. Лирика – продолжение физики, ее отражение. Сердце бьет обратный отсчет; бьет твое сердце – меня, а убьет – тебя. Но то когда еще будет. А сейчас мы лежим на траве, в солнечных мурашках, близко-близко, и в высоком небе летит птица, и если смотреть на нее достаточно долго, то поймаешь в животе холодок восторга, будто сам рассекаешь небо пополам.

Перед нами на поводке – пушистое рыжее облако.

– Песя-угнетатель! – комментирует Гоша с интонацией почтительного утю-тю.

– Почему угнетатель?

– Гнетуще прекрасен!

Длинные Гошины руки взметнулись ввысь. Ажитация! Экспрессия! Ух!

Шпиц оборачивается на нас с подобьем собачьей улыбки, немного пружинит в позвоночнике, встает на передние лапы, делает несколько шажков. Снова опускается на четвереньки, поворачивает мордашку, смотрите, мол, как могу. Стойка на руках! Мы в обмороке.

Но Гоша проигрывать животному не намерен:

– Придумай два трехзначных числа.

– Пусть будут триста пятнадцать и пятьсот тридцать шесть.

Гоша подвис на несколько секунд, затем выдал:

– Если сложить их, будет восемьсот пятьдесят один!

Малодушно ринулась за смартфоном. Да, всё так. Пробежались раз пять, и каждый раз – всё верно.

– Молодой человек, у вас ЭВМ в голове?

– У меня ты в голове.

– Сомневаюсь. Я-то считать не умею.

Слово за слово, специально тренировался что ли, или как? Оказалось, что Гоша складывает в уме трехзначные числа во время секса со мной. Это чтоб продержаться подольше: уж больно красивая. Вот и как теперь не хохотать в процессе? Только вспомнишь, взглянешь на его лицо, и… Но я вспомнила даже не раз, а, может быть, половинку раза. И уж точно не хохотала. Может быть, улыбнулась.

Известно, у мальчишек свои дела. Ломать, драться, лапки отрывать. Ярый веселый моторчик в мальчишках, им и живут; им и воюют. Даже если запястья тоньше девчачьих, костяшки кулаков напрягаются плотоядно, хищная кровь в венах стучит. Челюсть, опять же, сильнее женской – так куснет, как я сроду не укушу, зубы клацнут, мамочки. Любить мальчишку – как завести ручную злую собаку. Сидит вроде смирная, а в утробе уж теплится нутряной страшный рык. Рвать будет.

У мальчишек – друзья. Ванюха остался у Гоши со школы, единственный приходил в больницу, когда резали легкие в первый раз. Гоша уехал, парни писали друг другу, братские сердца. Гоша туманился, когда говорил о Ванюхе, рябь по глазам плыла; я сжимала ладошку – и булыжники б плакали, где уж нам.

Как-то Ванюха приехал. Спали они на одном диване, пили как кони, выбрались ко мне. Ванюха был с неприлично мохнатой грудью, но уже лысеющий; может, это от работы на атомной станции – в его городе больше негде. То, что Гоша из Питера – всего лишь версия для девчонок, удобная при знакомстве. Из Соснового Бора он; Ванюха там живет до сих пор. На той же АЭС Гоша проходил практику, еще до первой операции. Когда я представляю, как он, уже смешно высокий, и уже страшно худой, с облаком выкрашенных волос, пялится в электрощиток на объекте чернобыльского потенциала, – в душе аж похрустывает. Мальчики вспоминали с восторженным ужасом, как некто зашел куда не надо в неправильных ботинках – и стал помещаться в горсточку. Глаза мальчишек сияли нездешним светом. То смерть сверкнула плащом, отразилась, да и пролетела мимо.

Мы шли по набережной, мальчишки залезли на статую рака, гигантские клешни колко впивались в асфальт со свастикообразным размахом. Мальчишки сказали сфоткать их вместе. Кровеносной точкой отразились сетчатки.

Ванюха-то уехал, а вот Никитос накручивал казачий ус, учился на философском, был фанатичным скейтером. Немало так откусил от моего первого сладкого лета с Гошей. Я скрипела зубами, – а что тут сделаешь с делами мальчишек. С Никитосом катали, с горки, пьяные. Вечно-длинные Гошины ноги с багровыми корочками на коленках. Вечно-глупая Гошина голова с очередным сотрясением. В травматологии узнавали, здоровались: «Ну что, опять?». Я чахла над утекающим золотом потраченного без меня времени. Но ведь это было его время, думаю я сейчас горько.

Никитос пропал без объяснений. Спустя две недели нашелся за прилавком скейтшопа, здоровался холодно. Гоша был разбит. Я гладила по плечу, говорила, что нельзя принимать на свой счет, нормальные люди объясняют, в чем дело, а не отмораживаются так просто. Гоша грустил. А на следующих выходных сверзился со скейта так, что едва не разошлись швы на ребрах.

Скейтплощадка рядом с Гошиным домом открылась позже. Там он познакомился с Ильей, мальчиком лет на десять старше. Илья коротко стрижен, небрит, мал ростом, с виду опасен. Живет один, принципиально носит кнопочный телефон, неловко танцует, переминаясь с ноги на ногу, любит водку. Интернета у Ильи нет, зато есть тощая полочка с бумажными книгами; Гоша лично притащил некоторые из них. Однажды Илья попросил книжку, в которой написано, как вызвать дьявола. Гоша зачем-то спросил у меня совета, будто я только и делаю, что вызываю дьяволов. Я сказала, что они идиоты, и советовать я не буду, и пусть забудут, и пусть Илья лучше сходит в церковь. В ответ Гоша рассказал мне, как прошлым вечером они вдвоем прислонились лбами к стеклу забегаловки с фастфудом и строили рожицы влюбленной парочке. Девушка вроде как испугалась, отвернулась, парень истуканил, шаурмен погрозил кулаком. Что ж, в большинстве случаев дьявол вполне заменим санитарами.

Бывали дела и попроще. С Никитосом играли на гитарах, у меня есть видео; голый Гоша, гитара, одетый Никитос, бас. «Жарко было! Ну и тебе же понравилось» – и хитрый любимый глаз непременно блеснул. Или: возня с реконструкторами, одевали Гошу, как маленького, а он и в советской военной форме тянет носочек как принцесса, ангелочек, крошечка. С Ванюхой докошмарились в переписке до того, что на спор отправили друг другу фотки членов; ну, то есть Гоша отправил, а Ванюха застеснялся. Гоша был очень возмущен!

Я плакала со смеху со всех этих глупостей: нельзя же жить вот так, просто, пихаться локтями от неуемного зуда, щуриться, ерзать. Ан можно же! Но кажется мне самым нутром, печенкой, что без тебя твои мальчики провалились в черное взрослое безделье. А ты вечно юный хохочешь, ножками болтаешь на облаках, и свет небесный отражается в твоих зрачках, и только после этого долетает к моему сердцу.

Ялюблю все твои глупости, их много у тебя, поэтому люблю я тебя очень сильно.

Мы ходим на Университетский в подвальчик к вегетарианцам. Денег не густо, посидеть хочется, а на улице накрапывает мелкий, опасный для тебя дождик. Очаровательно улыбаясь, ты просишь у официантки вторую вилку, и ешь пасту сразу двумя, плотоядно сверкая глазищами.

– Так даже удобнее! Только попробуй!

Я тоже прошу вторую вилку, цепляю сразу двумя копну спагетти, макароны свисают как томатная борода. Гоша ловит ее ртом на весу, я плююсь от смеха, мой подбородок в красных ошметках, Гоша вылизывает его длинным языком. Официантка таращит глаза; даже для вегетарианцев мы полные придурки. Как же хорошо, Господи, как же хорошо. Принимаемся целоваться, да как же ты хищно смотришь. Вечная жадность ко мне, будто меня украл.

Сколько же у тебя фокусов, а. Скучала одна вечером, переписка молчала с утра, нельзя же вот так совсем сутками. Зачем-то не писала тебе. Наверное, потому что очень-очень хотелось, но еще больше хотелось, чтобы ты дышал, не душить.

Средь тишины от тебя прилетает сюрприз – карта Ростова, по ней рассыпаны эмодзи с двусмысленной ухмылочкой. «Угадаешь принцип?» – и вопрос хитрющий-хитрющий, с ожиданием фурора после моей догадки. Скольжу по карте глазами: отметки в районе Северного рынка, Нахичевани, набережной, парка Революции, ДК Ростсельмаш, Братского кладбища. Восторженный вопль после моей отгадки: «Да мы с тобой скоро всю карту заполним, да?». Возле речного вокзала ночью менты не гоняют с пивом, но еще достаточно безопасно, чтобы не пробили голову. К ночи уводят детей с площадки, утаскивают на поводках породистых псов. Компании пьянчужек рассаживаются на почтительном расстоянии друг от друга. Лавочки и днем там тенистые, теперь это двойная тень, дырочки пустоты на черном. Как не поставить здесь латку, излившись живым? Это всего лишь ремонт.

Или что-то спокойнее: всего лишь приносишь колоду карт на Гребной канал, тасуешь, гипнотизируешь. Каждый раз знаешь, какую я загадала, читаешь мысли. Ловкая, будто нечаянная, феерия. Меньшее чудо среди всех твоих чудес, но я в полном детском восторге. Решительно нежно опрокидываю тебя на лопатки.

А потом хорошо дышать вместе и просто молчать, гладить прядки руками, смотреть, как опускается солнце. В ответ на твое «Давай, мне пора» долго тебя целовать.

Сняла комнату, надоело шататься черт знает как.

Не то, чтобы в комнате было не черт знает как. Ростовские коммуналки образуют подобие двора-колодца, но колодец по сравнению с петербургским совсем меленький – добудешь из такого студеной водицы, а как же; тины одной зачерпнешь. Из коридора выход на общий, вдоль всей стены, балкон. В южной ночи всё время кто-то трущобно курит. Стены в доме толстые, старинного образца, а вот двери везде нищебродские. Если заняты любовью в одной из комнат, то после секса высыпает курить весь этаж.

Гоша просидел целый день у парикмахера и явился ко мне во всём блеске. Половина его каре выкрашена в черный, другая – каждый-охотник-желает-знать, а вот и фазан, ближе к затылку. Я хлопаю в ладоши: вот это ты птица-гошица. Он жмурится от удовольствия и выдает чуть угловатый реверанс. Не зря все муки, ох и намаялся. Я гляжу на Гошу как на огромную, обожаемую куклу. Как только взрослые отворачиваются, ребенок стаскивает с куклы панталоны, чтоб убедиться, что под ними лишь гладкий пластик, пустота. Моя кукла – самая лучшая, а пустоту я найду позже, когда после всех утех он упорхнет.

Новой прически в тот день нам показалось мало. Идея забавы подвернулась под руку, пришла сама собой – мы стали друг друга красить. Я густо подвела ему глаза голубыми тенями, ими же намазала губы, подчеркнула скулы. Вместе с красной прядью у лица смотрелось так восхитительно, будто мой мальчик сбежал ко мне на ручки от какого-то злющего Барабаса. Я расцеловала костяшки его пальцев. Моя ж ты богинюшка!

Богинюшка – та еще шельма; взяла бразды правления, стала красить меня. Подвела один глаз зеленым, второй розовым, раскрасила желтым скулы, забавляясь, шипела:

– Синяк, фингал!

И отчеркнула две размашистые закорючки над моими криво накрашенными губами. Усы, значит, вот так. Как мы хохотали, едва взглянув в зеркало! Щёки устали, мокли глаза. Стали целоваться, оставляли друг на друге цветные отпечатки, изгваздали простынь, наволочку. Шея моя – голубая, на Гошиной ключице – чернильное пятно от моих усов. Я изучаю глазами цветное месиво на его лице; да что ж ты за человек такой, картина.

В съемной комнате нет ванной – и мы, продолжая давиться смехом, пытаемся прошмыгнуть в общую, сквозь коридор. Сильно пьющий сосед высовывает лохматую седеющую голову из дверного проема, чтоб бросить нам:

– Вот уроды!

Но мы игнорируем комментарий, и уже через пару минут поддон душа под нами плывет акварельными пятнами; охотник фазана наконец-то укокал, и, прельщенный цветными перьями, взялся за кисть.

А после мы пили чай, и Гоша стал тихим; я его обнимала, болтала ему всякое, а он улыбался грустно. Когда мы прощались в дверях, он сказал:

– Знаешь, я так устал. Мне совсем не хочется жить.

– Птица моя, Гошица…

А больше ничего и не скажешь, только встанешь на цыпочки, заправишь красную прядку за ухо, посмотришь в глаза, поцелуешь. И глазища его – как озёра, в которые ходят топиться.

Яскучала неделю, я не знала, что делать. Но я делала всё верно.

Скамейки за Пушкиным: один раз встретил меня на той, что слева, спустя месяц – справа. Я прохожу мимо – и это можно засчитывать за две встречи с тобой. Всё равно скучаю, но счастливо. Будто всё и так есть. А ведь возможно обладание и чем-то большим. Это вообще как? Не спрашивайте влюбленных; те только промычат, дурни.

У поворота в Парк Горького – еще одна встреча: вижу тебя, шпалу, в кепке. Козырек назад, доска весело вперед. Ну, влетишь в кого-то, рассказывай ему потом, объясняй. Мокрый уже, волченыш, звереныш, продует! А ты из рюкзака запасную футболку – хоп, и только белые рёбра блеснули. Шито-крыто, сухо, никакой простуды. Но потом всё равно догуляемся, и ты просопливишь три дня.

Вернемся на Пушкинскую. У Буденного всегда густая тень, там можжевельники, прочие елки. Обычно мы встречаемся в этом углу; у меня чувство, будто мне пять лет и я в первый раз вижу жирафу. Она, козыряя пятнами, переставляет ноги, и, должно быть, снится знаменитому художнику, не может же она вот так, существовать взаправду. Но я обнимаю тебя – и ты есть. Иногда кажется, что ты – Кощей бессмертный, и бессмертный действительно, без всех этих ухищрений с иглой и уткой. За затеями этими – страх, а ты и так никогда не умрешь, зачем тебе эти глупости.

Теперь через Буденновский проспект, и Пушкинская продолжается. Длинная пешеходная улица, я иду с середины. Если бы я свернула в другую сторону, то насчитала бы ровно то же самое количество встреч с тобой. Но вот, через проспект, тут у нас военные, неоклассицизм цвета топленого масла. Когда-то в будущем дроны будут метить сюда, наделают шума. Выбьют окна соседних домов, витрины, поутру хозяйка ресторана посмотрит и скажет: «М-да». Хорошо, что у них дорого и вкусно, и прибыли, и еще муниципалитет даст немного денег. Пока всего этого и в помине нет, и я вспоминаю, как мы пришли сюда пешком с Братского кладбища, мокрые, восторженные, немного ехидные. Уселись на лавку перед штабом и продолжили целоваться. У нас совершенно одинаковые носы на фотографии, которую мы тогда сделали.

Дальше мы никогда и не ходили; моя прогулка теряет всяческий интерес.

Я возвращаюсь на съемную и еще несколько раз сталкиваюсь с твоей тенью, улыбаюсь ей. Да и оригинал обещался вечером; тени, пните его, пусть поторопится. Я скучала неделю, я не знала, что делать в эти оставшиеся несколько часов до встречи, – и пошла ловить его присутствие по кусочкам, детальки из разных слоев реальности собирать. Что-то нашлось, и этого вроде достаточно, но как может быть достаточно, когда ты настоящий скоро появишься у меня на пороге, и влажные прядки у лба, смешные острые зубы, и всё твое. Я люблю всё твое. Ох! Звонок.

Ты говоришь громко только если хохочешь или бранишься, поэтому сейчас ты говоришь тихо. Жалоба. Потянули собаки на поводке, упал. Шов на легком болит, капец. Может, надо к врачу, но еще потерплю, не понимаю. Наверное, сегодня нет, полежу до завтра. Вот что ты говоришь. А я выхожу в коридор и смотрю в колодец. Закат гаснет медленно, вспыхивают первые огоньки. И знаешь, мы ведь и так повстречались с тобой сегодня добрый десяток раз. И зачем тебе только нужно присутствие размером с город.

Гоша заболел. За осень уже третий раз, но до этого вычухивался за недельку. Долгое южное солнце сушило его носоглотное болото. Но вот ноябрь вошел в зенит, дождь в первый раз сорвался на мокрый снег, предсмертная агония лета кончилась. Маленькая слабенькая зима поползла по земле, лужи занялись сахарной корочкой – дети так любят сладкое. Кто знает, кем вырастут. Некоторые – убийцами.

Выходные без Гоши – это очень плохо. Я хожу по съемной комнате, как медведь по клетке. Можно выйти на улицу, но то ж разве свобода. Только наживешь зевак, будто цыгане тебя ведут. Да не смотрит никто, не смотрит. Просто я настолько не чувствую себя собой, когда Гоши нет рядом, что мне кажется, я – это кто-то косматый и неуместный, униженный и поверженный. Как символ России, пляшущий в кабаке.

Ладно, первые выходные, – но вторые, третьи! Можно ебу даться. Мы звоним друг другу по видео и постоянно на связи, едва ли легче от этого. Когда Гоша рядом, всё в мире правильно. А когда его нет – ничего толком нет. Огрызки какие-то, шелуха. И никакой красоты в мире не остается. Серость, грязь, смерть. Всякая хуйня.

Лето мы протаскались по улицам и редким квартиркам друзей, к августу осели в моей съемной комнате. Черт знает, чего к Гоше нельзя было. Я не выспрашивала, молчит, ну и ладно.

Страшно пролить из полной чаши: это ж потом уборка, морока. Мы пили и пили из нее, а она ни на капельку, всё за малым не через край.

Я решила, что мама оставила ему в наследство какого-то очередного пьющего отчима. Приведешь тут подружку, когда чужие друзья чуть не до поножовщины отдыхают.

Во время звонков я видела, что ремонт у Гоши замшалый. Его смешные псы всё лезли в кадр. Три штуки, и им всегда что-то надо – кормить, гулять. С ночевкой Гоша оставался редко: вечно нянчил свой псиный детсад. Еще кошка была – толстая, лысая. «Но она тоже собака». И жили они все стаей, вуф-вуф.

Дело шло к четвертым выходным, и я не вынесла. «Давай я приеду, соскучилась – жуть. Ну, чего ты боишься?» Прочитано. Минут пять тишины. Сбивчивое голосовое: «Ты это, у меня вообще жена. Мы не вместе уже давно, но живем. Ну, семья такая. Помогает, когда я болею. Вроде как мама. Прости».

Не помню, чего я там понаписала в ответ. Наверное, опять прокляла, пожелала встречи с метеоритом, назвала Гошу как-то нехорошо.

Забанила. Впала в какую-то бессвязную горячку. Вынесла мозг всем подругам. Причитала. Решила, что найду себе кого-то получше, и сама в это не поверила. Почувствовала пустоту в животе, это от сердца, пустота от сердца всегда отдает в живот.

Потом прислушалась к пустоте, присмотрелась, – и нашла внутри нее теплый белый свет. Он залил всё: ноябрь, брехню, жену. Не ложь, но недоговаривание, и как и нет ее, стерто. А ведь что-то же было. Отважная моя слабоумная любовь.

Я написала спустя три дня, мы созвонились – и Гоша всё рассказал. В браке с Надеждой он десять лет, ей уже за сорок. После первой операции он лежал совсем крошкой, едва совершеннолетний, весом с двенадцатилетнего. Медсестра стала болтать с ним, такая чудесная, на первую его любовь похожа. Только старше. Поженились, уехали жить на юг, чтобы Гоше стало полегче. Несколько лет был как пасочка: любил, не изменял, носил домой зарплату. А потом суп с котом – бабы. И теперь уже ничего нет, ну, семья вроде есть, опора. Хотя он и готовит себе сам. Когда может встать с постели.

Сразу не рассказал, потому что я ему очень понравилась; испугался. Потом полюбил, меч над головой висел, совсем невозможно. Такой вот герой, ну что вот с ним делать. А медик ему и правда необходим, да просто чтобы дома был кто-то: вызвать скорую, поставить капельницу. Такие дела.

Когда мы закончили говорить о серьезном, Гоша принялся развлекать меня. Устроил разбор ящиков стола с комментариями, вроде перфоманса. Таблетки, капли в нос, какие-то леденцы – это понятно. Три складных ножика, два из них явно опасных – «Нашел, подарили». «Может, и грохнули ими кого?» «У предметов свои секреты». Вздох, улыбка горькая, облегчение. Игрушки из киндера, цветные карандаши, резиночки для волос, бальзам для губ – да сколько там лет этой девочке? Бесполезные проводки, медиаторы, струны, едва опознанная флешка, нервный взрыв хохота: «Это мне человек один дал, очень в меня влюбился, но я прям никак. Смотреть страшно!». «Может быть, вместе откроем?» «Ну не-е-ет!» Записки, визитки, блокнотики. Смазка – «Хе-хе, по твою душу». Всё ненужное валится в пакет из супермаркета, и в конце разговора Гоша торжественно демонстрирует его в камеру. «Видишь, теперь у меня порядок. Может, приедешь в субботу?»

Гошина комната пахла чистой старушкой, собаки водили вокруг хороводы, гитары застенчиво жались к стене. Мы обнимали друг друга как потерпевшие.

Чуть первый нерв спал, забрались в постель, хрустели чипсами, очень довольные. Я гладила его разноцветную голову, мальчик мурчал, кошка мурчала, кто-то из собак выразил солидарность. Я провела по Гошиной шее пальцами и заметила черноватую полосу, будто синяк. «Что это?» «Ой, не важно, не хочу даже и вспоминать». А я, по всей видимости, не выдержу этого знать, вот и не спрашиваю. Некоторые вещи в нашей любви неизменны.

Я ведь чуть не сдохла, когда услышала про жену. Три дня расставания были мучительно-вечными, черными, безысходными. Сейчас я вспоминаю о них с таким чувством, как недавний ампутант вспоминает перелом потерянной конечности в далеком детстве. Была же тогда нога? Была! Заросла, зажила как миленькая. Долго-долго еще прослужила, а потом…

В тот месяц мне снился странный сон, что я переехала жить к ним третьей. Я проснулась в слезах, увидела привычное Гошино «Доброе утро», смешной стикер с бодрой от кофе кошкой. Стало хорошо и спокойно, как под тяжестью одеяла. И я решила провести с Гошей столько времени, сколько это вообще возможно. Ну а что есть Надя, это к лучшему. Ведь лучше жить с надеждой, чем без.

Кто бы подумать мог, что мне будет страшнее в первый Новый год вместе с Гошей, чем в первый без. Это ж надо: полюбить легочника в разгар пандемии.

– Вот слягу в красную зону и помру, – дрожал мой мальчик, и как ему не хотелось.

А я целовала в ответ – и любовь грозила убить в самом буквальном смысле. Такие у меня поцелуи были: свинцовые пули, русская рулетка, заряжай и стреляй снова и снова.

Мы как-то держались от ковида всё лето и осень, я засела дома и выходила к людям по минимуму, совестясь каждый раз, надевая маску даже в такси. И лосей косило, а тут – тростиночка. Вакцины нет как нет, что будет дальше – неизвестно. Гоша всё равно где-то шлялся, а что я ему – подхватит, пусть Бог спасает. Да хотелось же дать по шее, конечно, но любимой хотелось быть больше, чем усыновительницей. Я оставляла решение за ним.

Мы ждали вакцину, как светлого воскресения, как чуда, как на футболе ждут гола. Все вокруг нудили и пугали друг друга, а мы знали, что уколемся первыми, как только сможем. Какой-то паскудной ночью я молилась за ученых, текло море из глаз. Каждую ночь текло: вдруг ведь и правда помрет, как потом с Солнцем в небе погасшим жить. В декабре начали колоть в Москве, оставалось дождаться вакцину у нас.

Не дождались.

На солнцестояние веселый праздничный мальчик мой написал, что ему очень плохо, шпарит под сорок. Врач дошел спустя пару дней, перегруз, мест в ковидке не оказалось. Гоша писал мне раз в сутки, что он лежит и ничего не может делать. Что ему не хочется умирать.

Я всё равно поставила елку, но это я помню плохо. Записывала Гоше видео, где я нарядная и улыбаюсь, и желаю поправиться поскорее. Он отправлял в ответ привычный стикер с воздушнопоцелуйчатой летучей мышкой, но и стикер этот казался слабым и выцветшим, будто с того света привет.

Конечно, решила, что заразила я. И что всё кончено, и что если больше его не увижу, то прекращу существование одним из давно известных, как на подбор, малоприятных, способов.

Били куранты, а я выходила из-за стола, проверяла смартфон, видела тишину. Кто знает, может, прям ночью этой бессонной умер, маленький, белый, синий мой, и сердце твое больше не бьется, кукла моя человеком быть перестала. Пиши не пиши – всё без ответа. За столом тост, бутерброд, икра, огонек бело-синий, голубой, а жизни больше нет и никогда не будет, календарь вылинял цифрами, и новое будто умерло, толком и не успев родиться.

А ведь утро настало. И днем я получила сообщение: пережил, жив, да всё теперь переживет.

К третьему января Гоше стало получше. Как я смеялась и хохотала! Девятого приехала в гости, и мы разлеглись в постели. В холодильнике нашлись сыр косичкой, колбаса батоном, немного выпивки, мы лежали, и ели, и пили, не видывал мир счастливей людей, и Гошины собаки у наших ног были, анубисы большие и маленькие, брехливые. Гоша прогнал собак и аккуратно, выученным специально узлом, связал мне руки. Да не было же полнее счастья, не было.

Неделю спустя прислал фотокарточку: лохматый, смешной, линялая радуга на голове, усики над губой в растопырку, как у кота, за плечами какой-то зал. Как, что, когда? Да гуляли с Никитосом, еще седьмого. Сученыш мелкий даже не сразу соизволил со мной встретиться, как оклемался! А я и простила. Потому что куда без тебя, куда.

Сказали б мешок риса вручную перебрать – почла бы за счастье, разве что твоя скука чадила б в процессе. Мне всё равно, что делать, лишь бы с тобой. Когда ты рядом, я готова красить траву, штукатурить небо. Звездочку запылившуюся полировать носовым платком.

Так что мне интересно сидеть рядом, когда ты играешь в приставку. Но ты ведь и не играешь, ты показываешь, как играешь. За девочку, за эльфийку с сиськами, вот меч у нее. И я немножко ревную к этому скопищу пикселей, оптически сложенных в округлости.

Даже чистая имитация выглядит плотнее, чем я, чем мы с тобой. Она – приукрашенная копия реальности, а мы – ее угасающий блик. Неуловимей несуществующего. Мы точно всё еще люди? Гордимся этим – от страха, от безысходности. Надеваем корону перед тем, как голову на плаху положить.

Эльфийка – понятно, но зачем гитаристу «Guitar Hero» дома – загадка.

– Хочешь, сыграю? Что хочешь?

И пальцами ловко по пластику грифа, тощая рыба, саламандра моя, цветной гребешок. Жалуешься потом, мордочку кривишь:

– Ну ты и выбрала… Роллинги, героинщики, мать их ети.

Дую на твои пальцы – длинные, тонкие. Джаггеру – всё хоть бы хны. Тебе же чужая эйфория всегда боком. Голову мне на колени – и смирно лежи. Так ты будешь моим, так ничего не случится.

Возня на маленькой кухне, семейный обед. Собакам – каша, кошке – корм, нам тоже что-то нашлось. Ревную к еде:

– Надя готовила, да?

Сам, говоришь. Ох, сам. Кружевные трусы косят с сушилки средь твоих разноцветных толстовок. Даже учитывая специфику предпочтений, размера хватило бы завязать под твоей грудью. Курица с гречкой – горчат. Обманы и умолчания вредят вкусовым свойствам пищи. А губам твоим – не вредят, пусть они и всегда сохнут. Ты пару лет как подсел на какой-то хитрый бальзам, пощипывающий ментолом. Купила себе такой же. Мало ли, разболеешься опять, так хоть призрачный твой двойничок на губах моих будет. Но и он возможен, только когда оригинал есть в мире. В полном твоем отсутствии от него бежишь, как от морока. С двойничком этим на губах теперь только самой в гроб. Когда будет позволено, вкус уж и забудется.

Дальше просто лежали, ну, возня, баловство. Как с тобой просто лежать, уткни нос в макушку – и начнешь раздевать, одурев. Запястье это твое, охуеть, запястье, голубое деревце в нем цветет, да за что мне счастье такое, боже. Косточка подвздошная, над ней речка синяя, тянет ее сквозь трубочку сердце. Дали подержать целый мир в коробочке – и я, трепетная, держу. Хлебнешь воздуха с жадности – и всё опрокинется. Письмо с главной тайной бытия уронит в лужу крошечный почтальон. Забываю, как нужно дышать, чтобы спасти сущее. Замертво упаду на тебя – и что тебе делать? Разве что время остановить.

Эй, а ведь темнеет уже. Вывести собак, затем отправить меня восвояси, потому что Надя скоро. Вроде, ты не против и познакомить, но мой язык обращается в дохлую жабу от одной мысли. Я и знакомства с матушками так себе выношу, а тут – жена.

Ты натягиваешь цветной комбинезон на переродка чихуахуа, собачонка мини-пиг, внутри нее закипает ракета, лоснящиеся бока аж гудят. Я хохочу. Собачонка отставлена. Теперь на большую намордник, та брыкается, хрюкает. Даша постарше, смирно ждет, верный конь. Псов нужно пристегнуть, они плетут косичку из поводков. Тянут тебя за дверь, чертыхаешся, сам уже весь заплелся. Умыкнули тебя.

Прихожая потеряла движение. Я ведь ее толком и не видела раньше. Как бывает: появлюсь на пороге, заливается лай, заливает всё свет – это ты. А теперь – пять минут пустоты. Под ногами лежанка, смешные цветные кроссовки – это понятно. Экспонат на обувнице – вот он бьет под дых. Сапогом. Рассматриваю: высокая платформа, гладкая коричневая кожа, шнуровка. К голенищу прикручены затейливые шестеренки – это что, стимпанк, что ли? Размер явно женский. Да.

Появляешься на пороге, сначала собаки, конечно, но и ты потом, бледный, запыхавшийся.

– А Наде лет сколько?

Зачем-то чеканишь мне дату рождения, далекое пыльное лето, на десяток лет прежде моего.

– И что, она до сих пор так одевается?

– Ну да, – разводишь руками. – Надя тоже тю-тю. Ну, чего ты?

Да откуда я знаю, чего я. Лицо падает вниз, а слез нет, будто всё сразу застряло в горле.

Ладно, уколы, котлеты, это еще ничего, необходимая мама. Но как мне с ее «тю-тю», с этим «тоже», зачем я, куда мне здесь, почему всё так.

Как же долго я на тебя смотрю, замер мир, не шевелятся даже собаки. Как же долго ты меня обнимаешь, пока я солю твою грудь.

Платья, платья, платья, я люблю твои платья, мои платья – теперь твои платья, почти все сходятся на тебе идеально.

Ты завязываешь мне глаза, говоришь лежать смирно. Я слышу твои шажки, скрип дверцы шкафа, ворошение, удивленные счастливые восклицания, цыканье змейки, минутка возни. Никогда не знаю, что ты там решишь нацепить. Каждый раз это – праздник, сюрприз, фейерверк. Прилетела фея с небес, благую весть принесла. Целу́ю сощуренный глаз, целу́ю растянутый рот, длинное пацанячье плечо, бретелька падает в обморок. Внутри лифчика – плоский темный сосок, совершенно мужской, идеальный, крошечный рудимент. И всё вокруг шуршит. Живой избыточный мир, шевелится, дышит, как ворох оборок, как волны складок, как тонкая стрела твоего тела, теплая среди облаков ткани. Мы – фетишисты. И так хорошо.

Но что эти платья, сплошь мишура. Тонкокожая елочная игрушка. Пока я, завороженная, крошечная, отвлекаюсь на сам предмет, я не вижу настоящего источника света, который пляшет в его гранях. Я боюсь ослепнуть, боюсь не вынести. Когда я говорю, что люблю твои платья, я всего лишь с восторженным лаем бросаюсь за мячиком, и не вижу ту руку, что дала ему движение. И так малодушно хочется отболтаться, что мы с тобой фетишисты, дурачки, что нам просто нравится вот так: шуметь, шелестеть. А если бы мне не нравилось, то ты наряжался бы для кого-то еще, и разницы никакой бы не было.

Давай лучше я буду честной и так и скажу: где-то в этих складках прячется полное и безоговорочное присутствие. Когда мы вдвоем, мы заполняем собой всю комнату. Я не знаю всерьез, где разница между моим и твоим. Мы – светящийся белый туман, сверхплотный, но сохранивший разреженность. Наши атомы проходят сквозь друг друга. Всё еще отдельны только глаза, и твои зрачки смотрят в мои, не мигая, этот взгляд – неотрывный, глубокий. Наши радужки приходят в движение и крутятся, как калейдоскопы: зеленые, голубые, с черной точкой посередине. И по белому туману, который всё еще мы, но не мы, бегут города, поля и леса, ледяные и песчаные пустыни, лиловые галактики, звездные россыпи. Звездные россыпи по нам бегут! Это щекотно. Когда движение прекращается, мы понимаем, что вокруг – белый лист.

Мы замираем на секунду, делаем вдох и смеемся. Смеемся всему, как нечаянной шутке, сотрясая легкие, впуская и пропуская всё на свете. Предметы возвращаются в комнату, у нас вроде как снова появляются тела, а люблю я тебя так, что всё сказанное выше – лишь многословные глупости. Но что толку роптать на несовершенство кодировки, когда впору воздать должное непостижимости замысла. Что там на тебе надето? Женское платье, скафандр, плюшевый костюм зайца, сковородка на затылке? Насколько же это мелкие частности, стоят ли они вообще упоминания.

А вот и фиолетовый лаковый тренч на голый торс, мини, гольфы чуть прикрывают коленки. Длинные руки распяты, лохматая голова свесилась вниз, чей ты спаситель, да только мой. И по тонкому мохнатому бедру я вожу пальцами, и не верю своему счастью, и не бывает так, не может быть долго. Эх, все косы твои, все бантики. Мое вынутое, истекающее, раненое сердце. Слишком плотный мир, чтобы наша любовь могла жить. Но теперь у нее – другая прописка, и вопрос перешел в ту плоскость, в которой решения не нужны, абсолютно всё понятно и так.

Ясходу могу вспомнить с десяток его причесок. Четыре были при мне, остальные – на фотографиях, которые я бесконечно разглядывала.

Моя трогательная привычка: чуть заскучаешь, начнешь кукситься, – и листаешь любимые карточки. Пышное, как сахарная вата, каре, слева от пробора – розовое, справа – голубое, как глазок на крыльях неведомой бабочки. Склоненная набок блондинистая голова, ангел мой грустный с грешком в глазах. Короткие алые волосы торчком, мальчик-огонек привалился на подушку и искрит, не вставая с дивана. Задорный зеленый чубец, бежевый тренч, небритый подбородок. Щурится так, будто курит, – но, разумеется, нет.

Ко мне в руки Гоша попал черно-беленький, но платина быстро вымылась в желтый, и любимый мой мальчик носил волосы цвета имперки. Черная половина волос сочеталась с бездонностью зрачков, желтая – с бесцветными ресницами и летней, загорелой кожей. Целуешь одного мальчика – а чувство, будто сразу двух. И неизвестно, какой из них любимей и краше.

Впрочем, великолепие это чего-то стоило. Иногда обедов, потому что все деньги спущены на покраску волос. Иногда и здоровья: выпорхнул как-то из подъезда, окликнули, били ногами, вытекла губа. Так и косит едва заметный шрам, будто лицо твое, самого тебя пытались перечеркнуть. Ан нет, не вышло, и в этот самый шрам я лично целовала тебя три тысячи раз.

Что удалось, так это припугнуть, – и теперь для тебя немыслимо появиться с непокрытой головой на улице. Ты словно маленькая покорная мусульманочка, а вся твоя красота достается только законному владельцу, мне. Не знаю, на каких законах основано мое владение, нарушающее законы людские. Закон искусства – божий закон, и он, разумеется, выше всей этой бюрократической шелухи.

Каждый раз, когда ты снимал кепочку, в груди становилось пусто. Пока твои волосы падали на плечи, в мое тело приходила микро-смерть, сердечко не билось, кровь стыла. Будто от вспышки сверхвысокой температуры, кровь обращалась в газ, и мое легкое-легкое тело парило где-то под потолком.

Как-то в середине мая я торчала у себя в пригороде, готовясь выбраться к тебе в город на выходных. Ты весь вечер не находил себе места, корежило изнутри. Я знаю это твое чувство: тебя будто придавило страшной хронической болячкой, общей неустроенностью, самим собой, и ты не можешь скинуть это с груди; и думаешь: раз уж избавление невозможно, не прекратить ли всё вовсе. В такие моменты я рядом, но что я могу сделать? Я приучила тебя звонить в телефон доверия, когда совсем плохо. Я просила тебя вести дневники, чтобы ты знал, что это удушье – не навсегда. До дневников дело так и не дошло, но ты звонил, и специалисты на линии тебя немного приводили в чувство.

После очередного разговора ты спросил, можно ли приехать ко мне прямо сейчас; дело клонилось к полуночи. Ты возник на пороге, какой-то стеклянный. Я поцеловала тебя, чуть отстранилась, чтобы разглядеть как следует. Ты виновато улыбнулся и стащил с головы кепочку. Голова была голая: череп, а не голова. Тут и там – на лбу, на макушке, затылке – застыли тонкие красные корочки. «Я побрился наголо», – зачем-то объяснил. «Ты любишь меня теперь?» – не вынес и секунды, спросил.

Я сказала ему, что он всё равно самый красивый, и теперь на лице – одни глаза, а глаза у него – самое лучшее. Отерла красные подтеки с черепа, повела кормить.

Гоша больше не отращивал длинных волос; со временем на голове появилась аккуратная стрижка. Темно-русый он был не хуже, просто – другой.

Может, все эти метаморфозы и переодевания были попыткой прожить несколько жизней, раз уж одна-единственная была по заранее известному сценарию короткой. А может, и маскировкой, чтобы затеряться в толпе, задурить смерть.

И вот, где-то за год до неизбежного, он прекратил прятаться, раскрыл карты. Смирился с тем, что он физически скоро станет частью земли, снял серьги, остриг и не красил волосы.

Если сесть напротив большого морского аквариума и долго в него смотреть, начнет казаться, что рыбы плывут по воздуху, прямо над тобой. Головокружительно яркие морские бабочки, будто адским чудищам раздали райские краски, галлюцинаторно порхают в вязком воздухе. Кадры сменяются как в безумном калейдоскопе, свет преломляется, часами рассматривай – и не надоест, картинка не повторится. Твои фотографии – морской аквариум, который всегда со мной.

Гоша знает все фильмы на свете, поэтому мы никогда не смотрим кино. Он – пересматривает, показывает, я – внимаю, учусь.

Выбор на вечер – отдельный аттракцион. Гоша садится передо мной и задает вопросы. «Сложный или простой? Веселый или грустный? Язвительный или добрый?» В зависимости от ответов кинопланы могут свернуть к Трюффо, а могут и к Борату. Я восторженно охаю или смеюсь до всхрюкиваний. Гоша держит ноутбук и довольно блестит глазом. Иногда я начинаю дремать – и он негодует, но никогда не обижается всерьез. Когда мы смотрим кино, я кладу голову ему на грудь. Гоша гладит мое плечо.

«– А что это за парень?

– Он переводчик. И между прочим, он мой муж.

– Кто?

– Муж».

Ноутбук шатается на коленках у Гоши, нас разбирает одним нервным смешком на двоих. Сложный, грустный, добрый. На экране – «Мне двадцать лет». В конце фильма отец-солдат приходит к герою. Ему двадцать три, отцу двадцать один. Отец ему жизнь подарил. А бывает, и смерть дарят. Вот о чем бы Гоша говорил со своим? «Спасибо, что принимал героин, папочка! Живу больным, умру молодым и красивым!»

Штука в том, что и благодарить – было за что. На фотографиях отец Гоши напоминает камень магнитной породы. Весь почерневший, будто покрытый нагаром, но сохранивший свойства притяжения. Он долгое время прожил в Грозном, и, возможно, там и родился. Когда Гоша не бреется и носит обычную мужскую прическу, на ростовских улицах ему кричат: «Салам алейкум, брат!». Мордочка у него – семитская, прехорошенькая.

Историю с простреленными коленями Гоша расскажет моим родителям при знакомстве. Тогда же скептически цокнет в ответ на святую семейную байку про голод в тридцатые на Кубани. Моя прабабка видела: у соседки на бочке стояла отрезанная голова дочери, всё еще с косичками. Прабабка своими глазами видела, живописала моей маленькой маме, а Гоша: «Ну да, ну да, расскажите мне». А родители всё равно его полюбят. Потому что ласковый мальчик: маму при встрече – обнимет, разинет рот от всей души на армейские байки отца. И будет всё как в кино об одноэтажной Америке. Счастливая дружная семья, пригород, кудлатая собака лает на велосипедиста, смешные плюшевые облака несутся по небу.

Такие мы были хорошие дети влюбленные, безо всякой возможности повзрослеть. До того, как вскрылась правда про жену, еще можно было не думать, в любви своей – как на солнышке загорать. Сказать, что чувствуешь себя плохо, но пренебречь подробностями о вызванной скорой. Помер бы – ну и что, будущего и так не было. А я уж как-то выберусь, разберусь. Всё равно ведь не знаю всего. Как узнаю – уйду.

Но я осталась, мы праздновали, как могли, несколько месяцев, врастали друг в друга всё глубже и глубже. Страсть будто села на бревнышко у ручья, глядела в бегущую воду, разделась, вошла в нее, нежностью стала. Когда мы рядом, всегда друг друга касаемся, будто можно натрогаться впрок.

Гоша болтает сам не знает что. Что поженимся, что уедем еще дальше на юг. Где там зимы почти нет, в Сочи? Значит, в Сочи. Что в Крыму вроде как есть серферы-дикари, и надо к ним: скользить по лезвиям волн, почти что лететь. Я молча киваю в ответ, но Господи. В первый же день на серфе его продует в мокрой футболке, и он сляжет, а я буду бегать вокруг, лечить. Новая медсестра. Да что там, пустое всё. «Поженимся, уедем. На серфе ты всех сделаешь». «Какие у нас были бы детки красивые все-таки» – не моя реплика, но, разумеется, да. Очень красивые, слишком красивые, чтобы выносить грубые материи бытия. Этого я вслух не скажу.

Вроде как ловкие врачи уже научились выбирать сперматозоиды без генетических болячек. Смотрят их всех, головастиков, ищут среди жидкости человека. Взболтать, но не смешивать, предположим, да. Захотеть, накопить, всё сделать. К младенцу прилагается вечно больной муж. Не семья, а жертвоприношение.

Нежность моя тоскливая. Будто за три моря любимый прислал цветы – а лепестки уж тронули дряблые морщинки, сквозь жизнь уж лыбится мумия.

Шаг вперед – только шаг в смерть, и поэтому зависаешь, занеся ногу, никуда не идешь. Седлаешь настоящее, как лихую морскую волну. И в бешеном восторге несешься в пропасть.

Цугцванг – это как стрекоза залаяла. Звук слова несет его смысл.

С длинного «ш» в твоем имени на меня всегда дышал теплый ветер, шелестел лес, пенилось море, пела поднесенная к уху ракушка. И так странно было бы называть тебя Жориком, пусть и рыжая клоунада от тебя недалека. Манерное Жорж просилось иногда на язык, как отражение фокуса, когда ты, кокетничая, чуть поднимая брови вверх, произносишь «экскюзе муа», а дальше заходишься в вампирьем шипении и бросаешься на меня своим острозубым ртом. Этого твоего дьяволенка я очень любила. Был еще паукан с одержимыми глазищами: когда он приходил, твои суставы будто выворачивались в обратную сторону, как ножки фламинго. С паукана я всегда хохотала, но ведь это был клокочущий, наспех загримированный, страх.

Страха я натерпелась, страха было много. Вот представьте, у вас теперь есть – всё на свете; оно ваше по праву. Но у вас в любой момент могут это отобрать. Если краешком мозга допустить эту мысль, боль станет настолько слепящей, что вы не сможете больше думать. Эфир внутри головы забьет целительный белый шум, обезболивающие помехи. Теперь понимаете?

Все эти случаи, когда Гоша отрубался прямо в моих объятьях, и надо было на голосок вести его из тьмы. Дать воздуха, отпоить водой, чтобы он вернулся. Невозможно для понимания, что любимый человек может уйти вот так, просто заигравшись, вскочив слишком резко, запыхавшись от любви со мной, в моей постели, держа меня за руку.

И поэтому следующий ход был невозможен. Всё хотелось сделать вид, что ни доски, ни фигур перед глазами нет, и что не так уж я его люблю, и что возможная его смерть лишь померещилась мне. Бог знает, сколько клинических у него уже к тому моменту было и прошло. Но настоящей ведь не было – ни одной; я цеплялась за этот нолик, как за красный спасательный круг.

И я пошарила в темноте, чтобы спасти себя. Нащупала канистру с бензином и шершавый спичечный коробок. Чиркнула вслепую, жар заплясал в руках. Когда всё вокруг занялось, я стояла среди языков пламени – безумная, черная, но нетленная и живая. Чтобы выжить, мне пришлось выжечь лучшее, что только у меня было. Я себе не судья. И просто сдаюсь на милость того, что единственно верный ход вещей был таков.

Мой дед брыкался до последнего, а всё равно умер.

Проснулся в пять утра, оторвал календарный листик, умылся, побрился, вышел пройтись по любимой тенистой тропинке, вернулся, упал, всё. Надо ж уметь, успеть: в день смерти последний раз посмотреть на букашку, лето, оглянуться, прощальным взором окинуть. Уйти – вроде как сдаться, но ведь это не равно проиграть. Дед выиграл, пусть дед и умер.

Дед – наш отец, последний из старшей родни; семья теперь сирота. Смерть – такая паскуда, вечно не вовремя; знаешь, что может заглянуть в дверь, а не ждешь.

Я лежала весь день – и думала только о том, что дед умер. Написала Гоше, он сказал, что это очень ужасно и он сочувствует, и такая я бедная его девочка. Следующим утром упала родне на хвост, поехали хоронить.

Дед болел, моя тетка забрала его к себе. Казалось бы, старость, тоска, – да, старость, тоска, но не только. Друг появился, другой дед, спортсмен. Вместе ходили, болтали, другой дед показал упражнения, мой дед повторял, легчало. Бывали долгие дни, и, в общем, всё было неплохо: рыжий желток на небе, прозрачность предгорья, пляшет река, снует драгоценная ящерица. Зимой скучнее, но ведь тоже как-то. Заглядывали в гости; новостей почти не было, но были байки, были были, было, о чем говорить. Осенью мой дед пошел к другому, тот не открыл. Мой дед постучал, посидел, отворил калитку, заглянул в окно. Другой дед лежал. Мой дед вызвал скорую. Сидел на лавке, пока не узнал, что вот и всё. И с кем теперь ходить? С тех пор дед ходил один.

Дед умер, и мы приехали, и его привезли не к тетке, а в дом, который он строил, в котором прожил всю жизнь. Причитала плакальщица над иконой, приехал батюшка, спел. Аллилуйя хором, ну хоть подышали. За обедом соседка сказала, что к ней приходит мертвый муж. Родня пожала плечами. Соседка – сумасшедшая. Но хорошая, пусть себе. Муж приходит на рассвете, поговорят – и уйдет. Кому от бесед хуже стало.

Дед умер в пятницу, да что за дисциплина, подгадал под выходные, чтобы все приехали, даже из Москвы. Дед лежал холодный и желатиновый, я гоняла мух прутиком, ну а как ему теперь еще помочь. Пыталась его запомнить; не понимаю, зачем. Живой и сейчас есть, а мертвого я на другой день позабыла.

Когда на гроб падает первый ком земли, время пробалтывается, что линейно. Слушать не хочешь, воешь, чтобы не слышать.

Но время – врет.

Не знала, что делать, когда вернулась. Умер дед, что тут сделаешь. Какую-то работу, уборку, вдох. Воздуху неприятно в груди, будто он лишний.

Гоша позвал гулять; воздух потеплел в груди, понял, зачем он нужен. Мы обнимали друг друга, вот и ответ.

Мой Гоша был работник хоть куда, и я не издеваюсь, а правда.

Он недурно кодил, но всегда мечтал играть на гитаре. Хотел получить музыкальное образование, тренировался сутками, но так и не взяли в консерваторию – комиссия сказала, не хватает уровня, да и что уже слишком взрослый. Пока готовился поступать, сорвал суставы, руки стали не те, бывали боли. Он всегда горько помнил об отказе, но для кавер-бэнда его навыков более чем хватало. Гоша выдавал отменные соляки. И на сцене хорош: высокий, с чертями в глазах. На каком-то из концертов девчонка передала ему записку, написала, что если бы у нее была вторая девственность, она бы отдала ее ему. Подумаешь! Если б за всю жизнь можно было б заняться любовью всего единственный раз, я бы не сомневалась в выборе.

Играть на гитаре – это тяжелая физическая работа, а если весишь 56 килограмм при росте метр девяносто – почти неподъемная. На сцене Гошу постоянно продувало, после концертов приходилось долго отлеживаться. Час-другой блеска стоили нескольких дней без движения; отвратительно дорогой обменный курс.

Бэнд играл по корпоративам, заскучавшим офисным дамочкам хотелось мальчиков, мальчикам льстило внимание. На утро саднило на душе от пьяных оргий.

Гоша жил творчеством, но чтобы зарабатывать, нужно было играть одно и то же. «Мурку могешь?» – это еще ничего так, шансон был органичен для Гоши. Нерв героев Жана Жене пел в нем, ветер северный трепал волосы. Фотографию сына уронила рука, но ведь он не оставил детей.

Долго так продолжаться не могло – и, когда бэнд развалился, Гоша маялся, торгуя в чайной. Когда рассказывал о сортах чая, так выразительно смотрел в глаза покупателям, что у него брали больше всех. Ему нравилась работа, люди, разговоры, чай тоже вполне себе нравился, но ему мучительно не хватало выносливости. От напряжения он сорвал ночной сон, всё казалось, что темноты, ласковой спасительницы, не бывает и вовсе, а только лампа светит в глаза сутками, как на допросе. Когда он провел без сна почти месяц, пришлось увольняться. К моменту нашего знакомства он сидел без работы полгода.

Кодить обратно не взяли: перерыв в несколько лет не оставил такой возможности. Но всегда нужен кто-то в техподдержку – человек, на которого орут, пока он пытается помочь. Гошины пользователи были бухгалтерши, как раз вроде тех, которые жались к нему в уборных на корпоративах. Теперь они были трезвые и злые, и у них вечно что-то не загружалось, ломалось и не так работало.

Однажды позвонила женщина, которая вручную внесла в программу двести коров, чуть ли не поименно. И всё слетело, коровы не сохранились. Гоша долго ругался, потому что вообще-то была специальная версия программы для фермеров, чтобы вносить одним махом всех коров сразу. Но конторе продали какую-то ерундистику, и пришлось вносить Ягодку, Звездочку, Машку целый день без результата.

Иногда он оставался работать из дома. Когда я бывала в отпуске, садилась рядом и гладила Гошу по спине, пока: «Линия техподдержки, Георгий, слушаю». Тихо, но четко, со звонко перекатывающимся роскошным «р» в имени.

Очередная бухгалтерша нудила, первые минут пять Гоша честно разбирался в проблеме. После стал закатывать глаза и корчить мне рожицы, пародируя абонентку движением губ, в котором угадывалось растянутое «бла-бла-бла». Я беззвучно захихикала и ущипнула Гошу за талию, он потянулся ко мне губами, мы начали целоваться, гарнитура съехала по его затылку, пришлось придерживать рукой. К моменту, когда я стащила с него шорты и причмокивала, бухгалтерша совсем разошлась: программа так и не загрузилась, Гоше грозила жалоба. Легонько охнув, он сообщил клиентке, что оставит заявку программистам. Бухгалтерша отвяла. Как только она повесила трубку, Гоша протяжно застонал.

Я не знаю, какую группу инвалидности надо давать, если у человека отрезали сорок процентов легких и время от времени он теряет сознание так, что не может очнуться без скорой. Гоше дали третью, а это всего ничего – около пяти тысяч пенсии. Если б была вторая, по закону можно было бы работать на час меньше с сохранением оплаты, но едва ли бизнес пошел бы на это. Работать на дядю вообще мучительно, если у тебя есть голова и сердце. Если же ты теряешь голос к концу каждого дня, а офисный кондиционер, подувший на тебя не с того угла, грозит тебе как минимум неделей больничного, работать невозможно вообще. Но Гоша – работал, и чуть ли не лучше всех в отделе. Скоро ему стали поручать кураторство над новичками, а потом и вовсе позвали назад в программисты.

Когда я ловила его вечером в центре, он был уставший, тихий и маленький. Иногда вздорный и взвинченный, за день выпитый раздраженными звонившими до донышка. Я брала его за руку, и мы долго шли по Пушкинской, шумела листва, и постепенно краски возвращались в его лицо. Я говорила, что поймала бы всех бухгалтерш, и отрывала бы им по пальчику, на ногах, затем на руках, за то, что они его мучают. Он отвечал просто: «Спасибо. Я тебя очень люблю».

Кем ты станешь, когда вырастешь?

– Стариком, который завел себе стаю в квартире. Самый безумный дед на районе, городская легенда.

Тебе смешно почему-то с этого. Много ли дела быть сумасшедшим мальчиком, все знают, что – перерастет. Быть сумасшедшим дедом – уже позиция.

Но я не верю, что это возможно. Мысленно я даю тебе еще лет десять. Не в полную силу мысли, а кончиками синапсов, где это не становится четко оформленной идеей, где это еще не слова. Так вот, я думаю, что ты умрешь в сорок. За десять добавочных взрослых лет тучи рассеются, глубина прирастет. Мы, наверное, все-таки расстанемся. Как это случится, ума не приложу, потому что жить без тебя примерно невозможно. Но, конечно, мы как-то расстанемся, и я выйду замуж, и будут дети, а мы с тобой станем писать друг другу и иногда встречаться. Просто держаться за руки, потому что любви нашей ничего не нужно. Будем присматривать друг за другом, как ласковые ангелы. И я отпущу тебя светло – спокойным, мудрым, сорокалетним, растерявшим всю бычку плоти. Как ты будешь сладко спать. Мне кажется, ты даже разлагаться не станешь, зачем это. Всё человеческое – побеждено, вижу тебя невыносимо белым, жемчужным. И мы были бы счастливы так, как прямо сейчас, когда я целую тебя в ямку, где сходятся рёбра. Только сильнее, потому что тебе больше не нужно вставать и уходить.

Но пока у нас есть ночь. Ты упорхнешь еще до обеда – это чтоб собаки углы не зассали, не сильно поели мебель. Это понятно. Луна маячит, мертвецкий румянец, по кровати дорожка, как на воде. Покрывало морщит, вот небольшой бугорок – это бедро, бедро – это ты. Обнимаю тебя, прижимаюсь к спине. Чувствую кожей, как бессонные твои мысли гудят, бегает электричество. Ты не шевелишься, но движение несомненно. Парообразная легкость, лежу как с облаком в обнимку. Облака ведь огромные, размером с небо. По ним ходит Бог.

Просыпаюсь и понимаю, какая у меня в руках тяжесть. Да и где ты, нет тебя, оставил мне вместо себя камень какой-то. Многотонная пустота, черная, поглотившая всё.

И ведь очнешься утром, и всё еще будет: солнце, бутерброды… Ты не любишь, как я варю кофе, поэтому я завариваю тебе чай, безо всяких обид. Но сейчас – ничего нет, а я продолжаю обнимать твое тело, пока оно забыло, что ты – это ты.

Я знаю физику засыпания, у меня бывал сонный паралич, и ток в голове отдавал приказы пошевелиться, а я не могла, руки-ноги не слушались. Ничего в теле не слушалось, невозможно даже моргнуть, и не спутаешь это паническое удушье ни с чем. Превращение живого в саркофаг.

И даже смешно, что во время еженощной репетиции смерти мы восстанавливаемся для жизни следующего дня. Вроде как, недосып означает, что ты недостаточно умирал, а чтобы чувствовать себя хорошо, стоит умереть прилежно, достаточно. Может ли большая настоящая смерть обладать похожим значением? Чего только не выдумаешь в утешение, но похоже, что да.

Но пока я обнимаю тебя – и пытаюсь понять, как это будет, если изъять твое присутствие из мира настолько, что из человечьего короткого века это тянет на вечность. И понимаю, что ведь будет же. Но как мне быть с этим – мысль слишком страшная, ее лед жжет. Я одергиваю себя и мигом забываюсь, думаю о том, что ты не любишь, как я варю кофе, а твой затылок пахнет тщательно вымытой, страшно любимой псиной. И все эти глупости становятся еще одним одеялом, которое бережет мой сон. Вот мы и лежим, до конца ночи, два обнявшихся тела. Умерли так, что сами в это поверили.

А завтрашний день мы будем жить – удесятеренно, неистово.

Гоша не храпит; спит тихо, как ребеночек.

Мы бы поместились без проблем и на односпальной, два человека толщиной с одного. Хорошо было занимать не слишком много места в мире, тогда мне казалось, что материя – это погрешность, прав один дух. В этом смысле мы почти идеальны.

Гоша не любит мою кровать: слишком мягкий матрас. Утром он морщится, костям нет покоя. Я глажу его спинку, да какой же из шрамов на лопатках я больше люблю, левый или правый? Почему всегда надо любить что-то больше чем что-то. Лучше б их вообще не было, но они есть. Шрамы говорят – чудо, что ты жив, маленький тепленький рядом со мной лежишь. Да какой же ты у меня, красивее не было в мире людей.

Диван у тебя дома давно провалился. Ты его никогда не складываешь, да и не сгоняешь с него собак. Бывает, вы так и спите: Гошечка, кошечка, собака, собака, собака. Иногда в этой чехарде можно разглядеть мою пятку или кусочек уха. Засыпать – уютно, спать – неудобно. Кошка пересчитывает рёбра лапками, псы хрюкают, плечо любимого – слишком твердое, одна кость. Нелепое гнездо из людей и зверей, свитое огромной теплой птицей.

Но на кровать ты все-таки накопил, полутороспальную, с опробованным в магазине матрасом. Перед выносом пришлось всё же сложить старый диван, и во внутреннем ящике ты обнаружил четыре платья, уже и не вспомнишь, чьи, но вроде хозяйки разные. Очень хорошо, конечно, спать с твоими собаками на платьях твоих бывших любовниц, пока твоя жена пашет в ночную. Я включаю каргу и ворчу, будто бы для приличия. Но ведь позорная грязь ситуации к нам не липла.

В эту засаленную мышиную норку заглянул Бог – и до́лжно быть благодарным за чудо.

Как синяк выцветает, только наоборот – сумерки. Договаривались гулять вдвоем, но утром Гоше стало плохо, и он остался дома. Мои друзья слишком взрослые люди, и встречу на выходных нужно назначать за неделю как минимум. Субботним вечером невыносимо – и я приехала в центр. Не то, чтобы в городе выносимо, но тут хотя бы движение.

Ростов-папа справляется как-то один, раз уж мама еще не вернулась к нам. Может, сидел когда-то, но – завязал. Дядя в костюме прячет наколочку; имя мужское – другое, не то, которым представился. Если заметишь – не спрашивай. Делай, за что заплатили.

Виноградовой терпкости воздух, путаешь запах и цвет. Грусть им созвучна, сладко горчит. Виснешь в благоуханье, ухаешь, как сова. Напряжение растет, давит, вот-вот брызнут слёзы. Как выносить себя? В мусорный бак, как с ненужным пакет.

Сколько таких вечеров еще будет, когда некуда деться. На следующей неделе мы с Гошей будем вместе, но сейчас я и город – совсем одни. Вдовство невозможно натренировать, но на секунду его можно поймать, как острый предмет, который роняешь, мигом порезав руки. Шрамы ты поцелуешь – и всё пройдет.

Мы любим одни и те же песни. Сегодня друзья играют в пивной: группа «Kate&Roses» лабает кавера на рок от шестидесятых до нулевых. Катя за микрофоном такая тятя, любим ее смотреть. Гоша ревнует гитару к гитаристу Кириллу и вечно бурчит.

Места для нас нашлись лишь у входной двери, она хлопает, это-то бог с ним, а вот сквозняк – напрягает. Я говорю Гоше сесть мне на колени, чтобы я прикрыла собой его спину; не хочу, чтобы его продуло. Так можно просидеть очень долго – весит он как горсточка лунной пыли. Смешно наблюдать реакцию остальных. Гоша – коротко стриженный небритый парень, длинные ноги не помещаются за столом. У всех, кто на нас смотрит, мозг ломается, как мне не тяжело. Мне тяжело вообще-то, но не от веса. Я прижимаюсь грудью к его спине, вот, так легче.

Роллинговый сатисфекшн на сцене. Этот трек я вижу бледно-золотым, точно как обесцвеченная прядка былого Гошиного каре, острым, как его шальная ключица, гладким и матовым, как его подвздошные косточки. Вдыхаю запах его толстовки, она пахнет лекарствами. «Пойдем, потанцуем?» «Да не, пропотею, куда». Действительно, куда. Пошла одна, подрыгалась. После разыскала его уже за стойкой, с пивом. К клаб-сендвичу принесли кетчуп, макать картошку. Гоша опустил в него палец, поднес к моим губам; я облизала с чувством, глядя ему в глаза. Какая-то женщина с искаженным лицом отвернулась. Мы целовались до чавканья, очень нам было смешно. Да нам всегда, блять, смешно. Слишком дурацкая жизнь, чтобы принимать ее всерьез.

Как-то мы смотрели «Груз 200» в моей съемной коммуналке, ржали весь фильм, как припадочные. «Жених приехал!» – и трупешник в кровать, ахахах. «На маленьком плоту привезли, наверное»; такой ты у меня трогательный шутник, конечно. Но что тут сделаешь – у каждой женщины должно быть в постели по мертвецу. И пока он где-то заплутал, опоздал, нужно успеть как следует посмеяться. И мы смеялись, а потом я плакала.

УГоши нет денег. У всех нет денег, но у Гоши их нет действительно.

Гоша купил очередной скейтборд – и теперь насается по улицам, невесомый и легкий. Да не иллюзия ли ты, улыбающийся, с промокшей насквозь спиной, макароновый? Какой же ты еще, вторую неделю на голых макаронах.

Конечно, мне жалко, конечно, сейчас мы купим по здоровенной шаурме, конечно, я заплачу́. Чтобы было смешнее есть, мы скрестим шаурму на брудершафт. Гоша открывает рот так широко и ест так жадно, что лицо чуть краснеет, толстая жила вздувается на высоком лбу, чертики в глазах греются у огонька.

На следующий день он пишет, что коленки болят. Я пишу, что поцелую коленки, и в глазах чуть щиплет. Он решает катать чуть меньше, но коленки всё равно болят. Ну и как так, без скейта и без денег, с одними макаронами и болью. Да откуда ж я знаю. Я просто хочу целовать твое сощурившееся смешное лицо и чтобы тебе не было больно. А после – поймать улыбку, оба передних зуба сколоты перевернутой «м», подобие дабл ю, в слове «люблю» – дабл ю, всё написано прямо на его лице.

«Нет денег» нахлынуло грозной волной, когда Гоше потребовалась операция. Коленки болели два месяца: сдали сухожилия. Правое колено стало выходить из пазов, левое за малым. Генетическая болячка ела соединительные ткани. Первым (и больше всего) досталось легким, теперь вот в колени стрельнуло. Да так стрельнуло, что ноги, того и гляди, повиснут как бесполезные тряпочки. Гошины красивые ноги, источник веселья и приключений. Ну не могло быть так, немыслимо, несправедливо.

Он присмотрел себе фиксатор для колена, затем понадобились и костыли. На костылях держался прямо, уверенно. Я сказала, чтоб он не боялся опираться на меня всем весом, но он всё равно осторожничал. По лестницам мы спускались и поднимались в обнимку, сплетаясь в членистоногое. Едва напряжение отпускало, мы целовались. Вся боль, вся беда исчезала.

Когда он показался врачам, они его долго ощупывали и просвечивали. Правое колено нужно вскрыть и сшить там всё по-другому – так решили. Левое, скорее всего, придется тоже, но позже. И это даже не так дорого стоило: выходила сумма около ста тысяч. Но у Гоши вообще нет денег, нет денег, нет. Черт знает сколько ждать бесплатную операцию по страховке. Колено болит, как на собаке не заживет, не ходишь уже, еле лезешь. Где взять денег, где.

У меня денег тоже нет, зато есть кредиты за рабочий комп, обучение, стиралку. Гоша будто в яму упал, а я хожу сверху, тяну к нему руки, но он не может достать, такие они короткие, неправильные, мои руки. Отрезать бы левую, взять ее правой, опустить в яму, тогда бы длины хватило. Но хоть один из нас должен оставаться целым.

Инвалидность взрослого – это только его проблема. Государство самоустранилось, за исключением ежемесячных подачек. Жалостливую рекламу по телику не пустят – кому интересно помогать здоровому лбу, пусть сам себе помогает; а в детях, даже в больных – будущее, пусть и по заранее известному сценарию, кривенькое. На крайняк, поможет какой-нибудь благотворительный фонд; но прийти туда – это как расписаться, что ты едва ли дееспособнее бродячего кобеля.

И, в целом, можно же жить нормально, аккуратно. Не покупать скейтборды и дорогую, абсурдно яркую одежду, не красить волосы, отказать себе в маленькой японской приставке, никогда не угощать свою девчонку в рюмочной. Сидеть дома чистым и трезвым. На случай, если нужно будет разрезать твои колени, иметь под матрасом заранее скопленную пачку денег. Но нахрена, кто-нибудь объяснит мне? Стали бы вы сами так жить, если бы были не уверены, что переживете не то, что этот год, а этот месяц?

И вот у Гоши нет денег, есть БУ-шные костыли, колено болит, будто нога сейчас оторвется, есть я, у меня денег тоже нет. Он обзванивает родню, те только руками разводят. Друг детства уволился с атомной станции и сам на подсосах. У Нади денег нет тоже. Больше просить не у кого. Гоша в отчаянии.

Я решаю, что надо сделать сбор среди Гошиных коллег. Мы вместе сочиняем письмо его начальнице, чтобы она разрешила подвесить сообщение в рабочий чат. Сочувствует, предупреждает начальство выше, дают добро. Сообщение должно быть без соплей и манипуляций, четко по фактам. Гоша пишет сам, я исправляю, подсказываю, какие детали добавить. Текст по канонам «Пиши, сокращай». Из сообщения следует, что без операции Гошиной ноге полная пизда; чистый факт, никакой спекуляции. И прямая просьба подкинуть на это хоть что-нибудь. Компания большая, сообщение понятно. Со сбора наскребли тысяч тридцать, уже результат. Начальница выбила еще тридцатку от самой компании, мировая баба. Сколько-то Гоша нашел сам; ну, как нашел – продал злополучный скейтборд. Не хватало последней пятнашки. Я поскребла по сусекам. Вся возня с поиском денег заняла порядка двух недель.

Период восстановления Гоша проводит на макаронах. Спустя три недели, когда Нади нет дома, я приезжаю к нему с шаурмой.

Я тогда уже буду – не совсем с ним; но в момент, когда он возьмет меня за руки, я пойму, что мы друг у друга есть навсегда, пусть и неизвестно, в каком качестве.

Насколько же черная зима подступала в том октябре. Разве опишешь ту черноту.

Свойства цвета как волны уже разрушены, есть лишь его полное отсутствие. Желание отвести взгляд понятно, спасительно. Показалось, пройдет. Нога зарастет, не кудахтает вокруг Надя, тебе не больно. Это не я сижу запершись дома, будто последняя клетка, уцелевшая после удара ядерной боеголовки. Немыслимо физически чувствовать небытие, всё еще как-то оставаясь живой. Я сижу дома и вкалываю, вот, посмотрите, макеты. Босс уже всё утвердил.

Складываешь шарады, а тебе за них дают деньги, – так бы я описала свою работу. В детстве ходишь в художку, как взвинченный Да Винчи, откровение близко, стоит лишь поймать блик света божьего в бутылочном горлышке. А потом вырастаешь – и нужно всего лишь сверстать баннер или там презентацию. Потенциал к отражению истины монетизируется отвратительно плохо, а вот разослать красивенькое потенциальным оптовикам, чтоб покупали, финансово рационально. Тратишь бесценное, чтоб заработать ценное. Невозвратные дни жизни меняешь на одежду, еду.

Эта наебка от бытия всегда ломала меня, но теперь она оказалась спасительной. Спрятать пустоту в помехах иногда означает банальное выживание. И эти бирюльки мне оказались так кстати, что очередной занудный баннер я клепала с каким-то остервенелым вдохновением. Когда суета есть, то нет вечности, а моя вечность всё больше походила на бездонную яму.

Я брала сверхурочные уже второй месяц подряд, толковые фрилансеры отвалились, а я штатник на полном довольствии – поэтому почти что раб. Когда я едва не заснула посреди очередной планерки в зуме, ледяное сердце моей боссихи вспомнило, что вода ему не чужда. А может, просто решило, что у загнанной казалось бы лошади еще есть потенциал к искре в копытцах. В хорошей форме эта лошадь была на диво продуктивна и выдавала отменные креативы. Всё решилось до странного быстро – уже через две недели появился Тимур. Лучистая брюнетистая аватарка, тронутая азиатщиной. Неплохое портфолио. Вот и всё, что знаешь о человеке в момент, когда его приняли тебе в напарники.

На личный контакт он вышел в первое же утро; нужно было снавигировать его по исходникам, как это всегда и бывает на старте работы. Я сразу заметила, что с ним очень легко. На второй день мы уже взахлеб хохотали с полнейшей нелепицы, а вечером добавились во всех соцсетях, где только могли.

Наш удаленочный коллектив мне всегда напоминал лабиринт. Подобно Минотавру, я сижу где-то в катакомбах. Время от времени сверху открывается окошко, и появляется гигантский указательный палец с глянцевым блеском красного ногтя – боссиха предъявляет задачу и командует «Фас!». Слышишь дальние голоса, катится эхом зум-зум, но производители этого звука бестелесны. Небольшая кучка золота материализуется два раза в месяц. В целом, всё. Полное устройство лабиринта, кто и чем занят в соседней пазухе, и куда это злоебучее сооружение, черт подери, ведет, – для меня оставалось загадкой, скрывающейся во тьме. Мое дело очень простое – ме-ме-ме-макет. Как мы понимаем, образ Минотавра здесь что-то вроде спасительной грезы, мечты о могуществе. На деле, то животное, которое я отыгрывала на работе, имело голову овцы, чья баранья упертость помогала довести дело до конца, даже если меня саму от него густо и интенсивно тошнило.

От присутствия Тимура у меня появилось чувство, что этот неведомый лабиринт затопило по щиколотку водой, и эта вода – мой добрейший друг, который знает каждый вход, выход, закуток и трещину. Пока я бодалась с задачей, Тимур разбирался, а точно ли она необходима, и частенько избавлял меня от трудоемких и бестолковых безделушек. В две головы и четыре руки мы справлялись со всем легко и быстро. Но от нас всё равно требовалось быть доступными в рабочее время: промедление в ответе больше десяти минут грозило поркой. Сидя на сетевой привязи, мы с Тимуром принялись подолгу болтать друг с другом. Переписочки, мемы, громогласный хохочущий капс. Очень скоро всё это перекинулось и на вечера. Спустя три недели я могла сказать с точностью до минуты, чем Тимур занят в любой день недели, кроме выходных. В субботу и воскресенье он был со своей семьей и иногда пропадал с радаров.

К своим поющим двадцати восьми он уже сделал жене двоих, девочку и мальчика-младенчика. Дочку он отводил в детсад к 8:30, в ледяной мокрой петербургской темноте. В 9:30 мы уже начинали работать. В 17:30 я прикрывала его в последний рабочий час, потому что требовалось забрать ребенка. Мальчик-младенчик весь день буянил на голове Тимуровой жены. В ее профиле на аватарке всё еще стояла свадебная фотография; молодые, красивые – да, но будто живая роза, которую окунули в расплавленное стекло. Она никогда не публиковала свои свежие фотографии, показывая себя публике лишь в этих стеклянноглазых мечтах из прошлого. И в детях, вот фоток малышей у нее на странице была целая куча. Изредка они идиллически сидели на руках у Тимура, улыбающегося во все тридцать два.

В первых числах декабря, на выходных, во время типичной Тимуровой отключки, я поймала странное чувство. Если сконцентрироваться на воспоминании об этом, то в пищеводе возникает такой жар, будто туда воткнули раскаленную кочергу.

Начало этого суетного месяца напоминало мне старый пустой ДК с мироточащим Ильичом в главном зале. Вроде и чудо, но из зрителей – только пыль, и будто бы оно и вовсе отсутствует, раз уж не нашлось сколько-нибудь разумного наблюдателя.

Я все-таки смогла иногда бывать у Гоши, и была очень рада, когда он, уже нечеловечески прозрачный, сдавался на мою милость. Темно-русая, обросшая голова, высокие и крепкие лобные косточки. Какая-то новая тоска в глазах, которую мне только предстояло разгадать. Раньше нам казалось, что мы понимаем друг друга почти телепатически, – но теперь между нами словно появилась кабинка таксофона, в трубке идут длинные гудки. Он спросил, что со мной. Ответила: «Устала на работе, всё в порядке».

Вранье в этой любви – это как закрыть глаза, когда собрался вздремнуть. Если бы мы знали всё друг о друге до конца, уехали бы в дурдом еще раньше, чем Гоша умер. Ну и что нам там делать, скажите. Времени и так слишком мало, поэтому мы всегда врем; я вру. Нам некогда строить прочный фундамент, нам нужно пробыть друг с другом столько, сколько мы можем. А там – трава не расти.

Но знаешь, когда тебе все-таки удавалось дозвониться из того таксофона, я каждый раз была только твоей и говорила только с тобой. И это чувство похоже на то, что приходит под куполом древней церкви. Смотришь вверх – и глазам темно, но присутствие света – несомненно.

Сейчас я вру, что случилось ничего, и ты понимаешь, что я вру, но знать этого не хочешь. Слишком ценно – вот так, просто, за руку.

Эй, а что там за вонь из коридора? «Вы любите животных? / У меня есть одно! / Собака-копрофилка, / Как в андеграундном кино…» Это мы песни сочинять вместе пробовали, и по моему совету Гоша зарифмовал свой бытовой сюжет. Да, гадила прямо в квартире; да, поедала; да, совершенно чудовищный запах. Анубисы бывают шелудивы, что уж мы тут сделаем. Примерно то же самое, что с враньем друг другу, ничего.

К моей поездке в Москву на корпоратив Гоша отнесся, как к листопаду по осени. Насколько же мудрое у тебя было сердце, чтобы сказать – «Птичка, лети!», – когда кроме птички той, у тебя за пазухой оставалась лишь пустота.

Перед новогодними в центре Москвы ловишь чувство, будто тебе пять лет, и ты несешься в неведомую даль на самой красивой в мире карусели. Пластиковая грива коня развевается безо всякого ветра, чуть поодаль – важная тыква кареты, машут из нее белой рукой, кричат: «Хе-хей, всадники». И лампочки, огоньки, световой вихрь, и так хочется найти ему место в груди, но он слишком огромен и совершенно туда не помещается. И ты задыхаешься в этой избыточности. Не до смерти, но достаточно сильно, чтобы понять свой истинный масштаб перед действительно огромным – небом, космосом, Россией. И лежат снежинки на твоих волосах, будто ты уже умер. А на щеках – тают счастливыми слезами, потому что ты еще нет. Много впереди долгих лет, а карусель всё будет бежать вперед, набирать ход, пока безумное колесо не сорвет с петель и оно, разогнавшееся со страшной скоростью, не улетит волчком во тьму. Его вращение в космосе – почти бесконечно, но и оно, несомненно, закончится, когда карусель обломает зубы свои об холодную, далекую, неизвестную звезду.

Но что нам центр; так, проехали мимо. Руководство рассудило, что надо бахнуть корпоратив в пригороде. Запереть коллектив вместе на три дня, и пусть мы все, за неимением альтернатив, дружим, пьем, куролесим. Вроде как это должно влиять на эффективность и прибыли. Вроде как приедет специальный тренер по тимбилдингу и будут какие-то задания. Вроде как измены с коллегами – это известная общеукрепляющая настойка для брака, вроде элеутерококка. Спиртовой вкус и чувство неловкости в ближайшей аптеке прилагаются.

Конечно, я не думала ни о чем таком. Чувство к Тимуру работало в режиме всё еще нераскрытой диверсионной группы. Было, влияло на меня, но ведь это же не оно, так, накрыло что-то, показалось? Пожалуйста, давай не, закроем глаза, уши, сделаем вид, что ничего не происходит. Друг, друг, друг, дружочек. Братанчик, напарничек. Но, если допустить искренность с самой собой хотя бы на секунду, выплывет змеиное, с причудливо сплетенными гласными, отдающее сожителями и преступлениями – соучастник.

Ты разговариваешь с неожиданной для отца семейства захлебывающейся интонацией. Быстрые веселые слова толкаются во рту, будто школьники. Появляешься на пороге моей комнаты в куртке, со снежными звездами на плечах, смеешься, обнимаешь меня. Приходится признать твое существование. И эмоция от встречи – как подарок под елкой нашел. Вроде и так знал, что будет, но предположить не мог, что будет настолько хорошо.

Мы хохочем, сидя на подоконнике. Все эти тысячи шуточек, которые так и роились в переписках, обретают плотность и гром при произнесении живьем. За окном – метель, канитель, снежные хороводы в густом подмосковном лесу. Какие же здесь деревья огромные, после моего-то юга. Я бы обняла любую из сосен – и стояла бы с ней так, дурная, а снег бы всё падал и падал. Снег бы всё зачеркнул, обратил в белый свет, в ничто.

До ужина, пока не стемнело, решаем пройтись. Идем в лес – раз он есть, то надо в него идти, сделать его бытие полноправным. Движемся вперед, прыгаем через овражки, скользим на льду, легонько чертыхаясь. Мне кажется, что лес похож на санитарку в белом халате. Но человек уже не в силах справиться с нами, и в медработницу нарядилась ризома. В сером появляется синь перед превращением в темноту. И ведь можно вернуться обратно, мы шли прямо, мы не должны были заблудиться. Но лес нас ведет – и нам даже не приходит в голову идти назад по своим же следам. Выход ждет впереди, да. А вот что такое «впереди» – уже непонятно, система координат безнадежно сбилась, ноль потерялся во тьме, низ перепутался с верхом, икс обломал нижнюю ножку и принял себя за игрек.

Хорошо, поляна, лесная залысина, еще и пригорок, хоть что-то видно. Последние десять минут только и шутили, что умрем в этом лесу. Замерзнуть в получасе ходьбы от отеля с дебильными корпоративными тренингами – несусветная глупость.

– Как так вышло, что у вас открыто сразу две вакансии дизайнера?

– Спустя сутки поисков спасатели нашли ледяные кочерыжки. Одну из них – надкусанной в области щек.

Смех взрывается; было бы жаль не увидеть такое собеседование.

– А кто кого попробовал съесть, как думаешь?

– Я бы тебя не смог. Ты – это слишком важно, Оля.

Пропустила мимо ушей как будто. Что он там болтает, фигня, колебания жидкости при смене агрегатного состояния.

Надо как-то выбраться. С поляны понятно, что мы у самого края, просто иди – и выйдешь. И вот, лес кончается, как обрубленный. Мы стоим на самом дне белого поля, и только ступени из рыжей земли, котлован, стройка, идти по ним вверх – метра два.

– Что ж, замерзнуть не удалось. Возможно, теперь нас раздавит плитой.

– Наших дизайнеров раздавило плитой. Вот вам референс продающего красного, смотрите!

Карабкаемся по ступеням, придурки, ну, все уже грязные. Навстречу бегут строители в касках, должно быть, таджики. Кричат «Хенде хох!», мы отвечаем, что заблудились и сейчас уйдем, кстати, куда тут уйти? Они проводили.

Дальше по серому снегу вдоль трассы, снова вдвоем. Представляли, как стали бы военнопленными у таджиков; у них тут вроде как своя республика на стройке. Я им стираю и готовлю, Тимур подметает и моет полы в бендежках. Он не узнаёт слово, но соглашается – до того, как переспросить. Выторговывает себе роль в штурме стройки федералами: решающую, героическую. Я и не претендую; я просто забьюсь под лавку и сделаю вид, что меня нет.

За ужином Тимур садится рядом со мной. Место было занято – но договорился, подвинул человека.

– Ну, погуляли, совсем наверное грязные твои ботинки. Хочешь, помою? Я виноват!

Согласилась. Пузырьки побежали по капиллярам в теле. Сидели, что-то ели. Разошлись на часок. В номере Тимура метеоритный грунт стекал в раковину. Я лежала у себя в тишине и темноте.

Постучали. Тимур протянул ботинки, еще мокрые. В желтом треугольнике света они были как портал в небытие.

Спустились вместе. Официальная часть неофициальной части мероприятия, наша боссиха собрала всех. В отделе тринадцать человек, да и четверг. Смерть сегодня была бы не по канону.

Тимур касается своим плечом моего, вроде как случайно. Тут же отодвигается, что ты, что ты, пока-пока-пока-коза-лось. Даже слова «показалось» полностью нет, многословные прощания, какие-то звери. Фух.

Тимур опять касается своим плечом моего, на этот раз дольше. Снова отдаляется, ну нет, это ты придумываешь.

Тимур прижимается своим плечом к моему, долго-долго. В самом деле, что тут такого. Это же всего лишь плечи. Просто я – это слишком важно. Просто со мной – хорошо, и хочется быть хоть немного ближе. Просто он виноват, и раз так, то надо мыть мои ебаные ботинки.

Всё на свете имеет значение, да почему в мире всего столько много, Господи? Но я не вижу его, Он молчит. Он оставил меня в пустой комнате, как плачущего младенца. Ему не интересен мой крик, я должна сама всё понять. Он оставил меня.

Но вот плечо Тимура – вполне себе есть. И пряжа свитеров расползается, кожа плавится, плавится, плавится, пока наши косточки со звонким стуком не ударяются друг о друга.

Аутром что? А утром – мы друзья; придумывай себе еще больше – и совсем сдуреешь.

Поймал за завтраком:

– В лес?

– Успеем!

Болтовня на нейтральной полосе.

– А моей женой накормили толпу!

– А мой парень гитарист, он бы мог об этом спеть.

– Значит, парень. Ага.

И дальше – сосны в белых халатах. У Тимуровой жены есть сестра и брат, у тещи несносный характер, но он приструнил ее как-то. У моего парня обычно разноцветные волосы, но сейчас уже нет. Тимурова соседка пьет, но их дети дружат; часть тещиного варенья оседает у нее, ведь они с женой добрые люди, да и варенье теща передает всегда одно и то же, раньше ели, теперь не лезет.

– Давай назад просто по следам, наверное. Вчера побаловались – и хватит.

Коллеги уже в конференц-зале, но еще не началось. Свободных кресел рядом не осталось – и мы садимся с интервалом в несколько мест. Переобуться не успели, снег с ботинок превращается в грязные лужицы. Ну, свиноты.

После лесного мороза в тепле сразу же хочется спать; еще и треп со сцены о продуктивности. Наша боссиха сидит рядом с тренером, гневно блестит взглядом в ответ на мою зевоту. Надо как-то собраться, надо-надо-надо, надо чем-то себя занять. Скольжу глазами по затылкам коллег. Имена я вспоминаю с усилием, да и то не все. Мне тяжело связывать их с людьми в физическом воплощении. Странно, что у Насти из бухгалтерии вообще есть тело, кроме двумерной красногубой аватарки. На спинку одного из кресел надет яркий рюкзак, будто кресло топает в школу, как прилежный первоклашка; это одного из кодеров, кажется, Миши. Неведомо какой силы постиронический припадок заставил громадного бородача прицепить к рюкзаку брелок с мягким сердечком. Сердце доверчиво раскинуло ручки и пучило щенячьи глаза. Я поперхнулось смешком: ну надо же, такая огромная туша вот так, невзначай, проговорилась о нежности души.

Когда я вернулась взглядом к сердечку, увидела, что чья-то нахальная рука его вертит; холодное и механическое, много раз повторяющееся движение. Конечно, Тимур. В голове быстро всё собралось: да кинестетик он, кинестетик! Прикосновения – ничего не значат, это всего лишь его способ общаться. Пока-пока-пока-коза-лось. Странное, конечно, вышло стадо из двух голов. Ну и пусть себе проваливают, взмахнув на прощанье копытцами.

За обедом садимся с Тимуром рядом. Вполголоса перемываем косточки, Тимура брелок тоже повеселил. Он невзначай касается меня локтем, спустя какое-то время снова прижимается своим плечом к моему. На секунду внутри холодеет, будто мне силком набили полный рот снега. Я стряхиваю это чувство. Придумала же. Да я про его детей знаю больше подробностей, чем про парней моих подруг.

Час на отдых. Записала Гоше видео из номера, поймала ответное. Бледный глазастый мальчик мой – в смертной тоске. Но вот, один из штатных анубисов врывается, целует Гошины нос и щёки размашистым розовым языком. Смартфон падает, видео обрывается возней и веселыми воплями. Зависаю, парализованная нежной жалостью.

– Оля, я тебе занял место! – кричит через весь зал Тимур, и только теперь я будто бы вспоминаю, кто я и что происходит вокруг.

Да, финальная часть тренинга. Разбейтесь на команды, что-то там делайте. В конце все должны взяться за руки, что такого, это просто ладошки, мы ведь почти семья. Вот только когда все отпускают друг друга, Тимур меня всё еще держит. Не знаю, сколько это длится.

Никто и не видит. Стоим, будто прибитые гвоздями: сквозь ступни – к полу, сквозь ладони – друг к другу. В суете и гаме вокруг стало пугающе тихо. Я слышу, как Тимурово сердце прыгнуло к горлу. Где мое – не знаю вовсе, ничего не чувствую. Выбило пробки, чтобы меня не разорвало.

Ладно, что там, всем спасибо, все свободны. По плану – финальный банкет! Отпускаем девушек краситься, мужчины могут хотя бы умыться. Я с трудом узнаю́ вещи в своем чемодане. Лицо в зеркале и вовсе незнакомо. Кто я? Сколько мне лет? Рассказали бы, но вокруг меня – никого, лишь тишина.

Слишком много людей. Удаленщикам некуда наряжаться в обычной жизни, и в честь корпоратива все решили оторваться. Проплывает мимо чье-то голое плечо, затянутая в полупрозрачное нога. Вздымаются груди рококошным сугробом, сливочным, избыточно белым. Мне кажется, я и без трусов выгляжу целомудреннее. Худые люди напоминают манекены, в которых зачем-то поселился дух. Чувственность находит свою форму по мере нарастания плотности. Полные выглядят развратно, даже если текущий канон их не очень-то жалует. Когда их помещают на обложку – развязность побеждает, плоть пирует. Вне зависимости от пола и предпочтений, от пышного декольте невозможно оторвать взгляд.

Тимур берет меня под руку, а ведь я даже не успела понять, откуда он взялся. Не по себе, но что я, в самом деле. Моя голова генерирует слишком много смыслов, больше, чем я успеваю понять. Но это всё – пустое. Люди вообще состоят из пустоты, и вот, пустое место Тимур с урчащим аппетитом заполняет себя тарталетками и салатом. Пустое место Оля тоже что-то жует – бумагу, резину.

– Вкусно, скажи же?

Соглашаюсь. Не помню, чтоб мне когда-либо вообще хотелось с ним спорить.

Веселый румяный Тимур шкодливого вида. Кончики его ушей светятся красным, будто лампочка зажглась в голове. Такое невинное создание, а я тут выдумываю черт знает что. Может быть, мне бы просто хотелось, и поэтому я ищу подтверждения. Наваждение, глюк, уходи.

Прекрасно: жена пишет ему в мессенджер, Тимур отвлекается на ответ. У обоих детей температура, дети будут капризничать и орать всю ночь; один замолчит, так второй подначит – и снова хором… Слава богу, что мы завтра уже по домам. Выпьешь еще, Оль?

Какие-то конкурсы, боже мой. Боссиха изображает танец страсти, отдувается за весь отдел на правах старшей. Преувеличенно аплодируем. Когда она возвращается за свой столик, Тимур перехватывает ее и целует руку, в знак особого восхищения. Да просто так он всё, такой уж угодничек. Что, к боссихе теперь ревновать будешь? Ущипнула себя – ну, позорище. Как же тошно стало.

Наконец, врубили погромче музыку – и все разошлись. Танцпол, курилка. Мне всегда одиноко в такие моменты. Я не люблю танцы, курить бросила семь лет назад. Тимур остается рядом со мной. Из дружеской солидарности?

Перекрикивали музыку, пили. Я вспомнила, как в детстве родители и их друзья плясали под «Ушаночку». Молодые красивые люди без отсидок, разве что условка висела на ком-то за мелкие грешки. А всё – тоска по прошлому, собаки мчатся по запутанным следам. Слишком русские, что ли? Не понимаю.

– Ха-ха, надо поставить своим малым. А вдруг они уже всё знают на подкорке? И кулаком в решетку кроватки, патетично: «Эй, начальник, молока принеси!».

Хохочу. Впрочем, Тимуров отчим был больше по «Шансоньетке».

– «Дурочка!» – с выражением так, аж в голосе слеза. Мать откликалась, да.

Окстился, завис. Налил еще. Грянул медленный, дал руку. Ведь от танцев ничего не бывает, танцы – это просто танцы? А я не дышу эти три минуты. Всё понятно, а понимать это всё нет никакой возможности. Музыка обрывается. Тимур ловит мой взгляд и выдает умоляющую гримаску – брови вверх, все уголки на лице вниз.

Срываюсь с места, успевает спросить, куда, отвечаю, что просто в туалет. В уборной путаюсь в застежках платья, поправляю макияж, чувствую отвращение к своему отражению. Да что он блин делает, будто под кожу залазит между слоем жира и мышцами, скатывается в тугой клубок. Написать, что стошнило, а самой сбежать в номер, скрываться, спасаться, выдирать его из себя, пока он не пробрался слишком глубоко. Дернула дверь со всех сил, выскочила, поймала всей грудью счастье побега. И угодила в капкан.

– Я тебе совсем не нравлюсь, да?

Тимур ведь не сразу спросил, какое-то время наматывал круги, от самой поверхности шел вглубь. Он всё петлял, я изворачивалась, держалась; так и змеились. И вот, с отчаянием на лице, будто бы на последнем вздохе, бросает в меня страшное:

– Я тебя люблю. Я никого, как тебя, никогда не любил.

Признанием рыбу глушить впору. Пока я стояла, опешившая, нырнул вперед шеей, будто в петлю, поцеловал меня. Ответила.

Расцепились: увидит еще кто. Вернулись за столик. Молчали. Сжал руку, и снова брови вверх, а уголки на лице вниз. Невыносимо. Моя нижняя губа дрогнула, будто сейчас разрыдаюсь. Носогубные складки горестно хмыкнули. Потянул меня за руку из-за стола. Встали, шли чуть поодаль. Ко мне.

Я люблю тебя страшно, у нас с тобой шашни. Шашни, умноженная на два «ш» из слова «пошлость», раненая, растерянная «а». Шашни.

– А язык у тебя – маленький и острый, как клубника, – замечаю я после всего.

Ты молчишь; за тебя отвечает снег.

УТимура «Сапсан» в девять утра, значит, выезжать из пригорода в семь.

Прощаться – отвратительно. Вцепилась в него, как мертвец в скафандре – в последний кислородный баллон. Мимо проплывают луны и месяцы, душат равнодушием. Всё светится космическим синим, но это всего лишь предрассветная подмосковная темнота.

Завтракать не могу. Привидением спускаюсь сквозь холл, мимо банкетного зала, по знакомой тропинке, в лес. Почему нельзя лечь вниз лицом и перестать дышать? Зачем нам этот рефлекс, только чтоб мучить нас подольше?

Глянула в смартфон, сообщение: успел. Всё такой же веселый. Чему ты радуешься?

– Тебе. Нам.

Радоваться нечему. Возвращаюсь физически домой, но я всё еще брожу меж тех сосен. Я ложусь на снег, а снег ложится на меня. Вода на лице покрывается тонкой корочкой – и вот, меня уже нет.

Тимур знает обо мне всё. Мы на связи сутками. Болтаем до трех ночи, чтобы снова списаться утром. Без понятия, когда он успевает работать. Как-то вечером я поймала себя на том, что нарисовала одну-единственную черточку за весь день.

Тимур говорит, что очень хотел бы развестись. Но дети – это ведь главное. Будто у него тоже есть кормящая грудь, но она не на теле, а в душе. Не может быть тоньше и трогательней связи между человеческими существами. И вот как ее рвать, разъезжаться? Видеться только по выходным, если жена разрешит… А отчим на горизонте – это вообще такой страх. Дочка растет красавицей, вот как ее оставлять в одном доме с неизвестным самцом? Разве может быть лучше с кем-то чужим, чем с папой?

Я пыталась успокоить, говорила, что дети всё чувствуют, и всем может быть лучше в спокойном разводе с размеренным порядком встреч. Тимур отвечал, что не понимает, как это. В ходе одной из бесконечных бесед спросил, приму ли я детей, если они останутся с ним. Я сказала, что, конечно, приму. В мозжечке кольнуло непрошенным льдом: выходит, ему нормально отнять детей у матери? Он будто почуял тревогу – и был особенно ласков в тот день. Выспросил мой адрес, к вечеру у меня на столе пушился букет голубых гортензий.

Каждое утро было добрым, каждая ночь была спокойной, сны были сладкими. Казалось, безо всех этих пожеланий день не начнется и не закончится, Солнце не встанет, Луна не поднимется в небе. Есть движенье планет, и слова Тимура – его неотъемлемая часть. Если сообщения не придут – верный знак, что мир непоправимо болен, Вселенная поломалась, шестеренки запутались. Небо разверзнется, лава прольется на землю, предметы превратятся в плоские геометрические фигуры, цветовой спектр изменится до оттенков, которые никто раньше не видел и вообразить не мог. Всё сущее лопнет. Но Тимур – на страже. «Доброе утро», «Спокойной ночи», и главное, собирающее мир в единую систему заклинание, – «Я тебя люблю» – летели в меня в размеренном распорядке. Я слышала, как небесные ходики со свистом несутся меж звездами. Это сам ход вещей, их тайный закон.

– А как там этот твой, разноцветноволосый? Мне кажется, или вы редко видитесь?

Я рассказала всё: про легкие, про Надю, про ногу, про то, что Гоша опять с ангиной.

– Моя родная… Нельзя так с тобой, нельзя.

В то время мне начало казаться, что рядом постоянно находится фигура. Я знала, что это Тимур, но при попытке сфокусировать взгляд фигура туманилась и выцветала. Я устала от одиночества и едва выносила себя. Даже тень была отличным дружком, и я представляла ее всё плотнее и вещественнее, чувствовала дыхание на коже. Уверена, спустя некоторое время мы смогли бы заняться сексом. Кто знает, какое инфернальное чудище я исторгла бы из себя по итогам девяти месяцев.

Я честно сказала Тимуру, что, пока он живет с женой, я не буду расставаться с Гошей. Это тоже семья, пусть и кривая, неправильная. Тимур поскрипел, но согласился. Редкие часы, которые я проводила вместе с Гошей, были единственным временем, когда мы с Тимуром не переписывались.

Каждый раз, как и прежде рядом с Гошей, я проваливалась в густое обожание. Да, чуть выпадала сначала, но очень быстро вспоминала, что это такое, когда он рядом. Это чувство, будто держишь в объятьях чистый импульс, несущийся сквозь космос со скоростью света, и нужно взять из него всё, что только сможешь. Это не может долго длиться, это уже утекает сквозь пальцы. Смерть ли физическая, окончательная ли смерть любви, но нас непременно разлучат, и, видимо, очень скоро. И мы присутствуем рядом друг с другом – с удесятеренной силой, вцепившиеся друг в друга так, что покойницки белеют костяшки пальцев.

Но когда я приезжала от Гоши, и Тимур снова писал мне, – всё становилось именно таким, каким должно быть. Мы с Тимуром будем вместе, и это не обсуждается; так мойры начертали, так соловей напел. А всё остальное – казусы, частности, разбитые яйца при готовке яичницы. Может, порядок земной и не добр, но он благ, целесообразен. И мы с Тимуром – в его центре, как единственные живые, разгадавшие его алгоритм.

Всё уже решилось, но еще не свершилось. Я не знаю, как, – но мы будем. А пока еще нет – можно отвлечься, филонить, целовать зажившую Гошину коленку, лодыжку ослепительного нечеловеческого изящества, всего его целовать.

Небо совершенно, потому что небо переменно. И, не надеясь на память глаз, я вдыхаю его полными легкими, веря, что удастся запечатлеть между них точный узор облаков и островки пустоты пронзительной, разрывающей душу синевы.

Тем утром «доброго утра» не было. Наверное, Тимур занят, семья все-таки.

Может быть, что-то случилось?

Написал в одиннадцать, просто по проекту, как показалось – суховато. Но в самом деле: он же живой, не может же он всегда быть в одной поре.

К вечеру переписка привычно разгорелась, и сомнения растворились. Я получила свое «Спокойной ночи, любимая», любимая, вообще-то, ну а кто я ему еще. Когда засыпала, представила, что обнимаю тень Тимура. Она теплела меж моих рук, я почувствовала пульсацию в какой-то момент. О, чудеса засыпаний, чего только не.

Следующие три дня «добрые утра» летели в меня по расписанию. На юге февраль задребезжал последним льдом.

Новогодние мы пережили в отчаянии, но каком-то светлом. Загадали под куранты, что проведем друг с другом много времени в новом двадцать втором. Тимуру немного докучала теща, но всё остальное было ладно. Он взорвал хлопушку над салатами, и выковыривал из селедки конфетти. Было смешно. На каникулах Гоша оставался у меня, но ложился спать очень рано, выматывался. Я укладывала его, целовала, и уходила болтать с Тимуром в другую комнату. В это же время как раз засыпала его дочка – и мы освобождались друг для друга. Конечно, так не должно было быть. Но мне чудилась в происходящем какая-то наполненность и глубина, треск очага, успокоительный рыжий блик в непроницаемой тьме первобытной пещеры.

А с февраля что-то пошло не так. И вот, еще одно пропущенное «доброе утро». Что, недоброе уже, не заслужила? Да нет же, чего прицепилась к человеку. Колотушка раскачивалась всё, нарастала. Заткнулась бы, а. На пустом месте. Будто орет пожарная тревога, а огня нет как нет. Хватит, прекрати! В 10:30 я отвлеклась на соцсети – и обнаружила феноменальное: Тимур затейливым фотошопом поздравляет с днем рождения нашу боссиху. Селфи рядом в неизвестном мне месте, смешные короны прилеплены к затылкам, у боссихи – мантия, на Тимуровой щеке нарисован след красных губ. Когда они, черт дери, виделись? Как вышло, что я об этом ни сном, ни духом? Почему нашлось утром время на весь этот балаган, а написать мне – нетушки?

Как-то мелочно расспрашивать в лоб, и слов нужных нет – сплошные подозрения, допрос. Смолчала. Днем списались спокойно.

– Как ты? Вижу, что-то меняется.

– Не знаю.

Снова потеплело. А потом опять – мороз. Спустя две недели этих качелей созвонились на выходных, пока жена у парикмахера. Я много говорила, едва не разревелась. Слушал, всё больше молчал. На февральские – точно никак, а вот на мартовские он попробует вырваться, придумает командировку или что-то вроде того. Меньше месяца до чуда. И не ждала уже, а оно – вот, тут как тут.

Числа двадцатого спросила, взял ли билеты. «Вот-вот, на днях, готовлю почву» – такой ты стратегический почвовед, даже смешно. Ведь возьмет же, приедет? Не может же он мозги мне заговаривать и морочить зубы – после всего? Да, я говорила себе, что у нас просто шашни, но это попытка назвать птеродактиля шершнем. Будто тот, услышав такое к себе обращение, растеряется, ахнет, выпустит добычу из пасти.

Всё равно разобьемся, конечно. Но хотя бы быстро. Разница с поеданием заживо всё еще имеет значение. И это никакие не шашни, всё было страшно, всё было серьезно, всё было так, что текущее поведение Тимура не то, что разбивало мне сердце, нет, – оно грозило схлопнуть бытие и убить всё сущее.

22 февраля меня свалило – должно быть, ковид. Жарило, я заперлась в комнате, едва осознавала себя. На третий день, как всегда, схватилась утром за телефон – и едва не выронила его. Демон пожара сперва перекинулся с моей души на тело, а затем, одержимый жаждой распада, бросился на весь мир.

Если бы я с кем-то разговаривала в те дни, то светская беседа могла бы начинаться так:

– Вы кого больше боитесь? Наших или НАТО?

Но я ни с кем не говорила. Оказалось, что встречать апокалипсис лучше в полубессознательном состоянии. Спасительные 39° на термометре хранили меня от лишних мыслей в первые несколько дней.

Аэропорт в Ростове закрыли, и у Тимура больше не было смысла отпрашиваться у жены. Мы не увидимся в марте, ведь мир сошел с ума, это достаточно уважительная причина.

Хорошо, что я и так умираю, а стёкла дзынькают от моего кашля. Ритмы существования удивительно органичны: что наверху, то и внизу. Микрокосм смотрится в зеркало – и видит огромное. Макрокосм глядит на микрокосм – и его сердце сжимается от жалости к себе. Мы все умрем, это прекрасно. Но вот если ты разлюбишь меня, этого я миру простить не смогу.

Гоша поймал тяжелую панику – и снова сорвал ночной сон. Учитывая, что он тоже лежал с ковидом, это было то еще комбо. Мне кажется, наша переписка в те дни состояла из междометий. Сигналы, а не слова.

Пока я была на больничном, Тимур мне писал раз в сутки, в непредсказуемое время. О делах всё больше, и нервное – о новостях. Температура спала, и постепенно я стала понимать немного больше. Но осознанию это всё еще поддавалось слабо. Как признать, что у нас с Тимуром всё потеряно? Родственники погибших тешат себя надеждой – до опознания. Вот и я.

Смогла вернуться к работе через полторы недели. Поймала от боссихи прохладное:

– Оля, нужно созвониться. В 16:00 набирай.

Ее бледное лицо на экране, хотя это же я болела. Точно, нет привычной яркой помады, да и волосы подрастрепались. Здоровый пшеничный блонд будто выцвел. Крепко сваренное нефильтрованное заветрилось и скисло.

– Оля, мне неприятно это говорить. Оля, ситуация в стране. Оля, две недели и все положенные выплаты.

Кого заботит сарай, когда уже и хата сгорела. Можно ли было ожидать чего-то еще. А – страшно. Тьма всё гуще и гуще, воздух похож на тину.

Пишу Тимуру. Отвечает на следующее утро вымученным:

– Мне жаль.

Я не берусь описывать, чего мне стоили эти несколько часов без ответа, переродившиеся в бессонную ночь и в тягучее сомнамбулическое утро. В мире взрывалось, а во мне было пугающе тихо. И вот, песчинка упала в эту тишину, пошла реакция. Костяшки домино покатились кубарем. Я кричала, кричала и кричала, и крик обращался в надсадный удушливый кашель, и снова набирал мощь, и хрипел, и задыхался, и плакал. Я ненавидела, и ненавидела свирепо, и ненавидела только себя, как человека, который не достоин не то, что любви, а даже работы, как человека, который страшно соврал, страшно ошибся, предал из глупости и мелкосердия, безмозгло обманывал, черт знает на что надеялся, опустился, сломался, оборвал последнюю ниточку, на которой всё только и держалось на Земле. И теперь – по закону круговой поруки – наказаны все.

А я смотрю в бездонное серое море – и нет ему края, только кровавая лужа в его середине расходится и расходится кругами, будто нефтяной танкер тонет, пробивает плоть моря – и оно неумолимо кровит, безнадежно раненое. И я бессильно прошу у моря прощения, зная о его невозможности.

Но ведь среди этой кромешной лжи, в которой вот-вот всё утонет, неведомо как оставалась полоска белого света, мучительно доброго, райского. Когда я присматриваюсь к ней, то могу различить внутри только тонкий удивительный силуэт. Балеринка? Да нет же, знакомая угловатая нескладица, смешное каре отражает все различимые оттенки спектра, лучи пляшут в глазах. И я тяну к Гоше руки, а он отвечает, и мы проваливаемся в это белое безмолвие, совершенно счастливые, будто ничего и не было, будто нас не касается ни кровавая суета вокруг, ни грязь нашей лжи, ни горечь возмездия, ни твое маленькое тощее тело, которое всего через полгода тебя окончательно предаст.

Вмарте 2022-го рюмочные закрывались в 22:00, будто комендантский час – в Ростове, а не в Мариуполе. Мариуполь сидел в подвалах, а нам, в 180 километрах восточнее, не давали даже как следует выпить.

Мы с Гошей оказались на ночной ростовской улице, очередной раз поджопником выпертые, раздосадованные. Идти было некуда, высокой своей макушкой Гоша поймал непрошенную весеннюю снежинку. Мы посмотрели в небо – с грозной ночной серости сыпалось. Будто кто-то сверху трясет курятник, а легкие белые перышки летят к нам, и каждое тянется к другому, и вместе они в головокружительном танце, и вот, одна осела у меня на скуле, вторая на Гошином кадыке, мокрые лужицы, слезки.

– Откуда снег? – морщится любовь моя.

– Так с войны.

В репортажах с Донбасса вчера уже шел, теперь и к нам принесло, я объясняю. А нас всё выгоняют из рюмочных, по ковидной традиции. К тому времени ковида не боялись уже даже мы. Я только вычухалась и еще кашляла, Гоша болел со мной, но нестрашно: какой-то иммунитет зацепился даже в его тоненьком теле. Теперь Гоша боится, что из-за кризиса денег не станет совсем, и тогда мы будем брать фляжку настойки и сидеть в зимнем саду Публичной библиотеки. Оттуда нас будут выгонять уже в семь вечера, так что встречаться придется днем, сидеть у всех на виду под палеолитово-разлапистой монстерой.

– Может, ко мне?

Подумал, прикинул, я вызвала «Uber» в пригород. Мело. Скукой маясь, Гоша длинно высунул язык и закатил глаза. В свете фонаря язык выглядел зеленоватым. Самопальный «Блю Кюрасао» – вот выбор Гоши в рюмочных. Брутальный мой дружок шутит, что это антифриз.

Приехал китайчик со старым армянином за рулем. Авто охнуло, и завелось не сразу, но мы двинулись. Болтали о чем-то, как всегда, пока не встали на кругу: китайчик отказывался ехать дальше. Как ни в чем не бывало, продолжали разговаривать минут пятнадцать, пока старый армянин прыгал вокруг китайчика с дефибриллятором. Ладно, подлатает если, поедем, – так китайчик может и у леса охнуть, и что мы, у леса, в метель? Я закашлялась, Гоша выругался. Мы вылезли.

Другая машина везла нас домой нежно и убаюкивающе, и я ничего не помню о дороге. Дома мы забрались под одеяло и спали уютно и долго, как мыши.

Мяуканье и бездонный взгляд разбудили меня – мальчик хотел завтрак.

В такие дни, как тот, мы не вставали с постели, мы ели и пили, никуда не ходили. Мы были счастливы.

Но анубисы ждут, Надя ушла на смену, надо ехать, выгуливать анубисов, кормить их. Вызываем такси. Аэропорт закрыт месяц как, машин за городом почти нет, мы ждем. Я провожаю Гошу во двор, долго стоим, обнявшись; вот авто, как-то нужно отпускать. Каждый раз это грустно, будто навсегда.

Я хожу по дому, потерянная, – там постою, там полежу. К вечеру снова начнет мести.

Гошину кружку я мыть не стану; допью остатки чая, поставлю рядом с кроватью, будто он всего лишь вышел на минутку в туалет – и сейчас вернется. В ванной с нежностью уставлюсь на его зубную щетку – это моя вообще-то щетка, но стала его, теперь ждет. Он старается лечь в кровать всегда с моей стороны, и я ему уступаю. Когда его нет, лежу на своем месте – и представляю, как здесь был он: длинные его косточки, печальные его глаза.

И в этой доброй тоске с примесью любовной горячки я думаю, что если загонят в подвалы нас, я и сама-то начну кашлять так, что, может, калекой стану, а Гоша мой – и вовсе не высидит. Сырость и холод, от которых всё усугубится за час, не то, что за месяц. Простая простуда, набравшая волну, как цунами, перерожденная в воспаление легких. Гошин обычный приступ, шансы выйти из которого дает только скорая и кислород в баллоне, адреналин в игле. Даже прилета не надо: посади людей в подвалы, разломай инфраструктуру, – всё. Прикопают тихо, меж домов, на клумбе у детской площадки, во дворике; может, и в братской, с какой-нибудь старушкой и старичком. Тут здоровых валит, детей, и дела никому не будет до смерти инвалида, меньшего зла среди невыносимого ужаса. Бесполезный даже для войны и репродукции, никчемный с точки зрения здравого смысла, заранее обреченный, с погибелью венчанный.

Сколько таких чахоточных братиков делают свой последний безымянный вдох в подвалах, и никому ведь даже не жалко; там вон ручку оторвало у ребенка – так и то не очень жалко. Сам дышать не сможешь, если будет жалко так, как должно быть. Привезли картошку на рынок, рвануло снарядом, живые поползли по ошметкам, собирали картошку, в крови была картошка, а что делать. В ближайшем мирном городе и не нахмурились: пошли в киношку смотреть войнушку, пили сладкую воду, и ведь люди неплохие, просто чувствовать – слишком больно, голова оторвется, если понять.

Проклят без милосердия мир, но что это? – капли стеклянные бьют в окно. Да и ты, мой любимый, добрался домой и шлешь всякие глупости. Есть же любовь среди всей нищеты, есть ты и твои анубисы, есть я – и я тебя жду. И страшно думать, что твоя грядущая смерть в цивилизованной палате, на белой простыни, в руках у врачей, которые пытались тебе помочь, по нынешним временам тянет на счастье.

Алюбовь-то наша отравлена предательством, поцелована брехней.

Скорбное тихое времечко подкралось: последние нежности, глупости. Гоше всё хуже, а я будто слепну.

За зиму он привык ложиться не позже одиннадцати. Частенько до последнего не знает, приедет ли. Когда появляется на пороге – ахово бледный, заморенный качкой в такси, – сразу же тихо ложится в кровать, едва шевелится минут тридцать. К вечеру очень устает: «Может быть, завтра, милая».

Может быть, может быть; мочь быть – это уже очень много, а Гоша почти что не может. «Не может быть» – это ведь так о тебе, сколько раз мне случалось смотреть на тебя – и воздавать удивленную хвалу небу. «Бывает же» – это тоже ты, твоя жизнь, твое тело, твои фокусы.

Не бывать этому больше никогда.

Вокруг – плач земли; чтобы вынести из него сердце целым, приходится делать вид, будто и сердца-то нет. В каком кулачке? Да оба пустые, оба. Одно утро началось с сотни сообщений в дружеском чате: «Девочки, пейте йод. Мы – в зоне поражения». Соседка сказала трехлетней дочке, что на неделе придется эвакуироваться. В спам ежедневно падало письмо с инструкцией, как сдаться в плен. Глаз каждый раз цеплял одну-две орфографические ошибки. Маме позвонили с незнакомого номера и сообщили, что по городу будет ракетный удар.

Гоша слабел, но он же всегда слабенький; приглядишься, заметишь, отвлечешься, забудешь, всё пустое. Он зачем-то начал смотреть видео с пытками – и больше не мог спать. Пересматривал немигающим взглядом катастрофические прогнозы по экономике. Точно решил, что всё будет очень и очень плохо. Но ведь будет же! – будто и не сомневался.

К апрелю у него начались тяжелые головокружения. Когда вставал на ноги – опасно пошатывался; я вскакивала вслед за ним, ловила. Запаниковал, побежал на МРТ – мозги как мозги. Врач сказал, что не надо мешать травку с водкой. Так ведь боли, непослушное тело, голова, вобравшая все ужасы мира. Накуренный – он был такой тетешка родной, складывай ручки и ножки как хочешь, обнимай, тешься.

– Нельзя, дорогой, хватит, не надо больше.

– Да ничего, блин, нельзя.

По городу рассы́пались горошины людей, одетых с южным блеском, но по моде двадцатилетней давности. История вспомнила свой ход, понеслась опрометью, а мы заплутали вслепую, как в кротовой норе, не ведая выхода на свет божий.

Но ведь и в этом густеющем аду бывали хорошие дни – просто вместе. А значит, то был вовсе не ад; демо-версия, пробник.

Ты спросил кукушку – и она ответила:

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку.

Три года, значит. Твоя улыбка: ого, хорошо как.

– Да горлица это, их вечно путают.

– Выходит, прогноз – ерунда?

Кто б догадался, что птица та меряла – в месяцах.

…Но ведь был день – долгий, счастливый. Смешная собака, похожая на кабанчика, жалась к твоим ногам, хозяин еле оттащил. Качели – как подвесная скамеечка на двоих, и твои ноги на моих коленках, и облака туда-сюда, вверх-вниз, а в небе отражаются наши лица, как в воде. И какие-то шутки, глупости.

Дальше – кино по плану; Гоша пренебрег привычной серией уточняющих вопросов и включил «Человека-амфибию». Мы жалели синеглазого ихтиандра, хихикали с аргентинского Крыма, любовались Вертинской.

– Она что, реально только что спела, что хочет любить дьявола? Ну баба дает! – так я подначивала, а Гоша только вздохнул. – Представь, как Боуи смотрелся бы в главной роли! – согласился, что хорошо.

Амфибию сунули в бочку, так и меня душить стало. Да неужели ж заморят, да как же так. Гладила Гошу по ребрам – ну уж ты-то со мной, уж у нас-то всё будет нормально.

Герои расстались у моря, вот так, навсегда, волна с перехлестом, небывалая драма. Наивная глупость избыточная, а смаргиваешь, не смотришь в глаза. Гоша честнее:

– Ну вот! Хотел доброе кино про любовь, где все счастливы. А тут всё плохо, как в жизни.

Он ведь знал этот фильм; только забыл финал.

Мальчик мой, под два метра шалопайского щегольства, идет сквозь улицу прямой, как на параде. С праздничным чувством я ловлю его, он наклоняется и целует. Он говорит, что на нас как всегда смотрят, но мне наплевать – уж я-то смотрю только на него. Дальше мы маршируем вместе: мое левое, его правое ухо в наушниках. Это парад победы – радости над серостью, жизни над смертью. Прохожие не салютуют лишь по невежеству, но что мы им. Уж эти и Бога призна́ют, только замучив и оплевав.

Было время, он ходил серьезный на работу. В рубашках, в брюках с отглаженной стрелкой. Надо было кормить семью, надо было, чтобы дети. Надо, надо, – а хотелось, очень быстро стало понятно, что хотелось – сиять звездой на небе.

В руки мои Гоша попал уже после падения. Я отряхнула, поцеловала, – и он светился между моих ладоней так, что кожа сходила с них, как кожура. Джоггеры в разноцветные кислотные пятна, к ним кофта в ядовитый цветной тай-дай – его обычная одежда, ну так, прогуляться в центр. Упакованный, как подарочек. Мой подарочек от щедрого бытия.

Я любила твой костюмчик – сложного кроя, фирмовый, с накладными карманами на коленях и на груди. Ткань будто лен, но схимиченный чуть ли не до шелковой гладкости, очень приятный на ощупь; пришиты лоскуты – малиновые и желтые. Гоша повадился носить с костюмчиком кеды из разных пар: левый – черный, а правый – белый.

Как-то его позвали на свадьбу – одна коллега решила закатить пир на весь мир, и вот. Гоша собирался так тщательно: намылся, набрился, волосы чуть гелем уложил, – ну и кто тут жених, а? Думала, наденет свой костюмчик, и ждала, – но Гоша приехал ко мне в костюме, и я ахнула. Брюки, пиджак, ну надо же. Белая рубашка навыпуск, это вообще что такое. Это как это. Когда он поднимался по лестнице, мне показалось, что костюм – из картона, а сам Гоша – из дерева. Обычно в его теле была размашистая грация, пусть и голова порастяпски не ведала, чем заняты ноги, и они, покинутые, знай себе спотыкались и бились. Но вот он двигается как Железный Дровосек в погоне за Буратино, и я повторяю нелепость его движений косноязычностью метафоры. Да что это блин такое.

– Мал мне костюм, мал! Это выпускной еще, – и улыбочка.

Чуть задрал край рубашки – и стало понятно, почему он надел ее навыпуск к строгому костюму. Молния на ширинке застегнута только на половину, выше лобка светится клетчатый треугольник трусов, перетянутый сверху ремешком.

– Ну и как ты весь вечер? Неудобно же. Есть же у тебя хороший костюмчик, чего не надел?

– Так ведь свадьба, серьезно надо, – вслед хохоток, очень смешно же, что в мире бывает серьезное. – Зато пиджак – почти впору! Плечи у меня еще тогда выросли, а вот животик – только сейчас.

– Да где живот у тебя, не вижу! – наклонилась и ткнула чуть ниже пупка.

– Прямо вот здесь! – и толкнул мою макушку к животу, вдавил мое лицо, и захохотал, дьяволенок, мальчик.

Живота там было столько, что можно носом позвонки пересчитать. Костюм мы стянули, умостили на вешалку, забрались в кровать. Он уехал от меня днем, и, пока мы ждали машину, я потешалась с костюма, хватала Гошу за бока и живот, он вскрикивал и манерничал. Когда я выбралась в город, он прилетел на встречу в костюмчике, костюм свой выпускной как тяжкое недоразумение позабыв. Я весь вечер гладила его по спине, и льняная ткань мурлыкала у меня под руками.

Гошины похороны устраивала Надя – и я, слепая и тупая от горя, не понимала, как мне там появиться. Она обо мне – не знала, а я бы так выла у гроба, что ни за что бы не сошла за просто знакомую. Смотреть на него – на такого, на мертвого – было невыносимо, немыслимо. Он всегда был живым доказательством божьей гармонии, высшего промысла. Как жить, когда живое доказательство больше не живет, кто ответит.

У меня месяц как были куплены билеты на море; подруга затолкала в купе, я уехала. Убегает город, мчится поезд, попутчики весело переговариваются друг с другом. Я на верхней полке в двухэтажном составе – и места там едва ли больше, чем в закрытом гробу. Сесть невозможно, лежи себе смирно. Вокруг так много земли, сплошь степь. Теперь она вся – твоя.

Я не просила маму идти на похороны, а она пошла. Назвалась коллегой Гоши, помогала Наде, дала немного денег. Поникшие гости толпились у морга, не понимали, что делать. Мама взяла на себя роль траурного полководца и распоряжалась перемещениями печального балагана. Вдова причитала:

– Сколько раз забирали на скорой, а он возвращался. Я и в этот раз не испугалась, ждала его дома. Не верю, невозможно это всё, кошмарный сон. Костюм на нем – еще свадебный. Он ведь совсем ребенком был, ему восемнадцать было, когда женились. Да, по бабам одно, да, не жили уже вместе, – а всё равно, муж. Как я теперь одна, как.

Я вернулась домой через две недели – и мама мне рассказала. Не могло у него быть сразу два костюма, выпускной и свадебный, кто бы тратился с разницей в год. Надя рассудила трезво: смерть – событие серьезное, юридическое, и требует официальной одежки. Даже если костюм и при жизни едва сходился на покойнике. Разрезали, наверное, как-то, подогнали. И последний костюм сел как влитой.

А льняной костюмчик Гошин Надя кому-то подарила, наверное. И носит его беззаботный мальчик с длинными ногами, и всё так же светофористо светят малиновые и желтые латки, и обнимает он девочку, и гладит она его по спине. Однажды мы встретимся на ростовской улице, ласковым вечером, в сиреневой духоте, я узна́ю костюмчик – и брошусь на землю. И купол неба треснет над городом от моего крика.

Гоша свалился с велосипеда, поэтому на выходных мы не увидимся. Максимум его подвижности – прохромать до уборной. Несся же, как угорелый, выпросил покататься, летел сломя голову. Его обычная борьба с законами физики. Они побеждали, он до последнего бился. Достойно оваций, но мне грустно, что неделя прошла без него. Я злюсь, что он опять себя покалечил. Левое колено теперь тоже резать будем? Но что тут сделаешь, ты – это просто ты.

К четвергу мне упали ключи: снова подругина кошка, живите хоть три дня. Живу, живем. Гоша появляется вечером, такой же любимый, но какой-то другой. Чем больше любишь, тем хуже помнишь, я давно приметила эту неприятность моей головы. Будто сознание не может выдержать великолепия целого – и дробит его на детали, чтобы каждый раз охнуть при реальной встрече, возблагодарить.

Я рассматриваю Гошу, обнимаю его. Похудел еще сильнее, изгиб позвоночника – динозаврий, кожа такая тонкая, будто может порваться, коррозия морщинок поползла по лбу. Едва исполнилось тридцать, а уже стареешь.

В твой юбилей мы выбрались вместе в город, ели бургеры, целовались. Так сказал:

– Странно, я совсем не чувствую, будто что-то изменилось.

– Будто ты должен проснуться другим, раз тебе тридцать! Ну нет же.

Замешкался, цеплялся за себя из последних сил. Велосипедная корочка на колене, лиловеет синяк. Всё мое, любимое.

Говоришь, что тебе так плохо в эту неделю. Глажу по голове – будет и хорошо. Раздражаешься, словно капля за каплей тюкаешь в лысое темечко. Слушаю, всё равно целу́ю.

В квартире – винил, проигрыватель и коллекция. Подруга умеет. Нашелся Лу Рид, «Led Zeppelin», «The Doors». Помнишь, как я тебе пела «Make up»? Я не пою никогда, но тебе – пела. «When you are in bed it’s so wonderful. It’s be so nice to fall in love». Помнишь, конечно, вспыхиваешь, велишь лежать смирно, накидываешь мне на лицо свою футболку, шуршишь. Темнота перед глазами, звук твоего движения, молния рюкзака. Ты – в моем платье; черное, строгое, на тебе оно – фривольно коротковато. Стриженный затылок изящен, лопатки – прямы и строги, изогнутая ломаной линией рука упирается в бок.

– Красиво? Снимай!

Это в смысле – фотографируй сначала, вот так, вполоборота. И запиши видео обязательно. Управилась? Теперь можешь снимать буквально.

Распаковываю, будто не знаю, что найду внутри; чудо, наверное. Какие мы нежные, будто цветы лепестками коснулись, уже не совсем люди. Младенчески голые лежим, спутанные в клубок.

– Сокровище мое.

– Так ведь не твое же, – и боль в глазах такая, будто душе вспороли живот.

Пауза, полу-вздох, полу-всхлип:

– Обещай мне больше никогда не встречаться с женатыми.

И смешно, и жалко, и стыдно, и чересчур, как в избыточном дурном кино.

– Больше не буду.

Долго мы так говорим, вечер синеет, повторяется бесконечно этот вечер, и ветка в окно дребезжит, паркинсонит. Ход времени встал, а всё остальное, что было после, и не было, в предсмертной агонии мира почудилось; мультик пустой и злой, выключить, перемотать. Но приходится жить.

Мы расстались – и лето стонало, будто связали его, бросили в багажник, повезли убивать. Да, расходиться пора, любовь – безысходная, преданная, разоренная. Словно пустая вся изнутри, а – живая. Душишь – брыкается, ногой под дых бьет. И будто бы умерла, затихла, и должно быть легче, ан нет. Чувство, что похоронили половину моего тела. Так и хожу, располовиненная.

Я старалась не писать Гоше эти две недели, но отвечала. Да какой же ты большеглазый, с гитарой, да что за печаль, черные космосы, дыры, поешь мне «Love song» «The Cure», и будешь всегда, теперь уж точно всегда будешь. Да и я теперь буду всегда, «I will always love you». Другим днем спрашиваешь, как сейчас разводятся. «Поговорили с Надей, на неделе пойдем». Отвечаю, что молодцы, что это хорошие новости. Это в субботу.

Подруги тащат меня на природу, мы сидим у реки, вдруг – бобер. Мохнатый, зубастый, важный такой, достоинство в морде, река улыбается зверю, морщинки ползут по воде. Я бегу следом по бережку – так нужно чудо, но есть только бобер, а я умею быть благодарной. Догонишь его, как же; уплыл. Но так хорошо – лето, солнце, параллельная моим горестям жизнь. Эх, рассказать бы Гоше, он бы понял; бобер – это важно. Но что беспокоить. Расстались – не тревожь; пусть заживет. Это в воскресенье было.

В понедельник и вторник – не пишет. И к лучшему. Может, и правда вдруг разведутся, начнется другое, новое, честное. Возьмем друг друга – и не отпустим, расставанье со смехом вспомним. Как только зверят с женой делить будут? Да уж разберутся; поровну, наполовину.

В среду вечером мама: «А что с Гошей? Я видела Вконтакте».

Да ничего с ним, с ним случилось – ничто, ничто забрало его с собой. Сдало сердце в реанимации, – так Надя пишет, оставляет на странице номер; звоню:

– Правда?

– Да. А кто это?

– Его девушка.

– Кто?

– Подруга.

– А. Правда, да, правда.

Это не правда. Правдой должно быть – праведное, справедливое.

Дальше я плохо помню. В субботу очнулась на берегу моря, Черного моря на берегу, смотрела на горизонт – берега два должно быть. Второй так далеко, что его нет.

Горе расставило всюду подножки, чтобы я падала. Может, ползти? Так не поможет, пол – лава. Платья все были – общие, выйти на улицу не в чем, чтобы не напомнить самой себе. Домашние вещи, каждую рубашонку, каждые треники носили по очереди, хохоча, какие мы одинаковые, хлопали в ладошки. Согнешься, на бёдра посмотришь – другие. А те где? В земле. Шла по лесенке, ступенька пропала из-под ног. Падаешь бесконечно в бездонную яму.

Чувствуешь, как варят живьем, медленно-медленно. А чтобы было не скучно, включили глупое шоу: обычную жизнь. Существование длится, густо напирает август, скоро и темнота осени, скоро.

Город издевается: за месяц до Гошиной смерти пустили автобусы мимо больницы; десятилетия ходили в объезд, а теперь – вот. А я и забыла, и вспомнила, когда вместо привычного поворота поехали прямо, мимо больницы, где умер, мимо морга, где хранился, мимо дворика, откуда увезли. Там ведь зелень дышит, парк кругом, речка, знай себе гуляй, выздоравливай. Да что за чувство это, будто жаба на мир села. А под ней всё такое живое, боже мой, всюду жизнь копошится. Со мной в автобусе: бабка, седые нити на голове, щурится тело на солнце. Цыганка ловит луч золотым зубом, бликует мне в глаз. Мокнут подмышки у жирного дядюшки, влажный лоб важный, сколько же в человеке воды, люди – как колыбельки жизни. Да почему вы все живые, и всюду движение, в листьях и в тех ток, муравьи маршируют, липнут к немытым рукам бактерии, вирусы, всё растет, шевелится, изменяется, боже мой, да когда прекратится это, боже мой, почему ты – нет. Как же хочется каждую травиночку выдрать с корнем, до мокрого пятна каждую букашечку растоптать, смеют они жить, бесстыжие, да пусть же не смеют. Умер мир – так пусть умирает до конца. С надеждой ловлю взглядом в небе военный самолет. Давайте все просто друг друга убьем, а? Зачем мы.

Сколько дней это длилось? Дней дцать. И вот, на излете лета хрустнуло под ногами – умерли первые листья, желтой сломались трухой. Мир – справедлив, воздаяние приходит. Я посмотрела наверх, на зеленые. Как же они красивы, как хороши. Скоро умрут и они.

Если от невыносимого невозможно деться, оно становится на развилку между прекращением существования и выносимым. И вот – я несу, по капельке, по кусочку.

После приступа ярости к миру можно поехать с друзьями на озеро, прошить острым носом сапборда сонную воду. Сидеть на берегу, шелестеть пакетиком чипсов, хрустеть. Ни на секунду не забывать, но как-то жить. И блики на воде – это счастье, даже если умер самый дорогой на всей грешной земле. Блики не виноваты, солнце не виновато, никто не виноват. Вечером в машине подруга ляпнет не то, я отвернусь к окошку и буду плакать.

Сапборды на озере – это не серфинг в Крыму, но тебе бы понравилось. Уселись бы на один и в закат бы гребли, ты был бы в сухой футболке и даже бы не замерз. А если б замерз, я обняла бы тебя, как всегда, и всё было бы хорошо. И красная точка солнца ползла бы за горизонт, будто нас дурит индуска, прячется за платком. Глаза ее ниже, их мы не видим.

Спрашивают: «Как ты?» «Плохо, но это нормально». Спрашивают: «Нужно что?» «Да вроде бы ничего». Дарят подарки – так, просто. Это приятно; так чувствуешь, что хоть чего-то стоишь. Вообще-то со мной нужно говорить, но всем будто бы некогда. Свои проблемы, дела, а тут – душу у человека переехало тепловозом. Ну и как она, спрашивается, выглядит теперь, душа? Понятно желание отвернуться: пусть специальные службы соскребают. А если некому?

Мне ведь удалось улыбнуться уже на следующий день после Гошиной смерти. Шутка какая-то, ерунда. Помню только движение губ, будто свет моргнул в вакуумной тьме. И тут же погас. Вечером залезла в ванную, лежала. Вот тело, живое. А в морге – мертвое. Что за дичь такая, как это понимать. Подумала, что неплохо: Гоша вроде как в компании, социум. Мертвецы шепчутся: «Ты как? – А ты?» Хотя, может, это неприличный вопрос, как не спрашивают о статье на зоне. Болтают о бытовухе, холодно-де, скучновато. Кто-то злорадно вспомнит про крематории – согреетесь, мол, харе ныть. Чей-то ребенок заплачет, так ведь даже конфетки утешить нет; никакого сервиса в этом отеле. Зато ты там – самый красивый из молодых, целенький, не побитый. Очень тебя люблю, даже таким.

В целом, горе же выносимо. Делаешь что-то, живешь. Бывает, поплачешь – и хорошо, слёзы как насморк; не плакать – не можешь. Просто такова физиология сейчас, ну, потерпи. Бывает, плачешь без остановки, ищешь стоп-кран, а его нет, катишься с горы, бьешь бока, а не чувствуешь боли. Так плакать – плохо, пугаешься сам себя, устаешь. Это приступ, надо найти причину. Кто-то из близких сказал не то, локтем задел чувство вины. Не говоришь больше с ним, ходишь по стеночке. Хочется в комнату с мягкими стенами, и чтобы в ней не было никого.

Мало ли люди выносят. Иногда и тела любимых из дома.

В поликлинике встретишь беженку – деловая, пришла по делу. Гэкает так, что не отличить от местных. Может, тоже вдова, пусть в обтяжку и в стразах. Ну, оделась красиво, кто запретит.

Люди – живучий народ. Горе – вода. И я рассекаю мелкую рябь веслом, двигаюсь на закат.

Когда ты умрешь, я поеду на море. Морю в глаза посмотрю. И хорошо, что не как твои. Твои – болотные. В последний раз ты был на море с подружкой, давно в прошлом, а я всё равно ревновала. Зачем, к кому? Пустое, конечно. Надина зря нервотрепка. Обгорел и простыл одновременно, лежал красный, сочился соплями. Ну, романтика. Чисто Сочи, Ривьера, белоснежная яхта во льду голубом, теплом, соленом на вкус.

Что уж теперь. Катаю в ладони мелкую гальку, уроки бессмертья учу. Уж она объяснит, научит касаньем. Всё соврет, но и то хлеб. Вот бессмертие – в камне, но оно ведь не нужно. Гальки нет в одиночку, имя ей – легион. Как я тебя сохраню?

Вот в тай-дае сидит тощий сгорбленный мальчик. Так похож на тебя, но мало ли схожих камней. Бросить бы в море его, пузырькам подивиться. Арматурой сначала живот продырявить, просто чтоб был второй цвет. Без тебя всё подобное жить недостойно. Солнце бросится в воду само, только дождется заката. Солнце слишком старо, знает, когда умереть.

Я пью каждый вечер в дрянном кабаке, его двери открыты. Тут плохо поют, да и не от души. Всё вино стоит дорого, и не с кем выпить. Ну, какие-то ходят; вот один:

– Девушка, как дела?

– У меня Гоша умер.

– Попугай? Я утешить готов.

Ой, уйди, образина.

Тот плечами пожмет, сядет за столик к другой.

Когда я умру, на море приедут – другие. Соль тянет к соли, это простой закон. Не знаю, как будет им, ведь у меня – голубые. Взгляд мой поймают они между волн.

Это мы, конечно, чудесно придумали: обтяпать всё в ритуале так, будто смерти и вовсе нет. Не возить гробы в квартиры, не выставлять у подъезда, чтобы все попрощались. Устраивать всё мирно, по-тихому: помер и шуруй в холодильник, ну чего тебе. Специальные чужие люди помоют, они видели и не такое, чего им бояться. До того, может быть, вскроют, как куклу, проветрят шестеренки. А тебя-то вскрывали? Я и не знаю, зачем мне знать. Что мне горести кокона, когда бабочка упорхнула.

Был человек, теперь – отходы. Но опасные, требующие особого уважения, обстоятельного захоронения в специально предназначенных огражденных местах. Хорошо, понятно, очень ловко. Убери с глаз, отдай приготовления, поплачь в отведенное время, а потом – всё, нет и как будто не было. Хорошо, чудесно. Но вот раненая обуза остается, пусть будет возлюбленная, назовем ее так. А мы же не язычники, мы милосердны. И эта почерневшая рожа портит нам всю малину, закатывает концерт.

Например, не готовит сама, потому что не может. Но если дать еды – ест. Должно быть, просто придуривается: чтоб внимание, чтоб пожалели. И ведь притязание законно, но всё равно – а-а-а, ну когда, сколько можно. Это не вслух – мы же христиане. Но между строк, кто из нас без греха.

Грязью всё заросло; вот постельное – когда меняла? А на этом белье, может, в последний раз, и где-то между нитей – чешуйка кожи. Умерла на месяц раньше, чем ее хозяин, но ведь с живого чешуйка, значит, вроде и сама живая. И всё приснилось, вот, только встал, сейчас улыбнется, вернется. Поменять белье – вроде как снова убить, взаправду теперь, навсегда.

Или вот, улыбается, говорит вроде как, может даже послушать. Ну нормально же всё, отошла, что там, прошло две недели. Дай присяду на уши: мой парень зажал бутерброды, колбаса кончается быстро. Попрекает меня колбасой, нам, наверное, лучше расстаться? Что думаешь? Почему ты орешь? Я же просто делюсь!

Я терпеливая, я сейчас объясню про горе. Вот представьте: в мире исчезли тени, всё стало вдруг одинаковым, плоским. В жару негде спрятаться, и ничего не красиво – это еще страшней. Видели б розу вы без теней! А у меня сейчас есть только такая. Речка без волн, картонная, неживая. Кубик – как плоский семиугольник. Нету теней – украл все покойник. Вот что такое мир без теней.

Следом пропало всё, что на ощупь шершаво. Тени ведь нет, всё шершавое выглядит гладким.

Ножка куриная, хлеб – вся еда из стекла. Как чувствовать вкус? Только собственной крови – будешь жевать, рот порежешь. Это спасение, это хоть как-то вернет.

Но помнишь ведь – как было всё по-другому. Ночью гадаешь, с чем уж не встретишься утром. Со вкусом воды, с запахом воздуха, с цветом света. Вечно обкраденная, как неживая, живешь.

Стало понятнее? Лоб хоть разбей, а всё нет.

Гоше был месяц, деду был год. Поехали поминать в деревню.

Местную церковь построили в девяностые, это дом из белого кирпича с луковицей на макушке. Пестрый от цветов дворик, в грунте ли, в кадках – везде. На кладбище тоже цветы.

Перед службой мама и тетка дали записку. Мы вошли внутрь, в золото утра. Святые в рядок, как за партами, – это алтарь. Крестишься, путая образа, – всё к хорошему. Святые разводят руками – хоть так.

Батюшка запел «Со святыми упокой». Перечисляет мертвецов по именам. Первый в строю – Георгий, новопреставленный. По росту их что ли строят, кто разберет. Батюшка поет. Женщины вторят. По краешку все стоят, центр зала – пустой. Косят золотые струны из окна в пол – это нам сверху арфу так тянут, аккомпанемент. Кто б подыграл.

Чудится гроб – туманный, прозрачный, стоит прям под куполом. Там высокий лежит, молча слушает. Гоша с Надей – атеисты, из морга на кладбище, и нечего баловаться, разъезжать. А ведь отпеть-то надо. И я пою, и он – здесь. Чуть тишина – и рассыпется, ускользнет.

Тетка бросает маме:

– Надо ж, как имя совпало.

На днях умер тезка, да может, и не тезка, а Юрий. Гоша мой скромно шел дальше в списке, гурьбой.

В доме деда теперь родня обитает. В деревне одно развлечение – ходить на похороны. И на поминки, если позвали. Кричу брату:

– Вить, а что за птицы над огородом?

– Та орлы… – и махнул рукой: ерунда.

Держат плечами небо, медленно сверху парят.

Ходили в пролесок, брат похвалился: стащил мандрагору с моря, высадил здесь по секрету. Сам не знает, зачем, просто это смешно.

На гвоздях в прихожей – дедовы фуражки. В бане – бабкин флисовый халат. Ее лет пятнадцать нет, а халат висит, будто бабка выйдет сейчас из парилки. Душистая, чистая, словно паром омытая изнутри. Вещи покойников – здесь такие же хозяева, как и живые. Сторожат их присутствие, не дают забывать.

Деревенские чуют закон природы; жив или мертв – разница только во времени. Ну и чего бояться? Яблоко упало, примяло траву, и это норма, закон тяготенья. Мир просто таков, и что с него взять. Что даст, то возьмут.

Может, у Бога мертвых и нет, но у человека их – полчища. Лежат себе, ждут. Чего? Да хоть бы в гости зашли. Кладбище – на холме, в музыке птиц, в шарканье листьев. Сквозь перемены моды на имена идешь. Станешь у деда, мысленно брякнешь «Привет». Он молчит. Постоишь-постоишь – и почувствуешь, что всё хорошо.

Смерть – это всего лишь смерть, а вещи – лишь вещи. Не так уж и страшно носить общий с покойником гардероб.

Но горе такое – не перескочишь ступеньку. Если болит, значит – время болеть. В городе пусто, людей полно, но без толку. Не знаешь, куда податься, с кем говорить.

Пишет Тимур, среди дня, невзначай. «Дела твои как?» Что тут скажешь.

Он отвечает: «Знаешь, когда хоронили отца, я видел черную яму. Сколько моргал, в ту сторону не смотрел, а она по-прежнему там».

Он продолжает писать, ну и ладно. Так себе пусть, но зато – человек.

На новой работе я справляюсь неплохо. Нет других дел, ничто не способно отвлечь.

Выйти к людям, в кафе, но и сидишь – с надрывом. Пива стакан подносишь ко рту как кубок с ядом. Куда годится? Только прохожих пугать.

Как-то Гоша скучал на больничном – и выучил песню исландцев. Спел мне сюрпризом, я была рада. Он ведь чудесно пел. Он настолько привык болеть, что всегда находил, чем заняться. В блокноте остался кривой мой карандашный портрет.

Я же – болеть не умею. Нечего делать.

Мне. Нечего. Делать.

Птица зачем поет? Птица – зовет, ну а мне теперь некого звать.

Пробую выключить свет, собираю волю. Темнота кишит, темнота кипит, это движение вокруг я выношу секунд пять. Мигом бросает в пот, мутит и болит, будто меня сейчас вырвет собственным сердцем. И повиснет оно на ниточках жил, тянущихся изо рта.

Спать при свете – неудобно, но хотя бы возможно. Издревле люди пугали смерть костром, вот теперь и я. Мы ведь те же беззащитные туземцы: чуть пошатни мирок, тонкую корочку культуры над раскаленным хаосом проткни, – и всё. Я не выношу этого первобытного ужаса, и больше не выключаю электрический свет; пытаюсь утопить смерть под световой волной.

Умер – это вообще как? Раз – и дома никого нет? Да и сам дом тут же начинает рушиться, час-другой – и пошел пятнами. Знать, но не понимать, – ну и как находить утешение? Только однажды привыкнуть.

Очень хочется снова погасить свет, вглядываться в очертания предметов, видеть их. Но сейчас для меня темнота хуже чем слепота, хуже, чем пустота, пусть бы обнял хоть кто-то, пусть бы добавил плотность.

Никого вокруг нет, кроме меня, а себя я – не выношу.

Вместо поиска неведомого кусочка бог весть по миру где, не лучше ли тщательнее потрясти коробку и выудить завалявшийся элемент? И вот, плотный кусочек картона бьется о стенки, и, немножко отчаявшись, я беру билеты в сентябрьский Петербург.

Не то, чтоб меня там ждут. Но ведь и не денутся никуда.

А значит, на несколько вечеров мне станет чуть менее тошно. Может, я на секунду побуду счастлива. Мне важно знать, что такое – бывает. Даже если ради этого придется нырнуть в давно оставленную лужу. Ведь в горе темно, а свет так и манит, пусть и знаешь наверняка, что в пятачке того света ходит клубами зловонный пар.

У меня десять дней, и, с расчетом плацкарта, комната на Некрасова – не роскошь. Закругленный сверху оконный проем будто прошит насквозь темным шпилем католической церкви. Вид из окна шепчет: «Прага». Если в Праге ты никогда не был, рад обманываться.

В пасмурную погоду центр Петербурга похож на избыточно убранный резной гроб. Каждый становится богачом в таком, но живых в гробу быть не может. Впрочем, не вижу в том проблемы: живы мы слишком временно, а вечны мы вечно. Если нам, разумеется, повезет.

Сегодня солнце, и голубой от неба канал Грибоедова – не Прага совсем, а Венеция; мои уши рады любой лапше, пусть уж будет итальянская. Города много, и хочется всюду ходить пешком, будто вечной моей усталости и не осталось, где там то горе было, да за тридевять земель. В эти два месяца даже неплохой день был будто заштрихован гигантской тенью, небо и на закате серое, и на рассвете, всегда. А сейчас – голубое, впервые, и, может быть, получится как-то жить дальше, и можно опять дышать. И так хочется, чтобы всё стало совсем хорошо, и я пишу Тимуру, пусть и знаю, что он всё испортит.

Тимур с женой ждут третьего. Невольно прикидываю сроки; всё случилось в юном месяце апреле, должно быть. Когда мы любили друг друга, второму исполнился год.

Я сглупила, влипла в это мелкое блядство сослепу, по моральной близорукости. Ему надоело, мне обрыдло, ну и нормально, и слава богу, только вот у меня – горе, и я приехала. Я приехала и написала, и Тимур ответил.

Вроде обнялись при встрече, а вроде и как друзья. Вокруг молодая осень, и дело к сумеркам, и Петербург, а мы знай себе лясы точим о прежней работе. Чего только перемкнуло тогда друг на друге – непонятно. Парень как парень, дружок как дружок. С беременностью у них всё хорошо, жена как родильный спецназовец, что ей уже будет, с третьим к тридцатке, роту родит, не поморщится. Денег хватает, ну, повышение все-таки, жалко, что со мной всё так, но он что, он ни при чем. Квартира чуть маловата жить впятером, но там видно будет, материнские капиталы, ипотека, да и Тимур пашет. Такой хороший отец Тимур, опора жене, утешение детям. Мне – хоть вешайся.

Мы стоим в вагоне метро лицом к лицу, мне выходить в центре, ему ехать до конца ветки. Белая стрела через черное подземелье, начиненная ядом, пущенная точно в цель. Тимур приобнимает меня за плечи, склоняет голову набок, рассматривает меня с ласковым любопытством, вроде я пушистая зверушка какая-то. Вагон останавливается. В нелепом порыве тянусь к нему и целую в губы, с плеча убегает сумка, ловлю в движении, выскакиваю из вагона. Поезд уходит, а вечер переполняется через край. Какой же восторг, чудо, снова поцеловать дорогого мальчика, когда прошлого не смогла чмокнуть на прощанье даже в лоб. И шумный Невский будто всё знает и рукоплещет. Силясь не расплескать свое счастье, легонько толкаю прохожего, чтоб под ногами не путался.

На следующий день Тимура и нет: как дела, приветы, всё сообщениями. Вечером пью кофе с давней подругой, горюю с достоинством, говорю, что любила, говорю, что держусь. Ее дочурка на фото обнимает пупса, пупс обнимает пупса, упс, чуть вспышка щелкнула, тут же уронила; но то – за кадром, движение выдает лишь легкая смазанность в руках и тревожная расширенность зрачков. А так – милый ребенок, тренируй боль утраты с младенчества, на игрушках, кому и когда удавалось удержать сокровища, привыкай. У самой подруги волосы блестящие и густые, зубы белые, тугая кожа, мышь в глазах не пробегает, сочувствие ко мне уместно и человечно, приятно. Хорошая она, и всё у нее хорошо, а я – идиотка, и никого у меня нет, кроме мертвеца, и таскаю я его с собой по всему белому свету. За чашечкой кофе он будто сидит за столиком с нами.

Вечером я не выдерживаю – и зову Тимура к себе завтра после работы. Он берет пару часов тайм-аута и возвращается с ответом: сможет, и даже с ночевкой. Я аж подпрыгнула от удовольствия: будет вот у меня живой, тепленький, и я буду его обнимать всю ночь. Да я ж его вылижу до мизинчиков на ступнях, и так будет сладко, мало того, что живой, так еще и витальный, стругает жене младенцев как на пилораме.

Весь день перед встречей никуда не хожу, намываюсь, готовлюсь благоухать. Опаздывает минут на тридцать, искал, дескать, винный. Да нужен мне винный, невинного бы подавай, но есть только шалящий у супруги за спиной Тимур с бутылкой вина, и черные его волосы блестят, как облитые лаком, а в черной душонке его разве что ветер свищет.

Встречаю Тимура прям так сразу завернувшись в полотенце, провожаю в душ, наблюдаю, как он моется. Чудесные атлетичные лодыжки, жопа, правда, дрябловата. Глаза и щёки великолепны, но это по памяти сейчас, разглядеть можно, только когда потянешься целовать. Шлепаю Тимура, скатываю кружева со своих бедер, полотенце всё еще держу, прикрытая стою, приличная.

На лице Тимура выражение, будто ему к столу подали сочащееся кровью, всё еще подрагивающее от недавнего биения, сердце врага. Может, я и влюбилась в Тимура в тот самый момент, когда заметила это пиршество плоти вместо обычного человечьего лица. Естественное зло – завораживает. Невозможно выключить видео с записями смерчей и смертельных автокатастроф, невозможно отвести взгляд от Тимура, когда он так плотоядно честен. Впрочем, нелепые падения, которые вызывают лишь хохот, проходят по тому же разряду.

Тимур кровожаден по делу, пусть и месячные мои – в той стадии, когда в сутки нацедишь разве что столовую ложку. Дает себя целовать, после входит, я впиваюсь губами чуть выше ключицы, в основание шеи. Глаза Тимура открыты во время секса, будто своих чувств у него и нет, и он пытается выпить чувства партнерши, наслаждается не своим телом, а тем, как его тело вызывает реакцию чужого. В хорошие времена он может долбить часами, но сейчас это просто чужой уставший муж, заглянувший ко мне после работы. Иные чихают эмоциональнее, чем этот кончает. Внутрь, скотина такая, внутрь. И можно бы начать объяснять, что зачатие все-таки возможно, пусть и в месячные маловероятно, припугнуть алиментами и драмой с женой, обругать последними словами. Но мне просто хочется, чтоб он меня взял хотя бы еще разик до моего возвращения в слезное вдовство, и я трогательно тычусь носом в его мясистое плечо.

Тимур лежит рядом, но его уж нет, схватился за телефон. Тут же охнул, будто у мирового правительства сдали нервишки и кто-то в кого-то все-таки ядерной бомбой; я пытаюсь узнать, что ж там такое. Да так, просто вся кухня в крови, старшая упала, младший поскользнулся, пузатая жена хватается за живот, за сердце, хочешь глянуть видео? Нет уж, спасибо, и я ухожу в ванную. Мочусь в торжественной тишине, пока Тимур рыскает по моей съемной в поисках трусов, носков, документов. Если б Тимур был буддистом, он мог бы и совесть свою поискать, уж те большие эксперты по небытию.

Но покурить мы выходим вместе; он чмокает меня на прощанье и прячет свою спину за дверью такси. Я бычкую, слежу через улицу за окосевшей компанией у бара «Хроники», милый мальчик с длинными волосами махнул мне рукой, а я зачем-то пошла совершенно мимо, в другую сторону, прошла так, может, километр. Открыла навигатор, посмотрела, что рядом, нашла Смольный в двадцати минутах ходьбы, двинула вперед по предночным, уже утихающим, улицам. Между ног предательски хлюпало. Тимур такая жаба, что не остановится, пока весь пруд своими мальками не заселит, но мне-то куда его мальков. Не хочется сбивать цикл экстренной контрацепцией, ведь пронесет же и так, должно пронести. В любом случае, решила, что принципиально не пойду на аборт. Никогда не бывала беременна, а чудес слишком мало, чтобы спускать первое же в мусорный бак. Рожать Тимуру четвертого – тупее и не придумаешь, но это ведь мне будет, а не ему. Будет и будет, значит, так нужно, и я отпускаю мысли об абсурдной репродукции с чужим мужем и отцом троих.

Один любимый умер, второй и не любил, не кончила сама, кончили внутрь, очередной одинокий вечер, даром, что подсвеченный петербургскими фасадами, – все вводные звучат так, что впору удавиться с тоски, но мне отчего-то стало весело.

Шаг набирал крепость, нарастал темп. Совсем скоро передо мной возник похожий на ледяной пряник Смольный, мучительно небесный и русский, со всеми своими куполами во всей красе. Калитка, к несчастью, была закрыта, и я просунула сквозь ограду руку, будто бы так можно быть ближе духом, больше святости ухватить. Быстро убрала руку, испугалась, что кто-то заметит, принялась истово креститься на купола. Стало жарко, по телу будто что-то красно-золотое пробежало, и я шептала одними губами, что хуйню я делаю, Господи, но ведь люблю же тебя, люблю же тебя, прости. И в миг тот казалось, что и правда простил, и даже меня, дурищу, в Царствие Небесное пустит.

Спустя три дня мне приснился Гоша. Посмертные сны с его участием легко разбить по категориям, обобщить.

Первую разновидность я бы провела по классу работы мозга: обычная возня с милым и дорогим сердцу, зачастую мимо осознания его смерти. Так, на излете первой недели после я увидела детальную постельную сцену, и, проснувшись в здоровом возбуждении, эту самую сцену домыслила до логического конца, то ли про себя, то ли прошептала: «Спасибо, любимый». Снова плакала, но стыдно не было. Разве может быть стыдно за любовь.

Вторая – самая неприятная, я чувствую в ней трансцендентный источник; этот вид сна я называю покойничьим. Раздосадованный своей смертью мертвец мотает живому нервы, будто его кончина – это рана, которую можно заштопать, если вить из живого веревочку. Мертвец опознаваем безошибочно, при этом всегда безобразно карикатурен относительно живого прототипа. Так, мой за малым не двухметровый Гоша в покойничьем сне обратился в крошку, лишившись как минимум четверти своего роста. Худоба и прозрачность также дошли до предела, а мои нервишки он методично наматывал на кулак, тянул из меня все жилы. Говорил противным голосом гадости, из которых следовало, что никогда меня не любил, но любви в ответ требовал, до плача, до зубовного скрежета. В другом таком сне я видела, как чудесный мой мальчик со взглядом лукавым обращается в серого длиннобородого старика. Обращение это не является необратимым, оно пульсирует, будто луч стробоскопа: вспышка – и молодость, вспышка – и старость. Какое-то время мой сон заливает эпилептическое моргание света, и лишь за секунду до того, как очнуться в лихорадочном страхе, я обнаруживаю у себя на коленях мертвую голову Гоши-старика.

Третью разновидность снов мне трудно определить; может, потому, что я видела такой только один, в Петербурге, спустя два месяца после Гошиной кончины. Он приснился мне здоровее и крепче, чем был при жизни. Такая поджарая, жилистая фигура, наверное, была бы у него, если б он не был болен. Его широкие плечи украшали эполеты из длинных черных перьев, вокруг глаз брызнула мелкая россыпь рубиново-красных камней. Тонкий, но сильный, несущий свою красоту с ленцой и достоинством, чуть растягивая слова, Гоша поведал мне, что его позвала участвовать в модном показе какая-то девочка. Он и согласился, а чем тут еще заняться, больше нечем. Прямо во сне меня кольнула ревность: вот так уже, значит, дела там у тебя какие-то, подружки… Но что тут скажешь – в разделяющей нас пропасти длиною в вечность остается только порадоваться, что любимый мой – не один, в чистилище уж нашлась компания таких же цветастых балбесов.

Этот последний сон принес мне подобие успокоения. Значит, дальше моя птица ушла, не рай, но всё ж не вечные муки.

Следующим утром я пошла в Александро-Невскую лавру. На старинном музейном кладбище обнаружила могилу незнакомого мне Георгия, тумбу в затейливых мраморных складках. Тот Гоша жил на полтора века раньше и меньше моего на два года, был несоизмеримо богаче и знатнее. Я решила, что моему Гоше обязательно нужен памятник под стать, и как только у меня появятся деньги, я его ему обязательно подарю. Может, далекий прохожий из нашего страшного будущего глянет на белизну мрамора – и схватит сердечком частицу Гошиной вертлявой юности и красоты.

Но раз уж мы пока живы, надо ебстись, – и я позвала Тимура, и висела на нем, как обезьяна, и жадно щипала за пышные щеки, и так его любила. То был нервный день: объявили о присоединении четырех новых областей. В семь по Москве – саммит НАТО. Я не разрешила Тимуру смотреть новости, пока не кончу, и как-то кончила, не фантастически, но нормально, здорово кончила, а в новостях мы увидели, что наглеж нашей бедной страны пока проглотили, и прямо сейчас нас не станут, скажем, бомбить. Мы поцеловались и открыли шампанское, и сидели довольные весь оставшийся час. Уж столько пожелал выкроить для меня Тимур из своей праведной семейной жизни.

Я выбралась провожать его до метро, никто не танцевал и не плакал, все буднично ехали домой. Тимур меня клюнул в губы и скрылся, а я еще постояла на Невском; вечно праздничный город был совершенно обыденный, будто здесь, на северо-западе, на юго-запад всем всё равно. Или юго-восток? Это с какой стороны посмотреть. Люди вокруг показались мне сродни каким-нибудь клеткам печени, которым плевать на наступившую беременность их организма-родины.

Спустилась в метро и двинула на Петроградку. Долго-долго стояла на мощеной площади перед Петропавловским собором; во всё небо гудели колокола. Когда они замолчали, тишина продолжила колебаться, дрожала, позвякивала. Нева лизала гранит черным бешеным языком. Я прислушалась еще, и услышала страшный хруст в небе. Всю мою жизнь Родина лежала, свернувшись калачиком, баюкала себя, кататонически бормотала под нос. И вот, собрав нежданные силы, она рывком выпрямила окаменевшие за три десятка лет ноги. Колени ржаво скрипели, в икрах гудели иглы. В омертвевшую ткань потекла кровь. Она теперь только и делает что, и так страшно, божечки. Но кто мы такие, чтобы препятствовать великанше распрямиться. Кого не задавит, тот, расположившись над ямкой ее пупка, увидит призрачный горизонт.

Коктябрю Питер предсказуемо скуксился – и выпроводил меня на крымском пятичасовом. Напоследок я отхватила подзатыльник от дождевой тучи. Чтобы начать путь, нужно вернуться.

Заскочила попрощаться с Тимуром в обеденный перерыв. Хотела тепла, вместо этого милосердно угостил пюре с котлетой. Еда была теплой, уже что-то.

Рука Тимура тоже была теплой. Даже непонятно, почему такой поганец, как он, всё еще встроен в систему земной физики. Еще страннее, что после всего дерьма, что происходило между нами, мне всё еще грустно расставаться. Делаю вид, что нет. Он целует меня, ну и всё. Кстати, у них будет мальчик. Жене нравится имя «Георгий».

– Это мое любимое, Тимур.

– Ну ты и…

И не нашелся. Да и что тут скажешь. Некоторые люди приходят друг к другу, только чтоб на клочки рвать. Наверное, это зачем-то нужно.

Я ухожу и не оборачиваюсь, и мокну, и мерзну.

За плацкартным окошком плывет Россия. Деревья по-южному уменьшились уже к утру.

Дальше Воронежа на путях появляется техника. Я не очень-то отличаю танки от БТР-ов. Частичную мобилизацию объявили две недели назад.

Мужики с боковушки едут восстанавливать Мариуполь. Женам наврали, что объекты находятся в Ростове. Позвали ломать – позвали и строить. Мир гармоничен, даже когда он горит. Я отворачиваюсь к стене на нижней полке.

…Дома мне тошно, но не так, как было до поездки, – и это уже спасение. Я просто ненавижу, что Гоша умер. А еще ненавижу себя; и немножко Тимура, просто до кучи. Если бы Гоша был, его, наверное, уже свалила бы первая осенняя простуда. Но кого тут валить, он и так лежит. Продолжает происходить всякое, а он и не в курсе. Неведение напоминает блаженство.

В один из особенно неприятных вечеров я сунула нос в «Тиндер». В старом профиле сохранилась фотка, на которую тогда клюнул Гоша. Такая я там смешная, красивая, ярко-розовые тени, воздушные шарики за спиной. Ему и понравились эти шарики. Мальчик обожал праздники. В последний раз я была у него дома, кажется, в мае, и в его комнате всё еще висела новогодняя гирлянда. Я немножко побухтела – мол, вот как он собирается радоваться в Новый год?

– Пуще прежнего! – так он ответил, и смешно чмокнул меня в глаз.

Я спросила, что он хочет на день рождения. Наушники. Утешение – знать, что Гоша прожил последние два месяца ровно по своей любимой пословице. Помирать, так с музыкой.

А ту фотку с шариками я удалила. Показывать ее другим не по себе, да и это – уже не я.

Где я, кто б знал. Почти не фоткалась в этом году. Причин для удовольствия от факта своего существования не было, мне не хотелось оставлять следы. Нашла какое-то шлюханистое фото в ожидании Тимура, всё прилично, прикрыто, а всё равно – понятно всё с тобой, девочка, в глаза посмотри только. В конце концов, это достойная цель для дейтинга, и я даже поймала какой-то азарт, энтузиазм.

Всё позорнейшим образом разбилось о реальность, когда выяснилось, что совсем так просто – я не умею. Но было неплохо хотя бы поговорить со всеми этими парнями. Будем честны, на тот момент даже голограмма могла бы удовлетворить мои нехитрые притязания в общении. Страшная правда в том, что если идти в глубину, то тут бы вообще никто не справился. В бездонный колодец и плюнуть не страшно: всё равно не напьешься.

К декабрю я смертельно устала – и разнылась одной из своих теток. В ее голове тут же щелкнуло; мне кажется, у нас есть сходство в скорости реакций. Того, что случилось дальше, я не смогла бы предвидеть.

В тот момент, когда я шла по Пушкинской в фиолетовом лаковом тренче, мне казалось, что я вечно буду одна. Пусть и телефон в кармане прогудел очередным приглашением на свидание.

Милый, нежный мистер Дуче, где вы были во время путча ГКЧП? О, вы стояли, бежали там, редкий умный мальчик, не продавшийся за стеклянные бусы и колу. В колонне монархистов, что? Да, наш Древний Рим, СССР. Очередной Владимир Красно Солнышко несет пост в мавзолее. Совершенно никаких противоречий тут нет. А глазища ваши сверкали так, что впору обняться армянам с азербайджанцами. Тремя годами раньше вы пытались среди ночи снять огромное красное знамя – и поймали его хребтиной, позвоночник чуть не треснул. А ту историю с синагогой лучше и вовсе не вспоминать.

Если б мы были ровесниками, женились бы еще тогда, завели бы детей. А позже, годам к тридцати пяти, мне ваши выкрутасы опротивели бы в край. «Чао, Дуче!» – сказала бы я, и мы б спокойненько развелись, высчитав с нахапанного вами за жизнь положенные алименты. Я б завела молодого любовника и совершенно бы по вам не скучала. Дети были бы сыты. У меня были бы дети! Даже немножко жаль, что мы разминулись во времени на двадцать лет.

Нас свела моя московская тетка, всё еще красивая блондинка. Ее бывший муж мелькал по телику и оставил ей фингал на прощанье. Ее нынешний, хоть и бегал по молодым, но души в ней не чаял. Тетка тоже бегала, и не чаяла. И долго, долго шептала мне в трубку, когда узнала о Гоше. Прошло четыре месяца – и тетка позвала меня к себе. Чувство дома я потеряла; быть в месте, которое домом было, невыносимо. Самолеты не летали уже почти год – и я снова села на поезд. Он качался, громыхал, вез.

Знакомство было обставлено. Привычная к свиданиям, я совершенно не смущалась. У Дуче были деньги, это важно, – но ведь сердце важнее. Мы мило болтали, а хотелось – просто на ручки. И сделать вид, будто мне десять. И будто никто у меня не умер, и будто мой город не превратился в прифронтовую столицу, будто первые ласточки беспилотников не докучают нам. Будто мне десять, и даже не пубертат, и вот, добрый дядюшка купил мне мороженое. А небо такое синее над Кремлем… Декабрьская несусветица. Зачем мне зимой мороженое? Может, я детеныш белой медведицы, и не признаю других сладостей.

Чуть что, так русские – в Сибирь. Я там не бывала, но мало ли. Дуче – оттуда, и он там всё знает, каждую кочку в тайге. Если придется прятаться где-то в деревне, он быстро всё прочухает, и выбьется в председатели колхоза. Будут колхозы? Чем только не шутит конец света! При Дуче местная футбольная команда наверняка расцветет. В ней играют несовершеннолетние, это отличная физическая подготовка к фронту.

Я рассказываю цинично, да и оптимизм мрачных сценариев добавляет красок, но ведь всё намного сложнее. У Дуче было сердце, а от меня лишь кожура оставалась к тому моменту. И я ходила пустая по свету, я звала, я хрипела. А Дуче взял меня за руку – и внутри меня снова что-то забилось. Контраст с мучившей меня прежде тишиной был настолько велик, что это можно было принять за любовь.

Вфеврале 2023-го я стала узнавать в лицо московских джазменов. Вот барабанщик, похожий то ли на женщину, то ли на толстого мальчика, белые волосы до плеч, тугие два подбородка. Саксофонист с кавказской щетиной и оттопыренной задницей. Контрабасист – уже не вполне человек, а будто часть грифа; гриф вибрирует и двоится, превосходит сам себя, чтобы родить гулкое пум-пум. И всё это диво в легком тумане – от алкоголя ли, нет же. От того, что снова рядом мужчина.

Я прибилась как сиротинушка к московскому дядюшке, интеллектуалу той редкой породы, что откуда-то умеют доставать деньги. Дуче меня холил и баловал, а я его так обожала.

Сиротинка-предшественница сбежала, но уже жалела об этом, и мотала нам нервы. Бывало, пока мы слушали джаз в клубе, она сидела под дверью дядюшкиной квартиры, звонила ему и грозила вскрыть вены. Нервная обстановка, что тут скажешь. Дуче переживал, я боялась – ее и за нее. Сиротку номер один стоило сдать в дурдом, но кому? Ее матушка говорила, что она взрослая и сама разберется. Взрослому человеку недолго разобраться, как вскрывать вены, это правда.

Сегодня первая сиротка нас освободила, черт знает, чем занята. Жива – и спасибо. Вечер только наш с дядюшкой, и Маросейка светится, будто всё еще Новый год. В Москве не убирают праздничные украшения до конца зимы, потому что без них стало бы заметно, насколько над миром сгустилась тьма.

Мое счастье длилось, и джаз ходил под кожей. Так хорошо верить, что я прибыла на то самое место, назначенное судьбой, и долгий мой путь, со сбитыми пятками, кончен. Теперь можно выдохнуть, быть счастливой.

Дядюшка смотрит на меня глазами щенка, поправляет прядку у лица, целует. Люблю засыпать у него на груди, нюхать воздух на его выдохе. Дыхание забрало кислород, а отдало мускус, обогатило воздух его щедрым телом. Воздух, который выдыхал Гоша, ничем особо не пах, разве что, едва уловимо, – старой бумагой, библиотекой. Так может пахнуть только смерть. Дуче пахнет жизнью, пусть и старше Гоши на крепкую четверть века.

Джазмены играют, мелодия подмигивает, протягивает руку, ведет за собой сквозь годы и города. Дуче пальцами отбивает такт на моем запястье. Мелодия тащит всё дальше, из города – в лес, в дремучую чащу. Обрыв, водопад, предсмертный восторг падения вместе с водой. Музыка кончилась, джазмены уходят. Дуче заказывает закуску.

В перерыве подтягиваются другие музыканты: девочка в берете, нескладный патлач, лохматый азиат в черных очках, другой нелепый и шумный народец, бог весть еще кто. Дело к джему, а значит, правил больше нет. Я опрокидываю очередной шот, устремляю взгляд на сцену, и средь чехарды и неразберихи замечаю еще одного музыканта. Большие болотные глаза, с легким прищуром от семитских скул, тонкая, почти девичья шея. В общем броуновском движении он отделяется, садится за пианино. Прочие молекулы-музыканты замирают на исходных позициях. Саксофон протрубил петушком, разогнал возню нечисти, призвал луч солнца. Солнышка нет, дело к ночи, так что отдуваться пришлось музыке.

Пальцы пианиста то давят клавиши, то бегут по ним, пешеходушки по зебре от дождя. Музыка светится на лице пианиста, будто он потерял ее, долго плакал, проклял себя и род человеческий, – а теперь вдруг нежданно-негаданной удачей снова обрел, и счастлив, и готов целовать ее каждую косточку, каждый ее звучок. Я безошибочно узнаю́ гримаски пианиста, морщинки, которые они порождают. Всё это я уже видела на лице, которое так любила, на лице, которого больше нет.

Они ведь внешне на диво похожи, пианист и Гоша, Гоша и пианист. Я больше не слышу музыку. Медленные, тяжелые слёзы закипают в глазах. Каждое движение пианиста – солнечный зайчик из недоступного рая. Это ведь нам только кажется, что на том свете темно; язык безошибочен: свет – значит, свет, и нечего тут.

Как могу, прячу слёзы. Дуче – натура тонкая, и поймет, если ему объяснить, но я не хочу, чтобы он понимал. Вроде бы не заметил.

Когда музыка кончилась, пианист посмотрел мне в глаза. И я улыбнулась ему так, словно он передаст мою любовь на тот свет. Улыбка родилась в животе, пробежала по телу как дрожь, выступила на губах. Пианист не смутился, посмотрел с любопытством, кивнул, чуть растянув рот. Когда он встал, я осознала, что он едва ли выше меня ростом. В моих покойничьих снах Гоша был таким же, будто двадцать сантиметров позвоночника ссохлись. И снова божественное, едва подмигнув, показало свою черную изнанку. Спутанные нитки, узелки, хтонь.

…Дуче водил меня на джаз еще пару месяцев. А одним утром забрал ключи от квартиры и отправил назад в Ростов. Верно рассудил, что под контрабандой сиротки ему подсунули вдовушку.

Детское горе проще утолить: приласкал, угомонил, оно и зарубцевалось. Стало частью тела, вросло в скелет, будто его и не было. Изменило всё, конечно, покорежило, – но вросло, растворилось в личности. Взрослое горе – торчит из плечей, как вторая голова, и никак его не прикроешь. Разве что блузу носи с двумя горлышками, пока лишняя голова не усохнет, не отпадет сама по себе. Дышать станет легче, но на месте второй шеи останется страшный рубец. Звуки навсегда теперь станут эхом, будто лишние два уха продолжают слышать, барахлят, вносят помехи. Зачем ему это, в самом деле.

Но ведь передал же пианист мой приветик, знаю я сердцем. И встречаю ответный – дома, у пруда, в белом дурмане цветущего терна.

Тем утром Гоша проснулся раньше меня. Он сидел на кровати, опершись лопатками о стену, и рассматривал мою комнату, будто прежде ее никогда не видел и пытался запомнить с первой и единственной попытки.

Было тихо. Шторы пропускали рассеянный белый свет. Сверхпрозрачный туман топил комнату; вода, разбавленная ложкой молока.

– Давно не спишь?

– Часа два уже.

– Ого. И что ты делал?

– В шахматы играл.

Хоть средь ночи разбуди, а он – шахматы. Пройдешь мимо дедов с доской на прогулке, а как же. Спустя десять минут Гоша всё прикидывает в уме ходы. Шахматы и напарника в мою спальню не притащишь, поэтому он довольствуется онлайном. Бергман знает, кто играл с Гошей на том конце.

Я кладу голову на Гошино бедро. Такая прохладная кожа, белая-белая, косточка-шестеренка, резинка трусов. Я голая, не от похоти, а из жажды свободы от лишнего. Гоша всегда натягивает на ночь трусы, будто броню от взрывоопасного мира. Нельзя быть голым и диким, беззащитным. Когда я не смогу спать без света, я его наконец-то пойму, стану надевать на ночь футболку и шорты.

Мы спустились завтракать. Включили громко музыку, алгоритм был умненький, подкинул нам «Let’s spend the night together» в оригинале Роллингов, потом я включила кавер от Боуи. Гоша протянул мне руку, пригласил танцевать. Ему нравилось кружить меня и придерживать, выдавать легкие па, а потом срываться на скачки почти животной неистовости. Мы танцевали, как влюбленные варвары, совпадая глазами, заклиная добычу, всего лишь бутерброды, но всё равно – добычу. Белый свет к тому времени стал золотым, косился на нас из окна, падая огненной вспышкой на зеленые Гошины радужки.

После мы выползли во двор и легко уместились на стареньком шезлонге в тени, обняв друг друга, глядя на зелень.

– Вот черешня спеет, а там смородина. Нарвать тебе?

– Мо-о-ожно. А крыжовника нет?

– Прям у тебя рядом с ногой маленький кустик. Пока без ягод, разве что в следующем году будут.

– Не страшно, я никуда не спешу.

К следующему лету куст захирел. Не утащил ли ты его с собой? Кто знает.

Но последний наш летний день – длится. Вчера был костер, суета, довольные лица, твоя жадно вздувшаяся жилка на лбу, как всегда бывало от вкусного жареного мяса. Сегодня мы совершенно ничем не заняты, воркуем, танцуем, кидаю тебе смородинку в рот, одну, другую, рассматриваю черный окоем у прорези губ, вместе охаем, провожая взглядом ревущий военный самолет. Совершенно ведь всё равно и неважно, что будет дальше. Быть вместе здесь и сейчас – это большая победа. Смерть может только руками развести.

Если я кого-то полюбила, всегда пытаюсь понять, что у него внутри, как выглядит его скелет.

Когда я глажу своего кота, чувствую, что его кости – легкие, маленькие, пусть и выглядит он огромным за счет густой шубы с шерстинками в десять сантиметров длиной. Его лопатки – плоские пластинки, островатые с края. Юрко вытянутая, любопытная черепушка. Мелкое млекопитающее, кусочек существования. Всего-то. И – обожаемый любимчик, выделывающий уморительные кренделя, только свои, неподвластные другим котам. Взрослая циничность говорит, что кот – заменим. Но если подключить к размышлениям хоть капельку сердца, станет понятно, что заменим – не полностью.

С такими привычками занятия любовью – тот еще номер. Случалось слышать:

– Ну и что ты меня как кусок мяса хватаешь!

Жеманно, немножко обиженно. Это так Гоша говорил. А меня просто интересовала суть вещей. Я щупала смерть внутри него, пыталась ее как-то понять.

На случай, если вдруг его когда-то не станет, я заранее знала, что кости его ног относительно остальных в его теле – мощные, под стать росту. А вот руки – всегда ручки, плети. В локтевом суставе едва ли толще моих.

После возмущений я становилась нежнее. Или еще грубее, если ему так хотелось. Что там будет после – уже всё равно; всё растворялось в великолепном сейчас. Время было повержено.

Но всё равно победило, легко отыграв свое; может быть, обиду затаив.

Так чудится: передо мной на столе с десяток мужских черепов. Владельцы при жизни – рослые астеники. При первом приближении кости выглядят почти одинаково. Чаши они и есть чаши, эти вот – для мозгов были. Будто между делом зашел в магазин керамики, смотришь предметы на полочке. И тут меня поражает открытие: я узнаю́ Гошу по сколотым передним зубам, этим маленьким зигзагово-заостренным половинкам. У черепа вид удалой и лихой. Всё ты смеешься, хоть смерть с тобой сделай. Надо мной, может, хохочешь? Череп я поднимаю, подношу к лицу, гляжу в пустые провалы глазниц. Долго целую, бьюсь своими зубами о его.

Здорово узнать тебя и таким, после смерти. Что разлучит нас теперь? Моя долгая и трудная жизнь будет петлять и бежать вперед, уводя меня от тебя всё дальше. Но в конечном счете – всё равно приближая к тебе, к неизбежности. Кости тянутся к костям, и я ощупываю свои скулы, чувствуя, какие они белые и крепкие внутри.

Родилась девочка – вдовы семечко, кто знает, когда прорастет. Четыре прабабки, три из них – вдовы, математика сороковых на вычитание.

Одна босая осталась, двадцатилетняя, с первенцем на руках, больше не вышла замуж. Всю жизнь носила под сердцем последний обожженный приветик с Курской дуги.

Вторая – везучая, успели восьмерых, и жили бы долго и счастливо, да снаряд где-то в Крыму.

Третья дважды вдова, каждый следующий – лучше, богаче; последний настолько хорош, что сам ее прикопал, бывалый вдовец.

Новые вдовы собирают на броники, дроны, плетут масксети. Новые вдовы что-то говорят своим детям. Новые вдовы из деревень, с них собрали дань мужиками. Новые вдовы разбираются с горем сами.

Мужчины горят в топке истории ярче. Вдовы идут по земле горестным маршем. Когда буря стихнет, и пули больше не свищут, они новый мир отыщут на пепелище.

Судьба черная, да почетная, спустили на плечи им крест, они как могут, несут.

А что вдовушки? Крест спускали, а они его не взяли: обманули, извернулись. Да всё равно придавило. Слышали про веселую вдову? Так вот, вдовушка – это вдова херовая: ни прав, ни обязательств, а всё равно пуд соли ешь, не давишься. Чтоб землю родную ей не засыпали, может, за тем и жрешь.

Какие они ясноглазые, боже мой, яростью светятся, как фонарики с адским огнем внутри. У той жениха убили, в отпуске свадьбу играть собирались, платье купила уже, открывает шкаф, глядит на него, не решается тронуть. У этой – бывалый военный, и взрослые дети, и вроде любовь прошла, да где там. Так и сидит на гордой его могилке, приносит тюльпаны. Он ей такие ж всегда дарил. Другая вешает фото в рамке, объясняет, что это папа. Сынишка кивает щеками и подбородком, модельками самолетов гудит.

Россия – та тоже вдова. Мужа-царя убил Красный, с ним жили долго, неплохо, пока не повесился. Сошлась с сутенером; не хочет и вспоминать. И вроде новое началось, но болит в боку, вот-вот с бока самого хлынет. Вызвать бы скорую, но ее нет. Латай себя сама руками. Чтоб не так больно было, «Отче наш» бормочи. Всегда помогало же, ну и теперь тоже. Поможет, поможешь, не может чуда не произойти.

Должна же быть какая-то сортировка, порядок. Вот, скажем, в небесный строй поставили тридцатилетних мужчин, умерших летом на юге России в 2022 году. Плечистая бравость, восемь лет в ополчении, зашевелилось, наконец, да размазало, так и бывает. Кто-то просился на войну от нечего делать, загорал на нарах за лишний грамм, заскучал – и пешком на небо ушел. У третьего в деревне семеро по лавкам, ну, работал, заработал гроб, но и детям что-то, клочок Родины детям. Много как всегда и по глупости просто: мотоциклы, неудачные падения в драке, производственные аварии, разновидности суицидального поведения, доведенного до конца. Реальность моргнула и снова включилась, синий строй на белоснежном облаке, топчет мягкое, не оставляет следов.

Эй, да вот и ты, как всегда, вырядился, ножкой смущенно эть. Солдаты глаза закатывают, вертят пальцами у виска, у одного-другого кулаки зачесались, но разве могут они детей обижать. Шлешь им реверансы, воздушные поцелуи, солдаты злятся, но отводят глаза. До тебя им разве, до твоего ли всегдашнего баловства.

Сапогом бьет солдат облако, будто хочет проделать дырочку, посмотреть, что внизу, как там сейчас без него. Облако уступает; видно, как плачет вдова, молча глядит на холмик мать, братья идут в атаку, потные, от копоти черные, братья идут наступать. «Эй, поднажмите, потом отлежитесь, если смогу, то замолвлю словечко», – шепчет солдат в облака дырочку, и по земле от его слов бежит, задыхаясь, луч.

Очередь движется, строй идет дальше, спина за спиной прячется в пронзительной синеве. Там так светло, что не видишь ступней своих, там так светло, что слепнешь от света, но всё становится ясным, яснее, чем белый день.

Где-то внизу вдова разомнет усталую шею, встанет с колен, подол отряхнет, улыбнется росе. Да и вдовушке тоже на сердце синяя бабочка прилетит.