Вандалы, этот неудачливый народ с испорченной, казалось бы, навеки репутацией дал свое имя как минимум двум красивейшим ландшафтам Европы. Слово «Силезия», по мнению большинства ученых Германии, Австрии и многих других стран (случайно или нет – по преимуществу германоязычных), происходит от названия вандальского племени силингов (селингов, у некоторых античных авторов – слингиев), а в названии Андалусии, или Андалузии, бывшей пристанищем вандалов, мигрирующих по разваливающейся Римской империи на протяжении жизни целого поколения, настолько хорошо сохранилось их племенное название, что, к примеру, одна немецкая воскресная газета позволила себе опубликовать репортаж о разбойничьих бандах, бесчинствующих в районе Терромолиноса, под броским заголовком «Вандалы снова в Вандалусии».

Значит, названия, по крайней мере в данном случае, – не просто «звук пустой», и потому ученые почти с чрезмерным, не по разуму, усердием, занимались происхождением названия «вандалы», пытаясь, на основании этого этнонима идентифицировать их скандинавскую прародину, на основании отдельных племенных названий перекинуть мост в неизвестную, мифическую, легендарную раннюю историю вандалов. В поисках вандальских корней указывали на обитавших в древности на севере Ютландии «вендиллов» или «вандиллов», но в первую очередь – на сохранившиеся литературные памятники, например древний англосаксонский эпос о доблестном герое Беовульфе (чье имя означает буквально «Пчелиный волк», т. е. «Медведь»), смертельно ранившем на суше, а затем – добившем на дне морском чудовищного Гренделя, ибо именно данное сказание содержит множество слов, имен и названий скандинавского происхождения. Но и в несколько менее древней поэме «Видсит» содержится упоминание о неких «вендлах», тоже, возможно, связанных с этнонимом вандалов, ибо римские авторы, первыми упомянувшие о «вандилиях», или «виндилиях», вне всякого сомнения, не могли просто выдумать это название, как и имена других племен, находившихся с вандальскими племенами в соседских отношениях или даже состоявших с ними в одном культовом сообществе (т. е. совместно с вандалами посещавших общие святые места, святилища, поклоняясь там общим богам).

Более важной, чем проблема происхождения этнонима «вандалы» (или, по-северогермански, «венделы»), представляется, естественно, проблема идентичности, т. е. вопрос, с какими именно племенами, известными нам по археологическим находкам и литературным памятникам, следует отождествлять племенной союз или, если угодно, племенное объединение, которое принято обобщенно именовать вандалами. Как раз в этом плане после Второй мировой войны возникли большие неясности, связанные, в первую очередь, с результатами деятельности послевоенных польских археологов. Господствующее среди ученых мнение, основанное на точке зрения немецких ученых XIX и первой половины XX в., в общих чертах сводится к тому, что довольно сильные и многочисленные германские племена во II–I вв. до Рождества Христова покинули места своего расселения на Скандинавском полуострове, высадившись прежде всего в районе дельты Вистулы (нынешней Вислы), но и на других участках южного побережья Балтийского моря. Оттуда они распространились, частью – мирным путем, частью – изгнав или подчинив туземное население в районах Привислинской дуги, по берегам реки Виадра (именуемого ныне по-немецки Одером, по-польски же – Одрой) и, наконец, на всем пространстве между Балтийским морем и в предгорьях, простирающихся от Судет до Карпат.

Как писал видный немецкий историк Ганс-Йоахим Диснер в своем труде «Королевство вандалов. Взлет и падение»: «Современные исследования всегда отмечают, что вандалы вторглись в область между Эльбой, Одером и Вислой с севера или северо-запада (прародиной их предположительно были, скорее всего, Ютландия и бухта Осло)».

Процитировав книгу Диснера о Вандальском «королевстве (как сказано в ее русском переводе, вышедшем в санкт-петербургском издательства «Евразия»), автор этих строк не может не сделать следующее замечание.

Традиционно германских и других «варварских» (например, гуннских) царей времен Великого переселения народов именуют по-русски «королями». Автору настоящей книги о вандалах это представляется неверным. И вот почему. Слово «король» («кароль», «краль», «круль»), как титул верховного правителя, аналогичный германским словам «кунинг», «конунг», «конге», «кёниг», «кинг», вошло в славянские языки (и в венгерский – в форме «кираль») не ранее IX в. по Р.Х. как производное от германского имени «Карл». Карлом звали царя германского племени франков, коронованного в 800 г. в италийском Вечном городе Риме на берегах Тибра папой-епископом римским венцом (западного) римского (а не «франкского» или «германского») императора и вошедшего в историю как Карл Великий. Имя Карла стало среди славян нарицательным для обозначения верховного правителя у народов германского корня, наподобие имени римского полководца и верховного правителя Цезаря. Само древнегерманское имя «Карл» происходит от слова «карл» («керл»), означающего «муж(чина)». Изначально оно пришло из древненорвежского (скандинавского) языка («нуррён»), в котором «карл» означало «свободный человек», в отличие от «ярла» – аристократа, представителя родоплеменной знати, и «трелла» («дрелла») – раба. Поэтому автор в дальнейшем будет именовать в настоящей книге о вандалах «варварских» правителей, живших до Карла Великого, не «королями», но царями, а их государства – не королевствами, но царствами (за исключением цитируемых источников, переведенных на русский язык не нами, как например, книги Диснера). Но это так, к слову. «Мы же на прежнее возвратимся» (выражаясь языком средневековых русских летописцев).

Большая часть польских археологов до сих пор не проявили особой готовности связать археологические находки, сделанные на территориях, отошедших к Польше после Второй мировой войны, с этой миграцией скандинавских германцев через Балтийское море, относя их к особой пшеворской культуре, имеющей, по их мнению, праславянский, или протославянский («венетский», «венедский») характер. По их мнению, данная культура издавна господствовала на территории между реками Одером-Одрой и Вислой, причем частота находок особенно велика в областях, прилегающих к Балтийскому морю.

Здесь одно мнение противостоит другому, и вряд ли стоит ожидать скорого внесения ясности в данный вопрос, тем более что основные отличительные особенности, характеризующие доисторическую культуру – формы погребения и найденная керамика – этой сравнительно поздней эпохи, от примерно 100 г. до Р.Х. до примерно 400 г. по Р.Х., с большим трудом поддаются безошибочной этнической идентификации.

«Образовывала ли пшеворская культура столь единое и самостоятельное целое, чтобы быть соотнесенной лишь с одной-единственной этнически единой группой, остается в любом случае открытым принципиальным вопросом, с которым связан следующий вопрос, а именно: что вообще следует, ведя речь о столь позднем времени, понимать под выработанной, с точки зрения археологии, культурой, в какой степени она вообще может рассматриваться в качестве археологического наследия того или иного народа и не представляет ли она скорее определенный уровень развития цивилизации, компоненты которой имеют различное происхождение» (Ян Филип).

Поистине золотые слова, своего рода эскиз некоего соломонова решения! Вопреки мнению скептиков, отрицающих приход вандалов, готов и других северных германцев из Скандинавии на европейскую «большую землю» (где они, по воле позднейших исследователей, в отличие от своих потомков – норманнских викингов, позднейших выходцев из той же Скандинавии – «ненавязчиво» превратились из северных германцев в германцев восточных!), ссылаясь на малонаселенность Древней Скандинавии, мы с полным на то основанием утверждаем иное. То, что Скандинавия до наступления «эпохи викингов» была достаточно густо заселена, явствует, не говоря уже об археологических находках, хотя бы из упоминавшегося выше эпоса о «Пчелином волке» – Беовульфе. Сложивший его (или собравший воедино) древний северный, или нордический, сказитель явно всеми силами старался максимально приблизиться к правде истории, сохраняя верность ей даже в описании подробностей (вооружения, построек, сокровищниц и династических связей), достигнув во всем этом поистине поразительной достоверности. В ходе разгоревшейся еще в тридцатые годы ХХ в. весьма оживленной дискуссии вокруг этого интереснейшего нордического эпоса (в которой принял участие и Дж. Р.Р. Толкин, автор не только великого мифологического труда современности «Властелин колец», но и посвященного «страстям по Беовульфу» великолепного эссе «Чудовища и критики») выяснилось, что передвижение мигрантов во времена, предшествующие «эпохе викингов», в т. н. вендельский период, с величайшей степенью вероятности, происходило лишь в форме переселений жителей из Скандинавии, с севера на юг, но никак не с юга на север Европы.

Внесение необходимой ясности в вопрос направления миграционных потоков поистине много стоит. Ныне уже не подлежит сомнению, что совпадения и соответствия в характере археологических находок, сделанных, например, между Ютландией и Силезией либо же между шведской областью Упланд и той же Силезией, объясняются не переселением на север племен, связываемых с пшеворской культурой, а миграцией германских племен с севера через Балтийское море на юг и их последующим расселением в районе Одера или же между реками, именуемыми ныне Одером, Вислой и Вартой. Хотя, само собою разумеется, в 100 г. до Р.Х. – именно этим временем датируются первые сделанные в указанном районе находки германского характера – плодородные земли между указанными тремя большими реками отнюдь не пустовали. Их туземное население смешалось с германскими мигрантами, приплывшими с севера.

Установив данный исторический факт, ученые смогли провести несколько линий аналогий, поскольку, например, найденные при раскопках многочисленные керамические артефакты почти полностью исключали возможность случайных совпадений. Таким образом было установлено существование достаточно прочных связей между мигрировавшим из Скандинавии вандальским племенем силингов и нынешней датской Зеландией, т. е. с одним из главных современных датских островов. Другие совпадения были установлены между крайним севером нынешней датской Ютландии (островом Веннсюссель-Ти, отделенным Лим-фьордом от Ютландского полуострова) и местами археологических находок, сделанных в Силезии, а также между шведским Упландом и позднейшей вандальской областью вокруг горы Цобтенберг (по-польски: Шленжа, Селенжа или Собутка) в Силезии (польское название которой – «Шлёнское, Шлёнск» или «Шлешск» – некоторые польские и словацкие ученые производят не от этнонима вандалов-силингов, а от протославянской морфемы «сля», означающей «стоячая вода»). При этом на основании многочисленных археологических находок было установлено существование племенных культур силингов и хасдингов (асдингов, астингов, астрингов) как основных племен позднейшего вандальского племенного союза, наряду с которыми существовало и менее сильное племя лакрингов. Как указывает в своей книге, уже цитированной нами выше, Ганс-Йоахим Диснер, родственные вандалам германцы-наганарвалы поклонялись в священной роще божественным братьям-близнецам. «В немецких сагах эти божественные братья называются Хартунгами (Гартунгами. – Примеч. авт.), что соответствует вандальскому Хацдингоц и означает «волосы женской головы» (культ волос был широко распространен и среди родственных вандалам готов. – Примеч. авт.). Это впервые проясняет смысл названия (этнонима. – Примеч. авт.) хасдингов (асдингов, астингов, астрингов. – Примеч. авт.), которых скорее всего можно локализовать в области бухты Осло (норвежского Осло-фьорда. – Примеч. авт.)… Таким образом, племя и династия хасдингов, очевидно, уходит своими корнями в глубь истории германских племен» (Диснер).

Было также доказано и подтверждено, что группы мигрантов, переселившихся в Силезию, сохранили связи со своими соплеменниками, оставшимися на территории современных Швеции и Дании и после того, как в районе горы Цобтенберг образовалось культовое сообщество мигрировавших туда племен. То есть что не просто на новом месте возник некий новый народ, но что переселенцы, покинувшие свою скандинавскую родину, видимо, в силу экономических причин, тем не менее, сохранили память о ней и определенные связи с покинутой ими отчизной (подобно древним финикийским, греческим и римским колонистам). Посланцы из бывших областей расселения вандалов в Силезии, а затем – и Паннонии (расположенной на территории современных Венгрии и Австрии) будут появляться на страницах летописей и в поздневандальскую эпоху, при Гейзерихе, следуя за своими переселившимися с севера соплеменниками вплоть до Римской Африки, в царство, основанное вандальскими мигрантами на земле другого континента.

Процесс миграции протекал весьма своеобразно, проследить за ним крайне трудно, многие его подробности остаются достаточно неясными и по сей день. Союзы племен часто называют себя иначе, чем отдельное племя, порой наделение названием производит впечатление совершенно случайного и произвольного, поскольку античные авторы, на чьи сведения мы вынуждены опираться, – Гай Цецилий Плиний Секунд, Публий (Гай?) Корнелий Тацит, Кассий Дион Кокцеян и многие другие, не проводили, находясь во всеоружии современных научных этнографических методов, опросов представителей тех или иных народов, дотошно выясняя их самоназвание и происхождение, но, в свою очередь, опирались на доступные им тогдашние источники, прежде всего – на рассказы вездесущих странствующих торговцев и римских военных (надо думать – высокого ранга и уровня образования), воевавших с германцами.

Из-за неясностей, существующих даже в вопросе происхождения самого этнонима «вандалы», мы не намерены вдаваться в широко распространенную дискуссию вокруг связанного с ним другого вопроса. А именно: какие называемые в том или ином случае в связи и наряду с вандалами и местами проживания вандалов античными историками и географами племена – гарии, гельвеконы, манимы, элисии или наганарвалы – должны и могут рассматриваться в качестве постоянного ядра племенного союза, получившего уже в исторические времена (наступившие с началом его вступления в конфронтацию с античным, греко-римским миром) название вандалов. А вот историческую судьбу силингов и асдингов мы можем, на основании точно установленных данных и дат, проследить на протяжении семи веков, начиная с последних лет II в. до Р.Х. и культурного расцвета в позднеримскую, императорскую эпоху и кончая дальним, великим походом вандалов из Паннонии, нынешней Венгрии, через Галлию, современную Францию, в Испанию и, наконец, в Африку. Народ с судьбой, не имеющей себе равных, причем не только в Европе, но, пожалуй, на всем земном шаре… Сравнить этот дальний поход вандалов можно разве что с подвигом мальгашей-малагасов-мадагасов, отважно переплывших на утлых челноках через Индийский океан из Индонезии на огромный африканский остров, названный в их честь Мадагаскаром. Или с подвигом полинезийцев, на столь же утлых челноках осмелившихся расселиться по бесчисленным островам Тихого океана…

Когда историки времен прошедших брались за изучение житья-бытья племен древних германцев, они обычно начинали с трудов Тацита, автора поистине бесценного трактата «Германия», в котором предки современных немцев, австрийцев и прочих народов германской ветви большой индоевропейской языковой семьи были описаны в весьма доброжелательном и уважительном тоне. Порой они не знали, чему больше радоваться, – изображению германцев в столь привлекательном свете или же блестящему, отточенному латинскому языку, если не классической «золотой», то, во всяком случае, не менее изысканной постклассической «серебряной» латыни писавшего о германцах маститого римского автора.

Попробуем и мы, в приливе несколько сентиментальной тоски, приглядеться к вандалам, проделавшим весьма долгий путь от устья Виадра-Одера до Сарматских гор (современных Карпат) и оказавшим нам при этом любезность, сделав на своем долгом пути продолжительную остановку на территории современной Силезии. И, если целые поколения исследователей занимались их предысторией и ранней историей, изучением развития их языка, их найденных археологами при обнаружении в ходе раскопок артефактов и всего прочего, что с этим связано, с достаточной степенью добросовестности и серьезности (в чем мы нисколько не сомневаемся), то вандалы при этом дали области, на территории которой сделали эту остановку, ее название.

Еще в 1960 г. в объемистом труде, изданном в ФРГ – западной части еще не воссоединившейся тогда Германии – и посвященном Силезии, можно было прочитать: «Силезский ландшафт – не природный, но политический… Он появляется в десятом веке из мрака предыстории, безымянный, покрытый громадными лесами, слабонаселенный в низменности Одера, бывшей области расселения германцев-вандалов, славянскими племенами» (Вольфганг фон Эйхгорн).

Австрийцы, под властью которых Силезия пережила самый счастливый период своей истории, в позапрошлом столетии подошли к проблеме этого густого мрака и тумана с большей долей прозорливости и фантазии: «Над широкой, плодородной долиной Одера резко возносится ввысь пирамида горы Цобтенберг. Видная издалека, она, собственно говоря, может считаться символом Силезии. С ней связано и само название «Силезия». В древних источниках эта гора называется Цленс, текущая вдоль его восточной подошвы река Лоэ-Цленца – Силезской рекой, а вся область – Силезским краем (гау). Те, кто называл гору Цобтенберг Шлёнз, были носителями славянского языка, принадлежавшими к великому племени лехов. Для них громадная гора была одновременно местом поклонения языческим богам».

В таких выражениях силезский историк доктор Кольмар Грюнгаген пытался объяснить происхождение названия Силезия. Однако и он не смог сообщить нам более подробных сведений о древнейшей истории Силезии, ибо в Бреслауском (по-польски: Вроцлавском. – В.А.) музее стоят рядами тысячи черных погребальных урн, громоздятся оружие, домашняя утварь, всевозможные украшения. Нельзя назвать эти предметы совсем уж бессловесными, они в определенной мере могут рассматриваться как важные свидетельства с точки зрения изучения истории культуры человечества; однако они ничего не сообщают нам о специфической истории этой страны. Все первое тысячелетие христианской эры является для нашей Силезии эпохой безмолвия…»

Императорский и королевский школьный советник А. Петер, написавший эти строки в своей книге об Австрийской Силезии, стоял, задумчивый и подавленный, перед артефактами, извлеченными из силезской земли и собранными в Бреслауском музее. Но доктор К. Грюнгаген из Требница под Бреслау, директор Бреслауского государственного архива, редактор «Журнала Общества истории и древностей Силезии», вероятно, не раз вступал в диалог с молчаливыми свидетелями давнего прошлого и, вероятно, был прямо противоположного мнения: эти артефакты, найденные в Силезии, Богемии (Чехии) и в Карпатах, отнюдь не сенсационны с точки зрения истории мировой культуры, но чрезвычайно интересны и важны с точки зрения изучения, возможно, самого загадочного феномена во всей истории германских народов, великого беспокойства, охватившего их все почти одновременно, и пути на юг, в который они пустились, будто ведомые некой опытной рукой.

Поскольку не было никого, кто указал бы германцам, возжелавшим переселиться с севера на юг, по каким дорогам странствовать, все германские «вооруженные мигранты» то и дело сталкивались друг с другом по пути – прежде всего, разумеется, в тех областях, где можно было жить привольно, там, где устья рек создавали и позволяли поддерживать связь с прародиной, и в плодородных низменностях, где было вдоволь пищи для людей и для скота. При этих столкновениях дело не обходилось без кровопролития. Но, поскольку никто из вооруженных мигрантов не был уверен, что захочет остаться именно здесь всерьез и надолго и что стоит драться не на жизнь, а на смерть именно за этот, в общем-то чужой клочок земли, более слабые или более умные после нескольких стычек, ворча, отступали, продолжая свой путь на юг или юго-восток.

Но продолжительные остановки на этом пути происходили не только там, где экономические условия представлялись многообещающими и благоприятными. Даже в те суровые времена человек был сыт не хлебом единым, нуждаясь еще и в других поводах привязаться к тем землям, в которых собирался остаться, причем не только в пределах срока отпущенной ему земной жизни. Поэтому нередко мигрантов притягивало и сплачивало святилище – например, священный Янтарный остров перед устьем Виадра, на котором германцы из различных приморских племен, а возможно, и островов Янтарного (ныне – Балтийского) моря собирались на совместные богослужения и жертвоприношения. Одним из таких святилищ, местом сбора племен, не желавших его покидать, по данным современной науки, была, вне всякого сомнения, гора Цобтен или, на силезском диалекте немецкого языка – Цотабарг или Силинг (по-латыни – Силензи, по-польски – Шлежа, Селенжа или Собутка, по-латыни – Силензи) – лесистый, возвышающийся на высоту семисот восемнадцати метров над низменностью горный кряж.

Название его – славянского происхождения, ибо в эпоху великого славянского вторжения в V–VI вв. по Р.Х. бесчисленные горы, реки и поселения в Судетской и Альпийской областях получили славянские названия. Однако же они давались не наобум, но по сей день способны поведать нам о том, какую ситуацию, какие особенности славянские переселенцы стремились охарактеризовать и зафиксировать этими названиями. «Гура собутка» означает не что иное как «Священная (святая) гора». Т. е., когда славянские мигранты появились у горы Цобтенберг, она уже была священной горой.

Один из прекраснейших топографических принципов гласит: «То, что свято, остается святым». Независимо от смены не только народов, но и рас. Волшебство, святость места, источника, горы сообщается тем, кто пришел позднее, даже если они не находят никого из прежних обитателей, способных сообщить им сведения о местной сакральной традиции. Эта традиция столь сильна, что новым религиям или культам не остается выбора. Они должны утвердиться в святых местах прежних религий и культов, осмелиться дать древней святости новое истолкование, они могут сжигать языческих идолов, но остаются бессильными перед аурой горной вершины, скромной харизмой источника или благоговейным трепетом, вызываемым священною дубравой.

Древнейшим надежным свидетелем сакрального значения горы Цобтенберг считается саксонец Титмар (Дитмар), граф Вальбекский и епископ Мерзебургский (умерший в 1018 г.), подчеркивавший в своей весьма содержательной и увлекательной даже для сегодняшнего читателя латинской «Хронике», описывая борьбу между немцами и поляками за область Глогау (по-польски: Глогув), следующее: «Отсюда император направил двенадцать отборных отрядов своего сильного войска к бургу (замку. – Примеч. авт.) Нимпч, носящему это имя, поскольку он был некогда построен нашими <…>. Он расположен в Силезском краю, получившем некогда свое название от весьма высокой и обширной горы. Последняя, вследствие своего расположения и своей величины, пользовалась большим уважением у всех жителей, когда там еще господствовало нечестивое язычество…»

Дадим для сравнения другой вариант того же самого фрагмента «Хроники» Титмара, в переводе И.В. Дьяконова:

«Император <…> отправил затем вперед 12 отборных отрядов к городу Нимпч, – его потому так назвали, что некогда он был основан нами <…> Расположен он в округе Шлезиер; название это было некогда дано ему от одной чрезвычайно высокой и труднодоступной горы; во времена проклятого язычества она за свою величину и прочие свойства особо почиталась всеми жителями».

К упоминанию в данном фрагменте летописи Титмара этой горы И.В. Дьяконов дает следующее примечание: «Цобтен, Силингберг. Вероятно, была еще священной горой вандалов-силингов».

Т.о. у нас имеется датируемое 1017 г. прямое указание весьма авторитетного источника на присутствие в Силезии, еще до прихода туда славянских мигрантов (получивших от позднейших польских историков название слежан), германцев, которых Титмар Мерзебургский, употребляющий в «Хронике», написанной, как уже говорилось выше, на латыни, в отношении своих соплеменников латинский этноним «тевтоны» (в переводе И.В. Дьяконова» – «тевтонцы»), именует «нашими» (в варианте перевода Дьяконова: «нами»), поляки же, как и все прочие славяне, издавна именовали «немцами» (niemcy). Именно от этих «немцев» происходят название замка Нимпч (Nimptsch) на берегу реки Лоэ-Шлёнзы южнее Цобтена. На рубеже X–XI в.в. по Р.Х., когда писал Титмар, на берегах Лоэ-Шлёнзы еще не было никаких «немцев» (средневековые немцы еще не начали туда переселяться из Германского королевства в ходе так называемого «дранг нах остен», т. е. «продвижения на Восток»).

Следовательно, мигрировавшие в район Цобтена славяне наткнулись там на последних германских язычников – немногочисленных оставшихся там силингов, не ушедших со своими вандальскими соплеменниками в дальний поход на Юго-Восток, а впоследствии – и на Юго-Запад. Гора Цобтен еще в XII и в XIII вв. называлась в латиноязычных письменных документах «монс Силенции», способствуя переходу древнего племенного названия вандалов-силингов в привычный для нас топоним «Силезия», через латинскую и польскую переходные ступени (Цленц, Сленз, Селенжа, Шлёнз). Из другого фрагмента «Хроники» Титмара, описывающего события 1010 г., явствует, что название «циленси» или «силензи» относится к району Цобтена и селения Нимпч, ибо уже район Глогау Титмар обозначает другим словом – «диадези».

Как бы все вышесказанное ни было убедительно и ясно, но это – единственная и притом крайне шаткая опора для моста, который мы намереваемся перебросить из нашего XXI в. в эпоху, отстоящую от нас более чем на два тысячелетия. Найти непосредственные, прямые вандальские традиции, сохранившиеся на протяжении столь продолжительного срока, нам, видимо, так и не представится возможным ни в Силезии, ни в обладающих более однородным в этническом отношении населением областях Северной Европы, хотя там и сохранились по прошествии тысячелетий остатки мифов и мотивы сказаний, связанных с судьбами иных народов.

Разумеется, Вандальская гора, именуемая нынешними немцами Цобтенберг, Цотабарг или Силинг, а современными поляками – Селенжа или Шлежа, овеяна многочисленными легендами, подобно Броккену, Киффгейзеру и Унтерсбергу в области Берхтесгадена. Непревзойденный в своем усердии коллекционера саксонский надворный советник доктор Иоганн Георг Теодор Грессе, в свою бытность директором дрезденского Зеленого Свода в середине XIX в., пишет о Монс Силезиус, Силезской горе, с надлежащим благоговением, указывая в своей «Книге сказаний Прусского государства»:

«Гора Цобтен или Цобтенберг, именуемая по-латыни Монс Силезиус, расположена в пяти милях от Бреслау и в двух милях от Швейдница, и в ясную погоду с ее вершины можно увидеть простирающуюся вокруг нее большую часть Силезии, с одной стороны города Бреслау, Швейдниц, Штригау, Яуэр и Лигниц, с другой – Рейхенбах, Франкенштейн, Нимпч, Штрелен, Мюнстерберг, Бриг и Нейсе, а также весьма большое число деревень; внизу же извивается по равнине Одер, подобный серебряной цепи. Об этой горе существует немало разного рода легенд».

Существует не только целый, так сказать, букет легенд, но и множество историй – например, записанных забытым в наше время силезским краеведом господином Оскаром Кобелем, называвшим себя «любителем прогуляться по Цобтену», и неутомимым этнографом Виллем-Эрихом Пейкертом, обладавшим особым нюхом на все, связанное с «сокровенной Германией», – от алхимика, чудо-доктора и оккультиста Парацельса до таинственного горного духа Рюбецаля-Краконоша. Существует целый роман, посвященный Цобтену и изданный в 1935 г., когда немцам по высочайшему указанию велели вспомнить о пращурах с дальнего Севера, к сожалению, лишь мимоходом побывавших в Силезии. Речь идет о романе «Гора богов», написанном автором, знавшим толк в избранной теме. Как ни крути, автор романа – доктор филологии Эрнст Бёлих, родившийся в 1886 г. в Бреслау, восемью годами ранее издал библиографию первобытной и ранней истории Силезии и книгу «Германцы в Силезии», в которой речь шла, разумеется, в первую очередь о вандалах, какие бы имена, данные им иноязычными летописцами, они в те смутные времена ни носили.

Можно сказать, что Цобтен пользовался у них почитанием, и, чем больше узнаешь о вандалах, тем больше ощущаешь притяжение этой горы богов. Но, может быть, все это лишь следствие чрезмерной образованности? Не будем обольщаться – мы охотно променяли бы все результаты археологических раскопок, филологических исследований происхождения слов и названий тех или иных населенных пунктов на одно-единственное, сохранившееся вандальское сказание, вроде исландских саг о скальде Эгиле Скаллагримсоне или Эйрике Рыжем, ибо со сказаниями в таком «транзитном» краю, как Силезия, дело обстоит плохо. Практически забыто фольклором даже, несомненно, исторически достоверное племя прибалтийских славян-лютичей. Они исчезли в тени монгольского нашествия и кровавой битвы христианского рыцарства Силезии (и многих других стран христианской Европы) с татаро-монголами при Лигнице в 1241 г. После монголов пришли чехи-гуситы и шведы, а затем – пруссаки, вырвавшие Силезию из привычного существования в уютном лоне Дунайской монархии Габсбургов. Что тут могло остаться от вандалов?

Между тем от вандалов могло остаться (и осталось) то, что вандалы намеренно или ненамеренно скрыли в недрах земли, и на основании этих находок, которые на первых порах делались скорее случайно, чем в результате систематических раскопок, стали развиваться самые фантастические представления и даваться самые смелые объяснения и истолкования достаточно неясных фактов и событий.

При обзоре найденных на территории Силезии артефактов, датируемых вандальским периодом, сразу бросается в глаза концентрация большой массы находок в районе Бреслау – Швейдниц, в центре которого возвышается лесистый Цобтенский массив. Еще более ясным и очевидным представляется результат единственного из проведенных когда-либо исследований вопроса сохранения физических признаков вандальского народа у представителей позднейшего населения Силезии. Дело происходило в 1934 г. (когда же еще!?). Студенты Антропологического института Бреслауского университета буквально прочесали всю сельскую местность Силезии. Посетив примерно восемьсот силезских сел, они обследовали, обмерили со всех сторон и каталогизировали ни много ни мало – около шестидесяти семи тысяч (!) взрослых поселян. Под руководством директора института, профессора Ойгена, барона фон Эйкштедта (продолжавшего после присоединения Силезии к Польше, с 1946 г., свою преподавательскую деятельность в немецком городе Майнце), «отдельные измерения и наблюдения, сделанные в каждом селе, экстраполировались, их результаты сводились в таблицы и карты, чтобы сделать их таким образом доступными историческому, политико-географическому или социологическому истолкованию» (Ильзе Швидецки).

В последующие годы исследователи проявляли особый интерес к району горы Цобтен (которую Ильзе Швидецки называла «Силинг»), и наконец исследовательница смогла обобщить результат этой акции, которую вряд ли удастся повторить в обозримом будущем, в следующих словах: «При сравнении пространства, населенного в вандальские времена, с распространением комбинации нордических признаков (т. е. воспринимаемых как нордические, или северогерманские, размеров черепа и тела, лицевой структуры и т. д. – В.А.), получится прямо-таки ошеломляющее совпадение обоих феноменов: вандальские находки нигде не выходят за пределы районов концентрации нордического, и даже следуют их выпуклостям и вогнутостям как на севере, так и на юге».

К сожалению, так было принято выражаться в немецкоязычных (и не только немецкоязычных) научных (и не только научных) кругах в 1936 г., за что автор настоящей книги просит прощения у своих уважаемых читателей, с учетом принятой в наши времена «политкорректности». Тем не менее ни до, ни после никто, насколько нам известно, не занимался столь основательно проблемой вандалов в Силезии. При этом ученая дама и сама сразу, как бы спохватившись, смягчает тон своих констатаций, возможно, неким шестым чувством предугадывая возражения исследователей последующих десятилетий: «Хотя и не следует придавать чрезмерного значения деталям совпадения, параллелизм обеих границ распространения все же бросается в глаза, и до сих пор отсутствует какое-либо иное истолкование расовой структуры нашей области, которое можно было бы считать столь же вероятным».

Значит, речь идет все-таки о свидетельстве, дошедшем до потомков через два тысячелетия? Не совсем, поскольку объяснение результата этих шестидесяти семи тысяч измерений частично объясняется тем, что не все вандалы мигрировали с территории Силезии дальше, на юг и на юго-восток. Меньшинство осевших надолго в Силезии вандалов (причем меньшинство, достаточно многочисленное) осталось там и после того, как большая часть вандальского племенного союза в IV в. снялась с насиженных мест, чтобы продолжить свое странствие на просторах Европы. Кроме того, питомцам барона фон Эйкштедта просто повезло. В то время как во всем Одерском регионе в ходе средневековой миграции жителей Германского королевства в Восточную Европу переселились множество немцев с берегов Рейна, из Тюрингии и других потомков древних материковых германцев, потомков которых, естественно, было гораздо труднее отличить от потомственных носителей наследственных вандальских признаков, район вокруг Цобтена, характеризовавшийся наибольшим числом вандальских находок, остался в значительной степени не затронутым этой волной средневековых мигрантов. «Если в области Силинга, – ликовала госпожа доктор Швидецки, – в расовом облике современности, кажется, впервые проступает германский слой, это происходит, конечно же, не потому, что именно здесь он продолжает жить в наследственных признаках на протяжении многих поколений, но потому, что здесь особенно благоприятно проходят линии слоев: ведь в этом месте, очевидно, не совпадает то, что, во многих случаях, совпадает, например, в Верхней Силезии, а именно: главная область распространения германцев с областью несравненно более мощного по численности, хотя и сходного с точки зрения расового эффекта, немецкого заселения времен Средневековья».

Значит, вокруг Цобтена сохранился будто бы накрепко приколоченный к нему остаток вандалов, постоянно подвергавшийся метисации, но все-таки не полностью растворившийся в среде позднейших мигрантов. Немногие останки, найденные археологами в погребениях, свидетельствуют, что вандалы были высокорослыми, ширококостыми людьми, с удлиненными черепами (такой тип антропологи именуют долихокефалами, или долихоцефалами), имели узкие носы. Если бы они не столь ревностно практиковали обычай трупосожжения и помещения пепла вкупе с остатками костей в урны для последующего погребения, археологам, возможно, удалось бы отыскать в одном из одерских болот какого-либо из вандальских витязей, так сказать, в натуральном виде, целиком. Подобно тому как удавалось находить в датских или нижнегерманских болотах сохранившиеся целиком тела мужчин и женщин, утопленных в болоте в наказание за совершенное преступление либо после принесения в жертву языческим божествам и таким образом законсервированных «до светлого утра», чтобы обогатить археологическую сокровищницу своих (и не только своих) отдаленных потомков.

Но то, что сохранил Цобтен, было гораздо более любезным сердцу многих «копателей», чем внушающий страх суеверным умам скелет вандала (пусть даже целехонький, до последней косточки), а именно: золото, полученное вандалами в качестве жалованья за воинскую службу в наемных вспомогательных отрядах – авксилиях (ауксилиях) имперской римской армии и привезенное ими на родину. Ну, и, конечно, дорогие украшения вандальских князей, изготовленные или доставленные из-за рубежа их верноподданными.

В большинстве легенд о Цобтене говорится о золоте, причем не столько о золоте, якобы спрятанном в пещерах «колдовской горы» главарем местных разбойников Гансом Хольдой или его преемником Дитрихом фон Дурингом, сколько о римских золотых или серебряных монетах. Поскольку в Прусской Силезии самым тщательным образом фиксировались даже самые незначительные происшествия, нам известно, что в 1921 г. гимназист второй ступени обучения по фамилии Гирземан справа от дороги к высоте Бисмаркхёэ, к югу от города Цобтен-ам-Берге, нашел сразу десять римских монет. Плуг пахаря вывернул из пашни накрывавший их камень, но открыл древний клад не крестьянин, шедший за плугом, а классически заостренный взор гимназиста. Это было огромной удачей, ибо, во-первых, из десяти найденных монет в Бреслауский музей попали только три (что, разумеется, не означает, что остальные семь монет «прилипли к пальцам» именно нашедшего клад гимназиста, а не того, кому он поспешил их передать!), а во-вторых, речь шла о чрезвычайно интересной находке. Ведь в найденном кладе содержались монеты Римской республики (периода незадолго до прихода к власти принцепса Октавиана Августа, основателя первоначальной формы Римской мировой империи, т. н. принципата), императоров Домициана (81–96 гг. по Р.Х.) и Коммода (180–192 гг. по Р.Х.). Кто же спрятал римские монеты периода, охватывающего более двухсот лет, под камнем, которому предстояло быть вывернутым невежественным и невнимательным пахарем?

Неподалеку от Цобтена находилось и место, в котором был найден так называемый шлаупенский клад. Там другой крестьянин в 1875 г. извлек из своей земли большое количество римских монет и, невзирая на гневные протесты сельского священника, продал их купцу-иудею из Кемпена. А вот священникам сел Гейдерсдорф в округе Рейхенбах и Гейнцендорф в округе Гурау повезло больше, чем их собрату из села Шлаупен. Первый нашел в мешочке для церковных пожертвований серебряную монету римского императора Траяна (расширившего пределы «мировой» империи «потомков Ромула» на востоке до Персидского залива), а второй – монету императора Веспасиана (при котором римляне подвергли страшному разгрому Иудею, разорив Иерусалим с храмом Единому Богу). Видимо, их прихожане, с присущей крестьянам практичностью, предпочли пожертвовать невзрачными старыми монетами, чем отдать знакомую им прусскую денежку, которой им так не хватало. Но иногда найденные крестьянами древние монеты продолжали свое путешествие. Так, в Гросс-Пейскерау и Ласковице серебряные монеты римских императоров Траяна, Антонина Пия и Марка Антония Гордиана, пожертвованные благочестивыми прихожанами, перешли из рук получивших их сельских священников в руки трактирщика Шмидта из Олау (чтобы уважаемый читатель не подумал дурно о тогдашних сельских священниках, подчеркнем, что монеты были донельзя затертыми, с едва различимыми надписями и изображениями). Кто знает, как далеко забредал возвращавшийся с римской военной службы наемник-вандал, прежде чем вернуться на свою силезскую «промежуточную родину»! Ибо именно таким образом римские монеты, скорее всего, попали на «варварский» Север. Нельзя, конечно, отрицать существование между вандалами и римлянами также торговых отношений, но уже отсутствие подходящих транспортных средств исключало массовый товарный экспорт, так сказать, навалочного груза, в Римскую державу, готовой же продукции небольшого веса, способной заинтересовать римского странствующего торговца, у тогдашних вандалов практически не имелось. Монеты времен Римской республики, когда число германских наемников, служивших во вспомогательных частях армии «вечного» Рима (получая, кстати говоря, тем самым превосходную возможность изучить все сильные и слабые стороны римской военной машины изнутри), было еще относительно невелико, вероятно были навязаны наемникам-варварам. Читать по-латыни они вряд ли умели, и, получая жалованье, скорее всего, не отличали одну римскую монету от другой, ценя в ней не номинал, а лишь сам драгоценный металл.

Наряду с монетами, к числу наиболее ценных и также достаточно частых находок относились предметы вооружения. Многие путешественники на Цобтен даже надеялись найти золотые клады и оружие в одном и том же месте, как например, учитель и натурфилософ Йоганн(ес) Беер из Швейдница (умерший в 1601 г.). Этот самый Йоганн Беер, как пишет Грессе, в 1570 г. гулял по горе Цобтенберг, предаваясь размышлениям о чудесном устроении Богом природы: «И вот в одном месте горы пред ним отверзся некий таинственный вход, в который он из любопытства вошел. Когда он стал углубляться в него, навстречу ему повеял столь сильный ветер, что мороз пробежал у него по коже, и он обратился вспять. Поскольку же он и без того, ведь дело было перед Пасхой, собирался укрепиться драгоценной Кровью Христовой, он обратился с сердечной молитвой к Господу еще раз показать ему столь неведомые чудеса, но при этом милостиво уберечь его от искушений нечистого. Итак, в воскресенье квазимодогенити (т. е. в первое воскресенье после Пасхи. – В.А.) он снова пустился в путь, взошел на гору, стал искать и нашел тот таинственный вход, со спокойной душой вошел в него, попал в очень узкий проход между двумя каменными стенами (ибо из недр сей горы добывают весьма красивый мрамор с зелеными и белыми пятнами), при этом проход становился то выше, то ниже, то уже, то шире, пока он, наконец, не попал в одинаковую по высоте и ширине галерею. В этом проходе его встретил, однако, не зловещий ветер, как в прошлый раз, но яркий свет, как бы пробивавшийся из расселины. И он идет на этот свет, пока не доходит до запертой двери… Беер трижды стучит в нее, после чего оная дверь отворилась. И там он видит в изумлении трех высокорослых, совершенно исхудалых мужей, сидящих вокруг круглого стола. У них были длинные волосы и весьма унылый вид. И вот Йоганнес Беер с неустрашимым духом идет к ним, переступает порог пещеры, останавливается и говорит (совсем как не унывающий даже перед лицом опасности шут Вамба в романе сэра Вальтера Скотта о доблестном рыцаре Айвенго. – Примеч. авт.): “Пакс вобискум!” (лат. “Мир вам!”). Они же говорят в ответ: “Хик нулла пакс!” (лат. “Здесь нет мира”)».

После продолжительной беседы с этими мрачными сидельцами, видимо, страдающими от последствий совершенного ими тяжкого греха, Беер осмеливается поинтересоваться, какие деяния те совершили при жизни? Сидельцы указывают ему на завесу, за которой, по их словам, вопрошающий найдет знаки и свидетельства их действий. Он отдергивает завесу и видит большое количество всевозможного смертоносного оружия, а также ветхие, частью наполовину, частью же полностью сгнившие останки различных предметов, наряду с многочисленными человеческими костями и черепами».

Легенда очень длинная, но уже процитированного достаточно, чтобы продемонстрировать нам, насколько вандальские захоронения, в которых бренные человеческие останки были погребены вместе с оружием и другими предметами могильного инвентаря, занимали любознательные и пытливые умы силезцев, как известно, склонных к размышлениям (достаточно вспомнить хотя бы Якоба Бёме). Беер, к примеру, несколько часов кряду беседовал об этой встрече с «древним грехом язычества» (именно так, по его мнению, обстояли дела), с одним из своих учеников, врачом Йоганнесом Шпрингером. Шпрингер же в 1639 г. опубликовал в Амстердаме об этом достопамятном событии целую книгу. С тех пор сообщения о найденном древнем оружии заполняют страницы многочисленных специализированных журналов. Только вот находки человеческих костей остаются достаточно редкими вследствие упомянутого выше обряда кремации умерших.

Но то, что мечтатели-кладоискатели всегда связывали с Цобтеном, то, что, казалось, обещали им все эти легенды о золоте и пещерах, было найдено не непосредственно в Цобтенском массиве, а к северо-западу от Бреслау, в Закрау. Раскопанные там постепенно, после первой находки, сделанной в 1886 г., так называемые княжеские погребения относятся к числу наиболее интересных и ценных германских объектов, сохранившихся в немецкой земле. Вандалы уже с I в. по Р.Х., сначала в отдельных случаях, впоследствии же повсеместно перешли от трупосожжения с последующим захоронением останков в урнах к погребению тел умерших (за исключением небольшой зоны их расселения в северной части Нижней Силезии, где трупы по-прежнему подвергались кремации). «Княжеские погребения», обнаруженные в районе Закрау, представляли собой образцы особого, более развитого вида захоронения мертвых тел, ибо их создатели устроили для мертвецов настоящие жилища, весьма похожие на встречающиеся у самых разных, в том числе значительно более древних, культурных народов – например, китайцев и египтян, а впоследствии – в погребальных курганах центральноазиатских скифов – скажем, пазырыкских.

Устройство подземных домов для умерших наверняка требовало большого расхода времени и сил. Стены, предназначенные для защиты трупов и погребального инвентаря от воздействия влаги, были сооружены из громадных, закопанных глубоко в землю валунов и накрыты деревянными крышами, в свою очередь выложенными сверху камнями. Надо всей этой конструкцией насыпался земляной курган. В этих «вечных обиталищах», предназначенных для мертвецов, археологи обнаружили столы, кресла, ложа, как в жилище живых людей, а также дорогую утварь, как если бы умершие должны были и под землей продолжать вести хозяйство, используя привычный инвентарь.

От деревянных предметов, само собой разумеется, за полтора тысячелетия сохранилось немного, ибо в почве Силезии, к несчастью для археологов, отсутствует слой вечной мерзлоты – в отличие, к примеру, от зоны пазырыкских курганов, где благодаря вечной мерзлоте до наших дней сохранились даже остатки тканей и ковров. Но от металлической утвари сохранилось достаточно много, чтобы археологи могли составить себе представление об образе жизни высшего слоя вандальского общества и его международных связях. Были найдены бронзовая и серебряная посуда, сосуды-четырехножники, ковши, кубки, чаши, ложки, ножи и превосходного качества керамические изделия и художественное стекло, в том числе две необычайной красоты стеклянные чаши, выполненные в технике «миллефьори», или мозаичного стекла, при использовании которой в результате спекания нарезанных поперек цветных стеклянных палочек образуется узор в виде множества пестрых розеток (римляне называли такие изделия «ваза муррина»). Упоминавшийся выше древнеримский ученый-энциклопедист (или, как говорили античные греки, «полигистор») Плиний в XXXVII книге своего фундаментального «Естествознания» («Естественной истории») описывает мурринские вазы как чрезвычайно ценные объекты, изготовленные либо из некоего таинственного минерала восточного происхождения, либо из имитирующего этот минерал художественного стекла: «Их ценность состоит в их разнообразных цветах: узоры, когда они вращаются, неоднократно изменяются от фиолетового до белого или смешения этих двух, фиолетовое становится пламенно-красным или молочно-белое становится красным, как если бы новый цвет проходил через узор». Из черного и белого стекла были изготовлены даже найденные в «княжеских погребениях» игральные доски (чтобы мертвецам под землей было чем поразвлечься) и некоторые другие чаши, в то время как от многочисленных ведер и ларцов сохранилась лишь украшавшая их некогда металлическая отделка. Весьма способствовали расширению знаний археологов о быте знатных вандалов и их спутниц жизни также изящные украшения, найденные в достаточно большом количестве, поскольку одна большая гробница была предназначена для упокоения супружеской пары, две же другие – для упокоения одной женщины каждая: драгоценные заколки-фибулы для скрепления одежды (упоминаемые Тацитом), звенья ожерелья в форме полумесяцев с петлями, перстни, гривны и пряжки.

В результате нахождения в Южной Германии нескольких богатых кельтских погребений, археологам стало известно, что еще в доримскую эпоху существовали и хорошо функционировали торговые связи между населенной частью Центральной Европы и средиземноморскими государствами (прежде всего – теми из них, что были расположены в восточной части Средиземноморья). Многочисленные находки монет в восточноэльбской зоне, простирающейся вплоть до побережья Балтийского моря, наглядно продемонстрировали, что эта торговля даже в периоды войн прерывалась лишь ненадолго (укажем в качестве примера на активно функционировавший торговый Янтарный путь между устьем Виадра-Одера и Вистулы-Вислы, восточной частью Нижней Австрии и Северной Адриатикой).

Коль скоро это так, выходит, что вандалы, с именем которых обычно связывают варварское бескультурье сверхвоинственных германцев, в действительности не только составляли важное звено в этой древней торговой цепи, связывавшей Балтийское море со Средиземным, но и обладали собственным ремесленным производством. Не только наиболее красивые образцы глиняной посуды, керамических блюд и ваз, но и часть украшений и металлической утвари, вне всякого сомнения, были изготовлены в местных, вандальских мастерских и ни в чем не уступали привозным товарам, импортированным из Римской «мировой» империи. Наряду с вандальскими ювелирами, изготовившими некоторые из наиболее ценных в художественном плане украшений, найденных в «княжеских» погребениях, свою лепту внесли, очевидно, и готские златокузнецы. Это свидетельствует о тесных связях между этими двумя высокоодаренными германскими племенными союзами, выражавшимися и на языковом уровне, в почти аналогичном словарном запасе.

Конечно, отдельные предметы, как например, складной бронзовый пиршественный столик с декоративными барельефами, иллюстрирующими миф о боге вина и виноделия Вакхе (римском аналоге греческого Диониса), были изготовлены в Средиземноморье, но, судя по всему, на заказ, ибо подобные походные пиршественные принадлежности пользовались повышенным спросом как раз среди германских офицеров легионов – регулярных частей, или авксилий – вспомогательных подразделений римской армии. Некоторые из найденных в погребениях предметов позволяют констатировать, что работы опытных римских мастеров не только не вытеснили с рынка ювелирных изделий произведения германских ремесленников, но что, совсем напротив, немало мотивов общегерманского звериного стиля, в котором были изготовлены многие украшения и предметы вооружения не только вандалов и готов, но и других племен Германии, обогатили усвоившее их художественное ремесло Римской империи.

В то время как три большие погребальные камеры найденных под Закрау «княжеских» гробниц сохранились (крупнейшая из них имела площадь два на три метра) по причине своей большой глубины, все фибулы и некоторые другие артефакты из могил, к сожалению, бесследно исчезли в годы Второй мировой войны.

В 1885 г., т. е. за год до обнаружения «княжеских погребений» под Закрау, случайно была сделана почти столь же важная находка. Это произошло в районе Оппельна (нынешнего польского Ополья), где в свое время славяне сменили ушедших на юг вандалов, и где славян, в отличие от других районов, не сменили средневековые немцы в ходе своего продвижения на Восток, о чем писала упомянутая выше антрополог Ильзе Швидецки. На хуторе крестьянина по фамилии Вихулла, расположенном близ деревни Гославиц, строили хлев. При этом было обнаружено большое захоронение, вполне подходящее под понятие «княжеская гробница», если понимать его расширительно, относя и к захоронениям полководцев-герцогов, гауграфов и других представителей древнегерманской знати.

В головах почти полностью распавшегося мужского скелета лежали предметы погребальной утвари, датируемые I в. по Р.Х.: позолоченный серебряный кубок высотой восемь сантиметров, бронзовые сосуды высотой двадцать пять с половиной и тридцать сантиметров, бронзовое блюдо, бронзовая отделка рога для питья и ножи из того же металла. Кроме того, при погребении знатного умершего в могилу были положены фибулы, пряжки, стеклянные сосуды, глиняная посуда и ларцы, от которых, впрочем, сохранились только детали их металлической отделки. В 1933 г. над могилой (размером 5 на 2,6 метра) было сооружено покрытие, а найденные в ней артефакты до 1945 г. хранились в музее города Бреслау. В гославицком «княжеском погребении», в отличие от датируемого более поздним периодом и открытого позднее упомянутого нами выше, включающего три могилы погребального комплекса, найденного в районе Закрау, преобладали предметы, импортированные из Римской «мировой» империи. Данный факт позволяет со всей осторожностью предположить, что за триста лет, разделяющие «по временной шкале» оба погребения, в зоне проживания вандалов на территории позднейшей Силезии (сначала самостоятельной, затем польской, чешской, австрийской, прусской и, наконец, снова польской) произошел явный прогресс не только местного художественного ремесла, но и всего ремесленного производства как такового в зоне проживания вандалов на территории позднейшей (польской, чешской, австрийской, прусской и, наконец, снова польской) Силезии.

Какими бы уникальными подобные находки ни представлялись полтора века тому назад, сегодня нам известно, что на обширной территории между Балтийским морем и Альпами вплоть до Карпатской дуги были найдены многочисленные «княжеские погребения» такого рода, число которых (если приплюсовать к ним могилы знатных всадников раннего периода Великого переселения народов) составляет около ста. При общем анализе этих мужских, женских и детских погребений можно сделать два вывода:

Во-первых, в период между эпохами ранней и поздней Римской «мировой» империи в тогдашней области проживания германских племен произошла явная социальная дифференциация. Из общей массы соплеменников, несомненно, выделился высший, правящий слой, привычный к роскошному образу жизни, обладающий большим достатком, могущий позволить себе приобретать импортные товары из римских провинций или даже постоянно заказывающий себе такие товары.

Во-вторых, в некоторых из этих погребений – например, обнаруженном в районе Лойны – были найдены ценные предметы из Галлии, очевидно, захваченные в ходе военных походов за добычей (или, попросту говоря, грабительских набегов).

Поэтому не представляется особо удивительным, что погребальные камеры со временем становились все шире и все глубже (чтобы не всякий охотник тревожить покой мертвецов мог, вооружившись заступом, без особого труда завладеть ценным погребальным инвентарем).

Хотя не существует принципиальных различий между этими «княжескими погребениями» и аналогичными камерными погребениями более раннего периода, имеющими кельтский характер, хотя технические методы, изолированное расположение, характер насыпного кургана и многое другое представляются попросту аналогичными, нет никаких сомнений в принадлежности «княжеских погребений», датируемых первыми четырьмя столетиями после Рождества Христова, представителям высшего слоя германского общества. Погребения, расположенные ныне на территории Чехии, Словакии и Польши, приписываются тамошними археологами различным культурам, получающим собственные, местные, локальные названия, возможно, с целью, так сказать, завуалировать общегерманский характер артефактов (без его открытого отрицания). Однако на примере других аналогичных погребений, обнаруженных в центральной части Германии, становится совершенно очевидным характер IV в., периода поздней Римской империи, как великой подготовительной эпохи. Германцы (в целом, а не только лишь одни вандалы) за годы, десятилетия и даже столетия службы наемниками в рядах «непобедимого» (официально) «эксерцитус романус» – римского войска (неуклонно превращавшегося, в силу прогрессирующего стремления «гордых потомков Энея и Ромула», «природных римлян», под любыми предлогами «откосить» от службы в «доблестных рядах», из былой «социетас армата», вооруженной общины граждан «вечного» Рима, в пестрый конгломерат чужеземных наемников-варваров) и многочисленных походов за добычей в римские земли, накопили достаточно сведений о Римской мировой империи. Возможно, не происходило никаких официальных (или неофициальных) переговоров между князьями разных германских племен, а если такие переговоры и происходили, то, разумеется, их предметом служили не (или, во всяком случае – не только) стратегические планы великого вторжения в римские пределы. Однако нет ни малейших сомнений в том, что этот IV в. имел решающее значение для сменившего его V в. – столетия Великого переселения народов, изменившего коренным образом весь ход мировой истории. С учетом всего того, что германским князьям и знатным родам, господствующим над массами свободных германцев, стало к тому времени известно о римлянах и о Римской империи, уже не требовалось неблагоприятных климатических изменений для приведения варварских племен в движение, для воодушевления, для мотивации германцев на великий поход. Конечно, вандалам вряд ли приходилось терпеть на территории теперешней Силезии нужду, ничто из найденного археологами не указывает на недоедание, болезни или изгнание. Хотя, конечно же, на них не могли не оказывать давление соседи, как германцы – готы и бургунды, так и негерманцы – предки позднейших литовцев и леттов-латышей. Хорошо все обдумав и вполне добровольно, колонны вандальских «вооруженных мигрантов» во второй фазе Великого переселения народов перешли границы Римской «мировой» империи и появились на арене мировой истории. Германцы, приведенные на первом этапе Великого переселения в движение голодом и перенаселенностью, теперь, спустя полвека, осознали свою силу. Они не заключали между собой никакого наступательного союза, они не договаривались о маршрутах своего продвижения и не распределяли цели своих нападений (хотя это было бы вполне возможно и, вне всякого сомнения, разумно). Нет, они просто снялись с места и отправились в путь. В сердцах их вождей не было ненависти к Риму, в их головах наверняка отсутствовало честолюбивое стремление заменить власть римского императора своей собственной властью. Однако по прошествии четырехсот лет, на протяжении которых все прекрасное, ценное, желанное все более мощным потоком текло к ним с благодатного римского Юга, настало, по их убеждению, время самим отправиться навстречу этим блестящим, красивым, полезным вещам, так и просившимся к ним в руки. Ибо там, где эти замечательные вещи имелись в изобилии, жить было наверняка гораздо легче, чем в округе лесистой Цобтенской горы…

Дело было в Европе, которой вообще-то еще не было. Хотя представление о существовании трех частей света – Европы, Азии и Ливии (Африки) – было свойственно еще древним грекам, к описываемому времени все они уже давно считались составными частями единой «мировой» державы, Римской вселенской империи, железом и кровью подчинившей себе все Средиземноморье, полуострова и острова великого Внутреннего моря, именуемого нами ныне Средиземным, римлянами же, без лишней скромности – «внутренним морем» или просто «нашим морем» (по-латыни: «маре нострум»). С этих бастионов почитавшей себя самодостаточной античной цивилизации римляне, считавшие себя повелителями мира, горделиво и пренебрежительно взирали на остальную часть обитаемой суши («Экумены» по-латыни или «Ойкумены» по-гречески) в лучшем случае – как на свою прихожую, а в худшем – как на некие задворки мира, в которых хаотично, беспорядочно толклись, порой сшибаясь лбами, а порой минуя друг друга без особых столкновений, словно частицы, вовлеченные в броуновское движение, всевозможные племена и народы, различающиеся между собой обычаями, нравами и силой. Все еще было открыто, еще ничего не было ясно. Кроме того, что сами римляне не думали всерьез о завоевании ВСЕЙ Германии. Самый простой ответ на вопрос, почему они об этом не думали, на взгляд автора настоящей книги, таков: с точки зрения римлян, овчинка выделки не стоила. Германия была по существу одним огромным и дремучим лесом с крайне редким населением. Первые германские города были фактически основаны римлянами, как например, Ахен (лат. Аквисгран), Кельн (лат. Колония Аппия Клавдия Агриппиненсис) или Трир (лат. Августа Треверорум). Германцы представлялись просвещенным и культурным римлянам крайне примитивными племенами, мало что способными предложить Римской державе. Хотя они были воинственны и без устали сражались против римлян (как, впрочем, и друг с другом). Историки (особенно немецкие) часто вспоминают поражение, понесенное римскими оккупантами под командованием Квинтилия Вара от германских племен в битве в Тевтобургском лесу (Оснинге), но при этом явно преувеличивают его последствия. Это действительно было сокрушительное поражение римских войск, воспринятое римлянами (начиная с императора) весьма болезненно, но все же нельзя сказать (как это порой делается), что оно потрясло Рим до основания. Ведь римляне на протяжении всей своей истории проявляли поразительное упорство и способность нести ужасающие потери в стремлении добиться окончательной победы. В войнах с Карфагеном за гегемонию в Средиземноморье, названных Пуническими войнами, римляне не раз теряли в битвах десятки тысяч (иногда около сотни тысяч) человек зараз, и все же никогда не отчаивались и не сомневались в конечном успехе. Рим неоднократно терял на море целые флотилии, причем не только в морских сражениях, но и вследствие штормов. Карфагенский полководец Ганнибал уничтожал огромные римские армии (наиболее знаменитой была его победа в сражении при Каннах, где погибли более пятидесяти тысяч римлян и римских союзников), почти не повлияв этим на конечный результат, исход войны. Риму потребовалось полтора столетия почти непрерывных сражений, чтобы наконец завоевать весь Пиренейский, или Иберийский, полуостров. Римляне без устали сражались с персами вплоть до эпохи мусульманских завоеваний. В общем, если Рим действительно чего-то хотел, ничто не могло помешать ему этого добиться. Германия же, по мнению римлян, просто не стоила таких усилий. Германские племена были менее развиты, чем кельтские. Ведь у кельтов были большие организованные племена с царями (риксами, ригами) во главе, чеканившими собственные монеты, и свои городские центры, особенно в Галлии (вроде Алесии, об осаде которой римским военачальником Гаем Юлием Цезарем пойдет речь далее). В Германии ничего подобного не было. На всем пространстве до равнин современной Польши преобладали леса, что говорило о крайней неразвитости там земледелия. Не было у германцев и ничего похожего на города, а лишь поселки. Еще хуже обстояло с дорогами (имелись не дороги, а лишь направления). Племенные структуры древних германцев были гораздо примитивнее кельтских. В то время как кельтские племена понемногу сплачивались в царства, германские племена все еще напоминали скорее кланы. Поэтому, когда недальновидный римский наместник Германии Вар погубил три легиона (и самого себя) в Германии, кроме необходимости отомстить и вернуть захваченных германцами орлов трех легионов, у римлян не было серьезного повода вернуться и попытаться покорить ее снова. Принцепс Октавиан Август (между прочим – тот самый император, при котором было завершено завоевание римлянами Иберийского полуострова) направил в Германию своего племянника с весьма успешной карательной миссией, с целью вернуть орлы легионов и всех римлян, оставленных германцами в живых (таковых, впрочем, не оказалось). После чего Рим оставил Германию в покое. Хотя Германия его в покое не оставила. Как выяснилось, впрочем, лишь позднее…

Пока же в Южной Прибалтике цеплялся за свой родной клочок земли с янтарным побережьем древний, но немногочисленный, таинственный народец айстиев, или эстиев (предков позднейших пруссов), в то время как на западной оконечности Пиренеев другой древний таинственный народ, васконы (предки современных басков), стиснутые между горными долинами и бухтами, столь же упорно защищал свое тесное жизненное пространство. А между ними передвигались – на первый взгляд, достаточно лениво, но непрерывно – иные варварские народы. Передвигались медленно, ибо проходили десятилетия и даже столетия, прежде чем они достигали своих новых ареалов, однако с чудовищной силой и настойчивостью, ибо эти народы не сдавались, измеряя пространство Европы своими ногами, копытами своих коней, рогатого скота, колесами своих бесчисленных повозок, все больше наполняя его неудержимой мощью своего передвижения.

Слегка наивными представляются ныне автору настоящей книги о вандалах поиски какого-то одного-единственного «виновника», якобы давшего толчок этому передвижению, вызвавшего дальнейшие столкновения и слияния вовлеченных в него варварских племен! Хотя автор и сам поддался в свое время этому соблазну, назвав в одной из своих предыдущих книг таким «виновником» гуннов, а в другой – готов (в чем сегодня искренно винится перед уважаемым читателем)! Не менее наивно усматривать в этом подвижном хаосе повозок и кораблей, в дальних странствиях вооруженных земледельцев и их семей исполнение некой великой исторической задачи, заключающейся якобы в уничтожении власти Римской «мировой» империи силами германских племенных союзов. Тем не менее эта очевидная бессмысленность длившейся столетиями «вооруженной миграции» то на Запад, то на Восток, то на Юг, то снова на Запад, с точки зрения судьбоносного характера Великого переселения народов, взятого в целом, несомненно, имела некий высший смысл. Ибо народы не странствовали беззаботно по нашей древней части света, наподобие средневековых странствующих подмастерьев. И римский полководец Гай Юлий Цезарь не был добродушным начальником городской стражи, велевшим отворить ворота этим странникам с правого берега полноводного Рена (именуемого ныне Рейном).

В то время «потомками Ромула» было нанесено «презренным варварам» несколько мощных ударов, как бы закрепивших участь Европы забитыми в нее железными гвоздями, выкованными в римских военных кузницах. Этих ударов, отзвуки которых, несмотря на тысячелетия, прошедшие с момента их нанесения, звучат поныне, было так немного, что, кажется, совсем не трудно их запомнить. В 61 г. до Рождества Христова, при Магетобриге, «царь-воевода», или «войсковой (военный) царь» (гееркёниг, а по-северогермански – герконунг) свебов, или свевов (предков нынешней южнонемецкой народности швабов) со звучным именем Ариовист, во главе сильного, многочисленного войска, включавшего, наряду со свебами, вандалов (видимо, тождественных вангионам) и другие германские народы, разбил галльское (кельтское) племя эдуев – сильный и богатый народ, ставший впоследствии главной опорой власти римлян над Галлией (нынешней Францией).

По виду современного сонного местечка Муагт де Бруайе на Соне, близ Понтарлье, не скажешь, что там больше двадцати веков тому назад была предпринята серьезная попытка основать Германскую Европу. На обоих берегах Соны (которую в древности галлы именовали Сауконной, римляне же – Бригулом или, впоследствии, Араром), правого притока Роны – древнего Родана, сохранились зримые остатки той попытки – столь же грандиозной, сколь и неудачной. Бесчисленные монеты, предметы вооружения и прочие древние артефакты были найдены в том месте, где вандалы, задолго до того как они стали синонимом безумных разрушителей культуры в глазах всего «цивилизованного мира», сражались за то, чтобы Европа стала однородной и говорила на одном языке.

Через три года после битвы при Магетобриге наступил конец мечтам Ариовиста. Под Весонтионом (современным Безансоном), или, возможно, под стенами будущего Бельфора, много раз в своей истории служившего яблоком раздора враждующих сил и великих держав, откуда до сих пор грозно взирает на мир царственный лев – памятник французскому гарнизону, героически противостоявшему осаждавшим город немцам в годы Франко-прусской войны (1870–1871), в сентябрьский день 58 г. до Р.Х. римский дукс (или, по-русски, полководец) Гай Юлий Цезарь наголову разгромил германского вождя Ариовиста. Причины этой смертельной схватки римского консула и дукса с князем мигрирующего германского «народа-войска», получившим от сената и народа (если следовать официальной формулировке) Города на Тибре почетное звание «рекс эт амикус попули романи» («царь и друг римского народа»), сам Цезарь вполне откровенно излагает в своих «Записках о Галльской войне»:

«…он (Цезарь. – Примеч. авт.) понимал, что для римского народа представляет большую опасность развивающаяся у германцев привычка переходить через Рейн и массами селиться в Галлии: понятно, что эти дикие варвары после захвата всей Галлии не удержатся – по примеру кимбров (кимвров. – Примеч. авт.) и тевтонов (германских племен, воевавших с римлянами, в 113–101 гг. до Р.Х., совершивших вторжение в Италию через Галлию и разбитых с огромным трудом римским диктатором Гаем Марием, фактически уничтожившим германских «вооруженных мигрантов», так что от тевтонов, например, осталось одно лишь название. – Примеч. авт.) – от перехода в Провинцию (современную южнофранцузскую область Прованс. – Примеч. авт.) и оттуда (т. е. с запада. – Примеч. авт.) в Италию, тем более что секванов (галльское племя. – В.А.) отделяет от нашей Провинции только река Родан (современная Рона. – Примеч. авт.). Все это, по мнению Цезаря, необходимо было как можно скорее предупредить. Но и сам Ариовист успел проникнуться таким высокомерием и наглостью, что долее терпеть такое его поведение не представлялось возможным».

Цезарь овладел опоясанным, почти как по циркулю, рекой Дубисом (ныне – Ду) и потому почти что неприступным городом Весонтионом, богатым всякого рода военными запасами. Захват Весонтиона позволил бы Ариовисту значительно затянуть войну. Упредив его и заняв город сильным гарнизоном, Цезарь уже не сомневался в победе римлян над «варварами» – в отличие от своих воинов, ожидавших неминуемого столкновения с германцами, получавшими все больше подкреплений из-за Рена, со все возрастающей нервозностью.

На расспросы римлян о германцах перепуганные не на шутку римские купцы и галлы «заявляли, что германцы отличаются огромным ростом, изумительной храбростью и опытностью в употреблении оружия: в частых сражениях с ними галлы не могли выносить даже выражения их лица и острого взора (некоторые толкователи записок Цезаря понимают под этим взгляд голубых или серых глаз германцев, непривычно светлых для их южных соседей. – В.А.). Вследствие этих россказней всем войском вдруг овладела такая робость, которая немало смутила все умы и сердца. Страх обнаружился сначала у военных трибунов (римских офицеров, в большинстве своем – молодых отпрысков знатных семейств, для которых служба в легионах была, в первую очередь, необходимым этапом карьеры. – Примеч. авт.), начальников отрядов (префектов. – Примеч. авт.) и других, которые не имели большого опыта в военном деле и последовали из Рима за Цезарем только ради дружбы с ним. Последние под разными предлогами стали просить у него позволения уехать в отпуск по неотложным делам; лишь некоторые оставались из стыда, не желая навлечь на себя подозрение в трусости. Но они не могли изменить выражение лица, а подчас и удержаться от слез: забиваясь в свои палатки, они либо в одиночестве жаловались на свою судьбу, либо скорбели с друзьями об общей опасности. Везде во всем лагере составлялись завещания. Трусливые возгласы молодежи стали мало-помалу производить сильное впечатление даже на очень опытных в лагерной службе людей: на солдат, центурионов (сотников, составлявших костяк, так сказать, унтер-офицерского состава римской армии. – Примеч. авт.), начальников конницы (состоявшей во времена Цезаря, как правило, уже не из римских граждан. – В.А.). Те из них, которые хотели казаться менее трусливыми, говорили, что они боятся не врага, но трудных перевалов и обширных лесов, отделяющих римлян от Ариовиста, и что опасаются также за правильность подвоза провианта. Некоторые даже заявили Цезарю, что солдаты не послушаются его приказа сняться с лагеря и двинуться на врага и из страха не двинутся» («Записки о Галльской войне»).

Данный отрывок из «Записок» Цезаря пользуется особенно широкой известностью, причем по двум причинам. Во-первых, потому, что Цезарь, сам – римский «нобиль», «оптимат», аристократ до мозга костей, потомок древнеримских царей и даже богини Венеры (через ее сына, троянского царевича Энея), подверг в нем весьма нелицеприятной критике «золотую» молодежь «Вечного» града на Тибре, спешно просящуюся в отпуск в преддверии серьезной схватки с «варварами». Во-вторых, потому, что данный отрывок наглядно демонстрирует нам феномен Великого переселения народов в Европе, в которой между народами еще отсутствовало чувство общности. Тевтонская ярость, «фурор тевтоникус», дикость вандалов, загадочные качества германских «войсковых царей» и ясновидящих пророчиц – обо всем этом римские легионарии наверняка узнали, расспрашивая о надвигающихся «варварах» купцов, для которых древняя Европа, несмотря на свои болотные топи и лесные дебри, очевидно, не имела границ. И страху перед германцами, отраженному в процитированных нами строчках из первой книги «Записок о Галльской войне», страху, вызвавшему к жизни все бесчисленные «черные легенды», складываемые впоследствии, на протяжении столетий, вокруг древних германцев и происшедших от них народов, не суждено было исчезнуть…

Однако Цезарю, хоть и не без труда, все-таки удалось вдохнуть в командный состав своих войск новый ратный дух. Один из легионов даже просил у своего военачальника прощения за проявленное перед лицом варварской угрозы постыдное малодушие. Сложнее было Гаю Юлию вести словесный поединок с преисполненным гордыни и самоуверенности «дерзким варваром» Ариовистом, владевшим галльским (кельтским) и латинским языком не хуже, чем своим родным германским – свебским. К тому же свебский царь считал себя правым в споре, указывая Цезарю, что германцы покорили Северную Галлию на тех же основаниях, что римляне – Галлию Южную. Но он, Ариовист, хоть и пришедший в Галлию первым, великодушно обещал не вмешиваться в дела Южной Галлии, если римляне, пришедшие вторыми, откажутся от вмешательства в дела Галлии Северной. Ибо он, царь свебов, в своем праве. Он действует по обычаю войны и ведет честную игру, римлян же – при всем уважении – никто не просил брать на себя роль арбитров. Этим аргументам Цезарь смог противопоставить только силу оружия.

Хотя Ариовист в своем полном достоинства ответе Цезарю подчеркивал, что рассматривает Северную Галлию как свою провинцию, т. е., по-латыни, «завоеванную (область)», германские племена сражались не как хозяева этой земли против непрошеных гостей. Нет, они шли в бой как странствующие народы, с семьями, скотом, повозками, со всем своим добром. Нам известно, что подчиненные Ариовистом галлы-секваны были вынуждены уступить свебам обширные территории, что через Рен переправлялось все больше германцев, для расселения которых требовались все новые земли. Тем не менее из описания ситуации Цезарем в его «Записках» явствует, что германцы были твердо намерены, в случае своего поражения, не подчиниться победоносным римлянам, подобно другим оседлым народам, но уйти обратно за Рен.

«Все свое войско они (германцы свебского царя Ариовиста. – Примеч. авт.) окружили повозками и телегами (построив так называемый вагенбург, именуемый римлянами «карраго». – Примеч. авт.), чтобы не оставалось никакой надежды на бегство. На них они посадили женщин, которые простирали руки к уходившим в бой и со слезами молили их не предавать их в рабство римлянам.

Цезарь назначил командирами отдельных легионов легатов и квестора (одного из помощников консула. – Примеч. авт.), чтобы каждый солдат имел в их лице свидетелей своей храбрости, а сам начал сражение на правом фланге, так как заметил, что именно здесь неприятели всего слабее. Наши по данному сигналу атаковали врага с таким пылом и со своей стороны враги так внезапно и быстро бросились вперед, что ни те, ни другие не успели пустить друг в друга копий. Отбросив их, обнажили мечи, и начался рукопашный бой. Но германцы, по своему обыкновению, быстро выстроились фалангой (тесно сомкнутым боевым порядком. – Примеч. авт.) и приняли направленные на них римские мечи. Из наших солдат оказалось немало таких, которые бросались на фалангу, руками оттягивали щиты и наносили сверху раны врагам. В то время как левый фланг неприятелей был разбит и обращен в бегство, их правый фланг своим численным превосходством сильно теснил наших. Это заметил начальник конницы (лат. магистр эквитум. – Примеч. авт.) молодой П(ублий. – В.А.) Красс (сын римского богача и полководца Марка Красса, прославившегося своей победой над вождем восставших рабов Спартаком. – Примеч. авт.), который был менее занят, чем находившиеся в бою, и двинул в подкрепление нашему теснимому флангу третью (резервную) линию. <…>. Благодаря этому сражение возобновилось. Все враги обратились в бегство и прекратили его только тогда, когда достигли реки Рейна приблизительно в пятидесяти милях отсюда».

Эти данные, приводимые столь опытным и образованным полководцем, как Гай Юлий Цезарь, что им можно доверять, полностью опровергают широко распространенное по сей день мнение, согласно которому сражение римлян со свебами Ариовиста разыгралось в районе Мюлуза (по-немецки – Мюльгаузена) или на территории между Мюлузом и Селестой (по-немецки – Шлеттштадтом) в современном Эльзасе. Пятьдесят римских миль равны семидесяти пяти километрам. И даже с учетом того, что Цезарь пишет о «ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО (выделено нами. – В.А.) пятидесяти милях», ясно, что он не мог иметь в виду восемнадцать километров, отделяющие Мюлуз от Рейна. Аналогичные дистанции разделяют и предполагаемые места сражения Цезаря с Ариовистом, расположенные между Мюлузом и Селестой. Как в узкой долине реки Фехта, впадающего в Рейн близ соваременного Кольмара, так и в долине другой реки – Льепврета, ведущей к Селесте, негде было бы развернуться римской и германской армиям (общей численностью около пятидесяти тысяч человек, не считая обоза). Скорее всего (как предполагал еще Наполеон I Бонапарт) вопрос, быть ли Галлии римской или германской, решался близ современного Бельфора, у горного прохода между Вогезами и Юрой, именуемого в немецкой традиции «Вратами народов», а во французской – «Бургундскими вратами».

«Там (на берегу Рена. – В.А.) лишь очень немногие (германцы. – В.А.), в надежде на свою силу, попытались переплыть на другой берег или же спаслись на лодках, которые нашлись там. В числе их был и Ариовист, который нашел маленькое судно и на нем спасся бегством; всех остальных наша конница догнала и перебила. У Ариовиста было две жены (! – В.А.), одна из племени свебов, которую он взял с собой из дому, а другая норийка (т. е. не германка, а кельтка. – В.А.), сестра царя Воккиона, который прислал ее в Галлию, где Ариовист и женился на ней. Обе они во время бегства погибли. Было и две дочери: одна из них была убита, другая взята в плен <…>. Когда известие об этом сражении проникло за Рейн, то уже достигшие его берегов свебы начали возвращаться на родину. Воспользовавшись их паникой, на них напали убии, жившие ближе других к Рейну, и многих из них перебили» («Записки о Галльской войне»).

Для справки: убии, считавшиеся (в частности, самим Гаем Юлием Цезарем), «цивилизованными германцами», за звонкое римское золото предоставляли в распоряжение армии «вечного» Рима отряды своей легковооруженной кавалерии (именуемой Цезарем в своих записках «нашей конницей»). Союзнические отношения племени убиев с римлянами привели к ряду конфликтов между убиями и соседствовавшими с ними другими, менее «цивилизованными», с римской точки зрения, германскими племенами.

Вот так благодаря решительным действиям Цезаря, его легионариев и авксилиариев, была сорвана первая масштабная попытка мигрирующих в западном направлении германцев завладеть землями в Галлии. По сравнению с этим событием нашествие других германских мигрантов – кимбров-кимвров и тевтонов, прошедших через Галлию тридцатью годами ранее и разгромленных римским диктатором Гаем Марием, следует рассматривать как своего рода разведку боем. Сообщения секванов римлянам о том, что после первой победы на Араре германцы широким фронтом вторглись в Галлию, с той же очевидностью, что и свидетельства самого Цезаря о скоплении свебов на правом берегу Рена, доказывают: поход Ариовиста не был изолированным предприятием, совершенным им на свой страх и риск. Нет, речь шла о начале широкомасштабного переселения, массовой миграции германских народностей, возглавленного самым выдающимся из их военных царей – вождем наиболее многочисленного и воинственного свебского племени.

Что касается самого свебского царя, то, по-видимому, именно Ариовист, с учетом «быстрокрылой молвы» (употребляя выражение Гомера), т. е. слухов, несомненно, многократно преувеличивавших достигнутые им успехи, и его личная харизма, послужили для все большего числа германских «вооруженных мигрантов» стимулом к тому, чтобы покинуть свои прежние, насиженные места поселения и присоединиться ко всеобщему миграционному потоку, устремившемуся на Запад, во главе со свебским «войсковым царем». Это решение было, вне всякого сомнения, принято и вандалами, жившими, из всех германцев, пожалуй, в наибольшем отдалении от свебов. Трудно понять, почему вандалы его приняли, но они его приняли, что подтверждается многочисленными археологическими находками, обнаруженными вдоль маршрута вандальской миграции из сегодняшней Нижней Лужицы и Силезии на запад. Во многих местах вандальские артефакты соседствуют со свебскими. Но было обнаружено и немало обособленных, чисто вандальских поселений. Похоже, искушению присоединиться к общегерманскому походу на Запад поддались в первую очередь вандальские роды, переселившиеся с Севера последними. Ибо, мигрировав из Скандинавии в Европу, они нашли лучшие земли уже заселенными своими предшественниками и были вынуждены удовольствоваться относительно небольшой территорией на левом берегу Виадра-Одера. Думается, немецкий исследователь Георг Дормингер совершенно верно указывал на то, что «походы Цезаря дали решающий толчок культурным изменениям, возникновению новых политических образований, навсегда наложивших свой отпечаток на европейское пространство». Но не менее верным представляется и нечто иное (хотя, возможно, не столь важное, с точки зрения сложившегося в будущем европейского культурного и политического пространства): Цезарь оказал не менее решающее влияние и на судьбы погибших народов. Можно, пожалуй, даже утверждать, что с разгрома Цезарем «военного царя» Ариовиста у самых созданных самой природой врат, ведших в Рейнскую низменность, началось длившееся много столетий блуждание сбившихся (или, точнее, сбитых Цезарем) с пути германцев, завершившееся наконец утратой территорий восточногерманских племен, занятых славянами, и гибелью германских народов-мигрантов в невероятной дали от их исконных мест обитания. Герконунг Ариовист указал устремившимся вслед за ним со своей скудной северной родины на юг германским племенам «землю обетованную» – новую родину в Галлии, но римский империализм, применив свою недюжинную военную силу (превосходившую на тот момент германскую), не допустил, чтобы германцы этою «обетованною землею» завладели. Обширная Галлия с ее безбрежными, плодородными низменностями, с ее протяженными побережьями, с ее естественными границами на юге и востоке, вместе с лесистыми землями между Вистулой и Реном, могла бы вместить народы-мигранты с далекого Севера, пришедшие завоевать германским мечом землю для германского плуга, и стать сердцевиной Германской Европы. Но в тот раз у германцев не вышло…

В своих «Записках» Юлий Цезарь достаточно прозрачно намекает на всю глубину шока, испытанного разгромленными свебами, бежавшими от победоносных римлян без оглядки. Естественно, в своем «гиблом» (если употребить выражение из трагедии Эсхила «Персы») бегстве свебы увлекли за собой и сопровождавшие их народы-союзники – племена, присоединившиеся к дальнему походу свебов на желанный Запад, уверовав, как впоследствии уверовали их потомки, в гений своего вождя. Подобно тому как археологи могут сегодня проследить путь вандалов к району стратегического сосредоточения и развертывания «народа-воинства» Ариовиста в устье Мена (нынешнего Майна), по артефактам, найденным в захоронениях, они могут удостовериться и в последствиях тяжелейшего шока, поразившего вандальских мигрантов в результате понесенного от римлян поражения.

Тот, кто испытывает шок, совершенно теряет способность ориентироваться, подобно человеку, оШЕЛОМленному т. е., буквально, оглушенному сокрушительным ударом по шелому, т. е. шлему (понимай – по голове, покрытой этим шлемом, СБИВШИМ ЕГО С ТОЛКУ, – в буквальном смысле слова). После жестокого разгрома Цезарем германцев их осуществляемый изначально объединенными силами, единый, великий Западный поход сменился многочисленными, разрозненными, одиночными, не согласованными операциями. Главная, общая цель – захват галльских земель на Западе (естественно, не политическая, но оттого не менее совершенная, в качестве практического решения) – теряется ошеломленными германцами из виду, застилается, словно туманом, целями частными, мелкими, зато кажущимися более близкими, достижимыми и соблазнительными (например, присоединиться к победоносным римлянам в деле покорения теми последних галльских кельтов, еще сопротивляющихся Цезарю). Вместо захвата земель в Галлии германцы отныне готовы довольствоваться военной добычей, предпочитая возможность кратковременного обогащения долгосрочному, на века, решению своей главной проблемы. Бургунды и вандалы примыкают к Цезарю, предоставляя ему в помощь воинские контингенты для окончательного подавления сопротивления отважного кельтского вождя Верцингеторикса (Верцингеторига), ведущего упорную многолетнюю борьбу против римских захватчиков:

«Так как Цезарь знал о численном превосходстве неприятельской конницы и, будучи отрезан от всех дорог, не мог получить никакой поддержки ни из Провинции (нынешнего Прованса, Южной Франции. – Примеч. авт.), ни из Италии, то он послал за Рейн к покоренным в предшествующие годы германским племенам (точнее говоря – не покоренным, а разбитым и отброшенным за Рен германским племенам, здесь Цезарь явно выдает желаемое за действительное, откровенно льстя римскому самолюбию. – Примеч. авт.) гонцов, чтобы получить от них конницу и легковооруженную пехоту, сражающуюся в ее рядах <…> Самый город (непокорных галлов. – Примеч. авт.) Алесия (Алезия. – Примеч. авт.) лежал очень высоко на вершине холма, так что его можно было взять, очевидно, только блокадой… После начала (римлянами осадных. – В.А.) работ завязалось кавалерийское сражение на равнине, которая, как мы выше сказали, простиралась на три мили между холмами. С обеих сторон идет очень упорный бой. Когда нашим стало трудно (под натиском галлов, пытавшихся прорвать кольцо римской осады. – Примеч. авт.), Цезарь послал им на помощь германцев <…>. Обращенные в бегство враги затруднили себя своей многочисленностью и скучились в очень узких проходах, оставленных в ограде (для совершения вылазок. – Примеч. авт.). Тем ожесточеннее их преследовали германцы вплоть до их укреплений (быстро возведенной галлами стены из глины и связок хвороста. – Примеч. авт.). Идет большая резня. Некоторые (галлы. – Примеч. авт.), бросив коней, пытаются перейти через ров и перелезть через ограду <…>. Но и те галлы, которые были за укреплениями, приходят в не меньшее замешательство: им вдруг начинает казаться, что их атакуют, и они все кричат: “К оружию!” Некоторые со страха вламываются в город. Тогда Верцингеториг приказывает запереть ворота, чтобы лагерь не остался без защитников. Перебив много врагов и захватив немало лошадей, германцы возвращаются в лагерь…» («Записки о Галльской войне»).

По прошествии нескольких недель, после вызванного недостатком съестных припасов для галльского гарнизона изгнания из Алесии всех «лишних едоков» – «негодных для войны по нездоровью или по годам» (как пишет Цезарь), или, выражаясь современным языком, некомбатантов – и их жалкой смерти перед римскими позициями от голода («Когда они дошли до римских укреплений, то они со слезами стали всячески умолять принять их в качестве рабов, только бы накормить; но Цезарь расставил на валу караулы и запретил пускать их» – со всей прямотой римлянина и без тени сожаления пишет доблестный автор «Записок о Галльской войне»), когда борьба достигла пика своего ожесточения и в тылу у осаждавших крепость римлян появилось войско галлов, спешившее, прорвав кольцо римской осады, прийти на помощь гарнизону Алесии, на равнине под стенами галльской твердыни разыгралась решающая битва:

«Так как галлы были уверены в своем боевом перевесе и видели, как тяжко приходится нашим от их численного превосходства, то и те, которые находились за укреплениями, и те, которые пришли к ним на помощь, поднимали повсюду крик и вой для возбуждения храбрости в своих. Дело шло у всех на виду, ни храбрость, ни трусость не могли укрываться, и потому жажда славы и боязнь позора вызывали в обеих сторонах геройский пыл. С полудня почти вплоть до захода солнца сражение шло с переменным успехом, пока наконец германцы (римские союзники. – Примеч. авт.) в одном пункте не напали сомкнутыми рядами на неприятелей и не опрокинули их. Во время их бегства стрелки были окружены и перебиты. И в прочих пунктах наши преследовали отступавшего неприятеля вплоть до его лагеря и не дали ему времени снова собраться с силами. Тогда те, которые выступили из Алесии, почти совершенно отчаялись в победе и с печалью отступили в город».

Цезарь при всем желании не мог бы выразиться яснее. Именно германские вспомогательные части, авксилии – главным образом западные германцы, но также германцы восточные, бургунды и вандалы, снова принесли римскому дуксу победу в этой решающей схватке с галлами Верцингеторикса. В третий раз они победили галлов под Алезией, сражаясь под знаменами Цезаря, когда неукротимый Верцингеторикс совершил ночную вылазку, пытаясь прорвать силами своей конницы кольцо римской осады в самом, как ему казалось, слабом месте – «там, где наша линия укреплений имела перерывы», как признает сам Цезарь, чтобы запастись у дружественных галлов продовольствием для осажденных. Следя за ходом сражения со своего наблюдательного пункта, римский дукс направлял вспомогательные войска в те места, где римлянами приходилось особенно тяжело:

«Внезапно в тылу у неприятелей показывается римская конница и приближаются еще другие когорты (тактические подразделения римской армии, каждая численностью около пятисот человек, составляла в описываемое время одну десятую часть легиона. – Примеч. авт.). Враги повертывают тыл, но бегущим перерезывают дорогу всадники. Идет большая резня…» (Цезарь).

Следует еще раз подчеркнуть, что к описываемому времени римская конница (за исключением командного состава) давно уже состояла не из собственно римлян (римских граждан), а из «варваров». Вандалы еще не известны греко-римскому миру под своим истинным племенным названием, которого Цезарь не упоминает. Однако вандальская конница, которой предстоит сыграть столь важную роль и покрыть себя неувядаемой славой в многочисленных боях на территории Испании и Северной Африки, уже побеждает (вместе с другими германскими авксилиариями Цезаря), сражаясь под римскими знаменами, галлов Верцингеторикса под Алесией. Вандальские метательные копья – т. н. фрамеи, или фрамы – и другие предметы вооружения будут в большом количестве обнаружены археологами в ходе раскопок в районе Ализ-Сент-Рен близ горы Оксуа, в идиллической местности Кот-д’Ор, там, где и сегодня еще ясно различимы с воздуха остатки земляных укреплений Цезаря под Алесией, где на пропитанной кровью великого множества павших земле произрастают лучшие во всей Франции сорта красного винограда, из которого делаются лучшие бургундские вина, красные, как человеческая кровь. Должно быть, вандальские всадники уже тогда выглядели так же, как их соплеменник на мозаике, найденной в руинах виллы в окрестностях древнего Карфагена и хранящейся ныне в Британском музее: длинные, доходящие до половины шеи волосы, высоко подпоясанная рубаха, короткая накидка, узкие штаны, конь с подрезанным хвостом, под чепраком, без седла и стремян. Круглые или овальные щиты вандальских конников состояли из прочных досок, обитых по краям гвоздями и скрепленных металлическим ободом, с рукоятью внутри и заостренной металлической шишкой по центру снаружи (римляне именовали эту предназначенную для лучшего отражения вражеских ударов шишку умбоном; у богатых вандалов она могла быть изготовлена из бронзы, покрыта позолоченной серебряной фольгой, украшена узорами, фигурками животных, рыб и т. д. – как например, умбон парадного вандальского щита IV в., найденного в герпальском захоронении на территории нынешней Венгрии).

Потерпев поражение в ходе первого натиска на Галлию и облюбовавших ее для себя римлян, германцы во главе с Ариовистом потерпели неудачу. Теперь же, так сказать, со второго захода, германцы все-таки завоевали Галлию, но – увы! – не для себя, не для своих, вытесненных из исконных мест обитания, племен-мигрантов, а для Римской республики и для человека, имени которого было предназначено стать монархическим титулом – для Цезаря, в честь которого его преемники назовут себя «цезарями» (т. е. римскими императорами), «цесарями» (отчего происходит славянский и, в частности, наш русский титул «царь»), а в ином произношении – «кесарями», или, по-гречески, «кайсарами» (от чего происходит немецкий титул верховного правителя – «кайзер»).

Когда во второй половине XIX в. немецкое (да и не только немецкое) образованное общество на все лады восхищалось романами Юлиуса Софуса Феликса Дана, правоведа, историка и литератора, умело воскрешавшего на страницах своих довольно увлекательных романов, популярных до сих пор и многократно экранизированных (как например, его главный шедевр «Битва за Рим»), выдающихся деятелей эпохи Великого переселения народов, об этой эпохе было известно немногим больше того, что сохранили для потомков римские и византийские хронисты. Если какое-либо германское племя на протяжении нескольких десятилетий не упоминалось ими – т. е. Юлием Цезарем, Кассием Дионом, Аммианом Марцеллином или Прокопием Кесарийским, оно как бы погружалось в небытие. А если более-менее случайно снова выныривало оттуда, то нередко уже под другим именем. Бывало, впрочем, и наоборот – племя, вновь упоминаемое под своим прежним именем, в действительности оказывалось изменившимся, с момента своего предыдущего упоминания, до неузнаваемости.

Мы столкнулись с этой чрезвычайной, прямо-таки принципиальной, сущностной неясностью уже в вопросе идентификации этнонимов. Она снова встает перед нами во весь рост, когда мы обращаемся к изучению истории племен и племенных союзов, снимающихся со своих исконных мест за пределами Римской империи и отправляющихся на поиски новых земель для расселения, стягивающихся воедино в одной из таких областей или же присоединяющихся к иным племенам, а порой даже сливающихся с ними. Эти процессы миграции, разъединения, соединения и слияния были трудноразличимы или даже совсем неразличимы для большинства античных историков. Ведь лишь очень немногие из них, подобно Цезарю или Аммиану, лично принимали участие в войнах с этими охваченными постоянным движением племенами, находясь, так сказать, на передовой, откуда было легче различить и отслеживать варварские передвижения. Большинство же античных историков предпочитали (или были вынуждены) полагаться на рассказы тогдашних главных источников информации – странствующих повсюду и, очевидно, чаще всего, возвращающихся отовсюду целыми и невредимыми, купцов, торговцев. Цезарь расспрашивал их о народах и об обстановке на Британских островах (прежде чем высадиться там), астроном и географ Клавдий Птолемей (автор геоцентрической картины мироздания) – о Великом шелковом пути, соединяющем средиземноморскую Ойкумену-Экумену с Серикой (страной серов, или синов, т. е. китайцев-шелководов). И хотя мы сегодня не верим россказням, которые торговцы скармливали за милую душу, например, добросовестно записывавшего все, что слышал от них, Геродоту Галикарнасскому, прозванному Отцом истории, стремясь отпугнуть конкурентов, все равно не подлежит сомнению, что рассказы торговцев не могли не быть в той или иной мере источником ошибочных представлений внимавших им историков, лишь частично отражая подлинную картину областей расселения германцев и заслуживая доверия лишь в той своей части, которая касалась районов, прилегавших к сухопутным или водным торговым артериям.

Более подробные сведения содержались в материалах археологических раскопок, еще не имевшихся в распоряжении, скажем, немцев Витерсгейма, Дана и иных авторов былых времен, специализировавшихся на истории Великого переселения народов. Впрочем, при раскопках археологи (как в прошлом, так и ныне) не всегда действуют без гнева и пристрастия – «sine ira et studio», используя крылатое изречение Тацита. Тот факт, что вандалы, т. е. несомненно германский племенной союз, на протяжении почти пяти столетий проживали на земле сегодняшней Силезии, задолго до того как первые славяне появились на брегах Виадра-Одера, по сей день вызывает ожесточенные дискуссии, в особенности между немецкими и польскими учеными. Однако, не говоря уже о том, что все вандальские погребения со всеми найденными в них вандальскими артефактами, вместе взятые, уже не смогут никогда вернуть Силезию из-под власти Польши под власть Германии, нас, русских, чье дело в этом немецко-польском бесконечном споре, так сказать, сторона, в данном случае могут интересовать только сами вандалы, которых мы, после авантюр, заведших их на территорию нынешнего французского Эльзаса и приведших их под стены Алесии, встречаем вновь по возвращении их на свою материковую родину, на берега Виадра.

Поход на Запад – самый дальний их поход за более чем триста лет – обошелся вандалам недешево. В грозный час прихода с Севера крупнейшего и сильнейшего из германских народов – продвигающихся от устья Вистулы в южном направлении готов-готонов-гутонов – обитавшие на территории нынешней Нижней Лужицы вандалы, несомненно, горько пожалели об отделении и уходе от них мощного племенного костяка – вандальских «пассионариев», «людей длинной воли» (как сказал бы наш незабвенный неоевразиец академик Лев Николаевич Гумилев), ушедших вслед за свебами Ариовиста в роковой поход на Запад.

И все-таки вандалам крупно повезло. Их земли оказались несколько в стороне, не прямо на пути у наступавших готов, сметавших со своего пути все, что осмеливалось им противостоять, прогнавших на запад бургундов, разгромивших мелкие племена германцев и эстиев, обитавшие в излучине Вистулы, и заставивших-таки вандалов потесниться. Возможно, именно спасаясь бегством от жестокого врага, суживающего их жизненное пространство, некоторые группы вандалов, ушедшие ранее на север, вернулись в основную область расселения своего народа на Виадре, вследствие чего в самом сердце вандальских земель усилилось давление на последние уцелевшие не вандальские области позднейшей Силезии, на нынешнюю Верхнюю Силезию и несколько «резерваций» кельтов, покоренных вандалами ранее, но пока что не вандализированных.

Это был в высшей мере насильственный и в то же время в высшей мере неблагодарный процесс, ибо именно эти кельты, последние представители столь высоко одаренного и в свое время столь широко распространившегося древнего народа, фактически одарили вандалов, пришедших в Силезию с севера, материальной культурой, привили вандалам навыки мастерства в области ремесел и художеств, открыли им древние восточные и юго-восточные торговые пути. Конечно же, вандалы испытывали и влияние других народов. Оттесненные готской миграцией на Запад бургунды своими погребальными обычаями по сей день весьма осложняют для археологов и без того крайне непростую картину вандальских захоронений, внося дополнительную путаницу в определение их принадлежности. И вообще похоже, что вандалы, возвратившиеся из Галлии, ставшей (не без их, вандалов, помощи) римской провинцией, принесли с собой оттуда, от тамошних кельтов, иной, новый, менее грубый, более изящный художественный стиль. Именно кельты, видимо, научили вандалов пользоваться гончарным кругом (а не лепить глиняные плошки и горшки, как прежде, вручную) и мастерски обрабатывать бронзу, которую вандалы, стремясь к удовлетворению все более высоких требований к художественному оформлению всевозможной утвари, внезапно снова начали предпочитать железу. Железо, как более твердый металл, по-прежнему использовалось ими лишь для изготовления оружия. И это вполне понятно. Насколько важно иметь прочное оружие, вандалам показали осада Алесии и другие сражения с кельтами в Галлии на римской стороне.

Правда, кельты со своими разносторонними талантами и навыками добились такого признания в ходе оживления вандальского художественного творчества и ремесла, так сказать, «посмертно». Но кельты воскресли в своем духовном, художественном наследии, оставленном ими самым одаренным и способным к обучению вандальским племенам, хотя самого кельтского народа в I в. по Р.Х. на территории позднейшей Силезии уже, видимо, не существовало. Сегодня этот процесс назвали бы интеграцией кельтов в вандальскую этнокультурную общность, а несколькими десятилетиями ранее – возможно, овандаливанием. Нечто подобное происходило тогда по всей Центральной и Восточной Европе, где народы находились в состоянии передвижения, и места их расселения не были еще четко обозначены и сплочены. Вандалы, осевшие вокруг горы Цобтен, были скорее исключением в этом мощном процессе вытеснения одних странствующих народностей другими, так что можно лишь удивляться их усидчивости, с учетом происходивших вокруг них этнических перемещений и связанных с этими перемещениями постоянных беспорядков. Создается впечатление, что некие таинственные чары, исходившие от горного кряжа Цобтена, держали силингов, асдингов и прочих, как их ни называй, в магическом плену, из-за чего народ вандалов лишь немного передвинул область своего расселения на юго-восток, так что «передовые» поселения вандалов достигли нынешней Галичины в Западной Украине. Сердцем же новой родины вандалов оставалась область силингов вокруг Святой горы – Собутки (говоря по-польски).

Именно в описываемое время (со времен осады Цезарем Алесии прошло примерно полтора столетия) вандалов впервые упомянул под их подлинным этнонимом античный полигистор Плиний. В своей «Естественной истории» он именует вандалов виндилами (лат. виндили), или вандилами (лат. вандили) относя к ним бургундов, варинов, каринов и, как это ни странно, готов. Чуть позднее вандалы упоминаются Тацитом в «Германии» под именем виндилиев (лат. виндилии) или вандилиев (лат. вандилии), уже окруженных аурой великого народа.

«Что касается германцев, – пишет Тацит в своем трактате, – то я склонен считать их исконными жителями этой страны (Германии. – Примеч. авт.), лишь в самой ничтожной мере смешавшимися с прибывшими к ним другими народами и теми переселенцами, которым они оказали гостеприимство. <…> В древних песнопениях – а германцам известен только один этот вид повествования о былом и только такие анналы (исторические хроники. – Примеч. авт.) – они славят порожденного землей бога Туистона (Твистона, Твисто. – Примеч. авт.). Его сын Манн – прародитель и праотец их народа; Манну они приписывают трех сыновей, по именам которых обитающие близ Океана прозываются ингевонами (ингвеонами. – Примеч. авт.), посередине – гермионами (ирминонами. – Примеч. авт.), все прочие (проживающие в землях, прилегающих к реке Рену-Рейну. – Примеч. авт.) – истевонами (иствеонами. – Примеч. авт.)…»

Наряду с этими тремя крупнейшими племенными группами германцев, представление о существовании которых, впервые сформулированное Тацитом, господствует в германистике на протяжении вот уже примерно двух тысячелетий, ученый римлянин упоминает на страницах своего фундаментального труда, однако, и другие выдающиеся племена германцев – марсов, гамбривиев, уже знакомых нам свебов и ВАНДИЛИЕВ (выделено нами. – Примеч. авт.), подчеркивая, что «эти имена подлинные и древние», а не искаженные странствующими торговцами или иными малосведущими информантами. Вне всякого сомнения, вандилиями Тацит называет вандалов. Однако это племенное название носит собирательный характер, ибо всякая миграция, совершаемая вандалами, приводила к изменению состава объединяемых под этим собирательным именем отдельных племен. Бассейн Виадра-Одера, его плодородные низменности и лесистые горы, богатые дичью, смолами, медом и древесиной, могли бы обеспечить вандальскому племенному союзу вполне удовлетворительные условия для безбедного существования, однако передвижения беспокойных народов-мигрантов вокруг них не прекращались. В отличие от обитавших в самом сердце вандальских земель, вокруг Цобтена, силингов, давно уже занимавшихся не только сельским хозяйством, но и разными ремеслами, другие, жившие по краям вандальского ареала, «на отшибе», племена были недовольны своим положением. Эти «непоседы» были в меньшинстве, но, в отличие от более усидчивого большинства, вандальских «сидней», «гнездюков», стремились к авантюрам, приключениям, охваченные охотой к перемене мест.

Почему это было так и могло ли быть иначе, до сих пор не совсем ясно. Даже самые тщательные исследования причин первой миграции вандалов со Скандинавского Севера на европейскую «большую землю» не представляются особенно весомыми для объяснения последующего ухода значительной части материковых вандалов из сегодняшней Силезии, хотя они прожили там не менее пяти веков и даже дали этой земле свое имя. Ибо, во-первых, ни один народ не станет жить полтысячелетия оседло в землях, ничем для него не привлекательных. Во-вторых, вандалы-«сидни», «гнездюки», оставшиеся вековать в родных, насиженных местах, судя по всему, всегда были более многочисленными, чем пассионарии, решавшиеся пуститься в новую «вооруженную миграцию». Теории, связывающие миграцию части племен исключительно с изменениями климата, оспариваются ныне многими авторами. Впрочем, даже такой признанный авторитет, как блаженной памяти Людвиг Шмидт, считал: когда современным историкам ничего не приходит в голову, они всегда ссылаются на ухудшение климата.

Думается, причины постоянно возобновляющегося процесса миграции вандальских племен, отделяющихся от становящейся, невзирая ни на какие неблагоприятные внешние обстоятельства, все более сплоченной, процветающей вандальской общности, следует искать за пределами Силезии. Археологические находки, датируемые периодом ранней Римской империи, доказывают, что вандалам, вероятно, так и не удалось сплотиться в бассейне Виадра в единое царство, ввиду отсутствия в их среде достаточно сильной личности, героя, мужа государственного ума, способного такое царство основать, подобного Ариовисту или Мар(о)боду у свебов и у маркоманов. Тем не менее сохранившиеся предметы материальной культуры, характеризующейся высоким уровнем развития ремесел и художеств, указывают на достижение тогдашним вандальским обществом уровня благосостояния, свидетельствующего о существовании у вандалов княжеских семейств и региональных квазигосударственных образований.

В описываемое время у других германских племен уже имелись выдающиеся вожди, «войсковые цари» межрегионального значения, под предводительством которых соплеменники надеялись обогатиться в походах за добычей (или «за зипунами», как сказали бы позднейшие казаки – возможные потомки готов). Пришедшие с сурового Севера, напоминающего, если глядеть на него с благодатного Юга, мрачный Нифльгейм, страну демонов тумана древнегерманской мифологии, мигрирующие племена были ослеплены далеким блеском все сильней манившей их великой античной империи, раскинувшейся на берегах теплого Средиземноморья. Их объединение, ради того чтобы единой могучей германской волной смыть этот блеск и эту империю, насколько мы можем сегодня судить (разумеется, ретроспективно), было бы вполне возможным делом. Правда, римлянам незадолго до Рождества Христова удалось под гениальным руководством полководца Друза – пасынка императора Октавиана Августа – добиться значительных военно-политических успехов на германской границе. Однако упомянутый нами выше сокрушительный разгром римских войск в Германии в 9 г. по Р.Х., победа нескольких объединившихся против общего врага племен германцев во главе с герцогом-военачальником херусков, двадцатишестилетним Арминием (возможно, прообразом вошедшего в германский эпос героя-змееборца Сигурда-Сейфрида-Зигфрида), над римлянами в Тевтобургском лесу наглядно продемонстрировали, что германцы, в особенности под командованием молодых, энергичных германских вождей, прошедших обучение в Риме и изучивших военное искусство в рядах римской армии, были вполне способны разгромить слывшие непобедимыми легионы «потомков Энея и Ромула». Так сказать, «отблагодарить своих учителей», как царь Петр Первый – шведов под Полтавой. В отличие от Ариовиста, в римской армии не обучавшегося, Арминий и его соперник Мар(о)бод в Риме изучали военную науку. Последний оказался достаточно искусным полководцем, чтобы вывести своих маркоманов из грозившего им римского окружения, принудить римлян к мирным переговорам и попытаться основать в покинутом кельтским племенем бойев Бой(у)ге(й)ме (Богемии, нынешней Чехии) первое германское царство, поддающееся точной локализации. Однако у германцев и на этот раз не вышло…Известно, каким ценным «сувениром» одарил Арминий-победитель Мар(о)бода после своей ошеломительной победы. Военачальник херусков (предков современных саксонцев) прислал могущественному князю маркоманов (предков современных баварцев) отрубленную и закопченную голову римского полководца и наместника Германии Публия Квинтилия Вара, вынужденного осенью 9 г., после гибели своих трех легионов и бог знает скольких авксилий, броситься на собственный меч (после чего император Август, если верить римскому историку Светонию, несколько месяцев подряд не стриг волос, не брился, бился головою о дверной косяк и восклицал: «Квинтилий Вар, верни мне легионы!»). Однако Маробод, предпочитая хранить верность заключенному им с римлянами миру, дипломатично переслал голову Вара в Рим для последующего почетного погребения в родной италийской земле.

Последствия этого рокового отказа Маробода объединиться с Арминием самым непосредственным образом сказались и на главных героях нашего правдивого повествования – вандалах. Вместо того чтобы совместно ударить на римлян, самые воинственные германские племена, у которых, как говорит немецкая пословица, «мечи в ножнах так и чесались») – победители-херуски с союзниками, с одной, и свебские маркоманы, с другой стороны, набросились друг на друга, что позволило римским полководцам Друзу и Германику разбить поодиночке сцепившихся в смертельной схватке германских царей (действительно достойных этого титула, в отличие от большинства германских князей той эпохи, хотя Тацит и подчеркивает, что только Маробод официально именовал себя царем, чем и вызывал недовольство у части соплеменников).

Арминий пал жертвой заговора собственной, херускской, знати, не исключая и своих ближайших родственников (даже выдавших его жену и сына римлянам). Маробод был изгнан из Бойгема действовавшим в римских интересах готским князем Катуальдой (Катвальдой) и закончил свой жизненный путь в городе италийских венетов Равенне, вкушая горький хлеб изгнания по милости римского императора.

Т.о., для вандалов в конечном счете не было разницы, сражаться им в этой долгой войне на стороне херусков или на стороне маркоманов; тот факт, что вандалы вообще приняли в этой войне участие, объясняется, видимо, обещанием им всяческих благ Марободом, предпочитавшим иметь в лице вандалов, обитавших у самых врат сегодняшней Моравии, в непосредственной близости от бойгемского царства маркоманов, союзников и братьев по оружию, а не врагов, жадных до добычи и готовых при первом же удобном случае ударить ему в спину. Разумеется, больших богатств вандалам участие в междоусобной войне между германцами – к вящей славе Рима! – на стороне Маробода не принесло. Но они познакомились с миром за пределами Силезии и, надо думать, снова почерпнули кое-что из того опыта, с которым их отцы и деды возвратились некогда из-под Алесии. Во всяком случае, когда расположенное на территории позднейших Богемии и Моравии вассальное по отношению к Римской империи царство Ванния оказывается в трудном положении, мы опять встречаем на страницах римской хроники вандалов вступившими на тропу войны.

Ванний, высокоодаренный князь квадов (германского племени в составе свебского союза, союзников маркоманов в войне с Римом, разбитых римлянами и признавших над собой власть Рима), был посажен римлянами управлять Бойгемом вместо Маробода, оставившего римскому ставленнику в наследство настолько стабильное царство, что Ванний смог править им на протяжении тридцати лет без особых хлопот. В другом своем произведении – «Анналах» – Тацит сообщает нам о том, как римляне, на этот раз – под властью императора Клавдия, благосклонно взирали на очередное взаимоистребление германцев «к вящей славе Рима». Подчеркивает римский анналист и то, что вандалы ударили Ваннию в спину не по каким-то политическим, но по в высшей степени тривиальным причинам:

«Тогда же свебы (здесь: маркоманы. – Примеч. авт.) изгнали Ванния, которого поставил над ними царем Цезарь Друз; вначале (своего правления, т. е. в 19 г. по Р.Х. – Примеч. авт.) хорошо принятый соплеменниками и прославляемый ими (т. е. квадами, обитавшими на территории нынешней Моравии, и маркоманами – в Богемии. – Примеч. авт.), а затем, вследствие долговременной привычки к владычеству впавший в надменность, он (в 50–51 гг.. – Примеч. авт.) подвергся нападению со стороны возненавидевших его соседних народов и поднявшихся на него соотечественников. <…> Борьбу с ним возглавляли царь гермундуров Вибилий (изгнавший ранее из Бойгема готского князя Катвальду. – Примеч. авт.) и сыновья сестры Ванний, Вангион и Сидон. Несмотря на неоднократные просьбы Ванния о поддержке, Клавдий не вмешался силой оружия в усобицы варваров, но обещал Ваннию надежное убежище, если он будет изгнан из своего царства (! – Примеч. авт.), а вместе с тем написал правившему тогда Паннонией (римской провинцией, занимавшей часть территории нынешних Австрии и Венгрии. – Примеч. авт.) Палпеллию Гистру, чтобы он выставил вдоль Дуная один легион и набранные в той же провинции отряды вспомогательных войск для оказания помощи побежденным и устрашения победителей, если, подстрекаемые удачей, они попытаются нарушить мир и в наших владениях. Ведь надвигалась несметная сила – лугии и другие народности, – привлеченная слухами о богатстве царской казны, которую за тридцать лет накопил Ванний грабежами (других народов. – Примеч. авт.) и пошлинами» («Анналы).

Видимо, под «лугиями и другими народностями» Тацит подразумевал силезских вандалов (ассоциируемых почти всеми немецкими, да и не только немецкими, авторами с культовым сообществом лугиев), остатки бургундов и свевов, не входивших в маркоманский союз, а также гермундуров (т. е. часть свебов). Ванний, не оставшийся безучастным перед лицом этой внешней угрозы, привлек в ряды своего воинства сарматов-языгов. Вероятно, он сделал это, желая противопоставить этих прирожденных наездников угрожающей ему вандальской коннице (собственное войско Ванния было по преимуществу пешим). Но, поскольку языгские конные контингенты прибывали ему на помощь достаточно медленно (сарматское племя языгов обитало не слишком далеко от царства Ванния, на территории нынешней Венгерской низменности, но в плане военной организации и соответственно мобильности значительно уступало германским народностям, жившим на территории позднейших Богемии, Моравии и Силезии под достаточно сильной и эффективной царской властью), Ванний «решил уклоняться от открытого боя и отсиживаться за стенами укреплений» (Тацит). Однако избранный им способ ведения военных действий был явно не для сарматов, привычных с малых лет к конному бою, да и не обещал им богатой добычи. В то время как вандалы и гермундуры освежили в памяти все, чему научились у римлян, и приступили к осаде крепостей царя Ванния, «не желавшие выносить осаду языги рассеялись» по окрестным полям «ничейной земли», вовлекая воинов Ванния в рискованные стычки. «Ванний оказался вынужденным сразиться. Итак, выйдя из укреплений, он вступил в бой и был в нем разгромлен, но, несмотря на неудачу, снискал похвалу, ибо бросился в рукопашную схватку и был в ней изранен, не показав тыла врагам (т. е. был ранен не в спину, а в грудь или, возможно, в живот, как подобало храброму воину. – Примеч. авт.). И все же ему пришлось бежать к поджидавшему его на Дунае нашему (римскому. – Примеч. авт.) флоту; вскоре за ним последовали туда и его приближенные, и им были отведены земли в Паннонии. Царство Ванния поделили между собой Вангион и Сидон, соблюдавшие по отношению к нам (римлянам. – Примеч. авт.) безупречную честность…» («Анналы»).

Всего лишь два кратких фрагмента «Анналов» Корнелия Тацита (отрывки из глав 29 и 30), а сколько из этих немногих строк можно почерпнуть важной информации о тонкостях римской политики! Мы прямо-таки воочию видим перед собой мудрого римского принцепса – цезаря Клавдия (как будто сошедшего со страниц великолепного романа Роберта Грейвса «Я, Клавдий»!), спокойно и неторопливо размышляющего и прикидывающего, как лучше поступить, нисколько не бездеятельного, но действующего именно так, как подобает императору «вечного» Рима, и даже проявляющего в своих действиях малую толику человеколюбия, ибо чрезмерное кровопролитие на Данубе-Дунае могло бы запятнать безупречно-белоснежную тогу властителя римлян. Опять варвары сделали все сами: они вызвали из Паннонии языгов и, разбитые сторонники Ванния, теперь могли отступить на покинутые языгами земли. Всего лишь небольшая передвижка где-то там, вдали, в туманной дымке, на чуть различимой из Италии северной границе «мировой» империи… Ну, стало несколькими тысячами варваров меньше в подлунном мире, все равно принадлежащем Риму (по крайней мере, на протяжении еще нескольких столетий) – что с того? Divide et impera! Разделяй и властвуй! Истребляй варваров руками самих же варваров! В этом – суть римской политики…

Примечательно, что и в данном случае вандалы и гермундуры выступали единым фронтом, что можно рассматривать как весомый аргумент в пользу существования вандальско-свебского братства по оружию, сложившегося и не распавшегося со времен Ариовиста. Этому боевому братству будет суждено распасться лишь в V в. после Рождества Христова, когда вандалы и гермундуры, два вышедших из сумрака далеких северных земель неустрашимых, энергичных и упорных в достижении своих целей народа-странника, сойдутся наконец в смертельной схватке за право поселиться на утраченных выродившимися римлянами землях солнечной Испании.

О «несметной силе», обрушившейся, согласно Тациту, на Бой(у)ге(й)м, он в конце приведенного фрагмента больше не упоминает. Ну, явились вновь очередные массы варваров, привлеченные надеждой на богатую добычу, подрались, пограбили да и убрались, зализывая раны, восвояси, как уже не раз бывало…Что с них, с варваров, взять?

Изменения происходили крайне медленно, поначалу почти незаметно. Появлявшиеся на страницах трактатов античных историков после молодых «войсковых царей» или герцогов-воевод, вроде Ариовиста или же Арминия (но и наряду с ними), внушительные фигуры более зрелых властителей вроде Мар(о)бода или Ванния, даже в шестьдесят лет лично, с оружием в руках, защищавшего свои власть и богатство, наглядно демонстрируют, что и у германцев харизма сильной личности постепенно начинает цениться больше способности юных витязей владеть мечом или копьем на поле боя. В то время как во всех частях чрезмерно разросшейся, разбухшей Римской «мировой» империи вспыхивают восстания, кризисы и пограничные бои, то и дело приводящие к избранию легионариями новых, т. н. солдатских императоров, у крупных германских племен и племенных союзов появляются первые властители межрегионального значения. На историческую арену выходят целые царские роды, из которых эти властители происходят.

Во главе со своим царем, носившим, по-видимому, имя Амал и давшим это имя целому царскому роду, готы покидают места своего расселения в нижнем течении Вистулы-Вислы и начинают свой дальний поход – важнейшее историческое событие столетия. Из сказания о странствовании лангобардов, именовавшихся первоначально вин(н)илами, т. е. «победителями», нам известно, какой сокрушительный удар готы нанесли иным народам, в свою очередь передававшим этот нанесенный им самим удар все новым народам, как по эстафете. Отступавшим под натиском готов лангобардам пришлось скрестить клинки с вандалами, поклонявшимися тому же богу, что и лангобарды; этот бог носил якобы имя Годан, созвучное, с одной стороны, племенному имени готов, с другой – слову «бог» = Год, Гуд, Готт, с третьей – имени верховного бога материковых германцев – Вотан, Вуотан, Водан или Воден, аналогу северогерманского – нордического – Одена-Одина. Из раннесредневековой «Лангобардской истории» Павла Диакона (Варнефрида) мы узнаем, что вандальский союз возглавляли в ту пору два царя («предводителя вандальских дружин». – Примеч. авт.), по имени Амбри и Асси. Возможно, вандалы подняли их на щитах (по обычаю, перенятому германцами у римлян, традиционно поднимавших на щитах новоизбранных императоров) перед лицом внешней военной угрозы, ибо теперь, когда основная масса готов пришла в движение, тесня и гоня перед собой другие восточногерманские народы, уже недостаточно было сплотиться чуть теснее, укрепить внешние бастионы и переселить жителей подвергающихся особой опасности селений вглубь своей территории. Нет, теперь речь шла о борьбе вандальского народа за существование. Или, если угодно, – о борьбе за выживание, по Дарвину.

В римских сообщениях об этих варварских передвижениях упоминаются и отдельные племена, входившие до сих пор в силезское культовое сообщество, сложившееся вокруг горы Цобтен. Теперь они внезапно оказываются «вооруженными мигрантами», странствующими по Европе далеко за пределами своей родины, расположенной на территории нынешней Восточной Германии. Виктовалы и лакринги отделяются от вандальского союза и, похоже, теряют на время всякое значение, как бы уходя в небытие. Готская миграция, а вслед за тем – и гуннское нашествие сметают и рассеивают их, как пыль, подобно хаттам и многим другим германским народам, известным ныне лишь историкам, хотя у них и были в свое время собственная идентичность, собственные судьбы, собственные надежды – совсем как у соседних народов, оказавшихся более счастливыми и сильными… Асдинги также покидают Силезию, что означает раскол самого ядра вандальского народа. Ведь, несмотря на крайнюю туманность сведений о раннем периоде существованья «изначальной Вандалиции», не подлежит сомнению, что именно асдинги и силинги были двумя главными племенами, составлявшими сердце и душу союза вандалов.

Значительная часть силингов, находившихся в большей степени под кельтским, чем под римским, влиянием, осталась в Силезии, передав в наследство потомкам те хоронимы (названия территорий), оронимы (названия гор), и гидронимы (названия водоемов), в которых, несмотря на их неизбежное искажение вследствие языкового воздействия пришедших в Силезию славян, хранится память о давно прошедшей германской эпохе в истории Силезии. Асдинги же избрали себе царей, в которых народ, отправляющийся в дальний поход, нуждается, конечно, больше, чем народ, спокойно остающийся дома и не ищущий на свою… долю приключений. Ибо в бурном море тяжело без кормчего, как совершенно верно говорил впоследствии Мао Цзэдун. Подобно тому как царь Амал, глава готского царского рода, дал свое имя широко разветвившемуся со временем семейству Амалов, так и асдинги-астинги-астринги стали таковыми, сменив свое прежнее племенное название на имя царского семейства, княжеского рода, из которого, возможно, уже на протяжении столетий происходили их племенные вожди. Именно этот царский род, вне всякого сомнения, и превратил с течением времени возглавляемое им племя в тех вандалов, о которых до сих пор не может позабыть и говорит весь мир.

Большая игра, великий военно-политический конфликт между германцами и римлянами, осложненный гражданскими войнами в Риме и внутригерманскими междоусобицами, со временем переместился в новые области – на восток и юго-восток Центральной Европы, в Дакию (чьи границы примерно совпадали с границами сегодняшней Румынии), в Паннонию (сердце сегодняшней Венгерской низменности, омываемой Тирасом-Тисой и Дунаем-Данубом) и в район протяженной Карпатской (память о карпах!. – Примеч. авт.) дуги, вынуждающей все мигрирующие по этой обширной территории народы-странники двигаться в определенном направлении, оказывая тем самым все большее давление на римскую границу, проходящую по рекам Дунаю-Данубу (по-гречески – Истру, или Гистеру), Саве-Саву и Драве-Драву. Верховья Дануба (как, впрочем, и Рена) пока что почти не испытывали этого давления. Там римская власть настолько упрочилась, что вандальские племена больше не решались вторгаться в эти области. Поэтому они не пытались снова переходить бойгемские горы, дав другим германским племенам возможность следовать за собой на юго-восток – чтобы угодить прямиком под копыта неистовых гуннских «кентавров»…

Первую весть об этих переменах на территории Силезии и о событиях, происходивших на пути дальнего похода вандалов на юго-восток, нам подают сведения античных хронистов о военных операциях, осуществленных римским императором-философом (и императором-воителем, о чем порою забывают!) Марком Аврелием в течение последних одиннадцати лет его земной жизни (169–180). Для простоты (хотя и в ущерб исторической истине) эти операции принято обобщенно именовать Маркоманскими войнами (или Маркоманской войной), поскольку, по крайней мере на первоначальном этапе этого масштабного военного конфликта Рима с варварами, главой противников вечного Рима был царь Балломарий (Балломар) – маркоман, пользовавшийся немалым влиянием и среди квадов. В действительности же римлянам Марка Аврелия пришлось отражать натиск не одних только маркоманов, но целый ряд вторжений объединенных сил германцев, (прото)славян и сарматов. Видимо, узнавших через своих информаторов о тяжелых потерях, понесенных римлянами в ходе военных действий на Востоке, в далекой Парфии (на территории современного Ирана. – Примеч. авт.), и о поразившей Римскую империю в 164 г. эпидемии чумы, занесенной возвратившимися из Парфии легионерами в Римскую Европу. К маркоманам Балломара присоединились их испытанные, давние германские собратья по оружию – свебы, буры и вандалы, а также не германские народности – языги, роксоланы (отождествляемые Теодором Моммзеном с квадами) и аланы. О том, сколь малую роль при заключении, с целью пограбить и ополониться челядью, подобных союзов играла этническая или тем более расовая принадлежность, свидетельствуют, например, аланы – ираноязычный кочевой сарматский народ, вступивший в теснейшие отношения с вандалами и сохранивший верность вандалам вплоть до их совместной гибели. Или, скажем, бастарны – германский народ, еще в 88 г. до Р.Х. (!) сражавшийся против римлян на стороне Митридата VI Евпатора, владыки эллинистического Понтийского царства, имевший в начале нашей эры собственных царей и рассеявшийся вплоть до Малой Азии, так что до недавних пор историки еще спорили о том, германцы ли бастарны, или нет. Бастарны, как бы вновь вынырнувшие из небытия, тоже последовали призыву Балломария… чтоб потерпеть вместе с ним и вместе со всеми перечисленными выше варварскими народами поражение от легионеров и авксилиариев философа-воителя Марка Аврелия.

Это был поистине судьбоносный момент в жизни Римской «мировой» державы (в которой, впрочем, подобные моменты случались все чаще и чаще). Историки сравнивали опасность, исходившую для Римской империи от союза варваров во главе с Балломарием, с глубочайшим кризисом, потрясшим некогда Римскую республику в ходе Второй Пунической войны с Карфагеном («Ганнибал у ворот!»). В римское войско, значительно поредевшее вследствие войн с парфянами и эпидемии чумы (а может быть, и оспы), уполовинившей численность населения Римской империи, пришлось спешно зачислять не только рабов и гладиаторов (!), но даже приговоренных к смерти далматских разбойников и, разумеется, столько наемников-германцев, сколько удалось завербовать. В годы этой продолжительной войны на «задворках великой империи» (выражаясь слогом Валентина Саввича Пикуля) вандалы впервые соприкоснулись с христианством. Если верить «Римской истории» Кассия Диона (155–222), состоявший в большинстве своем из воинов-христиан Молниеносный легион (Legio XII Fulminata) во время продолжительного марша по безводным варварским просторам вызвал своими горячими молитвами очистительную грозу и живительный ливень, спасший жаждущих римлян (и всех причислявших себя к таковым) от гибели. В итоге христиане, вкупе со своими братьями по оружию, по-прежнему косневшими в язычестве, одолели варварский союз. Однако победа досталась римлянам недешево. Не раз они терпели поражения, о чем свидетельствует, в частности, огромное число военнопленных, чье освобождение было предметом мирных переговоров. Одни только языги были вынуждены освободить пятьдесят тысяч плененных ими римлян зараз (а позднее – еще столько же)! Даже если не все из освобожденных варварами римских пленников были легионерами или авксилиариями (в ходе своего глубокого – вплоть до древнего торгового города Аквилеи, «Царицы Адриатики» – конного рейда языги взяли в плен множество гражданских лиц), все равно эти цифры, с учетом тогдашней численности населения Римской «мировой» империи, представляются весьма впечатляющими. Из труда Кассия Диона мы узнаем о том, что военно-политический конфликт Балломария с Марком Аврелием привел к значительным изменениям в сфере властных отношений да и вообще в жизни населения Юго-Востока Центральной Европы:

«Марк Антонин (император Марк Аврелий. – Примеч. авт.) оставался в Паннонии, чтобы принять посольства варваров, в большом числе прибывшие тогда к нему. Одни из варваров обещали стать союзниками. <…> Другие, подобно квадам, просили о мире и получили его как в расчете на то, что они отложатся от маркоманов, так и потому, что предоставили множество лошадей и скота и обещали выдать перебежчиков и пленных, сначала только тринадцать тысяч, а позже и всех остальных. Однако права посещать рынки они не получили из опасения, что маркоманы и языги, которых они поклялись не принимать у себя и не пропускать через свою землю, смешаются с ними и, выдавая себя за них, станут разведывать расположение римских сил и закупать припасы. Такие вот послы прибыли тогда к Марку; направили свои посольства с намерением сдаться и многие другие племена и народы. Часть из них были отправлены в разные места для ведения военных действий, так же как те пленники и перебежчики, которые годились для службы; другие получили земли в Дакии, Паннонии, Мёзии (на территории современной Болгарии. – Примеч. авт.), в Германии и в самой Италии. Некоторые из них, поселенные в Равенне, взбунтовались и даже попытались захватить город. Поэтому Марк больше никого из варваров не размещал в Италии, да и тех, которые пришли туда ранее, выселил» («Римская история»).

И тут повествование старого доброго Диона Кассия становится для нас особенно интересным. Ибо по его словам (стилем, каламом – как ни назови то, чем писал историк, собственноручно или же рукой своего скриптора-секретаря) на помощь Марку Аврелию приходят вандалы – астинги-асдинги-астринги и лакринги.

«Астинги, предводительствуемые Раем (Равом. – Примеч. авт.) и Раптом, пришли в Дакию вместе со своими семьями в надежде получить деньги и земли в обмен на союз с римлянами, но, не преуспев в этом, оставили своих жен и детей под защитой Клемента, а сами тем временем попытались силой оружия овладеть землями костобоков (также расположенными на территории современной Румынии. – Примеч. авт.); однако, победив их, продолжали беспокоить Дакию своими набегами не меньше, чем прежде. Лакринги же, опасаясь, как бы Клемент (наместник римской провинции Дакии. – Примеч. авт.) в страхе перед ними не привел в заселенную ими землю эти вновь прибывшие племена, неожиданно напали на них и одержали решительную победу. Вследствие этого астинги больше не предпринимали враждебных действий против римлян, но в ответ на свои слезные мольбы, обращенные к Марку, получили от него деньги и право просить земли, в случае если они причинят ущерб тем, кто тогда воевал против него. И они действительно выполнили часть своих обещаний».

Данный эпизод представляется весьма примечательным. Хоть нам и неизвестны подробности переговоров между двумя вандальскими царями-соправителями и римским наместником Дакии Корнелием Клементом, римляне и в данном случае явно руководствовались своим знаменитым «рацио статус» – соображениями (собственной) государственной пользы, заявив вандалам: «Если вам нужны земли – завоюйте их сами!» Именно в этом, очевидно, заключалась суть римского ответа варварам. Поскольку германцам в принципе было нечего предложить римским партнерам по переговорам, кроме своей воинской доблести, решение проблемы лежало на поверхности. Разбойничье племя костобоков (по мнению некоторых авторов, костобоками славяне, или протославяне, прозвали своих соседей-сарматов, носивших кожаную или матерчатую броню, обшитую пластинками, изготовленными из кости или, точнее, из распиленных конских копыт. – Примеч. авт.), или костубоков, засевшее на северных склонах Карпатских (или же Сарматских) гор, причиняло римскому наместнику постоянное беспокойство. Уничтожив разбойников, вандалы получили их земли. Но, поскольку эти земли, очищенные вандалами от костобоков (для себя, но в то же время – и в римских интересах), очевидно, были более пригодны для занятий разбоем, чем сельским хозяйством, вандалы сами стали источником беспокойств для римлян… пока не были силой оружия успокоены другим германским племенем – опять же в интересах римлян. Divide et impera! Разделяй и властвуй! Усмиряй варваров руками самих варваров!

Однако сведения, сообщаемые Кассием Дионом, важны для нас и потому, что он называет нам имена сразу двух вандальских царей: Рая и Рапта. Они странным образом созвучны, совсем в духе правил принятой у германцев аллитерационной рифмы – подобно столь же созвучным именам двух первых (?) вандальских царей из «Истории лангобардов» – Амбри и Асси. Из этого можно сделать вывод, что двоевластие царей сохранилось у вандалов, пройдя проверку временем. Существовало аналогичное двоевластие-двоецарствие, кстати говоря, и у других народов древности. Два царя одновременно управляли Древней Спартой, а порой и гуннами (как например, Аттила и его брат Бледа). Да и сама Римская империя тоже не была в этом плане исключением. Известно, например, что император Марк Аврелий в самом начале Маркоманских войн назначил соправителем своего зятя Луция Вера с присвоением тому императорского титула и всех соответствующих инсигний и регалий. Правда, этот «параллельный император» оказался более склонным к легкомысленным развлечениям, чем к государственным делам, и не стяжал – увы! – победных лавров в войнах с внешним неприятелем, хотя и подавал немалые надежды в начале своей карьеры (как, впрочем, и многие другие как до, так и после него)…

Рай и Рапт не добились от римлян всего, чего желали. Вандалы удовольствовались тем, что все же удалось от римлян получить, и двести с лишним лет сидели смирно на отведенной им территоии, границы которой могут быть сегодня, благодаря сделанным современными археологами многочисленным находкам вандальских артефактов, очерчены с большей степенью точности, чем это позволяли сделать ранее не слишком-то подробные сведения, содержащиеся в трудах римских историков. Тем не менее следует воздать должное Кассию Диону, современнику Марка Аврелия и личному другу Пертинакса (одного из лучших римских полководцев периода Маркоманских войн, даже ставшего впоследствии, хотя и ненадолго, императором), за данные им указания, весьма ценные для позднейших археологов. Так сказать, подсказавшему им, где копать.

Правда, прежде чем эти археологи смогли по-настоящему взяться за дело, прошло около двух тысяч лет. Румынский историк Константин Дикулеску со своей археологической экспедицией раскопал – прежде всего на территории древней Паннонии – многочисленные ценные вандальские артефакты. К сожалению, ему пришлось довольно долго дожидаться признания его теории о расселении вандалов в Западной Дакии и в Паннонии научной общественностью. Причина столь многолетней неясности в данном вопросе и многочисленных дискуссий в научной среде на этот счет заключалась в следующем. Как это ни прискорбно констатировать, античные историки, подобно своим коллегам, жившим (и живущим) после них, часто руководствовались при написании своих трудов личными симпатиями и антипатиями. Так что многие из содержащихся в их трудах оценок тех или иных фигур, народов и событий никак нельзя признать беспристрастными и непредвзятыми. Особенно явственно эта тенденция начинает проявляться позднее, когда материалы античных историков кладутся в основу исторических сочинений христианских авторов, включая монахов и даже Отцов Церкви. Впрочем, и до них имелось немало откровенных случаев фальсификации, очернения, прямой клеветы, продиктованных личными пристрастиями, придающими сомнительный характер сочинениям, в общем-то ценным, для решения той или иной исторической проблемы или целого круга проблем.

Если говорить о нашем конкретном случае, то следует заметить следующее. Готский (или, точнее гото-аланский) историк на восточноримской («византийской») службе Иордан, будучи непримиримым ненавистником вандалов – соперников готов, не может считаться надежным и достоверным источником сведений об этом народе. Это очень печально, ибо Иордан при написании своей готской истории, озаглавленной им «О происхождении и деяниях гетов», или сокращенно «Гетика», опирался на более раннюю и подробную историю народа готов, написанную римским аристократом Кассиодором Сенатором, магистром оффиций (по-нашему – премьер-министром) и секретарем тайной канцелярии остготского царя Теодориха (Феодориха) Великого из рода Амалов, правившего Италией от имени восточноримского императора. Сделанные Иорданом для своей «Гетики» (в которой он, к вящей славе готов, отождествил их с дако-фракийским народом гетов, доставивших римлянам много хлопот задолго до готов) выписки из ценнейшего, начинающегося с описания события самой седой готской древности труда Кассиодора подобраны таким образом, чтобы служить безудержному и непомерному прославлению готов, и обработаны так, чтобы изобразить всех врагов и соперников готов (в том числе, естсественно, вандалов) в самом неприглядном свете. Очевидно, Иордан считал главной целью своего исторического труда пропаганду союза и сотрудничества готов с восточными римлянами (именовавшими себя ромеями, т. е., по-гречески, римлянами, и лишь впоследствии названными византийцами) и потому нередко подчинял отбираемые для своего повествования факты (или их истолкование) этой главной цели.

Поскольку же Иордан – единственный античный историк, сообщающий о вторжении вандалов из Западной Дакии в Паннонию и о том, что вандалы провели в Паннонии около шестидесяти лет, прежде чем двинуться дальше на Запад (в последний раз в своей истории), данное утверждение всегда вызывает некоторые сомнения. Не чужд этим сомнениям был даже Людвиг Шмидт. Считавшийся непререкаемым авторитет этого патриарха вандалистики долго препятствовал признанию теории Константина Дикулеску, пока, в первую очередь на территории Венгрии, не были обнаружены и подробно изучены археологами вандальские захоронения времен поздней Римской империи, отделившими в ходе раскопок поздние слои от более ранних. Ибо, хотя вандальские погребения и были наиболее богатыми с точки зрения содержащегося в них погребального инвентаря, в ходе нескольких столетий Великого переселения народов на них наложились сотни других погребений, чаще всего негерманских кочевых народов, что затрудняло точную атрибуцию до появления возможности подробной инвентаризации найденных артефактов.

Ныне, прежде всего на основе артефактов, обнаруженных при раскопках в Остапаке к северу от излучины Тисы, античной Тизии, в Гибарте (северо-восточнее Тисы), массовых захоронений в Сентеше (в среднем течении Тисы), в Южной Трансильвании и у озера Балатон можно представить себе яснее, чем прежде, основные этапы судьбы вандалов в период между Маркоманской войной и последним уходом вандалов на запад. Вследствие общей для всех германских мигрантов тенденции переселяться в юго-восточном направлении, даже занятая вандалами территория, на которой обширные низменности позднейших Венгрии и Валахии давали им возможность добывать средства к существованию, ведя мирную крестьянскую жизнь, стала для вандалов слишком тесной. Чтобы получить земли, необходимо было их завоевать. А в том, как ловко римляне умели вынуждать германцев воевать между собой за выживание, за пахотные земли для своих семей, мы с вами, уважаемый читатель, уже не раз убеждались.

За территорию сегодняшней Румынии боролись четыре восточногерманских племени – два готских и два вандальских. Готскими племенами были визиготы (тервинги) и гепиды, вандальскими – асдинги-астринги и лакринги (снова вышедшие на историческую арену). Дело осложняется тем обстоятельством, что разные античные историки по-разному именовали эти народности или племена, о которых только сегодня стало известно, что имелся в виду один и тот же народ. Так, вандалов-астингов античные историки именовали также виктовалами, вандалов-лакрингов – тайфалами. А при описании вооруженных столкновений (очень частых в жизни тесно соседствующих друг с другом земледельческих народностей) между вандалами-лакрингами и вандалами-астингами картина становится еще более пестрой и запутанной.

Впрочем, нас в первую очередь интересуют астинги-астринги, «царское племя» вандалов. Только этому вандальскому племени было предназначено великое будущее, ведь более интересные поначалу в культовом и культурном отношении силинги, за исключением нескольких мелких, разрозненных родов, остались вековать в насиженных местах вокруг силезской горы Цобтен и, таким образом, исчезли незаметно из вандальской, европейской, да и мировой истории. А воинственные лакринги-тайфалы дали своему неукротимому боевому духу завести себя так далеко, что после глубокого грабительского рейда 248–249 гг. по Р.Х. больше не вернулись на свою новую родину на северной окраине нынешней Трансильвании.

В этом их вторжении в область Дануба-Дуная и Сава-Савы приняли участие также астринги, но в первую очередь – готские ратоборцы, вернувшиеся, однако, в отличие от тайфалов, с богатой добычей в места своего прежнего расселения (готы – на территорию будущей Бессарабии, астринги – в Западную Трансильванию, где их селения доходили до Тираса-Тизии-Тисы). Там они, вероятно, и продолжали обитать до 334–335 гг., ограничиваясь мелкими военными набегами (не приносившими им, кстати говоря, особенной удачи и добычи).

И, наконец, в 270 г. два неизвестных нам по имени царя, правившие вандалами-астрингами совместно, привели своих подданных в Паннонию, однако оказались, после данной им там римлянами битвы с неясным исходом, столь ослабленными, что им пришлось купить себе возможность вернуться домой на Тису ценой предоставления двух тысяч своих лучших воинов в распоряжение римского военного командования (таких служилых варваров римляне именовали «социями» или «федератами», т. е. союзниками). Вновь вандальские воины, прославленные своей храбростью, спасли свой оказавшийся в беде народ, пойдя служить под римскими знаменами. Кстати говоря, именно эти две тысячи вандальских «федератов» были первыми вандалами, попавшими в римскую (Северную) Африку, которую им пришлось защищать от вторжений мавров-берберов, в составе VIII Вандильской алы (лат. Aлa VIII Вандилорум). Алами (буквально: «крыльями») именовались конные части римской армии. Следовательно, указанные две тысячи служилых вандалов были конными воинами. С учетом великолепно налаженной в Римской империи почтовой службы, не исключено, что уже тогда, в последние годы III в. по Р.Х., оставшиеся в Дакии вандалы получали вести из Африки, от двух тысяч своих соплеменников, принесших себя в жертву за весь свой народ и отправившихся на нелегкую военную службу под чужими знаменами далеко от родины. Незадолго перед тем группа вандалов аналогичным образом попала служить даже на край света, в Римскую Британию. Римский император Проб, или Пров (276–282), по происхождению – паннонец незнатного рода, в правление которого римляне значительно расширили площади своих виноградников в Ренской области, где-то на территории Южной Германии разбил вандальских «охотников за зипунами», приведенных на римские земли своим князем Игилой. Недобитых вандалов принцепс Проб отправил служить Риму в Британию (напоминанием о поселенных там этим энергичным римским императором вандальских «федератах» служит название города Ванделсбург в современном английском графстве Кэмбриджшир).

Вообще же вандалам приходилось в описываемую эпоху чаще всего сражаться не с римлянами, а с варварскими же народами-мигрантами, пытавшимися либо захватить, либо сузить жизненное пространство астингов в Дакии и (или) в Восточной Паннонии. Эти столкновения интересны для нашей истории лишь в том плане, что они постоянно способствовали росту недовольства гордого царского рода вандалов-астрингов своим существованием на положении «привратников», слуг в «прихожей» Римской «мировой» империи. Слуг, присутствие которых римские хозяева терпят лишь с трудом.

Около 335 г. в ходе крупного военного столкновения с готами был убит царь вандалов Висимар. Роковое для него сражение разыгралось на берегах реки, носящей сегодня название Миреш, главной водной артерии современной Трансильвании, впадающей в Тису, древнюю Тизию, близ города Арад. Несмотря на гибель своего царя, вандалы, судя по всему, одержали в сражении верх или, во всяком случае, прогнали готов со своих земель. Ибо еще на протяжении ряда лет вандалы оставались в прежних местах проживания. С другой стороны, тяжесть борьбы с готами и гибель в битве с ними царя Висимара заставили вандалов серьезно обдумать сложившееся положение и принять судьбоносное решение мигрировать на Запад, что подтверждается обнаруженными в районе венгерского озера Балатон обширными вандальскими могильниками. Найденные там, среди прочих артефактов, многочисленные римские бронзовые монеты IV в., позволяют сделать вывод о проживании в указанных местах, по крайней мере, значительной части вандальского народа вплоть до начала V века христианской эры.

Из того обстоятельства, что самые ранние артефакты, найденные в вандальских погребениях на Балатоне, датируются IV столетием, причем положенные в могилы монеты располагаются в строго хронологическом порядке, начиная с монет первого христианского императора римлян Константина Великого (300–337) и кончая монетами императора Валентиниана II (375–392), Константин Дикулеску заключал, что германский народ, к чьему культурному кругу относятся погребения, поселился в указанной области в первой половине IV в., но уже в начале V в. снова покинул ее. Этим народом, по мнению Дикулеску, были вандалы, ибо никакое иное германское племя в первой половине IV в. в Паннонии не обитало.

Погребения действительно имеют смешанный характер, типичный и для вандальских могильников на территории Силезии. В некоторых могилах похоронены скелеты с черепами и костяками германского типа. Данный способ погребения вандалы переняли у кельтов. Однако наряду с ними встречаются как могилы как с частично сожженными человеческими останками, так и чисто кремационные могилы с погребальными урнами. Облегчают атрибуцию и предметы погребального инвентаря – характерные для вандальских мужских и женских могил ножи и ножницы (значение которых в погребальном культе все еще служит предметом дискуссий в среде археологов), а также монеты и оружие в могилах простых воинов (отсутствующие в вандальских княжеских погребениях). Обнаруженные в захоронениях сосуды и иной погребальный инвентарь также явно отличаются от произведений готских и гепидских мастеров и относятся, несомненно, к силезско-вандальскому типу. Факт обнаружения в Фенекском могильнике римских монет, отчеканенных в правление императора Валентиниана III (425–455), указывает, согласно Дикулеску, на то, что не все вандалы ушли в дальний поход на Запад, в отличие от большей части вандальского народа, сплотившегося в первые годы V в. вокруг царского рода племени астингов и двинувшегося под его руководством из Паннонии на Запад, до Рена, а затем – перешедшего Рен.

Итак, именно вандалам было суждено как бы подать сигнал к наступлению V столетия христианского летоисчисления, апогея Великого переселения народов и последнего века существования Западной Римской империи своим судьбоносным решением. Решением мигрировать на Запад. Вандальский Западный поход, начавшийся в 400 (или 401) г., указал гуннам направление для их последовавшего через полвека дальнего рейда на Лютецию-Париж и Аврелиан-Орлеан. С другой стороны, вероятно, именно гунны способствовали принятию вандалами их судьбоносного решения. Так сказать, ненавязчиво поторопили вандалов. Гуннами еще не правил Бич Божий – грозный царь с германским, а точнее – готским именем (или же прозвищем) Аттила. Но вся греко-римская Экумена, весь обитаемый, цивилизованный, культурный мир, уже хорошо знала, кто такие гунны. По крайней мере, с того времени, как конные полчища гуннских «кентавров» (как бы сросшихся со своими лошадьми степных наездников), обратили в свой «двуногий скот» гордо считавших себя неодолимыми готов, обитавших в Приднепровье, Приднестровье и Причерноморье, обращаясь с самым могущественным тогда германским народом не лучше, чем с каким-нибудь мелким скифским племенем. Перед лицом гуннского военного превосходства могущественные цари, вроде готского владыки Германариха, от безысходности кончали жизнь самоубийством. И весь древний, античный мир, так или иначе, до сих пор не только справлявшийся со всеми варварами, но и ухитрявшийся ставить их в зависимость от себя (как варвары ни противились этой зависимости), этот древний, античный мир вдруг осознал, что на него могут обрушиться бедствия несравненно большие, чем ставшие уже за предыдущие столетия привычными вторжения банд белокурых душегубов и грабителей с Европейского Севера.

«Душа моя, – писал около 395 г. Отец Церкви блаженный Иероним Стридонский (автор латинского перевода Священного Писания – т. н. «Вульгаты»), – ужасается при мысли об упадке, переживаемом миром в наше время. Вот уже более двадцати лет от Константинополя до Юлийских Альп проливается римская кровь. Земля скифов (нынешняя Южная Россия. – Примеч. авт.), Фракия, Македония, Фессалия, Эпир и вся Паннония разгромлены, ограблены и опустошены нашествием готов, сарматов, квадов, аланов, гуннов, вандалов и маркоманов. Сколько добродетельных, почтенных женщин, сколько посвященных Богу девственниц, благородных, безупречной жизни, осквернено в ходе этих войн! Епископы пленены, священники и иные духовные лица убиты, церкви разрушены или превращены в конюшни, мощи святых мучеников развеяны в прах».

Примечательно, что в этом скорбном перечислении варварских народов, грабящих, оскверняющих и убивающих культурных и цивилизованных жителей Римской «мировой» империи, вандалы не только присутствуют, но и упоминаются сразу после гуннов. Однако они не одни в этом списке, и Иероним, беспощадный и гневный критик, бичеватель язв своего времени, называет в одном ряду с ними, как и с другими разрушителями культурных ценностей, даже готов. Как-никак, единственный народ из числа многочисленных т. н. варваров, создавший собственную Библию, изобретя, силами своего крестителя и просветителя – епископа Вульфилы, для написания этой Библии собственный, готский алфавит, – свидетельство богобоязненности, степень которой Отцы молодой христианской Церкви и религии, выросшей и пышно расцветшей на почве богатой античной культуры и блестящей античной образованности, вряд ли оказались способными оценить по достоинству.

Однако близкое соседство вандалов с готами, начавшийся, общий для многих германских племен, период зависимости от гуннов (назвать его «игом» было бы, прямо скажем, чересчур), привели к сближению бывших врагов и соперников. А миссия готского переводчика Библии Вульфилы, не ограничиваясь областью Нижнего Дануба, несомненно, достигла и вандальских поселений на Тисе и Балатоне. Так вандалы соприкоснулись с христианством, но не с религией римских противников вандалов, а с учением Христа, основанным на священных текстах, написанных по-германски, германскими буквами и на германском языке (а готский язык был особенно близок к вандальскому; так, скажем: «Господи, помилуй!» по-готски звучит: «Фрауйя армай!», а по-вандальски: «Фройя армес!»). Когда вандалы покинули места своего обитания в Паннонии и Западной Дакии, где, пусть в течение сравнительно кратких периодов, им посчастливилось мирно крестьянствовать, среди них уже было немало христиан арианского вероисповедания, веривших в человеческую природу Иисуса Христа, лишь подобносущего, по их убеждению, Богу Отцу. Это арианское христианство вандалам было суждено пронести до землям Римской «мировой» империи, вплоть до Испании и Африки…

Арианство получило свое название по имени александрийского пресвитера Ария, воспитанника Лукиана Антиохийского (причисленного православной церковью к лику святых). Идеи Ария напрямую перекликались с идеями другого великого христианского мыслителя – Оригена. Основная идея Ария и его последователей – ариан сводилась к тому, что Бог един, бестелесен, является источником жизни всех существ и не имеет начала своего бытия. То обстоятельство, что Иисус имел начало своего бытия, трактовалось Арием однозначно: Иисус сотворен и, как творение Бога, Сам не может быть Богом. Он – не единосущен (греч. «омоусиос»), но подобносущен («омиусиос») Богу Отцу.

Борьба между православной (кафолической) церковью и арианством носила временами крайне ожесточенный характер и шла с переменным успехом. Первый Вселенский собор, состоявшийся в малоазиатском городе Никее в 325 г., осудил арианство. Именно с победой православия над арианством многие богословы и историки церкви связывают появление гимна «Свете тихий» – древнейшей, наряду с Великим Славословием и «Сподоби Господи», христианской песни, датируемой как раз началом IV в. Арий был подвергнут изгнанию, его сочинения были признаны еретическими и как таковые подлежали сожжению. Однако Антиохийский поместный собор 341 г. утвердил арианство в качестве официального христианского учения (хотя к этому времени от изначального учения Ария уже мало что осталось). Сам первый христианский император Рима Константин Великий был окрещен на смертном одре арианином – епископом Евсевием Никомидийским. Сын Константина, август Констанций II, римский император Востока Валент II и другие венчанные владыки римлян были арианами («омиусиями», «омиями»). Окончательный запрет арианства и его проповеди на территории Римской империи был осуществлен православным императором Феодосием I Великим после вынесения соответствующего постановления Первым Константинопольским поместным собором восточных иерархов (переименованным впоследствии, задним числом, во Второй Вселенской собор христианской церкви) в 381 г.

Но германцы, окрещенные в свое время римскими проповедниками христианства в его арианской форме (еще не осужденной в самом Риме как ересь), сохранили ему верность. Остготы, вестготы, лангобарды, бургунды, гепиды, вандалы продолжали, за редкими исключениями, исповедовать арианство, даже становясь «федератами» Римской империи, перекрестившейся из арианства в православие. Очевидно, политеистические дохристианские религиозные воззрения германцев были еще настолько сильны в их среде, что мешали им принять православный догмат о нераздельности, неслиянности и единосущности всех ТРЕХ ЛИЦ БОЖЕСТВЕННОЙ ТРОИЦЫ (Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого). Даже Толедский церковный собор 589 г., созванный принявшим православие царем вестготов Реккаредом I, не решился на репрессии в отношении арианского духовенства. Хотя эпоха арианства медленно, но верно клонилась к закату.

Уже в VI веке арианские церкви и их собственность массово передавались православным (никаких католиков до отпадения Западной римской церкви от единой Вселенской православной церкви в 1054 г. не существовало). Но лишь к VIII в. приверженность к арианству в Европе сошла на нет, пока оно не возродилось в начале XVII в. в форме ереси социнианства. Некоторые интеллектуалы и ученые, например сэр Исаак Ньютон, становились сторонниками арианства и позднее, но оно никогда больше не вернуло своих утраченных позиций. Впрочем, пока что до этого было еще далеко…

Завершая данный нами краткий абрис истории арианской ереси – кстати говоря, слово «ересь» по-гречески означает просто «(собственное) мнение», «течение», «направление (мысли)», и ничего более! – и ее взаимоотношений с православной ветвью христианства, процитируем французского мыслителя румынского происхождения Эмиля Мишеля Чорана, указывавшего на то, что «ересь – это исключительно действенный способ оживить религию. Она встряхивает людей, вырывает их из косного оцепенения привычки и хотя, может быть, ослабляет церковь, но оживляет веру. Всякий официально признанный бог киснет в одиночестве и забвении. Истово молятся только сектанты и гонимые меньшинства – молятся в темноте и страхе, как нельзя лучше стимулирующих благочестие». О том же, кстати, говорил и сам святой апостол Павел в своем Первом послании Коринфянам (11, 19), прямо-таки настаивая на НЕОБХОДИМОСТИ ЕРЕСЕЙ (выделено нами. – Примеч. авт.): «Ибо надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные». Но довольно об этом…

Царь, во главе с которым вандалы в последний раз отправились на Запад в поисках новой родины, расположенной так далеко, чтобы быть недостижимой для накатывающихся все новых конных волн кочевников-грабителей из Азии, носил имя Годигисл (Годигизель), в связи с чем впоследствии иные не слишком вдумчивые, образованные и внимательные хронисты путали и даже отождествляли его с гуннским «царем-батюшкой» Аттилой, прозванным запуганными им римлянами «Флагеллум Деи», а германцами – «Годегизель» (и то, и другое прозвище означает «Бич Божий»). Как тут не удивиться тому, что современные нам сторонники «новой хронологии» до сих пор не вздумали заявить, что вандал Годигисл и гунн Аттила – одно и то же историческое лицо, а вандалы – те же гунны, в очередной раз «подсократив» всемирную историю!

Однако самым могущественным вандалом описываемой эпохи сумерек античной Экумены был не Годигисл (у Прокопия Кесарийского – Годегискл), а Флавий Стилихон, главнокомандующий римскими имперскими войсками – магистр милитум (365–408) и душеприказчик последнего общеримского императора Флавия Феодосия I, прозванного Великим и умершего в 395 г.

Доблестный Стилихон, сын знатной римлянки и вандала княжеского рода, дослужившегося до высоких чинов в римском войске, приняв православие и получив даже сан патриция, был сильнейшей, мало того – единственной действительно сильной личностью в позднеантичном мире, похоже, полностью утратившем свою былую силу. Римляне, когда-то столь могущественные и гордые, с момента окончательного разделения их «мировой» империи на западную и восточную половины, во все большей степени превращались в некий довесок к греческой, эллинской культуре, усвоенной «сынами Ромула» за несколько столетий перед тем. Второй, построенный на месте древнегреческой колонии Византий на Босфоре, Новый Рим, Константинополь, правил (или, скорее, делал вид, что правит) «земным кругом», так сказать, издалека, при помощи торжественных посланий и указов, императорских эдиктов, продиктованных мудростью и циничной казуистикой придворных евнухов, в то время как попавшая в беду Италия была вынуждена обороняться с помощью отступающих под гуннским натиском племен германцев. Окруженному германофобами, запутавшемуся в интригах презираемых им вельможных скопцов, полумужей (по выражению поэта Клавдиана), перетягиваемому, словно канат, между Равенной и Византием, нуждавшимися в его силе и боявшимися в то же время этой силы, Стилихону на пороге нового, V столетия, был предоставлен историей величайший шанс, выпадавший когда-либо на долю германцу. Нашествие на западноримскую Италию вооруженных полчищ варварских ратоборцев, чьи численность и боевой дух заставили бы содрогнуться даже отважного принцепса Марка Аврелия, из Дакии и Паннонии, во главе с остготским военным царем Радагайсом, в сопровождении жен и детей, пешком, верхом и на бесчисленных повозках. Одно слово римско-вандальского военного магистра (или, по-германски, гермейстера) – и эти варварские воины с ликованием встали бы под его знамена, расселились бы по его приказу в указанных им Стилихоном областях империи – в ее сердце, Италии или в римских западных провинциях. Из их среды Стилихон мог набрать себе телохранителей – доместиков (по-латыни), или соматофилаков (по-гречески), а говоря по-современному – лейб-гвардию, которую не одолели бы равеннские и византийские клевреты.

Однако же вошедшая у римлян в пословицу германская верность Стилихона (ревностного христианина, уничтожившего, в борьбе с язычеством, древние пророческие Сивиллины книги, к которым традиционно обращались римские правители в бедственные времена), как и других сделавших карьеру на службе «вечному» Риму германцев – вандалов, скиров, готов и других племен, заставляла их честно и добросовестно служить на постах и в должностях, доверенных им римлянами. Будь Стилихон действительно изменником и «предателем таинства империи» (?), в чем его обвиняли ненавистники, по чьим наветам доблестный вандал был вероломно убит 22 августа 408 г., он без труда бы мог привлечь на свою сторону сто тысяч (а то и больше – цифры, приводимые разными античными авторами, значительно расходятся) готов Радагайса и превратить их в собственное войско, вместо того чтобы уничтожить их в битве (а точнее – бойне) под Фезулами (современным Фьезоле). Стилихон мог бы, не доверяя вестготам, чей царь Аларих из рода Балтов-Балтиев (по совместительству – восточноримский военный магистр, используемый «втемную» Константинополем для ослабления Западной Римской империи) был одним из его главных и упорнейших врагов, превратить в собственную армию вандалов – своих соплеменников по отцу, мигрировавших вдоль римского пограничного вала – лимеса-лимита – из Паннонии к берегам Рена и, вне всякого сомнения, последовавших бы призыву Стилихона покорить для него и во главе с ним Италию. Но вместо этого честный служака Флавий Стилихон предпочел действовать так же, как все римские военачальники в аналогичных ситуациях до него. Он вел с варварами переговоры, отводил им места для поселения на приграничных римских землях (на деле же – места скопления, своего рода накопители, на которые напирали извне все новые племена вооруженных мигрантов, наступавшие друг другу буквально на пятки). Вовлеченный в вооруженные конфликты с остготами Радагайса и вестготами Алариха, Стилихон не имел ни сил, ни возможностей пресечь миграцию других германских полчищ (в том числе – вандалов) к Рену, отделявшему Римскую Германию от Германии варварской.

В найденных на территории нынешней Венгрии вандальских погребениях были, наряду с вандальскими скелетами, обнаружены и костяки представителей иранского кочевого народа, возможно, еще в первой полвине IV в. объединившегося с вандалами (вероятно – вынужденно, в силу обстоятельств, перед лицом общей опасности). Народа аланов, покинувшего, вместе с вандалами, их общий ареал в Западной Трансильвании и у озера Балатон, и сохранившего верность вандалам на протяжении всего дальнего похода – до Испании и Северной Африки. К этому возглавленному Годигислом астингско-аланскому ядру мигрантов на территории Южной Германии или уже в нынешнем Австрийском Подунавье присоединились новые группы вандалов, пришедших с территории сегодняшних Моравии и Силезии. Великий Западный поход привел к их воссоединению с соплеменниками. Видимо, вандалы поддерживали между собой постоянную связь, где бы они ни находились, – в Африке, Египте, Трансильвании или в районе Цобтена. Поэтому теперь, в начале, так сказать последней, самой величественной, главы вандальской истории, последнего, самого величественного, этапа вандальской судьбы, немалая часть вандальских «сидней», «гнездюков», предпочитавших поискам приключений в далеких краях привычное существование в тени Святой горы, мигрировала из Силезии на Запад, обрастая по дороге спутниками смешанной племенной принадлежности (хотя, казалось бы, на Одере-Виадре места было предостаточно, да и земля была хорошей). С тех пор восточногерманское пространство, включая Польшу, оказалось покинутым большей частью своих германских жителей, писал Людвиг Шмидт, но при этом подчеркивал, что немалая часть их там все-таки осталась, растворившись впоследствии в пришедших на освободившееся место славянских мигрантах, что доказывается не только хранящими память о вандалах топонимами и гидронимами позднейшей Силезии, но и результатами археологических раскопок местных погребений.

Путь, которым следовали народы-мигранты, известен вот уже много столетий. Он ведет вдоль Данубия-Истра-Дуная и активно использовался еще древнегреческими и этрусскими торговцами. Именно этим путем шли в средневековой «Песни о Нибелунгах» обреченные на смерть (и знающие об этом!) доблестные бургунды в царство гуннов – из Вормса на Рейне в ставку Бича Божьего Аттилы, расположенную на территории современной Венгрии (только вандальские мигранты шли этим путем в противоположном направлении).

Галло-римский историк V в. по имени Ренат Профутур Фригерид был первым, сообщившим на страницах своего труда о судьбе вандалов, мигрировавших по этому пути, ведшему по римским землям. Землям, на которых, впрочем, почти не осталось римских войск, – всех, кого только можно, отозвал в Италию магистр милитум Стилихон, для которого был важен каждый римский меч в борьбе с вестготами Алариха и остготами Радагайса в самом сердце Западной Римской империи. Именно поэтому Стилихон поначалу попытался склонить своих вандальских соплеменников с их аланскими и квадскими попутчиками к мирным, добрососедским отношениям, предложить им поселиться в римском пограничье в качестве и на правах «федератов». Ибо верный Риму служивый вандал знал по собственному опыту, что такие народы-мигранты не только опустошают поля, «аки прузе» (т. е. словно саранча), но разоряют латифундии (имения богатых землевладельцев, т. н. магнатов), крестьянские хозяйства, села и города, грабят, режут, жгут и забирают себе все, что только может пригодиться, оставляя за собой выжженную землю, кровавую борозду смерти, страха и разорения. Все уговоры оказались, однако, напрасными…

И лишь на Рене, на границе Западной части Римской «мировой» империи, вступив в густонаселенную область германцев-франков – римских «федератов», вооруженные вандальские мигранты впервые натолкнулись на организованное сопротивление. Ибо на Рене Стилихон имел в лице воинственного франкского народа верных союзников, готовых и способных надежно защитить переправы через Рен (и тем самым – свое собственное жизненное пространство) от непрошеных гостей. Получив отпор от франков, часть вандальских спутников – аланов, составлявших конный авангард мигрирующего «народа-войска», предпочла, во главе со своим князем Гоаром, перейти на римскую службу. Момент для этого организованного дезертирства был, несомненно, самый подходящий. С одной стороны, западные римляне, заинтересованные в ослаблении противостоящего им единого варварского фронта любой ценой, конечно, предложили аланам перейти под римские знамена на крайне выгодных для перебежчиков условиях (тем более что немало сарматов, частью которых являлись аланы, уже давно служила в римской коннице; римляне даже переняли сарматские боевые значки в виде колыхающихся на ветру драконов с разверстыми пастями). С другой стороны, решение князя Гоара со товарищи «сменить ориентацию» (естественно, военно-политическую!) было, вне всякого сомненья, продиктовано силой сопротивления, оказанного франками пришельцам, и более чем неясными перспективами дальнейшей борьбы с ними. Прочие же «вооруженные мигранты» решились положиться на силу своих копий и мечей. Франки, превосходившие пришельцев знанием театра военных действий (не зря ведь сказано, что дома даже стены помогают!), разбили незваных гостей наголову. Согласно Фригериду, труд которого до нас в первозданном виде – увы! – не дошел (сохранились лишь ссылки на него в сочинении галлоримского церковного историка Григория Турского «История франков»), в кровавой битве с приренскими франками пали двадцать тысяч вандалов (включая царя Годигисла).

Следует заметить, что в подобных «путевых сражениях», или «битвах в пути» оказывались разбитыми, изведенными под корень или обескровленными вплоть до невозможности продолжать существование в качестве самостоятельного этноса, и другие народы-мигранты (к примеру, кимбры и тевтоны, истребленные мечом римского полководца и диктатора Гая Мария). Однако часть аланов, отказавшаяся, следуя призыву князя Гоара, перейти под римские знамена, была настолько возмущена дезертирством своих соплеменников, что решила искупить их вину во что бы то ни стало, смыв позор кровью изменников и франков. Хотя дело вандалов казалось, очевидно, проигранным, эта непримиримая часть аланов во главе со своим царем Респендиалом с такой силой ударила на франков, что спасла вандалов от поголовного истребления и обеспечила уцелевшим возможность переправы через Рен.

На исходе 406 либо в начале 407 (а согласно одному источнику – в последний день 406) г. недорезанные франкскими «федератами» Западной Римской империи вандальские «вооруженные мигранты» во главе с весьма ослабленным обильными кровопусканиями племенем астингов переправились в районе Могонтиака (нынешнего Майнца) через Рен. Вероятно, замерзший (по речному льду переправа, разумеется, шла несравненно легче). Различные позднейшие события подтверждают рассказ Фригерида: по утверждению восточноримского историка VI в. Прокопия Кесарийского, руководство «вооруженными мигрантами» взял на себя Гундерих (у Прокопия Кесарийского – Гонтарис), сын убитого франками царя Годигисла. Переметнувшиеся же на римскую сторону аланы во главе с изменником Гоаром упоминаются пять лет спустя в составе римских войск, обороняющих район Могонтиака.

Поскольку к описываемому времени римская провинция Галлия была уже в значительной степени просвещена светом Христовой веры, многие галло-римские города уже имели своих первых епископов и даже сравнительно небольшие местечки превратились в епископские резиденции, в ведущихся при епископских кафедрах церковными историками местных хрониках сообщения о столь важном событии, как вторжение германцев в Галлию, перемежались сообщениями о событиях чисто церковной жизни. Свебы, аланы и вандалы, ускользавшие от внимания (и, соответственно, пера) античных греко-римских авторов, пока эти варвары кочевали на краю античной Экумены, где-то там, в далеких, полудиких или совсем диких Дакии, Паннонии, южногерманской Ретии, теперь передвигались по добротным римским дорогам Галлии, или, точнее, Галлий (ибо провинций с таким названием в Римской империи было несколько), под пристальным и постоянным наблюдением многочисленных очевидцев, записывавших, укрывшись в монастырских кельях и церковных ризницах, еще дрожащими от страха пальцами, все происшедшее, так сказать, по свежим следам событий, после ухода опасных пришельцев, несших ужас, разрушение и смерть. Этот многоголосый хор звучал как раз в то время, когда еще бедный традициями галльский клир создавал культ первых мучеников в лице епископов раннехристианского периода, под чьим руководством галло-римские общины медленно переходили из язычества в новую веру. Почти все эти епископы были причислены галльской церковью к лику святых. В связи с повсеместной утратой светской римской администрацией как реальной власти, так и морального авторитета ее функции почти повсеместно взяли на себя церковные иерархи, вокруг которых сплачивалось в наступившую годину бедствий местное население и которые представляли в глазах надвигавшихся на Галлию германцев и аланов единственную видимую местную власть, с которой стоило считаться.

Это могло идти на благо галло-римлянам в тех случаях, когда городские власти возглавлял бесстрашный и решительный духовный пастырь вроде епископа Толосы (нынешней Тулузы) Экзуперия. Взятие этого крупного, сильно укрепленного города представляло для ослабленного в ходе длительной миграции вандальского «народа-войска», не имевшего осадной техники, нелегкую задачу. Экзуперий, не колеблясь, выдал пребывавшим в нерешительности под стенами города вандалам «со товарищи» священную утварь и другие ценные предметы из своей епископской ризницы, после чего, как собщают современники событий, ему пришлось обходиться гораздо более скромными алтарными сосудами, чем прежде, причащать верующих во время Евхаристии просфорами, хранившимися не в золотой дарохранительнице, а в корзинке из ивовых прутьев, и вином не из золотого потира, а из стеклянного сосуда. Зато город Толоса был спасен от разграбления. К тому же епископ Экзуперий образцово организовал после ухода свебов, вандалов и аланов помощь населению, лишившемуся, по вине пришлых варваров, средств к существованию и крова.

В то же время суровые пришельцы с Северо-Востока явно не церемонились с епископами, которых им приходилось выслеживать и выволакивать из укрытия, как например, святого Привата из города Андеритум Габалорум, или, сокращенно, Ад Габалос (буквально: Габальского Андерита, современного Жаволя в департаменте Лозер, близ французского города Манда). Охваченный вполне понятным страхом перед германскими варварами, епископ Приват предпочел скрыться в пещере горы Мима, чтобы избежать встречи с незваными гостями. Тем самым он, однако, уронил свой сан, обычно пользовавшийся уважением даже у воинов-нехристей. Согласно Григорию Турскому, епископ Приват был подвергнут столь сильному избиению, что через несколько дней отдал богу душу. А вот его община, верная славным воинским традициям древнего галльского племени габалов, покорить которое стоило в свое время немалых трудов даже римлянам в самом расцвете их военного могущества, отважно и успешно отбивалась от пришлых германцев, засев в старинной римской горной крепости Каструм Гредонензе (Грезе). И в итоге отбилась. А в честь святого Привата на горе Мима был впоследствии воздвигнут памятный крест.

Следует заметить, что в «Истории франков» Григория Турского (именующего мучителей епископа Привата «алеманнами», поскольку данный этноним, подобно этнониму «тевтоны», к описываемому времени стал собирательным понятием для обозначения германцев вообще) данный прискорбный эпизод изложен несколько иначе. Под пером Григория епископ Приват предстает в куда более выгодном свете. В пещере горы около Манда «он пребывал в молитве и посте, тогда как его община заперлась в стенах крепости Грезе. Но, так как он, подобно доброму пастырю, не согласился отдать овец своих волкам, его самого стали принуждать принести жертву идолам. Он проклял эту мерзость и отказался; тогда его били палками, пока не сочли, что он умер. И от этих побоев, прожив несколько дней, святой испустил дух».

Не совсем ясно, как именно епископ, укрывшийся в пещере, не согласился отдать волкам своих овец, оборонявшихся от этих волков, запершись в стенах горной крепости. Может быть, он поддерживал в них боевой дух и стойкость своими молитвами? Но что мешало ему делать это, пребывая среди них, в стенах той же крепости? Или шум осады мешал бы ему поститься и молиться? Кроме того, вызывает сомнение эпизод о принуждении святого «алеманнами» принести жертву идолам, ведь к описываемому времени большинство вандалов «со товарищи» уже были христианами. Правда, в отличие от епископа Привата и от других галло-римлян, не кафолического, а арианского вероисповедания. Возможно, с точки зрения кафоликов (или, иначе, православных), включая Григория Турского, между еретиками-арианами и язычниками не было особой разницы (иные же кафолики считали еретиков куда худшими врагами Истинного Бога, чем язычников). «Темна вода во облацех», как говорили в таких случаях наши славянские предки…

Читатель, которому – кто знает? – доведется посетить маленький старинный городишко Манд, расположенный в стороне от основных туристических маршрутов, сочтет изложенную нами выше историю примечательной, прежде всего потому, что она свидетельствует о почти тотальном затоплении труднодоступных галльских областей германскими пришельцами. Из нее со всей очевидностью явствует, что германо-аланские грабительские шайки вторгались в самую глубь галльской территории, включая горные районы. Римские дороги, по которым вандало-аланская «грабь-армия» двигалась сначала на запад, а затем – на юг, огибали Центральный массив, отделенный глубокой долиной Родана от Альп, образуя вокруг него четырехугольник. Германцам «со товарищи» наверняка приходилось претерпевать большие трудности, передвигаясь с многочисленным обозом на колесах и награбленным добром по узким долинам через поселение, возникшее на могиле святого Флора (сегодня – Сен-Флур) и Ветулы (сегодня – Ле Пюи-ан-Веле) в направлении Амилиава (современного Мийо, знаменитого своим виадуком). А вот сотней километров восточнее, в широкой долине Родана, современной Роны, вандальские грабители даже не появлялись. Ибо тамошние галло-римские города были, как выяснилось, слишком хорошо укреплены, а их гарнизоны – слишком сильны. Не по зубам они были «мигрантам». Широкое дугоообразное движение вандальского «народа-войска» от Атребат (нынешнего Арраса) и Амбиана (нынешнего Амьена) через Лютецию (нынешний Париж), Аврелиан (нынешний Орлеан) и Цезородун (современный Тур) свидетельствует о прямо-таки образцовой постановке у вандалов «со товарищи» оперативного планирования и разведывательной службы, осуществляемой силами высылаемых далеко вперед аланских (скорее всего) конных передовых отрядов (кавалерийских патрулей, как их назвали бы позднее), в то время как германские фуражиры и провиантские команды рассылались по местности в направлении главного удара.

Похоже, что расчеты Гундериха, в общем, оправдались. Хотя, конечно, у вандалов уходило много времени и сил на совершение рейдов вглубь вражеской территории, иногда – до самых гор, с целью добычи провианта и охоты. Лишь на подходе к Пиренеям выяснилось, что никакое численное превосходство не способно обеспечить войску Гундериха возможность преодолеть стойко обороняемые перевалы. В свое время по ним, только в обратном направлении, из Иберии в Галлию, провел свое грозившее гибелью Римской республике разноплеменное войско карфагенский полководец Ганнибал Барка, т. е. «Молния» (но в ту пору привлеченные карфагенянами на свою сторону местные горцы Ганнибалу не препятствовали). Обычно принято восхищаться на все лады героическим переходом войска Ганнибала через Альпы непосредственно перед вторжением карфагенян в Италию. Между тем переход его через Пиренеи был не менее трудным, с учетом того, что Пиренеи – самый неприступный из всех хребтов Европы (хотя высшая точка их – пик Ането – почти на полтора километра ниже Монблана, средняя высота Пиренеев больше, чем средняя высота Альп, и перевалы через Пиренеи в среднем вдвое выше, чем альпийские). О данном факте многие не знают или, по крайней мере, не особенно задумываются.

Найти брешь в стройной шеренге заснеженных пиренейских исполинов было очень нелегко. Да и о воинственных басках-васконах, оборонявших перевалы Пиренееев, германо-аланские пришельцы, несмомненно, были уже наслышаны. Поэтому «вооруженные мигранты» либо вообще не пытались проникнуть в Испанию по берегу моря у Лапурда (нынешней Байонны), либо высылали с этой целью совсем небольшие разведывательные отряды, чтобы прощупать противника. Основная масса «вооруженных мигрантов» двинулась в Западную Испанию не через нынешнюю Доностию – Сан-Себастьян, а через Пампелуну (современную Памплону). Туда, правда, вели не меньше пяти древних дорог, но все эти дороги имели свои недостатки. Извилистая дорога через долину реки Оиаса (нынешней Бидасоа) не поднималась на высокогорье, но была узкой и долгой; высокогорные перевалы, в том числе – Ронкеваль (будущий Ронсеваль, место гибели Роланда, Оливьера и всего арьергарда франкского воинства Карла Великого), оказались вообще непреодолимыми, а горные проходы, расположенные не так высоко над уровнем моря, тем яростнее оборонялись храбрыми васконами. Разбившие себе лбы об эти горные твердыни полчища мигрантов, так сказать, в бессильной злобе обратились вспять, вернулись с гор в долины и продолжили свой путь вдоль северных отрогов Пиренеев в Септиманию (область поселения римских ветеранов Седьмого – по-латыни: «Септима» – легиона), современный французский Руссильон, родину превосходных вин.

По дороге они миновали – и пощадили, как описывалось выше – град Толосу. А вот к городам, расположенным вдоль римской приморской дороги, ведшей от Юлии Битерры (современного Безье) на юг, свебы и вандалы проявили такую же суровость, как и к городам пройденной ими огнем и мечом Северной Галлии. Древния Юлия Битерра еще до своего восстановления Юлием Цезарем была важнейщим торговым центром галльских народностей между Пиренеями и Внутренним морем. К моменту прихода вандалов в ней уже более ста лет существовали христианские общины. До сих пор беды позднеримского смутного времени обходили ее стороной… Тем тяжелее поразило граждан Юлии Битерры нашествие грабивших и убивавших безнаказанно банд «вооруженных мигрантов» (помните – «дикие банды вандалов…»?). Адвокат Сабатье, написавший в 1854 г. на французском языке историю города Безье и его епископов (поскольку у трудов его писавших по-латыни предшественников было слишком мало читателей), писал об этом совершенно недвусмысленно: «Отброшенные от границ Испании, чьи жители мужественно обороняли перевалы, варвары обрушились на Септиманию, совершая там безнаказанно всяческие злодеяния, и ранее сопровождавшие их кровавый путь. Безье был разрушен до основания, холмы, на которых до того возвышался римский город со своими монументами, теперь покрывали лишь груды щебня. Плодородные берега реки Орб надолго пришли в запустение. В октябре 404 г. вандалы, свебы и аланы перешли, наконец, Пиренеи».

Видимо, вследствие пережитого жители Септимании через несколько лет, когда их областью, да и всей Южной Галлией, завладели новые завоеватели – вестготы, не решились оказать им сопротивление. И потому новая оккупация обошлась без обычных в таких случаях притеснений местного населения, что не преминул подчеркнуть Сабатье в своем сочинении.

Вторжению вандалов и их спутников на Пиренейский полуостров в октябре 409 г. способствовало наличие у восточных отрогов Пиренеев большой римской дороги, ведшей через Нарбон Мартий (современную Нарбонну) и Русцин (Русцино) в Тарракону (нынешнюю Таррагону) и долину Ибера (сегодняшнего Эбро). Кроме того, в распоряжении пришельцев имелась узкая, но, тем не менее, надежная дорога, ведшая через восточнопиренейскую область Цеританию (современную Cердань). О том, какая из этих двух дорог была избрана странствующими германцами, свидетельствует учиненное ими разрушение до основания живописного города Юнкарии (современного каталонского Фигераса, известного, в первую очередь, музеем Сальвадора Дали), расположенного на подступах к перевалам. Городская жизнь на месте пепелища восстановилась лишь через восемьсот лет (!) после постигшей Юнкарию катастрофы. Вандалы, аланы и свебы, возможно, павшие духом после казавшегося им бесконечным дальнего похода и ослабленные периодическими боями, ворвались на Иберийский полуостров через широкую седловину горного хребта севернее Ла Жункеры (также отождествляемой некоторыми авторами с древней Юнкарией) – горный проход, к которому с территории Галлии дорога вела круто в гору, а южнее cедловины – шла постепенно под уклон. Сегодня по ней проходит скоростное автошоссе Нарбонна – Валенсия.

Великий Западный поход – самый продолжительный из всех, проделанных когда-либо каким-либо из германских народов, приблизился наконец к своей цели. Невольно задаешься вопросом: а почему вандалы со своими союзниками и спутниками не остались в Галлии? В той самой Галлии, в которой им нашлось бы достаточно места (в противном случае там всего три года спустя не смог бы разместиться многочисленный народ вестготов)? Впрочем, галло-римляне, конечно же, прекрасно понимали, какому из двух племен оказать гостеприимство: озверевшему от тягот дальних странствий и полуголодному, отупевшему от лишений скопищу германо-сарматских разбойников или прибывшим, во главе с получившим римское образование, прошедшим римскую военную школу царем, из расположенной сравнительно недалеко Италии вестготам. И потому, смирившись с приходом вестготов, видимо, постарались сделать пребывание вандалов «со товарищи» в своем благословенном крае как можно менее уютным (хотя это и не отражено в хрониках, описывающих лишь бедствия, связанные с приходом вандалов).

Именно своими бесчинствами в Галлии в 406–409 гг. вандалы, вероятно, заложили основу для великого ужаса, вызываемого с тех пор их появлением повсюду. До того они были известны лишь отдельным хронистам. Теперь же их имя было на устах жителей всех галло-римских городов. Хотя Григорий Турский, описывавший события вандальского дальнего похода сотню лет спустя, порою называет свебов «алеманнами», он четко выделяет из всех варваров вандалов (хотя и путает порою имена их царей). Скорбная весть о великом опустошении вандалами Римской Галлии донеслась даже до Британии, где еще размещались вполне боеспособные римские авксилии и даже легионы. Они провозгласили императором военачальника, носившего типично императорское имя Константин. И этот свежеиспеченный август-узурпатор Константин III, хорошо осведомленный о скуке, снедавшей его воинов в условиях неприветливого (особенно для воинов-южан) британского климата, решил дать им, так сказать, поразмяться. С достойной уважения стремительностью переправился он через Британское море (современный Ла-Манш), высадился близ Бононии (современной Булони) и открыл охоту на германцев и аланов, грабивших Западную Галлию. Впрочем, возможно, энергичный Константин решил упредить попытку этих варваров переправиться через пролив и высадиться на Британских островах (о чем еще пойдет речь далее)…

Возможно, весть о приближении самого римского императора (законного или же незаконного – неважно), чей экспедиционный корпус быстро обрастал римскими войсками, еще остававшимися в Галлии, и местными ополченцами, послужила главной причиной того, что вандалы после незначительных стычек с воинами Константина предпочли уйти подобру-поздорову из Галлии в Испанию. Или же сильная распространенность в галльских землях христианства в его римской, православной, кафолической, чуждой вандалам и свебам, форме побудила царя Гундериха и его князей-спутников не останавливаться на полпути, чтобы, так сказать, «дойти до последнего моря»?

Как бы то ни было, Галлия облегченно вздохнула, не веря поначалу собственному счастью после ужасов Юлии Битерры, после мученической гибели столь благочестивых мужей, как праведный епископ Приват, или другой епископ – Венут, павший жертвой пришельцев с Севера, уже перед самым их уходом в Испанию… Иных же злодеяний, хоть и отпечатавшихся в памяти благочестивого и богобоязненного потомства, вандалы, думается нам, не совершили. Не убивали они, скажем, Дезидерия, епископа города Цивитас Лингорум (Лангра), или Антидия, епископа Весонтиона-Безансона. Оба галло-римских города лежали в таком отдалении от пути, которым шли вандалы «со товарищи», что вряд ли даже их отдельные отряды, провиантские команды или же разъезды, отдалившиеся максимально от вандальских главных сил, могли до этих городов добраться…

Но все это уже не могло помочь вандалам. Их репутации, имиджу (как выразились бы сейчас) был нанесен непоправимый ущерб. В сотнях монастырских хроник и житий святых на все лады склонялось теперь лишь одно только слово – слово вандалы. Оно обрело печальную известность во всем цивилизованном (т. е. античном, греко-римском) мире. И все, что творили в Галлии впоследствии бургунды, алеманны, франки, готы или даже гунны, смешивалось в памяти потомства с величайшим бедствием, что принесло на избалованные долгим «Пакс романа», «римским миром» (кратковременные попытки сепаратистов отделиться от империи и крестьянские восстания «багаудов» или «бакаудов» – не в счет) галльские земли вторжение мигрирующих вандалов «со товарищи» в 406–409 гг. Несправедливая судьба, как видно, предназначила вандалам считаться главнейшими, после римлян, виновниками гибели большинства христианских мучеников. Но, в отличие от римлян, не утративших в глазах потомства, вследствие этого возводимого на них обвинения, свой высокий исторический ранг и величие своих свершений, вандалы странным образом продолжали (и доныне продолжают) жить исключительно в свидетельствах своих противников, от гото-алана Иордана до Прокопия, секретаря восточноримского стратига Велизария, от блаженного Иеронима (о котором еще будет подробно рассказано далее), знакомого с вызванными вандальским нашествием бедствиями лишь по слухам, до галльских клириков – потрясенных по гроб жизнь очевидцев, или, как выражались раньше, самовидцев, ужасов, творившихся при взятии вандалами Дурокортера-Реймса, Торнака-Турне, Атребат-Арраса, Амьена-Амбиана и многих других городов. Даже один из последних поэтов-язычников величественно издыхающего Рима, дважды проконсул (т. е. последовательный правитель двух провинций Римской «мировой» империи – Ахайи и Африки, будущего последнего прибежища вандальского народа-странника) Руф Фест Авиен, отпрыск древнего этрусского рода из Вольсиний, удостоил злодеяния вандалов упоминания в своем географически-историческом стихотворном учебном трактате «Ора Маритима» («Описание морского побережья»). Так вандалы, со своей не просто, так сказать, подмоченной, но прямо-таки загубленной навеки репутацией, начали свой путь в бессмертие – но также в «черную легенду», обеспечившую им прочное место на «темной», или, если уважаемым читателям угодно, «теневой» стороне всемирной истории…

Во всей огромной Римской «мировой» империи долгое время не было, пожалуй, более счастливой и благополучной провинции, чем некогда кельтская Галлия. На протяжении четырех веков оказались забытыми кровавые сражения, данные когда-то Ариовистом и Верцингеториксом римлянам на многострадальной Галльской земле. «Pax Romana», «римский мир» под защитой Римской «мировой» державы, сделал особо плодотворными давние кельтско-римские связи. Связи между гением постепенно почти бесследно исчезнувшего из других областей материковой Европы великого кельтского народа и умелыми управленцами и цивилизаторами из «Вечного града» на Тибре. Пребывая далеко от смут, терзавших италийскую метрополию «потомков Энея и Ромула», но, благодаря построенным ими отличным римским дорогам, не слишком далеко от ее всепроникающего влияния, Галлия находилась на перекрестье всех этих дорог, связывавших сердце империи – Италию – с Испанией и Британией, и то, что сохранилось от тех времен между Оранжем (галло-римским Араузионом) и Э (галло-римской Августой), между Везон-ля-Ромен (галло-римским Васионом) и Фрежюсом (галло-римским городом Форум Юлия), наглядно свидетельствует о не омрачаемом почти ничем, спокойном, процветании средиземноморской культурной жизни, которая не смогла сохраниться так долго ни в одной другой римской провинции.

Когда в 406–409 гг. два многочисленных германских войска шли в сопровождении лихой сарматской конницы (напоминавшей беспощадных всадников «Апокалипсиса») по Галлии, не кратковременным грабительским набегом, но, распространившись широким фронтом по стране, опустошали, грабили и разоряли все на своем пути, это бедствие казалось образованным слоям населения долгое время наслаждавшихся благами «Pax Romana» галльских областей либо преддверием недалекого уже светопреставления, либо, во всяком случае, грозным указанием на неотвратимый Страшный суд Божий. Правда, мир, обреченный на гибель, был, в принципе, все еще языческим миром «империум Романум», но люди, думавшие о наступающем великом переломе в судьбах Европы, были христианами, проникнутыми убеждением в том, что великие грехи этого мира заслуживают неминуемого наказания, ниспосылаемого свыше.

В октябре 409 г. германские «вооруженные мигранты» Гундериха ушли из разоренной Римской Галлии в Испанию. Кровавый хаос, царивший в Римской «мировой» империи, сравнительно недавно, в 395 г., после смерти последнего воссоединителя августа Феодосия I Великого, окончательно разделившейся на западную (латиноязычную) и восточную, «ромейскую», или же «византийскую» (преимущественно грекоязычную), половины, им благоприятствовал.

В 410 г. от Рождества Христова тело Римской «мировой» державы раздирали царствовавшие в ней одновременно и тянувшие одеяло на себя не два и не три, а целых пять правителей:

1) законный император Римского Запада Гонорий, сын Феодосия I Великого – в Медиолане и Равенне;

2) законный император Римского Востока Феодосий II Младший (Каллиграф), считавшийся официально внуком Феодосия I Великого – во Втором, или же Новом, Риме (Константинополе, построенном на месте древнего Византия);

3) упомянутый нами выше император-узурпатор Константин III (со своим сыном-соправителем Константом II) – в Галлии и Британии;

4) император-узурпатор Максим – в Тарраконии (северной Испании);

5) император-узурпатор Аттал (ставленник вестготского царя и в то же время – восточноримского магистра милитум Алариха, враждовавшего с законным западноримским императором Гонорием) – в Ветхом Риме на Тибре.

Как римские законные императоры, так и оспаривавшие у них власть над «мировой» державой римские императоры-узурпаторы использовали варваров в борьбе за власть, уступая им за военную помощь часть римских территорий. Аналогичным образом действовали впоследствии, скажем, наши русские князья, наводившие друг на друга сначала «варваров»-печенегов, затем – «варваров»-половцев и наконец – «варваров»-татар (не зря Иван Грозный, разумеется, отнюдь не идентичный царю квадов Ваннию, называл в переписке с князем Андреем Курбским крымского хана в лучших античных традициях: «буий варвар»).

В августе 410 г., вскоре после ухода вандалов «со товарищи» из Галлии в Испанию, вестготы царя (и одновременно – восточноримского магистра милитум) Алариха, христианина-арианина из рода Балтов (соперничающего с главным, «царским» родом Амалов), вошли через открытые ими изменниками (то ли местными арианами, то ли взбунтовавшимися рабами, то ли агентами восточноримского императора, тайно направлявшего СВОЕГО ВОЕННОГО МАГИСТРА Алариха на Римский Запад, чтобы руками «варваров» способствовать воссоединению двух половин Римской «мировой» державы во главе с Вторым, Новым Римом – Константинополем) ворота в Святой, Вечный город, «Урбс Этерна» – Старейший, или Первый, Рим на Тибре. Главный город не только Римской (считавшейся со времен Константина Великого, прежде всего, христианской) «мировой» империи, но и всех в мире христиан. Одно событие, казалось, прямо-таки предвещало другое. Падение Рима расценивалось как то великое бедствие, к которому умы всех верующих христиан были, так сказать, подготовлены вандальским нашествием.

Просвещенный галло-римлянин юрист Сульпиций Север жил себе да поживал в Аквитании, пока его супруга не отошла в мир иной после счастливого, но – увы! – короткого брака. Безутешный вдовец, приняв монашеский постриг, избрал отшельническую жизнь в одинокой келье, где и написал одну из часто ведшихся в то грозовое время хроник, сочетающих ветхозаветные мотивы с описанием событий своего времени и содержащих истолкование последних на основе первых. Сульпиций ссылался на книгу ветхозаветного пророка Даниила, говорившего в своем знаменитом толковании сна вавилонского, или халдейского, царя Навуходоносора, разорителя Святого града Иерусалима, о смене мировых держав, олицетворяемых фигурой приснившегося царю идола, или истукана с головой из золота, грудью и руками из серебра, животом из меди и ногами частью из железа, частью же – из глины. Одна из этих четырех держав, по Даниилу, будет разделенным царством.

Сульпиций Север, всецело находившийся под впечатлением потрясшего его до глубины души германского вторжения, дал во II книге своей «Хроники» этому фрагменту следующее истолкование:

«И вот вслед за этим [такое] дал пророк (Даниил. – Примеч. авт.) объяснение увиденному во сне идолу через образ мира. Золотая голова есть царство Халдейское, ибо оно, как мы знаем, было первым и могущественнейшим. Грудь и руки серебряные означают второе царство, ибо Кир (II, основатель древнеперсидской державы Ахеменидов. – Примеч. авт.), победив халдеев и мидийцев, власть передал персам. В животе медном возвещается третье царство, и мы ясно видим, что это Александр (Великий. – В.А.), свергнув власть персов, утвердил Македонию. Железные голени есть четвертое государство, под ним понимается Рим, из всех предшествующих царств сильнейшее. НОГИ ЖЕ ЧАСТЬЮ ЖЕЛЕЗНЫЕ, ЧАСТЬЮ ГЛИНЯНЫЕ ЕСТЬ РИМСКОЕ ГОСУДАРСТВО, КОТОРОМУ ПРЕДНАЗНАЧЕНО РАЗДЕЛИТЬСЯ ТАК, ЧТОБЫ УЖЕ НИКОГДА НЕ ВОССОЕДИНИТЬСЯ ВНОВЬ, что также исполнилось, ибо не одним императором, но многими и часто с оружием в руках или противоречивыми страстями государство Римское управлялось». Далее Сульпиций продолжает жаловаться: «Наконец, сочетание глины и железа, никогда друг с другом не смешивающихся, означает грядущее смешение рода человеческого, различного между собой, ибо земля Римская, внешними племенами и восставшими занятая или отданная якобы мирно, стоит и войсками нашими, городами и провинциями перемешалась с варварскими народами, особено с иудеями…»

Примечательно, что православный христианский монах Сульпиций Север особенно выделяет в качестве инородного тела, проникшего в Римскую империю, иудеев, «которые, как мы видим, живут среди нас, но наших обычаев не принимают». Это же неприятие варварами «наших», т. е. римских, а если быть точнее – грекоримских обычаев (т. е. греко-римской, античной культуры), галло-римский хронист ставит в вину и всем прочим варварам, что, разумеется, не вполне справедливо и далеко не полностью соответствует действительности. После данной не совсем верной констатации жалоба, или, говоря по-римски, ламентация Сульпиция достигает апогея в не лишенном мрачного пессимизма утверждении, что это – «последнее, о чем возвестил пророк».

Впрочем, для выражения апокалиптических настроений, распространившихся в связи с нашествием германцев на Римскую Галлию, потребовалось не только ловкое перо бывшего юриста, но и поистине провидческая сила стихотворца-визионера. Этой силой оказался одарен епископ одного из многочисленных в Галлии городов под названием Августа (современного французского города Ош) Ориентий, или Ориенций, написавший, по прошествии всего нескольких лет после ужасов вандальского вторжения, в главном городе своей епархии, говоря по-гречески, или, говоря по-латыни, своего диоцеза:

«Все сущее устало ждет конца одряхлевшего мира, и уже истекает время, остающееся до наступления последнего дня. Взгляни, как быстро смерть покорила весь мир и какие сильные народы мощь войны повергла наземь». Особенно сильное впечатление на живущего в центре страны, далеко от опасных побережий, прелата производили вездесущность варваров, проникавших повсюду, и отсутствие защиты от безжалостных губителей: «Ни густой лес, ни непроходимость высоких гор, ни глубокие водовороты полноводных рек, ни неприступные крепости, ни города под защитой своих стен, ни безбрежное море, ни бесплодные пустыни, ни пещеры, ни гроты в глубине сумрачных ущелий не были способны удержать варварские орды… Везде, где они побывали, наши соотечественники лежали мертвыми, как корм для собак. Иным горящие дома стали кострами, лишившими их жизни. В деревнях и усадьбах, в сельской местности, на всех дорогах, во всех градах царили смерть, страданье, истребление, поражение, пожары и печаль. Одним костром задымилась вся Галлия (вариант перевода: «Вся Галлия дымилась, как один сплошной костер…»).

В этих звучных латинских стихах Ориенций возвестил всему цивилизованному (т. е. способному читать по-латыни) обитаемому миру о зверствах, творимых вандалами и их приспешниками…

Восточноримский историк Зосим(а) писал в своей «Новой истории» о событиях 406 г. следующее:

«Ранее, в шестое консульство (константинопольского императора. – Примеч. авт.) Аркадия (его коллегой был Проб), вандалы в союзе со свевами и аланами перешли через Альпы и разграбили провинции по сю сторону от них. Они продвигались с таким кровопролитием и творили такие ужасы, что даже (римские. – Примеч. авт.) войска в Британии, которые тоже были укомплектованы варварами[1] под угрозой нападения (свебско-вандало-аланских «вооруженных мигрантов» на римскую Британию с континента. – Примеч. авт.) выбрали себе узурпаторов (императорского титула. – Примеч. авт.) – Марка, Грациана, а затем – Константина (III. – Примеч. авт.). В острых стычках с варварами римляне вышли победителями и убили множество врагов, но не преследовали тех, кто спасался бегством (в подобных случаях они должны были уничтожить их). Римляне позволили врагам оправиться от поражения, собрать множество сил и подготовиться к новым битвам».

Хронист Гидатий, или же Идаций, между прочим, утверждал, что в союзе варварских племен, опустошивших Галлию, до 418 г. ведущую роль играли не вандалы, а аланы.

Гото-аланский историк Иордан утверждал в «Гетике», что вандалы не стали оставаться в Галлии из страха перед готами и потому направились в еще не тронутую варварскими нашествиями Испанию.

Однако позднеантичный христианский очевидец и истолкователь варварского нашествия жил в описываемое время не в Римской Галлии, а на побережье Римской Африки. Это был кафолический епископ города Иппона Регия (исторического предшественника современной алжирской Аннабы) по имени Аврелий Августин. Придя, после безумств беспутной юности и увлечения дуалистическим учением манихеев, в полное отчаяние, этот получивший блестящее латинское образование отпрыск пунийской, т. е. происходившей от карфагенян (потомков финикийцев, некогда переселившихся в Северную Африку с территории современного Ливана) семьи осознал и осудил свои прежние заблуждения, принял, вместе со своим сыном Святое крещение в городе Медиолане. В 396 г. он стал главным духовным наставником Иппона, прославившись в этом качестве на все времена. Августин, талантливый проповедник, в главном труде своей жизни – трактате «О Граде (Царстве, Государстве) Божием» отворил, на месте обессилевшего земного Рима, новый, заоблачный, небесный Рим. Он прислушивался не только к жалобным воплям христиан, но и к голосам язычников, утверждавших, что, если бы не христиане, Римская империя, воодушевленная древними богами и нравами предков – «мос майорум», несомненно, нашла бы в себе силы одолеть всех и всяческих варваров.

Опровергнуть эти аргументы врагов Христа и христианства было, с учетом обстоятельств, нелегко даже этому великому христианскому мыслителю. Но Августин подошел к вопросу дифференцированно. Проводя в своем опровержении четкое различие между варварами, противопоставляя язычника-остгота Радагайса, уничтоженного со своей сотней тысяч нехристей-германцев, пришедших из Паннонии, магистром милитум Стилихоном в одном-единственном сражении; христианину (хотя и арианину) Алариху, пусть даже овладевшему Римом на Тибре, но запретившему своим вестготам «со товарищи» грабить там церкви и убивать мирных горожан. Поскольку же Августин еще не знал, какую судьбу уготовили ему и его городу осадившие Иппон вандалы, он постарался дать христианам надежду с помощью искусного риторического приема, подчеркивая, что, хотя языческий Рим обречен, христианство все равно восторжествует. Он призывал не изумляться тому, что мир устал и состарился. Ибо мир подобен человеку, который рождается, растет и старится. Как в старости у человека умножаются недуги, так и в состарившемся мире множатся всяческие невзгоды. Разве не довольно того, что Бог послал в мир, достигший старческого возраста, Христа, дабы Он укрепил человека в пору всеобщей усталости? Августин призывал не прилепляться к дряхлому, старому, ветшающему миру, но омолодиться во Христе. Возможно Рим вовсе не обречен на гибель. Возможно, он будет лишь наказан, но не уничтожен. Если сотворит достойный плод покаяния. Блаженный Августин как бы резюмировал или, если угодно, подытоживал все грозные события последних лет, призвав рассматривать происшедшее с высшей, метафизической точки зрения, подчеркивая несравнимость страданий века сего с будущим блаженством, уготованным всем истинно верующим. И потому призывал не мыслить плотски, на что нет времени. Ибо мир потрясен, христиане идут на смену ветхому Адаму, плоть будет угнетена. Но поскольку именно это угнетение плоти было наиболее ощутимым, весь «земной круг» (лат. Orbis terrarum) средиземноморской Экумены теперь знал не только причину этого угнетения – злых, неразумных германцев, опустошивших Галлию. Но знал теперь и о существовании добрых, благоразумных германцев, пощадивших италийский Рим, хотя «Вечный город» и пребывал в их полной власти. Аналогия с двумя евангельскими разбойниками – неразумным и благоразумным – была налицо. Добрые, благоразумные германцы ушли из Италии в Южную Галлию, мирно завладев там римской Септиманией. А вот злые, неразумные германцы, даже придя в просторную Испанию, где с избытком хватило бы места всем желающим, и там все никак не могли успокоиться, неустанно поднимая меч друг на друга в борьбе за свежезавоеванные земли, вместо того чтобы опять заняться земледелием и платить подати в имперскую казну, как подобает верноподданным «божественного» цезаря (став христианами, владыки «мировой» империи по-прежнему рассматривались как живые боги и порой, даже при жизни, изображались с нимбом). И, поскольку цивилизованный мир теперь знал о них достаточно, этот мир с живым и неподдельным интересом наблюдал за всем происходящим между свебами, вандалами и аланами. Бесчисленные истории и историйки об этих перипетиях давали многим позднеантичным авторам повод и пищу для размышлений, записываемых ими на пергамене или папирусе.

Справедливости ради следует заметить, что, согласно церковному историку Исидору Гиспальскому, или Севильскому, варварам удался прорыв в Испанию только после того, как самопровозглашенный император Константин III казнил по подозрению в намерении узурпировать престол могущественных братьев Дидима и Верониана, которые во главе римских и васконских войск защищали перевалы в Пиренеях.

Казненные узурпатором братья – злополучные римские военачальники Дидим и Верониан – пали жертвой борьбы узурпатора Константина с законным императором Запада Гонорием за власть над Испанией. Константин III одновременно сражался с варварами в Галлии и с римскими войсками, верными августу Запада Гонорию, в Испании, что не позволило ему преградить дорогу варварам на Иберийский полуостров.

Французский историк Э.Ф. Готье (1864–1940), университетский профессор в Алжире (тогдашнем заморском департаменте Франции), как-то резко высказался в своей темпераментной и до сих пор непревзойденной книге о царе вандалов и аланов Гейзерихе о современных тому «жалких хронистах», среди которых не нашлось ни одного, достойного стать, пусть даже скверным, биографом великого властителя вандалов. Но даже самых жалких тогдашних хронистов постоянно интересовал один вопрос. А кто же, собственно говоря, правит этими многочисленными народами, вторгавшимися в Римскую империю с севера, востока и юго-востока? Вследствие ярко выраженного аристократического чванства, характерного не только для хронистов-мирян, но и тогдашних историков-клириков (не в последнюю очередь вследствие происхождения многих тогдашних епископов из знатных фамилий), они явно старались выискать среди столь успешно одерживавших верх над римлянами варваров хотя бы парочку аристократов. В качестве хоть и достаточно сомнительного, но все-таки хоть какого-то объяснения феномена неожиданной победы этих чужеземцев, о которых прежде никто из «цивилизованных» людей не слышал и не знал, над «легендарной и непобедимой» армией Римской чуть ли не тысячелетней (если верить патриотическим легендам) «мировой» империи…

Видимо, по этой-то причине нам, нынешним, с момента перехода вандалами Рена, известен без лакун весь, так сказать, родословец их царей. А вот что касается их царской генеалогии более раннего периода, то нам известны лишь отдельные, неточно переданные или же как бы выхваченные наугад из сумрака сказаний о скитаниях вандалов по Европе имена. При этом мы не можем даже быть уверены в том, собственные ли это имена или только прозвища, как у Гензериха (т. е. буквально: «Гусака»), у гуннского царя Аттилы (буквально: «Батюшки») или у вандальских соправителей Рая (буквально: «Трубы») и Рапта (буквально: «Дуги» или «Лука»), характер «двоецарствия», или, точнее, двоевластия которых также представляется нам во многом загадочным.

Как уже говорилось выше, Годигисл, правивший вандалами в период странствования вандальского народа по Германии, согласно совпадающим между собой сообщениям различных хронистов и историков, пал в ожесточенной и кровавой битве с франками при попытке форсировать Рен. В тот момент, как минимум, два его сына должны были быть живы и сражаться с ним плечом к плечу. А именно – его старший и рожденный в законном браке сын Гундерих и младший, бойкий не по годам отпрыск от рабыни, или, скорее всего, младшей жены, наложницы – Гейзерих-Гензерих-Гейзарих-Гизирих, «Зинзирих-рига» переписки нашего царя Ивана Грозного с князем Андреем Курбским. Ибо мать воспитывала Гейзериха и, следовательно, принадлежала к царскому «двору», если можно говорить о «странствующем дворе». Происхождение от такой «жены левой руки» не считалось позорным, в этом плане германцы были вполне здоровыми прагматиками-реалистами. Возможно, они знали из опыта, которым обладают все селекционеры, что подобные метисы, плоды скрещивания, часто значительно превосходят «чистопородное» потомство как в физическом, так и в умственном отношении. В конце концов, виднейшие деятели эпохи Великого переселения народов тоже были, так сказать, бастардами, причем метисами. В том числе Флавий Стилихон и победоносный царь остготов Теодорих (Феодорих), чья мать Эливира (Эрилева, Эриулева) была пригожей полонянкой и, вне всякого сомнения не законной супругой; Аттила, чей отец Мундзух кочевал по бескрайним степям «Скифии» с целым гаремом на колесах и чьи наиболее одаренные сыновья могли быть зачаты с иранками или гречанками; просветитель готов епископ-арианин Вульфила-Ульфила-Ульфилас был готом по отцу, но сыном пленницы-гречанки или эллинизированной каппадокийки из Малой Азии; правитель «западноримской» Италии до Теодориха Остготского – Одоакр – был гунном по отцу, зачавшим его с матерью, происходившей из германского племени скиров; восточноримский полководец Флавий Велизарий – гроза персов и германцев, «могильщик» царства выродившихся потомков «Зинзириха-риги» в Африке, был тоже смешанного происхождения, о котором спорят до сих пор (хотя Прокопий Кесарийский прямо указывает на его германские корни). Продолжать этот перечень можно было бы до бесконечности…

Пользовавшийся в свое время огромной популярностью Феликс Дан предполагал, что после гибели Годигисла в бою с франками Гейзерих должен был занять место павшего отца, поскольку был старшим из сыновей погибшего владыки, но был обойден в наследовании из-за своего незаконного происхождения, из-за чего власть над вандалами унаследовал его младший брат Гундерих. Но Дан тем самым проецировал (возможно, неосознанно) на то далекое время предрассудки своей собственной эпохи – периода германского Второго рейха под скипетром прусских королей из дома Гогенцоллернов (1871–1918). У только что разбитых франками на Рене вандалов были все основания к тому, чтобы в сложившейся кризисной для них ситуации избрать себе, так сказать, оптимального, лучшего во всех отношениях нового царя.

Для этого в распоряжении вандалов всегда был весь царский род, все совершеннолетние Астинги. Аналогичным образом и гунны избирали себе наиболее подходящего царя из числе всех представителей правящего, княжеского рода, без какого-то автоматического замещения освободившейся должности самым старшим из соискателей в порядке возрастной очередности. Всякому ясно, что меньше всего вандалы перед форсированием Рейна нуждались в царе детского возраста. Но, если царевич Гундерих в 406 г. был совершеннолетним, он был старшим из сыновей павшего Годигисла. Ибо, будь Гейзерих в 406 г. уже совершеннолетним, ему бы в 477 г., в год его смерти (нам точно известный), должно было быть около ста лет от роду, что противоречило бы крепости тела, бодрости духа и остроте ума, свойственным царю вандалов и аланов до последнего мгновения его земной жизни (в отличие, скажем, от готского царя Германариха, который тоже якобы дожил до сто– или даже стодесятилетнего возраста, но при этом настолько одряхлел и стал настолько боязливым, что покончил с собой от страха перед напавшими на его державу гуннами царя Баламбера, поступив вразрез с воинской этикой всякого свободного германца).

Следовательно, Гундерих, скорее всего, появился на свет между 380 и 385 г., Гейзерих же осчастливил мир своим рождением в 389 (по мнению профессора Адольфа Липпольда) или, видимо, в 390 г. (как полагал Готье). Во всяком случае, Гейзерих, достигший совершеннолетия, при переправе через Рен бился с франками в рядах вандальских ратоборцев и был свидетелем гибели своего отца Годигисла. Не подлежит сомнению и то, что Гизерих, царский сын (хоть и побочный), обладая определенными властными полномочиями, активно участвовал в грабительском рейде вандалов, аланов и свебов по Галлии. Именно тогда, в бою или при столкновении его разъезда с неприятельским, сын Годигисла был сбит или упал с коня (удержаться на котором без стремян было совсем не просто), повредив себе при этом ногу, отчего хромал потом всю жизнь (как впоследствии другой грозный завоеватель – Тамерлан-Тимур). В отличие от многих своих предшественников из рода Астрингов, Гейзерих не рос спокойно где-нибудь в Силезии, Дакии или Паннонии, предаваясь военным играм и охотничьим забавам. Еще мальчиком ему пришлось покинуть берега великого паннонского озера, сегодняшнего Балатона, чтобы в последующие годы возрастать, мужать среди суровых воинов-мигрантов, быть свидетелем, а со временем – и участником событий, справедливо причисляемых как современниками, так и любознательным потомством к числу самых кровавых в истории Великого переселения народов. Молодой царевич прошел суровейшую школу выживания, совершив вместе с вандальским народом великий поход из Паннонии в Испанию. Возможно, именно поэтому именно Гейзерих сумел создать и сохранить единственное независимое германское царство эпохи Великого переселения народов.

Итак, «альфа-самец» Гундерих стал вандальским царем, но его мудрый единокровный брат Гейзерих также пользовался у всего «народа-войска» признанием, как «бета-самец», второй по важности и влиянию человек среди вандалов. Навряд ли его мать была германкой. Прокопий Кесарийский и Аполлинарий Сидоний подчеркивают низкое происхождение родительницы колченогого вандала, именуя ее рабыней, служанкой. Поэтому она навряд ли происходила из союзного вандалам и, в общем, хранившего им верность народа аланов (исключения вроде Гоара «со товарищи» только подтверждали правило – «в семье не без урода»). Ведь вандалы умыкали женщин, разумеется, не у союзников, а у врагов. Например, в ходе набега на восточноримскую Мёзию или одной из многочисленных стычек с враждебными сарматами (ведь, кроме союзных вандалам аланов, на просторах «Скифии» кочевали и другие сарматские племена). С таким же успехом мать Гейзериха могла быть и провинциальной римлянкой с берегов Сава или далматинкой. Или все-таки аланкой. Темна вода во облацех… Как бы то ни было, «младшая жена» или же, говоря по-римски, «конкубина» (а по-нашему – наложница) царя вандалов Годигисла подарила своему мужу и господину высокоодаренного сынка, наделенного отменным здоровьем. Без особого труда он, младший, сводный брат, рожденный вне брака, утвердил и сохранил свое положение при царе Гундерихе (причем отнюдь не «в тени» последнего). Вскоре ему была поручена задача, за которую хромоногий царевич взялся с огромной охотой. По слову старшего брата Гундериха «Флоту вандальскому быть!» младший брат Гизерих создал вандалам этот флот.

Правда, прежде чем «Зинзирих» сумел его создать, должно было пройти несколько лет и произойти несколько важных событий. В 409 г. вандалы в сопровождении свебов и аланов явились в Испанию. В 410 г. Аларих Вестготский вызвал в Риме и вокруг Рима столько беспокойства, что императорской власти стало не до спасения римских владений на Иберийском полуострове. В 411 г. с пришельцами были заключены «феды» – договоры, вполне соответствовавшие сложившейся к тому времени практике привлечения иноземных племен к охране римских пограничных областей в качестве вспомогательных войск – уже упоминавшихся нами выше «федератов» – в обмен на землю и довольствие. Римляне дозволили вторгшимся в римские владения вандалам, свебам и аланам, выгнать которых у римлян не было сил, поселиться на римских землях в указанных им римлянами местах. Несколько необычной была лишь процедура отведения вандалам, свебам и аланам этих мест для поселения в Испании. Ибо римляне использовали метод жеребьевки, чтобы пришельцы не сцепились сразу же в борьбе за лучшие земли. Вандалы, вероятнее всего, надеялись, что получат больше земли, если их племена примут участие в дележке по отдельности. Поэтому в день жеребьевки немногочисленные к тому времени силинги опять выступили в качестве отдельного племени и вытянули лучший жребий, получив для поселения (фактически же – во владение) – римско-испанскую область Бетику, прозванную затем в честь получивших ее вандалов Вандалицией, позже – Вандалусией, переименованную впоследствии новыми завоевателями – маврами (арабами-мусульманами) «Аль Андалус» – сегодняшнюю Андалусию. Астингам и свебам выпал жребий поселиться бок о бок в дождливой северо-западной части Римской Испании – Гал(л)иции или Гал(л)леции, сегодняшней Галисии. Можно было догадаться, что долго им там вместе не ужиться. Пришедшим же на Пиренейский полуостров вместе с вандалами и свебами аланам пришлось разделиться, поскольку ни одна из имевшихся в распоряжении у римлян областей Испании не была достаточно велика для того, чтобы вместить весь аланский народ. Особенно с учетом того, что аланам – народу наездников и коневодов – требовалась большая территория. Аланам выпал жребий осесть частью на землях современной Португалии (именовавшейся в то время Лузитанией), частью на равнинах севернее Нового Карфагена (современной Картахены) – древнего портового города, основанного на иберийском побережье пунами из старого, североафриканского Карфагена, предками Блаженного Августина. Из данного обстоятельства Готье делал вывод об особой многочисленности пришедших в Римскую Испанию аланов. Что подтверждается и тем обстоятельством, что при форсировании разноплеменным войском Годигисла Рена у аланов, хотя и ослабленные уходом части своих соплеменников во главе с князем Гоаром к римлянам, хватило сил нанести поражение франкам.

Несмотря на принятое римлянами «соломоново» решение, проведенные вандалами «со товарищи» в Испании два десятилетия оказались переполненными всякого рода трениями и войнами, хотя в описываемое время, очевидно, во всей охваченной смутой Европе только Иберийский полуостров мог обещать более-менее мирную жизнь и необходимое для нее жизненное пространство. Иными словами, хотя римляне поступили по-своему мудро, распределив между пришельцами, которым даровали статус римских «федератов», путем жеребьевки имевшиеся в наличии, малонаселенные области, им бы следовало этим ограничиться. Римляне же этого не сделали, пригласив в Испанию еще и вестготов (против которых император не мог предпринять вообще ничего, если не желал их возвращения в ограбленный ими незадолго перед тем «Старейший» Рим на Тибре), только что прибывших в Южную Галлию, как бы указав готам путь на Иберийский полуостров со словами: «Туда, правда, имели наглость явиться еще до вас какие-то жалкие варвары, но вам нетрудно будет истребить их и забрать себе захваченные ими земли!»

Возможно, дело действительно дошло бы до смертельной борьбы всех еще уцелевших германцев друг с другом, до из самоуничтожения, к вящей радости Равенны и Константинополя… если бы только самым умным и наименее драчливым германцам не стало ясно, что они слишком облегчили бы этим жизнь своим римским и греческим противникам. Князь свебов Гермерих, царь вестготов Валлия и Гейзерих, ставший царем вандалов, сообразили, что им полезней будет действовать с меньшим расходом сил и средств.

Григорий Турский, большой охотник до исторических анекдотов, так писал во второй книге своей десятитомной «Истории франков» о новом, более расчетливом и экономном, способе разрешения территориальных конфликтов между германцами, применявшемся, между прочим, если верить Титу Ливию и другим римским историкам, в свое время и древними римлянами, – достаточно вспомнить хотя бы схватку Горациев с Куриациями с последующим убийством Камиллы собственным братом-победителем:

«…вандалы, снявшись со своего места, с королем (царем. – Примеч. авт.) Гундерихом устремились в Галлию; подвергнув ее сильному опустошению, они напали на Испанию. За вандалами последовали свевы (свебы. – Примеч. авт.), то есть алеманны, захватившие Галисию (тогдашнюю североиспанскую Галицию. – Примеч. авт.). Спустя немного времени между вандалами и свевами, которые жили по соседству друг с другом, возник раздор. И когда они, вооружившись, пошли на битву и уже готовы были к сражению, король (царь. – Примеч. авт.) алеманнов сказал: “До каких же пор война будет обрушиваться на весь народ? Чтобы не гибли люди того и другого войска, я прошу, чтобы двое – один от нас, другой от вас – вышли с оружием на поле боя и сразились между собой. Тогда тот народ, чей воин будет победителем, и займет без спора страну”. Все согласились, что не следует многим кидаться на острие меча. В это время скончался король (царь. – Примеч. авт.) Гундерих, и после него королевскую (царскую. – Примеч. авт.) власть получил Тразамунд (здесь епископ Григорий ошибся, ибо новым царем вандалов стал Гейзерих. – Примеч. авт.). Когда произошел поединок между воинами, на долю вандалов выпало поражение. Воин Тразамунда (понимай: Гейзериха. – Примеч. авт.) был убит, и тот обещал уйти из Испании и удалиться от ее границ…»

Высокообразованный и любознательный Григорий Турский, разумеется, много чего слышал и усердно заносил в свой труд все услышанное, но именно поэтому его труд не свободен от ошибок. Поэтому позднейшие историки не слишком верили в подлинность приведенного выше исторического анекдота. Да и в самом деле, трудно поверить, что такой трезвый, хладнокровный и расчетливый в своих решениях и действиях прагматик, как Гейзерих, мог для принятия серьезнейшего решения пытаться устоять и утвердиться со своим «народом-войском» на зыбкой испанской почве или же, воспользовавшись последней возможностью, вести его за море, в Римскую Африку, положиться на «суд Божий» – победу или поражение своего поединщика. В то же время не подлежит никакому сомнению, что именно вандалы, с момента своего ухода из Дакии и Паннонии, уже не раз несли весьма болезненные и тяжелые потери, грозившие их выживанию как народа. И потому вполне могли быть склонными к тому, чтобы разрешать мелкие, ограниченные по своим масштабам конфликты с соседями – например, споры за владение какой-нибудь определенной долиной – ограниченными силами, избегая их перерастания в полномасштабную войну между двумя народами, грозящую им, и без того ослабленным и обескровленным, окончательным физическим истреблением. Одной из подобных форм ограниченного вооруженного конфликта вполне мог быть поединок вроде описанного Григорием Турским. Многочисленные факты подобных «судебных поединков», или «ордалий», исход которых напрямую связывался с выражением Божьей воли, весьма характерны для периода перехода от античного общества к обществу средневековому. Ибо, по убеждению германцев, уже ставших христианами (хотя и арианского толка), победу в поединке мог одержать лишь тот из поединщиков, кто получил на это силу свыше. Даже если исход описанного Григорием Турским поединка и не стал в действительности непосредственной причиной ухода вандалов из Испании, он вполне мог состояться в действительности и, возможно, предотвратил гораздо большее кровопролитие.

Вторым «варварским» царем, сошедшим, с учетом тяжелого положения, в котором оказались германские народы, с пути, предначертанного ему Римом и Константинополем, был князь (скорее всего – узурпатор) вестготов Валья (Валия, Валлия). Этот не знавший колебаний, мужественный, энергичный удачливый воитель вышел на историческую арену после короткой, но ожесточенной борьбы за вестготское «престолонаследие» (а если быть точнее, то преемство власти). Поначалу Валья попытался повторить попытку Алариха переправиться в Африку, богатую зерном, пробился, во главе не слишком многочисленного, но отборного войска, через область вандалов-силингов и направил из Тарифы, расположенной близ нынешнего Гибралтара, передовой отряд на захваченных кораблях «прощупать» побережье Римской Африки – житницы западной части «мировой» империи (житницей ее восточной части был Римский Египет). Однако корабли вестготов стали жертвой разыгравшегося шторма.

После неудачной попытки завладеть золотыми нивами Римской Африки царь визиготов Валья был вынужден принять предложение августа римского запада очистить римскую (или, точнее – все еще считавшуюся римской) благодатную Испанию от поселившихся там варварских народов свебов, вандалов и аланов (римляне, сами пригласившие их в Испанию, сочли удобнее для себя об этом приглашении позабыть). Военная сила и удача готов до сих пор всегда превосходила силу и удачу вандалов. Изо всех вооруженных столкновений с вандалами готы неизменно выходили победителями. Кроме того, силинги, хотя и самые цивилизованные из вандалов, были слишком малочисленными для оказания готам эффективного сопротивления. Поэтому Валье не составило особого труда завладеть населенной силингами Вандалицией-Вандалусией, нынешней Андалусией. Вступив во владение этой плодородной областью, готский царь, похоже, вполне удовлетворился достигнутым, не желая после покорения силингов скрещивать мечи еще и с более дикими, но в то же время более воинственными астингами, не говоря уже о великом народе аланов. Правда, Валье удалось отнять у аланов Новый Карфаген – главный порт Испании. Но аланы объединились с астингами и всерьез готовились силой возвратить себе утраченное. Между Тарраконой, где располагалась ставка Вальи, и Равенной, куда предпочел удалиться из более доступных для вторжений варваров Рима на Тибре и Медиолана западноримский император, шел активный обмен курьерами. Похоже, римский император Запада счел военные успехи Вальи, так сказать, чрезмерными и выходящими за рамки планов, связанных с использованием вестготов в римских интересах. Римлян можно было понять. Слишком быстрое ОТВОЕВАНИЕ вестготами всей Испании (с целью ее «возвращения в лоно Римской империи силой вестготского меча», как было задумано в Равенне) грозило превратиться (не на пергамене или папирусе, а на деле) в ЗАВОЕВАНИЕ вестготами Испании ДЛЯ СЕБЯ, А НЕ ДЛЯ РИМЛЯН. А вполне возможная, после завоевания вестготами Испании, переправа вестготов через Гадитанский пролив (нынешний Гибралтар) в римскую житницу – Африку – была бы чревата созданием вестготами серьезной угрозы Римской Италии и ее снабжению африканским зерном и оливковым маслом – важнейшими продуктами питания основной части населения западной (как, впрочем, и восточной) части Римской «мировой» империи. С учетом этой возможной угрозы западноримский император предложил своему союзнику Валье вступить во владение римским Нарбоном (сегодняшней Нарбонной) – крупным средиземноморским портом, куда вестготы были до сих пор лишены доступа римлянами. А в придачу к Нарбону – прилегающей областью, хлебной Нарбоннской Галлией вплоть до Лигера-Луары, областью красивых и богатых римских городов, чьи тучные нивы и богатые виноградники, пострадавшие не так давно от шедшего по Галлии вестготского «народа-войска», уже успели, так сказать, оправиться после налета этой «саранчи» и снова «обрасти жирком».

Сочтя предложение августа западных римлян заманчивым, Валья увел свой «народ-войско» из Испании, перешел Пиренеи и основал на залитых щедрым солнцем землях римской Южной Галлии (в позднейшем Лангедока-Руссильона) Толосское (Аквитанское) царство вестготов.

Тем самым германцы, так сказать, спасли друг друга. Кровавой готско-вандальской бойни, столь порадовавшей бы сердца коварных римлян и послужившей лишь на пользу Римской «мировой» державе, не произошло. Сохранилось даже послание, чье содержание до нас, потомков, донесли в почти дословно совпадающей форме (хотя независимо друг от друга), епископ Аквы Флавии Гидатий и Отец Церкви Павел Орозий. Речь идет о послании варварских князей, адресованном западноримскому императору, отсиживавшемуся в Равенне, которое, возможно, не дошло до царственного адресата, но, тем не менее, наглядно демонстрировало свебам, аланам и готам, что их предводители прекрасно отдавали себе отчет в происходящем и совершенно правильно оценивали сложившуюся в «римской» Испании обстановку. В послании варвары указывали императору римского запада на то, что, по его воле, воюют друг с другом. Если они будут разбиты, то и без того проиграют сражение, если же победят, то пользу из этой победы извлечет, в конечном счете, император, ибо взаимная гибель варваров в ходе их междоусобной борьбы пойдет на пользу именно ему.

Не существует подтверждений участия Гейзериха в написании или даже только подписании данного послания. Но его дальнейшие действия вполне соответствовали пониманию обрисованной в этом письме обстановки. Очень быстро, как если бы он только и ждал возможности стать единоличным правителем, чтобы незамедлительно приступить к воплощению в жизнь своих планов, «Зинзирих-рига», в год своего избрания царем, переправился, во главе вандальского народа и примкнувших к нему аланов, через Гадитанский пролив, и высадился в Римской Африке. Там он был практически неуязвим, ибо еще в период своего пребывания, в качестве «бета-самца», в тени престола своего царственного старшего брата, «альфа-самца» Гундериха, колченогий бастард создал вандальский флот. Похоже, он знал, что в Африке, служившей уже много сотен лет житницей Римской «мировой» империи, у его подданных – вандалов будет вдоволь пищи, что с приходом вандалов в Римскую Африку они наконец смогут наесться досыта, обрести столь желанные мир и безопасность. После всего пережитого в ходе «вооруженной миграции», скитаний и разочарований, пережитых в той самой Испании, что стала конечным пунктом для слишком многих народов-мигрантов.

Здесь автору настоящей книги представляется необходимым сделать небольшое, но важное отступление. Говоря о Римской Африке, автор не хотел бы создавать у уважаемых читателей ложного представления о том, что римляне владели ВСЕМ Черным континентом или хотя бы значительной его частью. В состав империи «потомков Ромула» под названием «Африка», входило северное побережье Африканского континента – от современного Марокко до Египта. Вглубь Африканского материка римские владения простирались лишь в Египте. В других же местах препятствием распространению римских владений в южном направлении была пустыня Сахара. Хотя климат был тогда еще не столь засушливым, каким он стал впоследствии, Сахара, даже будучи полупустыней, все-таки представляла собой серьезный барьер для римской экспансии. Таким образом, не Африка вообще, а Северная Африка была житницей Римской империи. Даже без Египта, с его исключительно благоприятными для земледелия условиями. Римляне были, как известно, не слишком хорошими мореплавателями. В «Море мрака» – Атлантический океан – они, хоть и считались потомками избороздившего все Внутреннее море в поисках лучшей доли древнего мореплавателя Энея, практически не выходили. Пожалуй, единственным римским достижением в данной области была морская экспедиция 10 г., когда «сыны Энея» открыли острова, расположенные недалеко от западного побережья Африки, названные ими Канарскими (т. е., по-латыни, Собачьими) из-за обилия там диких собак. Есть предположения, что римские корабли проникли в тот раз еще дальше на юг – до побережья нынешнего Сенегала и, возможно, побывали даже на Зеленом мысе (ныне – Кабо-Верде). В 41 году наместник Римский Мавретании Светоний Павлин предпринял экспедицию на юг, за Атласские горы. Конечная точка ее неизвестна, но, судя по его описаниям тамошней флоры, фауны и местности, Павлин пересек Сахару и оказался на территории современных африканских стран Мали или же Сенегала. В 60–61 гг. император Нерон отправил несколько центурий (сотен) римских воинов на поиски истоков Нила. Но римские землепроходцы были остановлены раскинувшимися на их пути необозримыми, непроходимыми болотами. Их описание наводит нас на мысль, что высланная принцепсом Нероном экспедиция дошла до нынешнего Южного Судана. Отдельные римские торговцы добирались даже до озера Чад (как например, некий Юлий Матерн в 90 г.). Около 100 г. другой римский торговец, Диоген (судя по имени – грек по происхождению), сбился с курса и, оказавшись у побережья нынешней Танзании, отважился на сухопутную экспедицию вглубь Черного континента. Судя по описаниям, отважный Диоген, возможно, добрался до озера Виктория и открыл истоки Нила. Впрочем, довольно об этом. Ограничимся лишь повторной констатацией, что под римской Африкой, снабжавшей всю империю зерном, следует понимать Северную Африку, занимающую прибрежные земли нынешних Марокко, Ливии, Алжира и Туниса.

Как бы то ни было, но с современной точки зрения, решение Гейзериха бросить Испанию ради Африки представляется поступком в высшей степени авантюристическим. Особенно если сравнить быстроту его действий, скажем, с действиями жившего много позднее другого бастарда – нормандского герцога Вильгельма Завоевателя (Англии), бесконечно выжидавшего со своими норманнами на побережье Ла-Манша, когда наконец повеет попутный ветер в паруса его флота вторжения. Или если вспомнить тяжелые потери германских или итальянских транспортных флотов, понесенные ими на морском пути из Италии в Северную Африку в годы Второй мировой. Все, казалось, говорило в пользу невозможности переправы через Геракловы столпы не просто армии, но целого народа со всем добром, включая лошадей, повозки и домашний скот, на кораблях V в. И, тем не менее… Чтобы осознать, что судьбоносное решение «Зинзириха-риги» было не чем-то необдуманным, чисто импульсивным, но сознательным использованием энергичным властителем мужественного народа последнего шанса на спасение, нам необходимо уяснить себе одно. Причиной всей описанной нами выше долгой миграции вандалов были не просто стремление пограбить и занять чужие земли, но – увы! – слишком часто, беспросветная нищета, голод и война с другими «вооруженными мигрантами», наступавшими вандалам, так сказать, на пятки, не оставляя их в покое ни на миг. Когда странствующие рати свебов, аланов и вандалов впервые подошли к пиренейским перевалам и были отброшены, возможно, часть разочарованных неудачей «мигрантов», направилась по равнинным землям на север, не для того, чтобы там поселиться, но чтобы подготовиться на этом плацдарме к высадке в Британии. Согласно данной версии (высказанной, между прочим, восточноримским историком Зосимом в «Новой истории», отрывок из которой мы процитировали выше), именно это намерение пришлых варваров побудило римские легионы в Британии незамедлительно провозгласить своего военачальника Константина императором, а самого свежеиспеченного августа Константина – столь же незамедлительно высадиться в Галлии (не зря Зосим подчеркивает, что британские легионы сделали это из страха перед грозящим Британии вторжением варваров с континента). Данный тезис, выдвинутый, между прочим, солидным немецким ученым Отто Зекком, учеником самого Теодора Моммзена, основывается на известном факте опытности германских народов в морском деле. Не зря ведь в Скандинавии находят в большом количестве петроглифы с изображениями гребных кораблей и каменные имитации ладей. Вполне возможно, что германские «вооруженные мигранты» могли всерьез думать о переправе в Британию, чтобы между ними и преследующими их гуннами возникла водная преграда.

То, чему в свое время воспрепятствовал своей высадкой в Галлии Константин III, теперь решил осуществить «Зинзирих-рига». Правда, не в направлении огромного острова в Северном море, чей климат, надо полагать, был немногим благодатнее климата вандальской родины на Балтике. А в противоположном направлении, из Южной Испании в Северную Африку, чьи горы, если смотреть на них из Тарифы на побережья Вандалусии, казались (и кажутся по сей день) удивительно высокими и близкими. Кажется, только руку протяни, и… Воинственный вестгот Валья наголову разбил силингов в ходе боев, наиболее кровопролитных во всей истории Великого переселения народов. И астингов ждала, похоже, та же участь. Гейзерих прекрасно понимал, что «промедление смерти мгновенной подобно» (как говаривал наш император Петр Великий).

Итак, силинги – наиболее одаренное, но в то же время наименее воинственное из племен вандалов – практически прекратили свое существование. А уцелевшие покамест от вестготского меча, засев в гористой Гал(л)еции-Галиции, будущей Галисии, астинги, как бы унаследовали в 420 г. от своих силингских сородичей «выморочную» Бетику-Вандалусию. На пути в Бетику астинги прошли через занятую аланами Лузитанию (будущую Португалию). Аланы, также разбитые вестготами Валии, после смерти своего царя Аддака в 418 г. не стали избирать себе нового монарха, предпочтя присоединиться к вандалам-астингам Гундериха.

Запомним хорошо, что Гундерих, ведший свой «народ-войско» через Лузитанию в Бетику, в 420 г. уже носил титул царя вандалов и аланов, прославившийся, однако, на всю Экумену лишь после принятия его Гизерихом. Вступив во владение богатыми землями Вандалузии с ее обширным побережьем, «Зинзирих-рига» принялся готовить вандалов к новой роли, которую им предстояло сыграть в мировой истории. Он, так сказать, вернул вандалов на море, построив флот для своего народа, изначально бывшего народом мореплавателей, как столь многие норманны – северные люди – до и после них.

Хотя многое указывает на то, что вандалы никогда не утрачивали полностью исторические связи со своим исконным ареалом, расположенным на территории позднейших Южной Швеции и датских островов, Гейзериху пришлось-таки изрядно попотеть, «перевоспитывая» их из «сухопутных крыс» (которыми они успели стать за время своего блужданья по «большой земле») в «морских орлов», какими были их предки, жившие некогда в Ютландии или на берегах Осло-фьорда. Но, так или иначе, процесс перевоспитания оказался успешным. В анналах за 425 г. упоминаются нападения вандальского флота на Балеарские острова (откуда пуны, а затем – и римляне веками получали своих лучших пращников) и морские операции вандальских кораблей в Восточной Атлантике, у побережья Римской Мавретании.

Впрочем, возможно, этому стремительному превращению вандалов в моряков есть и более простое объяснение, чем «генетическая память» о далеких северных предках-«викингах», когда-то бороздивших Северное море. Варварские завоевания несли с собой многим подданным Римской империи всякого рода беды и страдания… до тех пор пока варвары воевали с Римом. Но ведь в Римской Испании вандалы поселились в качестве не непрошеных гостей, а римских «федератов». Что означает: земли под поселение в Испании были им отведены римлянами же, с санкции и по указу римского же императора. Но с момента разгрома вандальскими «федератами» напавших на них, вопреки договору, римского наместника Испании – магистра милитум Кастина и его вестготских «федератов» вандалы стали, вместо предавших их римлян, господами Испании. Отказавшись от сомнительного «покровительства» римского императора (а заодно – и от признания его верховной власти), вандалы, по меткому выражению Людвига Шмидта, заменили нещадно давившее на проживавших в Испании «свободных» римских граждан, тяжкое бремя римского императорского фиска – жадного имперского налогового ведомства – сравнительно легкими поборами, вполне устраивавшими варварских царей и самих варваров, не имевших столь дорогостоящей администрации, как разросшаяся сверх всякой меры бюрократическая машина Римской «мировой» империи. Церковный историк Павел Орозий, преисполненный поистине отеческого понимания положения населения римских колоний в Испании, объяснил потомству, что испано-римляне вследствие варварских вторжений ничего не потеряли. Мало того – жизнь этих римлян под варварским «игом» стала даже свободнее, чем при «родной» им римской власти. Поэтому во время своего похода на юг Испании вандалам оказали сопротивление только два города – Новый Карфаген-Картахена и Гиспала (Севилья), центры римской колониальной администрации. При взятии Гиспалы пал царь вандалов Гундерих. Прочие же римские колонии в Испании без всякого сопротивления раскрыли свои ворота перед вандалами «со товарищи». Да и туземное население Бетики – местные рыбаки-кельтиберы – быстро примирились с новой властью, на этот раз – вандальской (как когда-то – с римской, а еще раньше – с пунийской). От моря, чрезвычайно изобильного тогда различной рыбою и всевозможными моллюсками, местное население Бетики, несомненно, никогда не отказывалось, в том числе и после прихода из суровой Галиции столь же сурового и многочисленного народа астрингов, на чей прокорм местным рыбакам теперь пришлось выделять немалую часть своего улова. Рыбаки, конечно, ходят по морю иначе, чем пираты, но ведь совместные рыболовецкие экспедиции туземцев и пришельцев, надо думать, способствовали установлению и развитию взаимопонимания между ними. Кроме того, Гейзерих был, вне всякого сомнения, осведомлен о попытке вестготов Валии пересечь Гадитанский пролив. Как, видимо, и о почти состоявшейся морской экспедиции вестготов с целью захвата Римской Африки, планируемой Аларихом, окрыленным захватом Ветхого Рима в 410 г. Эта морская экспедиция не состоялась лишь вследствие внезапной, таинственной смерти Алариха, унесшего ее планы с собой в воды реки Бусента (где он был погребен оплакивавшими его вестготами). Гейзериху было, несомненно, совершенно ясно, что времени у него не слишком много. Возвращение вестготов во главе с Вальей из Испании в Септиманию-Руссильон дало вандалам передышку, выигрыш во времени. Однако никто не мог сказать или предугадать, сколько продлится эта передышка. Поскольку же вестготы вступили во владение уступленным им западными римлянами городом Нарбоном, одним из крупнейших портов Средиземноморья, посещение этой удобной гавани вполне могло навести царя вестготов Валию на те же мысли, что пришли в голову «Зинзириху-риге».

«С первых же дней своего прибытия на Запад варвары инстинктивно устремлялись в Африку; она была житницей Европы и, значит, Меккой для голодных и не имеющих пристанища германцев. Если бы у Алариха были корабли, чтобы добраться туда, его преемник (Атаульф Вестготский. – В.А.) не отправился бы из Италии в Южную Галлию. Восточный и западный императоры в конечном счете были солидарны, считая абсолютно необходимым как можно дольше не допускать варваров до средиземноморских портов, морских перевозок и даже знаний о кораблестроении. Согласно указу 419 г. были наказаны смертью несколько римлян, открывших вандалам секреты кораблестроения. Но было уже слишком поздно. Всего через несколько лет вандалы осуществили переправу из Испании в Африку». (Дж.-М. Уоллес-Хедрилл. «Варварский Запад. Раннее Средневековье 400—1000»).

В то время как все, сделанное Гейзерихом с момента его прихода к власти, происходило как бы «в свете рампы сценических подмостков всемирной истории», будучи подробно описано многими из его современников и историков, живших вскоре после него, величайшее и повлекшее за собой важнейшие последствия деяние вандальского царя как будто скрыто мраком неизвестности. Как, в самом деле, ему удалось превратить своих вандалов всего за пять-шесть лет, прожитых ими на берегу моря, снова в мореплавателей – после четырех столетий крестьянской и кочевой жизни? Вряд ли для этого было достаточно открытия вандалам несколькими римлянами «секретов кораблестроения».

В свете принятого Гейзерихом решения о морской экспедиции в Африку рейды вандальских «викингов» к Балеарским островам и «морские патрули» вандальских «крейсеров» вдоль североафриканского побережья Атлантики представляются своего рода тестами, опытами, «испытаниями в условиях, приближенных к боевым». Вне всякого сомнения, они были предназначены для проверки в деле корабельных команд, кораблей, да и вообще мореплавания, как подходящего (или неподходящего) средства обеспечения новой формы существования вандалов, той роли, в которой вандалам действительно удалось нагнать страху на римлян, привыкших без лишней скромности именовать Средиземное море «маре нострум», т. е. «нашим (римским. – В.А.) морем». Ибо в описываемое время римляне – констатируем это еще раз – давно уже не не были народом храбрых мореплавателей, как когда-то в прошлом. Со времен Пунических войн и других военных конфликтов времен республики римские ВМС привыкли почивать на лаврах. Неслучайно римляне, к примеру, смогли завоевать лесные и болотистые области Германии, но не ее побережье (скажем, в области проживания племени фризов). Величайшая угроза Римской «мировой» державе неизменно исходила с моря, от пиратских флотов – например, далматских и киликийских морских разбойников, но главное – от «своего» же, «родного» римского пирата Секста Помпея. Непутевого сына Гнея Помпея Магна – непревзойденного римского морского стратега, грозы средиземноморских пиратов и противника Гая Юлия Цезаря. Засев в сердце своей пиратской державы, на Сардинии и Сицилии, Секст Помпей едва не поставил на колени самого принцепса Октавиана Августа…

Нам не известно, владел ли уже Гейзерих на момент обдумывания им планов морской экспедиции в Римскую Африку латинским языком (то, что бастард Гундериха свободно владел латынью в последующие годы, не подлежит сомнению) или только вандальским (а также, соответственно, готским, почти не отличавшимся от вандальского) и аланским.

И потому мы можем только гадать, было ли Гейзериху известно что-либо о великом римском мятежнике – Сексте Помпее, восставшем на свой родной Рим. О человеке, чьи действия почти во всем совпадали с последующими действиями Гейзериха, к совершению которых он готовился в годы предоставленной ему судьбой, в связи с возвращением вестготов за Пиренеи, краткой испанской «передышки». Но Гейзерих прекрасно знал об островах, захват которых позволял господствовать над римским «нашим» морем, контролировать все Средиземноморье. Прекрасно знал он и о всегдашней уязвимости Рима с моря. Ибо этому великому, «Вечному» городу на Тибре все еще приходилось, как и во времена «царя морских разбойников» Секста Помпея и принцепса Октавиана Августа, доставлять пропитание сотням тысяч (если не миллиону) плебеев, африканский хлеб…

Судя по всему, в вопросе морской экспедиции в Африку с целью давления на Рим, несомненно, не раз обсуждавшейся в узком кругу высшей вандальской знати, между сводными братьями Гундерихом и Гейзерихом так и не было достигнуто согласия. Для храброго рубаки Гундериха, пробившегося с боем через Галлию, чтобы, в конце концов, быть убитым в бою, подобно своему отцу Годигислу, мысль о возможности начать войну с Римом, да еще и победить Рим силой такого оружия, которое еще никогда вандалами не применялось, казалась, скорее всего, чем-то из области фантастики (если он вообще мог представить себе нечто подобное). Следовательно, Гейзериху приходилось годами разрабатывать свои далеко идущие планы тайком, занимаясь обучением, на первых порах, нескольких сотен своих соплеменников, выбирая для обучения тех из них, без которых его царственный брат мог вполне обойтись. Что, естественно, было нелегкой задачей. Когда же Гундерих был наконец убит (кто знает, кем?) при осаде Гиспалы, настал час «Зинзириха-риги». Отныне ничто больше не стояло на пути осуществления так долго вынашиваемого им тайного плана «попытать счастья за морем» (на этот раз – Средиземным) – единственной перспективной концепции спасения вандальского племени от грозящей ему катастрофы.

Самыми удивительными среди обманных политических маневров, повторяющихся с завидной периодичностью вот уже на протяжении двух тысячелетий «с гаком», являются, пожалуй, те, которые сразу же поддаются разгадке. К их числу относится приглашение в свою страну чужеземных войск. Удержать этот процесс под контролем не удавалось в истории, пожалуй, никому из его инициаторов. Тем не менее попытки контролировать его все время повторяются. «Заказные» вторжения. «Псевдовторжения». Беспорядки в собственной стране, искусственно инициируемые силами, надеющимися, наведя грозу на свое отечество, поудить рыбку в мутной воде. Как мы помним, галлы-сеноны призвали в свою страну германские войска Ариовиста. Маркоманны царя Ванния – языгов. Галло-римляне – «солдатского» императора Константина III. Святополк Окаянный – поляков. Олег Гориславич – половцев. Лидер австрийских национал-социалистов Зейсс-Инкварт – гитлеровский вермахт. И так далее, и тому подобное…

Кажется, Гундерих и Гейзерих тоже получили такого рода приглашение явиться в Римскую Африку. Человек, пригласивший их туда, поставив, как вскоре выяснилось, тем самым жирный крест на собственной карьере (и в конечном счете – полной треволнений жизни), принадлежал к числу, пожалуй, интереснейших действующих лиц великой драмы, именуемой нами всемирной историей – римский полководец и наместник Бонифаций (Вонифатий), снискавший славу своей победой над вестготами в битве под Массилией-Марселем в 413 г., успешным отражением берберских набегов в Африке и своей дружеской перепиской со светочем африканского православия – иппонийским епископом Аврелием Августином. Отец Церкви всячески старался подольститься к успешно продвигавшемуся по служебной лестнице военачальнику. Подобно тому как в юные годы Августина тимгадский епископ Оптат (возглавлявший тамошних сектантов-донатистов) всячески старался подольститься к африканскому узурпатору Гильдону, отпавшему со вверенной ему римской житницей от Рима и дерзнувшему именовать себя царем, прекратившему снабжать Рим хлебом и с большим трудом разбитому экспедиционным корпусом, направленным в мятежную Африку Флавием Стилихоном. Епископ Августин отправился к Бонифацию в далекий, расположенный на границе беспокойной пустыни, гарнизон. Поскольку счел этого командира размещенных в Римской Африке готов-«федератов» (как назло – сплошь ариан), имевшего правоверную супругу-кафоличку, наиболее подходящим кандидатом на роль сильной личности, способной сохранить и поддержать порядок. А в порядке Римская и христианская Африка нуждалась как никогда ранее, с учетом становящихся все более дерзкими мавров, вторгавшихся все чаще в римские пределы.

Однако Бонифаций разочаровал иппонского епископа, ибо после смерти своей православной супруги женился на богатой арианке. Мало того! Он окружил себя, подобно Соломону, целым сонмом красивых наложниц – представительниц всех рас античного Средиземноморья. Да и вообще, похоже, подражал во всем только что – всего четверть века тому назад – свернувшему себе шею на крутых поворотах истории царю Гильдону, тщась, назло Риму, провозгласить себя владыкой Африки. Правление Гильдона длилось недолго, потому что тогда Римом фактически правил суровый служилый вандал Стилихон, живо положивший конец этим африканским безобразиям.

С учетом печального опыта Гильдона осторожный Бонифаций, стремившийся избежать судьбы своего предшественника в деле утверждения африканского самодержавия, решил обзавестись надежными союзниками, способными поддержать его в борьбе с Римом, в котором хотя и не было второго Стилихона, но был свой «квазистилихон» – Флавий Аэций. Ненависть Бонифация к римскому военачальнику Кастину, кое-как удерживавшему еще в своих руках часть Испании, была не меньше ненависти к разбившим этого Кастина в пух и прах вандалам. И потому женатый на богатой арианке римский дукс и комит – наместник Африки, прозванный за свою доблесть в боях с пытавшимися прорвать африканский лимес Римской «мировой» империи «немирными» берберами «последним римлянином» (на пару с военным магистром римского запада Флавием Аэцием,) не счел унизительным предложить вступить с ним в союз правившими Вандалузией вандальским сводным братьям-соправителям. Вероятно, в 426 г. Бонифаций отправил из Африки в Юлию Трансдукту, современную Тарифу, и Гиспалу с верными людьми пригласительное письмо примерно следующего содержания: «Придите со своим вандальским народом, переправьтесь через пролив, и мы разделим богатую (Северную) Африку на три части. Одну треть получит Гундерих, вторую треть – Гейзерих, третью – Бонифаций».

Особенно примечательным в данном пригласительном письме представляется следующее. Комит Бонифаций обращается к Гундериху и Гейзериху как к равноправным правителям, обещая каждому из них равную долю добычи. Невзирая на то что Гундерих на момент прибытия посланцев Бонифация из Африки в Испанию с письмом, очевидно, был все еще жив. Значит, Гейзерих был уже достаточно хорошо известен в римском мире. Как и то, что комбинированная сухопутно-морская операция по перевозке целого «народа-войска» по морю из Европы в Африку была по силам только и именно Гейзериху (независимо от того, был ли он венчанным царем вандалов или еще нет), которому в награду предлагалась половина африканских земель, отведенных Бонифацием вандалам. Доля, равная доле, полагающейся его сводному брату – законному вандальскому и аланскому царю. Важно и другое: серьезность намерений Бонифация, опасающегося своего свержения очередным присланным из Европы римским экспедиционным корпусом, не видящего иного выбора, кроме союза с «презренными» варварами-еретиками (к ужасу Блаженного Августина).

Хотя отчаянное положение, в котором оказался Бонифаций, подтверждается латинскими источниками, хотя еще до вторжения вандалов в Африку против него высылались римские карательные экспедиции, хотя стремление провинций неудержимо дряхлеющей Римской «мировой» державы к независимости (часто маскируемое религиозными мотивами, выступающее под ширмой тех или иных ересей, т. е. отклонений от господствующей в имперском центре, или к описываемому времени – в двух имперских центрах – Риме и Константинополе) вызывало бесчисленные аналогичные эксцессы, многие светила вандалистики, включая Людвига Шмидта, сомневались в достоверности истории о приглашения вандалов в Африку Бонифацием. Указывая на тот многократно подтвержденный факт, что Бонифаций еще до начала вторжения вандалов в Африку начал налаживать отношения с Римом, фактически достигнув примирения с имперским центром западной части «мировой» империи «потомков» Ромула. Что ж, возможно, и так. Но тогда он оказался в роли чародея, выпустившего злого духа из бутылки и не способного загнать его туда обратно…

Порой мы забываем, что древние мыслили и жили в иных временных масштабах, не имели наших нынешних средств связи. Когда посланцы Бонифация вели переговоры с вандальскими соправителями в Испании, им еще не было известно о наметившемся примирении своего господина с Римом. Когда же они об этом узнали, было уже слишком поздно. Не могли же они просто сказать вандалам: «Да нет же, вы нас не так поняли, оставайтесь-ка лучше в Испании!» Хотя бы потому, что невозможно управлять целым «народом-войском», собравшимся в поход, как ручной продуктовой тележкой в универмаге самообслуживания. У Бонифация не было и практической возможности воспрепятствовать вторжению. Ибо гипотеза, высказываемая и принимаемая на веру ранее многими историками (в том числе и автором этих строк), что переправа вандалов через Гадитанский пролив осуществлялась на предоставленных Бонифацием кораблях, по трезвом размышлении представляется мне сегодня крайне маловероятной да и, в общем-то, ненужной. Дело в том, что комит Африки Бонифаций, вкупе со всеми рыбаками Бетики вместе взятыми, не смог бы, даже объединив свои усилия, доставить морем разом восемьдесят тысяч (!) мигрантов, отправившихся в Африку за Гейзерихом, даже до Уники Колонии (позднейшего алжирского Орана). Французское «светило вандалистики» – Кристиан Куртуа – в свое время не поленился подсчитать, на радость будущим историкам, что, с учетом немалой численности команд тогдашних кораблей, предназначенных Бонифацием и Гейзерихом для перевозки «морских мигрантов», которых ведь необходимо было снабжать в пути едой и питьевой водой, потребовалось бы вывести в море две с половиной тысячи судов. Подобного количества кораблей, да еще собранных в одном месте, не имелось в распоряжении не только наместников – комитов отдельных римских провинций, но даже римских императоров в пору расцвета их средиземноморской державы (к примеру, флот императора Константина I Великого насчитывал «всего-навсего» две тысячи кораблей). Гораздо проще было с помощью конфискованных в Южной Вандалузии рыбацких судов, так сказать, челночным методом, перевезти в район Тингиса (современного марокканского Танжера) за четыре-пять недель необходимое количество людей, коней, домашнего скота, оружие и прочего.

Но, коль скоро это так, вандалы вполне могли при переправе через Гадитанский пролив обойтись и без помощи флота римского комита Африки Бонифация. И споры вокруг направленного им якобы пригласительного письма Гундериху и Гейзериху (в стиле «придите и владейте нами») лишаются всякого значения. Кроме, может быть, значения дополнительного довода в пользу вторжения (ведь из приглашения вандалы узнали о хаотичной ситуации в Африке, исключавшей мало-мальски организованное сопротивление со стороны размещенных там римских войск). Необходимость переправы вандалов в Римскую Африку, с учетом постоянных конфликтов в Испании со свебами и латентной угрозы, исходившей от ушедших – кто знает, надолго ли? – из Испании в Галлию вестготов, не подлежала никаким сомнениям (во всяком случае, для «Зинзириха-риги»). В Испании его народу грозила постоянная война сразу на три «фронта» – против свебов, вестготов и римлян. Переправившись в Африку, вандалы обрели бы долгожданный мир и возможность укреплять и увеличивать свой флот, стремясь к господству над всем Средиземноморьем.

К тому же Гейзерих знал, что богатая Римская Африка, на протяжении многих столетий в основном вывозившая зерно и прочие свои продукты, не ввозя особенно много продуктов (да и ввозимые немногие продукты были не слишком-то ценными), оставалась почти не затронутой нашествиями «варваров», в то время как прочие римские провинции к описываемому времени были варварами не просто ограблены, но прямо-таки опустошены. Никто не знал это лучше вандалов, активно принимавшим участие в этом опустошении. Именно потому, что вандалы в своем долгом походе на Запад так много награбили, и потому, что по пути к вандальскому «ядру» успело присоединиться множество иноплеменников – любителей пограбить, собранный Гейзерихом на Юге Испании «народ-войско», обремененный огромным обозом, именуемый многими античными историками «ордой» – в значении «беспорядочное скопище» – таким «беспорядочным скопищем» не был. Даже его вооруженная часть была многонациональной, включая, по разным подсчетам, от шестнадцати до двадцати тысяч воинов разных племен. Ядро, костяк этих вооруженных сил составляли наиболее многочисленные и боеспособные астринги (именно признание за ними этих качеств было причиной избрания «военного царя» из их среды). Но к этому вандальскому ядру присоединилось (как всегда бывает в таких случаях) и немало готских «рыцарей удачи», не ушедших вслед за своим царем Вальей из Бетики, немногочисленные силинги, пощаженные вестготским мечом, и даже обедневшие романизированные кельтиберы и иберы – разоренные испанские земледельцы, не видевшие после многочисленных войн за Испанию смысла в том, чтобы по-прежнему пахать и сеять только для того, чтобы «чужие» (вторгнувшиеся в «римскую» Испанию извне), или «свои» (служащие под римскими знаменами) варвары снимали и съедали урожай.

Не было в «народе-войске» Гейзериха только представителей одного-единственного народа из числа осевших в «римской» Испании варварских племен – свебского племенного союза, возглавляемого царем Гермерихом. Возможно, свебы и рады были бы присоединиться к Гейзериху, но тот отказался принять их в свое войско. У «Зинзириха-риги» явно не было желания брать с собой в североафриканскую «Землю обетованную» своих свевских соперников и их царя, явно ставшего бы «третьим лишним» в Римской Африке, облюбованной вандалами для себя. С другой стороны, автору этой книги представляется сомнительной версия, согласно которой отказ вандалов взять с собой в заморскую экспедицию своих прежних свебских попутчиков и собратьев по оружию мог послужить причиной последнего, особо яростного нападения свебов на вандалов в Испании весной 429 г. Мне кажется, что в данном случае следовало бы разделять соображения индивидуальной психологии и соображения психологии народной, ибо реакцию целого народа на полученный отказ нельзя сравнивать с реакцией отдельного человека, получившего отказ от предмета своих любовных или даже матримониальных планов. Скорее можно предположить, что свебы решили воспользоваться последним представившимся им удобным случаем и потому, во главе со своим молодым военачальником Гермигаром, обрушились на стан вандалов, приготовившихся к переправе в Африку. Свебам предоставилась великолепная возможность завладеть всем добром, награбленным вандальскими мигрантами за время их дальнего похода. Ведь наиболее боеспособная часть вандальского «народа-войска» уже плыла по морю в Римскую Африку, в то время как его обоз с награбленным в римских владениях добром все еще ждал погрузки на суда в Испании. Не менее важным для свебов было успеть завладеть освободившимися после отплытия вандалов плодородными землями Бетики-Вандалузии до их захвата третьей силой – например, оставшимися в Испании вестготами или оправившимися от поражения римскими войсками Кастина.

Вот чем объясняется, на взгляд автора настоящей книги, удар в спину, нанесенный свебами готовящимся к отплытию в другую часть света вандалам. Удар, возможно, принесший свебам успех, если бы вандалов возглавлял какой-нибудь тупой рубака. Но Гейзерих, из всех качеств которого современники восхваляли прежде всего необычайную быстроту реакции, действовал в сложившейся критической обстановке решительно, без промедления. Молниеносная победа воинства вандальского царя над свебами (которых, вероятнее всего, науськивали на вандалов римляне) под Эмеритой (нынешней Меридой в Западной Андалузии) свидетельствовала, между прочим, о том, насколько царь вандалов и аланов был разгневан коварством своих бывших свебских братьев по оружию, оказавшихся способными на столь «недобрососедский» поступок. Разгром испанских свебов был настолько сокрушительным, что они больше так и не оправились от нанесенного им вандалами поражения. Свебский военачальник (возможно – царевич) Гермигар утонул в волнах Анаса (современной испанской реки Гвадиана), спасаясь бегством от преследовавших его разъяренных вандалов. Вполне удовлетворенный совершенной справедливой местью, победитель Гейзерих возвратился со своим войском в стан готовых к отплытию в Африку вандалов в районе между современными городами Картахеной и Альхесирасом (римской Юлией Трактой). После своей первой великой победы в качестве царя вандалов и аланов колченогий евразиец стал, наконец, общепризнанным вождем своих народов – так сказать, «альфа-самцом».

Вандалы провели в Испании неполные двадцать лет, гораздо меньше, чем в Силезии, меньше, чем в Дакии, и даже меньше, чем в Паннонии. Тем не менее именно в этот «испанский период» вандальской истории, с октября 409 по май 429 г., в жизни вандальского народа произошли важнейшие изменения, воистину приведшие к его преображению. Нельзя не задаться вопросом, почему столь существенные изменения произошли (включая вспыхнувший и подавленный в 422 г. мятеж вандальской знати, видимо, настроенной или настраиваемой еще удерживавшими часть Испании в своих руках римлянами против «Зинзириха-риги» и его «африканского проекта», казавшегося знатным вандалам слишком рискованной, римлянам же – слишком опасной для них авантюрой) именно в этой весьма кратковременной иберийской фазе, и не способствовала ли она (а если да, то в какой мере) созданию предпосылок к основанию собственного вандальского государства за пределами Европы.

На смену тесной связи вандалов-астрингов с племенем их собратьев-силингов пришел новый союз – с аланами (чей последний собственный царь – Аддак – погиб в бою с вестготами), сарматским кочевым народом, со своими специфическими, ярко выраженными традициями, которые уже в Африке не раз наложатся на собственно вандальские традиции, придав неповторимо-характерные особенности жизни за морем двух народов-побратимов, так и не слившихся окончательно в один. Но в лице силингов исчезло вандальское племя, в наибольшей полноте сохранившее религиозные традиции вандалов, их, так сказать, «родноверие». В то время как астинги – племя, возглавляемое царским родом, если верить античным хронистам, еще во времена жизни вандалов в Паннонии шли в бой с Библией Вульфилы, т. е. были уже христианами (как уже говорилось выше, арианского толка). Распространенность среди них готского текста Священного Писания свидетельствует лишний раз о чрезвычайно близком родстве готского языка с вандальским. Между двумя великими восточногерманскими народами было гораздо больше общего, чем, скажем, между вандалами и свебами (именуемыми Григорием Турским порой «алеманнами») – предками нынешних южногерманских швабов.

Итак, вандалы во главе со своим новым царем Гейзерихом, в сопровождении новых – аланских – союзников, пустились в плавание к берегам новой части света. При этом следует особо подчеркнуть: вандалы оборвали все свои прежние духовные, религиозные связи с собственным прошлым, со священной горой Цобтен, с культовым германо-кельтским наследием, с его древними ритуалами. По пути из Малаги (римской Малаки, основанной еще финикийцами) к морскому порту Тарифа (древнеримской гавани Юлия Трансдукта, буквально: «Юлия за проливом») современный автомобилист сначала проезжает уютный «туристический рай» Терромолиноса (римской Садуки), а затем – утопающую в зелени Марбелью – курортную столицу провинции Малага и всего «Солнечного побережья» – Коста-дель-Соль. Там, сразу за Сан-Педро де Алькантара, в центре живописного, застроенного элегантными коттеджами местечка, расположена, вероятно, древнейшая христианская церковь всей Южной Испании. В этой базилике вандальские семейства, видимо, молились за успех своего, несомненно, казавшегося им невообразимо трудным, предприятия. Многие ли из горемычных германских мигранток имели представление о том, где находится Африка и что ждало их семью, род и племя в этой «земле незнаемой»? Между высокими решетками, в тени деревьев покоятся сегодня в испанской земле остатки фундамента древнейшей церкви – камни, озаренные жарким солнцем Марбельи… Как бы хотелось услышать хотя бы обрывки горячих молитв на богатом гласными вандальском наречии, возносившихся некогда к испанским небесам! Эти люди, несомненно, безгранично доверяли «Зинзириху-риге», да к тому же несомненно полностью осознавали: им не остается ничего другого, кроме как попытать счастья за морем. Единственным альтернативным вариантом было отступление через опустошенную Европу. Такое отступление было предпринято двадцать лет спустя гуннами Аттилы после поражения, нанесенного им римско-германской армией патриция Аэция (Эция, Аэтия, Этия) под Каталауном. Но вандальскому народу, странствовавшему более ста лет, такое было явно не под силу.

Первым ждавшим «вооруженных мигрантов» разочарованием был небольшой размер предназначенных для переправы кораблей, или, точнее говоря, плавсредств. Сородичам приходилось разлучаться на время переправы. Многие семьи не смогли взять с собой на борт даже весь свой домашний скот. На сером африканском берегу восточнее Тингиса разлученным на время родственникам приходилось искать друг друга по нескольку дней. А на восстановление в переправившемся через море в Африку «народе-войске» того порядка, в котором он когда-то совершил свой дальний поход через Галлию, ушло не меньше нескольких недель. Дети, наблюдавшие за бойней, учиненной их родителями в Галлии, расширенными от страха глазенками, теперь выросли, превратившись в молодых мужчин и женщин. И уже новым детям, произведенным полными надежд вандалами на свет в Испании, предстояло познать тяготы «вооруженной миграции» по каменистым дорогам жаркой Римской (Северной) Африки.

Волубилис (или, как у нас порой пишут и произносят – Волюбилис), чьи руины сохранились близ горы Зерхун в окрестностях нынешнего марокканского города Мулай-Идрис, в тридцати пяти километрах к северу от автомагистрали А2 между городами Фесом и Рабатом (съезд на Мекнес) и находятся с 1997 г. под охраной ЮНЕСКО как памятник Всемирного культурного наследия, на протяжении столетий слывший и бывший одним из важнейших провинциальных городов Римской Африки, несмотря на свои сохранившиеся к моменту появления вандалов величественные храмы, триумфальную арку в честь эдикта императора Антонина Каракаллы (даровавшего римское гражданство всему свободному населению империи) и мощные каменные стены, был уже давным-давно, за сто лет до прихода «мигрантов» Гейзериха, уступлен римлянами маврам. На этом своем западном плацдарме в провинции Тингитанская Мавретания римляне не построили дорог, но на месте нынешнего марокканского города Таза все еще сохранилась, в качестве форпоста, римская крепость-кастелл, скорее охранявшая одноименный горный проход между горными массивами Рифа и Среднего Атласа, обеспечивающий доступ из северных районов современного Марокко в нынешний Алжир, чем господствовавшая над этим проходом. Что означает: у вандалов и аланов Гейзериха имелась возможность продолжить свой путь, хотя это и потребовало от них напряжения всех своих сил и всего своего терпения.

Усердные французские ученые периода колониального владычества европейцев в Северной Африке обнаружили, пусть и немногочисленные, но все-таки дошедшие до нас, потомков, письменные свидетельства «вооруженной миграции» вандалов Гейзериха «со товарищи» по Римской Африке на этом ее раннем этапе. Возможно, со временем еще будут обнаружены новые аналогичные свидетельства и артефакты, коль скоро была установлена проходимость местности между Волубилисом и Тазой (в том, была ли эта местность проходимой в период поздней Античности, среди археологов долгое время существовали большие сомнения). В Африке археологам пришлось столкнуться с тем же, что и в Европе. Там при строительстве современных высокогорных дорог, скажем, в Альпах, порой даже на уровне высочайших перевалов, казалось бы, непроходимых прежде, из-за отсутствия соответствующей техники, выяснялось, что древнеримские строители дорог, пусть и не на столь высоком уровне, как их позднейшие коллеги (ведь римляне строили дороги не для автомобильного транспорта, а для вьючных животных), но все-таки не менее искусно и успешно прокладывали дороги в условиях даже самой сложной, труднопроходимой местности.

Ныне уже не подлежит никакому сомнению, что вандальским «мигрантам» Гейзериха, пришлось, миновав Волубилис, продолжить свой тернистый – в полном смысле слова! – путь по грунтовой дороге, ведшей сначала на восток, а затем – на юго-восток, через горный проход Таза, в направлении Помарии и Алтавы, по малонаселенной, местами же – почти совершенно дикой и пустынной местности, позволявшей им, однако, идти дальше, пусть в трудных, но все-таки переносимых условиях. Сегодня в направлении, в котором шли в V в. вандалы, проходят железнодорожная линия и автодорога. На этом этапе своего пути вандалы испытывали, пожалуй, наибольшие проблемы со снабжением с момента их высадки на знойной африканской земле. Видимо, по этой причине они прошли данный отрезок своего пути в ускоренном темпе. Расстояние между Тингисом и Алтавой, равное семистам километрам, вандалы прошли за семьдесят, максимум восемьдесят дней (или суток, кто знает, останавливались они на ночлег, но, скорее всего, останавливались, ибо совершение подобного марш-броска без привалов явно превышало человеческие силы). Это доказывает не полностью сохранившаяся древняя надпись на поврежденном надгробии, обнаруженном в тридцатые годы ХХ в. Жоэлем Ле Галлем. Надпись посвящена гражданину римской колонии Алтавы – города, расположенного примерно в ста километрах юго-восточнее Орана, переименованного французскими колониальными властями в Ламорисьер. В этом важном центре торговли с берберами начиная с III в. располагался лагерь римских пограничных войск, охранявших лимес от вторжений мавров. Со временем, в послевандальский период, город стал даже столицей христианского (!) Мавританского царства. Надпись, повествующая о гибели римлянина от меча в бою с «варварами», датирована сентябрем 429 г. – временем вторжения вандалов. Скорее всего, упоминаемые в ней «варвары» были не кем иным, как именно вандальскими «находниками из-за моря», как называли русские летописцы других «северных людей» – варягов, далеких потомков вандалов, явившихся спустя полтысячелетия из той же Скандинавии, что в свое время – и вандалы.

Однако указанная поврежденная надпись является единственным свидетельством вторжения вандалов на протяжении сравнительно долгого времени, ибо достигнутая ими т. н. Кесар(ий)ская Мавретания (лат. Мавретания Цезаренсис) была заселена гораздо плотнее. Вандалам приходилось высылать разъезды по окрестностям с целью добычи провианта для голодающей массы мигрантов и пытаться выйти к побережью для восстановления связи со своим флотом, выполнявшим важные задачи по защите и снабжению «народа-войска» с моря.

Для установления связи с флотом на побережье Римской Африки были пригодны лишь немногочисленные маленькие гавани, ибо крупные портовые города вроде (Г)иппона Регия или Карфагена еще не были захвачены вандалами. Картенны, современный Тенес, на дорогое Оран – Алжир быстро оказались во власти вандалов, что позволило вандальским кораблям, нагруженным провизией и фуражом, вступить в контакт с сухопутной армией Гейзериха. Гораздо большим успехом стало, однако, взятие «вооруженными мигрантами» приморской Кесарии (современного Шершеля, расположенного в девяноста шести километрах западнее города Алжира, или, по-арабски – Аль Джезайра) – столицы одноименной мавританской провинции. Это был крупный город с каменными стенами общей протяженностью в семь километров (до сих пор не откопанный полностью археологами из-за своей большой площади).

Жители этих городов уже прекрасно знали, что за беда пришла, в лице вандалов и аланов «Зинзириха-риги», в Африку, которую нашествия варваров до сих пор обходили стороной. Судя по всему, почти никто не думал о сопротивлении пришельцам. Для отражения натиска своих недавних союзников в распоряжении комита Бонифация имелось до смешного небольшое, да вдобавок разбросанное по разным пунктам войско, состоявшее из готских вспомогательных отрядов. Он стремился как можно дольше удерживать в своих руках Карфаген, где могли бы высадиться высланные ему на подмогу римские войска из Италии. Обнаруженные археологами клады доказывают, что состоятельные римские провинциалы спешно прятали от вандалов все наиболее ценное из своего движимого имущества. Один из самых ценных кладов, найденных когда-либо в Северной Африке, содержавший главным образом золотые украшения, был обнаружен в 1936 г. при раскопках в бывших Картеннах. Городе, чьи великолепные виллы и богатые усадьбы, несомненно, помогли вандальским и аланским странникам уразуметь, что они пришли наконец в те богатые земли, прийти в которые всегда стремились.

Обнаруженное богатство воскресило в чудом переживших тяготы пути через пустыню «вооруженных мигрантах» алчность, столь обуревавшую их на пути через Галлию. И опять были совершены жестокие злодеяния, свойственные всем народам-странникам, если им оставляют на это время ситуация и отсутствие сопротивления. Профессор Куртуа попытался защитить вандалов «со товарищи» от возводимых на них обвинений в чрезмерной жестокости или хотя бы смягчить эти обвинения. Он подчеркивал, что лишь три убийства, совершенные вандалами не в ходе боевых столкновений, могут считаться полностью доказанными, в т. ч. убийство православных епископов Пампиниана Витенского и Мансвета (Мансуэта) Урусийского. Для обоих кафолических епископов оказалось роковым то обстоятельство, что Августин Иппонский, ставший ко времени вандальского нашествия общепризнанным главой североафриканских православных христиан, повелел всем церковнослужителям покидать свои находившиеся под угрозой взятия вандалами города лишь в самый последний момент, после спасения бегством всех прочих христиан этих городов. А вот монахиням было дозволено спасаться бегством. Но – увы! – похоже, именно за монахинями-то вандалы «со товарищи» охотились в первую очередь! Ибо сообщения об изнасилованиях, совершавшихся на всем протяжении пути вандалов по всей Римской Африке, столь многочисленны, что отрицать их или хотя бы ставить под сомнение не мог даже такой явный филовандал (или вандалофил), как Куртуа. Как бы то ни было, он обнаружил указ папы римского, в котором проводилось тонкое различие между двумя категориями изнасилованных «варварами» римлянок. Ибо некоторые из подвергнутых насилию женщин и девиц были весьма склонны предаться на волю судьбы (в наше время сказали бы: «расслабиться и постараться получить удовольствие»)…

Конечно, пытаясь путем скрупулезнейшей проверки античных источников снять позорное клеймо с оклеветанного германского племени, видный французский ученый проявлял, вне всякого сомнения, недюжинные беспристрастность и великодушие. И, тем не менее, он достиг в конечном счете противоположного эффекта, ибо, разумеется, переборщил. В аналогичной ситуации другие авторы пытались объяснить явно мягкое отношение царя вестготов Алариха к населению взятого им в 410 г. Ветхого Рима (Аларих даже приговаривал к смерти насильников из рядов своих войск), тем, что он был верующим христианином. Это так. Аларих был верующим христианином, но при этом – арианином, еретиком, с точки зрения православной, или кафолической, ветви христианства, ставшей к описываемому времени господствующей в обеих половинах Римской «мировой» империи. Но жестокости, творимые вандалами Гейзериха при захвате ими Римской Африки, те же авторы (включая даже такое светило, как Людвиг Шмидт), ничтоже сумняшеся, на голубом глазу, объясняли… тем, что-де «Зинзирих-рига», будучи «закоренелым» арианином-еретиком, безмерно ненавидел православных. Как если бы «мягкосердечный» царь готов Аларих не был таким же «закоренелым» арианином-еретиком (казалось бы, обязанным, в силу своего еретического арианского вероисповедания, так же люто ненавидеть православных, а не щадить их). Естественно, ученые, долго занимающиеся предметом своего исследования, каков бы он ни был, не могут не проникнуться к нему симпатией. Но, как ни симпатичен стал автору настоящей книги, по мере работы над ней, несгибаемый и жизнестойкий, привычный к невзгодам вандальский скиталец-народ, столетьями без устали искавший себе новое жизненное пространство, которое было бы лучше прежнего (это же так естественно: рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше!), все-таки мне кажется неразумным и бессмысленным пытаться утверждать, что-де вандалы на каком-то из этапов своих долгих, полных трудностей, скитаний по античной Экумене взяли да и поднялись над «обычным уровнем зверства», характерным для народов-воинов своей эпохи, да и последующих эпох. Что вандалы и аланы «Зинзириха-риги» вели себя в Римской Африке лучше тех же римлян (в пору разгрома теми Карфагенской державы в ходе трех Пунических войн). Что «вооруженные мигранты» Гейзериха были менее беспощадны к римской Кесарии, чем крестоносцы – к «ромейскому» Константинополю или ландскнехты коннетабля де Бурбона и Фрундсберга – к Старейшему Риму.

К слову сказать, «Вечный город» на Тибре за свою долгую историю подвергался захвату и разграблению по меньшей мере двенадцать раз:

1) галлами Бренна в 387 (или 390) г. до Р.Х.;

2) римским полководцем Луцием Корнелием Суллой в 88 г. до Р.Х.;

3) римским же полководцем Гаем Марием (противником Суллы) в 86 г. до Р.Х.;

4) Луцием Корнелием Суллой (повторно) в 83 г. до Р.Х.;

5) вестготами Алариха в 410 г. по Р.Х.;

6) вандалами «Зинзириха-риги» в 455 г.;

7) своими же западноримскими (состоявшими, впрочем, в основном из германских наемников) войсками патриция Рикимера (Рекимера, или Рицимера – германца-свеба по отцу и вестгота по матери) в 472 г.;

8) остготами царя Италии Тотилы (Бадвилы) в 546 г.;

9) остготами того же Тотилы в 550 г.;

10) арабо-берберским десантом в 846 г. (папа римский отсиделся в цитадели);

11) норманнами (варягами) Роберта Гвискара в 1084 г.;

12) войсками императора Священной Римской империи и короля Испании Карла V Габсбурга в 1527 г. Причем Эдуард Гиббон подчеркивал в своей «Истории упадка и разрушения Римской империи», что наемники «римского императора» Карла (в основном – германцы и испанцы) подвергли Вечный город гораздо большему разграблению и опустошению, совершив неизмеримо больше зверств, насилий и убийств, чем готы Алариха и вандалы Гейзериха вместе взятые. Правда, императорское воинство грабило и опустошало Рим на Тибре не шесть дней, как Аларих, и не две недели, как вандалы Гейзериха, а на протяжении девяти месяцев…

Но в любом случае вандалы грабили не меньше, чем, скажем, впоследствии – десанты британских «королевских пиратов» Фрэнсиса Дрейка или Кавендиша в американских владениях Испании. Между Тазой и Карфагеном в пору вандальского вторжения творилось то же, что творилось как до, так и после него, на протяжении столетий, когда воины вторгались в беззащитные селения, не способные оказать им должного отпора. Утверждение, что вандалы при этом творили большие жестокости, чем все прочие народы-завоеватели вплоть до испанских конкистадоров, представляется автору этих строк, однако, столь же необоснованным, как и противоположное. Высказанное (вне всякого сомнения, из самых благородных побуждений) профессором Куртуа, сделавшим из факта однозначной доказанности только трех совершенных вандалами убийств вывод, что других убийств вандалы в Римской Африке не совершали. Все дело в том, что жертв, не столь выдающихся по своему положению, как православные епископы, хронисты просто не считали достойными упоминания. Да и могли ли они всех их перечислить?

В то же время автору настоящей книги представляется абсолютно неверным утверждение, что вандалы так жестоко обращались с мирными жителями Римской Африки, поскольку африканские римляне были православными христианами, сами же вандалы – арианами. Будь это так, вандалы творили бы аналогичные жестокости в отношении православных христиан еще в римской Испании. На деле же, если верить церковному историку Павлу Орозию, вандалы в Испании были в превосходных отношениях с местным – православным – населением. Да и в Африке «маленьким людям» не в чем было упрекнуть вандалов, фактически освободивших их от невыносимого – прежде всего, налогового – бремени и гнета «родного» Римского государства, чье население вследствие чудовищного социального расслоения давно уже раскололось на тончайший слой мультимиллионеров, самыми богатыми и влиятельными из которых были т. н. сенаторы (давно уже практически не заседавшие в сенате, все равно ничего не решавшем без воли императора), и основная масса населения, прозябавшая в нищете всю свою жизнь, – от трудного детства и до нищей старости. Проведенные еще в прошлом веке французскими учеными в римских руинах на территории Северной Африки раскопки позволили им прийти к выводу, что богатство римских вилл и роскошь портовых городов вовсе не были свидетельствами или показателями всеобщего экономического процветания. Сельское население влачило жизнь в бедности и унижении, обрабатывая земли утопавших в неслыханной роскоши римских магнатов-латифундистов без какой-либо надежды на улучшение собственного материального и социального положения, и фактически ничего не потеряло после вандальского вторжения.

Яростная вражда пылала не между поселянами и их новыми, вандальскими, господами (сменившими прежних, римских господ), а между вандальским арианским духовенством (исповедовавшим и проповедовавшим собственное, арианско-германское, или, как сказал впоследствии готофил, расовый мистик и неотамплиер барон Йорг Ланц фон Либенфельз, ариогероическое, христианство на основе Библии Вульфилы, написанной на готском, очень близким вандальскому, языке и потому понятной их вандальской пастве) с одной, и состоятельными, высокообразованными, православными гражданами богатых римских городов, чьими духовными руководителями, ввиду полного паралича имперской светской власти, стали православные епископы, исповедовавшие и проповедовавшие римско-имперское христианство на основе греческого и сделанного Блаженным Иеронимом латинского перевода Священного Писания – а ведь греческий и латинский языки были государственными языками двуединой Римской «мировой» империи). «Сведения о вторжении вандалов сравнительно многочисленны благодаря тому потрясению, которое оно причинило африканской (римской православной. – В.А.) церкви. Подобно своим европейским коллегам, африканские епископы вдруг превратились в лидеров местного сопротивления (…). Некоторые, и среди них Бл(аженный. – В.А.) Августин, стояли непоколебимо. Другие пускались в бегство, со своей паствой или без нее. А некоторые даже становились арианами» (Уоллес-Хедрилл).

Но в этой вражде не были повинны вандальские воины (особенно – воины эпохи вторжения). А какие жестокости, доходящие нередко до садизма, творятся в ходе религиозной (фактически же – идеологической, мировоззренческой) борьбы, известно не только из африканской, но и из азиатской, да и (возможно, в первую очередь) европейской, короче говоря, мировой истории. Если все это – вандализм, значит, вандализм бессмертен, и не надо делать ответственным за него исключительно «Зинзириха-ригу».

К началу лета 430 г. вандалы и аланы Гейзериха, преодолевая слабое сопротивление готских «федератов» храброго комита Бонифация и прочих «римских воинов», подступили к стенам Гиппона Регия – центра епархии-диоцеза Августина. Это был, пожалуй первый город в Римской Африке, оказавший «вооруженным мигрантам» организованный отпор.

И сразу оказалось, что все дороги ведут… нет-нет, не в Рим, а в Иппон Регий. Восточнее Ситиф (сегодняшнего Сетифа) не слишком-то густая до тех пор дорожная сеть стала разветвляться, все больше напоминая высылаемым Гейзерихом на разведку аланским разъездам огромного вандальского «народа-войска» Римскую Европу. Сходство было бы еще большим, если бы им не попадались на пути финиковые пальмы и оливковые рощи. Ситифы, расположенные на холмах, господствовавших над плодородной равниной, показали вандалам, что за будущее их ждет, но ничто не указывало им на то, сколько им еще придется драться за это будущее…

Град святого мужа Августина – (Г)Иппон, расположенный в месте впадения реки Уб, или Убус (ныне – Сейбуз) во Внутреннее море, был основан за шестнадцать веков до того, как к его стенам приблизились вандалы и аланы «Зинзириха-риги». Его отцами-основателями были древние выходцы из Финикии (современного Ливана), выстроившие около 1200 г. до Р.Х., за четыре столетия до Карфагена, в устье реки свою торговую факторию (или, по-гречески, эмпорий). После битвы при Заме в 202 г. до Р.Х., в которой римляне (говорившие, в классический период своей истории, не успев еще огречиться, как известно, на латыни) нанесли (с помощью нумидийской конницы) решающее поражение карфагенскому полководцу Ганнибалу Барке, завершив тем самым Вторую Пуническую войну и навсегда покончив с гегемонией пунов-карфагенян в Средиземноморье, город получил латинское название Иппон Регий, т. е. Царский Иппон (по-гречески – Иппон Василеон, поскольку превратился в резиденцию царей Нумидии – «друзей и союзников римского народа», веками обеспечивавших «экзерцитус романус» – римскую армию – превосходной легкой кавалерией. Иппоне (так называются ныне руины Иппона Регия) расположен поблизости от оживленной и все еще очень напоминающей южнофранцузский город Аннабы (носившей при французском колониальном владычестве название Бон). Археологи раскопали значительную часть античного города. Наиболее внушительное впечатление, как и в случае раскопанного Карфагена, производят развалины терм, т. е. римских бань, сочтенные арабами, однако же, развалинами древней христианской церкви. По мнению местных «знатоков», в этом назарейском святилище некогда служил сам «Авгоджин» (так они называют Блаженного Августина Иппонского). Кроме терм, в ходе археологических работ были откопаны также театр (вмещавший от пяти до шести тысяч зрителей), форум, многочисленные храмы языческих богов и целый квартал богатых вилл. Недалеко от этого аристократического квартала около 330 г. была построена большая христианская церковь с баптистерием и домом епископа.

Однако город Августина, слывший благодаря пребыванию в нем Отца Церкви градом святости, был по своему характеру явно не римским. Римские города, построенные гордыми и энергичными «потомками Энея» в Африке, отличались широкими улицами, регулярной застройкой и обозримостью. Как например, Колония Марциана Ульпия Траяна Тамугади или, сокращенно, Тимгад – центр африканских донатистов, чьи руины сохранились и доныне, будучи объявлены достоянием ЮНЕСКО. Застройка же Иппона Регия носила явно пунийский, финикийский характер, с нерегулярно разбросанными по периметру маленькими площадями и бесчисленными кривыми, извилистыми улочками. Да и в селениях близлежащего нагорья, именуемого ныне по-арабски Джебель Энух, были еще живы воспоминания о седом пунийско-карфагенском прошлом. Их жители говорили по-пунийски. Они убивали кафолических священников, направляемых Блаженным Августином из своей епископской резиденции для проповеди православного учения среди поганых (латинское слово «паганус», т. е. «язычник», означает буквально «сельский житель», поскольку именно селяне дольше всего сопротивлялись обращению в новую веру, уже успевшую пустить прочные корни в городской среде), и в то же время охотно предоставляли убежище приверженцам различных сект. Начиная с бешеных агонистиков (греч. «борцов») или циркумцеллионов (лат. «бродящих вкруг жилищ», «бродяг»), которые, в силу своей крайней приверженности обету плотского воздержания, не размножались принятым у обычных людей половым способом, предпочитая воровать себе потомство в нормальных семьях, и кончая многочисленными и воинственными донатистами. Последние, возглавляемые двумя епископами, носившими оба одинаковое имя – Донат – были приверженцами строгой церковной дисциплины, отвергая любые компромиссы и общение с иноверцами. В 316 г. первый христианский император Рима Константин Великий запретил донатизм как богопротивную ересь. С тех пор донатисты, выдержавшие жесточайшие гонения языческих властей, подвергались гонениям со стороны уже новых властей мировой империи, ставшей уже не только Римской, но и христианской. Однако гонения только разжигали в них ревность о Господе и желание претерпеть во ИМЯ Его даже самые лютые муки.

Блаженный Августин Аврелий не был уроженцем этого пестрого, причудливого мира, не столько античного и европейского, сколько древневосточного и африканского. Колыбель будущего светоча Вселенской церкви стояла в нумидийском городе Тагасте (современном Сук-Ахрасе на территории Алжира). Августин родился на свет Божий 13 ноября 354 г. Он был сыном небогатых, но достаточно состоятельных римских граждан – благочестивой христианки Моники (причисленной впоследствии к лику святых) и язычника Патриция (Патрикия), достаточно просвещенного, чтобы не требовать от супруги перемены веры, но, тем не менее, принявшего святое крещение лишь перед смертью. Впрочем, так тогда поступали многие (даже первый христианский император Константин Великий), ведь со святым крещением с новообращенного снимались все грехи…

Этапы жизненного пути Блаженного Августина достаточно хорошо известны нам из двух достоверных источников: «Исповеди», написанной самим блаженным, и из, пожалуй, не менее важного жития («Жизни») Августина, написанной его современником и учеником Поссидием, – православным епископом нумидийского города Каламы, современной Гельмы в Алжире (также причисленным к лику святых).

Поначалу жизнь Августина мало чем отличалась от жизни типичного для той эпохи отпрыска состоятельной римской городской фамилии, приехавшего на учебу в Карфаген (когда-то сровненный римлянами с землей, распаханный плугом и даже посыпанный солью, чтоб на его месте ничего не выросло, но затем восстановленный теми же римлянами и превратившийся в мегаполис калибра Антиохии, Александрии и обоих Римов – Ветхого и Нового). В этом африканском аналоге Вавилона, средоточии всех мыслимых да и немыслимых грехов, юноша предавался всяческим излишествам. Уже в восемнадцатилетнем возрасте у него были любовница и сын по имени Адеодат. Пробудившийся в нем со временем интерес к религиозным вопросам завлек Августина в сети исповедников пришедшей из Персии дуалистической религии манихеев (маскировавшихся под христиан последователей пророка Мани, или Манеса, выдававшего себя за перевоплощение Христа и Будды и совершенно отрицавшего Ветхий Завет). У манихеев имелись в Римской Африке талантливые проповедники и учителя, чья личность привлекала молодого Августина больше, чем суть их учения. Однако необходимость завершить образование и делать карьеру привела Августина в Первый Рим, где он сделался ритором (учителем красноречия), а затем – в столицу Западной империи Медиолан, сегодняшний Милан. Там умный молодой полуязычник-полуманихей был обращен в христианство и окрещен 24 апреля 387 г. православным епископом Амвросием (будущим святым). Через четыре года августом Феодосием I Великим был издан известный эдикт, объявлявший христианство (в его православной форме) государственной религией Римской империи. В год издания эдикта Феодосия Августин прибыл в Иппон Регий с намерением основать там православный монастырь. По прошествии еще четырех лет, т. е. в год смерти августа Феодосия (объединившего в последний раз Римскую империю, чтобы перед своей кончиной снова разделить ее между двумя сыновьями, на этот раз уже навсегда), Августин сменил своего предшественника Валерия в должности епископа Иппонского.

В то время в Римской Африке, как и в Константинополе, да и в других тогдашних центрах молодого христианства, шла известная сегодня разве что узким специалистам – богословам и религиоведам – яростная идеологическая борьба за выработку единого, приемлемого и обязательного для всех верующих учения на основе целого ряда традиций, аутентичных лишь частично, в остальном же носивших на себе неизгладимый отпечаток личности того или иного Учителя Церкви либо авторитетного участника дискуссии.

Рассматривая тогдашнюю ситуацию, так сказать, с временной, исторической дистанции, можно смело утверждать, что, скажем, донатисты и, вне всякого сомнения, также ариане имели не меньшие шансы на конечный успех, чем приверженцы той ветви христианского вероучения, которую мы ныне называем православной. Факт же наличия, к примеру, у пелагиан, да и у манихеев, не менее разработанных и привлекательных доктрин подтверждается хотя бы тем, что оба этих направления продолжали существовать и даже процветать столетиями и в других частях света.

В ходе совместной борьбы церковных и светских властей африканских провинций двуединой Римской «мировой» державы с донатистами (порой принимавшей формы открытой войны, как и борьба с циркумцеллионами) комит Бонифаций и епископ Августин научились ценить и уважать друг друга. Когда же с появлением, через неполных два десятилетия после разгрома донатистов, вандалов-ариан возникла новая угроза для римских церковных и светских порядков в Африке, Августин вспомнил о своей дружеской переписке с комитом Африки. Епископ обратился к Бонифацию со слезной просьбой прислать войско для защиты города Иппона от вандалов и аланов «Зинзириха-риги» (которых сам же Бонифаций в Африку и пригласил, о чем тактичный Августин упоминать в письме, естественно, не стал).

Хотя, возможно, все обстояло с «точностью до наоборот». Ведь в распоряжении комита Бонифация не было надежных войск, кроме пары тысяч готских «федератов», преданных лично ему и, возможно, находившихся на его содержании. Таких в поздней Римской империи называли «буцеллариями» («букеллариями», «вукеллариями»), т. е. «кусочниками», от латинского слова «букелл», означающего «кусок (хлеба)», получаемый этими воинами за службу от своего господина (напоминавшего уже не римского военачальника классической эпохи, а феодального сеньора близящегося Средневековья). Все «природные» римские воины (и те, кого такими в Африке считали или именовали) давно сбежали от комита Африки. А туземное население плодородных равнин при приближении вандалов, даже если и имело римское гражданство со времен принцепса Каракаллы, не только не оказывало варварам сопротивления, но и само присоединялось к ним в прибыльном деле грабежа роскошных вилл римских латифундистов и богатых, но недостаточно укрепленных римских городов. Иные античные авторы, правда, утверждают, что селяне делали это не добровольно, а принудительно, ибо «вооруженные мигранты» Гейзериха силой заставляли их присоединяться к своему «народу-войску», прикрываясь ими, как живым щитом, и гнали их перед собой на римские мечи и копья… Что ж… Нам остается лишь сказать: «Темна вода во облацех…»

Как бы то ни было, у Бонифация с его горсткой наемников не было ни малейших шансов одолеть опустошавшую Римскую Африку многоязыкую «грабь-армию» в полевом сражении. Он мог лишь отсидеться со своими федератами за стенами сильно укрепленного города, вроде Иппона, имевшего выход к морю, откуда могли прибыть в Африку подкрепления из Римской Европы. А на это необходимо было получить согласие епископа Иппонского, чей авторитет давно уже затмевал таковой светских властей древнего города.

В Африке вандало-аланской армии были способны оказать реальное сопротивление лишь три римских города-крепости:

1) Цирта (близ современной Константины) – возведенная на высоких скалах царем Масиниссой, или Масанассой (чей переход из карфагенского в римский стан в свое время привел к проигрышу Карфагеном Второй и Третьей Пунических войн) и потому практически неприступная столица Нумидии (совершенно не интересовавшая Гейзериха, не пожелавшего терять под ее стенами ни одного из своих воинов, поскольку Цирта не преграждала ему путь и не представляла угрозы для занимаемых вандалами мавританских земель);

2) Карфаген – далекая и желанная цель вандальского завоевательного похода, богатейший город (некогда превращенный римлянами в прах и пепел, да вдобавок распаханный плугом и засеянный солью, чтобы на его месте больше ничего не выросло, но затем восстановленный теми же римлянами в новом, еще большем блеске и величии), под стенами которого уже появились передовые конные заставы войска Гейзериха, и, наконец,

3) Иппон Регий, град прославленного в христианском мире семидесятишестилетнего святого мужа Августина, о котором «Зинзирих-рига», возможно, уже был наслышан (скорее всего – как о нещадном обличителе его собственной, арианской веры, т. е., по Августину – ереси).

Осада Иппона началась в июне 430 г. Это нам известно совершенно точно, ибо Августин отошел к богу 28 августа 430 г., через три месяца после начала осады города вандалами. Дошедшая до нас «Жизнь Августина», написанная Поссидием, поистине стала счастливой находкой для всех, изучающих историю вандалов, как отчеты восточноримских дипломатов о житье-бытье «Бича Божьего» Аттилы – для всех, изучающих жизнь и историю гуннов, или существование арианского епископа Вульфилы с его переводом Библии на готский язык – для всех, изучающих жизнь и историю готского народа. Будучи добросовестным биографом, Поссидий Каламский сохранил для потомства всю правду о том, как православные епископы и клирики бежали из опустошаемых вооруженными мигрантами провинций в Иппон Регий, как Римская Африка стала вандальской, как римляне утратили всякую надежду на изменение ситуации в свою пользу. Прежде чем искать спасение в бегстве, епископам пришлось выдержать немало словесных или письменных баталий со своим духовным главой – Августином, требовавшим от них оставаться до последнего со своей паствой. До нас дошли строки из письма недовольного подобной установкой собрата Блаженного – епископа Гонората (Онората), не понимавшего, что пользы священнослужителям и церковнослужителям, да и духовно окормляемой ими пастве в том, что они будут оставаться до последнего в своих церквях. Ведь на их глазах варвары-ариане будут убивать мужчин, насиловать женщин, поджигать православные церкви. А их самих будут мучить пытками до смерти, домогаясь узнать, где спрятаны сокровища, о которых они и понятия не имеют, ибо не владеют таковыми…

Видимо, вооруженные мигранты Гейзериха подвергали православных пленников жестоким пыткам, именно желая выпытать у них, где спрятаны сокровища, а вовсе не стремясь добиться их перехода в арианскую ересь. Так же, как, скажем, впоследствии, в годы Тридцатилетней войны, ведшейся под религиозными лозунгами (католики против протестантов), лютеране – шведы и саксонцы – пытали баварских и швабских католиков, вымогая у тех спрятанные деньги, но не требуя перехода в лютеранство (как, впрочем, и наоборот). При желании шведов и саксонцев можно заменить казаками или московитами, баварцев и швабов – поляками или литвинами (и далее по списку). Мучимым римлянам насильно раскрывали рты, вливая в них всякого рода жидкости с отвратительным вкусом и запахом. А порой – просто морскую воду (данное обстоятельство помогло исследователям вандальской истории сделать вывод, что маршрут главных сил войска «Зинзириха-риги» пролегал в непосредственной близости от побережья Внутреннего моря).

После долгих лет борьбы со всяческими лжеучениями Августину пришлось стать теперь свидетелем очевидного триумфа ариан и гибели православной Римской Африки в огне войны, превосходившей своими ужасами все вооруженные конфликты, вспыхивавшие до той поры на землях между Волубилисом и Александрией после Пунических войн… Как сочувственно писал Поссидий Каламский, сей человек Божий был очевидцем того, как целые города сгорали в огне пожаров, их жителей изгоняли или убивали безжалостные враги, повсеместно пленявшие дев, посвященных Богу, и мужей, преданных воздержанию. Иные из них умирали под пытками, иные гибли от меча. Иные, попав в плен, утрачивали непорочность тела и души, теряли чистоту своей веры, страдая в жестоком рабстве у своих врагов. Церковные песнопения и молитвы умолкли в домах Божьих, ибо церкви почти повсеместно были обращены врагами в прах и пепел. Подобающая Богу бескровная жертва перестала приноситься Ему в Его святилищах. Никто более не желал причаститься Святых Тайн, а тот, кто этого желал, с трудом мог найти того, кто был способен дать ему причастие…

Православная церковная структура Римской Африки была уничтожена «вооруженными мигрантами». Первые случаи отпадения от правой веры в арианство оскверняли, согласно Поссидию, души тех, кто прежде страдал только плотью. Но, хотя поднаторевшие в религиозно-философской казуистике, изощрившие свой ум в вероисповедных спорах, церковные писатели того грозного времени ухитрялись проводить тонкое различие между «девственностью души» и «девственностью тела», считая более важным сохранение первой, немало обитательниц православных женских монастырей, видимо, утрачивало поначалу телесную, а затем и душевную девственность, сначала становясь домашними рабынями вандальских воинов и принимая впоследствии арианскую веру своих варваров-хозяев.

Конечно, все это было известно Блаженному Августину и слетевшимся под его крыло из разоренной варварами Римской Африки православным епископам еще задолго до того, как войско Гейзериха окружило Иппон Регий. После того как прекратилось снабжение епископской резиденции не только по суше, но и по морю, ибо вандальский флот отрезал его от «маре нострум», осажденные могли получать сведения о происходящем в разоряемых «вооруженными мигрантами» провинциях лишь в форме слухов, сообщаемых последними беглецами, ухитрявшимися проникать в град обреченный, просочившись через кольцо осады, или же скупых сообщений особо везучих вестников из внешнего мира. Как бы то ни было, Блаженному Августину было суждено стать свидетелем уничтожения дела всей его жизни в пламени разрушительной войны. Ставшей для христианского златоуста поистине предсказанным в Святом Писании Армагеддоном – Войной Судного дня, которую Отец Церкви, сумевший пробудить новую надежду в душах римских христиан даже после взятия Ветхого Рима вестготами в 410 г., теперь оказался не в силах истолковать как некое мучительное (подобно родовым мукам), но целительное обновление. Несмотря на все свое красноречие…

Поссидий Каламский вспоминает в «Жизни Августина», как сидел с блаженным за столом и вел беседу. Внезапно Августин сказал, что в эти дни всеобщих бедствий молит Господа лишь об одном – чтобы Он в своей неизреченной милости освободил осажденный врагами город. Если же на то не будет Господней воли, то пусть Всевышний хотя бы даст Своим служителям силу вынести Его приговор либо же возьмет его, недостойного Августина, из этого грешного мира.

Данный многозначительный фрагмент жития Блаженного Августина вполне можно уподобить пророчеству. Ибо то, каким образом Иппон был освобожден и в то же время не освобожден, но оставлен, странным образом, умирать своей смертью, в ретроспективе кажется исполнением последнего желания блаженного Всевышним, внявшим предсмертной мольбе своего верного раба. Ведь у Гейзериха, не имевшего осадной техники, вынужденного постоянно заботиться о снабжении своего вечно голодного «народа-войска» продовольствием, казалось, не было надежды на взятие большого портового города, окруженного мощными стенами. Возможно, царь вандалов вообще осадил Иппон не ради захвата самого города, а с целью держать под контролем комита Африки с его верными готами. Появление же вандальского флота в устье Уба объяснялось лишь желанием «Зинзириха-риги» воспрепятствовать возможной высадке морского римского десанта, присланного в помощь Бонифацию из Европы.

Как бы то ни было, за год, прошедший после смерти Августина, в Африке (все еще Римской, по названию) никаких важных изменений не произошло. А происшедшие затем события касались Карфагена, затронув Иппон лишь косвенным образом. Без особых объяснений хронистов, как и почему, Иппон Регий (у Прокопия Кесарийского – Гиппонерегий) оказался в августе 431 г. во власти вандалов. Бонифаций был отозван в Италию регентшей Западной Римской державы Галлой Плацидией, дочерью последнего объединителя империи – Феодосия I Великого (видимо, в связи с возводившимися на комита Африки придворными интриганами обвинениями в коллаборационизме с вандалами). Прокопий пишет об этом не слишком вразумительно: «Так как вандалы ни силой, ни по соглашению не могли захватить Гиппонерегий, они, страдая от голода, сняли осаду. Немного времени спустя Аспар отправился домой, а Бонифаций, прибыв к Плацидии, рассеял ее подозрения, доказав, что они были возведены на него несправедливо» («Война с вандалами»). Надо думать, вандалы не чинили никаких препятствий спешному отплытию из Африки самого упорного противника их странствующего «народа-войска» – «последнего из римлян», ухитрившегося с парой сотен своих готских «федератов» продержаться в Иппоне четырнадцать месяцев. Вместе с Бонифацием и вслед за ним, видимо, покинули город немало его граждан – либо по морю, либо по суше (то ли беспрепятственно покинув Иппон по договоренности с вандалами, то ли просочившись, безо всякой договоренности, сквозь кольцо осады, несомненно, не слишком-то плотное). Сообщения некоторых античных источников о последовавшем вслед за тем сожжении всего города целиком или хотя бы некоторых городских кварталов (чего же от них, диких вандалов, ждать?), не подтверждаются результатами археологических раскопок. Достоверно известно и нечто другое. Ценнейшая библиотека Августина сохранилась в целости и сохранности (что вряд ли бы произошло в случае разграбления и/или поджога города вандалами и иже с ними).

«Последнего римлянина» Бонифация сменила в должности комита Африки другая «сильная личность» – Флавий Ардавур Аспар. Человек не менее интересный во всех отношениях, чем Бонифаций. Военный и политический деятель, достигавший порой большего могущества, чем сам венчанный римский император, один из умнейших людей своего времени. То ли гот, то ли алан по происхождению. Дело в том, что оба народа, германский и иранский, настолько слились и так сильно сроднились за время скитаний и войн с римлянами и за римлян, что римляне их часто путали или, во всяком случае, с трудом различали. Прокопий Кесарийский, например, так и писал в своей «Войне с вандалами: «ГОТСКИЙ (выделено нами. – Примеч. авт.) народ аланов». Многие авторы, например Стефан Флауэрс (Эдред Торссон) в своей книге «Таинства готов», объясняют эту путаницу тем, что языком готско-аланского межплеменного общения был готский. Он же был, видимо, и языком межплеменного общения гуннской державы. Хотя, если вдуматься, ничего удивительного в этом нет. Ибо в условиях степей, в рамках в общем и целом единого социально-культурного пространства, кочевники сохраняли свою идентичность, вовлекая более слабые и более мелкие группы в свою орбиту (формируя таким образом совокупность различных племен и групп под предводительством титульного племени-захватчика; обычно такую совокупность принято именовать ордой, но, к примеру, Л.Н. Гумилев не признавал существования «орды» у гуннов). Попадая в жизненное пространство оседлых народов, кочевники переживали трансформацию. Уничтожение и грабеж земледельцев, после их покорения, был крайне невыгоден поставившим их в зависимость от себя кочевникам. Ибо наличие стабильного источника фуража и провизии снимало один из главных рисков, в том числе военных, – необходимость ведения собственно кочевого хозяйства, передвижения с одной территории на другую, неотвратимо сталкиваясь с теми, кто занимает эти земли.

Наличие такой продовольственно-экономической базы вырабатывал у кочевников привычки оседлых народов, а сословие землевладельцев, будучи изначально в состоянии покоренных, достаточно быстро выходило на ведущие экономические и даже военные позиции. Ярким примером может служить метаморфоза, случившаяся с кочевым племенем венгров (угров, мадьяр), которые в X–XI веках также вторглись на территорию Европы (и даже со временем объявили себя прямыми потомками гуннов), но постепенно ассимилировались с местным славянским и аварским населением, сохранив название своего кочевого племени, но изменившись по сути и превратившись в оседлую группу.

В случае с гуннами такой покоренной кочевниками земледельческой группой были готские племена, проживавшие к моменту гуннского вторжения на территории между реками Танаисом-Доном и Истром (Данубом) – Дунаем. Разобщенность германских племен позволила гуннам в течение пяти-шести десятилетий полностью подчинить их, но, поскольку уровень военного, культурного и экономического развития готов, ввиду их тесного соседства и взаимодействия (по принципу «дружбы-вражды») с Римской «мировой» империей, был на порядок выше гуннского, гунны стали активно ассимилироваться с захваченным народом. Важно и то, что германцев было много – они проживали в этом регионе с середины III в. и имели доступ к сельскохозяйственным технологиям Рима, что вкупе с плодородными землями Причерноморья, привело к взрывному росту населения.

К середине V века ближайшими военными (и, надо думать, политическими) советниками гуннского «царя-батюшки» Аттилы были не гунны, а германцы – остгот Валамир и представитель родственного вестготам племени гепидов Ардарих. Именно они возглавляли лучшие военные части гуннской Великой армии вторжения в битве с римско-германским войском «последнего римлянина» Флавия Аэция на Каталаунских полях в 451 г., в которой решалась судьба Галлии (да и всей Европы). Многие гуннские вожди брали себе второе, германское имя (на манер того, как в наше время многие китайцы берут себе простые англоязычные имена и фамилии, вроде Джеки Чана, которого в действительности зовут Чэн Лун), того же Аттилу (всецело полагавшегося на военное могущество своих германцев), например, именовали германским именем Этцель, его сыновей звали Денгизих (Дингизих, Дингизик) и Ирна (Эрна, Эрнак). Это – тоже германские имена. Мало того! В знаменитой «Истории Флоренции» Никколо Макиавелли имена сыновей Аттилы-Этцеля звучат не просто «по-германски», но прямо-таки «по-немецки» – Генрих и Урих (вероятно – Ульрих). И не зря восточноримский дипломат Приск Панийский назвал свой труд, которому мы обязаны большей частью наших знаний о ГУННСКОЙ (выделено нами. – Примеч. авт.) державе «Бича Божьего» Аттилы и о самом Аттиле «ГОТСКАЯ (выделено нами. – Примеч. авт.) история». Впрочем, довольно об этом…

Отца Аспара звали Ардавурий (Ардабурий). Его сын не кто иной, как Юстиниан I Великий впоследствии назвал «славной памяти Ардавурием». Сам же Аспар был при трех восточноримских августах-севастах – Феодосии II Младшем (по прозвищу Каллиграф), энергичном Маркиане (Марциане, между прочим специальным указом запретившем своим восточноримским подданным продавать варварам изготовленные в пределах империи доспехи и оружие, что не так уж удивительно – ведь и в «ромейской» армии наверняка были свои «прапоры»!) и Льве I Великом (имевшем и другое, весьма характерное, прозвище – Макелла, т. е. Мясник), одним из могущественнейших вельмож, временами – самым могущественным из них. Фигурой, несравненно более значительной, чем можно было судить по присвоенным ему высоким римским званиям комита, консула, патриция, военного магистра. Вот этот-то Аспар и высадился во главе римского войска, направленного в помощь жестоко опустошаемым вандалам и иже с ними африканским провинциям «вечного» Рима, в районе Карфагена (расположенного на месте пригорода нынешнего Туниса, столицы одноименного арабского государства). Чем, надо думать, вынудил засевшего в Иппоне, будущей Аннабе, Гейзериха спешно заключить с римлянами мир.

После высадки войск Аспара в Римской Африке, Бонифаций, как уже говорилось выше, отбыл, по велению императрицы-регентши, в Италию (где вскоре умер от смертельной раны, нанесенной ему в бою другим «последним римлянином» – Флавием Аэцием, женившимся вслед за тем на вдове Бонифация – между прочим, вандалке по происхождению). Гейзерих, ничем не препятствовавший отплытию прежнего римского комита Африки, выпущенного из иппонской гавани блокировавшим ее вандальским флотом, принялся подбирать ключи к новому противнику. Видимо, тогда-то «Зинзирих» и заключил с Аспаром соглашение, по которому все желающие могли беспрепятственно покинуть Иппон. В этом не было ничего из ряда вон выходящего. Ведь и прежде немало городов, стойко сопротивлявшихся осаждающему их неприятелю, добивались почетных условий сдачи, включая право свободного выхода жителей. Вероятно, этим и объясняется достаточно внезапное решение всех спорных вопросов и улаживание всех конфликтов вокруг города, освященного навеки пребыванием и кончиной в нем святого мужа Августина.

Теперь центр событий переместился в Карфаген, древний Карт-Хадашт (что в переводе с пунийского на русский означает просто «Новый город», «Новгород»). Покуда один «последний римлянин» – Бонифаций, у которого, по воле Гейзериха, в Африке не упал и волос с головы, сражался в Италии со своим давним недругом – другим «последним римлянином» – Флавием Аэцием, под стенами Карфагена происходили первые римско-вандальские стычки. Прокопий Кесарийский, склонный драматизировать и гиперболизировать реальные события, писал в своей «Войне с вандалами» о БИТВАХ (выделено нами. – Примеч. авт.) под стенами Карфагена. Однако же в действительности для БИТВ у Аспара недоставало войск, у Гейзериха же – желания. Став фактически хозяином Римской Африки, колченогий евразиец стал играть новую, более трудную, роль. Роль не полководца, а царя, стремящегося удержать при себе свой «народ-войско», грозящий по мере падения, день ото дня, дисциплины того и гляди разбежаться, и своих воевод, «полевых командиров» (выражаясь современным языком), интересующихся оставшимися без хозяев римскими имениями и оставшимися без мужей, отцов и братьев соблазнительными римлянками больше, чем продолжением военных действий. Гейзериху было срочно необходимо компенсировать хитростью и во что бы то ни стало скрыть от неприятеля наметившееся ослабление своего военного могущества.

Хотя весьма внушительный по своим масштабам и последствиям завоевательный поход его вандалов и аланов в, несомненно, чрезвычайно сложной и непривычной для них местности, был официально все еще не завершен, бои за три упомянутых выше римских города, продолжавших сопротивляться вооруженным мигрантам (хотя один из них – Иппон – только что капитулировал), не помешали подчиненным Гейзериху родовым старейшинам начать подыскивать себе подходящую землицу (совсем как старейшинам древнееврейских колен Израилевых, при овладении народом-войском Иисуса Навина, Землей обетованной – Ханааном). И – скажем, положа руку на сердце! – разве вправе мы их осуждать за это? Не для того же они, в самом деле, тридцать «с гаком» лет скитались по Европе из конца в конец и сражались со всеми подряд, чтобы быть оттесненными более шустрыми, ушлыми и дошлыми соплеменниками с доброй землицы на скудную, а то и бесплодный песок. Захват земли – дело, конечно, увлекательное, но в первую очередь – жизненно важное. Германцы, как и многие другие до и после них, сумели добиться в этом не терпящем отлагательств, судьбоносном и необходимом с точки зрения выживания деле подлинного совершенства. Например, при организованном заселении норвежцами Исландии, столь же организованном завоевании Британии англами и саксами, англосаксонской Англии – норманнами и так далее. А вот вандалы, вероятно, почему-то не смогли или же не сумели решить данный вопрос столь же организованно и упорядоченно. Хотя, казалось бы, им не должно было составить особого труда сделать все так, как это сделали тремя столетиями позже их далекие норвежские потомки (уважаемый читатель не забыл еще, надеюсь, о происхождении хасдингов-асдингов-астингов-астрингов с берегов норвежского Осло-фьорда). Тем не менее Гейзерих сумел создать чрезвычайно важное условие для перехода от состояния перманентной войны к мирному труду. А именно – договорился полюбовно с Флавием Аспаром.

Хотя перед достижением этой договоренности произошла жестокая битва вандалов с римлянами, если верить Прокопию Кесарийскому – кумиру всех энтузиастов вандалистики (который, странным образом, описывая битву, вопреки своему обыкновению, не называет почему-то место этой битвы): «Бонифаций и находившиеся в Ливии (Африке. – Примеч. авт.) римляне, поскольку к ним из Рима и Византия (так греколюб Прокопий, сознательно архаизирующий язык своего повествования, именует Новый Рим – Константинополь. – Примеч. авт.) прибыло большое войско под предводительством Аспара, решили вновь вступить в бой. Произошла жестокая битва, и римляне, наголову разбитые врагами, бежали кто куда». Так и хочется добавить в заключение этого фрагмента из «Войны с вандалами» строки старика Горация: «бесчестно бросив щит, творя обеты и молитвы», хотя Гораций, не в пример филэллину Прокопию, писал не по-гречески, а по-лытыни. С другой стороны, у нас нет оснований сомневаться в том, что под стенами Карфагена, несомненно, произошло какое-то вооруженное столкновение (возможно, при отражении вандалами вылазки осажденного гарнизона), в ходе которого воинам Гейзериха удалось взять много пленных. Среди них был чрезвычайно мужественный римлянин, несомненно, много значивший для Аспара, Маркиан, правая рука, доместик – начальник генерального штаба или глава кабинета министров Аспара (выражаясь современным языком). Автору этой книги кажется вполне допустимым назвать его так, с учетом не только важнейшей военной, но и важнейшей политической функции, выполняемой Аспаром в Восточной Римской империи.

Флавий Маркиан, будущий севаст Востока, энергичный и решительный противник гуннского царя с германским именем Аттила, усердный чистильщик восточноримских государственных авгиевых конюшен, бескомпромиссный борец с коррупцией, пронизывавшей сверху донизу и разъедавшей, словно ржавчина, все властные структуры разлагавшейся империи, успешный реформатор «византийской» армии, фигурирует в приведенном Прокопием историческом анекдоте, сложенном, вне всякого сомнения, уже после того как Маркиан был поднят воинами на щитах и коронован в Новом Риме на Босфоре, но, скорей всего, все же носящем отпечаток истинного происшествия, случившегося с ним при осаде «Зинзирихом-ригой» Карфагена. Прокопий, отличавшийся не меньшим, если не большим, пристрастием к подобным анекдотам, чем Геродот Галикарнасский, Плутарх Херонейский или Григорий Турский, сообщает об этом в своей написанной по-гречески «Войне с вандалами» следующее:

«Так вандалы отняли у римлян Ливию и завладели ею. Врагов, которых они взяли в плен живыми, они, обратив в рабов, держали под стражею. В числе их оказался Маркиан, который впоследствии, после смерти Феодосия (Младшего. – Примеч. авт.), стал базилевсом (императором. – Примеч. авт.). Тогда же Гизерих (Гейзерих. – Примеч. авт.) повелел привести пленных к царскому дворцу, чтобы он мог посмотреть и решить, какому господину каждый из них сможет служить, не унижая своего достоинства. Когда их собрали, они сидели под открытым небом (видимо, во дворе дворца или дома, занимаемого Гейзерихом. – Примеч. авт.) около полудня в летнюю пору, изнуряемые солнечным зноем. Среди них находился и Маркиан, который совершенно беззаботно спал. И тут, говорят, орел (символ верховной власти у многих народов, включая римлян и германцев. – Примеч. авт.) стал летать над ним в воздухе на одном месте, прикрывая своей тенью одного только Маркиана. Увидев сверху (с верхнего этажа дворца. – Примеч. авт.), что происходит, Гизерих, как человек весьма проницательный, сообразил, что это делается по воле Божьей, послал за Маркианом и стал его расспрашивать, кто он такой. Тот сказал, что был у Аспара приближенным по секретным делам; римляне на своем языке называют таких лиц доместиками. Когда Гизерих услышал это и сопоставил с тем, что делал орел, а также принял во внимание то влияние, каким пользовался в Византии Аспар, ему стало ясно, что этот человек самой судьбой предназначается для царского (восточноримского императорского. – Примеч. авт.) престола. Он счел, что негоже будет убить его, поскольку если бы ему суждено было погибнуть, то оказалось бы, что действия птицы не имели никакого смысла (ибо не стала бы она заботиться как о базилевсе о том, кому предстояло тотчас погибнуть), да и убить его не было никакого основания; если же этому человеку в будущем суждено царствовать, то причинить ему смерть окажется совершенно невозможно: ибо тому, что предопределено Богом, нельзя помешать человеческим разумением. Поэтому Гизерих (видимо, отличавшийся не только набожностью, но прямо-таки богобоязненностью. – Примеч. авт.) взял с Маркиана клятву, что, если когда-либо это будет в его власти, он не поднимет оружия против вандалов. С этим он отпустил Маркиана, и тот прибыл в Византий. Немного спустя, когда Феодосий умер, Маркиан принял царство (в 450 г. – Примеч. авт.). Во всем остальном он был прекрасный базилевс, однако он ничего не предпринимал по отношению к Ливии (храня верность данному варвару слову. – Примеч. авт.)».

Включенный Прокопием в «Войну с вандалами», конечно, не случайно анекдот о пощадившем Маркиана повелителе вандалов, как думается автору настоящей книги, скрывает в себе некое тщательно завуалированное, ключевое событие, без знания которого остаются непонятными все последующие перипетии межгосударственных, военно-политических отношений между вандалами и восточными римлянами-«ромеями», причем не только в Римской Африке (вскоре ставшей целиком вандальской). Поэтому даже столь авторитетные университетские профессора, как например, Готье, настолько увлеклись, что даже сочинили диалог по поводу освобождения Маркиана, состоявшийся, по их мнению, между Гизерихом и Аспаром. Нам, многогрешным, не подобает равняться со светилами вандалистики. Тем не менее автор этой книги вполне может предположить, что с пленением и последующим освобождением из вандальской неволи будущего храброго и «прекрасного во всем» (если верить Прокопию) «базилевса ромеев» (дерзнувшего заявить посланцам угрожавшего ему войной и требовавшего дани Аттилы, что деньги у него, севаста Маркиана, есть, но только для друзей, для врагов же – оружие, умерив тем самым спесь «Бича Божьего», перед которым трепетала вся Вселенная!) дело обстояло следующим образом. Маркиан, чьи мужество и бойцовские качества были общеизвестны (и вскоре настолько привлекли внимание сестры севаста Феодосия II Младшего – Пульхерии, что она разделила с Маркианом ложе, а затем – и императорский престол!), возглавил вылазку гарнизона из осажденного вандалами Карфагена. Возможно, чтобы отбросить от его стен слишком приблизившиеся к ним войска вандалов (несомненно, ободренных приходом к ним в качестве подкрепления соратников, освободившихся после сдачи Иппона). Быстрая конница аланов (или самих вандалов) отрезала сделавшим вылазку «ромеям» (а в действительности – «римским» готам) Маркиана путь отхода в осажденный африканский «Новгород». В результате в плен к воинам Гейзериха, наряду с многими другими «римлянами», попал и человек, у которого можно было, как бы между прочим, разузнать о положении осажденных, да и вообще о ситуации в Римской империи. Доместик, приближенный римского военачальника (и к тому же – человек, не скрывавший, пользуясь близостью к могущественному Аспару, своего весьма критического отношения к «новоримскому» двору, где верховодили святоши и кастраты-интриганы, и ставивший планы своего господина Аспара, да и свои собственные планы, несомненно, выше общих интересов погрязшей в коррупции восточной части Римской «мировой» державы).

После переговоров, начавшихся, вне всякого сомнения, еще в 434 г., в феврале 435 г. в Иппоне Регии был заключен мир между «ромеями» и «вандалами», официально поставленный в заслугу Флавию Ардавуру Аспару. Рим, продолжавший формально считаться единой державой, ставшим уже привычным для него образом, признал вандалов и аланов (подобно многим варварам до них) «федератами» империи. Отныне подданные «Зинзириха-риги» считались римскими союзниками, получившими право проживать на африканских землях (оставшихся римскими лишь номинально) и пользующимися во всех остальных отношениях полной свободой действий. Но осторожный Гейзерих решил проявить поначалу сдержанность, не расширив, сразу же после превращения в «друга и союзника римского народа», зону действий своих пиратских флотилий на восточную часть Внутреннего моря, что не помешало ему сделать это впоследствии, когда его статус «федерата» константинопольского императора был поставлен под вопрос. В принципе, Иппонский мир закрепил поражение римлян в борьбе с вандалами. Ибо этот мир был «дарован Вечным Римом» (выражаясь высокопарным дипломатическим языком) варварскому народу, который, не испрашивая предварительно у римлян разрешения поселиться на их землях (как до тех пор делали германцы – скажем, готы, просившие у Рима дозволения переправиться через Дануб, или франки – через Рен), просто взял себе понравившиеся ему римские земли – и дело с концом! Римский экспедиционный корпус (официально, как всегда, победоносный) под командованием главных победителей – Аспара и Маркиана – убрался подобру-поздорову в Новый Рим. У могущественного гота (или алана, а может – и гото-алана) Аспара и у царя вандалов и аланов (лат. рекс вандалорум эт аланорум) Гейзериха (вероятно, алана по матери) было несколько месяцев, чтобы познакомиться и изучить как следует друг друга. Возможно, они заключили в эти месяцы тайное межаланское «сердечное согласие», аланскую Антанту по вопросу дальнейших судеб Восточного Средиземноморья. В этом, конечно, можно сомневаться, но автору этих строк кажется, что иначе история еще очень слабого на тот момент североафриканского царства вандалов приняла бы совсем другой оборот. Слишком уж трудно объяснимым были в дальнейшие события – захват Гейзерихом с налета христианско-православного Карфагена, беспрепятственные пиратские рейды флота Гейзериха в водах западной части Римской империи, успешное отражение Гейзерихом всех попыток воспрепятствовать его предприятиям… если бы царю вандалов и аланов не «подыгрывал» Аспар. Мы не знаем, и наверняка никогда не узнаем, содержания доверительных бесед (иначе говоря – секретных переговоров вандало-алана Гейзериха с гото-аланом Аспаром), но Аспар явно стал для «Зинзириха-риги» (фактически его, Аспара, соплеменника) «нашим человеком в Новом Риме»…

После заключения римско-вандальского Иппонского договора в Африке мог бы воцариться долгожданный мир. Мало того! Свежеиспеченные «федераты Великого Рима» – вандалы и аланы – в общем-то и переменили мечи на орала, заключив с «ромеями» мир и начав пользоваться благами этого мира. Ибо между строчками сообщений церковных писателей можно прочитать о появлении вандальских имений, латифундий, вилл, о появлении вандальских дворцов с римским обслуживающим персоналом, о том, как молодые представители народа-победителя стали все более активно наслаждаться жизнью в культурном пространстве Северной Африки…

Но в каждом народе есть группы людей, не способных автоматически обрести душевный мир лишь потому, что они после долгих скитаний и невзгод обрели наконец возможность сидеть под смоковницами и пальмами, смаковать южные сладости и прохладительные напитки и/или возводить на свое ложе прелестных южанок. Это – так называемые фанатики, ревнители, зилоты (или, говоря по-арамейски, кананиты). Слова Сергея Александровича Данилко, друга юности и молодости автора книги «Берегись зилота!», на мой взгляд, не были бы нигде более оправданными, чем в римской зоне Северной Африки, ставшей, по Иппонскому миру, как бы в одночасье вандальской. Ведь там еще ДО ПРИХОДА ВАНДАЛОВ с аланами шла яростная «пря о вере» (выражаясь языком наших славянских предков), то и дело выливавшаяся в кровопролитные религиозные конфликты. Великий историк Эдвард Гиббон был убежден, что немалая часть зверств в отношении местных правоверных римлян, традиционно приписываемых вступившим на земли Северной Африки вандалам и иже с ними, в действительности была совершена африканскими еретиками-донатистами, законно возмущенными жестокими гонениями, которым они были подвергнуты римскими властями ДО ПРИХОДА ВАНДАЛОВ. Из-за нескольких спорных вероучительных положений донатисты, готовые умереть, так сказать, «за единый азЪ» (выражаясь языком наших, русских, староверов, аналогичным образом враждовавших с никонианами), бились не на жизнь, а на смерть с православными-кафоликами (пока не были истреблены последними по тем же причинам). Британец Гиббон вкупе с французами Готье и Куртуа однозначно берут в данном вопросе вандалов под защиту. Особенно убедительными представляются доводы, приводимые в их пользу Гиббоном. Можно было бы поддаться искушению вообще снять с вандалов вину за преследования африканских православных, если бы только… Если бы только не было ревнителей, зилотов, и среди вандалов. А они – увы! – были и среди них… Дождавшись перехода власти над Африкой в руки царя-арианина Гейзериха, арианские священники принялись, в свою очередь, разжигать братоубийственную распрю между христианами с тем же пылом, с которым до прихода вандалов ее разжигали православные во главе с Блаженным Августином. И вести религиозную войну теми же самыми методами, апеллируя к авторитету не только Священного Писания – меча духовного (кое есть Слово Божие), но и, как это ни печально, материального, железного меча, врученного Богом светским властям – «Божьим слугам, отмстителям, делающим злое»…

Эта взаимная ненависть ариан к православным и наоборот с самого начала отравляла внутреннюю атмосферу Вандальского царства, препятствуя достижению полного согласия между «находниками из-за моря» и туземным населением (у которого вообще-то было гораздо меньше поводов жаловаться на весьма умеренное, при вандальской власти, управление и налогообложение, чем на жестокое взимание или, точнее, выколачивание податей безжалостными римскими налоговиками). При этом следует учитывать, что наиболее яростные и жестокие религиозные распри (и, соответственно, гонения) происходили в африканских городах. Во-первых, потому что вандальские землевладельцы, храня верность арианской вере своих предков, попросту не допускали проповеди православной веры в своих сельских поместьях-латифундиях. А во-вторых – поскольку малообразованные (в лучшем случае) «поганые – сельские жители были просто неспособны разобраться в тонкостях различных толкований – «ересей» – Священного Писания, из-за которых люди, претендующие на истинность именно своего толкования, считали допустимым (а порой – просто необходимым) совершать истинные гекатомбы (принося, однако, в жертву, не быков, а таких же людей, как они сами). Может быть, убивать за то или иное толкование того или иного пункта Символа веры и было благороднее, чем убивать за спрятанный местным жителем клад, но первое происходило чаще и продлилось дольше (ведь количество кладов было достаточно ограничено, как и количество золота и серебра, скрываемого в качестве кладов от тех, кому эти клады не должны были достаться)…

На протяжении пяти или шести лет Гейзерих правил своим новым царством из Иппона, по всем статьям подходившего ему в качестве резиденции (уже один этот факт ставит под большой вопрос все утверждения о том, что вандалы якобы сожгли дотла или разрушили до основания этот великолепный город, не оставив в нем камня на камне). Иппон был оживленным транспортным узлом, местом пересечения многочисленных дорог, обладавшим вдобавок удобной, вместительной гаванью (последнее обстоятельство с каждым годом, если не с каждым месяцем, приобретало для вандалов, стремительно осваивавшихся на море – вот что значит память предков! – все большее значение). Карфаген же был просто слишком велик и слишком важен в экономическом отношении, чтобы его игнорировать. Обитавший в его стенах миллион жителей (что было значительно больше, чем в обоих тогдашних Римах – Ветхом, Первом, и Новом, Втором!), романизированных пунов и «природных» римских граждан, требовал для своего пропитания колоссальной сельскохозяйственной зоны, включавшей и многочисленные латифундии, перешедшие теперь из римских рук в вандальские. Именно по этой причине (а совсем не потому, что Карфаген, этот вертеп разврата, пользовавшийся по всему Средиземноморью дурной славой нового «греховного града Вавилона», имел в глазах верующего арианина какую-то ценность сам по себе!) Гейзерих взял… да и овладел с налету Карфагеном. Родной город Ганнибала Барки стал вандальским 19 октября 439 г., ровно через десять лет после высадки вандалов в Африке (429) и через два десятилетия после их прихода из Галлии в Испанию (409). Можно подумать, что Гейзерих выполнял своего рода десятилетние планы. Так сказать, «десятилетки»… Именно через десять лет после своего воцарения над вандалами и аланами «Зинзирих-рига» вступил победителем в величайший город, которым когда-либо овладевал германский вождь, с тем чтобы в нем остаться (овладев в 410 г. Римом на Тибре, Аларих Вестготский в нем не остался, как, впрочем, и сам Гейзерих – в 455 г.)…

Независимо от того, насчитывал ли Карфаген миллион или (как полагают иные историки) «всего лишь» семьсот тысяч жителей, он без труда мог бы выставить раз в десять больше мужей, способных носить оружие, чем числилось во всем вандало-аланском войске. Но никто из этих вполне боеспособных «потомков Ганнибала и Сципиона» и не подумал хотя бы поднять с земли камень, чтобы бросить его в подступающих вандалов («нема дурных»). Римский гарнизон Карфагена давно покинул город в надежде на соблюдение новоявленными «федератами» Римской империи мирного договора 435 г. Карфаген сам упал в руки Гейзериха как спелый, соблазнительный плод. Но этот плод оказался с червоточиной. И «Зинзирих-рига» вскоре убедился в том, что лучше было бы ему оставить этот «град греха» порочным римлянам, предварительно окружив его санитарным кордоном, как очаг опаснейшей заразы («нехай загнивают»). Что хорошего могло ожидать его «народ-войско» в римско-африканском мегаполисе, чьи жители почти не обратили внимания на вандальскую грозу, занятые больше гладиаторскими играми и колесничными бегами, не отвлекаясь от своих обычных развлечений и удостаивая «понаехавших» к ним чужаков в диковинной, варварской одежде и со странными прическами, бродивших среди толп горожан, словно потерянные, лишь насмешки? Вряд ли кто из карфагенских афроримлян помнил о вандальской але, охранявшей некогда Римскую Африку и их греховный «Новгород» от варваров-берберов. Гейзерих был явно озадачен и не знал, что ему делать с карфагенскими бездельниками. Пять тысяч из них можно было бы обратить в рабство. Десять тысяч – отправить на полевые работы. Но что ему было делать с миллионом (или даже семьюстами тысячами) тунеядцев, говоривших на другом языке, исповедовавших другую веру, ведших другой образ жизни, предоставивших завоевателям-вандалам сомнительную честь заботиться об их пропитании и в лучшем случае взимать с них кое-какие налоги? В обмен на эту «честь» вандалам пришлось, однако, иметь дело с самыми воинственными клириками христианской Экумены, прошедшими школу великих Учителей Церкви, с набравшимися опыта на Вселенских соборах диалектиками, с издевательским высокомерием благоухающих почище всякой парфюмерной лавки элегантных юношей, свободно болтавших на столь трудно дававшейся варварам латыни (являвшейся родным языком карфагенской элиты, несмотря на ее финикийско-африканское происхождение).

Правда, эти бездельники-карфагеняне если и протестовали против прихода вандалов «со товарищи», то лишь словесно, беззаботно – так, по крайней мере, казалось! – наслаждаясь своей привычной сладкой жизнью, чем Карфаген тогда славился на весь античный мир (не зря же именно туда понесло в свое время еще не просвещенного светом истинной веры Аврелия Августина) и благодаря чему североафриканский мегаполис уже начал считаться, в отличие от приходивших во все больший упадок Ветхого Рима и Медиолана, новой столицей Западной Римской империи (окруженная болотами Равенна оставалась, несмотря на все более частое и продолжительное пребывание в ее стенах императоров Запада, все-таки провинциальным городом – так сказать, «большой деревней»). Правда, данное обстоятельство превратило Карфаген (как когда-то – Первый Рим) в излюбленную мишень для критических стрел античных авторов, пытавшихся, попав в стремительный водоворот событий, понять смысл и причины совершающейся великой перемены в судьбах стран и народов. Понять и обосновать становящийся все более очевидным факт перехода власти над всем обитаемым миром от римлян ко всем этим германцам и прочим, пред которыми «не грех помочиться, а то и побольше» (так писал в одной из своих сатир беспощадный Ювенал, как истый римлянин, не выносивший «понаехавших»). Сальвиан, пресвитер Массилии (Массалии), нынешнего Марселя, родившийся, видимо, в Августе Треверов, современном Трире, считал, что римляне – сами себе самые худшие враги, и «не столько варвары их разгромили, сколько они (римляне. – Примеч. авт.) сами себя уничтожили». Сальвиан писал в своих «Рассуждениях очевидца» о причинах падения Западной Римской империи: «Единственное желание всех римлян состоит в том, чтобы не пришлось опять когда-нибудь подпасть под римские законы. Единственная и всеобщая мечта римского простолюдина заключается в том, чтобы жить с варварами. И мы еще удивляемся, что не можем победить готов, когда сами римляне предпочитают быть с ними, нежели с нами».

Вдумчивый массилийский пресвитер подробно описывал германские народы, чтобы выяснить, в чем, собственно, заключается их превосходство над римлянами, прослеживая путь вандалов, после сообщений об одержанных ими в Испании победах, вплоть до Африки и града греха – Карфагена (в котором, по его авторитетному мнению, не было ни одного вида разврата, которому бы не предавались, в большинстве своем, растленные «римские» африканцы).

Касаясь сдержанности вандалов, попавших волею судеб в греховный Карфаген, Сальвиан задается вопросом, много ли среди людей найдется мудрецов, не меняющихся под влиянием улыбнувшегося им счастья? Людей, чья порочность не растет вместе с благосклонностью судьбы? И потому он высказывает уверенность в том, что вандалы были крайне умеренными, раз они, одержав победу, остались такими же, какими были до того, находясь в подчинении у римлян. Ибо, даже попав в Карфаген, это средоточие богатства и роскоши, никто из них не развратился, не ослаб духом или телом, как ни старались их растлить духовно и физически развратные римо-карфагеняне («Эй, эй, соберем мальчиколюбцев изощренных…», как писал незабвенный «арбитер элеганциэ» Петроний в обессмертившем его «Сатириконе»). К сожалению, эта весьма лестная оценка, данная Сальвианом из Массалии вандалам V в., перестала соответствовать действительности уже через сто лет. Вандалы, увы, развратились – и их африканское царство погибло.

Однако же эти сто лет еще не истекли. Явно не обладавший пророческим даром, пресвитер Сальвиан продолжал сокрушаться, как своего рода «христианский Тацит», удрученный всей глубиной нравственного падения своих римских сограждан. Он не мог скрыть восхищения народом вандалов, которые, вступив в богатейшие города, чьи жители предавались всем мыслимым видам разврата (подробно перечисляемым добросовестным Сальвианом), отвергли эти гнусные обычаи, стремясь не ко злу, но ко благу. Распутство мужчин с мужчинами было мерзостью в глазах вандалов. Как, впрочем, и распутство мужчин и с женщинами (о распутстве женщин с женщинами ни вандалы, ни сам Сальвиан, похоже, вообще даже не помышляли). И потому добродетельные вандалы избегали, как огня или чумы, карфагенских притонов разврата, пристанищ порока и общения с продажными женщинами. Мало того, они принудили всех карфагенских блудниц вступить в законный брак, исполнив таким образом заповедь апостола Павла, чтобы, «во избежание блуда, каждый муж имел свою жену, и каждая жена имела своего мужа» (1 Кор. 7, 2).

К счастью для себя, ни Сальвиан, ни Гейзерих не дожили до той поры, когда слишком уж соблазнительный град греха – Карфаген – через несколько поколений все-таки одолел воздержанность вандалов. Собственно, этот процесс начался уже после смерти вандальских (и, надо думать – аланских) «чудо-богатырей» эпохи Великого завоевания. Однако, в отличие от Сальвиана, у Гейзериха хватило воображения представить себе возможные последствия. И, будучи более дальновидным, чем благочестивый пресвитер из Массалии, сын Годигисла сделал все, чтобы оградить своих воинов от вредного влияния развратного Карфагена. Автору этих строк неизвестно, требовалось ли воину-вандалу (или воину-алану) особое разрешение начальства на посещение «африканского Вавилона» вроде выдаваемого (или не выдаваемого) скажем, военнослужащим германского вермахта разрешения на посещение считавшегося столь же опасным для их морального облика Парижа в годы Второй мировой. Однако не приходится сомневаться в том, что Гейзерих придумал, чем занять своих высоконравственных вояк, причем весьма приятным и привычным для них способом.

Прокопий Кесарийский писал по этому поводу в главе IV первой книги своей «Войны с вандалами» следующее:

«Победив тогда в сражении Аспара и Бонифация, Гизерих проявил замечательную, достойную рассказа прозорливость, чем и закрепил счастливый для себя исход войны. Опасаясь, что, если вновь двинется против него войско из Рима и Византия, вандалы не смогут ни проявить такой же силы, ни воспользоваться таким же счастливым стечением обстоятельств (ведь человеческие дела ниспровергаются Божьей волей, а физическим силам свойственно приходить в упадок), боясь всего этого, он не возгордился от успехов, но заключил мирный договор с базилевсом Валентинианом (западноримским принцепсом Валентинианом III, сыном Констанция III, соправителя августа Запада Гонория, и Галлы Плацидии, правившим в 425–455 гг.) на том условии, что каждый год будет посылать базилевсу дань с Ливии, а одного из своих сыновей, Гонориха (Гунериха. – Примеч. авт.), отдал в качестве заложника за выполнение договора».

Возможно, никто из германцев не был способен оценить и понять римлян так правильно, как Гейзерих.

Он правильно их оценил и понял – и потому давал римлянам все, чего они хотели, – договоры, гарантии, нотариально заверенные документы с печатью и собственноручной подписью переговорщиков и даже одного из своих сыновей-царевичей в качестве заложника (обычай обмена заложниками был в то время широко распространен и между германцами). Однако за этим внешне вполне благопристойным фасадом Гейзерих, почти что на глазах у дипломатов, курсировавших между Римом (куда при августе Валентиниане III была, из уважения к традициям, возвращена столица Западной империи, при сохранения Равенны в качестве императорской резиденции-убежища на крайний случай) и Карфагеном, занимался тем, чем можно было безнаказанно заниматься и в мирное время, не нарушая положений Иппонского договора.

Явно не без влияния Гейзериха (не жалевшего на подкуп нужных людей богатств, награбленных у римлян) гуннский «царь-батюшка» Аттила напал на западноримскую Галлию, якобы желая вынудить регентшу Галлу Плацидию отдать ему в жены свою дочь Гонорию (Онорию). При этом подлинной целью «Бича Божьего» была не сама Галлия, а расположенное в ее юго-западной части Толосское царство вестготов, подчиненное Риму лишь формально и постепенно распространявшее свою власть на Испанию. Гейзерих опасался, что вестготы могут, по стопам вандалов, переправиться из Испании в Африку – и тогда ему не поздоровится. Однако же Аттила был отброшен римско-вестготским войском Флавия Аэция, разбившего (хотя и не добившего окончательно) его гунно-германскую Великую армию под Каталауном, близ нынешего города Шалон-на-Марне во французской провинции Шампань. Тем не менее вестготы были настолько ослаблены, что им было теперь не до высадки в Африке. Так что Гейзерих своей цели все-таки добился.

Пока в Карфагене римский «трибунус волуптатум» (особый уполномоченный императора по вопросам сладострастия, или распорядитель наслаждений – была такая должность) складывал чемоданы, передавая сферу своей ответственности и своих должностные обязанностей в руки вандальской «полиции нравов», Гейзерих занимался несравненно более важным делом. А именно – военным обучением молодых вандалов, бывших еще малыми детьми в пору переправы из Испании в Африку. Он неустанно муштровал их, обучал обращению со всякого рода оружием и учил не уступать ни в чем тем элегантным африканским римлянам, что неустанно им нашептывали на своей латыни всяческие непотребства, вводя в соблазн и склоняя к безнравственным мыслям и поступкам. В то время как бездействовавший и запущенный, ввиду мира с вандалами, военный флот западной части Римской «мировой» державы «чинно догнивал», Гейзерих снаряжал свои корабли, вербовал в их команды самых отчаянных головорезов из числа своих новых подданных, нанимал мавританских гребцов и лоцманов. На Европу между тем обрушилась новая напасть – гунны Аттилы вторглись во Фракию, а затем – в Северную Италию. Римлянам было не до Гейзериха. И тот рискнул-таки, в порядке эксперимента, предпринять несколько пиратских рейдов. Разумеется, не в акватории Восточной, «Ромейской», империи (еще обладавшей боеспособным флотом), чтобы не доставлять лишних неприятностей Аспару – другу и союзнику (а также, вероятно, соплеменнику) вандальского царя. А в другой части Внутреннего моря, принадлежавшей Западной Римской империи, чей слабый император-недоросль пытался компенсировать свою все более очевидную военно-политическую слабость периодическими проявлениями зверской жестокости.

Поначалу римлянам было неясно, что за морские разбойники в мирное время и как гром среди ясного неба обрушивались на тот или иной прибрежный город и, ограбив его, снова исчезали, так сказать, «в тумане моря голубом», не дожидаясь схватки с поднятым по тревоге гарнизоном. В конце концов, пиратов в маре нострум было много, причем во все времена, со времен этрусков, Ганнибала и его отца – Гамилькара (Абдмелькарта). Так вандальская молодежь вызнавала и изучала морские пути, места возможной высадки, упражнялась в ведении войны на море, готовясь к широкомасштабным военным действиям против римлян (Гейзерих вовсе не собирался предоставить эту честь одним только гуннам). Если бы не слишком большие расстояния, разделяющие Вандальское и Гуннское царства, не будь Аттила таким хитрым лисом (возможно, похитрее самого Гейзериха), царь вандалов и аланов вполне мог бы объединить свои силы с гуннскими и общими усилиями покончить с цепляющимся за подол своей матери-регентши недоумком на римском престоле, то и дело велящим казнить (а то и собственноручно убивающим) своих лучших полководцев…

Следует заметить, что даже в случаях, когда римляне начинали подозревать в совершении анонимных пиратских рейдов, фактически носивших характер морской разведки боем, именно вандалов и, соответственно, гневаться, Гейзерих всегда изыскивал возможность их задобрить. Вежливо извинившись (дескать, ошибочка вышла!), отправить в Рим часть добычи, захваченной его пиратами у римлян же. Посланцам Гейзериха, доставлявшим в Вечный град на Тибре эти «доброхотные даяния», заодно предоставлялся удобный повод осмотреться там, в столице мира, все там разведать и понять, что там к чему.

Захват царем вандалов и аланов Гейзерихом, так сказать, с налету, Карфагена прозвучал завершающим аккордом в деле покорения «вооруженными мигрантами» почти всей Римской Африки. Правда, все еще сопротивлялась пришельцам столица Нумидии – Цирта, расположенная на неприступных скалах, но осаждающие ограничивались ее блокадой и наблюдением за поведением римского гарнизона, не тратя силы на напрасные попытки взять приступом это орлиное гнездо. Пустынные земли к востоку от Триполиса (Триполя, нынешнего Тарабулуса в Ливии) вообще не интересовали Гейзериха. В районе Тингиса-Танжера он ограничился устройством стоянки для своих военных кораблей, которые должны были, однако, действовать не против римлян, а против германцев (к примеру, вестготов), если тем все-таки вздумалось бы вдруг последовать его, Гейзериха, примеру и переправиться через Гадитанский пролив в Африку, «римскую» теперь лишь по названию, в действительности же – вандальскую. Ибо если Гейзерих испытывал определенное уважение к Новому Риму (ведь при константинопольском дворе заправлял его тайный союзник Аспар) и стойкое недоверие – к Риму Ветхому, то готов он по-настоящему боялся. Ибо именно готы побеждали его и его вандалов во всех сражениях, именно готы гоняли народ Гейзериха – «удальцов и резвецов, узорочье и воспитание вандальское» (как выражались книжники Святой Руси) – по всей Европе, как неримской, так и римской.

После завершения военных действий (по крайней мере, в Африке) настало время позаботиться об упрочении внутреннего порядка в Вандало-аланской державе. Гейзерих уже имел к тому времени полное представление о ценности и распределении завоеванных земель. В Карфагене победитель нашел целое войско во всем покорных ему придворных прихлебателей из местных, охотно перешедших к нему на службу, начавших отпускать волосы на вандальский манер и заказывать себе у городских портных вандальскую одежду. С помощью этих перебежчиков из стана побежденных афроримлян Гейзериху удалось упорядочить перераспределение земельного фонда, осуществлявшееся до этого больше мечом, чем пером.

В этом, разумеется, не было ничего нового. Повсюду, где германские народы интегрировались в римские провинции, местное население последних было вынуждено делиться с новоявленными «федератами» империи «потомков Ромула» землей – в награду за оказание теми платных услуг по охране «незыблемых» римских границ. По такому же принципу еще при жизни Гейзериха действовал в Римской Италии, к примеру, гунно-скир Одоакр, а в следующем веке – великий Теодорих Остготский, убедив константинопольского императора в пользе подобного подхода, заложил основу германо-римского царства, что имело колоссальное культурно-историческое значение не только для поздней Античности, но и для всего раннего Средневековья. Эта практика была наверняка известна и вандалам еще со времен их пребывания в Паннонии, да и в Испании (хотя в последней их право владения частью римских земель, в качестве «федератов», было формально ограничено по времени тридцатью годами – столько насчитывал, по тогдашним представлениям, человеческий век, т. е. срок жизни одного человеческого поколения, в силу чего и вечный мир даже впоследствии заключался в действительности на тридцатилетний срок). Тем не менее, хотя Гейзерих получил от римлян и Африку также на правах римского «федерата» (т. е. в условное держание в обмен на военную службу), он с самого начала вступления в действие федеративного договора начал править в подчиненных им областях между Сетифами и Капсой как неограниченный монарх и безраздельный самодержец.

По условиям заключенного с Римской империей (продолжавшей, как мы помним, официально считаться единой) в 442 г. договора власть вандальского царя распространялась на следующие провинции Римской Африки: Триполитанию, Бизацену, Проконсульскую (Африку), или Зевгитану, и Нумидию. Однако в действительности власть вандалов распространялась еще дальше на запад, прежде всего – вдоль средиземноморского побережья с расположенными там укрепленными военно-морскими базами (выражаясь современным языком).

К сожалению, о подробностях столь важного события, как процесс расселения победоносных вандалов и аланов на римской земле, у нас не имеется столь детальных и обстоятельных сообщений его современников и очевидцев, как, скажем, «Книга об овладении землей» – важнейший источник по колонизации Исландии, повествующая о заселении далекими потомками вандалов – средневековыми норвежцами этой омываемой водами Северного Ледовитого и Атлантического океанов «Ледяной страны» (в которой, правда, в отличие от занятой вандалами Римской Африки, распределяемая между пришельцами земля была необитаемой, за исключением одного маленького, лежащего на пути в страну льдов островка – приюта ирландских монахов). Да и сам Гейзерих не оставил нам подробного отчета о масштабах экспроприации им афроримских земельных владений. В отличие, скажем, от своего далекого потомка – герцога норманнов Вильгельма Завоевателя (такого же бастарда, как и Гейзерих), силой сделавшегося королем английским, оставившего нам подробнейшую опись конфискованных в пользу его норманнов после 1066 г. англосаксонских земель в «Книге Судного дня». Между тем не может быть сомнений в том, что новые господа Римской Африки поставили ее прежних владельцев перед дилеммой: либо убраться из своих прежних владений подобру-поздорову, сохранив по крайней мере лицо, либо остаться на своих бывших землях в качестве бесправных рабов (хотя вандалы, как и вообще все тогдашние варвары, эксплуатировали своих рабов не так беспощадно, как римляне, в чем сходятся все без исключения источники, включая римские). Лишь впоследствии вандальские цари, преемники Гейзериха, стали частично возвращать афроримлянам их прежние владения, за верную службу.

«Из числа уцелевших ливийцев (афроримлян. – Примеч. авт.) всех, кто был знатен и богат, вместе с их землями и богатствами он (Гейзерих) в качестве рабов отдал своим сыновьям Гонориху и Гензону (Гентону. – Примеч. авт.). Его младший сын Феодор (Теодорих. – Примеч. авт.) уже умер, не оставив потомства ни мужского, ни женского пола. У прочих ливийцев он (Гейзерих. – Примеч. авт.) отнял их имения, очень большие и хорошие, и распределил их между племенем вандалов, и поэтому эти земли с того времени и до сих пор называются наделами вандалов. Прежним же владельцам имений (афроримлянам. – Примеч. авт.) пришлось жить в крайней бедности, хотя они оставались свободными и им дано было право и передвигаться, и уходить, куда они хотят. Со всех тех земель, которые он передал своим детям и другим вандалам, Гейзерих приказал не брать никаких налогов. Ту же землю, которую он счел не слишком хорошей, он оставил прежним ее владельцам, приказав вносить с нее в пользу государства такие налоги, что самим собственникам земли ничего не оставалось» (Прокопий Кесарийский. «Война с вандалами»).

Следовательно, отношение завоевателей к римским землевладельцам было не лучше, чем к англосаксам после 1066 г., но и не хуже. Образ действий Гейзериха диктовался соображениями государственной пользы, как, впрочем, и чисто военными соображениями. Правда, «Зинзирих-рига» потерял при покорении Африки сравнительно немного воинов. Однако же он понимал, что в последующие годы в его распоряжении для удержания доставшейся ему весьма обширной африканской территории вряд ли будет иметься более восьмидесяти тысяч вандалов и аланов, с чьей помощью он эти территории захватил (Прокопий Кесарийский, кстати говоря, считал численность «вооруженных мигрантов» Гейзериха сильно завышенной им самим, с целью напугать римлян и других противников). В одном Карфагене пришельцам противостояли как минимум в десять раз больше православных римлян и пунийцев. Следовательно, поместья служилых вандалов Гейзериха должны были располагаться вокруг опасного африканского «Вавилона», образуя как бы санитарный кордон. Ибо в случае брожения или открытого бунта карфагенян Гейзерих не мог рассчитывать на быстрый подход подкреплений, если бы расселил своих вандалов в отдалении от «города грехов», по всей обширной Кесарийской Мавретании.

Округа Карфагена, управляемая в свою бытность римской провинцией римским проконсулом, называлась поэтому Проконсульской, сохранив данное название, даже оставшись без проконсула. К западу от этой провинции, именовавшейся также Зевгитаной, как уже говорилось выше, располагалась Нумидия, чье высокоразвитое сельское хозяйство было жизненно важным для изголодавшихся в своих скитаниях вандалов и чьим плодородным долинам было суждено дать убежище вандалам, спасающимся от восточноримских войск напавшего на Африку Флавия Велизария. К юго-востоку от Карфагена простиралась не менее богатая провинция Бизацена, прилегающая к побережью Внутреннего моря, с оживленными городами Капут Вада (ныне – Рас Кабудия), Суллект, Телепта и Капса. В этой провинции, подвергшейся, еще до ее занятия вандалами, вторжениям никому не ведомых прежде разбойничьих племен, получили землю опытные наездники – аланские военные поселенцы, способные эффективно противостоять верблюжьей кавалерии разбойников пустыни, защищая от их набегов с юго-востока завоеванные Гейзерихом территории и столицу Вандало-аланского царства.

Однако главной проблемой Гейзериха оставался слишком огромный для его царства Карфаген. Даже окруженный хорошо организованными вандальскими «хилиархиями («тысячами») во главе с хилиархами-тысяч(еначаль)никами (или, как говорили в Древней Руси – тысяцкими), африканский мегаполис сохранял свое многократное численное превосходство над пришельцами. Хотя бы потому, что каждая вандальская «тысяча» была обязана выставить не тысячу, а только двести полностью вооруженных воинов. Следовательно, в период «вооруженной миграции» из восьмидесяти тысяч мигрантов воинов было всего шестнадцать тысяч – впрочем, немалая вооруженная сила по тем временам. Кроме того, после перехода «мигрантов» к оседлому образу жизни даже это весьма внушительное количество воинов с пугающей Гейзериха скоростью рассыпалась по завоеванной стране, как горсть зерен, крепко зажатая в кулаке, но рассыпавшаяся, как только этот кулак разжался. А в карфагенской гавани, этом раскопанном уже в ХХ в. и реконструированном шедевре финикийской инженерной техники, кишмя кишели моряки, безработные или почти безработные, поскольку вначале оживилось лишь каботажное плавание, торговое же мореплавание на дальние дистанции удалось восстановить лишь впоследствии, после стабилизации внутреннего положения и упрочения власти Гейзериха в Африке.

Царь вандалов и аланов понимал, что может обеспечить свою безопасность, лишь поддерживая свой флот в положении постоянной боеготовности. Для поддержания флота в этом состоянии было вполне достаточно вандальских морских офицеров и вандальского ядра корабельных команд. Прочих же моряков можно было спокойно набирать из многоплеменного средиземноморского «плавильного тигля», «расового котла», возникшего в древнем портовом городе смешения народов, с отцами, чьи физиономии носили следы происхождения от далматов, киликийцев, египтян, но также от критян, сицилийцев, готов и аланов, и матерями, возможно, менее смешанных кровей, с добавлением в этот средиземноморский «буйябес» – или, по-нашему, по-русски «сборную солянку» – карфагенских ингредиентов: упорно не желающих отказываться от своего наречия пунов, представителей римско-греческого культурного слоя и первых спустившихся с окрестных гор мавров, проникших в африканский мегаполис.

Какой-нибудь гордящийся своим происхождением от Гаут(р)а (одно из прозвищ бога Одена-Одина-Вотана-Воданаза) готский царь из рода Амалов, вроде Теодориха Великого, возможно, десять раз подумал бы, прежде чем вступить на тропу войны во главе такой человеческой «сборной солянки». Но полукровка Гейзерих был менее разборчив. В конце концов, он не был ни Амалом, ни вообще готом, а всего лишь незаконнорожденным Асдингом (хотя и родовое имя Асдингов, возможно, содержало в себе намек на происхождение от асов – светлых богов северной мифологии, первейшим из которых почитался тот же Оден-Один-Вотан-Воданаз), и мы можем лишь догадываться, смешению каких и скольких кровей в своих жилах его мать могла быть обязана своей красотой и своим прочим достоинствам, позволившим ей стать «младшей женой» царя вандалов Годигисла. И потому практичный Гейзерих, стремясь обеспечить работой и, соответственно, заработком моряков и портовых рабочих так, чтобы не восполнять нехватку людей в чрезвычайно важной для него, но пришедшей в упадок сфере мореплавания за счет главной опоры своей власти – вандало-аланского воинства, стал без лишних колебаний набирать в свой молодой вандальский флот всякого рода чужаков, метисов, полукровок, пусть даже не обладающих «нордической» внешностью и безупречным происхождением (как и сам он, многогрешный). Ибо флот был ему жизненно необходим. А в состав этого флота должны были входить, наряду с парусными транспортными кораблями для обеспечения десантных операций и перевозки добычи, также парусно-гребные быстроходные галеры с двумя или тремя рядами весел (биремы и триремы) и, соответственно, гребцами, без которых война на море была в описываемое время невозможна.

Хотя нам известны все подробности, вплоть до последней скамьи и последнего шпангоута, о столь же роскошных, сколь и бесполезных парадных барках древних фараонов, исследователи до сих пор никак не могут прийти к единому мнению о том, использовал ли Гейзерих для своих морских операций гребные суда, или же корабли его морских волков и на войну ходили под древним латинским парусом, вроде поднимаемого над своими лодками андалузскими рыбаками. Однако вряд ли стоит слишком ломать себе голову над поисками истины в данном вопросе. Ведь поиск истины в истории – не то же самое, что ее поиск в ходе уголовного процесса. Не стоит делать проблему из всего, что не подтверждается источниками. Галера – чрезвычайно практичный, многоцелевой, быстроходный и мало зависимый от ветра военный корабль – использовалась в ходе войн на Средиземном море вплоть до XVIII в., т. е. почти до перехода от силы ветра и гребцов к силе пара. Еще французский «король-солнце» Людовик XIV осуждал еретиков-гугенотов на галеры. Галеры рыцарей-монахов Мальтийского ордена приводились в движение пленными турками, прикованными к гребным скамьям. Турки же, в свою очередь, приводили в движение мускульной силой плененных ими христиан свои, турецкие, галеры, или, как их еще называли, катарги (от чего, кстати, происходит наши, русские, слово «каторга» и образное выражение «каторжный труд»). Короче говоря, от морских сражений эпохи Античности до времени появления первых пароходов по Средиземному морю ходили галеры. Так с чего им было исчезать из его вод именно в период девяностолетней земной жизни Гейзериха?

Разумеется, предполагаемый далекий предок этого царя вандалов, живший некогда на одном из ныне датских островов, в нынешней Южной Швеции или на берегах Осло-фьорда, ходил по Северному морю под парусами, аки некий первобытный викинг. Но Гейзерих, отделенный от этого своего гипотетического предка сотнями лет сухопутных скитаний, несмотря на всю сохранившуюся (или, наоборот, не сохранившуюся в его генах наследственную память) был уже все-таки уже не первобытным викингом, а главой государства, наверняка чуждым североморской романтике, но в полной мере использовавшим все возможности своего положения и своего времени. Заняв Карфаген, он, несомненно обнаружил в его гавани сотни вместительных торговых кораблей, обеспечивших ему великолепную возможность передвигаться по Внутреннему морю. В помощь этим многотоннажным судам были построены (или захвачены) множество быстроходных трирем, предназначенных для сопровождения и обеспечения безопасности флота «Зинзириха-риги», а также, в случае нарушения мира императорами Первого или Второго Рима, для отражения нападений все еще остававшихся в распоряжении римлян немногочисленных военных галер.

Без наличия собственных галер сопровождения отход нагруженного добычей вандальского флота был бы смертельно опасным, да и добыча была слишком важна для вандалов, чтобы пренебрегать угрозой ее утраты вследствие недостаточной скорости…

Хотя нам мало что известно об этой фазе консолидации власти вандалов над Африкой (ведь хронисты предпочитали сообщать современникам и потомству прежде всего о драматических событиях), можно не сомневаться в том, что Гейзерих действовал чрезвычайно осмотрительно. Сначала он предпринял все для обеспечения своей обороноспособности и лишь затем перешел к планированию наступательных действий. Он старался поддерживать мир на всех фронтах, на каких это было возможно, если это только не вредило его интересам. Так он, например, принял жесткие меры против прежних владельцев земель, перешедших к вандалам, ибо срочно нуждался в этих землях для утоления аппетитов все более нетерпеливо требовавшей награды за службу вандальской знати. Удовлетворив земельные аппетиты своих изголодавшихся по земным благам дружинников, он приказал казнить детей своего сводного брата Гундериха, чтобы не отвлекаться от государственных дел досадной необходимостью надзирать за подрастающим законным потомством старшего наследника царского рода Астингов.

Эта крайне жестокая мера, принятая Гейзарихом, объясняется очень просто. Без устранения наследников Гундериха Гейзерих, отпрыск брака царя вандалов с наложницей, имел бы меньше прав на престол, чем всякий остающийся в живых прямой потомок Гундериха. Оппозиционеры из числа вандальской знати всегда могли бы объединяться вокруг любого из «Гундариховичей», как вокруг знамени. Любая, даже самая мелкая, группа недовольных могла бы обосновать свое выступление против «колченогого ублюдка» стремлением защитить права «законных наследников законного царя» от притязаний его «узурпатора»-дяди. И в результате устранить Гейзериха без особого труда. Поэтому, каким бы чудовищным преступлением не представлялось бы нам, нынешним, столь хладнокровное убийство царственных подростков, мы не должны забывать, что многие властители до и после Гейзериха, включая православных царей франков и других христианских властителей, вплоть до Ричарда III Английского и прочих, действовали аналогичным образом, ибо с законами и вопросами престолонаследия шутить, как это ни печально, не приходится…

Крайне осмотрительно и осторожно взялся Гейзерих за решение главной проблемы не только его правления, но и всего африканского царства вандалов – религиозного вопроса. Авторы всех без исключения хроник, повествующих нам о Гейзерихе, принадлежали к враждебной ему православной[2] партии. Неудивительно, что при описании разгоревшейся в Африке фактически религиозной войны они следили, в первую очередь, за поведением царя вандалов – арианина-еретика, ставя ему «всяко лыко в строку». Из чего можно сделать вывод, что все принятые им насильственные меры, все, что противная сторона считала незаконным и жестоким, она сохранила на страницах хроник, вероятно, умолчав о том, что могло оправдать поведение Гейзериха в отношении кафоликов-ортодоксов. Но, несмотря на это весьма одностороннее летописание, у нас создается впечатление, что, хотя Гейзерих не отступал от своих принципов, он руководствовался в своих действиях в данной сфере обычной для него осторожностью и даже чуткостью. При непредвзятом анализе многочисленных нападок, содержащихся в исполненных ненависти сообщениях ограниченных в своих правах, лишенных права и возможности проповедовать свое учение и, в некоторых случаях, изгнанных из своих епархий-диоцезов кафолических епископов, да и прочих православных клириков, становится очевидным, что в этой религиозной войне Гейзерих был не нападающей, а обороняющейся стороной (по крайней мере, с момента взятия Карфагена).

Верность арианству была для вандалов средством самоутверждения и самосохранения, средством обретения пути к осознанию своего места в мире уже не языческой, но христианской Античности, однако по-прежнему во многих отношениях бесконечно превосходившем мир германства. Еще идя в бой на полях Паннонии, вандалы несли с собой, как знамя, готскую Библию Ульфиласа-Вульфилы. Поэтому порочащие Гейзериха утверждения, будто царь вандалов был при рождении крещен по православному обряду, впоследствии же отпал от православия, уклонился в арианство и со всей силой ненависти отступника-ренегата к преданной им вере обрушился на африканских православных римлян, нельзя рассматривать иначе как заведомо ложные измышления. В самом сердце суггестивного превосходства римского, латинского мира готская Библия Вульфилы, это сокровище христианско-германской письменности, приобрела для германцев, понимавших ее содержание, написанное на их родном языке, еще большее значение, чем прежде. Однако за те немногие годы, что прошли со времени Вульфилы, вандалы не успели обзавестись собственными священниками, равными их римским, в плане образования, красноречия и умственного развития. Пройдя трудную школу борьбы с донатистами и пелагианами, отточив свой ум и язык на синодах и соборах, обучившись диалектике у златоустов вроде Блаженного Августина, православная элита Карфагена далеко превосходила все остальные христианские богословские течения и школы, будь то в Малой Азии, Италии или Египте. Немногочисленная группа арианских священников, пришедших в Африку в обозе вандало-аланского «народа-войска», не имела ни малейших шансов одолеть в попытках затеять «прю о вере» этих виртуозов христианских полемики и дебатов, риторики и диалектики. Арианские священники вандалов с самого начала владели только языком меча. Притом меча железного, а не меча духовного, который, по Писанию, есть Слово Божие…

Прекрасно понимая это, мудрый и осмотрительный Гейзерих, стремясь избежать ненужного кровопролития на почве межрелигиозных распрей, ограничил сферу действия «вандальской» арианской веры своим собственным народом и примкнувшими к нему иноплеменниками, которых можно было легко узнать по одежде, и утешил своих разгневанных его терпимостью к иноверцам зилотов-священников передачей им православных церквей и дворцов для отправления арианского культа и проживания в достойных условиях. Установленные им таким образом границы между вероисповеданиями и народами, возможно, в отдельных случаях, и нарушались победителями-вандалами, становясь все менее устойчивыми и все более размытыми, когда иные римляне (например, придворные вандальского царя) из оппортунистических соображений «перекрещивались» из православных в ариан. Гейзерих неукоснительно требовал от своего окружения (во всяком случае, от придворных высокого ранга) принадлежности к арианской церкви, отказываясь даже от услуг весьма дельных советников, если те оказывались не готовы к отречению от православия. Спору нет, тем самым он оказывал на них давление. Но разве в наше время в какой-либо стране (причем не только в Африке) кой-где порой не оказывается в тех или иных правительственных или же государственных ведомствах аналогичное давление на желающих служить правительству или же государству «инаковерующих», если не сказать – инакомыслящих, несмотря на все славословия о «свободе совести»?

Совершенно иным было положение православных священнослужителей Карфагена и всей завоеванной Гейзерихом Африки. Это положение было сложным, трудным, почти невыносимым. Ибо кафолическое духовенство было вынуждено, несмотря на все свое блестящее образование и свою искреннюю убежденность в истинности своей веры, оставаться в бездействии, наблюдая за утратой завоеванных православием позиций среди его исповедников, отпадавших от православия из низких, корыстных побуждений, в погоне за доходными местами, за бренными мирскими благами. Не говоря уже о реальных притеснениях, которыми подвергались те или иные епископы-кафолики, не желавшие смиряться с ситуацией, в своих епархиях. И никто не может осудить православную церковь за то, что загнанная арианами-завоевателями в угол, постоянно атакуемая пришельцами-еретиками, притесняемая церковь, полностью осознавая весь масштаб угрожающей ей опасности, сочла необходимым перейти в контратаку, чтобы защититься. Ибо, как известно, лучший способ обороны – нападение. Гейзерих, в отличие от некоторых своих преемников, смог правильно оценить расстановку сил. Он понимал, что не в силах добиться победы на этом фронте, и потому с самого начала старался не дать разгореться конфликту и по возможности сгладить противоречия. Так, он дозволил православным избрать епископа-кафолика для Карфагена (за что православные подданные Гейзериха не преминули «отблагодарить» царя-еретика яростной антиарианской агитацией, совершавшейся у него на глазах), и вмешивался лишь в тех случаях, когда его верным вандалам угрожала опасность быть совращенными мощной, целенаправленной и весьма искусной пропагандой проповедников враждебной религии. Опасность обращения вандалов в православие возрастала, по мере того как вандальская молодежь во все большей степени овладевала латинским языком, в то время как почти никто из римлян (число льнувших к царскому престолу ренегатов было все-таки невелико, да и не могло быть очень уж большим) не изучал язык своих новых хозяев и не посещал арианские богослужения, ибо не понимал готско-вандальского языка, на котором они совершались. Поэтому миссионерам официальной, кафолической Церкви сопутствовал все больший успех в деле обращения «заблудших душ», большинство обращаемых в христианство язычников крестили в кафолическую веру, и численное соотношение между арианами и православными в царстве Гейзериха неуклонно сдвигалось в пользу православных. Тем самым создавалось, как писал Готье, существенное ограничение распространению арианства, и без того не слишком многочисленное на латинском западе Римской империи. Германские цари, включая Гейзериха, явно осознавали данное обстоятельство. И потому, в общем-то, требовали не более чем признания за арианством права на существование.

Если в данной области Гейзерих мог лишь вести оборонительную войну в надежде на то, что укрепившееся, прочное арианское царство постепенно ослабит позиции официальной церкви, то, с другой стороны, Внутреннее море теперь, после завоевания Карфагена, заманчиво плескалось у причала. И успехов, добиться которых Гейзериху помешали римляне Карфагена, он теперь мог достичь в борьбе с самим Римом.

Период бездействия вандалов в отношении Рима окончился с достижения новых успехов гуннами. Хотя однозначно подтверждается античными авторами как несомненный факт договоренности между Гейзерихом и Аттилой относительно одного военного похода – сицилийской авантюры с участием пяти восточноримских полководцев.

Взятие Карфагена вандалами произошло без единого взмаха меча и, соответственно, без единой капли крови, в том числе и римской. Однако оно означало нарушение мирного соглашения, заключенного между Гейзерихом и некоронованным владыкою Второго Рима – Флавием Аспаром. И потому известие о падении столицы Африки прозвучало в ушах римлян как сигнал бедствия, сигнал тревоги. Ибо Карфаген был не просто городом. В условиях упадка Рима на Тибре он стал городом особо важным.

Когда же Гизерих начал через полгода после взятия этого особо важного для Гесперийской (Западной) империи «потомков Ромула» усиленно вооружаться и весной 440 г. большой вандальский флот покинул гавань Карфагена, обе римские державы охватили страх и ужас. Выход флота в море мог стать известным римским самодержцам из донесений соглядатаев. Однако цель экспедиции была им явно неизвестна – еще одно свидетельство в пользу выдающихся организаторских способностей Гейзериха. Его ближайшие сотрудники языки не распускали. В то время как обо всех планах, вынашиваемых в западноримской Равенне или восточноримском Константинополе, почти сразу же начинали судачить во всех гаванях Внутреннего моря.

Это незнание римлянами истинных намерений и целей морского похода вандальского царя увеличивали страх, охвативший «потомков Энея и Ромула». Для репутации, которой пользовался Гейзерих уже тогда, характерно, что в Италии была объявлена, так сказать, всеобщая мобилизация, в то время как на Босфоре Фракийском стали спешно укреплять фортификационные сооружения. Италийскими ополченцами, в отсутствие военного магистра Западной Римской империи Флавия Аэция, сражавшегося в Галлии с гуннско-германской армией царя Аттилы, командовал презентальный военный магистр Сигисвульт. Судя по имени, Сигисвульт был тоже германцем (никого другого римляне, естественно, и не подумали бы противопоставить Гейзериху). Он приказал восстановить обветшавшие укрепления Рима. Однако пока что у Гейзериха были другие цели. Он высадился в сицилийском порту Лилибее (современной Марсале), разграбил Сицилию и осадил столицу острова Панорм (сегодняшний Палермо).

Тогда восточноримский император, располагавший флотом (состоявшим, правда, в основном из транспортных судов), вспомнив наконец об общеримской солидарности, направил на Сицилию сильный экспедиционный корпус, командовать которым назначил, однако, не менее пяти полководцев (несомненно, опасаясь концентрации в руках одного или даже двух командиров слишком многочисленного воинского контингента, чья мощь могла, не дай бог, побудить этого одного или этих двоих к попытке узурпации императорской власти). Хотя по меньшей мере два из этих пяти римских полководцев, а именно – Герман и Аринфей Младший, были германцами (т. е., казалось бы, «бойцами по жизни»), им не удалось добиться никаких успехов в борьбе с Гейзерихом. Они не смогли даже помешать опытным в деле грабежа провиантским командам и фуражирам «Зинзириха-риги». Главный из пяти восточноримских военачальников – магистр милитум и консуляр Ареовинд, удостоенный за десять лет до начала Сицилийской кампании звания консула, был истинным кунктатором («медлителем») преклонных лет, неторопливо маневрировавшим на Сицилии, до тех пор пока не грянул гром в форме вторжения в восточноримскую Фракию гуннов, подступивших к самому Константинополю. Перед лицом грозящей столице римского Востока катастрофы так и не добившиеся на Сицилии успеха «ромейские» войска были спешно отозваны на Босфор для защиты Нового Рима («Царственного града», или же – Царьграда, говоря по-русски).

С учетом столь явно скоординированных военных действий гуннов и вандалов против римского Востока (которые, с учетом их размаха, требовали своевременной тщательной спланированной подготовки), в обеих половинах Римской «мировой» державы, разумеется, распространились слухи об «Антанте», сиречь «сердечном согласии» между двумя могущественнейшими разбойниками той поры – Гейзерихом и Аттилой. Хотя на тот момент ни первый, ни второй еще не продемонстрировали все, на что были способны, не раскрыли, так сказать, весь свой потенциал; время показало, что интуиция двух римских императоров и их военачальников не подвела «ромеев». Аттила избавился от своего брата-соправителя Бледы, или Влиды (хотя не все античные авторы прямо объявляют гуннского братоубийцей). А Гейзерих по возвращении своей «грабь-армии» с Сицилии молниеносно подавил два крупных заговора, учинив кровавую расправу над их участниками. Первый заговор замыслило его собственное окружение. Возможно, раздосадованное тем, что взятая на Сицилии добыча была распределена не старым, дедовским и прадедовским способом, принятым в пору скитания вандалов по Европе, а досталась главным образом ставшему в полном блеске своего могущества слишком высокомерным Гейзериху. Так объяснял причины заговора, например, Прокопий Кесарийский. Другой же заговор созрел среди римских аристократов Карфагена. Он, впрочем, оказался менее хорошо подготовлен и потому менее опасен. Подавить его стоило гораздо меньшего труда.

Хотя трудно поверить, что такой тертый калач, стреляный воробей, как Гейзерих, достигший уже пятидесятилетнего возраста, ни с того ни с сего стал вдруг «высокомерным», внутриполитический кризис был, несомненно, серьезным.

При его подавлении пролилось не меньше вандальской крови, чем на войне с внешним врагом…

Вполне можно представить себе, что именно при подавлении вандальского заговора погибла вдова Гундериха со своими детьми. Ибо нам точно не известно, когда именно это случилось. Известно лишь о ее утоплении в нумидийской реке Ампсаге (чаще всего смертная казнь над женщинами в зоне действия не только вандальского, но и вообще германского права осуществлялась именно в форме утопления, хотя наиболее знатных преступниц разрывали или волочили до смерти дикими конями – как например, предавшую готского царя Германариха знатную росомонку Свенильду-Сунильду или франкскую царицу Брунгильду-Бругнегот, убившую десять членов царской семьи). Правда, от Карфагена до Нумидии нужно было скакать несколько дней. Но, возможно, группа заговорщиков, включая вдову и детей Гундериха, пыталась спастись бегством, была схвачена погоней, высланной ей вслед «Зинзирихом-ригой», и казнена под горячую руку, без особых церемоний.

Следующим шагом к укреплению внутриполитического положения Вандало-аланского царства был мирный договор, к заключению которого Гейзерих вынудил западноримского императора Валентиниана III. По этому договору Рим признал Гейзериха самостоятельным правителем, продолжавшим считаться римским «федератом» лишь в западной части своих африканских владений (двух Мавретаниях и Западной Нумидии со стойкой Циртой). Карфаген же с окружающими его стратегически важными богатыми провинциями считался отныне совершенно независимым, самостоятельным Вандальским царством. Подобного успеха еще не добивался в борьбе ни с одним римским императором ни один варварский правитель. Даже вестгот Аларих и гунн Аттила (а впоследствии остгот Теодорих и франк Хлодвиг) получили от римлян знаки отличия и звания римских полководцев, признав тем самым над собой верховное главенство римских императоров (став их вассалами, если использовать терминологию уже неумолимо надвигавшегося на античный мир Средневековья). Гейзерих же никогда не гнался за такими почестями. Его хладнокровие, практический ум и здравое самоощущение наглядно проявились в мирном договоре с августом Валентинианом III, направленном лишь на получение реальной выгоды. Не испытывая никаких комплексов неполноценности ни перед Ветхим, ни перед Новым Римом, Гейзерих не позволил купить себя задешево, обольстить себя дешевыми лаврами из увядающего триумфального венка «потомков Цезаря и Константина».

Именно в духе проводимой им решительной реальной политики Гейзерих в общем и целом хранил верность этому мирному договору. Правда, Гидатий-Идаций сообщает в своей «Хронике» под 445 г. о молниеносном нападении на побережье Галлии, при котором были угнаны в неволю множество галльских семей. Но, даже если нападающие были вандалами (в чем многие сомневаются), этот отдельно взятый «викинг» (одно из значений данного слова – «морской набег») был явно исключением, лишь подтверждающим правило. В 446 г. через военного магистра Западного Рима Флавия Аэция, весьма ценившего царя вандалов Гейзериха, даже велись переговоры о заключении брачного союза между семейством «Зинзириха-риги» и западноримским императорским домом. Впрочем, никаких подробностей об этих матримониальных планах не известно, хотя намек на их существование содержится в хвалебном стихотворении (панегирике) Аэцию латинского поэта (из германцев) Меробавда, дослужившегося со временем до римского сенатора, патриция и даже военного магистра римских войск в Испании.

В то время как этот союз все-таки был заключен, хотя и по прошествии целого ряда лет, другой многообещающий политический брак не удался. Сын Гейзериха Гунерих женился на вестготской царевне, чтобы улучшить отношения с вестготами, давними – если не сказать потомственными – врагами вандалов. Однако новобрачная, очевидно, более преданная своему народу, чем супругу-иноплеменнику, судя по всему, попыталась отравить свекра. Разгневанный Гейзерих был вынужден отправить неудачливую отравительницу восвояси, в расположенное в Римской Галлии Толосское царство вестготов. Разумеется, все могло быть и иначе. У Гейзериха заболел живот – вот он и заподозрил в нелюбимой им и без того (кто знает, почему) невестке отравительницу. Возразить ему никто не пожелал (а может, не посмел). И его сын царевич Гунерих опять был в распоряжении своего властного отца для заключения очередного политического брака. В данной, как и во многих других, области внутриполитическая история Вандальского царства дает большой простор для всевозможных спекуляций. Мы ж только повторим: «Темна вода во облацех»…

Мы видим все происходящее в державе Гейзериха, как сквозь мутное стекло, и начинаем различать события яснее лишь после выхода вандалов из их африканских «берлог». Осмелев, они решаются наконец вступить на «священную» землю Италии, где каждый квадратный километр имеет свою давнюю историю и где целая армия хронистов наблюдает за происходящим. Правда, высадка в Италии, сердце Западной Римской империи, требовала тщательной подготовки. Ибо Гейзерих, знаменитый и внушающий страх, уже при жизни начал «бронзоветь», становясь памятником самому себе. И потому он не желал быть причисленным римлянами к «вероломным варварам», хранившим верность договорам, лишь пока им это было выгодно (как например, «царь-батюшка» Аттила).

На счастье всех врагов империи, ничтожный август Валентиниан, по наговору придворных интриганов, собственноручно убил победителя бургундов, гуннов и остготов Флавия Аэция, отрубив себе тем самым (по образному выражению современника) левой рукой правую. Воистину, кого Бог желает покарать, тех Он лишает разума! 16 марта 455 г. был, в свою очередь, убит и сам западноримский август Валентиниан III. Организовавший убийство своего государя придворный по имени Петроний Максим насильно возвел на свое ложе овдовевшую по его, Максима, милости императрицу Евдок(с)ию, выдав ее дочь от покойного ныне августа Валентиниана – тоже Евдок(с)ию – за собственного сына и наследника Палладия. Высокие отношения, что и говорить! Куда до них каким-то варварам-вандалам…

Все это произошло с молниеносной быстротой. Возможно, потому что Максим нутром чуял, что править Западным Римом ему недолго. Предчувствие его не обмануло. Похоже, Гейзерих только и ждал подобного поворота событий, одним махом освобождавшего его от соблюдения обязательств по мирному договору 442 г. Ибо, по представлениям не только вандалов, но и всех прочих неримлян, такие договоры заключались между отдельными людьми, а не между государствами. К тому же в ходе осуществленного крайне жестоким способом государственного переворота в Западной империи от узурпатора (чью жену, правда, в свое время изнасиловал устраненный им позднее император Валентиниан, так что к мотивам Петрония Максима вполне можно причислить и желание отомстить венценосному насильнику) пострадали столь знатные дамы, как супруга и дочь самого императора римлян. И потому все государи окрестных земель просто обязаны были встать на защиту обиженных, если имели для этого силы и возможности. Несколькими годами ранее разочарованная во всем на свете западноримская царевна Гонория (Онория), обиженная собственным братом-императором, который с ней, между прочим, открыто сожительствовал, в поношение Граду и Миру, не встречая ни у кого из соотечественников поддержки и сочувствия, в отчаянии обратилась с просьбой о помощи не к кому иному, как к «Бичу Божьему» Аттиле, вызвав тем самым форменую мировую войну. Теперь же аналогичную войну, как принято считать, вызвала вдова Валентиниана III Евдоксия, обратившись за помощью к Гейзериху.

Тому только такой благовидный предлог и был нужен. Весной 455 г. вандальский флот вышел в открытое море. Вероятно, это произошло всего через несколько дней после получения чрезвычайно важного известия о том, что два готских «федерата, служившие под знаменами Аэция, желая отомстить за убийство своего господина августом Валентинианом и будучи подкупленными Петронием Максимом, убили императора-убийцу. Мы не знаем точно, что и когда происходило в тогдашнем Ветхом (да и Новом) Риме. Но считается, что цареубийство произошло 16 марта 455 г. в поместье «У двух лавров» в трех милях от «Вечного города» на Тибре, расположенном на Лабикской дороге, где Валентиниан наблюдал за воинскими упражнениями своей гвардии. Небольшая группа готских офицеров, в т. ч. некие Оптила и Травстила, набросилась на императора-злодея, заколов его, как кабана, на глазах изумленной публики и воинов, отрабатывавших ружейные приемы.

Мы не знаем, направила ли царственная вдова Евдок(с)ия в Карфаген собственного гонца из числа преданных рабов или же царедворцев с подробным описанием случившегося и приглашением Гейзериха в качестве мстителя-спасителя в италийский Рим. Источники в этом вопросе расходятся. К тому же известно, что подобные «приглашения» были достаточно распространены (вспомним о приглашении Аттилы страждущей Гонорией). Впрочем, у Евдоксии было достаточно веских причин действительно позвать вандальского царя на помощь. Ведь Петроний Максим, новый «август на час», не только насильно превратил Евдоксию в свою супругу, но и в первую же брачную ночь, издеваясь над принужденной им к сожительству императрицей, сообщил ей, что и был фактически убийцей ее прежнего супруга, готы же – лишь его, Максима, послушными орудиями. Правда, как уже говорилось выше, у Петрония имелся мотив для совершения преступления, который, возможно, мог бы учесть в качестве смягчающего обстоятельства и современный суд. Еще в бытность Максима «простым» римским сенатором август Валентиниан, действуя хитростью, а затем – и насилием, овладел красавицей-женой Петрония, которая от горя и стыда умерла, как «последняя Лукреция Рима» (как утверждал Фердинанд Грегоровиус в «Истории города Рима в Средние века»), иными словами – покончила с собой.

Навряд ли Гейзерих особенно вникал во все подробности этой кровавой аферы. Но «колченогий евразиец» не преминул воспользоваться удобным поводом, и, поскольку он (как утверждает гото-аланский историк на восточноримской службе Иордан) порою действовал быстрее, чем другие думали, его громадный флот, к ужасу римлян, беспрепятственно вошел в Порт Августа (Римский Порт), позднейший Порто (важнейшую гавань тогдашнего Рима на Тибре, ибо прежняя главная гавань – Остия – к описываемому времени обмелела). От Порта в Рим вела большая и удобная дорога – Виа Портвенис (Портуэнис), так что Гейзериху удалось окружить Ветхий Рим в мае 455 г., всего через пару недель после совершенного Петронием Максимом цареубийства. Воздушно-десантных войск тогда еще не было в природе. Но современный морской десант вряд ли мог бы управиться с делом быстрее, чем морской десант царя вандалов. Что доказывает: Гейзерих превратил в принцип секрет успеха всех великих полководцев. Как ни тщательно он обдумывал, как ни разумно он планировал свои действия, но при их осуществлении он был так же стремителен, как Цезарь Хубилай, Суворов и Наполеон – после него.

Во время своего короткого молниеносного похода на Старейший Рим Гейзерих сделал только одну-единственную остановку. 31 мая император Запада Петроний Максим был при попытке к бегству то ли побит камнями своими бургундскими наемниками, не пожелавшими осквернять свои мечи кровью вероломного узурпатора, то ли растерзан в клочья «свободными римскими гражданами». Через два дня после жалкой гибели «августа на час» папа римский Лев I вышел из беззащитного Града на Тибре и, явившись в стан Гейзериха, попросил царя вандалов пощадить жителей и постройки. При этом римский епископ заверил Гейзериха в том, что никто из римлян не окажет ему сопротивления, что поэтому в городе не будет уличных боев и, таким образом, удастся избежать пожаров.

Папе Льву I, прозванному Великим, было не впервой выполнять эту миссию. Тремя годами ранее римский понтифик, выйдя навстречу опустошавшим Северную Италию гуннам Аттилы, встретил «царя-батюшку» под Мантуей (родным городом патриарха римской литературы, автора «Энеиды» Публия Вергилия Марона). Согласно позднейшей легенде, суеверный гуннский властелин счел разумным склониться к мольбам князя православной церкви, видимо, обладавшего колдовскими силами. В результате Средняя и Южная Италия были спасены от гуннского нашествия, Аттила же вскоре скончался. Гейзерих, твердый в своей арианской вере, видимо, встретился с папой без тайного страха и без колебаний. К кровопролитию он стремился меньше, чем к захвату рабов и заложников, которых можно было обратить в деньги, а горящие здания, как известно, сложно грабить. Следовательно, полюбовное соглашение с папой Львом вполне отвечало планам вандальского владыки. То, что Гейзериху удалось принудить не только вандалов и аланов, но и свои мавританские вспомогательные войска (тех самых темнокожих воинов в бурнусах, что так поразили автора настоящей книги и его школьного друга Андрея Баталова в детстве, при рассматривании репродукции картины Брюллова «Нашествие Гейзериха на Рим» в седьмом томе детской энциклопедии «Из истории человеческого общества») к строгому соблюдению договоренности с римским первосвященником, наглядно свидетельствует о непререкаемом авторитете, которым «Зинзирих» пользовался у своих разноплеменных, разномастных (в полном смысле слова) подданных.

Именно эта уверенность «колченого евразийца» в своей власти над вандалами, аланами и маврами позволила ему ограничить систематический грабеж Первого Рима ровно четырнадцатью днями – сроком, за который любое другое войско, несомненно, вышло бы из подчинения любому другому полководцу, за который любой другой монарх утратил бы власть над своими воителями, что доказывается примером разграбления Второго Рима участниками Четвертого Крестового похода во главе с венецианским дожем Энрико Дандоло в 1204 г. При разграблении Первого Рима в 410 г. Аларих смог держать своих вестготов (и сарматов с гуннами) в узде на протяжении трех дней (по мнению большинства историков), что уже немало, и все же тогда не обошлось без эпизодов, наглядно свидетельствующих о его балансировании на грани оргиастического хаоса. А вот с разграблением Ветхого Рима вандалами и иже с ними дело обстояло совершенно по-иному. Они грабили Рим с профессиональным спокойствием и хладнокровием современных мафиози. Последовательно прочесывая улицу за улицей, квартал за кварталом, в сопровождении повозок, нагружаемых награбленным добром. Бесконечные колонны телег и повозок катились из столицы мира по Портвенской дороге к кораблям, заполняя своим содержимым их трюмы. Все, что не служило главной цели, оставлялось без внимания, неповрежденным. Насилий никаких не совершалось. Во-первых, они только вызывали бы ненужные задержки, отвлекая грабителей от дела. Во-вторых, вандалы и без того взяли в заложники множество состоятельных римских семей (включая императорскую), с чьими женами и дочерьми они могли потом, «уж опосля», в родимой Африке, сколько угодно забавляться в ожидании выкупа. Пока же золотая и серебряная утварь из ограбленных римских домов была грабителям важнее. Впрочем, не гнушались они (в особенности – нищие сыны пустыни) и медной посудой. Но, не щадя святынь языческих, щадили христианские святыни. «На Капитолии они разграбили храм Юпитера, остававшийся до того времени нетронутым. Гейзерих похитил из этого храма не только статуи, которыми он надеялся украсить свою африканскую резиденцию, но приказал еще снять наполовину крышу храма и нагрузил корабли дощечками позолоченной бронзы, из которых сделана была крыша» (Грегоровиус).

Итак, запомним хорошенько, уважаемый читатель, что для украшения своей новой столицы Гейзерих распорядился вывезти из Рима на Тибре все, что только было ценного в художественном отношении, – и колонны, выломанные из храмов и дворцов, и позолоченные черепицы, снятые с крыши храма Юпитера Капитолийского (все еще возвышавшегося посреди давно уже, казалось бы, ХРИСТИАНСКОГО Рима!), и статуи работы прославленных античных ваятелей. Как, кстати, в свое время поступил не кто иной, как первый христианский император Константин Великий, ограбивший для украшения своей новой столицы на Босфоре лучшими произведеньями искусства всю Италию и Грецию. «Константин, грабивший города Европы и Азии с той целью, чтобы обогатить новый Рим, Византий, всякого рода предметами поклонения и произведениями искусств, первый стал увозить из Рима статуи. На одном лишь ипподроме своего нового города Константин поставил 60 римских статуй, без сомнения, самых лучших, и в числе их статую Августа. Известно, что Константин приказал также перевезти на корабле из Рима в Византий монолитную колонну из египетского порфира, имевшую в вышину 100 футов. На эту перевозку потребовалось целых три года; этот громадный колосс был поставлен с громадными трудностями на форуме в Византии, а в основании его был заделан Палладиум (священная статуя-оберег, изображавшая богиню-градохранительницу Афину Палладу; сброшенная с Олимпа на землю Зевсом, она поначалу хранилась в Трое как залог неприступности города, пока, после взятия Трои греками, не была вынесена из горящего города Энеем, перенесшим ее в италийский город Альбу Лонгу, откуда палладиум попал в Рим, где хранился вместе с другими реликвиями в сокровенном месте храма Весты, богини домашнего очага. – Примеч. авт.), также взятый Константином из Рима; последнее, однако, маловероятно. Но произведений искусства в Риме было такое неисчислимое множество, что грабеж не был бы заметен даже в том случае, если бы Константин похищал их зараз сотнями» (Грегоровиус).

Уже сам факт отбора Гейзерихом ЛУЧШИХ статуй и колонн для украшения своей столицы ставит под сомнение «дикость» и «бескультурье», приписываемые повелителю вандалов и его темным подданным, якобы совсем не разбиравшимся в произведениях искусства. Правда, вандальский корабль, предназначенный для доставки в Африку античных статуй, оказался настолько перегруженным, что затонул, единственный из всех судов грабительской флотилии, на обратном пути во время шторма – запоздалой мести, постигшей грабителей-еретиков. «Прокопий вполне точно говорит, что один корабль был нагружен статуями, и из всех кораблей он один потонул; остальные же благополучно дошли до карфагенской гавани» (Грегоровиус).

«Но беспристрастное исследование не подтверждает той пошлой басни, что вандалы разрушали здания в Риме. Никто из историков, которые только писали об этом событии, не называет ни одного здания, которое было бы уничтожено вандалами. Прокопий (Кесарийский. – Примеч. авт.), от внимания которого не ускользнули развалины преданных огню готами дворцов Саллюстия, сообщает только, что вандалы разграбили Капитолий и дворец цезарей; и только позднейшие византийцы, списывавшие друг у друга, говорят общими словами о поджогах в городе и гибели от огня многих замечательных его сооружений. А между тем мы увидим, что еще Кассиодор (в VI в. – Примеч. авт.) описывает эти великолепные памятники и восхваляет заботы гота Теодориха о сохранении их. И мы закончим наше исследование по этому вопросу словами римлянина: “Насколько мне известно, не установлено, что Гейзерих разрушал здания и статуи города”».

Так с полным на то основанием пишет Фердинанд Грегоровиус в своей непревзойденной по подробности изложения и глубине оценок «Истории города Рима в Средние века». Однако людская молва – как морская волна, добрая слава лежит, а дурная – бежит… Дочери Евы и сыны Адама во все времена склонны верить не тем, кто разоблачает сенсации, а тем, кто их создает, раздувает и тиражирует. Из всего того, что творили вандалы, у себя дома в Африке или в походах, нет ничего, в чем они могли бы себя меньше упрекнуть, как в этом «опустошении» (используя термин Грегоровиуса) Вечного города на Тибре. Почти через сто лет после нашествия на Ветхий Рим вандалов остготский царь Италии (и наместник в ней константинопольского императора) Теодорих Великий и его магистр оффиций Кассиодор Сенатор при всем своем желании никак не могли бы заботиться о сохранении римских архитектурных шедевров, если те были в свое время разрушены вандалами. А то, что средневековый Рим лежал в руинах и оставался безрадостным скопищем развалин вплоть до начала XVI в., объясняется последствиями многолетней войны на уничтожение, развязанной восточными римлянами цезаря Юстиниана I на территории Италии против остготов. Истребительной войны, в ходе которой Вечный город многократно переходил из рук в руки, пока не был действительно разрушен (только вот не вандалами). И весь христианский мир не позаботился о том, чтобы поднять Рим из руин, меланхолично сокрушаясь о том, что Форум превращен в коровье пастбище (кампо ваччино), как, к примеру, делал это Н.В. Гоголь в своей повести «Рим»…

Однако Вечный город во все времена был в центре внимания. Происходящие в Риме на Тибре события сразу же становились известны всему земному кругу. И даже тот, кто раньше никогда не слышал о вандалах, присоединял свой возмущенный голос к горестному хору, оглашавшему, в частности, Галлию. Хотя мир, казалось бы, испокон веков переживал куда большие ужасы и жестокости. Достаточно вспомнить зверства, творимые, как нечто само собою разумеющееся, даже самым культурным народом античного мира – греками, в завоеванных ими греческих же городах (не говоря уже о городах не греков, варваров – к примеру, Трое или Персеполе). И, тем не менее, две недели спокойного, организованного, без эксцессов, разграбления града ни Тибре, продолжавшего считать себя «пупом земли», закрепили каинову печать на челе вандалов, наложенную на него мнением Запада. Восточноримский стратиг Нарзес, истребитель италийских остготов и (попутно) разрушитель италийских городов, удостоится всяческих почестей и благодарной памяти потомства как сокрушитель варварской гордыни. А Гейзерих останется в учебниках как некое исчадие зла, проклинаемый проповедниками с церковных амвонов и кафедр как предтеча Антихриста. По возвращении в Карфаген из основательно разграбленного его воинами Рима Гейзерих был вынужден запретить своим православным подданным читать проповеди о Навуходоносоре и прочих безбожных тиранах, не без основания подозревая, что проповеди в действительности направлены не против этих ветхозаветных нечестивцев, а против него, многогрешного.

К слову говоря, вандалы весьма расчетливо превратили свою челядь, двуногую добычу, в деньги. Они отпустили взятые ими в Риме в полон сенаторские семьи, которым, правда, пришлось провести в Карфагене и его окрестностях несколько не слишком приятных месяцев, за выкуп на свободу. Однако похищенные в городе на Тибре драгоценные произведения искусства оставили, прекрасно отдавая себе отчет в их ценности. Они и не подумали переплавить шедевры древних мастеров, лишь потому, что те были изготовлены из золота. В отличие от христианнейших королей Испании (кичившихся своими вестготскими корнями), именно переплавивших золотые предметы искусства, захваченные испанскими конкистадорами в ацтекском Теночтитлане и инкском Куско. К захваченным в Риме сокровищам Иерусалимского храма иудеев, вывезенным в свое время римлянами в град на Тибре, вандалы отнеслись с таким благоговением, что Велизарий впоследствии, завоевав царство вандалов, смог перевезти их целыми и невредимыми в Константинополь, где их следы затерялись лишь после захвата Второго Рима на Босфоре турками-османами в 1453 г.

«Еще более сожалений вызывает в нас похищение (вандалами в Риме. – Примеч. авт.) другой добычи. То были сполии (святыни. – Примеч. авт.) Иерусалима. Путешествуя по Риму, мы можем видеть еще теперь не вполне совершенные изображения утвари храма Соломона в остатках скульптурных украшений на арке Тита, и мы смотрим с изумлением на лихнух, или светильник, о семи ветвях (иудейский семисвечник – менору. – Примеч. авт.), на священный жертвенный стол с двумя кадильницами, на две длинные трубы и ящик (арон кодеш, священный кивот. – Примеч. авт.). Эти изображения представляют ту добычу, которую Тит привез в Рим из разрушенного Иерусалима и которую подробно описал Иосиф Флавий. Бывшие среди этих сполий завесы храма и иудейские книги законов Веспасиан отдал во дворец цезарей, а золотой светильник и драгоценные сосуды – в свой храм Мира. Сам храм сгорел при Коммоде (беспутном сыне августа Марка Аврелия. – Примеч. авт.), иудейские же сокровища были спасены, и их сохраняли в другом месте, которое осталось для нас неизвестным; здесь они оставались в продолжение веков. В числе сокровищ, накопленных Аларихом (царем вестготов, взявшим Рим в 410 г. – Примеч. авт.) в Каркассоне, также находились украшенные драгоценными камнями сосуды из храма Соломона, взятые Аларихом в Риме. Но другие иудейские драгоценные предметы оставались еще в Риме, так как Гейзерих приказал отвезти на корабле в Карфаген вместе с утварью, награбленной в римских церквах, и еврейские сосуды, входившие в состав упомянутой добычи Тита.

Замечательное странствование святынь иудейского храма, однако, не закончилось этим. Восемьдесят лет спустя они были найдены в Карфагене Велизарием, и во время торжественного шествия по Константинополю их несли вместе с добычей, взятой у вандалов. Вид этих священных сосудов глубоко взволновал византийских иудеев, и они послали к императору депутацию просить о возврате им их святыни. По крайней мере, по словам Прокопия, один воодушевленный верою еврей, служивший у Юстиниана, уговаривал его не оставлять этих таинственных сосудов в своем дворце в Византии, так как они нигде не найдут себе покоя, кроме того места, где первоначально определил им быть Соломон, и похищение этих сосудов из древнего храма было причиной того, что Гейзерих завладел дворцом цезарей в Риме, а затем римское войско завладело дворцом (царей. – Примеч. авт.) вандалов, где под конец находились священные сосуды. Напуганный всем этим Юстиниан, так говорит дальше Прокопий, приказал отослать иудейские сосуды в одну из христианских церквей Иерусалима. Вполне ли справедлив или только отчасти этот рассказ современника Велизария, но он доказывает, что спустя почти пять веков после триумфа Тита воспоминание о священных сосудах все еще сохранялось в памяти людей. И за все это долгое время дети Израиля из поколения в поколение следили за своей святыней. С той поры нигде не упоминается о сосудах из храма Соломона; возможно, что они достались в добычу арабам; быть может, они были отосланы в Иерусалим и, подобно священному Граалю, затерялись на Востоке. Современник Юстиниана, армянский епископ Захарий, составивший опись общественных предметов в Риме, утверждает, однако, что в городе сохранялось двадцать пять бронзовых статуй, изображавших Авраама, Сару и царей колена Давида и перенесенных в Рим Веспасианом вместе с воротами и другими памятниками Иерусалима; а средневековая римская легенда прославляла латеранскую базилику тем, что в ней хранятся кивот Завета с скрижалями, золотой светильник, скиния Завета и даже священнические одеяния Аарона. Возможно, что на тех же кораблях, которые увозили добычу вандалов, находились и лихнух из храма Соломона, и статуя капитолийского Зевса – символы древнейших религий Востока и Запада» (Грегоровиус).

Как Аттила, так и Гейзерих были, попросту говоря, слишком умны и неромантичны, чтобы увлечься пафосом разрушения ради разрушения. Они использовали свой разум для того, что приносило пользу их народам и намерениям. Они были не душевнобольными маньяками, а высокопоставленными практиками, предоставлявшими сомнительную честь состязаться в ненависти и фанатизме тогдашним интеллектуалам – так сказать, работникам умственного труда…

Крайне любопытно наблюдать за тем, как творчески Гейзерих подходил к решению стоявших перед ним задач, с каким непревзойденным талантом прирожденного организатора он поручал те или иные задачи именно тем своим сотрудникам и подчиненным, которые были способны выполнить их наилучшим образом. Например, чисто военные задачи он поручал своему выдающемуся помощнику в ратном деле – своему сыну Гентону, бесстрашному, но осмотрительному воину. В управленческой сфере Гейзерих умело применял искусно сплавленную его усилиями германо-римскую амальгаму, еще крепче спаянную его преемниками на вандальском царском престоле. К традиционным германскими придворным должностям стольника, конюшего, кравчего и казначея он добавил должность высшего чиновника – государственного препозита (лат. препозитус регни) – своего рода министра внутренних дел. Последний в значительной степени взял на себя порядком тяготившее Гейзериха бремя постоянных перебранок с православным духовенством и разбора столь же постоянных жалоб духовенства арианского, требовавшего принятия все более суровых мер против кафоликов. Этого препозита звали Гельдика, к нему полагалось обращаться «Твое Великолепие». При сыне Гейзериха Гунерихе аналогичную должность занимал некий Обад. Т. о., на этот высокий пост, предпосылкой к занятию которого было обладание административно-правовыми знаниями, назначались германцы, в то время как управленцами среднего и низшего звена были достойные доверия вандальского правителя, знающие римские юристы. Гейзерих мог себе это позволить, поскольку, будучи царем, имел возможность вмешиваться в ход судебных процессов и отменять уже вынесенные приговоры. Ему приходилось делать это достаточно часто, ибо римские управленцы, естественно, были склонны к тому, чтобы в судебных спорах принимать сторону своих соплеменников. Вандальские нотарии лишь постепенно стали занимать соответствующие должности. Их число значительно возросло лишь при Гунерихе, сыне и преемнике Гейзериха.

Царя окружал совет, состоявший из особо приближенных к его особе лиц, не имевших четкого круга служебных задач, но всегда готовых исполнить любое его важное поручение, как легендарные рыцари Круглого стола короля Артура Пендрагона. В общем и целом это был своего рода рудимент совета, собиравшегося в палатах древних германских царей, чтобы, сидя за царским пиршественным столом, свободно высказываться по тому или иному вопросу (даже «Бич Божий» Аттила, если верить «Готской истории» восточноримского дипломата Приска Панийского, пользовался неформальными услугами такого постоянно действующего «мозгового центра», перенятого им у его шурина – гепида Ардариха).

За этим круглым столом царя Гейзериха присутствовали не только вандалы, но даже негерманцы, вплоть до римлян – например, комит Севастиан, сын (по другим источникам – зять) былого врага вандалов, комита Римской Африки Бонифация. Правда, для этого необходимо было выполнить одно условие вандальского царя – перейти в арианскую веру. Мера, необходимость которой становится вполне понятной, с учетом постоянной, охватывающей всю Экумену лихорадочной конспиративной деятельности, ведомой православными епископами даже из мест, куда они были сосланы царем вандалов за строптивость. Правда, Севастиан не согласился доказать свою верность Гейзериху переменой веры, чем помешал своему карьерному росту и не был назначен командующим всем вандальским флотом. Не совсем ясно, куда сын (или зять) Бонифация потом девался. А вот о некоторых православных советниках царя вандалов, имевших испанское происхождение и не пожелавших принять арианство, известно, что они были казнены за неуступчивость.

Наряду с главным, царским двором, существовали и дворы вандальских царевичей, размещавшиеся в очевидно весьма комфортабельных, окруженных поистине райскими садами, поместьях ближайших родственников самодержца. Успешный флотоводец, например – царевич Гентон – мог т. о. наслаждаться плодами своих побед самостоятельно, не делясь ими с отцом (хотя и не думал оспаривать авторитет последнего), поэтому обычного соперничества между отцом и сыном в правление Гейзериха не замечалось. Чтобы раз и навсегда исключить борьбу за престолонаследие, Гейзерих разработал первый на христианском Западе закон о престолонаследии. Хотя повсюду римские легионарии и авксилиарии поднимали на щит своих любимых военачальников, выставляя их на показ почтенной публике как очередных кандидатов на императорский престол, Гейзерих постановил, что первоочередное право на престол имеет старший в царском роду. Правда, этот закон был обнародован лишь при оглашении его завещания.

Столь позднее обнародование этого существовавшего, судя по всему, уже на протяжении десятилетий порядка престолонаследия был примечательным реально-политическимс ходом царя-долгожителя. Его старшему сыну Гунериху уже исполнилось шестьдесят, и Гейзерих не мог знать, переживет ли этот сын его самого (ведь второй его сын, Теодорих, уже умер). А его младший сын, Гентон, приобрел в народе такую популярность своими морскими победами, что, по древнему германскому обычаю избрания царей из рода Астингов, несомненно, избрали бы его, если бы… он не погиб от рук врага в ходе одного из своих морских походов «за зипунами». Итак, закон о престолонаследии был обнародован именно в тот момент, когда и без того не могло оставаться сомнений в том, кто станет править после Гейзериха. Будь же он опубликован ранее, это, возможно, перессорило бы сыновей «колченого евразийца» между собой при дележе шкуры неубитого медведя…

Столь же ловко действовал Гейзерих и в области финансов. Он однозначно баловал свой собственный клан крайне низкими налоговыми ставками, не слишком обременял налогами мелких производителей (снабжавших всю военно-политическую надстройку вандальского царства благами земными), но давал почувствовать всю тяжесть налогообложения своим противникам – прежде всего богатым римским семействам тех провинций, в которых число экспроприированных экспроприаторов было невелико, и кафолическому духовенству, которое при прежней, римской власти, до прихода в Африку вандалов налогов почти не платило. Когда же после разгрома Вандальского царства Флавием Велизарием в Африку возвратились римские налоговики, почти весь афроримский народ горестно застонал под тяжестью многократно возросшего налогового бремени (включая недоимки, накопившиеся за десятилетия пребывания афроримлян под «вандальским игом») – и пожалел (а может, и всплакнул) о «варварах-вандалах»…

Особую группу весьма состоятельных подданных Гейзериха невандальского происхождения составляли купцы, державшие в своих руках международную торговлю (на Руси их называли бы «гостями», а в Хазарском каганате – «рахдонитами»), – греки, иудеи и армяне. Для них Гейзерих также ввел щадящий налоговый режим (нисколько не ужесточенный и его преемниками). Лишь в пору последней, отчаянной борьбы с восточными римлянами за Карфаген этим важным двигателям вандальской экономики, беззаботно процветавшим целыми десятилетиями в своих роскошных виллах с видом на море и приумножавшим свои состояния, пришлось-таки раскошелиться на нужды обороны…

Столь скандальное происшествие, как методичное разграбление Вечного города Рима на Тибре, не могло быть расценено иначе как открытый вызов Римской империи и остаться безнаказанным. Поэтому период с 456 по 467 г. лучше, чем весь предыдущий период правления Гейзериха, характеризуют виртуозность использования им всех имевшихся в его распоряжении политических средств. Поначалу он продолжал действовать под прикрытием, которое заблаговременно себе обеспечил. Император римского Востока Маркиан и его всемогущий канцлер гот, или же алан, Аспар отклоняли все просьбы западноримской Равенны о помощи, не вступали ни в один союз, могущий быть направленным против вандалов, а, когда вандальские пираты совершенно распоясались, ограничились отправкой в Карфаген для переговоров арианского (!) священника, долго внушавшего Гейзериху, в самых вежливых выражениях, необходимость вести себя приличнее.

Но тем более ревностно равеннские мудрецы старались привлечь на свою сторону тех, кто еще не знал, на чью сторону встать, – свебов в Испании и мелких узурпаторов в Галлии и Далматии, отделившихся от Западного Рима (хотя речь во всех подобных случаях шла о весьма локальной и ограниченной по времени самостоятельности). В лице военного магистра Западного Рима – служилого полувестгота-полусвеба Рикимера (не преминувшего ограбить Ветхий Рим в 472 г., совсем как проклинаемый по сей день вандальский царь, но, тем не менее, счастливо избежавшего позднейших обвинений в «вандализме») Гейзерих столкнулся с непримиримым и крайне опасным врагом. В лице Майориана, ставшего западноримским императором под покровительством оного Рикимера (устранившего предыдущего августа – Авита), – с не менее опасным недоброжелателем, срочно нуждавшимся в военной победе над вандалами (чтобы укрепить таким образом свое положение, «выйти из тени Рикимера»). После первых, ограниченных успехов, достигнутых в ходе отражения вандальских десантов (на Корсике западные римляне захватили шестьдесят вандальских кораблей) и гибели шурина Гейзериха от рук римлян при Агригенте, август Майориан собрал, наконец, у берегов Испании против Гейзериха ударную группировку в составе трехсот «с гаком» кораблей. Столь внушительный флот вроде бы так напугал вандальского царя, что он даже прислал к Майориану послов с мирными предложениями. Вскоре, однако, выяснилось, что истинной целью «евразийского хромца» было исключительно стремление выиграть время. Подкупленные вандальским золотом, свебы нарушили мир в Испании, оттянув на себя западноримские войска, предназначенные для морской экспедиции в вандало-аланскую Африку. В блокированном вандальским флотом италийском Риме начался жестокий голод. И тогда Гейзерих проявил свое мастерство в полном блеске. Поскольку гавань Нового Карфагена не могла вместить огромный флот, собранный западноримским императором, более двухсот римских кораблей были вынуждены встать на якорь у нынешнего побережья Эльче, под защитой мыса, известного ныне как Санта Пола, и украшенного маяком. Тайные агенты Гейзериха (принимая во внимание образ действий этих людей, их иначе не назовешь) подобрались к западноримским флотоводцам (с мыса корабли были так хорошо видны, что ни один не мог укрыться от их опытного взора) и втерлись к ним в доверие. Немалая часть отнятого вандалами у римлян золота была использована агентами Гейзериха для подкупа, вернувшись снова в римские руки (вот она, высшая справедливость). Еще больше золота вандальские агенты посулили римским флотоводцам в случае их перехода на вандальскую сторону. А уж сколько всякого добра те смогут награбить, участвуя, под вандальским командованием и вместе с вандальскими «викингами», в будущих плаваньях «за зипунами», нашептывали им вандальские «сирены»… В результате собранный августом Запада Майорианом, очевидно, слишком быстро, без надлежащей проверки надежности командного состава, флот почти ВЕСЬ перешел на сторону Гейзериха.

Оставшись в Новом Карфагене с жалкими остатками своей постыдно дезертировавшей «великой армады», опозоренный на весь свет принцепс Майориан теперь и помышлять не мог ни о морском налете на вандальский Карфаген, ни о его блокаде с моря, ни о перевозке своих сухопутных войск в Африку. Войну с Гейзерихом он проиграл вчистую, даже не начав (и вскоре был, как явный неудачник, ликвидирован разочаровавшимся в нем «делателем цезарей» Рикимером). Впрочем, даже высадись западноримский десант в Африке, еще не факт, что он выдержал бы борьбу с вандалами на суше, в условиях крайне неблагоприятного, сложного африканского театра военных действий. Предусмотрительный царь Гейзерих деньгами и посулами привлек на свою сторону мавров своих западных провинций, которые незамедлительно засыпали или отравили все колодцы между Тингитаной-Танжером и Циртой, возведя на дорогах заграждения. Т. о., Гейзериху, благодаря его предусмотрительности, не пришлось вести серьезных сражений с римлянами, рискуя своей властью и жизнью, ни до, ни после взятия им, без единого взмаха меча, Ветхого Рима на Тибре.

Роль, в которой основавший свое царство в Римской Африке отважный колченогий царь вандалов и аланов Гейзерих выступит перед нами с уважаемым читателем в данной главе нашей правдивой книги, – далеко не единственная из сыгранных им в его долгой и бурной жизни, но, пожалуй, самая необычная и неожиданная. В двадцать лет Гейзерих стал «войсковым царем» – «герконунгом» – великого союза «вооруженных странников» – вандалов и аланов. В тридцать лет Гейзерих, как некий новый Моисей, перевел свой народ через море, в Землю обетованную античного мира, к золотым от спелости хлебным нивам (по-вандальски – «ауйям») Римской Африки. В сорок лет «Зинзирих-рига» предстает перед нами в роли непреклонного защитника и ревнителя исповедуемого им арианского христианства, ставшего германской формою Христовой веры, покорившей половину Экумены. И, наконец, теперь, в возрасте как минимум семидесяти лет – в 468 г. от Рождества Христова – два императора, Западного и Восточного Рима, вынудили его, на пороге дряхлости, еще раз превозмочь свои телесные недуги, чтобы показать дегенерировавшим до предела, но по-прежнему заносчивым «потомкам Ромула», где раки зимуют. По прошествии столетия, на протяжении которого у Рима не было военного флота, императоры римских Востока и Запада, загрузив более тысячи кораблей по самую ватерлинию воинами и военными припасами, двинули их на Гейзериха.

Карфагенский старец понимал, что должен встретить недруга лицом к лицу. Ибо, чтобы спасти свое африканское царство, ему необходимо было одержать во главе своих галер такую морскую победу, после которой никто уже не посмел бы ему докучать. В столетии, в котором не было морских сражений, он ухитрился выиграть одно из величайших морских сражений в истории человечества. Похоже, Гейзерих повелевал не только людьми и кораблями, но и воздушными демонами.

Для всякого, кто вел войну в этом столетии – через восемьсот лет после Александра Великого, за восемьсот лет до Чингисхана – понятие «мир» (в значении «цивилизованный мир») было идентично понятию «средиземноморское пространство». Именно этот достаточно мелководный бассейн с многочисленными заливами, бухтами и морями-ответвлениями, эти извилистые побережья, был теперь призван оказать сопротивление Гейзериху, ставшему легендой уже при жизни африканскому царю, этому «рексу африканусу», гребцами и бойцами на судах которого были темнокожие мавры-берберы, возглавляемые белокурыми вандалами, выходившими в море, как на прогулку, подобно своим далеким скандинавским предкам, бороздившим в седой древности волны Северного моря. И точно так же, как впоследствии – их отдаленные потомки, норманны-викинги – вандалы и мавры «Зинзириха-риги» совместно нападали на порты западной части Внутреннего моря, уходя с добычей в открытое море, прежде чем могла вмешаться в ход событий поднятая по тревоге римская и готская береговая охрана. Пока что – как и на протяжении еще долгих столетий – не было ничего быстрее корабля. И вот что примечательно: благочестивый Гейзерих, как утверждал Прокопий Кесарийский, раз ответил на вопрос кормчего царского флагманского корабля, против кого направлен их очередной морской набег: «Против тех, на кого прогневался Бог!»

Страх и ужас охватили побережья римского Запада. Новый Бог любви, вошедший в храмы изгнанных древних богов, казался бессильным против этих постоянных набегов, этой напасти, бесшумно появлявшейся из вод морских, чтобы на следующее же утро исчезнуть в морском тумане, всякий раз ускользая от преследователей.

«Желая за все это отомстить вандалам, базилевс Лев (восточноримский принцепс Флавий Валерий Лев I, прозванный за свои кровожадные повадки острыми на язык жителями Константинополя «Макеллой», т. е. «Мясником» – между прочим, первый император, венчанный на царство главой православной церкви; впоследствии обряд венчания на царство первоиерархом стал обязательным не только в Константинополе, но и во всем христианском мире. – Примеч. авт.) снарядил против них войско» – пишет, с непоколебимой верой в императорское могущество и моральные обязанности императорской власти, Прокопий Кесарийский в «Войне с вандалами»: «Говорят, что численность этого войска доходила до ста тысяч человек. Собрав флот со всей восточной части моря, он проявил большую щедрость по отношению к солдатам и морякам, боясь, как бы излишняя бережливость не помешала задуманному им плану наказать варваров».

На этот раз Восточный Рим не поскупился на бойцов и золото. Но вот когда речь зашла о назначении командующего всей этой грандиозной операцией, во всем своем «блеске» проявился губительный, впоследствии вошедший в поговорку «византизм», или «византинизм». Император назначил верховным главнокомандующим брата своей супруги – императрицы Верины, по имени Флавий Василиск. Человека, без особого труда стяжавшего победные лавры во Фракии и более известного своей непомерной алчностью, чем полководческими талантами. «Василиск был человек свирепый и некультурный, был ума тяжелого и легко предавался обманщикам. Жадность его к деньгам была непомерной, он не брезговал их брать от лиц, которые отправляют самые низкие ремесла» (Малх Филадельфиец. «Византийская история в семи книгах». Отрывок 8).

Правда, к описываемому времени и в Новом Риме стали понимать, что для достижения победы недостаточно двинуть на семидесятилетнего Гейзериха флот, пусть даже очень большой. Чтобы разгромить этого «евразийского хромца», господствовавшего, опираясь на покорные ему побережья и острова, надо всем античным миром, необходимо было взять его в клещи, одновременно с востока и запада, и руководить этими «Каннами» должны были оба императора, восточноримский – Лев «Мясник», и западноримский – Анфимий (Антемий), возведенный «Мясником» на «гесперийский» императорский престол в качестве константинопольской марионетки.

Жил в ту пору в Далматии опытный пират по имени Марцеллиан (или же Марцеллин), чрезвычайно энергичный и предприимчивый (чем он был, вероятно, обязан смешению в его жилах римской крови с иллирийской). На протяжении долгих лет Марцеллин-Марцеллиан вел среди островов и узких бухт своего рода частную войну ради наполнения собственной мошны (карманов тогда еще не было) и довоевался до того, что приятные во всех отношениях острова, столь любимые ныне беззаботными туристами, перешли, один за другим, в его запятнанные кровью, загребущие, цепкие лапы. С этого момента островитяне стали считать своим господином не римского августа, а Марцеллиана. Поднявшись так высоко, морской разбойник уже не должен был бояться петли (в обоих Римах, ставших христианскими, пиратов стали вешать, а не распинать на крестах, как в языческие времена). С такими «приватирами» (как их стали называть много позднее, в эпоху Великих географических открытий) восточноримский император Лев «Мясник», вопреки своему зловещему прозвищу, поступал не иначе, чем впоследствии – королева Англии Елизавета I с «королевскими пиратами» Фрэнсиса Дрейка и Томаса Кавендиша, «поощренными легкой фортуной разбойников морских дорог». Головорез Марцеллиан, страх и ужас Адриатики, был сочтен константинопольским владыкой самым подходящим человеком во всей западной части Внутреннего моря, зоне безраздельного господства вандалов, для того чтобы вести императорский флот против Гейзериха.

Конечно, вручить командование римским флотом энергичному Марцеллиану было проще и разумнее, чем поймать его и повесить на рее (ничто не мешало вздернуть его потом, после разгрома им вандалов: «Мясник» обычно расправлялся со своими чересчур успешно действовавшими подручными – как например, впоследствии – с Аспаром). Итак, успех тщательно спланированной операции казался базилевсу обеспеченным. Либо маленький пират (далмат Марцеллиан) уничтожит большого пирата (вандала Гейзериха), и тогда западная часть Внутреннего моря станет из вандальской снова римской. Либо, если, паче чаяния, большой пират уничтожит маленького, западное Средиземноморье останется зоной вандальского господства, зато римская Адриатика избавится от Марцеллиана и его морских головорезов.

Первое задание, порученное базилевсом Львом обласканному им разбойнику Марцеллиану, было выполнено тем в весьма элегантной манере. Именно пират Марцеллиан доставил в Ветхий Рим сенатора по имени Анфимий (грека, обладавшего большими дарованиями), взошедшего там, по воле базилевса Льва, на престол Западной империи, как уже говорилось выше. Это, естественно, вызвало у недоверчивого Гейзериха недовольство и предчувствие, что затеянная севастом Львом интрига направлена против вандальского царства. Ибо античный мир, чьи благородные язык и письменность, театры, книги и школы оставались все еще греко-римскими, а поведение – до напыщенности важным, давно уже имел хозяев-«варваров». Аларих и Аттила многократно измеряли и опустошали его во главе своих воинств. А римские полководцы, противостоявшие им, тоже были давно уже не римлянами и не греками, а германцами или сарматами. Горстка утонченных и благовоспитанных патрициев и ослепительной красы (если судить по расточаемым им дифирамбам утонченных виршеплетов, продающих свой талант за золото) патрицианок – вот все, чем могли еще похвастаться древние аристократические семейства, потомки прежних повелителей Римской державы, сохранившие из прежних качеств своей касты лишь способность плести бесконечные интриги. Римские же войска возглавляли не «природные» римляне, «выросшие в тени Капитолия и вскормленные сабинской оливкой», а отпрыск готско-свебского царского (или, по крайней мере, княжеского) рода Рикимер (в Италии) и гот (или алан) Аспар (на Боспоре Фракийском).

А коли так, то с какой стати было Гейзериху, царю вандалов и аланов, терпеть на троне Западного Рима какого-то сенатора с Востока, раз один из его, Гейзериха, сыновей был женат на дочери западноримского императора? Разве его сын, благодаря этому браку, не имел высокородного шурина по имени Олибрий, способного править Италией не лучше, но и никак не хуже этого Анфимия? Притом что истинная власть была в руках Рикимера, или, если говорить начистоту, в руках Рицимера (чистого германца и внука вестготского царя), Гейзериха (германца по отцу и сармата по матери) и Аспара (гота либо же алана из степи или же с гор Кавказа)? Именно эти три «сильные личности» (все, как на грех – адепты арианской веры) ощущали себя призванными к власти над миром (т. е., как мы помним, Средиземноморьем).

Правда, в распоряжении императора Льва «Мясника» имелось нечто, импонирующее всякому уважающему себя разбойнику, – более трехсот тысяч фунтов золота, хранившихся в константинопольской сокровищнице. Двадцати тысяч фунтов золота хватило императору Константину Великому для постройки во Втором Риме храма Святой Софии, Премудрости Божией (менее грандиозного, чем последующая Агия София, возведенная в VI в. при Юстиниане I Великом, но, тем не менее, крупнейшего в античном мире христианского святилища). А император Лев «Мясник» не пожалел ста тридцати тысяч фунтов золота на снаряжение военного флота, наем и вооружение корабельных команд вкупе с морской пехотой, чтобы ударить по вандалам с моря. В то же время сухопутное войско под командованием полководцев Ираклия и Марса двинулось из восточноримского Египта на вандальский Карфаген. Возможно, император не случайно поставил во главе экспедиционного корпуса военачальников с такими многозначительными именами. Имя первого из них – Ираклий (Гераклий) напоминало о непобедимом эллинском герое Геракле (у римлян – Геркулесе), имя второго – Марс – о древнеримском боге войны. Хотя, с другой стороны, севаст Лев был верующим православным христианином (даже причисленным впоследствии церковью к лику святых и прозванным Великим). Как бы то ни было, константинопольский «Мясник» явно рассчитывал взять докучливого вандала Гейзериха в клещи и раздавить его, как орех.

Гейзарих отреагировал с оскорбительным пренебрежением. В конце концов, западную часть средиземноморского бассейна его корабли за прошедшие десятилетия и без того ограбили настолько основательно, что ничего особо ценного там больше не осталось. Если же Марцеллиан, этот вечно голодный «императорский пират», вздумал бы захватить вандальские острова Корсику или Сардинию, он бы не нашел, чем поживиться. Лишь испортил бы себе пищеварение горьким буковым медом.

В то же время исторический момент предоставлял ему, Гейзериху, и его пиратским кораблям уникальный шанс. Раз Новый Рим отказался от своей прежней политики нейтралитета и вмешался в борьбу с Гейзерихом и Ветхим Римом, вандальскому царю не нужно было больше делать оглядку на своего тайного союзника при константинопольском дворе, могущественного гота, или алана, Флавия Аспара. Не приходится сомневаться в том, что Гейзерих и Аспар поддерживали постоянные контакты. Аспар не желал войны с Гейзерихом. Возможно, он, до выхода флота в море, даже имел судьбоносную беседу с Василиском. Ведь оба они не были друзьями базилевса Льва и являлись естественными союзниками. Поскольку Аспар, как арианин, никогда не смог бы стать императором православного Второго Рима, а шурин императора Василиск если и мог бы взойти на царьградский престол, то лишь с помощью Аспара и войск, подчиненных Аспару.

В то время как на фоне разгоревшейся войны плелись эти тайные интриги, Гейзерих направил свой флот в восточную часть средиземноморского бассейна, ставшую для его пиратов «целиной», не «вспаханной» еще килями их кораблей, чтоб, так сказать «пошарпать» (Н.В. Гоголь) ее берега и острова, куда нога вандальского пирата еще не ступала. Пребывавшие на протяжении долгих лет в безмятежном сознании своей полнейшей безопасности, обеспеченной нейтралитетом между Новым Римом и Гейзерихом, греческие острова считали себя чем-то вроде «Островов Блаженных» эллинской мифологии. Да и имели к этому все основания. Не ожидая никакой беды, они были, однако, в одночасье ошеломлены вторжением в Адриатику вандальских кораблей, начавших разорять в тылу у энергичного Марцеллиана его пиратское царство. Единственной помехой в деле его разграбления стало одно досадное для «Зинзириха-риги» обстоятельство. Его вандалы дали завлечь себя в засаду у мыса Тенарон (ныне – Матапан), на самой южной оконечности полуострова Пелопоннес. Между овеянным мифами островом Киферой и Лаконским заливом – самый южным заливом материковой Греции и всей Европы – африканским пиратам пришлось довольно солоно. С тем большей яростью они, наскоро зализав полученные раны, обрушились затем на Закинф – третий по величине остров в Ионическом море, где повели себя истинно «по-вандальски», в полном смысле этого слова.

Нам известно сравнительно мало подробностей этих морских набегов. Вероятно, в силу того обстоятельства, что практически все прибрежные города Средиземноморья на протяжении столетий (если не тысячелетий), начиная с гомеровских времен, несчетное количество раз подвергались подобным пиратским налетам (а ведь не в каждом городе и не на каждом острове имелись свои хронисты, да и вообще – грамотные люди, способные записать в назидание современникам и потомству то, чему стали свидетелями). Да и факт обнаружения при раскопках в тех или иных местах – скажем, в Коринфе, вандальских монет, еще не дает точного представления о целях этих пиратских рейдов (пираты обычно не расплачиваются деньгами за товары и услуги – значит, монеты были завезены торговцами). Вообще же схема действий «викингов» Гейзериха была предельно проста. Вандальские корабли появлялись в том или ином порту, высаживали на берег десант, тот подавлял сопротивление (если таковое оказывалось) и принимался за грабеж. Корабли же прикрывали десантников с моря. Ведь по суше помощь жертвам нападения подойти практически не успевала (если вообще подходила, ведь за помощью еще надо было кого-то послать). Нагруженные захваченной добычей (состоявшей, главным образом, из «челяди» – рабов и, разумеется, рабынь) нападающие поспешно возвращались на корабли. Как правило, им это удавалось. Лишь под Кенополем, в предгорьях Тенарона, произошли кровопролитные бои, когда внезапно появившиеся «ромейские» корабли, патрулировавшие у мыса, отрезали морским разбойникам, уверенным в своей безопасности, пути отхода.

Впрочем, жители острова Закинф мужественно сопротивлялись и отправили на тот свет так много пиратов, что вандалы в наказание взяли в заложники не менее пятисот знатных островитян (в чем вполне можно верить Прокопию). Менее достоверным представляется утверждение, что эти пятьсот именитых заложников, за которых наверняка можно было бы получить огромный выкуп, были разрублены «морскими орлами» Гейзериха на куски и выброшены в море, на корм рыбам. Зачем вандалам было везти их в море для совершения столь кровавой мести. Они преспокойно могли бы изрубить в капусту пленников прямо на острове Закинф.

Сам Гейзерих, вне всякого сомнения, не принимал участия в этих грабительских морских набегах. Слишком уж много беспокойства доставляли ему Карфаген с переполнявшими его кафоликами, мавры, да и любезные родственнички – за всеми ними был нужен глаз да глаз. А все те зверства, что творились его подчиненными далеко от своих африканских баз, на протяжении последующих полутора тысячелетий продолжали твориться пиратами всех стран и народов. Да и на суше зверств творилось, честно говоря, не меньше. Вспомним хотя бы новгородцев, которых целыми семьями топили в Волхове опричники царя Ивана Грозного. Или мрачную фантазию уполномоченного Конвента Каррье, тысячами топившего во время Французской революции в Луаре жителей Нанта (аккуратно связанных попарно или загнанных на баржи). Или товарища Сталина, повторившего деяния якобинца Каррье при обороне Царицына от белых, топя в баржах «военспецов» и прочих «бывших слуг царского режима».

В V в., веке гуннов и вандалов, убийства совершались уже далеко не столь утонченными способами, как в правление принцепсов Тиберия или Нерона. Гете писал в первой части своей знаменитой трагедии «Фауст»: «Кровь, надо знать, совсем особый сок». Но в V столетии римляне открыли средство, в гораздо большей степени заслуживающее названия «особого сока», чем кровь. А именно – золото. Именно потоками золота римляне в свое время умиротворили Аттилу, разгневанного тем, что ему не дали в жены дочь римского императора, желавшую выйти замуж за «царя-батюшку» свирепых гуннов. Теперь же старый, ставший мудрым Гейзерих потоками золота потушил огонь нападающих, греческий огонь, уже опалявший с трех сторон света границы его земноводного царства.

Ведь далмат-пират Марцеллиан, самый стремительный из недругов вандальского царя, уже добился некоторых успехов. Он умудрился захватить врасплох слабые вандальские гарнизоны на Сардинии и «овладеть этим островом» – выражение, позволяющее сомневаться в том, бывали ли те, кто его использовал и повторил, когда-либо на этом острове с крайне сложным рельефом местности. Даже джипы и вертолеты современных итальянских карабинеров мало чего были способны там добиться в гораздо более поздние времена, да и внезапные налеты полиции редко приводят на Сардинии к удовлетворительным результатам. Гейзерих, завоеватель, признанный по прошествии десятилетий своим законным государем местными рыбаками и пастухами, остался хозяином Сардинии, несмотря на присутствие гребного флота энергичного далмата в Ольвии, Таррском заливе и на крайнем юге острова таинственных башен-«нурагов».

Гораздо опаснее была появившаяся у Марцеллиана после захвата им опорных пунктов на Сардинии возможность, высадив десант в Африке, угрожать тамошним вандальским городам (в свое время Гейзерих распорядился срыть укрепления всех этих городов, кроме Карфагена, чтобы афроримлянам, в случае восстания против вандальской власти, негде было отсидеться). Десантники Марцеллиана – с моря и шедшее из восточноримского Египта войско Ираклия и Марса – с суши могли окружить с двух сторон столь важные центры государства Гейзериха, как Иппон Регий и Карфаген. Не жалея полновесных вандальских монет, Гейзерих через своих тайных эмиссаров снова, как когда-то, нанял туземцев, хорошо знакомых с побережьем и пустыней. И когда передовой десант далмата на восточноримской службе высадился в Африке, он наткнулся на отравленные колодцы, заблокированные дороги и, понеся немалые потери в стычках с местными, полностью утратив боевой дух, возвратился на свои корабли. Правда, это не означало выхода Марцеллиана из игры, но теперь он не мог заключить союз с разбойничьими африканскими племенами, присоединявшимися к той стороне, которая казалась им сильнее и начинала одолевать. Корабли Марцеллиана отошли от побережья Африки и присоединились к главным морским силам Василиска. Таким образом, Гейзериху теперь пришлось иметь дело уже не с тремя, а лишь с двумя врагами одновременно.

И тем не менее Марцеллиан по-прежнему представлял собой угрозу для «хромого евразийца». Тем более что он вывел верховного флотоводца, Василиска, слишком осторожного (возможно, по тайной договоренности с доброжелателем Гейзериха при константинопольском дворе – Аспаром), из состояния пассивности. Ибо присутствие честолюбивого далматского пирата вынудило величавого Василиска отказаться от роли императорского шурина, лишь по воле случая крейсирующего на борту одного из кораблей императорского флота по Внутреннему морю, и проявить наконец активность. В результате восточный и западный флоты «ромеев» соединившись, вопреки давней, губительной вражде между Вторым и Первым Римом, общими усилиями завоевали вандальский остров Сицилию, оказавшись в опасной близости от африканской столицы Гейзериха.

Это был не просто успех, о котором можно было с гордостью сообщить в Константинополь. С захватом острова Сицилия «ромеи» получили превосходную позицию для переговоров, в ходе которых Василиск надеялся уладить конфликт с царем вандалов мирным путем. Ибо с какой стати было ему, к вящей славе базилевса Льва, рискуя жизнью своих моряков и воинов (а может быть – и своей собственной драгоценной жизнью), побеждать Гейзериха (с тайной помощью которого он, Василиск, сам мог стать императором Второго Рима)?

Состоялось одно из посольств, собственно говоря, и принесших историческую славу «византийцам», которые не были ни великими воинами, ни гениальными творцами культурных ценностей. Но то, что они одарили мир дипломатами, обладавшими всеми гранями таланта, характеризующего по сей день истинных представителей данной профессии, не вызывает никаких сомнений у всякого человека, знакомого с отчетами «ромейских» дипломатов. С отчетами, дающими подробнейшее представление как о дворах «презренных» варварских «царьков», при которых были аккредитованы лукавые и изворотливые греки из Второго Рима на Босфоре, так и о политическом стиле Константинополя и греческого мира (выдававшего себя за римский) вообще.

Человека, посланного к Гейзериху (принимавшего посланцев всех стран и народов, включая, между прочим, и вандалов из Европы, что свидетельствует о наличии связей афровандалов с их прародиной), звали Филархом. Пятью или шестью годами ранее этот опытный «ромейский» дипломат уже бывал у Гейзериха. Факт избрания послом человека, знакомого и, видимо, пришедшегося по вкусу старому карфагенскому владыке, свидетельствует о явно имевшемся у царьградских мудрецов намерении построить вандалам «золотой мост». Любое средство казалось «ромеям» предпочтительнее вооруженной борьбы с вандалами. Меньше всего рвался в бой свирепый, но отнюдь не храбрый «дукс» восточных римлян Василиск, ни в коей мере не переоценивавший свои первоначальные успехи на Сардинии и даже на Сицилии. И вообще, пока он не сошелся с самим Гейзерихом, так сказать, лицом к лицу, о войне, собственно говоря, не могло быть и речи.

Из сказанного явствует, что карфагенский старец Гейзерих обладал к тому времени колоссальным престижем. Даже семидесятилетнего, его боялись во всем мире, т. е. во всем Средиземноморье, как огня, как демона, как беса, обладающего сверхъестественными способностями, позволяющими ему всегда выходить сухим из воды. Будь это не так, Марцеллиан и Василиск вели бы с ним переговоры совсем иначе, с позиции силы. Или вообще бы не вели с ним никаких переговоров. А постарались бы без лишней болтовни, во всеоружии, повелевая сотней тысяч воинов и одиннадцатью сотнями кораблей, разделаться с варваром-арианином, посмевшим перевернуть вверх дном весь их привычный мир. Однако в действительности «ромеи» его опасались, ожидая от него чего угодно, и потому старательно обхаживали старого воителя. Гейзерих же совершенно правильно истолковал поведение «лукавых греков». Он хладнокровно отклонил все мирные предложения «ромеев» и отправил присланного ими в Карфаген сладкоречивого Филарха через узкий Мессанский пролив обратно на Сицилию, велев ему передать пославшим его, что война-то, собственно, еще не началась…

Если Василиск действительно был жаден до денег и не слишком-то сообразителен (как утверждал один из его современников), то для него наступили непростые времена. Ибо противник, которого он намеревался перехитрить, с полным основанием считался самым проницательным и хитрым государем, занимавшим когда-либо престол, и в то же время – опытнейшим полководцем своего времени. Тут не могла помочь вся золотая казна Византия, ибо многочисленным кораблям, подведенным «ромеями» к вандальским берегам, предстояло помериться силами с крайне опасным флотом Гейзериха, под парусами кораблей которого крайне разные по внешности и характеру мавры и германцы уже на протяжении десятилетий удивительно успешно наводили ужас на все Средиземноморье. Василиска, наблюдавшего за приближавшимся к нему величайшим в его жизни шансом с нескрываемой тревогой, как за грозовою тучей, предвещавшей бурю, кое-как поддерживала лишь надежда на помощь с Востока, ибо он знал, что «ромейским» полководцам Ираклию и Марсу удалось добиться в пустынях, отделявших покинутый их экспедиционным корпусом восточноримский Египет от вандальского Карфагена, некоторых успехов. Еще бы! Ведь на суше «доблестным ромеям» преграждали путь лишь слабые силы сдерживания, высланные Гейзерихом им навстречу.

Как только внушительная морская армада Василиска отчалила от берегов Сицилии, взяв курс на Африку, шурин константинопольского «Мясника» тотчас смекнул, что ветер, так сказать, переменился. В узком проливе, отделявшем Сицилию от Африки, громадному флоту «ромеев» негде было развернуться. Небольшие, юркие гребные корабли-дромоны (греч. «бегуны») вандалов с молниеносной быстротой шныряли вокруг плавучих крепостей «ромеев», словно хищные акулы. Стоило подразделению громадных римских кораблей чуть выбиться из общего строя армады из-за ветра или морского течения, а флотоводцу Василиску – обратить все свое внимание на необходимые маневры, вандальские корабли наносили удар, как акулы, вонзающие свои острые зубы в неповоротливые туши громадных китов. Вандалы шли на абордаж, перепрыгивая с борта на борт. Исход кровавых рукопашных схваток, в которых вандалы всякий раз одерживали верх, не способствовал уверенности в своих силах и боевому духу «ромейских» команд, снятых базилевсом Львом Макеллой со всех торговых кораблей Восточного Средиземноморья. Уже после первых вооруженных столкновений с вандалами на море эти наспех навербованные моряки стали протестовать. Они потребовали высадить их на берег Африки, где они были готовы с боем пройти знойную пустыню, чтобы с именем своего императора или обоих императоров обеих Римских держав на устах разбить вандалов в пух и прах. Но драться на море, на шатких палубах, на кораблях, с которых некуда бежать, в дыму горящих парусов и тлеющих канатов, с прошедшими огонь, воду и медные трубы морскими дьяволами злого чародея Гейзериха, для которых все это – часть повседневной жизни, – нет уж, увольте! На это они, мол, не подряжались и не нанимались…

Эти жалобы дошли до Василиска. Он сразу сообразил, что недовольство грозит вылиться в открытый бунт. Чего он, вероятнее всего, втайне ждал и боялся изначально. Еще больше он, однако, боялся вандалов. Ведь и его корабль, наверняка выделявшийся благодаря приличествующим сану флотоводца украшениям, не был застрахован от вандальских нападений, происходивших чаще всего по ночам. Поэтому он, не тратя времени на долгие размышления и выбор подходящего места для высадки, взял курс на Промонторий Меркурии – двойной мыс с храмом Гермеса-Меркурия, в восточной части Карфагенского залива. Это была не только ближайшая цель, это не только сокращало время пребывания постоянно тревожимого вандалами флота под парусами на целые сутки, это не было решением, продиктованным осторожностью (как впоследствии предполагали некоторые историки, утверждавшие, что Василиск избрал это место по трезвом размышлении, в соответствии с неким тщательно продуманным планом). Ибо указанное «ромейским» флотоводцем своему флоту место располагалось слишком далеко от главной цели операции – Карфагена. К западу от мыса Меркурия Василиск нашел бы длинное, плоское побережье, хоть и открытое морским ветрам, но весьма удобное для высадки десанта. Высаженные там на берег «ромейские» войска незамедлительно могли бы напасть на Карфаген, без всякого труда овладев столицей Гейзериха, расположенной на полуострове. Лишь небольшая часть ее защитников смогла бы спастись морем, в то время как со стороны материка силы римлян, многократно превосходящие вандальские, полностью блокировали бы африканский мегаполис.

Однако, высадив свои войска у нынешнего алжирского Рас эль-Ахмара, южнее городка Миссвы, Василиск заранее лишил себя возможности быстрого захвата Карфагена превосходящими силами своей «десантуры». Правда, римский флот был довольно надежно прикрыт предгорьем от неблагоприятных ветров, но высадка десанта на скалистом побережье потребовала очень долгого времени. Кроме того, высадившимся кое-как в Африке «ромейским» войскам предстоял долгий, более чем стокилометровый, марш по пустынной местности, почти лишенной колодцев, под постоянной угрозой нападений вандалов как с суши, так и с моря. Мало того! Вандалы даже имели возможность не допустить развертывания всех сил «ромейского» десанта. Ибо полуостров, заканчивавшийся у Промонтория Меркурия, сегодняшнего мыса Бон, не превышает в своем основании тридцати километров с небольшим в ширину. К тому же он столь гористый, что Гейзерих мог даже с относительно небольшими силами успешно сдерживать продвижение гораздо более крупных сил неприятеля.

Хотя маневр Василиска и выглядел шедевром византийской тактики, превосходящей вандальскую во всех отношениях, образцом политики с позиции силы и нахождения удобных мест стоянки громадного флота двух Римов, требовалось лишь легчайшее дуновение, лишь неожиданный порыв ветра, налетевшего из глубин знойной Африки, чтобы хитроумная «ромейская» диспозиция обернулась полной катастрофой.

Гейзерих, проявив «нордическую хитрость», притворился, что готов к безоговорочной капитуляции. Разве Внутреннее море под самыми окнами его дворца не было покрыто парусами грозных кораблей «ромеев»? Разве славный Карфагенский залив, видевший некогда отплытие армад воинственных Баркидов – Гамилькара, а затем и Ганнибала – не превратился в исходную позицию превосходящих сил римского флота, угрожающего ныне Карфагену? Оставалась ли у вандальского царя какая-либо слабая надежда на спасение? Похоже, нет. Прокопий Кесарийский, живший в VI в., вполне серьезно утверждал: «…до такой степени Гейзериха охватил страх перед Львом как непобедимым базилевсом, когда ему сообщили, что Сардиния и Триполис (Триполи. – Примеч. авт.) захвачены, и когда он увидел флот Василиска, какого, говорят, у римлян никогда раньше не было».

Царь вандалов снарядил посольство. Теперь от Гейзериха было совсем недалеко до Василиска. И это было хорошо, ибо вандальские переговорщики везли с собой тяжелый груз. Сам Гейзерих отобрал для своих посланцев к Василиску самое красивое и ценное из добычи, привезенной его награбившими ее у римлян пиратами в Африку. При этом, зная «свычай и обычай» (выражаясь древнерусским слогом) некультурного, но алчного дукса восточных и западных римлян, он обращал на художественную ценность предназначенных Василиску даров куда меньше внимания, чем на их материальную ценность. С этой коллекцией награбленных вандалами храмовых сокровищ и церковной утвари, а также золота и драгоценностей из дворцов переговорщики припали к стопам Василиска.

Они были милостиво приняты и терпеливо выслушаны флотоводцем Восточной империи и его пышной свитой. В конце концов, совсем чужими обе стороны друг другу не были.

Вандальские посланцы клятвенно заверили гордого собой и своей военной мощью Василиска, что только о примирении пославший их Гейзерих и думает. Что теперь, по прошествии почти полувека безраздельной власти и побед, он попал в такой переплет, что не видит для себя иного выхода, кроме как покориться двум великим императорам обоих Римов. Однако предварительно Гейзерих молит о перемирии. Чтобы, сменив окровавленный меч на ветвь оливы – символ мира, получить возможность не спеша обдумать форму, содержание, условия своего подчинения благочестивым римским императорам Льву и Анфимию.

Великодушный Василиск, нисколько не способный думать наперед, милостиво соизволил дать одумавшемуся бедняге-«варвару» пять дней сроку. Видимо, именно столько времени требовалось «ромейскому» флотоводцу, для того чтобы пересмотреть и перещупать сокровища, поднесенные ему Гейзерихом, этим везучим полудикарем, через своих послов, вместе с самыми искренними заверениями в своем глубочайшем к нему, Василиску, почтении. На первый взгляд, пять дней – не так много. Но, как вскоре выяснилось, этого оказалось слишком много, ибо Гейзерих – не зря он слыл у суеверных римлян колдуном! – призвал на помощь духов всех стихий, с которыми, конечно, был в союзе. Покуда Василиск наслаждался дарованным им варварам коротким перемирием как своим законным отдыхом от тяжких ратных трудов, предвкушая тот желанный миг, когда «царек» вандалов сложит к ногам римского «дукса» оружие и покорится, наконец, «вечному» Риму, Гейзерих воспользовался предоставленной ему по воле «Фройи» короткой передышкой для подготовки молниеносного удара по основе военного превосходства Василиска – его колоссальному флоту. Для этого необходима была, однако, перемена ветра. Ветра, всегда разбивавшегося еще о предгорье, названное в честь переменчивого в своих настроениях бога торговцев и грабителей Меркурия, приносившего восточной стороне берега залива шторм и прибой, а западному берегу, у которого стояли на якоре римские корабли, обычный летний штиль, затишье, безветренную или тихую погоду, в крайнем случае – со слабым ветром.

В Ульгате, на французском берегу Ла-Манша, гиды до сих пор показывают туристам старинный постоялый двор, в котором норманнский герцог Вильгельм Завоеватель (бастард-ублюдок, как и его возможный отдаленный предок Гейзерих), готовый к завоеванию Англии, якобы дожидался месяцами попутного ветра; до Вильгельма примерно в той же местности дожидался того же самого Гай Юлий Цезарь, а после Вильгельма – маршал Мориц Саксонский и кардинал Ришелье, Наполеон Бонапарт со своим Булонским лагерем и Адольф Гитлер. Рекорд по части выжидания поставил Мориц Саксонский (прождавший «у моря погоды» целых полтора года!). Но у всех этих великих полководцев и авантюристов было времени хоть отбавляй. У Гейзериха же – только пять дней срока, данного ему восточноримским тугодумом Василиском. И вот вечером на исходе пятого дня объявленного перемирия ветер повеял наконец в направлении, нужном царю вандалов! Налетевший внезапно с запада ветер сменил над Карфагенским заливом свое направление, подув на северо-восток, в сторону мыса Меркурия, и значительно усилившись ночью. Надувшиеся под переменившимся ветром паруса вандальского флота, выстроившегося, изготовившись к атаке, широким фронтом, повлекли его на римскую армаду. Сила ветра, дувшего вандалам в паруса, помноженная на мускульную силу мавританских гребцов, слаженно ворочавших тяжелыми веслами, придала кораблям «Зинзириха-риги» завидную скорость.

Корабли Гейзериха с командами и морской пехотой на борту тащили за собой на канатах распределенные между ними «корабли-призраки» – крупные плоскодонные суда и пустые торговые корабли, нагруженные распространявшим отвратительный запах содержимым – серой и смолой, а также легковесной паклей, взлетавшей в воздух при малейшем порыве ветра, и в довершение ко всему – «жидким огнем», знакомым еще Александру Македонскому – маслянистой жидкостью, растекавшейся и горевшей даже на поверхности моря (назвать его «греческим огнем» автор этих строк не рискует, поскольку считается, что «греческий огонь» был изобретен сирийцем Каллиником лишь в VII в., но нечто подобное ему было, вне всякого сомнения, известно еще в пору Античности).

Солнце уже погрузилось в море, но небо на западе было еще светлым и, мало того, огненно-красным. На его фоне темнели силуэты низких, неказистых вандальских судов, казавшихся особенно невзрачными в сравнении с пламеневшими в лучах багряного заката роскошными громадами римских кораблей, залитых кровавым светом морских крепостей армады Василиска, колеблющихся на канатах брошенных в глубь моря якорей, ибо море в этот вечер было странно неспокойным.

Изощренные в распознаванье ароматов средиземноморской и континентальной кухни носы западных и восточных римлян ощутили необычный запах – первую весточку, полученную не ждавшими беды «ромеями» от надвигавшегося флота Гейзериха. С моря вдруг остро потянуло гарью, перебившей чад лагерных костров, на которых повара готовили нехитрую солдатскую еду. И тут же ветер понес на «ромеев» уже не запахи, а маленькие огненные комья, «шаровые молнии», мгновенно прилипавшие к сухому такелажу кораблей обоих Римов, приводя к их немедленному возгоранию. Василиск как раз заканчивал свой ужин. Не будь «ромейский» флотоводец таким степенным тугодумом, он бы лучше подавился рыбьей костью, чем продолжил ужин, не интересуясь тем, что происходит. Но отличавшийся тяжелым умом шурин императора Второго Рима предпочел дождаться последней перемены блюд и истечения срока заключенного им с Гейзерихом перемирия. Когда же он, не осознав еще масштаба грозящей его флоту, войску и ему лично катастрофы, наконец, велел трубить тревогу, было уже слишком поздно…

Тысяча с гаком римских кораблей, шедших (ведь корабли не плавают, а ходят по морю, как всем известно) образцовым строем по сапфировым волнам «маре нострум», от берегов Сицилии на Карфаген давно известным торговым маршрутом, вне всякого сомнения, представляли собой столь величественное и приятное глазу воображаемого наблюдателя зрелище, что он бы не поверил своим глазам, увидев, во что они превратились тем летним вечером 468 г. Багряный свет зари и кровавый отблеск последних лучей заходящего солнца на римских кораблях отнюдь не потускнели. Но сумерки в тот вечер так и не наступили. Ибо повсюду вспыхнули и заплясали жадные языки дымного пламени. Пылающие паруса сворачивались жгутом, срывались с горящих рей, и клочья их летели, подхваченные жарким ветром, с корабля на корабль. Еще до того как вандалы взяли на абордаж первое римское судно, пылали уже сотни кораблей объединенного императорского флота.

Тесно сгрудившиеся в заливе под прикрытием предгорья, римские корабли сами служили причиной неминуемой гибели друг друга. Тесно прижавшись борт к борту, они служили мостами для огня, перебрасывавшегося с судна на судно. Будто пламя преисподней прогрызалось огненными зубами через палубы и паруса, сквозь лес корабельных мачт, с запада на восток. Команды кораблей опытного в морском деле, осторожного Марцеллиана, предусмотрительно велевшего им встать на якорь в некотором отдалении от основной массы римского флота, в тщетной попытке избежать неминуемой гибели обрубили якорные канаты и вышли из бухты в открытое море. Но подоспевший, развернувшийся широким фронтом флот вандалов поспешил принять их в распростертые объятия и прижать к своей железной груди. Лишь немногим из «пиратов их величеств римских августов», счастливо избежавшим соприкосновения с противником и скрывшимся во мраке наступившей наконец-то летней ночи, удалось добраться до спасительной Сицилии. Все остальные стали жертвой пламени, были потоплены или захвачены вандалами.

В тот роковой для Рима вечер Василиск лишился половины своих матросов и десантников и более чем пяти сотен кораблей. Уцелевшие были рассеяны, их капитаны, или, по-гречески – навархи, деморализованы, воины исполнены скрытой ярости, испытываемой солдатами, считающими, что их предали. Не зря писал впоследствии Прокопий, что «медлительность военачальника, возникшая либо от трусости, либо от ИЗМЕНЫ (выделено нами. – Примеч. авт.), помешала успеху» африканской экспедиции «ромеев». Все они – пусть издали – но уже воочию видели перед собою Карфаген, богатейшую вандальскую столицу, полную добра, награбленного всюду Гейзерихом «со товарищи». Как часто Василиск указывал своим воителям на этот африканский мегаполис как на цель, смысл и награду всех участников этого заморского похода! Теперь же его корабли погибли в огне и в дыму! Весь его громадный флот рассеялся, как дым, а вместе с ним развеялись, как дым, мечты их, воинов двух «вечных» Римов, об обогащении!!! Только сам их незадачливый стратег все-таки ухитрился сохранить на борту своего большого быстроходного гребного корабля малую толику неисчислимых карфагенских сокровищ, своевременно спасти ее от гибели. Причем, судя по всему, вандалы не слишком-то старались догнать улепетывавшую под всеми парусами, надо полагать, заметную издалека роскошную трирему Василиска, преследуя ее скорее для вида, чем всерьез…Ибо ТАКИЕ императорские полководцы были очень даже нужны Гейзериху. Ведь, до тех пор пока полководцы вроде Василиска вели на Карфаген римские армии и флоты, царь вандалов оставался не только Моисеем своего народа, но и величайшим флотоводцем всего Средиземноморья. Превратившегося из римского «нашего» и «внутреннего» моря в вандальское…

Один из главных интересующих нас вопросов – достоин ли Гейзерих быть причисленным к величайшим и наиболее творчески мыслящим государям античной эпохи – остается нерешенным и после морской битвы у мыса Меркурия. Ибо уничтожение более слабым флотом более сильного при помощи «судов-поджигателей» (т. н. брандеров), сводящих на нет численное превосходство сгрудившейся в тесном заливе армады противника – случалось в истории войны на море и ранее. Так, например, в 413 г. до Р.Х. флот сиракузян аналогичным способом уничтожил весь афинский флот. Да и Карфагенский залив, в период Второй Пунической войны, уже был раз свидетелем успешного нападения пунийских брандеров на римский флот, значительно превосходивший карфагенский. Новыми в морской битве у мыса Меркурия были решительность и смелость, с которыми Гейзерих сделал ставку на эти «беспилотные», почти не управляемые, «огненные ладьи» («дроны» тех времен). Ибо сиракузяне двинули на афинский флот лишь один-единственный брандер. Гейзерих же применил не менее семидесяти пяти брандеров. Стремительно и внезапно внесенная ими в самую гущу римского флота поистине адская смесь огня, дыма и зловония стала решающим фактором успеха. А бегство охваченных паникой команд вырвавшихся из этого ада немногих римских кораблей довершило победу вандальского флота. В сумраке наступившей после огненной ночи утренней зари пролив, отделяющий Африку от Сицилии, стал свидетелем бесчисленных морских боев между спасавшимися бегством уцелевшими римскими судами и преследовавшими их победоносными вандалами.

Отважный мореход Гентон, сын Гейзериха, командовавший быстроходным гребным кораблем, в одной из этих стычек взял на абордаж римский военный корабль с легатом Иоанном на борту. Вандалы и мавры быстро овладели неприятельской плавучей крепостью. Римляне бросили оружие. Только легат (начальник легиона) Иоанн (по утверждению Прокопия – заместитель Василиска) еще сопротивлялся, одетый в тяжелые доспехи, более пригодные для боя на суше. Иоанн успел сразить нескольких нападавших, когда Гентон наконец окликнул его и дал ему честное слово царевича, что, если Иоанн отдаст свой меч, легата ждет почетный плен. Ведь все равно дальнейшее сопротивление бессмысленно, его корабль захвачен, битву на море (если не всю войну) «ромеи» проиграли. Однако гордый римлянин ответил, что Иоанн никогда не станет добычей собак (дело известное, «грязные варвары – псы, а не люди»), прыгнул за борт и пошел ко дну под тяжестью обременявшего его вооружения. Так, по крайней мере, утверждал Прокопий Кесарийский.

Итак, Лев I Великий, император Восточного Рима, и Анфимий, ставший, милостью Восточного Рима, властителем западной части Римской империи, оба потерпели поражение в борьбе со старым карфагенским лисом Гейзерихом. Вероятнее всего, стыд, вызванный столь позорной неудачей, как бы парализовал руку анналистов, обычно бойко и усердно заносивших на папирус и пергамен все, происходящее в обоих Римах. Ибо сообщения о событиях 467–468 гг. поражают нас своей немногословностью, если не сказать скудостью. Особенно с учетом того, что именно в указанные годы разыгрался величайший со времен морской битвы при мысе Акций (или Актий) военный конфликт Средиземноморья. Правда, действующие лица были тогда, 2 апреля 31 г. до Р.Х., совсем другими. На одной стороне за власть над Римом (и соответственно, согласно представленьям тех времен – над миром) сражались повелитель Запада Октавиан Август и его флотоводец Агриппа, на другой – повелитель Востока Марк Антоний и его супруга Клеопатра, царица Египта. С тех пор прошло почти ровно полтысячелетия. О всей прямо-таки бездонной глубине происшедшего со времен Октавиана и Антония упадка античного мира наглядно свидетельствовал прежде всего характер участников событий V в. Чего стоил, к примеру, один только продажный Василиск, тайно интриговавший против своего императора, да еще и обогатившийся при этом! К тому же ухитрившийся выйти сухим из воды, хотя и ценой публичного унижения, благодаря заступничеству своей жены Верины, умолившей царственного брата – даром что залитого по уши кровью «Мясника»! – смилостивиться над подлым трусом и изменником, погубившим собранный с таким трудом огромный римский флот в Карфагенском заливе. «Прибыв в Византий (Второй Рим – Константинополь. – Примеч. авт.), Василиск укрылся с мольбами в храме великого бога Христа (византийцы называют этот храм Софией, считая, что это наименование более всего подходит для Бога). Благодаря просьбам базилиссы (здесь: царевны. – Примеч. авт.) Верины он избежал опасности (т. е. грозившего шурину императора судебного процесса по обвинению в государственной измене. – Примеч. авт.), но уже был не в состоянии достигнуть престола, ради чего он все это и сделал. Дело в том, что базилевс Лев незадолго до этого убил во дворце Аспара (упоминавшегося неоднократно выше могущественного военачальника готского или аланского происхождения, возведшего Льва в свое время на константинопольский престол. – Примеч. авт.)» (Прокопий Кесарийский).

Вот что творилось тогда в Восточном Риме. В Италии же служилый германец Рикимер (Рицимер, Рецимер), патриций и военный магистр, главнокомандующий всеми западноримскими войсками, не без тайной радости наблюдал за неурядицами в стане своих восточноримских соперников. Было совершенно ясно, что за Анфимием, императором, навязанным ему Восточным Римом, не стоит больше достойной упоминания силы, и во всем хаосе, вызванном унизительным поражением, нанесенным «ромеям» Гейзерихом, лишь один человек сохранял трезвую голову, мужество и энергию, что могло сделать его опасным для Рикимера, – бывший пират Марцеллиан. Он сумел, искусно маневрируя, вывести часть своих кораблей через редкую цепь вандальских ладей из ставшего могилой главных сил «ромейского» флота Карфагенского залива, собрать их у берегов Сицилии и занять на острове удобную, почти неприступную позицию, напасть на которую Гейзерих не осмелился. Если бы Марцеллиана оставили в покое, у Сицилии вскоре появился бы новый хозяин, деятельный боец, способный успешно действовать на суше и на море, который, в довершение ко всему, мог бы, укрепившись на этом чрезвычайно важном острове, контролировать пути подвоза зернового хлеба, все еще получаемого Римом на Тибре из Африки. И при желании зажать этот Рим в кулаке…

Но, поскольку энергичный далмат Марцеллиан, несмотря на все свои таланты, все-таки был и оставался выскочкой-аутсайдером, никогда не признаваемым римскими военачальниками равным себе, Рикимеру было нетрудно найти военного трибуна или кандидата (т. е. офицера), недовольного стремительным возвышением вчерашнего далматского пирата. Чья именно рука нанесла Марцеллиану в том же самом, 486 г., смертельный удар кинжалом, до сих пор остается загадкой. Возможность сделать это имелась во время любого совещания или ужина в шатре военачальника. Не подлежит сомнению только одно: Рикимер был кем-то избавлен от одного из своих опаснейших противников. Прокопий Кесарийский пишет, не вдаваясь в подробности, что Марцеллиан был коварно убит одним из своих же товарищей. Теперь, коль скоро император Запада Анфимий желал продолжения войны с Гейзерихом (а дело было не в его желании или же нежелании, поскольку борьба с Гейзерихом, продолжавшим со своими вандалами разбойничать в западной акватории Внутреннего моря, была настоятельной необходимостью, вопросом выживания), ему, после убийства энергичного Марцеллиана, было просто некому доверить командование армией, кроме Рикимера. Именно на это и была направлена и рассчитана стратегия Рикимера. Для достижения своих собственных целей ему было необходимо иметь послушную ему, готовую к войне, вооруженную, снабженную всем необходимым армию. И хотя август Анфимий смог предоставить в его распоряжение только шесть тысяч воинов (ибо в западноримской Галлии вновь стало неспокойно), а этих нескольких когорт было явно недостаточно для войны с Гейзерихом, которого римляне не смогли победить даже силами ста тысяч воинов во главе с Василиском, их вполне хватило для осуществления военного переворота с целью свержения слишком доверчивого Анфимия.

Всегда находится властитель, не способный разоблачить интриги своих приближенных. В Восточной империи эти добропорядочные, верящие в свою миссию императоры давно вымерли. Но на Италийском полуострове время от времени еще появлялись отдельные оригиналы, верящие в возможность возродить времена былого римского величия и сами напоминающие римлян тех времен. Таким человеком был и Анфимий, зять императора Востока Маркиана (не побоявшегося в свое время бросить вызов гуннскому царю с германским именем Аттила), столь же заслуженный военачальник, богатый, щедрый к народу и потому популярный. Но он и не подозревал, какую мрачную судьбу уготовали ему коварные и хитроумные соперники в борьбе за власть и славу. И он, достойнейший из них, не просто дал недругам заманить себя в ловко расставленные сети, а прямо-таки сам, по доброй воле, устремился в них.

Императору Востока Льву Макелле – «Мяснику» – человек вроде Анфимия был под боком, в царственном Константинополе, совсем не нужен. Мало того! Анфимий был ему просто опасен, ибо чересчур напоминал всей своей личностью славное время базилевса Маркиана. И самого Маркиана. К явной невыгоде Льва, судя по характеристике, данной ему историком V в. Малхом Филадельфийцем:

«Римский царь Лев Макелла был счастливейшим из бывших до него царей. Он был грозен как своим подвластным (в чем нам сомневаться не приходится. – Примеч. авт.), так и самим варварам, до которых дошел слух о нем (а вот в этом мы, уважаемый читатель, склонны усомниться. – Примеч. авт.); такова слава, которую он оставил в массе людей. Но я не думаю, чтоб это было счастье – похищать имения у подвластных, вечно содержать доносчиков по данному предмету, в случае недостатка других доносчиков быть самому обвинителем, собирать золото со всех концов земли и копить его у себя, лишая города прежнего их благосостояния так, что они уже не способны вносить налоги, которые прежде платили».

В общем, константинопольский «Мясник» при первом же удобном случае льстивыми словесами уговорил Анфимия занять престол в Западном Риме. От столь лестного предложения даже достойнейший из кандидатов в императоры никак не мог отказаться. Анфимий, похоже, счел предоставленную ему возможность возвыситься первым шагом к тому, чтобы повернуть ход истории вспять. Ибо он был чужд коррупции, алчности, всем прочим низким помыслам и низменным страстям, ощущал себя еще достаточно молодым и полным сил, для того чтоб возродить вверенную ему древнюю державу изнутри, очистив ее в моральном отношении, а затем – и избавить от внешних угроз, возродить мощь западноримской армии, обновить, восстановить весь римский Запад. Был даже момент, когда народ Италии поверил в этого нового императора. Это случилось в апреле 467 г., когда Анфимий торжественно вступил в Ветхий, Первый, италийский Рим на Тибре. Поскольку в качестве приветствовавшего его оратора от галльских провинций в торжествах участвовал поэт Сидоний Аполлинарий, потомки смогли узнать из чеканных латинских строк последнего о том, как древний, переживший на своем веку так много испытаний Рим вновь ощутил надежду и выразил свои ожидания в праздничном ликовании.

Сенат Вечного города, депутации народа и армии встретили Анфимия за три мили до городских стен, дабы воздать ему императорские почести, принятые им, вместе с саном императора, 12 апреля. Даже могущественный Рикимер примирился с грядущим во имя Господне повелителем «потомков Ромула», ибо одновременно с коронационными торжествами состоялась свадьба этого потомка вестготских царей с одной из дочерей нового императора западных римлян. Рикимер стал императорским зятем, как когда-то – вандал Стилихон и немало других служилых германцев, ибо у древних семейств римской знати, лишившихся деятельных и отважных сыновей, все еще имелись обольстительные, прелестные дочери.

В обстановке всеобщей эйфории, охватившей римский сенат и народ в эти праздничные дни, в Риме никто не занимался делами, закрылись даже суды, а на площадях, стадионах, в гимнасиях, казалось, ожила древняя латинская поэзия, ибо велеречивые риторы вновь, как встарь, декламировали перед публикой стихи, сопровождая декламацию величавыми жестами. Произносили стихи на древнем, священном языке. Нередко даже призывая древних богов, утративших, начиная с Константина Великого, свою былую святость и, мало того, ставших, начиная с Феодосия Великого, считаться теми, кем христиане их считали изначально, – бесами. И, по мере того как могучие варвары, хоть и облаченные в римские одежды и доспехи, выучившие латынь (пусть даже, в первую очередь, для того, чтобы понимать и отдавать латинские военные команды), внезапно стали ощущать себя в этом, находившемся вроде бы в их полной власти городе, вновь, как когда-то, чужаками, понаехавшими в Рим невесть откуда (ведь христианский Бог был общим для всех, не зная ни эллина, ни иудея, ни скифа, ни варвара, римские же боги были именно римскими), императорские торжества, ко все большему недовольству православной церкви, стали приобретать все более языческий характер. Были возрождены даже знаменитые некогда луперкалии. Голые юноши-луперки обегали Палатин, стегая попадавшихся им по пути молодых женщин ремнями, вырезанными из шкур идоложертвенных козлов. Как будто древний римский Фавн, аналог греческого Пана (вроде бы умершего в день Рождества Христова), воскрес для участия в этом обряде плодородия, совершаемом пастухами в первые дни существования Города на семи холмах…

Как ни старалась городская церковь закрывать, с учетом экстраординарности происходящего, глаза на эти и иные явно языческие эксцессы (совершавшиеся в присутствии христианнейшего императора и папы римского), объясняя и оправдывая их данью истории предков и освященными временем традициями городской истории, она ни в коем случае не могла относиться столь же терпимо к явившимся в город с Востока еретикам-арианам. Ведь арианство снова поднимало голову по всей империи – от Константинополя до Южной Испании и Северной Африки. Одна из версий, объяснявшей взятие Рима царем-арианином Аларихом Вестготским без особого труда в 410 г., гласила, что ему тайно открыли ворота затаившиеся в ставшем православным Риме ариане. А новый император Западного Рима – грек Анфимий – был якобы также замечен в симпатиях к арианству (по другой версии – к язычеству).

В свите императора, прибывшего с Босфора, был по крайней мере один известный арианин – Филофей, пользовавшийся, однако, полной неприкосновенностью, ибо ему благоволил август Анфимий.

Вот что заботило в самый разгар пышных коронационных торжеств римского папу Илария (Гилария). Как уроженец Сардинии, епископ Рима превосходно знал вандалов (будучи, собственно говоря, подданным царя Гейзериха). За шесть лет до избрания Илария папой Ветхий Рим был разграблен вандалами. Но Иларий не был намерен мириться с воцарившейся в Риме на Тибре скудостью, мечтая возродить град Святого Петра или хотя бы Римскую церковь в прежнем блеске. Фердинанд Грегоровиус, которого ни в коем случае нельзя назвать пристрастным автором, пишет об этом в своей знаменитой «Истории города Рима в Средние века»: «В то время как Анфимий истощал государственную казну на приготовления к войне с вандалами, Гиларий тратил огромные деньги на украшение церквей. Если в книге пап опись тех приношений церквям, которые были сделаны Гиларием, заслуживает доверия, то надо думать, что церкви, постоянно одариваемые императорами и частными лицами, обладали несметными богатствами. И это вполне понятно; варвары грабили церкви, но поместья не трогались, а так как их было множество, то недостатка в доходах не было. Римская церковь уже обладала такими обширными землями, о каких и не думали ни константинопольский патриарх, ни александрийский. Она была самой богатой христианской церковью. В Латеране, в базиликах Св. Петра, Св. Павла и Св. Лаврентия Гиларий завел самую ценную утварь. Читая названия и описания произведений искусства, составлявших эту утварь, мы невольно переносимся к состоянию искусства в Риме во время его упадка. С падением богов и исчезновением скульпторов искусство в V веке перешло, по-видимому, в мастерские ювелиров, литейщиков и мозаистов. Из литого металла делались массивные сосуды разнообразной формы, лампады и светильники, золотые голуби и кресты, и все это в чрезмерном изобилии украшалось драгоценными камнями; алтари покрывались серебром и золотом; купели украшались серебряными оленями; в исповедальнях воздвигались золотые арки, которые поддерживались колоннами из оникса и осеняли золотого агнца. В то время как Рим впадал в нищету и все больше клонился к упадку, в церквах скапливались богатства, и народ, не будучи в силах собрать войско и соорудить флот для войны с вандалами, видел, что базилики со сказочной роскошью разукрашены золотом и драгоценными камнями».

Ослепленный поначалу всем этим церковным блеском, новоявленный август Запада Анфимий, видимо, очень скоро понял, что церковь не собирается брать на себя расходы на войну с вандалами. Пришлось обратиться за денежной помощью к константинопольскому императору Льву Макелле-«Мяснику», но, поскольку тот тоже не собирался раскошеливаться, Анфимию пришлось предоставить в распоряжение так пылавшего – якобы! – жаждой мести вандалам магистра милитум (фактически – военного министра) Рикимера то последнее, что у него осталось, – упомянутые выше шесть тысяч воинов, чтобы спасти честь римского оружия и вопреки всему разбить вандалов.

Путь в Африку, избранный магистром Рикимером, оказался, прямо скажем, крайне необычным. Он повел шесть тысяч своих воинов в Медиолан, сегодняшний Милан, и расположился станом там, неподалеку от своих германских братьев и сестер. Расположение лагеря Рикимера было весьма удобно для поддержания или возобновления связей с готами, обосновавшимися в западноримской Галлии, а также с беспокойными народами Паннонии (нынешней Венгрии и части Австрии) и заальпийских областей (распускаемые им усердно слухи о поддержке его германцами, жившими по ту сторону Альп, вызвали в Ветхом Риме панику). Всем им был известен Рикимер, внук царя вестготов Валии. Анфимий же, мечтавший восстановить былой блеск императорского титула и былую мощь императорской державы, был не известен никому. Надвигалась кровопролитная гражданская война между римскими провинциями, подчинявшимися Рикимеру, и самим Римом, все еще подчинявшимся Анфимию. Но его положение в Риме становилось все более шатким. Ибо: «…поход в Африку под начальством Василиска и Марцеллина (Марцеллиана. – Примеч. авт.) в 468 г. окончился неудачей. Положение Анфимия вследствие этого пошатнулось, так как Рим надеялся, что связи Анфимия с Византией (Восточной империей. – Примеч. авт.) помогут вернуть Риму (Западному. – Примеч. авт.) Африку. И в той мере как слабела власть императора, росла власть Рицимера. Восточный император сумел счастливо отделаться от Аспара, такого же опасного человека, занимавшего в империи такое же положение, как Рицимер; но Анфимию было не под силу освободиться из-под ига своего всемогущего министра и зятя» (Грегоровиус). Грозящая Западной империи гражданская война между Рикимером и Анфимием пошла бы на пользу лишь вандалам (скорей всего, именно вандалы и были ее тайными поджигателями). Ибо Рикимер, возведший на престол и свергнувший с престола уже нескольких западноримских императоров, естественно, сражался и на этот раз якобы не за себя, а за явившегося в его стан из Константинополя нового кандидата в императоры римского Запада – благородного Аниция Олибрия, шурина Гунериха, сына Гейзериха (женатого ни Евдоксии-младшей, дочери Евдоксии-старшей, вдовы августов Валентиниана III и Петрония Максима, наведшей в 455 г. вандалов, мавров и аланов Гейзериха на Старейший Рим), отпрыска одной из знатнейших фамилий тогдашнего Первого Рима – сенаторского рода Анициев, уже на протяжении нескольких поколений исповедовавшего христианство в его православной форме. Через свою жену Евдоксию-младшую Олибрий был единственным наследником прав Феодосия I Великого (последнего объединителя Римской империи) и, с точки зрения Рикимера, самым подходящей фигурой для замены на западноримском престоле Анфимия, ожидавшего помощи от гота Билимера, военачальника Римской Галлии.

Чтобы дать Италии желанный мир, а италийскому народу – хотя бы надежду на наступление лучших времен, православная церковь решила вмешаться в ход событий, убедив нескольких друзей Рикимера из Лигурии принять участие в совместной с нею миротворческой миссии. Во главе почтенных мужей, пытавшихся морально воздействовать на Рикимера, стоял один из наиболее выдающихся церковных деятелей тех времен, действовавший по-тихому, но, тем не менее, оказывавший крайне благотворное влияние на современников архиепископ Тицина (нынешней Павии) Епифаний. Отпрыск древнего патрицианского рода и, если он действительно дожил до восьмидесяти пяти лет, как утверждает его «Житие», бывший в 470 г. еще очень молодым человеком, несмотря на свой высокий духовный сан. Епифаний, не щадя себя, стремившийся и в последующие годы выступать в роли миротворца, отводя от италийского отечества бедствия войны, и даже лично посетивший двор бургундского царя, чтобы вызволить из неволи шесть тысяч италийцев, добился, несмотря на все свои старания, от Рикимера лишь отсрочки начала военных действий против Анфимия. В 472 г., Рикимер, по настоянию Гейзериха, все-таки выступил в поход на Первый Рим, чтобы силой оружия германских «федератов» заменить Анфимия Олибрием.

Между тем император Запада Анфимий с достойной всяческого уважения настойчивостью продолжал свои попытки очистить подчиненную ему часть империи от коррупции и «вывести измену из Римской земли» (как сказал бы древний русский книжник). Впрочем, у потомков (а, возможно, также современников) его настойчивость вызывала не только уважение, но и недоумение, ибо наверняка нашлись бы у западного императора в сложившейся ситуации более срочные дела, чем, скажем, суд над уличенным в преступлениях префектом Римской Галлии. Тем не менее идеалист Анфимий, чье венчание на царство само по себе было попыткой восстановления блеска Римской державы, провел последний крупный государственный процесс, в котором сенат Вечного города участвовал в качестве курии, согласно установлениям Римской республики. Этот впечатляющий, внушающий всем невольное благоговение спектакль разыгран был на Капитолии. Многие подробности процесса дошли до потомства благодаря присутствовавшему на нем Сидонию. Повсюду в империи властвовали германцы и аланы, но в самом Ветхом Риме, в сердце античного мира, сенат, как ни в чем ни бывало, со всей своей невозмутимостью судил преступника – совсем как восемью столетиями ранее. Обвиняемый – префект Арванд – не только угнетал и грабил данную ему в управление Галлию, но и вел тайные переговоры с бургундами и вестготами о разделе Галлии между этими сильными германскими племенами, уже отхватившими от нее, на правах римских «федератов»-союзников, немалые куски. Право, стоило посмотреть, как этот властный римский магистрат, даже перед лицом суда, пытался сохранить все свои величавость и достоинство, одетый в белое, пользовавшийся, даже под арестом, свободой передвижения (в пределах Капитолия), в то время как прибывшие из Галлии обвинители, скромно одетые, казались, в сравнении с этим высокопоставленным римским чиновником жалкими просителями, хотя излагали свои жалобы толково и с достоинством.

Но сенат – «патрес конскрипти» («отцы, занесенные в списки») – судил беспристрастно, невзирая на лица и звания. Гордый Арванд признал себя автором письма, уличавшего его в изменнических замыслах поделить провинцию Галлию между вестготами и бургундами. Этот необычайный случай перенес сенат во времена процессов Верреса и Катилины, прославивших когда-то Цицерона, и вернул ему сознание его судебного достоинства. Изменническое письмо, чьим автором признал себя Арванд, решил исход процесса. Арванд был лишен звания римского всадника, низведен до статуса плебея и как таковой приговорен к смерти. Однако положенный тридцатидневный срок между вынесением смертного приговора и его приведением в исполнение позволил влиятельным друзьям и покровителем Арванда добиться замены смертной казни изгнанием. Кстати говоря, Серонат, преемник Арванда на посту префекта Галлии, повел себя ничуть не лучше, как в плане своекорыстия, так и в плане тайного сговора с германцами, за что также был приговорен к смерти и, поскольку не сумел найти влиятельных заступников, понес заслуженное наказание от рук палача.

Столь любивший все делать по закону римский император Запада Анфимий, однако, оплошал, замешкался – и подпустил воинство Рикимера слишком близко к Риму. Во всяком случае, нам не известно ничего о каких-либо оборонительных боях на северных подступах к Вечному городу на Тибре, хотя полуостров узок и горист, так что Анфимий мог бы, при желании, сдержать продвижение не слишком многочисленных сил неприятеля еще меньшими силами. Возможно, он не решался выйти со своими немногочисленными войсками за стены города, ибо тыл его был ненадежен. Как пишет Грегоровиус, в городе было много приверженцев Рицимера и ариан. А недостаток съестных припасов вызвал голод, усиливший недовольство жителей. Но неожиданно Анфимий получил помощь со стороны – от храброго германца (разумеется!). Служилый гот Билимер, военный магистр западноримской Галлии, подоспевший морем с галльскими войсками, сумел провести их в Ветхий Рим. Что было, видимо, не слишком трудно, поскольку Рикимер, не сомневавшийся в успехе, со своими лигурами и заальпийскими варварами, вовсе не «обложил» (как полагает Грегоровиус) Старейший Рим, т. е. не взял его в кольцо осады (для этого ему бы просто не хватило войск), а расположился лагерем перед Саларскими (Соляными) воротами Первого Рима, у северного склона Квиринальского холма (как пятьюдесятью двумя годами ранее – вестготский царь Аларих, бывший, как и Рикимер, по совместительству, римским магистром милитум)…

Впрочем, несмотря на приведенную Билимером подмогу, шансов не только победить, но даже просто выжить у Анфимия не оставалось. Император Лев Макелла, наблюдавший за происходящим с неподдельным интересом из своего константинопольского далека, еще в прошлом, 471 г., заключил с Гейзерихом мир. В этом восточноримско-вандальском мирном договоре он фактически бросал Анфимия на произвол судьбы и, так сказать, по умолчанию, соглашался с возведением на западноримский императорский престол Олибрия. Хотя державный уроженец Фракии, воцарившийся в Новом Риме и прозванный потомками Львом Великим, был моложе Гейзериха, он фактически безоговорочно капитулировал перед карфагенским старцем, пожертвовав Анфимием – идеалистом, возжелавшим возродить град на Тибре в прежнем блеске некогда великой мировой державы… И теперь за эту идею дрался не Восточный и тем более не Западный Рим, а гот из Галлии (римской к тому времени лишь только по названию) Билимер во главе своих разноплеменных легионов. Так что утверждение, будто в 472 г. разыгралась «последняя битва римлян с варварами» за Старейший Рим, нуждается, на взгляд автора этих строк, по меньшей мере в уточнении…

Рикимер с боем пробился на правый берег Тибра, последовательно овладев двумя из семи знаменитых на весь мир холмов города Рима – сначала Ватиканом, а затем – Яникулом. Войска сошлись между островом на Тибре и нынешним мостом Святого Ангела. Билимер пал, защищая мост. Рикимер прорвался в город, захватив Капитолий и Палатин – сакральный центр римской императорской власти. В то время как римская знать, судя по всему, поддерживала римского традиционалиста (хотя и грека) Анфимия, простонародье (среди которого наверняка было немало ариан), как уже говорилось, скорей симпатизировала Рикимеру (который не был для римлян чужаком и, вероятно, пользовался популярностью в массах). Анфимий искал спасения в бегстве, но был настигнут гнавшимся за ним германцем Гундобадом (Гундебальдом), родичем Рикимера. В плен тестя своего сородича он брать не стал. И пламенный идеалист Анфимий, не желавший и не сделавший ничего дурного, был, без лишних проволочек, обезглавлен, как простой разбойник…

11 июля 472 г., в один из самых черных дней Вечного города на Тибре, начался очередной Большой Грабеж Первого Рима – один из трех, выпавших ему на долю в V в. В 410 г. Старейший Рим разграбил царь Аларих, в 455 г. – царь Гейзерих, в 472 г. – магистр милитум Рикимер. Естественно, вербуя в свое войско жадных до добычи германцев и лигуров, он наобещал им золотые горы. Мечты об этом римском золоте скрашивали им долгий путь по разоряемой Италии. Поскольку те, кто грабил Рим на Тибре в третий раз за сто лет, тоже были арианами, православные хронисты сочли своим долгом приписать им всяческие, мыслимые и немыслимые, злодеяния. Захватчики, вне всякого сомнения, в отпущенные им две (или три) недели погуляли на славу, что касается еды, питья и женщин (дело известное: «Мужики! В городе – вино и бабы! Все – за мной!» – и далее по тексту). Оттянулись по полной… Однако ничего не сообщалось о разрушении зданий, украшавших Вечный город. Правда, сгорел один храм, но не христианский, а языческий, посвященный Минерве (римскому аналогу греческой богини мудрости Афины). Сохранности архитектурных памятников Рима способствовало то, что Рикимер расположился лагерем на Ватиканском холме, где было сконцентрировано большинство римских церквей. В них разместились на постой покорители Вечного города – германцы Рикимера (считавшиеся в то же время «федеретами», т. е. формально – воинами Рима). Они, естественно, не стали ничего жечь или разрушать, чтоб не лишать себя же крыши над головой. И потому, несмотря на разграбление всего Вечного города «римскими воинами», храм Святого апостола Петра был пощажен на этот раз…

Однако чужеземные вояки, многочисленные трупы и летняя жара принесли с собой другую беду, худшую, чем сама война, – заразные болезни, включая настоящий бич Античности, да и Средневековья – моровое поветрие, или «пестиленцию» (чуму). После стольких измен и злодеяний эта моровая язва своей черной рукой, так сказать, раздала всем сестрам по серьгам. И покарала правых, как и виноватых. Именно от чумы скончались как вступивший в разоренный город новый западноримский император Олибрий, так и возведший его на престол рубака Рикимер, переживший свой триумф над преданным им тестем – Анфимием – всего лишь на пару недель. Чума разлучила его душу с телом уже 10 августа 472 года. И единственным воспоминанием о Рикимере остался рисунок, запечатлевший мозаичную картину, которой амвон римской арианской церкви Святой Агаты в квартале Субурра был украшен на средства зятя императора Анфимия, предавшего своего коронованного тестя. Церковь принадлежала готам-арианам. Фердинанд Грегоровиус еще видел рисунок, запечатлевший эту мозаику. Возможно, не только оплаченную набожным Рикимером, но и сделанную по его эскизам. Она изображала бородатого Христа с длинными локонами, восседающего на земной сфере, с книгой в левой руке, с правой рукой, поднятой кротким жестом, как для приветствия, в окружении апостолов, среди которых особенно выделялся святой Петр (причем не с двумя ключами в руке, как его обычно изображают, но лишь с одним).

В этой-то арианской базилике у склона Квиринала и упокоился навечно Рикимер. Муж германской крови, достигший в Риме высшей власти (пусть без пурпура и диадемы). Превзойти его было суждено впоследствии лишь Теодориху Остготскому, хотя и Теодорих не стал римским императором Запада.

Должность Рикимера занял его племянник Гундобад (Гундебальд) – тот самый быстрый всадник, что преследовал, догнал и обезглавил императора Анфимия. Не зря старался… В его лице, после готско-свебского князя, военные силы Западного Рима возглавил теперь бургундский царевич. Впрочем, эти военные силы тоже состояли из германцев. Ничтожные во всех отношениях западноримские императоры, возведенные на престол милостью Гундобада, заслуживают, на взгляд автора этих строк, внимания не больше, чем их противники, посылаемые править Западным Римом из Рима Восточного энергичной Вериной (супругой тугодума Василиска). Можно лишь отметить, что эти войны между восточной и западной половиной некогда столь могучей Римской «мировой» империи, не отличались чрезмерным кровопролитием. Больше никого из принужденных к отречению высокородных господ, имевших честь на протяжении нескольких месяцев именоваться принцепсами, цезарями, императорами, августами, не обезглавливали, компенсируя отрешенным от власти утрату короны назначением на епископскую кафедру (чем они были, видимо, вполне довольны – «ино чин царский, ино чин святительский»)…

Как писал Грегоровиус: «Императора Гликерия уже в 474 г. низверг Юлий Непот, сын Непотиана, далмат по рождению, которого послала с войском из Византии (Константинополя. – Примеч. авт.) в Равенну вдова-императрица Верина. Юлий Непот направился к (Западному. – Примеч. авт.) Риму, настиг Гликерия в гавани Нора и принудил его отречься от престола, принять духовный сан и занять место епископа в Салоне. Такой не раз случавшийся переход лишенного трона императора в епископы говорит о том, что звание епископа пользовалось большим почетом, вместе с тем служит доказательством тому, что никаких особых качеств не требовалось для того, чтобы быть духовным лицом».

Мало того! По иронии музы истории Клио, в адриатическом порту Салоны первому из упомянутых выше западноримских «императоров на час», разжалованных в епископы, довелось оказать гостеприимство беглецу из Рима на Тибре, в котором он узнал… императора, сославшего его из Рима в Салону всего несколькими месяцами ранее!

Салона, место встречи этих двух экс-императоров, еще в древности была важным портовым городом, расположенным всего лишь в нескольких часах пути от сегодняшнего Сплита, настоящего островка Античности в современном мире, ибо весь сплитский Старый город выстроен в пределах огромного дворца лютого гонителя христиан императора Иовия Диоклетиана. Условия ссылки обоих развенчанных (в буквальном смысле слова, т. е. лишенных царского венца) западноримских августов в бывшую провинциальную резиденцию владыки Римской «мировой» империи не были особенно суровыми. Изгнанником даже дозволялось прогуливаться за стенами, возведенными Диоклетианом, превратившим свой укрепленный дворец в сильно увеличенную копию римского военного лагеря. Человек, стоявший за высылкой обоих принцепсов (один из них, Непот, был через пару лет, проведенных в изгнании, убит собственными людьми) в Далматию, в начале своей карьеры был, так сказать, одной из фигур второго плана описываемой нами эпохи, но вот уже на протяжении двух десятилетий играл все более важную роль в судьбах стран и народов. Несмотря на свое чисто греческое имя – Орест, он был сыном римского провинциала по имени Татул, сочетавшегося где-то на просторах равнины, орошаемой Данубом-Дунаем и Савом-Савой, браком (?) с гуннской (или же германской) девушкой. В этой обширной области, проходимой, а частично – заселяемой мигрировавшими с востока гуннами и готами, и вырос Орест. Гунны заметили одаренного юношу-полуромея и сумели оценить его таланты по достоинству. Орест дослужился до нотария («секретаря тайной канцелярии») гуннского царя Аттилы (по версии, изложенной в «Анониме Валезия», Орест сблизился с Аттилой и стал его нотарием во время вторжения «Бича Божьего» в Италию, т. е. в 452 г.), сыграл не совсем понятную нам, нынешним, роль в направленных против Нового Рима секретных дипломатических играх, однако после организованного восточными римлянами неудачного покушения на жизнь «Бича Божьего» впал у Аттилы в немилость и был вынужден бежать, возможно, спасаясь от грозящей ему смертной казни. Таких, как Орест, безродных полукровок, гунны обычно сажали на кол, приберегая для проштрафившихся чистокровных гуннов знатного происхождения более почетный вид казни – распятие на кресте (уже вышедшее к тому времени из употребления в Римской «мировой» империи, обращенной официально в христианство). Тем не менее Орест успел изучить при дворе Аттилы действие механизмов власти, пути властной политики и убедиться в поразительной слабости Римской «мировой» державы, в особенности – ее западной половины. Именно туда, в римскую «Гесперию», и направил свои стопы Орест. Он был возведен в сан патриция и дослужился до высоких чинов в западноримском войске, в чьих рядах ему, по крайней мере однажды, довелось скрестить мечи с вандалами Гейзериха. Это произошло в Южной Италии, причем старый карфагенский лис потерпел от Ореста одно из немногих в своей долгой жизни поражений.

С этого момента Гейзерих и бывший нотарий «Бича Божьего», знакомый ему еще по переписке с Аттилой, стали противниками в очередном раунде развернувшегося между Западным Римом и вандальским царством военно-политического единоборства. Мы даже позволим высказать предположение, что именно патриций Орест, этот полукровка темного происхождения с берегов Сава и в то же время – честный римский патриот, в самое последнее мгновение помешал Гейзериху захватить власть над Западной Римской империей, когда до этой желанной цели было, казалось, рукой подать.

После смерти Рикимера от чумы и отбытия Гундобада в родную Бургундию ни в Риме на Тибре, ни в его окрестностях не осталось никого, способного возглавить пестрое, многоязыкое и буйное войско Рикимера, состоявшее в основном из германцев и сарматов. Эта свирепая орда представляла собой постоянную угрозу для Столицы Мира (как продолжали именовать свой Вечный град высокомерные «потомки Ромула», не наученные, кажется, ничему горьким опытом). Поэтому еще «август на час» Непот пытался сплавить ее «по-хорошему» в Галлию. Однако в Галлию этих разбаловавшихся в Италии отпетых мародеров особо не тянуло. Не желая драться там с вестготами или бургундами, они обратились к Оресту, владевшему их языком и умевшему писать, с просьбой взять их под свое начало. В те беспокойные времена получить в свое распоряжение собственную, пусть самую слабую и недисциплинированную, армию, уже означало фактически стать императором или, во всяком случае, обладателем власти, равной императорской. Немало таких эфемерных императоров было уже поднято на щит бунтующими легионами повсюду в «мировой» империи – Британии, Испании, Галлии, на Востоке. Вот воины и предложили Оресту принять из их рук императорский сан. Надеясь решить таким образом все свои проблемы. Не пошлет же Орест, избранный императором по воле войска, избравших его «римских» воинов в Галлию или еще куда подальше! Что он, не родной, что ли?

Однако же Орест, хоть и удостоенный уже давно титула римского патриция, ощущал себя римлянином не в большей степени, чем Стилихон или же Рикимер. Что означает: он был очень даже рад возглавить римские войска в качестве военного магистра, но не желал войти в историю римским императором. Куда более подходящим для этой роли Оресту представлялся его сын, носивший славное имя Ромул, рожденный в браке с дочерью Ромула, западноримского комита Петовиона (современного Петтау на левом берегу реки Дравы), который счел сына Ореста, отличившегося в войнах с врагами империи, достойным войти в его знатную фамилию. Таким образом, сын Ореста Ромул-младший – внук, по отцовской линии, совсем не знатного провинциала Татула, зато по материнской линии – одного из высших западноримских чиновников, был более достоин занять императорский престол, чем его куда менее родовитый (если не вообще безродный) отец Орест (готовый оградить своего все еще очень юного сына от всех тягот и опасностей, связанных с его высоким титулом).

Правда, для достижения своей заветной цели – возведения юного Ромула на западноримский императорский престол – Оресту пришлось принудить свои непокорные войска предпринять определенные военные усилия. И потому, когда 31 октября 475 г. его сын Ромул был наконец провозглашен императором, возведшая его на престол армия не только дала ему насмешливое прозвище «Августул», т. е. «Августик», «Августишка», «Августенок», но и сочла, что ошиблась в Оресте. Не обеспечил он своим солдатам беззаботной жизни, к которой искони стремился и стремится всякий уважающий себя наемник.

Уставшие воевать, требующие дать им землю и покой, этот сброд – отбросы множества народов – скиров, ругов, герулов, сарматов и прочих, нуждались не в герое-полководце, ведущем их к бессмертной славе, а в выходце из собственных рядов, своем брате-солдате, достаточно властном и энергичном, для того чтобы снабдить их в Италии пахотной землей и гарантировать им право пользования своим наделом. Такой властный и энергичный выдвиженец нашелся, в лице опытного воина Одоакра (Оттокара, Отакара, Отакера), императорского дорифора (копьеносца), выделявшегося из общей солдатской массы своим высоким ростом и благородным происхождением. Отцом Одоакра был гуннский князь Эдекон (Эдика), в свое время, на пару с Орестом, осуществлявший деликатные дипломатические миссии по воле гуннского «царя-батюшки» (они, соответственно, были знакомы еще со времен службы при гуннском дворе, будучи уже тогда сопериниками, если не врагами). Эдекон, с соизволения Аттилы, женился на княжне из германского племени скиров и возглавил скиров, составлявших часть гуннского полиэтнического племенного союза. Пока Аттила был жив, дела у Эдики шли просто блестяще. Но после распада Гуннской державы в результате междоусобной войны сыновей «Бича Божьего», переселившегося в лучший мир при довольно темных обстоятельствах, условия жизни Эдекона «со товарищи» заметно ухудшились. В «Житии святого Северина» сохранилось бесценное для нас, вследствие своей несомненной подлинности, свидетельство – описание посещения святого мужа, спасавшегося от треволнений мира в посте и молитве на брегах Дануба, группой германцев, исповедовавших христианство. Среди них был Одоакр, которому святой Северин предсказал будущую славу и величие, а также безопасное правление в течение не то тринадцати, не то четырнадцати лет, на протяжении которых Одоакру нечего будет опасаться. И вот теперь, в году 476-м по Рождестве Христовом, наступило время исполнения пророчества. Правда, для этого Одоакру предстояло помериться силами с наследственным врагом его семьи – патрицием Орестом, превосходившим его как умом (что вероятно), так и годами (что не подлежит сомнению).

Буйная армия «Августула» (в действительности же – его отца Ореста), твердо решившая сменить мечи на орала, требовала передать ей треть всех пахотных земель в Италии. Орест не мог уступить ее требованиям, не желая отдавать римских подданных, подданных своего сына-императора, во власть варваров-солдат, экспроприируя в пользу последних римскую земельную собственность. Возмущенные его отказом «федераты» подняли мятеж. Возглавил его Одоакр (кто же еще!), провозглашенный бунтовщиками своим повелителем (надо думать – войсковым царем, по древнему германскому обычаю), а не римским императором. Отважный гунно-скир повел мятежников на города Тицин-Павию и Плацентию (нынешнюю Пьяченцу), обороняемые частью войск, по-прежнему хранивших верность своему магистру милитум Оресту.

Как утверждает уже упоминавшийся выше «Аноним Валезия» (латинский текст, старейшая сохранившаяся рукопись которого датируется VIII в.): «Пришедший же с родом скиров Одоакр убил патриция Ореста в Плаценции, а брата его Павла [убил] близ Пинеты (вариант перевода – пиниевого, т. е. соснового, леса. – В.А.) за пределами Классиса (порта. – В.А.) Равенны. Вступив в Равенну, [Одоакр] лишил власти Августула; но, пожалев его из-за малого возраста и тронутый его красотой, сохранил ему жизнь и, дав ему содержание в шесть тысяч солидов (римских золотых монет, которыми, в частности, выплачивалось жалование воинам, прозванным, именно по этой причине, «солдатами». – Примеч. авт.), отправил в Кампанию свободно жить со своими родственниками».

Но Одоакр, как говорилось выше, вовсе не стремился к императорскому сану. Правда, он принял всяческие почести от перепуганного римского сената, утвердившего за ним титул царя Италии, но решительно отклонил предложенные ему императорские пурпур и корону (диадему). Он также не предпринял ничего для отделения своего Италийского царства от Римской империи, признав над собой (пусть формально) главенство римского императора Востока (Зенона, бывшего предводителя восточноримских «федератов»-исаврийцев с труднопроизносимым, чисто варварским именем Тарасикодисса). Таким образом, великая, древняя Римская «мировая» империя официально сохранилась неизменной, вот только ее центр, столица, окончательно переместилась из Ветхого Рима в Новый. Италия же, внешне покорная воле императора, гордо восседавшего на троне этого Нового Рима, попала под власть его «верного» вассала (выражаясь языком близящегося Средневековья), или ленника, Одоакра, в чьих жилах, как и у Гейзериха, смешалась кровь народов, лишивших Римскую империю реальной власти (с той лишь только разницей, что в жилах Одоакра смешалась кровь германцев и гуннов, а в жилах Гейзериха – кровь германцев и сарматов)…

Как ни стар был к этому времени карфагенский лис Гейзерих, от него не укрылась важность этого переворота. С прозорливостью, которой мог бы позавидовать любой политик помоложе, он сумел сразу же выделить Одоакра, о котором при всем желании не мог знать слишком много, из толпы сцепившихся друг с другом эфемерных претендентов на западноримский императорский престол и стоявших за ними «кукловодов», и удивительно быстро договориться с этим человеком родственного с ним происхождения и сравнимого с ним по значению, чтобы положить конец вялотекущей «гибридной войне» между вандалами и западными римлянами. Вандальское царство было признано Одоакром в его границах. Оно осталось царством островов и побережий, в первую очередь, западносредиземноморских – именно по этой причине Балеарские острова (веками поставлявшие лучших в Экумене пращников сперва карфагенянам, затем – римлянам и, наконец – вандалам) были столь же важны для его безопасности, как Питиусские (не известные под этим своим древним названием почти никому из наших современников, прекрасно знающих, однако, современные названия этих островов – Форментера и Ибица).

Одоакр также гарантировал Гейзериху незыблемость его власти над островами Корсикой и Сардинией, которые было трудно оборонять вследствие их протяженных, беззащитных побережий. Видимо, гунно-скирский царь Италии не желал вступать из-за этих двух гористых островов в серьезный конфликт с царем африканских вандалов. Затянулись лишь переговоры о Сицилии, имевшей жизненно важное значение как для властителя Италии, так и для североафриканского царя. В конце концов остров был все-таки разделен между ними. Учитывая его малую населенность в описываемое время, не следует думать, что он был разгорожен по всей своей протяженности посредством демаркационной линии, обозначенной пограничными столбами, частоколом или сторожевыми башнями, наподобие лимита-лимеса, обозначавшего границы «мировой» империи «потомков Ромула» в пору ее расцвета. Северную половину Сицилии, с важным портовым городом Мессаной (нынешней Мессиной) Одоакр сохранил в составе своего Италийского царства, в то время как южная половина острова, господствовавшая над Карфагенским проливом, с городом Лилибеем (на месте современной Марсалы, расположенной на западной оконечности Сицилии), служившим яблоком раздора еще между карфагенянами и римлянами в годы Первой Пунической войны и превращенным Гейзерихом в важный торговый порт и мощную военно-морскую базу, осталась во владении вандалов.

Многие авторы в разные времена расценивали переход власти над Италией к царю из варварской среды не только как бесславный конец Западной Римской империи, но и как величайшую победу Гейзериха. Однако слишком многое заставляет усомниться в правильности этого откровенно ретроспективного взгляд на события 476 г. Разумеется, переход последнего императора Западного Рима, миловидного юноши по кличке «Августул», на содержание своего гунно-германского военачальника, фактически подчинившего себе Италию в гораздо большей степени, чем его франкские, готские или свебские предшественники, чтобы самовластно править ею из Равенны, представляется нам, нынешним, событием всемирно-исторического значения. Ознаменовавшим окончательный переход власти над Италией от римлян к германцам, приведший к отчуждению трети италийских сельскохозяйственных угодий, законодательному закреплению сосуществования германцев и италиков, господствующей германской воинской касты и подчиненного ей туземного крестьянства, смирившегося со всеми невыгодами своего нового положения, прежде всего – с экспроприацией трети своей доброй пахотной земли не расстающимися с оружием захватчиками-варварами – «лишь бы не было войны»!

Однако не следует думать, что все происходящее в Италии радовало Гейзериха. Слишком уж легко и беззаботно мог он, на протяжении долгого периода правления слабых западноримских императоров, опустошать лишенное защиты побережье Западного Средиземноморья, слишком уж беспрепятственно мог он бороздить просторы, прежде всего, западной части Внутреннего моря, пользуясь отсутствием в Западном Риме сильной централизованной власти, способной противостоять пиратским рейдам повелителя вандальских и аланских «викингов» силами крупного военного флота и боеспособной береговой охраны, спешащих по сигналу боевой тревоги отражать набеги варваров-пиратов. Если Гейзерих так долго щадил восточное Средиземноморье, это объяснялось не только его добрыми отношениями с могущественными аланами и готами, пользовавшимися преобладающим влиянием во Втором Риме на Босфоре. В конце концов, вандальский царь поддерживал в свое время столь же добрые отношения и с фактическим владыкой Западного Рима Рикимером, что, однако же, не слишком-то мешало Гейзериху нападать на западноримские торговые суда и берега. Дело, думается, в другом. Хотя Восточная Римская империя, обладавшая, несмотря ни на что, все еще достаточными силами, и не могла считаться смертельно опасным врагом вандальского царя, она порой оказывалась способна наносить его утрачивающим осторожность пиратским ватагам ощутимые потери как на суше (например, под Коринфом), так и на море (где пиратские корабли Гейзериха, возвращавшиеся с богатой добычей из разграбленной в очередной раз Далматии, предвкушая радость возвращения в родную Африку через Отрантский залив, вдруг оказывались блокированными в лазурных водах Адриатики восточноримскими судами-перехватчиками). Воцарение над Италией сильного и опытного в военном деле правителя заставило Гейзериха всерьез задуматься над своим новым положением, а для этого вандальский владыка был уже слишком стар. Одно ему было, впрочем, совершенно ясно. Воевать с крепким, будто вырезанным из могучего варварского дуба Одоакром, вознесенным судьбой (или вандальским Господом – «Фройей») на вершину славы, по пророчеству святого Северина, означало бы подвергнуть все, достигнутое правителем вандалов и аланов, чрезмерному и неоправданному риску. Единственное, что мог Гейзерих сделать для своих подданных, – это прийти с так некстати вставшим на его пути новым владыкой Италии к полюбовному соглашению. Договориться с гунно-скиром Одоакром по-хорошему…

Вандалам очень повезло, ибо как раз в описываемое время пошатнулась императорская власть в Константинополе. Там, еще до воцарения Одоакра над Италией, почил в Бозе император Лев «Мясник». Человек, не имевший ни на гран воинственной энергии и мужества своего предшественника Маркиана, не устрашившегося даже грозного Аттилы, но, тем не менее, наделенный истинно римским духом и умом, способным охватить весь древнеримский мир, мыслить общеримскими категориями, обладавший подлинно императорским, имперским кругозором, позволявшим ему достаточно успешно действовать во всех трех частях света, известных античному миру – Европе, Азии и Африке (объединенных символически в разделенной на три части, по числу континентов, державе, которую в торжественных случаях держали в левой руке римские самодержцы). После смерти царьградского «Мясника» в осиротевшей без него державе неминуемо должна была разгореться смута. Ибо «полудержавный властелин» Аспар, как уже говорилось выше, пал жертвой дворцовой интриги. Этот могущественный гот, или алан, на римской службе умер с кинжалом в спине, не разгадав своевременно коварства «Мясника», который был ему обязан троном. Бесталанный Василиск, разгромленный Гейзерихом полководец-неудачник и марионетка собственной жены Верины, по ее наущению, решил воспользоваться, видимо, последним в его жизни шансом взойти на императорский престол. Война между Василиском и предводителем исаврийских «федератов» Зеноном (Зиноном), мужем дочери Льва «Мясника» Ариадны, также пожелавшим воцариться над «ромеями» (после свержения Василиском его провозглашенного императором Востока маленького сына Льва-младшего), шла около двух лет (ровно столько, сколько потребовалось Одоакру для упрочения своего равеннского престола). Бесстыдно-алчный Василиск взошел (в октябре или ноябре 475 г.) на императорский престол в Константинополе – и дал такую волю своей общеизвестной жадности до денег, что окончательно разочаровал как знатные восточноримские семейства (это было еще полбеды), так и относившееся к нему, как к полководцу-неудачнику, опозорившему армию и флот Второго Рима, командование «ромейских» войск (что было гораздо опаснее для Василиска). Когда Зенон, после понесенного им поначалу поражения, собрав новое войско, двинул его на Царьград, посланные Василиском против него полководцы перешли на сторону предприимчивого исаврийского выдвиженца. Василиск со всем своим семейством попал в руки своего противника.

Императоры Нового Рима обходились с побежденными соперниками, хоть и не гуманнее, но изощреннее, замысловатее, чем варварские полководцы в борьбе за Ветхий Рим. Схваченным недругам «ромеи» либо выкалывали (или выжигали) глаза, лишая их тем самым способности править и оказывать сопротивление в дальнейшем, либо предавали их на милость Божью, ставя в условия, спастись в которых они могли бы только чудом. Летом 477 г. Василиска с сородичами доставили в гористую малоазиатскую область Каппадокию, туда, где горы достигают в высоту почти четырех километров. Изгнанникам не позволили взять с собой ни одежды, ни оружия, ни хлеба, ни предметов домашнего обихода, короче – ничего, что могло бы обеспечить их выживание. Их последний путь был недолгим. Они не пережили суровых условий первой же зимы, проведенной ими в суровых каппадокийских горах. Как писал Прокопий Кесарийский: «Страдая от холода и голода, они нашли утешение во взаимных объятиях и погибли, обнимая дорогие для них существа».

Все эти достаточно неожиданные пертурбации на Западе и Востоке Римской империи, разумееется, весьма осложняли положение Гейзериха. Десятилетиями он мог строить свою политику на том, что Западной империей правят слабые императоры, в то время как в Восточной империи власть, в лице Льва Великого, достаточно стабильна. Триумф Одоакра, проведенная им перестройка прежних порядков в Италии с прилегающими территориями, основание им нового, фактически – германского – царства на ИСКОННО римской земле (а не на землях какой-нибудь отдаленной римской провинции, как в случае вестготов, свебов, бургундов или вандалов), равно как и внезапная смерть императора Льва, требовали от Гейзериха изменения его прежней политики. Ибо у германцев было принято считать, что смерть одного из партнеров по договору лишает этот договор своей законной силы.

Однако базилевс Зинон, с типичным, прямо-таки достойным восхищения, «византийским» мастерством, заранее обеспечил успех своих переговоров с вандальским царем уже самим выбором переговорщика. Он послал к Гейзериху за море не какого-нибудь изощренного в дипломатических тонкостях и хитростях средиземноморца, а всеми уважаемого «староримского» аристократа, сенатора Севера, чьи выдающиеся свойства характера и способности были общеизвестны. Из желания польстить Гейзериху высоким саном присланного к его двору восточноримского переговорщика, Зенон назначил Севера патрицием, «защитником-охранителем Рима». Особенно примечательным представляется, однако, то, что «базилевс ромеев» отправил на переговоры с вандальским царем, изображаемым во всех православных церковных хрониках своей эпохи (не говоря уже об эпохах последующих) коварным, вероломным и жестоким варваром, знатного римлянина безупречной честности, без единого пятнышка на репутации (желая, видимо, именно данным обстоятельством способствовать примирению с «Зинзирихом-ригой»). Все это доказывает, что император Восточного Рима, видимо, считал и Гейзериха в принципе человеком порядочным, честным и в то же время достаточно умным, чтобы не поддаться на обман.

Правда, Гейзерих все же несколько омрачил ход переговоров типичной для него реакцией. Узнав об отъезде из Константинополя восточноримского посольства, с которым он вроде бы должен был уладить спорные вопросы, «колченогий евразииец» приказал своим морским грабителям еще раз выйти в море, причем в восточную часть «маре нострум». Заявив, что они могут там вволю пограбить за время, остающееся до сообщения им из Карфагена об успешном заключении мирного договора с Новым Римом. Именно таким, весьма доходным для них «играм» с датой заключения мирных соглашений североафриканские пираты продолжали с завидным для всех «джентльменов удачи» успехом предаваться еще много столетий после гибели Вандало-аланского царства. Старый Гейзерих был искушен во всех этих хитростях. В этом плане между его сарматской душой и германской десницей, искусно владевшей мечом, царило полное согласие.

Но все-таки в конце концов патриций Север прибыл в вандальскую столицу Карфаген. Вандальский царь встретился с этим человеком, чье звучное римское имя означало в переводе «Грозный» или же «Суровый». Главным результатом переговоров стало заключение, выражаясь современным языком, «глобального» (в античном смысле слова, т. е. распространяющегося на всю средиземноморскую Экумену-Ойкумену) пакта о ненападении. Говоря несколько конкретнее, обе высокие договаривающиеся стороны обязались впредь не предпринимать друг против друга никаких враждебных действий. «Ромеи» признали вандальское царство в его существующих границах, включая все островные владения вандалов в Средиземном море, в качестве независимого государства, каковым Константинополь италийское царство Одоакра НЕ признал, а Гейзериха – в качестве равноправного, равного римскому императору, суверенного (самодержавного) правителя этого самостоятельного государства. Этого ни один германский царь ни до, ни после Гейзериха, никогда не мог добиться от римского императора, а ведь Зенон был, на момент подписания договора и его скрепления печатями, императором не одного только Восточного, но и Западного Рима (которым Одоакр правил фактически самостоятельно, но формально все-таки от имени римского императора, так и не признавшего независимости Италийского царства гунно-скира от Римской империи). Даже Теодориху Остготскому, хотя и правившему Италией фактически самодержавно, не удалось впоследствии заключить со Вторым Римом подобного договора.

В обмен на признание суверенитета от Гейзериха потребовалось сделать нечто, не ослабившее его власти, хотя и уязвившее его гордость. Он обязался дозволить своим кафолическим подданным свободно исповедовать свою православную веру и отправлять свой православный культ. Но это было еще полбеды, ведь старого арианина не слишком-то заботили проблемы подвластных ему православных. Но недовольные его правлением епископы-кафолики, сосланные Гейзерихом на мавританскую границу, где он предоставил им возможность заниматься своей миссионерской деятельностью, подальше от его вандалов и аланов, стремились вернуться назад, в свои приморские епархии, в древние афроримские области высокой культуры и комфортабельной жизни. Поскольку же они, все как один, очень много писали и поддерживали тесные и прочные, явные и тайные, связи с Новым Римом, Север привез в своем «досье» немало жалоб этих епископов на притеснения, которым их подверг вандальский царь. И Гейзерих был вынужден позволить всем епископам-изгнанникам вернуться.

Это далось ему очень нелегко. Ибо именно православные преосвященства принадлежали к самым опасным его супротивникам. Охваченные священным рвением, они неустанно плели нити заговоров против вандалов, против арианства и против царской власти. И все же Гейзерих вернул их из изгнания, коль скоро оно препятствовало заключению мира с «Ромейской базилией». Видимо, он утешал себя мыслью, что раз уж ему удалось справиться с этими смутьянами, пускавшими в ход против него, в конце-то концов, не мечи и копья, а всего лишь перья и пергамен, то справятся с ними как-нибудь и его преемники на вандальском престоле. Лишь в самом Карфагене, так сказать, у подножия своего престола и под носом у своего правительства (исповедовавшего, как и сам Гейзерих, арианскую веру), он не желал видеть епископа-кафолика. Так что даже суровому Северу не удалось добиться восстановления в Карфагене православной епископской кафедры.

В вопросе освобождения рабов Гейзерих, напротив, проявил великодушие и щедрость. Зная, что его пиратские флоты все еще крейсируют в «маре нострум» и, несомненно, привезут немало пленных, захваченных на островах лазурной Эгеиды, он приказал освободить без выкупа своих личных рабов, исповедовавших православие, сделав тем самым как бы подарок римскому патрицию, ведшему с ним переговоры, завершившиеся ко взаимному удовлетворению сторон. Надо думать, вид этих благочестивых и незлобивых тихонь, шнырявших по дворцу с постными минами, типичными для грешников, желающих сотворить достойный плод покаяния, успели ему порядком поднадоесть. Что же касалось остальных рабов, содержавшихся в прочих городах царства вандалов, то их Гейзерих дозволил выкупать (если вандальские семьи, владевшие этими рабами, были согласны с суммой предложенного им за невольников выкупа). Это дозволение, на первый взгляд, также достаточно щедрое, практически ничего не значило. Ибо рабов и без того как покупали, так и продавали. После всякого успешного морского рейда захваченный в его ходе «двуногий скот» продавали на невольничьих рынках (как делалось в Алжире и Тунисе через четырнадцать веков после Гейзериха), и тому, кто платил больше, доставался раб (или рабыня). Если цена выкупа, посильная для «ромеев», оказывалась недостаточной с точки зрения вандальских рабовладельцев, те лишь пожимали плечами и владели рабами по-прежнему.

В силу всего вышесказанного годы с 474 по 476 были особой вехой в жизни (и дело всей жизни) вандальского царя, военачальника и флотоводца. Правда, как всегда в подобных случаях, он и в эти годы, так сказать, ходил по краю. Ведь Гейзерих желал для своего государства и народа немалого, и, не рискуя до последнего момента, он не смог бы этого добиться. Не зря говорят, что «риск – благородное дело»…

Всего через несколько месяцев после заключения последнего в жизни царя вандалов и аланов соглашения, партнером по которому был правитель Италии гунно-скир Одоакр, Гейзерих навеки смежил очи в своем карфагенском дворце. Историки долго спорили (и спорят до сих пор) о точной дате его смерти, ибо с момента ухода в вечность Аттилы не умирал в V в. более великий государь, и поскольку смерть Гейзериха изменила мир не меньше, чем смерть «Бича Божьего». Не подлежат сомнению, однако, год и месяц смерти Гейзериха – конец января 477 г. Действительно ли он перешел в мир иной 25 января, днем ранее или днем позднее, пусть решают специалисты в области календарной арифметики. Не будем также уточнять, дожил ли «колченогий евразиец» до семидесяти девяти, восьмидесяти восьми лет или девяносто одного года. Это представляется автору менее важным, чем тот несомненный факт, что «Зинзирих» до самой смерти оставался бодрым, бдительным и умным, несмотря на свой почтенный возраст.

Поздняя Римская империя – государство с властью централизованной и сакрализованной (не без влияния являвшихся в течение столетий ее главными внешними противниками на Востоке иранских великих держав – Парфянского царства Аршакидов и пришедшего ему на смену Персидского царства Сасанидов. – В.А.). Император (по-гречески – автократор. – В.А.) был самодержавен и считался священным: сам он носил титул «августа» (по-гречески – «себаста», или «севаста». – В.А.), соправитель (наследник) его – титул «цезаря» («цесаря», по-гречески – «кайсара», «кесаря». – ВА.), к нему обращались «ваша святость» и «ваша вечность», перед ним преклоняли колени, его церемониальный выход в диадеме (короне. – В.А.) и пурпуре (порфире. – В.А.) обставлялся с театральной пышностью. Все службы, связанные с императором, назывались «священными» <…>. Двор императора образовывали его «спутники» (комиты, или комесы. – В.А.) – одновременно и «друзья» (поэтому они именовались в совокупности «дружиной», по-латыни – «комитатом», по-гречески – «гетерией», или «этерией». – Примеч. авт.), и чиновники, и слуги. Избранные из этих «спутников» составляли императорский совет (консисторий), главным лицом в котором был «начальник ведомств» («магистер оффициорум», «магистр оффиций». – Примеч. авт.), нечто вроде первого министра (премьер-министра. – В.А.). Сами «ведомства» («оффиции». – Примеч. авт.) были организованы на военный лад, чиновники («официалы», или, говоря по-современному, буквально «офицеры». – Примеч. авт.) делились на «когорты» (этим словом в военной сфере обозначалась часть римского легиона. – В.А.), подробнейшая табель о рангах различала чины «знатнейшие», «сиятельные», «почтеннейшие», «светлейшие», «совершенные» и «выдающиеся». Низшие кадры вербовались из грамотного простонародья, высшие – из сенатского сословия: сенат продолжал существовать параллельно ведомственному аппарату, реальной власти не имел (многие сенаторы в сенате вообще не заседали, да и в Риме-то бывали от случая к случаю, предпочитая жить, подальше от двора «божественного» императора, в своих частных владениях-«сальтусах», укрываясь, как например, магнат Понтий Леонтий, за стенами уже не просто загородных вилл, а настоящих укрепленных замков, даже носивших не римское, а чисто германское название «бург». – Примеч. авт.), но традиционным почетом пользовался огромным – звание консулов, годичных председателей сената (являвшихся в республиканскую эпоху годичными главами Римского государства. – В.А.), считалось пределом общественной карьеры… Содержание этого «гражданского войска» тяжелым бременем лежало на податном населении (или, в переводе на современный русский язык – налогоплательщиках. – В.А.).

Империя делилась на четыре префектуры, префектуры – на диэцесы (диоцезы, епархии. – В.А.), диоцезы – на небольшие провинции; гражданские их наместники назывались префектами, викариями, президами (пресидами. – В.А.) и т. д., военные наместники – комитами и дуксами (будущие «графы» и «герцоги»). Город Рим управлялся особым «префектом города» <…>. В провинциальных городах по-прежнему заседали курии (городские советы; в стихах они иногда величаются «сенатами». – Примеч. авт.), но лишь затем, чтобы куриалы круговой порукой обеспечивали поступление налогов. Северной границей империи были Рейн и Дунай, восточной – Евфрат и Сирийская пустыня, южной – Сахара (африканская пустыня. – В.А.), западной – (Атлантический. – Примеч. авт.) океан (Море мрака. – Примеч. авт.). На всех границах она подвергалась натиску «варварских» народов: на Рейне – германцев, на Дунае – готов (тоже германцев. – Примеч. авт.), на Евфрате – персов. Чтобы противостоять этому натиску, императоры обычно правили империей вдвоем: один – (ее. – Примеч. авт.) восточной половиной из Константинополя (Нового Рима, Второго Рима, Царьграда. – Примеч. авт.), другой – (ее. – Примеч. авт.) западной (половиной. – Примеч. авт.) – из Треверов (Трир) или Медиолана (Милан); Рим оставался «священным городом», куда император являлся лишь для праздников. Войско, пограничное (лимитанеи. – В.А.) и тыловое (комитатенсес. – В.А.) достигало шестисот тысяч, если не более; содержание его все больше истощало государство.

Единению империи служили не только материальные, но и духовные средства. Поздняя Римская империя была христианской. Вера городского простонародья Восточного Средиземноморья стала верой императора и империи, из религии мучеников христианство превратилось в религию карьеристов. Христианство было удобно для императоров тремя особенностями. Во-первых, это была религия нетерпимости: этим она гораздо больше соответствовала духу императорского самодержавия, чем взаимотерпимые языческие религии. Во-вторых, это была религия проповедующая: этим она открывала больше возможностей воздействия на общество, чем другие, менее красноречивые. В-третьих, это была религия организованная: христианские общины поддерживали друг с другом связь, христианский клир складывался во все более отчетливую иерархию по городам, провинциям и диэцесам. Неудобством было то, что христиан было мало; но императорская поддержка решила дело, и к концу IV века каждый добропорядочный гражданин считал себя христианином – язычество держалось лишь в крестьянстве из-за его отсталости и в сенатской знати из-за ее высокомерия; а попытки языческой реакции (при Юлиане Отступнике в 361–363 гг., при узурпаторе Евгении в 392–394 гг.) остались безрезультатны. Неудобством было то, что христианство раскалывалось на секты, раздираемые догматическими спорами; но и здесь императорское вмешательство помогло – под его давлением было выработано несколько компромиссных редакций символа веры, и одна из них («никейская») в конце концов утвердилась как «правоверная» – по крайней мере, на западе империи (окончательно разделившейся на две половины – Западную и Восточную – в 395 г., но официально продолжавшей считаться по-прежнему единой. – В.А.). К концу IV века союз между империей и церковью уже был тверд, и епископы в городах были не менее прочной, а часто даже более прочной опорой (римской светской императорской власти. – В.А.), чем гражданские и военные наместники… Но разрастающийся церковный штат образовывал уже третью нетрудовую армию, давившую собой общество.

Это напряжение оказалось непосильным. В IV веке империя еще держится, в V веке она рушится, в VI веке остатки античной городской цивилизации ассимилируются складывающейся сельской цивилизацией Средневековья. В IV веке границы (империи. – В.А.) еще крепки и императоры справляют триумфы в честь пограничных побед. В 376 году открывается перед готами дунайская граница, и они опустошают Балканский полуостров, а потом Италию; в 406 году открывается рейнская граница, и франки, бургунды, вандалы, готы постепенно завладевают Галлией, Испанией, Африкой. В 410 г. Рим грабят готы Алариха, в 455 году вандалы – Гейзериха. Военные силы империи очищают (покидают. – В.А.) Запад, административная машина сломана, церковь сотрудничает с германскими вождями (как правило, считающимися одновременно римскими полководцами. – В.А.). Римские императоры (Западной части империи. – В.А.) становятся марионеточными фигурами в руках варварских военачальников, и с 476 года перестают провозглашаться совсем. Константинопольские (восточноримские) императоры (базилевсы. – Примеч. авт.) к VI веку собираются с силами и в 533–555 годах отвоевывают Африку и – на несколько лет – вконец разоренную Италию (по-гречески – Авзонию, или Авсонию. – В.А.). После этого Западная Европа остается достоянием германских королей (царей. – В.А.) и латинских епископов; начинаются «темные века» раннего Средневековья <…>. В Риме больше нет императоров; города пустеют, поля забрасываются; люди живут тесно и убого, грамотных мало, латинский язык звучит все более исковерканно; вместо храмов римских богов стоят христианские церкви; вместо римских наместников над провинциями хозяйничают германские короли (цари. – В.А.) и князья; каждый округ заглох в своих местных заботах; связи между областями нет, страна в развале…

Были ли вандалы вообще НАРОДОМ? Или, если сформулировать вопрос иначе: были ли они ОДНИМ народом? Хотя Великое переселение народов уже перешло свой апогей, до его завершения было еще очень далеко. Самосознание народов в V в. после Рождества Христова было иным, чем накануне Воплощения и в пору земной жизни Сына Божия, или около 1000 года христианской эры, в который эти населяющие христианский мир народы впервые поверили в скорую гибель этого мира. Германское языческое родноверие уже давным-давно утратило свою связующую силу. Германские боги были забыты, боги вандалов потеряны за столетия их продолжительной миграции. О какой именно родине вспоминали вандалы, имевшие и сменившие, одну за другой, несколько «родин», какая из пройденных ими земель настолько глубоко запомнилась им, войдя в их сознание, в их общую родовую память, чтобы связать, спаять их воедино? Конечно, это не было далекое побережье Янтарного моря, покинутое ими десятью поколениями ранее. Возможно, это была Силезия, ведь в свое время пребывавшие там, после ухода из Прибалтики, племена еще раз искали то, что их объединило бы в сообщество, пусть лишь религиозное… но это было так давно, и с тех пор произошло так много всяческих событий…

Сопровождаемые в ходе «вооруженной миграции» сарматским племенем аланов еще со времен своего пребывания в Дакии, вандалы поддерживали эти соединившие германцев с иранцами своеобразные «брачные узы». Своеобразный «этнический брачный союз», чьим плодом стал наконец их величайший царь Гейзерих. И когда его корабли стояли на якоре в Тарифе, готовые к отплытию из Испании в Африку, среди восьмидесяти тысяч подданных Гейзериха, насчитанных царскими писцами, наряду с собственно вандалами, были не только аланы, но и вестготы, которым разонравилась жизнь на Иберийском полуострове, и даже несколько сотен романизированных иберов, присоединившихся к вандалам-победителям, после понесенных от них поражений.

Затем, уже в Африке, произошла глубочайшая трансформация. Ибо там вандалы попали не в незаселенные пустыни (ради которых они ни за что не покинули бы Испанию), а в плодородные земли, достигшие изобилия под карфагенским, а затем – и римским колониальным управлением. Цветущие сельскохозяйственные угодья с золотящимися от спелости хлебными нивами, богатыми поместьями и многолюдным городами. В Африке римские провинциалы, так сказать, изнутри, снизу вверх, проникли в среду навязавшего им свое господство «государствообразующего» (выражаясь современным языком) вандальского народа (уже и без того достаточно смешанного). В то время в него начали проникать берберы, тоже не составлявшие единого народа, а целый ряд племен, объединяемых античными авторами под собирательным этнонимом «мавров» (или «муринов», выражаясь языком средневековых русских книжников). Аналогичные процессы метисации происходили и в Испании, где иберийское туземное население (также смешанное по составу) сначала, с приходом на Пиренейский полуостров римлян, подверглось романизации, а затем, с приходом свебов, вандалов и вестготов, вынуждено было подчиниться новому, германскому правящему слою. Сходное явление наблюдалось даже в самом сердце Римской «мировой» империи – Италии, где под властью гунно-скира Одоакра, а затем, в гораздо большей степени – под властью Теодориха Остготского наметился процесс, управлять которым Гейзерих пытался в Африке. Следовательно, в этом не было ничего неслыханного, уникального и беспримерного. Скорее можно назвать это самым обычным делом в пору Великого переселения народов, в ходе которого один народ путем заключения союза с другим народом, одно племя – путем объединения с подходящими партнерами, обретали способность к успешной миграции и завоеванию нового жизненного пространства. Были ли гунны народом или разбойничьим союзом целого ряда тюркских, монгольских, иранских, германских и (или) иных племен? Была ли «битва народов» на Каталаунских полях в 451 г. «битвой народов Запада с народами Востока» (каковой ее традиционно принято считать) или же междоусобной битвой двух союзов народов за Европу?

Как бы то ни было, царь Гейзерих, вознесшийся, после долгой и бурной земной жизни, наконец в свое арианское царство небесное, не жалел времени и сил, заботясь о будущем своих вандалов, несомненно, больше, чем Аттила – о будущем своих гуннов, разрабатывая для обеспечения этого будущего мудрые установления, подобные которым через несколько десятилетий были разработаны в остготской Италии (вся разница в том, что Теодориху Великому там помогал мудрый советник – римлянин Кассиодор Сенатор, Гейзериху же приходилось разрабатывать и внедрять эти установления самому, преодолевая постоянное сопротивление премудрых православных афроримских клириков, этих подлинных виртуозов конспиративной работы, тесно связанных с Новым Римом на Босфоре, зорко наблюдавшим за всем, что творилось в Африке, совсем недавно еще римской).

Как Теодорих Остготский, воцарившийся над Италией после гунно-скира Одоакра, сделал своей резиденцией не огромный, постоянно охваченный брожением Рим на Тибре, а окруженную болотами и лагyнами, маленькую, хотя и сильно укрепленную, Равенну, так и Гейзерих собрал вокруг себя своих вандалов, как некую царскую дружину, дворцовую гвардию, чью сплоченность было необходимо постоянно поддерживать, в условиях протянувшегося вдоль морского побережья многонационального государства, созданного и поддерживаемого как единое целое силой оружия. В окрестностях торговых городов были расположены крупнейшие и богатейшие сельские поместья – латифундии, римской знати, с роскошно оборудованными виллами, ни в чем не уступавшие италийским. Эти отнятые у римских богачей поместья были переданы Гейзерихом своим оффициалам (офицерам), вандальскому правящему слою и сородичам царского дома – стержню и ядру народа, храбро, до последней капли крови бившемуся за царскую власть, доставшуюся в пору седой древности в удел одному из вандальских родов и оставшуюся его достоянием. И, хотя лишь эта, скорее всего, тысяча семейств – основа государства – получила возможность, так сказать, лечь в приготовленную постель, воспользоваться еще совсем недавно римскими домами, утварью, хозяйством, культурными достижениями, полученными ею в готовом виде, без необходимости самой все это создавать, преодолевая всякого рода препятствия на пути к приобретению благосостояния, это ядро вандальского народа оказалось не затронутым расслабленностью, распущенной негой, упадком нравов, ставшими все более заметно проявляться при преемниках Гейзериха на вандальском престоле.

Правда, другое роковое для вандалов явление было вызвано самим Гейзерихом. Поскольку вандалы были ему нужны для выполнения самых разных задач, поскольку римляне не заслуживали доверия, как покоренный вандалами народ, к тому же, в большинстве своем – православный и потому враждебный арианству, единственным ресурсом пополнения корабельных команд оставались лишь мавры. Естественно, за сто лет до рождения пророка Мухаммеда и его Хиджры под «маврами» подразумевались не мусульмане-сарацины, именуемые так христианскими народами в пору испанской Реконкисты и Крестовых походов в Землю воплощения. А туземное, автохтонное население Северной Африки, обитавшее между Атласскими горами на западе и Триполитанией на востоке, еще не смешавшееся с позднейшими арабскими завоевателями. Область Триполитания получила свое название от города Триполя (Триполи), нынешней столицы Ливии. Но в эпоху Античности Ливией называлось не современное, раздираемое гражданской войной, североафриканское государство, а вся Африка, известная грекам и римлянам (проникавшим в нее вплоть до озера Чад, если не глубже). А «берберами» (или «барбарами», т. е. «варварами») западные и восточные римляне, не вдаваясь особенно в этнологические тонкости, именовали всех встречавшихся им туземцев. Еще запутанней картина стала через два поколения после Гейзериха, когда в Северную Африку пришли магометане-мусульмане и их охваченные воодушевлением в связи с великой победой новой веры – ислама – географы начали подробнейшим образом описывать, в назидание потомкам, первые поступающие в Дамаск, Самарру и Багдад сведения об «Ифрикии». Вот тогда стало действительно архисложно разобраться в путанице многочисленных этнонимов.

Доарабские мавры вандальского периода занимались только каботажным плаванием, да и то в незначительных масштабах. Ибо, во-первых, число удобных гаваней в Северной Африке было невелико. Во-вторых, торговым мореплаванием в этих водах на протяжении тысячелетий занимались чужеземные мореходы – финикийцы, их потомки пуны (карфагеняне), этруски (тиррены) и греки. При Гейзерихе же ситуация изменилась. Средиземноморские корабли той беспокойной эпохи нуждались в сильных командах. Ибо, во-первых, эффект надуваемых попутным ветром парусов усиливался действиями гребцов, сидевших как минимум в один ряд, но чаще – в биремах и триремах, в два или три ряда. К тому же для ведения войны на море вандалы нуждались, кроме гребцов, в многочисленных воинах, способных быстро подавить сопротивление противника (эффективность вандальских рейдов была напрямую связана с их молниеносностью, они не должны были превращаться в затяжные бои). Залогом успеха вандальских «викингов» была внезапность их появления как бы «из ниоткуда», незамедлительная высадка сильного десанта, быстрый захват добычи и стремительное исчезновение с награбленным добром «в тумане моря голубом». Для успешного осуществления подобных морских рейдов одновременно во многих местах (чтобы сбить с толку береговую охрану, не знавшую, какой из набегов ей отражать в первую очередь) людских ресурсов одного только вандальского народа явно не хватало. Военнопленных же можно было использовать в лучшем случае в качестве гребцов, да и тогда они представляли фактор риска (вдруг взбунтуются или перестанут ворочать веслами при приближении «своих»). Поэтому вандалам приходилось нанимать в качестве воинов-грабителей и моряков-грабителей (и соответствующим образом обучать) туземцев неримского происхождения, живших поблизости, в пустыне, и стекавшихся с юга по древним торговым путям мавров. Гейзерих был вынужден прибегнуть к этому средству в силу необходимости. Но для его преемников данное обстоятельство стало роковым. Так что, ретроспективно, нельзя не признать это решение вандальского царя недальновидным и ошибочным. Ибо появившиеся в Северной Африке в VII–VIII вв. арабы-мусульмане не были еще искусными мореплавателями, какими они стали впоследствии, во времена Синдбада-морехода и арабских флотоводцев, не только терроризировавших все Средиземноморье, но и уничтоживших, скажем, в 758 г. китайский флот в дальневосточном порту Гуанчжоу. Придя в «Ифрикию», сарацины-мусульмане научились искусству мореплавания (а заодно – и морского разбоя) у североафриканских мавров, в свою очередь, научившихся им у северогерманских «викингов» Гейзериха. И с тех пор так называемые барбарески, варварийские пираты, населявшие жившие морским разбоем и работорговлей султанаты Орана, Алжира, Туниса и «иже с ними», вплоть до наступления эпохи пароходов оставались постоянной угрозой для христианских мореплавателей и европейской торговли в Средиземноморье. Во всех своих действиях, от тактики морских рейдов до работорговли и освобождения рабов за выкуп, «варварийские» султаны, деи и беи сохраняли верность принципам, заложенным еще «морским конунгом» Гейзерихом в V в.

К доходам от разбоя на морях, бывшего, по всей видимости, важнейшим источником финансового обеспечения Вандальского царства, следует присовокупить доходы от налогообложения крупных землевладельцев. В этом пункте Гейзерих пошел на разрыв с древнегерманской традицией, по которой вся добыча полагалась «военному царю» – герконунгу, бравшему на себя, однако, в то же время все военные расходы. Гейзерих, несомненно, отдавал себе отчет в том, что Африка – конечный пункт долгой, многовековой миграции вандалов и что настало время перейти от практики существования в условиях «вооруженной миграции» к новым порядкам. Готовых образцов для этого он не имел. Поэтому ему пришлось задействовать весь свой недюжинный ум, привыкший упорядочивать и «раскладывать по полочкам» все замыслы и планы, отбрасывая лишнее и неразумное в пользу разумного и необходимого и осуществляя затем разработанную им концепцию, преодолевая оказываемое ее реализации сопротивление, исходившее от самых разных сил (в том числе и из среды самих вандалов).

Так, например, многие знатные вандалы (римляне назвали бы их магнатами) были явно не в восторге от перспективы жить и управлять хозяйством в доставшихся им от римских магнатов латифундиях под строгим надзором Гейзериха. Присущее германцам стремление к независимости в сочетании с самодовольной гордостью победителей вполне могло бы побудить вандальских графов (или по-римски – «комитов») создать полунезависимые, а то и совсем независимые от центра царской власти феодальные владения – к примеру, в пограничных областях Вандальского царства. Там, куда их направил царь для защиты границ своей державы – в Мавретании, Триполитании, в пределах пустыни. Где в их распоряжении находились фактически безграничные пространства.

Гейзерих же руководствовался вполне понятным желанием избежать дополнительного ослабления живой силы вандальского народа, и без того ослабленной на протяжении предшествующих десятилетий вследствие потерь, понесенных в ходе боевых столкновений, смешения с инородными этническими элементами и необходимости держать в крупных островных владениях на Корсике, Сардинии, Сицилии – немалые вандальские контингенты.

И потому поместья, данные в удел (уделенные) царем знатным вандалам (или, иначе говоря – наделы, которыми царь наделил своих соратников, по-германски – одалы), наряду с самыми ценными и доходными владениями, оставленными царем себе и своему семейству, располагались не на отшибе, а вокруг стольного града Карфагена. Другая часть царских земельных владений, населенных римскими колонистами, располагалась в более (но не слишком) отдаленной от Карфагена зоне, имевшей скорее хозяйственное, чем политическое значение. Поскольку Гейзериху не было нужды учитывать интересы римских колонистов, эти поместья после вандальского завоевания не подверглись реституции или реприватизации (т. е. возвращению их прежним, римским, владельцам), а были превращены в царскую земельную собственность. Жившие на них и обрабатывавшие их, как при прежних владельцах – римских магнатах – романизированные крестьяне находились на положении арендаторов. Свою аренду они, подобно налогу, платили непосредственно вандальскому царю. Если верить православным церковным хронистам, эта аренда воспринималась ими как весьма обременительная.

Существовали, однако, земельные участки и целые области, в получении которых во владение вандалы не были заинтересованы. Это были земли, тянувшиеся в направлении Мавретании на западе и в направлении Триполитании на востоке. Опытные воины, вандалы отдавали себе отчет в постоянно угрожавшей этим землям повышенной опасности неприятельских набегов. Мало того! Согласно вандальской концепции обороны, было, из-за недостаточной численности вооруженных сил, в принципе невозможно обеспечить эффективную защиту данных территорий. В случае вражеского вторжения эти земли, лишь частично населенные и обрабатываемые аланскими военными колонистами, в основном же – по-прежнему владевшими ими афроримлянами и маврами, без особых колебаний приносились в жертву. Мало того! Вандалы, не колеблясь, лишали эти земли какой бы то ни было привлекательности для захватчиков, прибегая к такому убийственному (в полном смысле слова) средству, как отравление колодцев. Жившие на западе мавры, временами оказывавшие вандалам военную помощь и потому имевшие в глазах последних определенную ценность, оказывались при этом нередко в лучшем положении, чем римские колонисты, не устраивавшие Гейзериха во всех отношениях. Ведь эти афроримляне представляли для него двойную опасность, ибо, с одной стороны, исповедовали ненавистную царю-арианину православную веру, с другой же – испытывали политические симпатии к его «заклятому другу» – императору Второго Рима на Босфоре. Поэтому – уже не при сильной власти Гейзериха, но при все более слабевшей власти его преемников – участились случаи гонений на эту группу подданных вандальского царя.

Самые крупные хозяйства и лесные угодья, находившиеся при римлянах в собственности государства, остались в ней и при вандалах. Сказанное относится, в частности, к крупным императорским доменам (сдаваемым Гейзерихом в аренду, как это делали его римские предшественники), и бесконечным горным лесам Корсики, ставшим с тех времен немногим менее дремучими. Эти лесные дебри были столь непроходимыми, что римляне еще во времена республики были вынуждены объявить их целиком государственной собственностью, поскольку разделение их на участки и строгий лесной надзор потребовали бы слишком много персонала. Гейзерих, имея в своем распоряжения еще меньше народу, чем римские консулы и императоры, придерживался этой концепции, извлекая из корсиканских лесов немалую прибыль. Именно с Корсики он получал большую часть корабельного леса для нужд пиратского флота вандалов.

Тяжесть поборов, которыми суровый Гейзерих не желал обременять своих подданных-ариан, была всецело возложена им на одних только православных. Поэтому в непрерывной религиозной войне между римлянами и вандалами в Африке текли потоки не столько крови, сколько золота. Наряду с денежными штрафами за нарушение религиозно-культовых запретов, хронисты сообщают нам о насильственной конфискации царем вандалов наследства православных епископов. А также о сумме в размере не менее чем пятьсот золотых, которую был обязан уплачивать всякий епископ, возвратившийся самовольно из ссылки в свою епархию, а также всякий православный священник, посвященный в епископский сан, по возведении на свою новую кафедру…

В этой склонности к денежным штрафам или взысканию натурального оброка явственно проявлялось влияние германского права, в соответствии с нормами которого даже за убийство полагалась не смертная казнь, а уплата штрафа – «вергельд», «вергельт» или «вира». Во всяком случае, нормы судебников Передней Азии, начиная с вавилонского Кодекса Хаммурапи, с их категорическим требованием «око за око, глаз за глаз, зуб за зуб, смерть за смерть» вандалам были явно незнакомы. В остальном же они, как ни странно, придерживались римской правовой системы, в особенности – при преемниках Гейзериха. При них было принято немало законов и постановлений, чрезвычайно близких к соответствующим римским образцам и аналогам. Поэтому многие из обвинений, возводимых епископом Виктором Витенским в его «Истории гонений в африканской провинции» на вандалов, были направлены явно не по тому адресу. Тем не менее германское право, и в первую очередь арианские правовые традиции, знали немало телесных и позорных наказаний, так что отнюдь не всякое преступление могло быть всегда искуплено путем денежного или иного материального возмещения…

Что касается практиковавшихся в Вандальском африканском царстве наказаний аланского происхождения, то особенно сильное и запомнившееся надолго впечатление на хронистов произвели два из них, способствовавшие очернению всего вандальского народа в памяти последующих поколений: волочение до смерти лошадьми и скальпирование. Обе процедуры были «прихвачены» аланами из своей степной отчизны. На недруга или изменника набрасывали аркан (также заимствованный у аланов) и, пришпорив скакуна, волочили несчастного до смерти. Сходным видом смертной казни было разрывание преступника или преступницы на части лошадьми. С помощью четырех горячих жеребцов была в свое время четвертована несчастная росомонка Сунильда (Свенильда), обманувшая старца Германариха, царя готов (также тесно связанных в своей истории с аланами). Аналогичные случаи были засвидетельствованы во времена вандальского господства в Африке. Как и случаи скальпирования. Для конного воина, стремящегося побыстрее завладеть трофеем, не сходя с коня, не было ничего естественнее, чем мгновенно срезать ножом кругообразно кожу с головы побежденного врага. Содрав этот зловещий трофей, победитель прикреплял его к сбруе или чепраку своего скакуна. Заботясь в первую очередь о максимально возможном увеличении этих зримых свидетельств своей воинской доблести, а не о наказании побежденного (который ведь не совершил, в сущности, преступления, за которое его следовало бы покарать). Поэтому скальпирование ни в один из периодов вандальской истории не было правовой нормой.

А вот германские правовые традиции последовательно сохранялись при всех царях вандалов. Вандальские судьи следовали им на далеком Юге, на побережье знойной Африки, так же неуклонно, как во время оно на берегах Немецкой бухты – там, где, видимо, впервые стало применяться германское право. Важную роль в наказаниях отводилась воде, и прежде всего, морю. Преступников часто топили – например, пускали их в утлом, поврежденном челне в открытое море, как в случае Божьего суда, когда приговор приводился в исполнение природными стихиями. Сами стихии должны были вызвать смерть осужденного, чтобы царь или его уполномоченный, приговоривший к смерти преступника, был, как неповинный в гибели последнего, застрахован от мести.

Кроме того, могучая морская стихия обладала, согласно народным поверьям германцев, большой очистительной силой, способностью смывать даже самые тяжкие преступления (направленные, например, против религии) и освободить от неминуемой кары (родового проклятья) весь род и даже все племя, к которому принадлежал преступник. Наказание утоплением чаще всего применялось к православным священникам и шпионам, засланным в вандальско-арианскую среду кафолической церковью. Ибо ни один вандал не желал осквернять свои руки кровью пусть еретических (с вандальской точки зрения), но все-таки священнослужителей, обладавших тайными знаниями и силами и могущих быть отмщенными своим Богом. Известны, впрочем, случаи, когда пущенные вандалами в море в неисправных челнах православные клирики, несмотря на течь, достигали целыми и невредимыми берегов Италии.

Чисто германское происхождение имели также позорящие и бесчестящие наказания, сохранившиеся, кстати говоря, в средневековой Германии вплоть до введения современного уголовного права, встречающиеся в самых разных германских судебниках («правдах»). Повсюду, где только записывалось и применялось германское право.

Наказание, которому подвергались все, присутствовавшие в вандальском платье на кафолическом богослужении или просто заходившие в православную церковь, заключалось в том, что уличенному в этом религиозном преступлении остригались или даже вырывались волосы на голове (в последнем случае процедура была гораздо болезненней). К сожалению, кафолические хронисты, с омерзением и возмущением сообщавшие об этом, не дожили до того, что спустя восемь столетий происходило с теми, кто, к примеру проводил альбигойское богослужение или участвовал в нем, сидел за одним столом с еретиком или владел запрещенной церковью книгой… Впрочем, позорное наказание острижением или вырыванием волос (близкое, если вдуматься, к «скальпированию») применялось исключительно к арианам-вандалам. Именно им законодатели стремились довести до ума, что арианство – их родная вера, и должна остаться таковой и впредь…

С помощью позорных наказаний Гейзерих также вел нелегкую борьбу против увлечения вандалов соблазнами жизни (в том числе – и секса) в большом городе, в которых не без основания видел угрозу боевому духу и боеспособности вандальского «народа-войска». Не случайно же Римская Африка еще в пору расцвета власти римских императоров была любимым местом отдыха и развлечений для богатых «ромулидов» (так поэты порой именовали римлян в память их первого царя Ромула – основателя семихолмного «Вечного града» на Тибре), или «энеадов» (так именовали римлян в честь их еще более отдаленного предка – троянского героя Энея, сына Венеры-Афродиты). Великий город Александрия на побережье Египта славился на всю империю прелестями своей ночной (и не только ночной) сладкой жизни, предоставляя сластолюбцам всех сортов возможность оттянуться, так сказать, по полной (затмевая в этом отношении даже италийский Рим и сирийскую Антиохию). Аналогичной славой (для одних – недоброй, для других – наоборот) пользовался и лишь незначительно уступавший Александрии в размерах Карфаген. Город, который поэт Авсоний-Авзоний, не колеблясь, ставил почти вровень со Вторым Римом – Константинополем:

(Константинополь, ставший при первом императоре-христианине Константине Великом новой столицей воссоединенной в очередной раз Римской «мировой» империи, был основан на месте древнегреческого города Византия; древнейшей же частью Карфагена считалась его цитадель – Бирса, основанная Элиссой, или Дидоной, пунийской возлюбленной троянского героя Энея, покинувшего ее, чтобы, по воле богов, основать в Италии город Альбу Лонгу – колыбель позднейшей латино-римской цивилизации, если верить национальному римскому мифу, изложенному в поэме Вергилия «Энеида»).

Возвращавшиеся к карфагенским берегам из своих грабительских набегов (как правило, успешных) вандалы и мавры, «научившиеся штопать паруса и затыкать пробоины телами» (говоря словами известной песни Владимира Высоцкого), щедро сыпавшие золотом в кварталах развлечений африканского «греховного Вавилона», создавали в нем ни с чем не сравнимую атмосферу «вечной эйфории». Пьющие радости жизни жадными глотками в промежутках между смертельно-опасными авантюрами, они мало отличались в этом отношении от морских разбойников иных времен и стран как Старого, так и Нового Света.

Гейзерих был доволен этой атмосферой крайней легкомысленности (скажем так) не больше, чем впоследствии – колониальные губернаторы Тортуги, Ямайки или Багамских островов. И потому, пользуясь своими полномочиями самодержца, как-то распорядился снести в Карфагене весь квартал, прилегавший к храму богини Целесты. Это решение, вне всякого сомнение, далось «Зинзириху-риге» нелегко, поскольку во всей его политической деятельности прослеживается четкая тенденция обращать всю силу вандалов вовне, за пределы своей державы, сохраняя в ее пределах, внутри нее, по возможности, мир и спокойствие, не давая своим подданным лишнего повода для недовольства. Однако же полиции сурового царя вандалов, очевидно, несмотря на все старания, не удавалось эффективно прочесать всю паутину древних переулочков и улочек, подвалов, чердаков и тупиков, и потому Гейзерих поступил так же, как во время Второй мировой поступили германские оккупанты, оказавшиеся неспособными эффективно прочесать криминальную зону Марселя и вынужденные поэтому взорвать старинный квартал Ля Голетт, чья сомнительная слава разносилась по всему миру, как когда-то – слава карфагенских «злачных мест»…

Богине Целесте (лат. «Небесной»), покровительнице «священного блуда» (храмовой проституции), да и проституции вообще, удалось избежать начавшихся при Константине I сумерек языческих богов. Древнейшая в мире профессия оказалась неуязвимой для гневных стрел новой христианской веры, как в ее православной, так и в ее арианской разновидности. И продолжала жить и процветать в сени этого почтенного, уже в силу своей древности, даже не вызывавшего особых нареканий у карфагенян, вследствие своего нечестивого архаизма, храмового комплекса римской преемницы древней карфагенской Астарты-Танит («Госпожи»), вопреки всем гневным инвективам вандальского арианского духовенства. Улица богини Целесты осталась и в вандальском Карфагене тем же, чем она была при римлянах. Да и в расположенных невдалеке «позорищах» (т. е. театрах, если говорить по-древнерусски) – Одеоне и Амфитеатре – продолжали разыгрываться непристойные спектакли, привлекая массу зрителей.

Кажется, нравственность римлян и пунов заботила Гейзериха в несравненно меньшей степени, чем нравственность его родных вандалов, чьи моральные достоинства и добродетели (прославленные, как присущие германцам вообще, еще Корнелием Тацитом, как достойный подражания пример и образец для изнеженных, расслабленных и развратившихся римских сограждан историка-моралиста) он стремился сохранить, если не целиком, то хотя бы частично. Гейзерих был готов позволить афроримлянам предаваться порокам по примеру темнокожего «африканского селекционера» комита Гильдона, объявившего себя в свое время царем и занимавшегося безуспешным, но отрадным для очей вуайериста скрещиванием, при всем честном народе, белых женщин с черными мужчинами с целью выведения пегого потомства. Лишь бы только его соплеменники-вандалы слушались только его, их царя Гейзериха, не увлекаясь радостями прежде неизвестной им растленной жизни с ароматом роз и гиацинтов, используя выражение Александра Грина в «Золотой цепи». При этом, однако, как происходило почти всегда в истории нравов и законодательства о нравах, мужчин-вандалов за супружескую измену почти не наказывали. А вот женщин-вандалок, изменявших мужьям, подвергали позорным наказаниям такого рода, что самого высоконравственного Гейзериха можно было при желании заподозрить в тайном пристрастии к эротическим «позорищам». Так, например, если верить Виктору Витенскому, замужняя вандалка была, в наказание за измену законному супругу, выставлена голой на всеобщее обозрение. При сыне Гейзериха, царе Гунерихе, практиковалось наказание в виде принудительной езды на осле (распространенное в Германии еще в пору Средневековья). Неверную жену, едва прикрытую коротенькой рубашкой или совсем голую, сажали задом наперед на ишака и водили по городу, на потеху его гражданам и в поношение «изменщице» (впрочем, порой такой же каре подвергали и ее партнера по супружеской измене). В Карфагене дополнительную пикантность этому наказанию, видимо, германскому по своему происхождению, придавала слава ишака как символа мужской потенции – животного бога плодородия и похоти Приапа.

Как раз в деле изобретения все новых позорных наказаний вандальские цари часто проявляли недюжинную фантазию. Так что порой неверная жена исключалась из сословия свободных вандалок и насильно отдавалась в жены бедному афроримскому колонисту, как недостойная впредь быть женой свободного вандала. Впрочем, сообщалось и о православной подданной вандальского царя, отданной, в наказание за супружескую измену, в жены простому погонщику веблюдов.

Примечательной представляется автору этих строк та прямо-таки трогательная наивность, с которой Гейзерих, похоже, верил в свою способность сдержать или свести на нет, так сказать, нейтрализовать, чисто командно-административными методами, естественную и типично человеческую склонность, стимулируемую оседлой жизнью, ростом благосостояния и благодатным климатом. В необходимости принятия незамедлительных и эффективных мер «Зинзирих» не сомневался ни на йоту. И разрушением храма Целесты (если оно действительно произошло) Гейзерих доказал в конце концов свою готовность даже пойти на реальные жертвы ради соблюдения чистоты нравов своих вандальских подданных «и иже с ними»… Мало того! Порою он, похоже, сам был склонен смотреть на себя как на «Бич Божий», орудие Божьего гнева для вразумления грешников, нуждавшихся в исправлении и наставлении на путь истинный. Не зря же ему приписывается характерное в этой связи заявление, что целью его грабительских морских экспедиций являются грешные земли: «Куда идут мои корабли? В землю, прогневившую Бога!» (как писал Сальвиан Массилийский в трактате «О Божественном управлении»). Вспомним, уважаемый читатель, аналогичное изречение, вложенное Прокопием Кесарийским в уста Гейзериха, ответившего на вопрос своего кормчего, против какого народа он велит плыть: «Разумеется, против того, на кого прогневался Бог!»

Однако после смерти властного старого царя исчез и страх перед насаждаемой им пуританской моралью. Распутство во всех своих видах перестало скрываться от «зорких глаз общественности и государства». Причем этот нравственный упадок произошел столь стремительно, что поневоле задумаешься над вопросом: был ли порок действительно искоренен под властью Гейзериха, или же лишь загнан в подполье? Поистине безудержным стал после его ухода в мир иной процесс, неизбежно приведший в конце концов к гибели царства вандалов в Африке, хоть он и был, естественно, не единственной ее причиной, неотвратимо изменившей к худшему политические условия существования основанной Гейзерихом «земноводной» державы. Тем не менее Прокопий Кесарийский, красноречивый очевидец гибели вандалов, посвятил нравственному упадку этого северогерманского народа-странника, произошедшему после его переселения на юг, весьма содержательный и многозначительный фрагмент в главе VI второй книги своего труда «Война с вандалами»: «Из всех известных нам племен вандалы были самыми изнеженными, самым же закаленным было племя маврусиев (мавров. – В.А.). С того времени как они (вандалы. – В.А.) завладели Ливией, все вандалы ежедневно пользовались ваннами и самым изысканным столом, всем, что только самого лучшего и вкусного производит земля и море. Все они по большей части носили золотые украшения, одеваясь в мидийское платье, которое теперь называют шелковым (в оригинальном греческом тексте Прокопия – «серским», т. е привезенным из Серики – римского названия Китая. – В.А.), проводя время в театрах, на ипподромах и среди других удовольствий, особенно увлекаясь охотой. Они наслаждались хорошим пением и представлениями мимов; все удовольствия, которые ласкают слух и зрение, были у них весьма распространены. Иначе говоря, все, что у людей в области музыки и зрелищ считается наиболее привлекательным, было у них в ходу. Большинство из них жили в парках, богатых водой и деревьями, часто между собой устраивали они пиры и с большой страстью предавались всем радостям Венеры. Маврусии же живут в душных хижинах, где тяжело дышать и летом и зимой, и во всякое другое время года, но заставить их уйти оттуда не может ни снег, ни солнечная жара, ни какое-либо другое неизбежное зло жизни. Спят они на голой земле, самые богатые из них – подстелив под себя, если попадется, овечью шкуру. У них нет обычая менять одежду, сообразуясь со временем года: в любое время они одеты в толстый плащ и в грубый хитон. Нет у них ни хлеба, ни вина, ни чего-либо иного хорошего, но только полба, пшено и ячмень, и то не поджаренный, не молотый или обращенный в крупу, но совершенно такой, каким едят его животные».

Как легко можно убедиться на примере приведенного фрагмента, Прокопий всецело использовал эффективную тактику Тацита, подобно другим античным автором придававшего особую наглядность и убедительность своим утверждениям с помощью противопоставления. С помощью такого рода антитез историк из Кесарии дает нам характеристику сразу двух народов – вандалов позднего, так сказать, «постгейзериховского», периода своей истории, и мавров раннего, домусульманского периода – своей. И читатель уже догадывается, чем должно закончиться это противоборство. Ибо бедные и неизбалованные в конце концов непременно одолеют богатых, избалованных «распущенною негой» (по меткому выражению Прокопия). По воле самой истории, не может быть иначе, ибо чего бы стоили в противном случае нравственность и мораль?

Самое разрушительное воздействие на нравственность вандалов, судя по всему, оказывал главный «вертеп разврата» – Карфаген. Не зря так много христианских авторов именовали его, с внутренним содроганием и трепетом, вторым Римом (вместо Константинополя) или крупнейшим средиземноморским портом после града на Босфоре (со всеми присущими этому порту пороками). Если это было действительно так, следует признать Вандальскую державу чрезвычайно активной в экономическом плане, ведь на одном пиратстве столь богатый порт было никак не основать. Но оживленный торговый порт был во все времена и повсеместно не только торговым и транспортным узлом, но и рассадником порока и соблазнов, недоступных как купцам, так и морякам на бортах своих торговых кораблей. Повсюду, где процветала торговля, даже строгие церковные власти (не говоря уже о светских властях предержащих, вроде венецианского Совета Десяти), на многое закрывали глаза. В конце концов заморский «гость», богатый, тороватый, доставлявший в порт товары и оставлявший там свои деньги, заслуживал достаточно терпимого отношения к своим вполне понятным слабостям…

Поэтому далеко не все, что произошло в открытом всему миру портовом городе Карфагене в 450–530 гг., можно списать на упадок нравственности у вандалов. Ведь еще римляне и чужеземные купцы римской эпохи, конечно же, не упускали возможности вдоволь развлечься и развеяться в порту и прилегающих к нему кварталах.

Немногочисленные сохранившиеся с тех времен мозаики и высеченные на надгробиях изображения свидетельствуют о том, что африканские римляне нередко носили вандальское платье. Высокопоставленные чиновники вандальского царя, несмотря на свое римское происхождение, гордо расхаживали с длинными волосами (которые, возможно, даже красили в рыжий цвет или обесцвечивали, как, кстати, делали и щеголи в обоих Римах) и в узких штанах, по германской моде. С другой стороны, знатные вандалы усваивали латынь (пусть даже как язык общения не между собой, что происходило все чаще, а лишь с римлянами). Простонародье сохраняло верность «рiдной» вандальской «мове». На греческом общались, вероятнее всего, лишь в православных церковных кругах. Арианское же духовенство, независимо от происхождения, торопилось изучить латынь (о чем красноречиво свидетельствует оживленная полемика между арианами и православными).

Т.о. крайности, противоположности, как водится, взаимно обогащали друг друга. И, как ни тяжело нам различить происходившее тогда в вандальской «Ливии» через туман ненависти и яростной полемики, которым хронисты-кафолики на века (если не навсегда) завуалировали от нас реальную жизнь в царстве вандалов, именно это, продиктованное ненавистью отвращение к целому народу убеждает нас, по крайней мере, в одном. Все положительные оценки вандалов, тех или иных сторон их жизни, нравов и характера, которые, в виде исключения, невольно или же совсем в другой связи проскальзывают в сочинениях кафолических авторов, приобретают характер несомненной достоверности. Светило немецкой исторической науки Людвиг Шмидт, всю свою жизнь с проницательностью профессионального детектива разбирался в противоречиях источников, содержащих сведения о вандалах, противопоставлял, к примеру, то, что писали о них римский грамматик Фульгентий (Фульгенций) и римский же поэт Драконтий (Драконций). Фульгентий гневно утверждал: вандалы-де настолько недоверчиво относятся к писателям, что подвергают пыткам всякого, способного написать свое имя. Драконтий же сообщал о школе грамматика Фелициана, ученики которой, римляне и вандалы, сидя рядом на одной скамье, внимали своему учителю. Правда, писать и слушать – не одно и то же, но для чего осваивать грамматику, если не для того, чтобы научиться правильно писать? Во всяком случае, вряд ли вандалы были так уж враждебны образованию и учености как таковым…

Многочисленные письменные свидетельства частого и охотного посещения вандалами театров плохо согласуются с приписываемой им «варварской необразованностью» и ненавистью к образованным иноплеменникам. Ибо, думается, карфагенские вандалы ходили в театр не на вандальские, а на римские или греческие спектакли, трагедии, комедии, сатиры, шедшие, надо думать, не на вандальском, а на греческом и на латыни (чтобы понимать происходящее, вандалы должны были хотя бы немного знать эти «ромейские» языки). Даже если верно утверждение о предпочтении, отдаваемом вандальскими театралами непристойным пьесам, они в этом отношении вряд ли сильно отличались от своих римских современников или даже от римлян «золотой эпохи» императора Октавиана Августа, боровшегося против эротики на театральных подмостках не менее яростно, чем впоследствии – Гейзерих… Ни Август, ни Гейзерих не добились в конечном счете успеха. Ибо актеры и актрисы античной сцены добивались гарантированного успеха у публики теми же средствами, что и актеры сегодняшних «продвинутых» театров… В этом отношении Карфаген и вандалы были не лучше и не хуже, чем Коринф, Афины, Рим, Антиохия и Александрия, о чем свидетельствует хотя бы то обстоятельство, что программы гастролировавших по Экумене театральных трупп пользовались одинаковым успехом у театралов всех народов, населявших средиземноморский «круг земной» Античности. Особенно хвалили одну «пантомиму» из Македонии, красавицу, не нуждавшуюся для того, что хотела сказать, похоже, ни в греческом, ни в латинском, ни в вандальском языке. Буквально ломилась публика и на выступления некой «псалтриссы» (певицы, аккомпанировавшей себе на струнном инструменте, от которого происходит понятие «Псалтирь», т. е. сборник псалмов). Так что Карфаген был еще и культурной столицей, «городом муз» (по выражению не добитых еще к тому времени язычников).

Антология карфагенских поэтов, содержащая эти да и другие сведения о процветании культуры и искусств в вандальской метрополии, содержащая немало истинных шедевров лирики и иных жанров, вполне могла быть создана еще семью столетиями ранее, но… В этом случае место «псалтриссы» заняла бы флейтистка, место «пантомимы» – танцовщица с кроталами (аналогом позднейших кастаньет), вроде прославивших еще древний иберийский Тартесс (библейский Таршиш-Фарсис, по пути в который был выброшен за борт корабля ветхозаветный пророк Иона, проглоченный затем огромной рыбой и проведший в ее животе три дня)… Любовь к подобным представлениям присуща людям всех народов и времен, и ставить ее в вину или упрек лишь одному народу (в нашем случае – вандальскому) было бы не слишком справедливо и бессмысленно. Даже страдания православных мучеников на цирковой арене Карфагена были, в сущности, не чем иным, как достойной сожаления уступкой вандальских царей своим, привыкшим к кровавым зрелищам, прежде всего не вандальским, а римским подданным. Слабым подражанием древнеримской цирковой жестокости, дававшей, может быть, царям вандалов Гунериху или Тразимунду, так сказать, возможность ощутить себя Нероном или Коммодом…

Итак, составить себе четкую и однозначную картину нравов вандалов африканского периода на основании дошедших до нас письменных свидетельств нам совсем не просто. Попытки Гейзериха внедрить в среду своего государствообразующего, вандальского, народа строгую мораль, заставив его жить «по-пуритански», многократно засвидетельствованы, причем враждебными ему источниками, и потому не подлежат сомнению. Но столь же несомненной представляется и безуспешность этих попыток. Очевидно, ему не удалось воспитать народ в правильном, с точки зрения способности к выживанию, духе, привив ему иммунитет к искушениям, одолевающим его в условиях новой, сладкой и привольной, жизни в «хлебном раю» Римской Африки. Но зададимся вопросом: почему, собственно говоря, вандальский царь должен был добиться успеха в области, в которой его не добились столь великие правители, как римский император Август (до Гейзериха) или французский король Людовик IX Святой (после Гейзериха)? В борьбе с природой человека как царям земным, так и князьям церкви всегда удавалось добиться лишь пирровых побед. Ибо после принятия ими слишком суровых мер, успешных лишь по видимости, накопившаяся подспудно свойственная человеку тяга к наслаждениям, неудержимое стремление к удовлетворению этой непреодолимой страсти, во что бы то ни стало, всегда оказывались сильнее самых строгих ограничений «морального кодекса»…

Во всем не обозримом оком человеческим овале Средиземноморья великие военные деяния, творимые мечом германских, романских и сарматских народов, неотступно сопровождались разноголосицей хронистов, неустанным обменом мыслями и сведениями между греческими и римскими клириками новой религии, многие из которых, вопреки своему христианскому вероисповеданию, мировоззрению и мироощущению, продолжали своим бойким пером традиции прежней, великой языческой литературы. Художественная убедительность и сила этих «цветов запоздалых», возросших на ниве античной изящной словесности, были, в общем-то, не слишком велики по сравнению с их знаменитыми предшественниками. Мало того! Большинством выдающихся произведений этого поколения «мужей пера» мы, судя по всему, обязаны тому досадному факту, что их создатели много лет просидели в темнице (или, по-латыни – «карцере») и потому были просто вынуждены сложившимися для них столь неудачно жизненными обстоятельствами к умственной сосредоточенности и, как это ни странно, к творчеству, которому способствует отсутствие иных занятий. На такое вынужденное творчество, скажем, великий италийский римлянин Боэций был обречен Теодорихом Остготским (уже переставшим оправдывать на тот момент свое прозвание «Великий»), а высокоодаренный африканский римлянин Блоссий Эмилий Драконтий – вандальским царем Гунтамундом.

Историка, однако же, интересует не то, насколько обогатился в V–VI вв. христианской эры вечный запас великой литературы. Его интересует фактическое содержание этих литературных сочинений – поэм, писем, полемических памфлетов, хроник и иеремиад. Именно по этой причине многие из живших в указанное время сумерек античной культуры «младших богов» были вызваны из прошлого, извлечены из забытья и возведены в ранг авторов, имеющих поистине непреходящее значение, чего с ними, с учетом глубины высказываемых ими мыслей и форм, в которые эти мысли ими облекались, конечно, не произошло бы, живи они двумя-тремя столетиями ранее, в пору расцвета «золотой» или «серебряной» латыни. Таким «запоздалым цветком» был, например, римский военачальник Аммиан Марцеллин – высокообразованный сирийский грек, не только давший в своих «Деяниях» чрезвычайно живое описание важнейших битв своего времени, но и не упустивший из внимания, скажем, появление в Римской Африке верблюда (впоследствии сыгравшего поистине роковую роль в судьбе Вандальского царства). Или испанский епископ Исидор Гиспальский (Севильский), в объемистом труде которого содержится немало сведений о вандалах и арианстве. Или ревностный защитник православия диакон Фульгенций Ферранд, чьи сочинения, невзирая на содержащиеся в них ошибки, все равно полезны для нас, нынешних. И, наконец, Виктор Витенский, хронист вандальского столетия, сохраняющий для всех последующих поколений, включая наше, несмотря на свою явную религиозно-политическую ангажированность и склонность скорее к плакатной, чем к реалистической живописи, во многих случаях все-таки отражает действительность, приводя вперемешку с вымыслами подлинные факты.

Все они, вместе с доброй дюжиной других авторов, несмотря на свою манеру изображать происходящее в достаточно кривом зеркале, под влиянием ненависти, ярости и свойственной им тенденциозности, достойны быть причислены к великим историкам своего времени, наряду с Блаженным Августином, епископом (Г)иппонским, оставившим нам свою бесценную переписку с комитом Африки – «последним римлянином» Бонифацием, с ритором Прокопием, ставшим, в штабе стратега Велизария (или же Велисария), военным летописцем войны с вандалами и последним певцом вандальской эпохи, и, наконец, с Кассиодором, вознесшимся в своей величественной уникальности над духом времени и современниками, магистром оффиций, канцлером, Теодориха Остготского и мудрым комментатором, проведшим закат своей бурной жизни в монастырском уединении.

Значительной частью этих литературных произведений мы обязаны тому обстоятельству, что выступавшие на средиземноморских «сценических подмостках» V–VI вв. «актеры» германского происхождения чаще всего исповедовали иную веру, чем наблюдавшие за их игрой из «зрительного зала» римские и греческие комментаторы и истолкователи всего, происходящего на «сцене». Ведь полемика во все времена была мощнейшим двигателем литературы. И, хотя германские «мужи меча», не слишком-то заботились о том, что презираемые ими, в общем, иноземные «мужи пера» о них напишут, арианское духовенство считало необходимым отвечать на развязанную православными авторами яростную полемику. Ибо целью всех этих враждебных выпадов были не только (и не столько) вандалы как таковые, но и исповедуемая ими арианская вера. Именно арианство прежде всего нуждалось в защите от нападок изощренных диалектиков из кафолического лагеря.

Правда, с сегодняшней точки зрения, весьма многое в данной сфере яростной полемики между вандалами и римлянами представляет интерес лишь с точки зрения истории религий. Тем не менее на каждой страничке связанных с «прей о вере» сочинений, когда и где бы они ни были написаны, то тут, то и там встречаются и указания на условия жизни и расстановку политических сил того времени. Религиозная полемика, осуществлявшаяся главным образом в форме писем и посланий и достигавшая своей кульминации в больших полемических сочинениях, памфлетах, дает нам представление и о повседневной жизни участвовавших и упоминаемых в ней Учителей Церкви, епископов, а, когда дело доходит до самой сути полемики, отражает не только остроту актуальной в то время конфессиональной проблемы, но и служит зеркалом духовной жизни эпохи как таковой.

В то же время нам остается только сожалеть о том, что сами «народы-мигранты» хранили обо всем происходящем полное молчание. Предпочитая, видно, действовать мечом, а не пером. Они явно выпадали из этой красноречивой, охватившей, по сути дела, весь мир (каковым, как нам следует помнить, люди Античности считали Средиземноморье) литературной битвы, как если бы их битвы были пантомимами, а их миграции – молчаливыми демонстрациями или невнятным коллективным бормотанием созданий, не способных высказать свои мысли вслух. Трагедия, разыгрываемая безмолвными актерами, происходит у нас на глазах, мы же вынуждены довольствоваться лишь комментариями, доносящимися до нас из-за кулис…

Разумеется, данная констатация, сделанная нами, зрителями самого верхнего яруса, с его высоты, высоты XXI в., не может быть полностью верной. Ввиду отсутствия у нас сегодня письменных памятников, созданных германскими народами-мигрантами, мы делаем вывод о том, что те якобы не имели собственной поэзии, истории, литературы и вообще духовной жизни (хотя одно вовсе не вытекает из другого). Или, точнее говоря, что они якобы существовали в некой духовной пустыне, в которой лишь пятью столетиями позже начнут появляться первые оазисы. Это представление, конечно же, ошибочно. Но само по себе признание его ошибочности нам мало чем может помочь. Правда, нам известно из позднеантичных источников (например – «Готской истории» восточноримского дипломата Приска Панийского), что в ставке гуннского царя с германским именем Аттила-«Батюшка» (современника царя вандалов Гейзериха) выступали странствующие певцы-сказители, воспевавшие, в кругу царской семьи и ее приближенных, великие деяния гуннов «со товарищи». В «Истории» Приска сохранилось также описание похорон Аттилы и греческий перевод величественной погребальной песни, сложенной гуннами в честь своего усопшего царя. Нам известно, что Гейзерих на момент переправы из Испании в Африку еще не владел латинским языком, но вскоре уже мог изъясняться по-латыни, пользуясь услугами устных переводчиков на переговорах лишь с целью выигрыша времени, возможности обдумать услышанное и оптимальный ответ (как и Теодорих Остготский, вне всякого сомнения, умевший писать, но по аналогичным соображениям делавший вид, что писать не умеет).

Интерес вандалов, во всяком случае следующего после Гейзериха поколения, к духовной жизни и гуманитарным (как, впрочем, и точным) наукам не подлежит никакому сомнению. Ибо, хотя современники, все как один, будто сговорившись, подчеркивают постепенную утрату вандалами боеспособности и боевого духа вследствие сладкой жизни, расслабляющей неги, роскоши и упадка морали, этот процесс, конечно же, сопровождался возрастанием духовных интересов и запросов. Невозможно представить себе, чтобы вандалы каждый день ходили в театр смотреть римские и греческие пьесы, не имея представления о латинской и греческой драматургии (и вообще литературе, служившей источником для античных трагиков и комедиографов). И хотя еще охотнее, чем в театр, вандалы ходили в… нет, не в сауну, а в баню (в которой, впрочем, были и парилки), представлявшую собой в то время «клуб по интересам» и, одновременно – самую, с позволения сказать, аппетитную форму лупанария, сиречь дома свиданий, банные симпосии также способствовали, так сказать, выманиванию вандалов из их воинственного каркаса, приучая их к древнеримским формам жизни, культуры, мышления. Правда, и сотня посещений бань, сопровождаемых сеансами эротического массажа, маникюра, педикюра, эпиляции, ужинами в интимной обстановке и тому подобным, не сделали бы из вандальского военачальника второго Лукулла или Петрония, но он, вне всякого сомнения, переносил все пережитое и узнанное там в свою среду, меняя постепенно стиль своей жизни, да и стиль жизни, весь домашний обиход своей семьи. И потому так много молодых вандалов второго или третьего после Гейзериха поколения усердно посещало школы карфагенских риторов и грамматиков. Об одном из внуков Гейзериха нам доподлинно известно, что он был «сведущ во всех науках» (т. е., по античным представлениям – в грамматике, диалектике, логике, риторике, арифметике, геометрии, астрономии и гармонике, сиречь музыке). К сожалению, сын Гейзериха, Гунерих, впоследствии казнил этого внука-интеллектуала (впрочем, не за его любовь к наукам).

Во времена Великого переселения народов произошло духовное сближение и соприкосновение разных народов и культур, раньше ничего не знавших друг о друге и не узнавших бы ничего, когда бы не «вооруженная миграция». Хотя мощнейший процесс трансформации, потрясший Римскую империю, лишив ее былых могущества и славы, не заменил античное искусство чем-то равноценным, он обогатил это позднеантичное, во многом подражающее прежним, более высоким, но уже недостижимым и неповторимым, образцам, и потому, как это ни печально – эпигонское искусство новыми, свежими, яркими мотивами, заимствованными из мира христианских верований и, конечно, почитания святых.

Среди германских народов, которым было суждено сыграть важную роль в этом занявшем три столетия процессе обновления культуры и цивилизации, особо выдающееся место занимали готы, воспринявшие в Восточном Средиземноморье и Тавриде (нынешнем Крыму) немало элементов греческой культуры, включив там в свой этнический состав значительный греческий компонент. Это плодотворное смешение принесло щедрые плоды. Достаточно вспомнить епископа-полукровку Вульфилу (Ульфилу), создателя готского алфавита и перевода Священного Писания на готский язык, великого посредника между германо-арианским и греко-православным христианством.

К нашему величайшему сожалению, такого плодотворного этнокультурного смешения в вандальской Африке не произошло. Светило вандалистики, немецкий историк Людвиг Шмидт, выдвинул в свое время крайне интересный тезис, согласно которому яростный характер «при о вере» между арианами и православными в Северной Африке спас вандальский язык от опасности уступить латинскому и быть в конце концов сведенным на нет латынью (языком православных христиан Африки и всей западной части Римской империи), как это произошло впоследствии с готским языком в Испании, после перехода тамошних вестготов из арианства в православие и отказа в результате этого перехода от готской Библии Вульфилы в пользу латинской Библии Иеронима (а школы-то, в которых дети обучались грамоте, в то время были почти все церковными). Острота полемики с греческими и, прежде всего, латинскими (превалировавшими в Африке) церковными теоретиками и полемистами, желание всеми средствами дистанцироваться от них и подчеркнуть, во что бы то ни стало, эту дистанцию, по мнению Шмидта, заставляли вандальских священнослужителей, защищавших арианство не только языком, но и пером, упорно придерживаться в своих речах и писаниях вандальского языка, не только как своей «рiдной мовы», но и как языка истинной, арианской Библии Вульфилы (ведь различия между готским и вандальским языками были минимальными – гораздо меньшими, чем между современными русским и украинским). Известно даже, что арианский патриарх Кирила, особенно фанатично настроенный князь церкви, на одном из церковных синодов в Карфагене даже отказался вести диспут на латыни, утверждая, что якобы не владеет этим языком (и был уличен во лжи своими православными оппонентами).

Но, в случае соответствия выдвинутого Шмидтом тезиса действительности, вандальский язык, именно с учетом этой отточенной, изощренной, отшлифованной полемики, сложных предметов, тем и мыслеформ, должен был проделать значительный процесс развития именно как письменный язык. Вследствие чего от него должно было остаться множество письменных памятников. Так ли это было в действительности, мы, с сегодняшних позиций, судить, увы, не можем, ибо пока что не удалось найти ни одного памятника вандальской письменности или, говоря иначе, вандальского языка, записанного на пергамене, папирусе или ином писчем материале, не павшего жертвой страсти одержавшего, в конце концов, победу в «пре о вере» кафолического духовенства, к уничтожению писаний ариан-еретиков.

Гейзерих, судя по всему, принципиально не имел ничего против латыни, еще до того, как ему пришлось ее освоить. Его римским подданным дозволялось обращаться к нему на этом языке. А одному непочтительному мыслителю по имени Винцемал вандальский царь простил его непокорство «из-за его языка», т. е. из-за его мастерского владения латынью, его достижений в области этого языка противника.

Вне всяких сомнений, латинский язык оказался сильнее вандальского. Не следует указывать на давление вандальских царей, молчащих на войне муз и другие само собой разумеющиеся феномены эпохи Великого переселения народов, чтобы уяснить себе несомненный факт: ни один германский народ не смог преодолеть поистине чудовищного превосходства древней латинской культуры, продолжавшей жить и процветать во множестве разнообразных форм и сфер культуры, образующей доныне неотъемлемую часть, если не базу, нашей правовой и управленческой системы, да и нашего мышления. Того, чего Европа не смогла добиться за шестнадцать столетий, тем более не могли добиться вандалы за отпущенные им историей менее чем ста лет самостоятельной государственности. Не считая единственного счастливого исключения – Библии готского епископа Вульфилы – вандалы, в общем, мало уступали в плане прогресса собственной культурной жизни в Карфагене и окрест него, германцам Испании, раннего Франкского царства и остготам Теодориха Великого. В принципе, можно сказать, что Вандальское царство в Африке развивалось параллельно с Вестготским царством в Испании (хотя второе и просуществовало дольше, «плавно» трансформировавшись, в ходе постоянной конфронтации с мусульманами, в христианские раннесредневековые государства Иберийского полуострова).

В последние десятилетия вандальского господства в Африке, прежде всего после ослабления религиозной борьбы между арианами и православными в правление царей Гунтамунда и Тразамунда, основными творцами и носителями духовной культуры оставались по-прежнему в первую очередь покоренные – жившие в Африке со времен ее завоевания римлянами горожане, чиновники-управленцы и христианское духовенство. Однако же создается впечатление, что столь высоко вздымавшиеся при Гунерихе волны религиозных конфликтов перевели все духовную жизнь из состояния терпимого завоевателями прозябания в новую эру возросшего самоуважения, уверенности в своих силах и творческих достижений. Не только римляне, но и многочисленные получившие античное образование вандалы, овладевшие и охотно пользовавшиеся латинским языком, уже в последние годы правления Гейзериха и еще в большей степени – при Гунерихе, Гунтамунде и Тразамунде – осознали, что переживаемое ими бурное время весьма способствует художественному творчеству. «Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые…»

После Гунериха, введенного в мир римской культуры еще в бытность заложником у римлян, Гунтамунд и Тразамунд также стали окружать себя поэтами и учеными, превратив вандальский царский двор в подобие римских императорских дворов в Равенне и Константинополе. И, хотя воинственные клирики по-прежнему активно разжигали и поддерживали пламя духовного конфликта, поэты и ученые (происходившие уже не только из римских семейств) стали уделять в своих сочинениях внимание и светским темам. В конце концов, с момента бескровного завоевания Гейзерихом Карфагена прошло почти столетие, за которое успели смениться три поколения. Даже отцы взявшихся теперь за перо вандальских грамотеев родились не «на колесах», в ходе «вооруженной миграции», а в Африке. Общее для вандалов и римлян образование подготовило их к совместной жизни под вандальским верховенством. Начался процесс новой духовно-исторической ферментации.

К сожалению, поэтическая сила и выразительность тогдашних талантов не соответствовали величию исторического момента. Не нашлось среди вандалов своего Овидия, чтобы воспеть встречу с тысячей финиковых пальм Капсы. И ни один из пяти десятков сосланных Гунерихом на Корсику епископов не нашел в промежутках между рубкой леса для нужд вандальского флота времени, описать суровый остров, как это сделал когда-то Луций Анней Сенека. Тем не менее главным моментом и побудительным мотивом к созданию всей этой литературы были жалобы на страдания, причиняемые вандальским племенем изящным римлянам и богобоязненным православным. Епископа Виктора Витенскома мы достаточно часто цитируем на страницах нашего повествованья о вандалах в качестве ценного источника сведений о тогдашней политической и религиозной жизни. Литературную же ценность представляют лишь оставленный им в назидание потомству портрет героического епископа Евгения Карфагенского и описание страданий нескольких мучеников.

Более выдающимся литератором той поры был уже упоминавшийся Блоссий Эмилий Драконтий, состоятельный отпрыск знатного карфагенского семейства. Возможно, он был родственником Домиция Драконтия, римского магистра императорских имуществ в Африке в 320–321 гг., и Антония Драконтия, викария Африки в 364 и 367 гг. Драконтий был известным в Карфагене ритором и занимал важную юридическую должность при проконсуле. Он уже составил себе имя в высшем обществе города и при вандальском дворе, когда допустил неосторожность восславить длинным панегириком (хвалебным стихотворением) чужеземного монарха (то ли Теодориха Остготского, то ли константинопольского базилевса, номинально, в качестве «римского императора», правившего и частью Африки). Отношения вандальского двора с Равенной были временами неплохими, даже дружественными и родственными, так что вряд ли прославление царя остготов Теодориха (в частности, за победу над Одоакром) могло навлечь немилость на Драконтия. А вот Второй Рим, Константинополь, как серьезный потенциальный противник вызывал у вандальских царей опасения – уже как защитник и покровитель карфагенских православных. И потому, в общем-то, не слывший у своих подданных тираном царь вандалов Гунтамунд распорядился заключить Драконтия (на которого донес кто-то из близких ему людей) в темницу, где тот даже был подвергнут пыткам. Подавленный постигшей его совершенно неожиданно бедой, Драконтий (у которого еще и все имущество конфисковали) сочинил в тюрьме свою «Сатисфакцию» («Оправдание») – длинную, буквально нашпигованную не слишком убедительными аргументами и оправданиями просьбу о помиловании, при внимательном прочтении которой бросается в глаза, что царь Гунтамунд, ее очевидный адресат, не упоминается в ней по имени ни разу. Драконтий именует его «рекс» («царь»), «принцепс» («первый из сенаторов», т. е. «император»), «регнатор» (правитель») и «доминус» («господин»), а в одной строфе – «рекс доминкве меус семпер убикве пиус» (мой всегда и везде благочестивый царь и господин»), хотя, по мнению многих авторов, употребленный Драконтием в отношении адресата своего «Оправдания» эпитет «пиус» следует в данном контексте понимать не как «благочестивый» (именно в этом значении применял его Вергилий в своей «Энеиде» к Энею – «пиус Энеас»), а как «милосердный» или «милостивый» (как писали впоследствии – «вестра пиетас» – «Ваше Милосердие», «Ваша Милость»). Одна из причин анонимности адресата могла заключаться в том, что Драконтий, приученный своей профессией юриста к разумной осторожности, не желал в очередной раз попасть в беду вследствие своей «Сатисфакции», могущей быть расцененной как панегирик – теперь уже Гунтамунду. За что, в случае насильственного свержения Гунтамунда, его преемник мог вновь подвергнуть Драконтия репрессиям. Да и константинопольский император мог, в случае отвоевания Африки у вандалов (такая возможность никогда не исключалась), привлечь римского юриста-стихотворца к ответственности по обвинению в сотрудничестве с вандалами из-за «Оправдания», упомяни Драконтий в ней Гунтамунда по имени.

В узилище Драконтий сочинил, к вящей славе Божьей, и более ценное с литературной точки зрения произведение «Хвала Господу», в котором смиренно покоряется воле прогневившегося на него Всевышнего и восхваляет милосердие Господа Всемогущего. Именно на этом длинном стихотворном сочинении и основана литературно-историческая оценка этого единственного выдающегося поэта вандальского Карфагена. Когда влиятельным друзьям наконец удалось добиться освобождения Драконтия из заключения, он стал уделять поэзии гораздо больше времени и сил, чем своей профессии юриста, описывая в звучных эпических сочинениях сюжеты, взятые из античной мифологии, воплощаемые до того преимущественно в драматических произведениях (хотя и был христианином). При этом Драконтий не довольствовался наиболее доступными трагедиями как готовыми образцами, но разыскивал малоизвестные варианты популярных мифов, обогащая тем самым сюжеты, известные по древним трагедиям, – например, об Оресте или о Медее, – новыми действующими лицами, подробностями и элементами. До нас дошел небольшой латинский эпос под названием «Трагедия Ореста», автором которого считается Драконтий. Он пережил своего царственного обидчика Гунтамунда. Но каково Драконтию (вернули ли ему имущество, нам неведомо) жилось после 496 г., при новом царе Тразамунде, смог ли он восстановить свое прежнее, почетное положение при вандальском дворе, или же предпочел покинуть Карфаген (на всякий случай), к сожаленью, неизвестно.

Драконтий также – наиболее выдающийся из стихотворцев, чьи сочинения неизвестный нам издатель собрал в VI в. в поэтическую антологию, имеющую для нас скорее историческую, чем литературную ценность. Она условно именуется «Салмасианским кодексом» и, учитывая многочисленность авторов собранных в ней произведений и разнообразие их тем и жанров, служит убедительным доказательством того, что в правление царей Тразамунда и Гильдериха духовная культура и свободные искусства в Вандальском государстве достигли значительного развития по сравнению с предыдущим периодом творческого застоя и шока от вандальского завоевания. Имя второго по значению, после Драконтия, стихотворца, представленного в данном поэтическом сборнике, нам, к сожалению, неизвестно. Поэтому долгое время христианская поэма «Песнь Флавию Феликсу о воскрешении мертвых» считалась вышедшей из-под пера Тертуллиана (рожденного в 160 г. в Карфагене). Уже одна эта ошибка доказывает сохранение поэтами вандальского периода умения владеть классической латынью в ее полном блеске, ничуть не потускневшем со времен поэтов, живших тремя и даже четырьмя столетиями ранее. Чистота их латыни, кстати говоря, превосходит чистоту латыни многих современных им писателей из числа духовенства – например, того же епископа Виктора Витенского.

В числе латинских поэтов, вошедших в эту антологию, собранную в правление царя вандалов Гильдериха, заслуживают нашего упоминания также Флавий Феликс (адресат упомянутого выше религиозного стихотворения анонимного, но весьма одаренного автора) и сочинитель эпиграмм по имени Флорентин. О жизни и этих стихотворцев нам известно, к сожалению, только одно: они жили в вандальском царстве на рубеже V–VI вв.

Своей несколько большей известностью, чем перечисленные стихотворцы, афроримский поэт Луксорий (Люксорий) был обязан тем, что среди примерно сотни эпиграмм, чьим автором он значится, многие имеют откровенно непристойное содержание (некоторые другие, оставшиеся – несомненно, вследствие своей еще большей непристойности – анонимными, судя по стилю, также вышли из-под его бойкого пера). Этот поэт, очевидно, хорошо знакомый с самыми разными сферами жизни вандальского Карфагена, пережил царей вандалов Тразамунда, Гильдериха и даже их последнего царя Гелимера. Следы Луксория теряются лишь после завоевания Карфагена восточноримским полководцем Велизарием. Непристойный характер его поэтических произведений не помешал издателям эпиграмм Луксория назвать его «светлейшим и замечательным мужем», из чего можно сделать вывод, что Луксорий еще при жизни пользовался в Карфагене огромной популярностью. Хотя он, в отличие от восхваляемого им Марциала, позволял себе нередко очень свободно обращаться с правилами стихосложения, особенно в области метрики стиха.

В деле изучении литературного наследия этого многостороннего позднеантичного автора особенно активно подвизался Петер Бурман Младший (1714–1778), отпрыск известного голландского семейства ученых XVIII в., наглядно и подробно представивший творчество Луксория в своей «Антологии древней латинской эпиграммы». Позднейшие издатели правили тексты, но не смогли узнать ничего нового или более точного о биографии карфагенского поэта, вероятно, принадлежавшего к афроримской карфагенской знати.

Тот несомненный факт, что подобные стихотворные упражнения не только оказывали немалое воздействие, кроме римских, и на вандальские круги, но и побуждали высокопоставленных вандалов порой подражать римским стихотворцам и их манере выражать свои мысли и чувства, подтверждается сохранившейся, перемежаемой стихами, перепиской между вандальским комитом Сигистеем и священником по имени Парфений. А вот проза Марибада, арианского епископа и церковного теоретика вандальского происхождения, чье имя и труды известны нам лишь из направленных против него полемических сочинений, вышедших из-под пера ревнителей православной веры, до нас, к сожалению, не дошли. Его литературное наследие можно было бы, в лучшем случае, попытаться восстановить по кусочкам из цитат (такая попытка, и небезуспешная, была предпринята с целью восстановления трудов по географии массилийского мореплавателя Пифея, доплывшего до загадочной Туле, Тиле или Фулы, почитавшейся в античном мире крайней северной точкой обитаемого мира). Но тратить силы и время на повторение эту попытку в отношении почти утерянных сочинений Марибада стоило бы, на взгляд автора этих строк, лишь в том случае, если бы он писал не на латинском, а на своем родном вандальском языке. Лишь в этом случае позднейшие исследователи могли бы надеяться увеличить таким образом скудный запас памятников вандальской письменности.

Когда музы молчат, молчат, конечно, и бытописатели. И потому нам сегодня известно о повседневной жизни в Вандальском царстве, о быте вандалов «и иже с ними» еще меньше, чем о духовной жизни тех времен. Не нашлось в то время репортера, описавшего, хотя бы в назидание потомкам, сколько и каких товаров ввозилось в Вандальскую державу или вывозилось из нее. Откуда попадали к вандалам украшения, обнаруженные впоследствии в вандальских погребениях, и кто выковал оружие, используемое вандалами и маврами при нападениях на города Средиземноморья? Нам известно, что у вандалов имелись рудники, но что за ископаемые добывались там, покрыто мраком неизвестности. Немецкий автор Эрнст Шпек в своей «Истории торговли в Древнем мире» утверждал, что «римляне, сами не обладавшие индустриальным духом, не могли передать таковой и другим». Тем не менее ремесленные навыки не могли не распространиться из Карфагена на его густонаселенную округу. Ведь, например, в Меджердской долине на пятьсот пятьдесят квадратных километров приходилось как-никак шесть городов. Да и факт наличия только в одной Нумидии ста двадцати трех епископских кафедр позволяет сделать вывод о многочисленности городов и завидной плотности городского населения в этой области. Ибо, хотя злопамятные римляне и не позволили древней стране пунов, покоренной «сынами Ромула», после долгих и кровавых войн, возродиться в своем прежнем величии, они нашпиговали ее своими военными гарнизонами, соединили все ее грады и веси первоклассными дорогами и уже из соображений собственной безопасности перевоспитали кочевников прилегавших к новой римской провинции южных областей в оседлых крестьян. В результате этой политики закрепления своей власти на африканской земле, проводимой опытными в деле управления римскими колониальными администраторами на протяжении многих веков, вокруг афроримских городов возникли целые ожерелья сел, чьи жители выращивали главный предмет африканского экспорта – хлеб, а также фрукты, ценившиеся повсюду, даже в самом италийском Риме – центре античной Экумены. Согласно «Закону Манция», из Римской Африки, наряду с этими двумя главными статьями экспорта, вывозились также мед и оливковое масло. Следовательно, изготовление для вандалов оружия в местных оружейных мастерских, было нововведением, предполагавшим, в качестве необходимого условия, наличие хотя бы нескольких кузнечных молотов (изготовляемых, как известно, из железа или, во всяком случае, металла) и, соответственно, продолжение добычи руды в африканских рудниках, снабжавших Карфаген металлом еще во времена пунийского владычества. А если возникала нехватка металла, ее вполне мог компенсировать импорт из богатой рудами Испании.

Что касается изделий африканской домашней промышленности, то и в этой области ремесло процветало. Ткацкое ремесло, например, с удивительной преемственностью сохранило свои преимущества, начиная с пунийского времени, т. е. на протяжении семи столетий, и описания ручных ткацких изделий карфагенского производства создают впечатление, что характерные для них красивые узоры сохранились, без особых изменений, в Северной Африке и по сей день. Нумидия, Мавретания и бывшая римская провинция Африка славились развитым овцеводством, снабжая городские ткацкие мастерские, изготавливавшие одежду и ковры, первосортной шерстью в требуемом количестве. Огромной популярностью во всей Римской империи пользовались пестрые покрывала, подушки и ковры африканского производства, а также накидки и плащи, часто фигурирующие в таможенных тарифах императорского периода, нередко под названиями, напоминающими современные европейские (и не только) торговые марки, вроде «Тапециа Афра» или «Страгула Мавра».

Более дешевые текстильные изделия местные прядильщики или пряхи делали из выращиваемого в округе Карфагена хлопка или льна. Заслуживают упоминания также прочные рыболовные сети, искусно сплетаемые местными умельцами. Вандальские мореходы особенно ценили крепкие, практически не рвущиеся канаты, сплетенные из шерсти мохнатых коз сиртской породы. А вот улов пурпурных улиток (багрянок) и, соответственно, пурпурные красильни, приносившие в свое время колоссальные доходы финикийским и пунийским мастерам, при вандалах, кажется, пришли в упадок. Начавшийся, впрочем, задолго до них, после того как плантации багрянок, содержавшиеся нумидийским царем Юбой на Пурпурных островах (ныне – архипелаг Мадейра) перестали снабжаться из карфагенской метрополии. Существование последних пурпурных красилен времен Римской империи засвидетельствовано, в частности, на Малом Сирте. Следовательно, они располагались на западной границе зоны вандальского владычества и вывозили окрашенные в пурпур ткани скорее в Италию, чем в Карфаген.

Вопрос судьбы культуры разведения улитки-багрянки и роли, которую пурпурные красильни играли в экономике всей, некогда финикийской, Африки, заставляет задуматься о том, в какой мере вандалы, царившие в этой области, как-никак, почти столетие, были вовлечены в процветавшие там до их прихода ремесла, в частности – художественные, продолжали их традиции и извлекали из них выгоду. В древности экономическая политика отличалась большим постоянством, изменения в ней происходили редко и медленно, течение реки времен за шестнадцать столетий до нас было не столь стремительным, как ныне. Сказанное касается не только рудников или центров сельскохозяйственного производства, но и чисто ремесленных традиций. Особенно в случаях их расцвета, обусловленного местными особенностями, наличием редко встречающихся источников сырья.

На берегах Балтики переселившиеся туда из Скандинавии вандалы познакомились с древним искусством резьбы по «солнечному камню» – янтарю (именуемому германцами «глезом»). Мастерами этого искусства были эстийские (прусские) резчики, освоившие его около 1800 г. до Р.Х. в дельтах рек Виадра-Одера и Висклы-Вислы, а также залива, названного впоследствии немцами Фриш Гафф. Их изделия экспортировались во все области Древнего мира (вплоть до «Черной земли» – Египта, где янтарные изделия нашли в гробницах фараонов), а впоследствии – античной Экумены (вплоть «до самого Рима великого», выражаясь слогом древнерусских летописцев). Придя в Африку, вандалы познакомились там с имевшим столь же давнюю традицию искусством резьбы по камню, процветавшим у гарамантов и у троглодитов – двух племен или народов, упомянутых еще за восемь столетий до появления вандалов в Ливии древнегреческим историком Геродотом Галикарнасским, описавшим некоторые их особенности и обычаи. Гараманты были воинственным кочевым народом, троглодиты же – обитателями пещер на территории современной Западной Ливии (название, данное им Геродотом, собственно говоря, и означает «пещерные жители»).

Предметом экспорта из этих областей (а также – через эти области), наряду с драгоценными камнями (рубинами и гранатами, высоко ценившимися в античном мире), были также другие предметы роскоши – например, страусиные перья и слоновая кость (т. е. клыки, или бивни, слонов). Это доказывает, что процветавшая с времен римского владычества торговля с Западной Африкой и более южными областями Черного континента не прерывалась и после смены римского господства вандальским. Мало того! Связи между маврами и вандалами (гораздо более тесные, чем между маврами и римлянами, ибо мавры постоянно упоминаются, как братья вандалов по оружию), способствовали интенсификации контактов и товарообмена между обитателями побережья Африки и ее внутренних областей, поддерживаемых народами бассейна Нигера на протяжении столетий (что подтверждается многочисленными свидетельствами римской эпохи). Правда, большие караваны из района нынешнего Тимбукту приходили в Великий Лептис – Лептис Магна (родной город одного из лучших римских императоров – Септимия Севера, считавшего себя потомком Ганнибала), Гиппон Регий или Карфаген не чаще одного или двух раз в год, но торговые связи между Римской и «варварской» Африкой поддерживались постоянно. Сравнительно непродолжительный обрыв этих связей был вызван лишь войнами римских православных властей с африканскими еретиками-донатистами ДО прихода в Африку вандалов. При вандалах же эти оборванные связи вновь восстановились. Похоже, что вандалы стремились, восстанавливая связи с черной Африкой, создать противовес преобладающему влиянию греко-римского мира. Погрузившись, с видимым удовольствием, в африканскую среду, они стали ощущать себя связанными с ней больше, чем с противостоявшим ей античным миром, от которого не ждали для себя ничего хорошего.

Кстати говоря, прочные связи с Африканским материком были для новых хозяев древних прибрежных городов необходимым условием обеспечения того, что мы сегодня называем качеством жизни; освоившись в городах некогда Римской Африки, ее новые хозяева привыкли ко всякого рода удобствам цивилизованной жизни – например, к бесперебойному водоснабжению по выстроенным при власти римлян акведукам. Для местных воинственных кочевников не составило бы труда, в случае возникновения конфликта, перекрыть воду вандальским городам, вызвав тем самым не только жажду у их обитателей, но и проблемы с гигиеной, приготовлением пищи, осложнив санитарно-эпидемиологическую обстановку. Карфаген получал отличную воду из района современного Джебель Загвана и Джуггара по водопроводу общей длиной около ста двадцати километров. Лептис Магна мог бы снабжаться хорошей речной водой, которую нужно было бы лишь отвести в город по крытому водопроводу, но его граждане предпочли проложить водопровод, снабжавший их водой из горных источников. Верекунда, Ламбесис (Ламбезис), Сальды (современный алжирский город Беджая), Тисдрус и другие города имели свои собственные системы водоснабжения. А если изучить сегодня археологическую карту Туниса, можно увидеть на ней территории, на которых на шестьсот квадратных километров площади приходятся до трехсот руин, что свидетельствует о чрезвычайной плотности застройки – признак высокого уровня развития тамошней древней цивилизации. Несмотря на разрушения, связанные с мусульманским завоеванием, современная Северная Африка значительно богаче руинами римской эпохи, чем равные по размерам ареалы в Италии, Франции или Испании (хотя, конечно, лучшей сохранности римских руин в Африке способствовал и более сухой климат).

Основой духовного и культурного обмена Вандальского государства с соседними землями была, несомненно, в первую очередь торговля. Правда, развлекательные путешествия множества состоятельных и любящих искусство римлян в Африку еще в позднеримскую эпоху вышли из моды после захвата провинции Гейзерихом. Дипломатический обмен тоже стал менее оживленным. Приезд и отъезд представителей духовенства имел значение лишь в рамках церковной жизни. В поддержании же и в развитии торговли вандалы были крайне заинтересованы, поскольку она приносила им, не требуя от них самих особых усилий, немалые доходы за счет таможенных пошлин и прочих сборов и поскольку она – как и повсюду в мире – как бы сама собой наладилась в прежних масштабах, стоило лишь новым завоевателям вложить мечи в ножны и начать отдыхать от ратных трудов.

В отличие от прочих германцев – например, от активных транзитных торговцев из Хедебю-Хайтабу, Бирки, Ладоги или Новгорода – североафриканские вандалы предоставили заниматься торговлей «купцам с Востока» (по выражению источников), т. е. грекам, сирийцам, иудеям и, конечно же, армянам (куда же без них). Александрия Египетская, извечная соперница Карфагена, еще во времена римского императора Клавдия имела столь многочисленную иудейскую общину, что этот император счел необходимым призвать иудеев не прибывать туда в еще большем количестве, чтобы не раздражать местных македонян и греков (туземцы-египтяне, предки современных коптов, в Александрии особой роли не играли и, похоже, даже не имели права голоса). В последующие столетия между иудеями и столь же заинтересованными в занятии торговлей греческими купцами Александрии произошел целый ряд столь яростных и кровопролитных столкновений (особенно усилившихся с обращением Римской империи в христианство), что иудейские беженцы форменным потоком устремились из ставшего для них слишком опасным мегаполиса на Ниле в другие торговые центры Римской Африки. Этот отток иудеев, всегда представлявших собой духовно активный и вдобавок космополитический элемент городской жизни, несомненно, привел постепенно к тому, что Александрия стала отставать в развитии от все больше расцветавшего Карфагена. В особенности когда глубоко укоренившаяся в душах и умах александрийских греков ненависть к иудеям усугубилась христианским фанатизмом. Под этим двойным натиском иудейской колонии было невозможно устоять. Ее менее способные к сопротивлению элементы были сметены новым, грекохристианским потоком, а внутренне более стойкие замкнулись в себе или покинули город (если верить первому еврейскому историку России Семену Марковичу Дубнову).

Таким образом в последние столетия императорского периода римской истории и в начальный период существования Вандальского царства во многих североафриканских городах (прежде всего в Карфагене, Утике, Нароне и Кесарии, о чем свидетельствуют сохранившиеся иудейские некрополи) возникли сплоченные иудейские общины, построившие там свои синагоги. Немаловажную роль играли иудеи и в торговой жизни города Гадрумета – конечном пункте караванных путей, соединявших Северную Африку с территорией современного Судана. Что касается Карфагена, то возникшая там иудейская община благодаря своей насыщенной интеллектуальной жизни и высокой образованности оказывала сильное притягательное воздействие на местных афроримлян, еще не обращенных в христианство. Учитель Церкви Тертуллиан во многих фрагментах своих сочинений высмеивал образованных римлян, дающих ослепить себя блеском иудейской жизни и пытающихся принимать в ней участие, хотя смысл и суть иудейства и существования иудеев в диаспоре (рассеянии) им совершенно чужды и ничего не могут им дать – одна из наиболее интересных сентенций светоча раннего африканского христианства, представляющего нам иудейство в качестве подлинной альтернативы. После прихода в Африку вандалов-ариан, столкнувшихся с сильными иудейскими общинами еще в Испании, заранее предупрежденные африканские иудеи оставили всякие попытки прозелитизма (чем они и до того особенно не увлекались) и всецело посвятили себя торговле.

Тем не менее именно благодаря сохранению в Карфагене сильной иудейской колонии, которую вандальские властители, так сказать, молча терпели, посвятив все свое внимание яростной религиозной борьбе между арианами и православными, североафриканский мегаполис смог и под владычеством вандалов остаться космополитическим городом, открытым всему миру, ведущим интенсивную духовную и культурную жизнь, с театрами, всякого рода увеселительными заведениями и обширными международными связями.

Процесс изменения отношений между иудеями и христианами в вандальскую эпоху в определенной мере предвосхитил то, что столетие спустя произошло между ними в вестготской Испании и повлекло за собой последствия всемирно-исторического значения. Ни в вестготской Испании, ни в вандальской Африке ариане, стоявшие, вследствие своей непримиримой конфронтации с православными, в плане духовной атмосферы ближе к иудеям, не подвергали иудеев гонениям. Они особо не конфликтовали с ними, тем более что иудеи осуществляли свою деятельность в сферах, и без того непривлекательных для вестготской или вандальской знати (эделингов). Германские воины считали ниже своего достоинства занятие торговлей или ростовщичеством, так что иудеи не угрожали их «бизнесу». А вот ориентировавшимся на Константинополь грекам иудейские общины мешали развернуться. «Понаехавшие» из Египта в Северную Африку иудеи заняли, с точки зрения недовольных эллинов, все самые выгодные экономические позиции. И потому в ненависти африканских греков к африканским иудеям религиозная нетерпимость сочеталась со стремлением избавиться от ловких конкурентов.

Когда через несколько десятилетий после уничтожения Вандальского царства восточными римлянами первые вестготские князья, а затем и цари в Испании перешли из арианства в православие (а не в католицизм, ибо никакого католицизма до отпадения Западной церкви от Вселенской православной, сиречь кафолической, с центром в Константинополе, в 1054 г. не существовало!), положение испанских иудеев сразу же ухудшилось. Причем настолько, что они, в качестве единственного средства спасти свое положение, призвали на помощь мавров из Северной Африки, с которыми поддерживали добрые отношения еще в вандальский период. Обращенные к тому времени в новую, мусульманскую, веру, мавры-берберы и арабы (не без помощи «ромейского» гарнизона крепости Гептадельфии – современной Сеуты) переправились через Гадитанский пролив в Испанию, разбили тамошних вестготов, выступивших против них, при поддержке свебов и последних оставшихся в Испании вандалов, на реке Гвадалете (или Гвадаранке, или Рио Барбате), молниеносно захватили поначалу южную, затем – среднюю часть Иберийского полуострова за Ибером-Эбро и дошли до предгорий Пиренеев. В обозе победоносных мусульманских войск в Испанию вернулись иудеи, изгнанные из нее совсем недавно. Возвратившись в свои города, они позаботились о пресечении попыток вестготов восстать против новых, мавританских, хозяев Испании.

Союз иудеев с маврами и, в определенном смысле, также с арианами, направленный против православных, наметился еще за полтора столетия до этих событий в крупных торговых городах североафриканского царства вандалов. Яростные инвективы православных иерархов против иудеев резко отличаются, судя по сохранившимся текстам, от мягких увещеваний, обращаемых к иудеям арианскими князьями церкви, с целью побудить их к смене веры. Хотя на стороне ариан была царская власть, наибольшее давление на иноверцев во всем Средиземноморье, но прежде всего – в Восточном Риме – оказывали кафолики. Этот процесс начался сразу же после того как христианство было, при августе Константине Великом, объявлено государственной религией Римской империи, быстро превратившись из веры гонимых в веру гонителей (если верить Семену Дубнову). Кажущееся же, на первый взгляд, нелогичным, с учетом вышесказанного, участие православных «ромейских» войск комита Юлиана в завоевании маврами-мусульманами, при поддержке иудеев, вестготской Испании (к тому времени – уже православной) объяснялся чисто геополитическими интересами Константинополя, стремившегося ВСЕМИ средствами добиться «окончательного решения готского вопроса» к вящей славе «вечного» Рима. Да и «окончательное решение вандальского вопроса» царьградскими геополитиками было уже не за горами…

Кристиан Куртуа, один из самых знаменитых историков-вандалистов, пламенно защищал свой тезис о том, что царь вандалов Гейзерих родился в 389 г. Соответственно, по Куртуа, Гейзерих умер в возрасте восьмидесяти восьми лет. Следовательно, старшему сыну Гейзериха, Гунериху (Хунериху) пришлось очень долго ждать возможности занять наконец престол. История учит нас, что нередко столь долгое ожидание вступления на престол отрицательно сказывалось на характере последующего правления (и самого правителя, пример тому – история нашего царя-рыцаря Павла I). Долгое время среди историков господствовало ложное представление, согласно которому старшим сыном Гейзериха был Гентон-Гензон, Гунерих же был объявлен наследником престола лишь после гибели Гентона в битве. Гунерих всю жизнь готовился к решению задач, стоящих перед правителем. Проблемы, которые его доживший до мафусаиловых годов отец решал самим своим существованием. Ему же, новому царю, не доверяли так же безоглядно, как его явно зажившемуся державному отцу, ни собственные подданные, ни соседи. К тому же, в отличие от усопшего Гейзериха, недруги его сына Гунериха не боялись и не испытывали к нему порожденного этим страхом невольного уважения.

Вопрос о детях Гейзериха вообще представляется крайне неясным и запутанным. Мы даже не можем сказать, имел ли он трех или четырех законных сыновей и одну дочь от одной жены и кем была эта его жена. Лишь факт рождения Гунериха еще на испанской земле не подлежит сомнению. Из чего следует, что ко времени вступления на вандальский престол он был уже далеко не молодым царевичем, а более чем зрелым, пятидесятилетним мужем, почти стариком, по тогдашним представлениям, когда «век человеческий» считался равным не ста, а тридцати годам (поэтому и заключавшийся в ту пору «вечный мир» длился не дольше трех десятилетий).

Юношей Гунерих несколько лет провел в Риме на Тибре, будучи отдан римлянам в заложники по мирному договору, заключенному ими с Гейзерихом в 435 или в 442 г., подобно вестготскому царевичу Алариху и гуннскому царевичу Аттиле, также выросшим, в качестве заложников, при римском императорском дворе. Статус тогдашнего заложника отличался от статуса пленника (даже почетного). Всякому при римском императорском дворе было ясно, что эти молодые люди – сыновья царей и в свое время будут править каждый своим царством, пусть даже варварским. Уже во времена правления династии Юлиев-Клавдиев в Вечном городе на Тибре было немало отпрысков знатных родов из римских провинций, воспитываемых в императорских дворцах вместе с будущими римскими принцепсами и другими молодыми родственниками римских августов.

В силу данного обстоятельства Гунерих был гораздо лучше знаком с римской жизнью и с латинской культурой, чем его суровый отец Гейзерих, незаконный сын варварского царя, на протяжении десятилетий довольствовавшийся лишь званием военачальника своего народа-странника и лишь после захвата Африки ставший независимым царем. Однако Гунериху пришлось заплатить за это близкое знакомство с миром своих противников высокую цену. Ибо Гейзерих заставил его сочетаться чисто политическим браком с дочерью западноримского императора Евдоксией-младшей (угнанной вандалами в Африку вместе со своей матерью – вдовствующей императрицей Евдоксией-старшей и Гауденцием – сыном западноримского военного магистра Флавия Аэция – после разорения Гейзерихом Рима в 455 г.). Ради заключения этого чисто политического брака Гунериху пришлось расторгнуть свой прежний брак. Возможно, это грубое вмешательство властного Гейзериха в личную жизнь своего сына причинило последнему большие душевные страдания, тем более что его вынудили отказаться от первой (и, видимо, любимой им) жены-единоверки, не в его собственных интересах, не в обмен на возможность взойти на престол самому, а в интересах его деспотичного отца-долгожителя, царившего по-прежнему, в том числе и над своим не допускаемым до высшей власти сыном – «вечным царевичем».

Этот второй брак ясно указывал направление (или, как сейчас модно выражаться, вектор) вандальской политики в середине V в., не оставляя сомнений в твердом намерении и готовности Гейзериха, принести даже семейное счастье своего старшего сына в жертву своим державным устремлениям, направленным на «перестройку» тогдашнего «мирового» порядка.

Как уже говорилось выше, Евдоксия-младшая была дочерью западноримского императора Валентиниана III и Лицинии Евдоксии. Она родилась, вероятно, в 439 г. и была обручена с царевичем вандалов Гунерихом еще ребенком, в период 442–445 гг. Когда же император римлян Валентиниан III был убит заговорщиками 16 марта 455 г., его преемник Петроний Максим, не колеблясь, обручил уже превратившуюся в красивую девушку западноримскую принцессу Евдоксию со своим собственным сыном Палладием, дав тем самым Гейзериху повод к войне с Западным Римом. Захват и разграбление царем вандалов Рима и угон в Африку обещанной его сыну в жены Евдоксии со всеми домочадцами в июне 455 г. ознаменовали собой очередную веху на пути Гейзериха к мировому господству.

Как это ни странно, у нас нет точных сведений о дате столь важного события, как свадьба Гунериха и Евдоксии. Но, вероятнее всего, Гейзерих, подобно узурпатору Петронию Максиму, не стал даром терять время и женил сына на римской царевне сразу же после разграбления «Вечного города» на Тибре, ставшего для нее лишним напоминанием об обещании, данном в свое время при обручении. Если свадьба была сыграна в 455 г., становится понятным содержащееся в «Хронике» Феофана утверждения, что Евдоксия в 472 г. «бежала из Карфагена после шестнадцатилетнего брака».

Хотя в свидетельствах современников и потомков содержится очень мало сведений о душевном состоянии этой римской царевны, а впоследствии – вандальской царицы, мы можем попытаться поставить себя на ее место, да и вообще на место подобных ей, как правило, высокообразованных девушек из Равенны или из Константинополя. Многие из этих знатных девиц (двух из которых звали так же, как нашу царевну), благодаря своей образованности и выдающимся душевным качествам, нередко добивались уважения в античном мире, хотя и бывшем в первую очередь мужским, так сказать, маскулинным, миром. Можно не сомневаться в том, что суженая Гунериха, Евдоксия, восприняла переселение из своей римской резиденции, из греко-римского образованного общества, в атмосферу царского двора вандалов как своего рода изгнание. Да и могло ли быть иначе? Ее суженый Гунерих был намного старше ее, уже имел опыт брачной жизни и, судя по всем его деяниям после восшествия на престол, был не в меру серьезным, даже мрачным, суровым, склонным к жестокости, хотя, вне всякого сомнения, умным и деятельным человеком.

Во времена, когда древнекитайская империя заботилась о поддержании мира с агрессивными кочевыми племенами гуннов и других номадов на своей северо-западной границе, многим изящным, умным, образованным принцессам императорского дома Поднебесной приходилось отправляться в дальний путь через Заставу Нефритовых ворот к кибиткам племенных вождей кочевников, которым они были предназначены в супруги, и многочисленные сохранившиеся душераздирающие письма и стихи, написанные ими там, служат наглядным свидетельством душевных мук, испытываемых благородными девицами, принесенными в жертву интересам высокой политики. Аналогичная судьба ждала и Евдоксию-младшую, вынужденную жить в вандальском Карфагене среди суровых воинов, предававшихся в мирное время лишь радостям плоти, посвящая свой досуг вину, женщинам, колесничным бегам и иным цирковым зрелищам, откровенно презирая многое (если не все) из того, что она любила и ценила. Судьба Евдоксии была дополнительно отягощена еще и тем, что именно на время ее пребывания в Карфагене пришлась большая часть тех шокирующих нас по сей день жестокостей, из-за которых Гунерих вошел в историю как один из свирепейших гонителей христиан, второй Ирод или второй Нерон. Кристиан Куртуа, пожалуй, больше, чем все другие вандалисты, стремившийся защитить Гунериха от несправедливых, по его мнению, обвинений, возводимых на вандальского царя, понять его поведение и истолковать его в выгодном для спасения реноме сына Гейзериха свете, даже склонялся к мысли, что характер этого царя (как в свое время – характер императора Нерона) в последние годы или месяцы его жизни изменился к худшему под влиянием тяжелой (вероятно, венерической) болезни, что нашло свое выражение в явно патологических поступках и решениях.

Но всего этого явно недостаточно для убедительного объяснения и тем паче оправдания однозначно подтвержденных, во всех своих подробностях, многолетних гонений Гунериха на инаковерующих. Все источники, упоминающие Гунериха, изображают этого вандальского царя, правление которого было посвящено реализации идеи, вообще-то не входившей в круг его задач как государя, сущим деспотом. Религиозный фанатизм, всецело овладевший им, тем, кому подобало стоять НАД всеми религиями, исповедуемыми в его царстве, в качестве некоего высшего арбитра, не только отвлекал его от решения важных, насущных военно-политических задач, но и превратил его со временем в чудовище на троне (во всяком случае, в сознании многих современников, а уж тем более – потомков).

Первой жертвой религиозных гонений, начатых Гунерихом, были не православные христиане, а манихеи. В столетия, в которые молодое христианство укреплялось в своем учении и своих установлениях, отдельные, соперничавшие в его рамках, направления (которые мы сейчас привычно называем «сектами»), постоянно пополнялись неофитами и усиливались, приобретая не только чисто религиозное, но и все большее политическое значение. Пик волнений, вызванных еретиками-донатистами (не останавливавшимися даже перед убийством кафолических епископов), пришелся на довандальский период в истории Римской Африки. А вот манихеи стали притчей во языцех почти одновременно с вандальскими пришельцами. О силе манихейского влияния говорит уже тот широко известный факт, что даже Августин Аврелий, будущий епископ (Г)иппонский и Отец Церкви, не меньше девяти лет провел в духовном плену у манихеев (в качестве «слушателя»), несомненно, многому научившись у них, высокообразованных, непревзойденных мастеров логики и диалектики.

Манихейское учение, сложившееся к III в. в персидском Междуречье, привнесло в христианство немало элементов древних иранских верований. Манихеи полностью отвергали как Ветхий Завет, общий для иудеев и христиан, так и некоторые части чисто христианского Нового Завета. Августина привлекали в манихействе свойственный ему радикальный дуализм, вера в существование чистого Царства Света, противостоящего во всем нечистому Царству Мрака (или Тьмы), объясняющая существование в мире зла. Над поисками ответа на вопрос о происхождении зла в мире бился в описываемое время не один только Августин, но и многие другие церковные мыслители. Ибо радостный мир язычества не знал такого разделения. Он не предавал проклятию основные человеческие инстинкты – например, сексуальность. И потому не вселял в души верующих внутреннюю раздвоенность, постоянно мучившую самые сильные характеры именно в эпоху раннего христианства. Манихейство же, как казалось многим, давало ответ на этот принципиальный вопрос. Утверждая, что не Бог попускает злу существовать в сотворенном Им мире. Но зло, еще не полностью побежденное, имеет свой удел в мире, и потому с ним необходимо постоянно бороться.

Манихейское учение, в плену которого девять лет своей жизни провел такой мудрец, как Августин, казалось столь логичным и убедительным, что привлекало к себе многих христиан, прежде всего – ариан. Мало того! Манихейство было для ариан даже опаснее, чем для православных-кафоликов. И потому Гунерих всей мощью своего репрессивного аппарата обрушился на манихеев. Положение последних усугублялось еще и отсутствием у них влиятельных «закордонных» покровителей. В отличие от православных, за которыми стоял их единоверец – хотя и слабый, но полновластный, суверенный константинопольский император Зенон (Зинон) Исавр. Истребление же манихеев арианином Гунерихом базилевс Зенон всецело поддерживал и одобрял (хотя и сам не избегнул обвинений в «противоположной арианству» ереси монофизитства, т. е. признания в Иисусе Христе только Божественной природы).

Нам известно – увы! – очень мало подробностей о гонениях, воздвигнутых арианином Гунерихом на манихеев, одним еретиком – на других еретиков. Ведь у манихеев не было таких талантливых хронистов, как православный церковный писатель Виктор Витенский, восторженно одобрявший действия царя Гунериха, пока тот посылал на костер манихеев, но гневно клеймивший того же самого царя как кровожадного тирана и дикого зверя, стоило тому поступить аналогичным образом и с православными. Следовательно, костры, которым было суждено гореть повсюду в христианском мире вплоть до XVII, а кое-где – и XVIII в., на погибель иноверцев и так называемых еретиков, усердно разжигались еще вандалами-арианами – прямо посреди Карфагена, там, где его Верхний город соединялся многочисленными улицами и лестницами с Нижним, так что мимо места казни постоянно, нескончаемым потоком, проходили массы горожан и приезжих.

Манихейство, эта оставшаяся интересной по сей день и оказавшаяся необычайно живучей, даже в самых неблагоприятных обстоятельствах, версия христианства, в результате развязанных против него царственным зилотом Гунерихом жестоких гонений, исчезло из Вандальского царства, снова уйдя на Восток, откуда в свое время и пришло в античный мир и, проникнув оттуда в Индию и Китай, расцвело там пышным цветом (к величайшему удивлению добравшихся туда впоследствии посланцев средневековой римско-католической Европы – христианских монахов, купцов, дипломатов, разведчиков, вроде Плано Карпини, Рюисбрэка или Поло)…

Разделавшись со «своими» манихеями и убедившись в том, что базилевс Второго Рима Зенон слишком хитер или слишком осторожен, чтобы энергично заступиться за африканских православных христиан, царь Гунерих взялся теперь за последних. Для их сожжения были воздвигнуты новые костры. Впрочем, жгли далеко не всех и далеко не сразу. Судя по всему, Гунерих со своими присными разработал целый ряд мер, направленных против его православных подданных, от изгнания в пустыню и непомерного увеличения налогового бремени до мучительной казни. Впрочем, к последней, крайней мере прибегали в достаточно редких случаях. Ибо Гунерих почти всегда поручал проведение в жизнь предусмотренных его указами карательных мер арианскому духовенству. «Характерно, что при Гунерихе полицейские органы укрепились еще больше. Наряду с войсками он в разное время привлекал к работе в исполнительной власти даже функционеров арианской церкви, которые в своем религиозном рвении могли оказаться более пригодными для борьбы с ортодоксами (православными. – В.А.), чем наскучившие рутинной работой официальные органы суда и управления…» (Ганс-Йоахим Диснер. «Королевство вандалов. Взлет и падение»). А как раз арианское духовенство не было заинтересовано в том, чтобы плодить все новых мучеников из числа адептов конкурирующей религии. Ибо стремление пострадать за веру было в те времена еще очень ярко выражено у верующих, и перспектива своей жертвенной смертью засвидетельствовать истинность своего вероучения оставалась очень привлекательной для многих.

Найти ответ на представляющийся нам самым важным вопрос о характере и личности заклейменного проклятием потомства фанатичного вандальского царя можно, если и не в полной мере, то в значительной степени, на основании анализа характера и методов гонений, воздвигнутых им на инаковерующих, и казней иноверцев, совершенных по его приказу или с его ведома. Свои жертвы Гунерих находил во всех лагерях, напоминая тем самым хищного зверя, которому кажется, что на него нападают, и который, охваченный страхом, бьет своими когтистыми лапами во все стороны, калеча правого и виноватого. Да и из переписки Гунериха, в отличие от писем его отца Гейзериха, не видно, чтобы Гунерих вел внешнеполитические переговоры (например, с Восточным Римом) с позиции силы. Из чего можно сделать вывод, что этот царь вандалов пытался в области проводимой им религиозной и внутренней политики взять реванш за свою неспособность сохранить те сильные позиции, что были достигнуты его отцом Гейзерихом, творцом вандальского великодержавия, в области внешней политики, межгосударственных отношений.

Поэтому можно сказать, что целью первых мер, принятых Гунерихом против православных, было получение денег. Денег, срочно необходимых вандальскому царю для оснащения флота. Ибо нет ничего более дорогостоящего, чем поддержание флота в состоянии постоянной боеготовности и его усиление путем строительства все новых кораблей. Сначала православным угрожали только конфискацией всей их собственности и изгнанием. Когда же Гунерих объявил о конфискации имущества умерших кафолических епископов в пользу царской казны (правда, единоверцам предоставлялось право выкупить это имущество обратно, уплатив в казну кругленькую сумму), прозвучал протест из православного Константинополя. Князья церкви не желали лишаться своих денег. Базилевс Зенон присовокупил к своему протесту угрозу воздвигнуть гонение на ариан в Восточном Риме и ввести против Вандальского царства экономические санкции.

Гунериху пришлось задуматься о менее жестких путях и методах преследования кафоликов. Придя наконец к решению провести их массовое переселение (места в Вандальском царстве, слава Богу, хватало с избытком). Описание этого вынужденного исхода православных представляет собой ценнейшую часть переполненной гневными филиппиками и несомненными преувеличениями «Истории гонений» Виктора Витенского, принужденного в числе четырех тысяч девятисот шестидесяти шести православных – мирян и священнослужителей, мужчин и женщин – проделать долгий путь на юг, под конвоем беспощадных конных мавританских стражников.

Область, предназначенная для поселения этих почти пяти тысяч несчастных «спецпереселенцев» (как назвали бы их в сталинском СССР), располагалось в гористом районе сегодняшней тунисской Гафсы (в чьем названии явственно слышится отзвук античного топонима Капса), расположенного в оазисе оживленного транспортного узла, образующего, вместе со Сфаксом и Габесом, «городской треугольник» Южного Туниса к северу от больших соляных пустынь Эль Джерид и Эль Феджадж. Пятью столетиями ранее город Капса служил хитрому нумидийскому царю Югурте сокровищницей и опорным пунктом на протяжении его длившейся несколько десятилетий войны с Римской республикой. После победы в этой описанной римским историком Саллюстием т. н. Югуртинской войне римляне восстановили разрушенную ими Капсу и превратили ее в свою колонию. Так что нельзя сказать, что Гунерих выслал своих опальных православных в пустыню. Однако Капса располагалась в оазисе. И потому покинуть Капсу в одиночку, чтобы, пройдя через почти безводную, кишащую ядовитыми змеями пустыню, попытаться вернуться в Карфаген или хотя бы приблизиться к родной столице, было хотя и возможным, но столь рискованным делом, что царь мог особо не опасаться возвращения сосланных им пяти тысяч кафоликов.

С тех пор как император Диоклетиан уменьшил римские провинции в размерах, чтобы сделать их более компактными и лучше управляемыми, Бизацена была, в общем и целом, богатой и прямо-таки расхваливаемой римскими географами областью, лежащей на самом юго-востоке зоны вандальского господства и т. о. расположенной ближе всего к границам Восточной Римской империи. Переселение на запад – в Атласский массив, в берберские горы, несомненно, стало бы для африканских православных гораздо более суровой карой. Пожалуй, большинство из них умерли бы еще на пути к месту своей ссылки.

Виктор Витенский, урожденный карфагенянин, в 483 г., когда ему с другими изгнанниками пришлось брести через пустыню, еще не был епископом. Но уже тогда он был видным представителем карфагенского православного духовенства. Именно по поручению своего церковного начальства он вместе с другими священнослужителями принял участие в походе изгнанных царем единоверцев к месту ссылки, чтобы заботиться об изгнанниках, стараясь облегчить выпавший им жребий. Таким образом, православная церковь достаточно организованно отреагировала на принятые арианским правительством репрессивные меры, стремясь не допустить наихудшего варианта развития событий. Наряду с Виктором Витенским, о несчастных заботился, в первую очередь, епископ Киприан Уницибирский. Третьим в ряду был епископ Феликс Абириттский. В православных святцах поминаются 12 сентября святые Киприан и Феликс (правильнее было бы сказать – «со товарищи», не забывая о жертвах того изгнания в пустыню), стоявшие во главе четырех тысяч девятисот шестидесяти шести христиан, пострадавших в пустыне Сахара во времена Гунериха (ок. 482 года), чьи акты страданий были составлены Виктором Витенским, их современником.

Успешно оправдав возложенные на него надежды, Виктор (видимо, в знак признания его заслуг в деле облегчения участи изгнанников) был весной 483 г. назначен епископом города Виты. В этой должности он в часы досуга смог написать свою обширную историю гонений, воздвигнутых на африканских православных Гейзерихом и Гунерихом. Именно написанная епископом Виктором «История» по сей день служит главным источником сведений об эпохе правления Гунериха. Правда, Виктор, проявив разумную осторожность, написал свой переживший столетия обвинительный документ лишь после смерти царя-гонителя (предположительно, в 486 г.). Судя по стилю и манере выражать свои мысли, епископ Витенский не принадлежал к числу высокообразованных православных клириков своей эпохи. Зато он был поистине неоценимым, в силу своей наблюдательности, очевидцем, настолько скромным, что, к сожалению, почти ничего не сообщал о себе самом. Видимо, масштабы происходивших вокруг него и с ним самим событий настолько завладели его вниманием, что на себя у него времени не осталось (или чернил не хватило).

Вскоре после принятия Виктором епископского сана на африканских кафоликов обрушился второй удар. В начале 484 г., последнего года земной жизни Гунериха, царь вандалов и аланов пригласил церковных иерархов двух враждебных лагерей на религиозный диспут. 1 февраля 484 г. всем православным епископам надлежало явиться в Карфаген, чтобы защитить свою веру в ходе открытого диспута с главами арианской церкви. Гунерих пригласил их в ответ на протест папы римского Феликса III против изгнания пяти тысяч православных в Капсу. Феликс не относился к числу тех римских епископов, чьим протестом можно было пренебречь. Он был возведен на кафедру по воле гунно-скирского царя Италии Одоакра, могущественного правителя-арианина, чьи владения граничили с владениями Гунериха. До призвания Феликса на престол Святого Петра, он был женатым мирянином (именно Феликс считается дедом великого папы Григория I). По ходатайству Феликса III император Зенон направил в Карфаген с протестом своего уполномоченного Урания. Сын Гейзериха, не желая обострения отношений с Константинополем (возможно, по совету своего арианского духовенства) решил впредь сражаться только духовным оружием, в рамках религиозного диспута. Возможно, Гунерих действительно полагал, что в ходе этого словесного спора выявится церковь-победительница, которой и будет принадлежать будущее (вероятно, втайне надеясь на то, что защитники столь дорогой его сердцу арианской веры смогут выдвинуть в споре самые веские доводы).

Однако споры разгорелись уже вокруг условий созыва и круга участников диспута. Епископ Евгений Карфагенский, самый мужественный из противников Гунериха, предложил пригласить на «прю о вере» епископов со всего римского мира, включая, естественно и папу – епископа Ветхого Рима (или хотя бы его представителя). Таким образом, Евгений, с одной стороны, надеялся оттянуть дату созыва диспута, от которого, видимо, не ожидал ничего хорошего для себя и своих единоверцев, с другой же, вне всякого сомнения, собрать вокруг себя собратьев по сану, не являвшихся подданными Гунериха и потому имевших возможность высказаться свободно, не опасаясь царской кары.

На протяжении своего двадцатипятилетнего пребывания в сане епископа Евгений, на свободе и в изгнании, оставался достойным противником царя Гунериха и покровительствуемых им ариан. Подобно своему предшественнику Деогратию (Деограцию), одному из немногих подданных вандальского царя, осмелившихся «отвечать противным словом» самому грозному Гейзериху. Поэтому со дня смерти неустрашимого Деогратия кафедра православного епископа Карфагена долгое время оставалась вакантной, пока после многократных демаршей и угроз константинопольского императора, Гунерих не согласился наконец на проведение выборов нового кафолического епископа столицы Вандальского царства. Свое дозволение он, однако, связал с выполнением следующего условия. Император «ромеев» Зенон должен был, со своей стороны, предоставить полную свободу вероисповедания всем арианам, проживавшим в его обширной Восточной Римской империи. Но этого никак не могло желать православное духовенство Карфагена, предпочитавшее уж лучше отказаться от предложенного ему права выбрать себе нового епископа. Впрочем, «маленькие люди» Карфагена, афроримские городские плебеи древнего мегаполиса, страстно желавшие себе нового душепастыря, добились все-таки избрания епископа. И православный карфагенский люд, после почти четверти века лет «духовного сиротства», получил наконец опять епископа-кафолика.

Как сейчас сможет убедиться уважаемый читатель, преосвященный Евгений – образец кафолического епископа (по мнению, к примеру, фрайбургского богослова Пауля Шляйера) – с самого начала сражался на двух фронтах сразу. Поскольку кафолическая церковь была лишена своего достояния, он в качестве первоочередной задачи стремился путем активного, как мы сказали бы сегодня, социального служения, не допустить ее полного и безнадежного погружения в трясину нищеты и беспомощности. Авторитет Евгения был столь высок, что поток пожертвований, доброхотных даяний, почти иссякнувший в предыдущие годы, опять возобновился. Прихожане верили, что такой епископ, как Евгений, израсходует каждый пожертвованный церкви солид или арт по назначению. Так обстояли при Евгении дела на первом, социальном фронте. Обстановка на втором фронте была, однако, сложнее и опаснее. Ибо спорить с царем означало, в конечном счете, и бороться с исповедуемой им религией. И если с самим Гунерихом можно было как-нибудь договориться по тому или иному вопросу, окружавшее его арианское духовенство во главе с арианским патриархом Кирилой было настроено совершенно непримиримо, стремясь к полному и беспощадному искоренению православия и православных.

О данном обстоятельстве ни в коем случае не следует забывать. Его, конечно, недостаточно для полного обеления Гунериха, к чему автор настоящих строк, впрочем, и не стремится. Но весь его образ действий диктовался той целесообразностью, которая именовалась тогдашними церковными писателями «варварской субтильностью» (т. е. хитростью), и на которую, кстати, намекает и Виктор Витенский, подчеркивающий, что Гунерих в первые годы своего царствования, в соответствии со свойственной варварам хитростью, «начал поступать более мягко и снисходительно, и особенно в отношении нашей (православной. – В.А.) религии; так что даже там, где прежде, в правление Гейзериха, существовало предубеждение, теперь собрания верующих были не малочисленны, но проходили при большом стечении народа» («История гонения в африканской провинции»).

Упомянутыми епископом Виктором местами, где «существовало предубеждение (против проведения православных проповедей и богослужений. – В.А.)» были т. н. вандальские наделы (или, по-германски – «одалы»), т. е. области проживания и земельные владения примерно ста тысяч вандалов, проповедовать которым кафолическую веру (как, впрочем, и манихейскую ересь) было строго запрещено в годы правления Гейзериха. Когда же возведение Евгения на карфагенскую кафедру вновь придало кафоликам мужества и активности, проповедь среди вандалов православия незамедлительно возобновилась. На это Гунерих сначала, видимо, не обращал особого внимания, пока проповедь кафолической веры не приняла опасные, с его точки зрения, масштабы. Правда, он сделал Евгению замечание, предупредив епископа, чтобы он держал своих проповедников подальше от вандалов. На что мужественный князь церкви ответил сыну Гейзериха, что храмы Божии открыты для всех, желающих спастись, приняв и исповедуя истинную веру. Таким образом, религиозная война возобновилась.

Все это нужно знать, чтобы понять суть и специфику столь красочно и драматически описанных Виктором Витенским гонений. Римляне были и оставались римлянами, их вера Гунериха, в общем, мало интересовала (в этом отношении он не отличался от своего отца Гейзериха). Но он боялся размывания, через проповедь православия, как «римской веры», и без того узкой этнической базы вандальского господства над Африкой, спаянной воедино, по его мнению, традиционным для вандалов «святоотеческим арианством», как их «национальной верой». Особенно велика была опасность превращения вандалов-ариан в православных «римлян», или по крайней мере «романцев», в громадном, плотно населенном Карфагене, в чьих стенах сотни тысяч невандалов жили бок о бок с многочисленными представителями правящего слоя государствообразующего вандальского народа. С другой стороны, выполнить категорическое требование вандальского царя «не замать» его родных вандалов для православной церкви было труднее всего (а точнее – практически невозможно) именно в карфагенских условиях. И потому попытки сделать невозможное возможным оказались, несмотря на все приложенные с обеих сторон усилия, обречены на провал (как и в других местах в аналогичных ситуациях), какими бы суровыми мерами жестоковыйный вандальский царь ни пытался добиться своего.

«Царь же, когда получил от Божьего избранника (епископа Евгения. – В.А.) такой ответ, велел поставить в воротах (православной. – В.А.) церкви пращников. Они же, видя входящих женщину или мужчину, по облику принадлежащих к их (вандальскому. – В.А.) племени, тотчас же метали им в головы небольшие зазубренные колья, и эти снаряды, задерживаясь в волосах, жестоко ранили и срывали всю кожу с головы вместе с волосами. Некоторые, пока это происходило, сразу лишились зрения, другие же скончались от самой боли. Женщины, после этого наказания лишившиеся волос на голове, как было объявлено через глашатая, должны были быть проведены по улицам на обозрение всего города. И те, кто терпеливо перенесли все, получили от этого великое благо» («История гонений в африканской провинции»).

Итак, Гунерих обрушил свой гнев и свою ненависть в первую очередь на вандалов – отступников от арианской веры своих предков, рассматривая их как предателей. Ибо, хотя служившие ему многочисленные православные римляне носили на царской службе вандальское платье, в церковь они, по соображениям безопасности, ходили, переоблачившись в свою собственную, римскую одежду. Да и сам характер жестокого наказания отступников наводит на мысль, что оно было придумано специально для вразумления длинноволосых (длинные же волосы носили тогда почти исключительно вандалы и вообще германцы, а не римляне). Видно, слишком далеко зашли на тот момент распад и разложение прежнего этнически-религиозного единства в высших слоях вандальского общества, чтобы для удержания его представителей от перехода в стан противника (заключавшегося на первых порах в принятии веры этого противника) потребовались столь жестокие меры. Виктор Витенский приводит наглядный пример стремления Гунериха удержать вандальский провинциальный патрициат от уклонения в православную «ересь» (с его, арианской, точки зрения), описав страшную участь добродетельной красавицы-вандалки Дионисии, принявшей кафолическую веру:

«И еще прибавила эта тварь, жаждущая невинной крови (царь Гунерих. – В.А.), чтобы для епископов, до сих пор не отправленных в изгнание, по всем концам Африканской земли были заготовлены самые жестокие палачи, чтобы не осталось ни дома, ни места, где бы не было горестного вопля и немой скорби, чтобы не щадили никого, ни женщин, ни детей, а лишь тех, кто подчинится их, мучителей, воле. Одних палками, других на дыбе, третьих палили огнем. Женщин и особенно людей знатных, несмотря на право, данное им их положением и самой природой, распинали совсем голыми у всех на виду. Лишь одну из них назову, нашу Дионисию, расскажу о ней бегло и вкратце. Как увидели, что смелей она, да еще и красивей прочих почтенных, замужних женщин, стали первой ее готовить, чтобы разукрасить палками. Лишь одного хотела она, лишь об одном твердила: «Распинайте, мучьте, как хотите, лишь не обнажайте тела, не знавшего позора!» А они, еще больше рассвирепевшие, выставили ее, раздетую, <…> повыше, всем на обозрение и посмешище. Среди ударов плетей, когда по всему телу потекли уже ручейки крови, молвила она свободно, ничем не стесненным голосом: «Слуги дьявола! Что вы думали, будет мне позором, то станет славой моей!» И так как знала она хорошо Священное Писание, раздираемая пытками на части, сама став уже мученицей, и других укрепила она на мученичество. Своим примером, своей святостью освободила она чуть ли не все свое отечество (т. е. свой родной город. – В.А.)».

Ее юный сын Майорик скончался под пытками, ее сестра Датива и их родственник – врач по имени Эмилиан (обращаем внимание уважаемых читателей внимание на чисто римские имена этих знатных вандалов, свидетельствующих о том, как далеко зашел процесс их романизации, явно связанный с кафолизацией), как и другие близкие им люди, стали жертвами гонений. Они подверглись пыткам, некоторые из них были убиты.

Дионисия, пережившая все мучения, похоронила замученного сына в своем поместье (следовательно, имущество страдалицы не подверглось конфискации). Хотя в статье «Африканские мученики» Википедии почему-то сказано, что «Майорик, Датива и Дионисия были заживо сожжены…» Кафолическая церковь причислила ее, ее сына и других жертв тогдашних гонений к лику святых. Память североафриканским мученикам 8 (21) декабря. В каком городе произошли описанные Виктором Витенским прискорбные события, к сожалению, в его «Истории» не сказано. Но, судя по всему, он располагался в районе между Сибидой и Кукусом, ибо в соответствующем мартирологе Римско-католической церкви перечисляются также мученики и мученицы родом из этих африканских городов (не перечисляемые в православных святцах поименно).

Итак, при Гунерихе религиозная распря между арианами и православными, несколько стихшая к концу царствования Гейзериха, теперь разгорелась с новой силой, охватив всю вандальскую державу (или, во всяком случае – всю ее африканскую часть). Потому-то Гунерих и решил – вероятнее всего, не с какой-то задней мыслью, а с досады и из нетерпения, положить «пре о вере» конец путем созыва большого церковного собора. Возможно, эту мысль высказал под давлением Гунериха новый арианский (самозваный) патриарх Кирила, ибо у Гунериха было и без того достаточно военных и политических проблем, заставлявших его рассматривать непрерывные распри между адептами двух главных вероисповеданий своего царства как не только досадную, но крайне опасную помеху всем его внешнеполитическим начинаниям. Причем справедливости ради следует заметить, что порой вандальский царь старался, соблюдая, так сказать, необходимое равновесие, обуздать и слишком «зарвавшихся» ариан. Так, в самом начале своего царствования он повелел даже казнить арианского епископа Иукунда (Юкунда), столь уважаемого в среде ариан, что они именовали его своим патриархом (о том, почему это произошло, уважаемый читатель узнает из дальнейшего повествования).

«В день Вознесения Господня он повелел направить Регина, легата императора Зенона, в главную церковь, чтобы тот лично прочел епископу Евгению указ следующего содержания, после чего он должен был быть разослан конными глашатаями по всей Африке: «Гунерих, царь вандалов и аланов, всем епископам, исповедующим учение о единосущности (Бога Сына с Богом Отцом, т. е. православным епископам. – В.А.). Не единожды, но многократно был наложен запрет на то, чтобы ваши (православные. – В.А.) священники проводили богослужения в общинах вандалов и своими проповедями развращали христианские души. Однако, пренебрегая этим обстоятельством, нашлись многие, вопреки запрету посланные проповедовать в собраниях вандалов (ариан. – В.А.), присвоив себе при этом безраздельное право быть хранителями истинной христианской веры. Мы же не желаем допустить распространения соблазнов в провинциях, доставшихся нам от Господа, поэтому узнайте о решении, внушенном нам промыслом Божьим и принятом по совету наших святых епископов: ко дню февральских календ, в ближайшем будущем, вы все, ни в коем случае не пытаясь из страха уклониться, должны прибыть в Карфаген, где вы сможете обсудить все спорные вопросы веры с нашими почтенными епископами и принять совместное решение о кафолической (православной. – В.А.) вере, которую вы защищаете, в особенности же о Святом Писании, чтобы каждый тогда мог узнать, истинную ли веру вы проповедуете. Содержание этого эдикта мы доводим до сведения всех твоих епископов, назначенных по всей Африке. Написано в XIII день до июньских календ (т. е. 20 мая. – В.А.), в седьмой год правления Гунериха (т. е. в 483 г. – В.А.)»

Самым возмутительным в описанном епископом Витенским эпизоде автору этих строк представляется следующее: православный (во всяком случае – официально) император Восточного Рима Зенон согласился на то, чтобы поистине убийственный для его африканских единоверцев указ вандальского царя-еретика был зачитан не кем-либо из вельмож Гунериха, а его, императорским, посланцем Регином (надо думать, православным, как и сам константинопольский владыка)! Как говорили наши предки, стыд глаза не выест…

Как пишет далее Виктор Витенский, зачитанный православным посланцем православного константинопольского базилевса указ вандальского царя-арианина, вселил в тех, кому он был адресован, великую скорбь, ибо нежелание Гунериха допустить распространение соблазнов (проистекающих, с точки зрения сына Гейзериха, от проповеди среди вандалов православного учения) они истолковали как угрозу изгнать всех православных. Когда же выяснилось, что вандальский царь имел в виду не что иное, как проведение диспута о вере, православным оппонентам стало непросто мотивировать отказ подчиниться его воле. Единственное, что оставалось карфагенскому епископу Евгению, это попытаться выиграть время. Естественно, противники без труда разгадали игру друг друга. Видимо, Гунерих был настолько раздражен уловками Евгения, что перестал вести с ним переговоры сам, поручив это своему канцлеру – вандалу Обаду. Целью Евгения был созыв Вселенского собора, или, по-латыни – «концилиум экуменэ», с участием созванных со всего мира князей церкви, вроде тех, что не раз созывались именно в пору арианского спора – основного внутрицерковного конфликта, самого драматичного из всех перенесенных христианской церковью к тому времени… Именно путем созыва Вселенских соборов было еще в IV в., не без труда, практически побеждено в римской Европе арианство, продолжавшее, однако же, существовать в независимых германских сообществах (не только в фактически независимых германских царствах вроде вестготского в Испании, остготского – в Италии, или в совершенно независимом Вандальском царстве – в Африке, но и на территориях, подчинявшихся православному константинопольскому «императору римлян», или «базилевсу ромеев»). Гунериха же чисто религиозные вопросы интересовали, несомненно, меньше, чем желание поддерживать закон, порядок и спокойствие в своем полиэтническом и поликонфессиональном государстве. Возможно, он представлял себе предстоящее совещание христианских епископов как своего рода «национальный синод», в рамках которого намеревался, так сказать, воззвать к совести своих противников и, оказав на них давление, открыть им глаза на их крайне рискованное, на краю пропасти, положение. Ни применявшиеся до тех пор к ослушникам царской воли меры, ни назначенные им наказания не указывали на намерение царя вандалов запретить православие как таковое во всем Вандальском царстве. Подобно своему отцу, Гунерих стремился лишь оградить вандалов и их сферы обитания от непреодолимой привлекательности православия, вне всякого сомнения, превосходившего вандальское арианство благодаря высокой образованности красноречивого (или, как тогда говорили, «златоустого») многочисленного православного духовенства и ревности о Господе, проявляемой православными епископами (число которых тогда тоже было очень велико).

Почти не скрываемый страх недостаточно образованных и речистых ариан быть переспоренными явно превосходящими их по всем статьям православными ярко проявился сразу же, как только началась подготовка к созыву синода. Гунерих и его арианское окружение применили для запугивания тех своих противников в предстоящей «пре о вере», чьи ум, ученость, красноречие внушали им наибольшие опасения, методы, которыми и в последующие века нисколько не гнушались участники мировоззренческих конфликтов.

«Между тем царь замышлял хитрости, и, не желая слушать разумных доводов и множества возражений, приводимых ему некоторыми учеными епископами, он преследовал кафоликов различными злобными выходками. Так, он без жалости приказал подвергнуть находящегося в изгнании Секундиана, епископа Вибианенского, 150 (! – В.А.) палочным ударам и таким же образом велел поступить с Президием, епископом Суфетуленским, мужем весьма острого ума. Тогда же он распорядился высечь палками почтенных Мансуета, Германа, Фускула и многих других епископов» (Виктор Витенский).

Метод, что и говорить, известный и не раз опробованный до и после Гунериха. В самом деле, мало кто захочет говорить, что думает, зная заранее, что за наказание его за это ожидает. Но именно поэтому необходимо было найти нечто, неуязвимое для палочных ударов арианских палачей. Нечто сверхъестественное, Руку Божью, осквернить которую не осмелился бы даже арианин.

Среди многочисленных городских бедняков, о которых заботился милосердный епископ Евгений, был известный, уважаемый гражданин Карфагена по имени Феликс, объект всеобщего сочувствия, из-за своей слепоты. Всеобщее волнение в преддверии синода, бурные волны пропаганды привели к тому, что Феликсу приснилось: если епископ Евгений оросит его водой из церковной чаши со святой водой (видимо, крестильной купели-баптистерия), к незрячему вернется зрение. Он поднялся со своего убогого ложа и был отведен своим отроком-поводырем к епископу Евгению. Выслушав убедительный рассказ слепца о посетившем его удивительном сновидении, Евгений наутро отвел его к крестильной купели. При этом особенно примечательным представляется довод, при помощи которого Евгений, если верить Виктору Витенскому, оправдывал свое первоначальное нежелание совершить то, о чем его просил слепой: он – грешник, недостойный быть орудием свершения, по воле Бога, столь великого чуда! Но раз ему, недостойному грешнику, по Божьей воле привелось жить именно в это тяжелейшее для церкви время… В конце концов епископ, уже перед крестильной купелью, исполнился истовой верой Феликса, окропил очи слепца водой из чаши со святой водой – и слепой, по свидетельству Виктора, тотчас прозрел. Это чудо, совершившееся на глазах у всех, было, совершенно очевидно, связано с переходом из арианства в православие, подтвержденным крещением, точнее – перекрещением. Ведь у ариан было принято повторно крестить православных, отпадавших в арианство. Великое чудо, происшедшее в самом центре Карфагена и засвидетельствованное лицами, известными всему городу, оказало сильное пропагандистское воздействие на умы и души горожан, да и не только их одних. Оно самым непосредственным образом сказалось на споре об истинности веры, шедшем между двумя соперничавшими христианскими конфессиями: каждая считала истинно христианской лишь себя. У нас нет оснований сомневаться в достоверности приводимых Виктором Витенским сведений о том, что чудом прозревший Феликс был подвергнут строгому допросу арианами, стремившимися всеми средствами опорочить совершившееся чудо. Однако они не могли заставить исчезнуть человека, известного столь многим в Карфагене, у которого прилюдно открылись очи после окропления святой водой. А клеветническим утверждениям ариан, что известный своим благочестием и делами милосердия благотворитель всех убогих и больных епископ Евгений – чародей, колдун, кудесник, жители Карфагена не поверили.

После такой «прелюдии» можно себе представить тревогу, испытываемую православными епископами в ожидании роковой даты 1 февраля 484 г. «Не только со всей (Северной. – В.А.) Африки, но даже и со многих (вандальских. – В.А.) островов (Средиземного моря. – В.А.) собрались епископы, исполненные скорби и уныния», как писал Виктор Витенский, подтверждая тем самым, между прочим, существование в Вандальском царстве отменно налаженного морского сообщения между Корсикой, Сардинией, Балеарами, Питиусами, Мелиттой (современной Мальтой), Сицилией и Северной Африкой (даже в зимнее время).

После того как православный епископ Лаетий, страшный арианам своим красноречием, был заключен в темницу (в которой он, однако, погиб не до начала синода, а после него, только в сентябре 484 г., так что его смерть в узилище не могла повлиять на поведение участников совещания), Гунерих повелел внести имена всех епископов в список. Этот «Список провинций и общин (городов. – В.А.) Африки», составленный чиновниками царской канцелярии, принадлежит к числу важнейших документов V столетия и содержит перечисление примерно четырехсот шестидесяти епископов, включая изгнанных в мавританскую «глубинку» и возвращенных туда после завершения синода.

Такое изобилие епископов на сравнительно небольшой, с современной точки зрения, территории объясняется тем обстоятельством, что размер большинства епархий вплоть до конца XVIII в. был сравнительно небольшим. В период Средневековья (особенно раннего) небольшой размер епархий обеспечивал тесную связь епископа со своей паствой и с подчиненными ему священнослужителями, упрощая задачи проповеди и управления. Появление современных крупных епархий стало результатом административно-технических мер складывавшихся постепенно национальных государств, достигнув своего пика в период установления абсолютистских монархий. Епископы, собравшиеся в 484 г. в вандальском Карфагене, не шли ни в какое сравнение с епископами нашего времени ни в плане образования, ни в плане своих властных полномочий. Поэтому они избрали из своей среды как бы комитет из десяти наиболее уважаемых, опытных и красноречивых князей церкви, поручив им говорить от своего имени.

Ариане повели себя в отношении своих православных оппонентов так, чтобы сразу показать им, кто в доме хозяин, у кого – власть, а кто должен будет попытаться перед этой властью оправдаться: «Кирила (именовавший себя патриархом, подобно отправленному на костер царем Гунерихом Юкунду. – В.А.) поставил для себя и своих приспешников на высоком месте великолепнейший трон, кафолики же стояли рядом» (Виктор Витенский).

Это – тоже искусная режиссура, тщательно отрепетированный спектакль, постоянно повторяющийся в истории, но оттого не менее возмутительный трюк. Точно так же тысячелетие спустя высокоученый духовный диктатор протестантской Женевы Жан Кальвин, ухоженный, сверкая белизной манжет и плоеного воротника, уравновешенный и хладнокровный, сидел в кресле, глядя на поставленного перед ним – якобы для «спора о вере»! – стражниками Мигеля Сервета (такого же еретика, как и сам Кальвин – не только с римско-католической, но и с грекоправославной точки зрения), извлеченного на свет Божий из темницы, немытого, голодного, со следами пыток на лице и теле. Вот тебе и «религиозный диспут»…

Кажется, сам Гунерих не собирался тратить свое драгоценное время (принадлежащее, в конце концов, не ему, а государству!) на долгие дискуссии, переливание из пустого в порожнее. Его цель была совсем иной: собрать всех своих противников под одной крышей, объяснить им доступным языком, что к чему, в последний раз предостеречь, а затем – со спокойной душой претворить в жизнь запланированные уже давно, тщательно продуманные и подготовленные суровые религиозные установления. Возможно, сами созванные им в Карфаген православные иерархи, возмущенные самовозвеличением самозваного патриарха Кирилы, оказали царю вандалов услугу, начав оспаривать право этого тщеславного и, конечно же, совсем не опасного им в интеллектуальном отношении самосвята именоваться патриархом. Этот вопрос имел к главной теме синода не большее отношение, чем вопрос, следует ли Кириле вести дискуссию на латинском языке, или нет, и вообще, умеет ли он изъясняться на латыни. Этот спорный вопрос интересен для нас, нынешних, лишь потому, что доказывает, что Кирила был не римлянином и не греком (как утверждают некоторые авторы), но вандалом. И что у ариан имелось свое собственное, самостоятельное, образованное духовенство германского или аланского происхождения, на которое могли опереться вандало-аланские цари, а не какие-то шаманы, друиды или колдуны, которых только и подобало иметь, по мнению иных авторов, «отсталым», «темным» варварам.

Хотя Виктор Витенский в силу своего положения представлял и защищал точку зрения православной стороны в этом политико-религиозном споре, от него нельзя ожидать беспристрастного, объективного изложения содержания дискуссии и хода событий. Тем не менее из его «Истории» явствует, что до обсуждения основной богословской проблемы и причины разделения церквей на арианскую и православную – вопроса о единосущности Бога Отца и Бога Сына – на Карфагенском синоде дело так и не дошло. Собравшиеся до хрипоты, до боли в горле спорили о Кириле, о том, кто присвоил или не присвоил ему патриарший титул, обвиняя друг друга в наглости и высокомерии, но так и не перешли к сути дела. Как писал Виктор Витенский, «Наши же (православные. – В.А.) представители, предвидя это заранее, составили книгу о кафолической вере, которую написали надлежащим образом и достаточно полно, говоря: “Если вы соизволите изучить нашу веру, то найдете здесь истину, которой мы обладаем”».

Это была, вне всякого сомнения, мера предосторожности, ибо индивидуальное исповедание веры каждым из присутствующих, сделанное публично, перед лицом столь авторитетного собрания, не говоря уже о могущих вырваться у того или иного иерарха в пылу спора, слишком далеко идущих, опасных высказываниях, могли повлечь за собой весьма опасные последствия для несдержанного оратора; передав же организаторам собора свой меморандум – «Книгу о православной вере», они могли надеяться улизнуть подобру-поздорову. Этот весьма разумный, перед лицом исходившей от разгневанных светских и церковных властей реальной угрозы, выход из создавшегося положения избрали не менее двадцати восьми присутствовавших на собрании епископов (если верить комментарию к «Нотиции…», составленному примерно через год после Карфагенского синода). Хотя однозначная пометка «сбежавший», «беглый» была сделана лишь против имени одного из епископов.

Имена еще восьмидесяти восьми (по некоторым источникам – девяноста) епископов сопровождаются пометкой «прбт». Пометкой, прямо скажем, весьма загадочной. Правда, оставшийся нам неизвестным по имени, но весьма усердный священнослужитель прокомментировавший «Нотицию…» через год после смерти Гунериха, сделал в конце своего комментария вывод, в котором дал истолкование стоящей против восьмидесяти восьми или девяноста имен аббревиатуры «прбт». По мнению этого анонима, сокращение «прбт» означает «перибат», т. е., по-латыни, «отпал» (от истинной веры). Следовательно, перечисленные кафолические иерархи, под сильнейшим давлением и в страхе перед грозящим им суровым наказанием, отпали от православной веры (что прискорбно, но вполне понятно – не нам их судить). Гунерих дал им сроку до 1 июня 484 г. По истечении этого срока он применил против православных вандальского царства РИМСКИЙ императорский эдикт о преследовании еретиков, что было очередным проявлением уже упоминавшейся выше «варварской хитрости», с помощью которой создавалось впечатление «игры по-честному», по принципу «как ты со мной, так и я с тобой». Именно с этими словами Теодорих Остготский зарубил поверившего его честному слову гунно-скира Одоакра. А теперь и вандал Гунерих, коль скоро прежде православные римские императоры издали указ о преследовании ариан, применил против православных не свой собственный, а римский императорский эдикт, но только «шиворот-навыворот», так сказать, с точностью до наоборот. Для православных же епископов, хорошо знакомых с эдиктом с тех времен, когда они сами преследовали по нему ариан, это означало, что теперь уже они превратятся, в силу того же эдикта, из преследователей и преследуемых. Чего восемьдесят восемь (или девяносто) из четырехсот шестидесяти постарались избежать. Став «отпавшими».

Правда, некоторые, преимущественно французские, исследователи, например Анри Леклерк в своей «Истории христианской Африки», или опиравшийся на его исследования Готье в своем «Гейзерихе», расшифровали загадочное сокращение «прбт» как «пробатус», т. е. «испытанный», «прошедший испытание», истолковав его как «устоявший в вере», «сохранивший верность своей вере» и сделав вывод о казни этих «устоявших в вере» восьмидесяти восьми (девяноста) православных епископов кровожадными арианскими палачами. Но о таком массовом убийстве кафолических церковных иерархов не упоминал ни единым словом даже такой православный зилот, как Виктор Витенский. Мало того, он подчеркивает, что был убит «по меньшей мере, один» из православных иерархов, а именно – уже упоминавшийся выше Лаетий, епископ Непты. Кроме него, лишился жизни еще Викториан, проконсул Карфагена. В публикуемом начиная с середины XVII в. Римско-католической церковью, построенном по принципу римского мартиролога (т. е. по дням памяти святых) многотомном издании житий лиц, канонизированных в то или иное время, известном как «Акты святых» («Деяния святых», лат. «Акта Санкторум»), Лаетий указан среди африканских священномучеников. В докладе православного епископа Нафанаила (Летова) представителю Архиерейского собора (Русской православной церкви за границей) в Европе и Африке архиепископу Брюссельскому и Западноевропейскому Иоанну о прославляемых и непрославляемых в Русской церкви древних святых Северной Африки от 22 декабря 1953 г. сказано: «6 сентября (память пострадавших за веру. – В.А.) – в Африке свв. (святых. – В.А.) свщмучч. (священномучеников. – В.А.) Донатиана, Президия, Мансуеста, Германа и Фускула, епископов, пострадавших от вандалов. С ними епископа Лаетия, сожженного за веру (а не погибшего в заключении. – В.А.). Пострадали при короле (царе. – В.А.) Гунерихе». В то же время в немецком «Большом лексиконе святых» Штадлера-Геймса сказано: «свв. Донатиан. Президий и другие еп(ископы. – В.А.) ис(поведники. – В.А.) и муч(еники – В.А.) (6 сент.)».

Святые Донатиан, Президий, Мансуест, Герман, Фускул и Лаетий были епископами и исповедниками веры в Африке. Всем им пришлось много перенести при царе вандалов Гунерихе, арианине, и быть изгнанными со своих кафедр; однако лишь святой Лаетий удостоился мученического венца, прочие же почитаются только как исповедники веры».

На Латеранском соборе 13 марта 487 г. собравшиеся там сорок три православных епископа были заняты не чем иным, как выработкой условий, на которых епископам, отпавшим при Гунерихе в арианство, дозволялось возвратиться в лоно православной церкви. Следовательно, восемьдесят восемь или девяносто епископов, оказавшихся на Карфагенском соборе потерянными для кафолической церкви, были скорее запуганными, проявившими слабость под сильнейшим давлением ариан, иерархами, чем мучениками, засвидетельствовавшими ценой своей жизни верность православной религии.

Тем не менее многие не уклонились в арианскую ересь и тогда. Гунерих дождался истечения назначенного им срока, до которого колеблющиеся, нестойкие в вере кафолики могли выбрать себе тот или иной жребий. Но когда 1 июня 484 г. наступило, спустил на православных своих арианских подданных, зверства которых превзошли своими масштабами и своей жестокостью зверства, творившиеся ранее царскими властями. Шмидт, пытавшийся всеми средствами выгородить Гунериха, подчеркивал, что вандальские подданные царя подвергали православных тем суровым наказаниям, которыми им грозил царь Гунерих, с возмутительной жестокостью, превосходившей царскую жестокость.

Стремление царя Гунериха добиться путем этих пенитенциарных мер, скорее политических, чем религиозных целей явствует из следующего обстоятельства. «Проклятьем заклейменный» царь-гонитель гарантировал изгнанным из своих епархий арианами епископам-кафоликам пощаду, если они присягнут в верности его сыну Гильдериху (Гильдерику, Хильдириху, Ильдириху), как наследнику престола. Дело было в том, что, согласно вандальским правилам престолонаследия, этот сын Гунериха был всего лишь четвертым претендентом на престол. Поддержка наследных прав Гильдериха широкими массами православных жителей вандальской Африки укрепило бы его положение в споре с конкурентами – сыновьями братьев Гунериха, превосходившими его годами. О глубине отвращения православных епископов от Гунериха свидетельствует их категорический отказ согласиться на его предложение (хотя оно вовсе не было связано с вероисповедными вопросами). Правда, они не могли предугадать, какой из претендентов на вандало-аланский престол в случае своего прихода к власти будет милостивым к своим православным, а какой – наоборот. Но они знали, что Гунерих, очевидно, понимает: его смерть не за горами (царь-гонитель и впрямь умер через пару месяцев, после того как сделал епископам предложение, от которого они, как он надеялся, не смогут отказаться). И потому они взяли, да и отказались выполнить царскую просьбу.

Если верить Виктору Витенскому, царские переговорщики поначалу потребовали от епископов согласиться выполнить требование царской грамоты, не дав им ознакомиться с содержанием свитка (!). Затем, устав настаивать на своем требовании, быстро зачитали текст царского послания, видимо, крайне неприятного для самого Гунериха. Ведь он фактически нарушал закон о престолонаследии, установленный его собственным отцом, великим Гейзерихом, да еще искал поддержки у кафоликов – заклятых врагов государственной религии царства вандалов (да и самого этого царства – не зря Виктор Витенский в «Истории гонений» именует «нашим государством» не вандальскую, а Римскую державу, с центром на тот момент в Константинополе)!

«Поспешили тогда царские люди объявить им содержание грамоты, расцветив его речами такого рода: были, например, в ней строки, превратно истолкованные: “Клянитесь, если после смерти царя, Господина нашего, хотите, чтобы был царем его сын Хильдирик, и если никто из вас не направит писем в заморские области, так как если дадите вы клятву в этом, восстановит он вам церковные собрания”» (Виктор Витенский).

Значит, «ларчик просто открывался». Речь шла о престолонаследии и об опасных для Вандальского царства внешнеполитических контактах православных иерархов Африки, поддерживавших оживленную переписку с «заморскими областями», читай: с (восточно)римским императором, сидевшим со своим синклитом (аналогом римского сената) за стенами Константинополя. Ничего варварского в опасениях и намерениях Гунериха не было. Мало ли христианских монархов после него жертвовали жизнями великого множества своих единоверцев-подданных, решая на полях сражений вопросы престолонаследия. А переписка с главами других государств, да и вообще с заграницей в гораздо более близкие к нам времена влекла за собой кары, порой несравненно более суровые, чем те, которыми грозил Гунерих двадцати пяти (или, по другим данным – сорока шести) епископам-кафоликам, отклонившим его предложение.

«Тогда многие по святой своей простоте решили даже вопреки божественному запрету дать клятву, чтобы впоследствии не говорил народ, что из-за огреха священников, не захотевших клясться, не были восстановлены церковные собрания. Другие же епископы, кто похитрее, чуя коварный обман, не хотели никак клясться, говоря, что запрещено это веским словом Евангелия, и сам Господь говорил: “Не клянись вовсе” (Евангелие от Матфея 5, 34). Отвечали им царские слуги: “Пусть уступят частично, кто раздумывает, клясться ли”. И когда они уступили и писцы записали, кто что сказал и из какого города был, поступили с ними так же, как и с теми, кто не дал клятвы: тотчас же и те и другие были схвачены стражей» (Виктор Витенский).

Епископы, отказавшиеся принести клятву, были осуждены на каторжные работы и сосланы на остров Корсику рубить лес для нужд вандальского флота. Те, что поклялись, не были возвращены в свои прежние епархии. Однако им было дозволено жить вблизи своих прежних епископских резиденций, а некоторым – например, епископу Фавсту из бизаценского города Президия (или Президия Диолеле), даже основать монастырь. Монахом этого монастыря, расположенного к югу от Телепты и вскоре ставшего знаменитым, благодаря Фавсту, стал Фульгенций, о котором будет еще рассказано далее.

Условия же изгнания Евгения (приговоренного к смертной казни, лишь впоследствии замененной ссылкой), ставшего, выражаясь современным «новорусским» языком, «спикером» православных и защитником их Символа веры, были гораздо суровее.

«Как раз в это время жестоко неистовствовали епископы, пресвитеры и клирики ариан вместе с царем и вандалами: перепоясанные мечами, они сновали везде со своими клириками, стремясь самолично принять участие в расправах. Был, к примеру, среди них один епископ, по имени Антоний, который был свирепее прочих и творил столь нечестивые и невероятные злодеяния, что наши не могли и передать. Было это в одном городе, ближе всего расположенном к пустыне, по соседству с провинцией Триполитания. Он, словно ненасытная тварь, жаждущая крови кафоликов, урча, сновал там и сям, ища, кем бы поживиться. Нечестивый же Гунерих, зная о жестокости Антония, решил сослать святого Евгения в самую пустыню. Когда Антоний принял его с приказом охранять, то окружил его настолько плотным кольцом стражи, что никому не было позволено войти к нему, да еще и замыслил уморить его всяческими кознями, муками и пытками. Но святой Евгений, пока оплакивал беды, обрушившиеся на наши головы вместе с гонениями, и растирал старческое тело шероховатой власяницей, лежа на сырой земле, орошал ложе из собственного вретища потоками слез, в конце концов почувствовал жестокую болезнь – паралич. Получив известие об этом, арианин, клокоча от ярости, поспешно бросился к ложу изгнанника, Божьего человека; и когда увидел, что тот и вправду, придавленный болезнью, лепечет что-то, заикаясь, сразу же задумал уморить того, кого не смог победить. Приказал он сыскать кислого винца – самого кислого, уже перебродившего, когда было принесено оно, влил он его в уста почтенного старца, в уста противящиеся, отвергающие. Ведь если Господь вездесущий, который пришел, для того чтобы испить, попробовав, пить не захотел, то как же стал бы противиться этот раб Божий, верный христианин, если бы не влил ему вино жестокий еретик! Как раз из-за этого вина (вероятно, мало чем отличавшегося от уксуса. – В.А.) и случилось у больного ухудшение; впоследствии спешащая на помощь милость Господа милосердно исцелила его» (Виктор Витенский).

Видимо, Евгений действительно отличался от природы отменным здоровьем, ибо, хотя в 484 г., до изгнания, он был, согласно Виктору, уже почтенным старцем, он выжил и после прихода к власти более милостивого к православным вандальского царя Гунтамунда, племянника и преемника «проклятьем заклейменного» злодея Гунериха, возвратившись на свою прежнюю кафедру, продолжал вполне успешно справляться с обязанностями епископа Карфагенского. На этом посту он всемерно старался добиться у «либерала» Гунтамунда помилования других изгнанных православных епископов, их возвращения в свои епархии и восстановления в прежней должности. Он также неустанно одолевал Гунтамунда, а затем и его преемника Тразамунда настойчивыми просьбами возвратить православным конфискованные у них церкви, снискав в вандальской Африке совершенными им, невзирая на почтенный возраст (а может быть – особенно поразительными именно в силу этого возраста), с Божьей помощью, чудесными исцелениями и другими деяниями, расцениваемыми, как чудеса, столь огромное уважение, что даже просвещенный и, в общем, незлобивый по натуре государь Тразамунд в конце концов счел за благо для своей державы выслать православного чудотворца из арианской Африки в православную Европу. Евгений дожил поистине до возраста библейских патриархов.

«Он умер в Альбиге (Альби. – В.А.) 13 июля 505 г., овеянный заслуженной им славой святого», как писал немецкий историк Пауль Шляйер о кончине Евгения Карфагенского в «Гердеровом церковном лексиконе».

«Святителя Евгения первоначально осудили на смерть, но позже заменили приговор на ссылку. Так он покинул Африку и оказался в Южной Галлии (ныне Франция). Вблизи города Альбига (нынешний Альби) святой создал на могиле одного из мучеников монастырь, в котором молился до самой смерти, произошедшей в 505 году. У его гробницы происходило множество чудес, что повлияло на быстрое распространение почитания святого. В Николаевском мужском монастыре Форт-Майерса (штат Флорида) находится небольшая часть мощей святого. Память святителя Евгения отмечается 13 июля» (Сайт мужского монастыря Святого Николая в г. Форт-Майерс, штат Флорида, США).

Меры, принятые Гунерихом против православных были, что и говорить, весьма крутыми. «Гонорих (Гунерих. – В.А.) был самым жестоким и несправедливым гонителем христиан Ливии. Он принуждал их принимать арианскую веру, если же обнаруживались не желающие подчиняться ему по доброй воле, тех он сжигал живыми или предавал смерти разными другими способами; многим он велел отрезать язык до самой гортани» (Прокопий Кесарийский). Хотя количество пострадавших в результате гонений, воздвигнутых Гунерихом на кафолическое духовенство, указанное в «Нотиции…» (сто двадцать епископов) иными авторами ставится, в силу разных причин, под сомнение, современные церковные историки считают, что не менее полусотни православных иерархов были сосланы на лесоповал. Корсика, остров, чья природа даже в наше время во многом сохранила многое от своего, скажем так, первозданного, сурового характера (не зря еще древние римские цезари ссылали туда смущавших умы их подданных, мыслителей вроде Сенеки), конечно, отличалась в плане климатических условий, скажем, от Республики Коми, но все-таки… Так что сосланным туда епископам (конечно, далеко не молодым) можно было только искренне посочувствовать. Еще триста епископов-кафоликов были смещены со своих кафедр, но иным репрессиям, кажется, не подверглись. И потому могли более-менее спокойно, не привлекая к себе излишнего внимания, заниматься духовным окормлением своей паствы. Лишь некоторые из них, взявшие на себя роль «спикеров», «витий», погибли в заключении (подобно Лаетию – если только он не был публично сожжен на костре), или чудом спаслись от смерти (подобно Евгению). Но успех, достигнутый в борьбе с жестоковыйным православным духовенством, нисколько не освободил Гунериха от необходимости решить важнейшую для него проблему – обеспечить своему сыну наследование вандальского престола. Православные вандальской Африки, очевидно, связывали свои надежды с Гунтамундом, наиболее слабым из племянников Гунериха, сумевшим (вероятно, не без помощи кафолической церкви) успешно избежать козней Гунериха, последовательно и беспощадно сокращавшего количество своих ближайших родичей («бей своих, чтоб чужие боялись»!).

Самым опасным для себя из своих ближайших родственников Гунерих считал своего брата Теудерика (Тевдерика), во всем следовавшего советам своей отличавшейся выдающимися умственными способностями супруги, разжигавшей в муже не слишком свойственное ему честолюбие, заставляя его на протяжении многих лет соперничать с Гунерихом (третий брат, воитель Гентон, погиб в бою еще при жизни своего отца Гейзериха). Гунерих, несмотря на свою жестокость, не решился стать братоубийцей, но свою ставшую слишком опасной невестку он предал суду по обвинению в измене и, после долгого судебного разбирательства всех ее вин и прегрешений, подробности которого нам неизвестны, казнил, как и ее с Теудериком сына, чье имя нам осталось также неизвестным. Согласно Виктору Витенскому, царевич отличался большой ученостью – факт, на основании которого можно предположить, что жена Теудерика происходила из числа римских (и, скорее всего, православных) подданных вандальского царя. Если она действительно мечтала возвести на вандальский престол своего мужа (или сына, которого, возможно, хорошо подготовила к столь блестящему будущему), то вряд ли это было возможно без одобрения могущественнейшего государя Средиземноморья, т. е. без согласия (восточно)римского императора Зенона. Поэтому любое, даже самое короткое и пустячное по содержанию письмо, перехваченное людьми Гунериха, давало вандальскому царю возможность отделаться от не в меру честолюбивой невестки с помощью политического процесса.

Теудерик, явно напуганный расправой над его сыном и женой, безропотно удалился в пустыню, где и окончил жизнь при неясных обстоятельствах, еще при жизни Гунериха. Аналогичная судьба постигла Годагиса, сына царского брата Гентона.

Сегодня уже невозможно установить, почему ни первый, ни второй из этих злосчастных царевичей не попытались захватить власть или по крайней мере защитить себя с помощью единственной, наряду с вандалами и аланами, вооруженной силы, имевшейся в Северной Африке, – мавританских племен, пришедших в волнение сразу же после смерти грозного старца Гейзериха и причинивших Гунериху в период его недолгого царствования гораздо больше неприятностей, чем все четыреста православных епископов вместе взятые. Приведенный жестокими мерами Гунериха к полной покорности царский род Астингов безропотно стерпел поистине неслыханное поношение, когда второй, малолетний, сын Теудерика, и две его взрослые дочери, рожденные в законном браке с супругой-афроримлянкой (?), казненной по обвинению в измене, были, по приказу Гунериха, провезены по всему Карфагену верхом на ослах, на всеобщий позор и поношение. С помощью столь позорного наказания Гунерих не только проявил свою мстительность, но и навсегда очернил репутацию потенциальных соперников своего сына в борьбе за вандальский престол. О котором они, навеки опозоренные в глазах не только сородичей, но и будущих подданных, теперь не могли и помыслить. Несколько позже в испанском царстве вестготов спящего царя остригли, как монаха, после чего он был вынужден отречься от престола. Поддерживавшим опальных родственников Гунериха старому канцлеру Гельдике, служившему еще Гейзериху, и арианскому патриарху Юкунду пришлось еще хуже – они были подвергнуты по царскому велению публичной казни.

Успех затеянной Гунерихом процедуры искоренения реальных и потенциальных оппозиционеров вкупе с их сторонниками и зарубежными связями, похоже, окончательно развязал царю вандалов руки. Перед лицом постоянно угрожавшей им смертельной опасности Теудерик и Годагис вели себя в изгнании тише воды, ниже травы и умерли там естественной смертью (по мнению Людвига Шмидта). Но автору настоящих строк представляется вполне возможным и вариант убийства обоих сосланных далеко от многолюдного Карфагена, где ничто не могло долго оставаться тайной, пришедшим по их душу «эскадроном смерти». А Гунтамунд, младший сын Гентона, видимо, вовремя предупрежденный об опасности, так основательно ушел в подполье, что вполне можно представить себе его бегство за границу, откуда он вернулся в Карфаген лишь после смерти угрожавшего его жизни Гунериха.

Возможно, Гунерих уделил бы поискам Гунтамунда больше внимания, если бы не становящиеся все более опасными набеги беспокойных мавров, доходивших до городских центров Вандальского царства. История знает немало примеров того, как сильные, еще при жизни окруженные легендами, исторические деятели пользуются – прежде всего, у диких народов – преувеличенным авторитетом, несоразмерным с реальным могуществом этих деятелей. Таким чрезмерным авторитетом, гораздо большим, чем того заслуживало бы его реальное могущество, пользовался и Гейзерих у мавров и берберов. Данное обстоятельство служит наглядным доказательством того, что величие, в глазах примитивных народов, как это ни странно, нередко совершенно лишено нравственной оценки. Гейзерих импонировал стоявшим тогда еще на очень низком культурном уровне маврам совсем иными качествами, чем те, что вызывали к нему уважение со стороны народов Средиземноморья. Но вот какими именно, остается для нас тайной за семью печатями. И потому, возможно, даже более великому во всех отношениях царю, чем Гунерих, не обладающему этими загадочными для нас, но, несомненно, привлекательными, с точки зрения туземцев Северной Африки, качествами, было бы очень непросто обрести в глазах мавров харизму, не уступавшую харизме его отца, грозного владыки Карфагена.

«Гонорих, старший из его сыновей, принял власть над вандалами, так как Гензон еще раньше покинул здешний мир. В правление Гонориха у них ни с кем не было войн кроме маврусиев (мавров. – В.А.). Из страха перед Гейзерихом этот народ держался спокойно, но, как только он перестал быть им помехой, они причинили много вреда вандалам и сами испытали немало бед» (Прокопий Кесарийский).

Самыми стойкими и непримиримыми врагами вандалов были отпавшие от них и ставшие самостоятельными мавры, заселившие горный хребет Аврасий (современный Орес, к югу от Константины – третьего по численности города Алжира, расположенного в живописном месте северо-восточной части Средиземного моря, считающегося жемчужиной этой страны и прозванного «Городом висячих мостов»), чья величайшая гора – Джебель Шелия – достигает высоты двух тысяч трехсот двадцати восьми метров. «Горы Аврасия находятся в Нумидии, обращены к югу и расположены от Карфагена на расстоянии примерно тринадцати дней пути; эти маврусии больше не были под властью вандалов, поскольку вандалы были не в состоянии вести с ними войну в этих горах, не имеющих дорог и крайне крутых» (Прокопий).

В этой местности еще древним римлянам пришлось долго и упорно сражаться с туземцами, для успешной защиты от которых они построили военный лагерь Тамугад, чьи импозантные руины относятся сегодня к числу главных достопримечательностей Алжира, посещаемых многочисленными туристами (южнее автострады Батна – Кеншела, примерно в часе езды на восток от развалин Ламбезиса и Маркуны). Аврасийские горы, все еще покрытые в эпоху поздней Античности густыми лесами, всегда служили воинственным кочевникам надежным убежищем, куда они укрывались после своих разбойничьих набегов (вплоть до прихода в Алжир французских колонизаторов). И потому неудивительно, что Гунерих не добился успеха там, где даже «сыны Ромула» в эпоху наивысшего могущества своей империи старались не высовывать лишний раз свои гордые римские носы за пояс возведенных ими укрепленных военных лагерей. Куртуа, посвятивший Тамугаду-Тимгаду специальное исследование, подчеркивал, что, хотя романизация североафриканских территорий была, как оказалось, глубже, чем считалось раньше, Аврасий, несмотря на проложенные через него римские дороги, остался за пределами зоны романизации. Римляне ограничились тем, что, со стен своих укреплений, держали беспокойные горные племена туземцев, так сказать, под прицелом, не идя на риск попыток их ассимиляции. Ибо римляне не могли не понимать всех трудностей, связанных с подобными попытками, и всей незначительности шансов на положительный результат. «Держать Аврасий под прицелом» означало окружить этот очаг непокорных туземцев, словно железным поясом, цепочкой римских крепостей. Эта политика, начатая императорами из дома Флавиев, была продолжена и их преемниками на римском императорском престоле, а затем – вандальскими царями Северной Африки и, наконец, восточными римлянами, уничтожившими, со временем, вандальское царство.

Вандалы со своими относительно небольшими силами не смогли занять все римские укрепленные лагеря. У них изначально не было никаких шансов удержать лагеря Табудеос, Бадиас и Ад Майорес, расположенные в южной части Аврасия. Немногим лучше были и шансы на удержание расположенных западнее лагерей Месарфельты и Кальцея. Тем важнее были Маскула (Кеншела), Тамугад (Тимгад) и Ламбезис, расположенные на севере Аврасийского горного массива – города, так часто упоминаемые в овеянной славой истории III легио Августа – Третьего Августова легиона, а впоследствии – французского Иностранного легиона, преемника римского, в борьбе фактически с теми же самыми племенами. Тот факт, что «дикие» вандалы не покинули эти передовые позиции цивилизованного мира, что вандальские воины продолжали оборонять его границу там, где император-воитель Траян по прозвищу «Оптим» («Наилучший»), до предела расширивший границы империи, несколькими столетиями ранее поселил первых двести пятьдесят римских колонистов, и где легионарии возвели на пустом месте целый город, поистине заслуживает быть во всяком случае отмеченным.

С 256 г. в Тамугаде, именовавшемся официально Колония Маркиана Траяна Тамугади, имелся свой епископ. Следовательно, христианство проникло и сюда, на самые задворки римского мира. А в правление императоров-язычников Валериана или Диоклетиана в городе появились и свои первые христианские мученики. В ходе ожесточенной борьбы православных с донатистами Тамугад некоторое время был неофициальной столицей этих воинственных еретиков, а в 397 г. – даже местом проведения «разбойничьего» (с православной точки зрения) донатистского собора. Все это доказывает достойное всяческого уважения умение римлян цивилизовать даже самые удаленные уголки своей «мировой» державы и высокую степень вовлеченности этого, почти лишенного эффективной военной защиты, римского пограничья в общее культурное развитие великой империи, в области культуры, экономики, транспорта, да и в других областях.

А вот в правление Гунериха этот город, бывший во времена донатистов центром активной духовной жизни, стал добычей мавров из Аврасия. Правда, вандалы, когда в Аврасии стало неспокойно, принялись лихорадочно укреплять пришедшие порядком в ветхость фортификационные сооружения Тамугада, но… не было легионариев для их эффективной обороны. Не было больше и железного пояса римских крепостей, наглядно демонстрировавших маврам могущество Римской державы и мощь римского оружия. Тамугад был захвачен маврами, несомненно, еще в правление Гунериха, впоследствии отвоеван у мавров гуннскими наемниками восточноримского стратега Велизария и частично восстановлен под «ромейской» властью. Еще в середине VII в., в самом преддверии завоевания Северной Африки арабами-мусульманами, восточные римляне построили в Тамугаде православную часовню и ряд других зданий (хотя и скромного размера). Так что нам известно: город Тамугад, сначала – римский, а затем – вандальский, самый южный форпост Карфагенского царства германцев и аланов, веками сдерживавший напор грабителей-горцев, был обитаем, причем населен христианами (правда, больше не донатистами и не арианами, а православными).

После завоевания арабами Тимгад спал беспробудным сном под африканским солнцем тысячу сто лет, пока Джеймс Брюс, состоятельный виноторговец и британский консул в Алжире, не вступил в него в 1765 г., как в замок Спящей красавицы, любуясь руинами древнего города, хранившими память о прежнем величии развалинами, засыпанными многовековым слоем песка и щебня, заросшими кустарником, над которым возвышались лишь триумфальная арка Траяна, Капитолий и театр. И только более чем столетие спустя, в 1880 г., под эгидой французских колониальных властей начались археологические раскопки, открывшие миру в северной части Ореса город, целое столетие пробывший под властью вандалов…

Размеры раскопанных за прошедшее с тех пор время римских военных лагерей (а по сути – городов) Ламбезиса и Тамугада не оставляют сомнений в том, что присущие Гунериху, а возможно – и вообще вандалам организаторские способности были недостаточными для того, чтобы в полной мере освоить римское наследие. Известно, что Гунерих немало сделал для обновления и расширения доставшихся ему от римлян портовых сооружений, что он заботился о снаряжении флота, стремился наладить тесную связь между принадлежавшими вандалам островами Средиземноморья и Карфагеном, не утратив при этом почти ничего из прежних вандальских владений. Но вот Аврасий с его северным предгорьем сын Гейзериха как раз утратил. Казалось бы, не стоило жалеть о потере населенной дикарями горной области, завоевать которую в свое время не смогли даже римляне, ограничившиеся возведением вокруг нее своего рода «санитарного кордона»… Так-то оно так… Но после потери Аврасия проникавшие все дальше на север мавританские разбойники стали угрожать коммуникациям, соединявшим Карфаген с Тингитаной – крайним западом Вандальского царства, включая подступы к Тингису, современному Танжеру. Если, как полагают многие историки, маврам тогда и вправду удалось нарушить связь по суше между Карфагеном и Тингитаной, распад великого царства, созданного вандалами в Северной Африке всего за десять лет, наметился, если не начался, именно в правление Гунериха.

Все кафолические клирики, живописавшие гонения, воздвигнутые арианскими царями из династии Астингов-Асдингов-Хасдингов-Астрингов на православных в африканской провинции, покоренной вандалами, как по команде, перестали описывать страдания своих единоверцев на разнообразном писчем материале, как только умер Гунерих, свирепейший из их гонителей, лютый зверь, кровожадный Антихрист (или, во всяком случае, Антихристов предтеча). Причудливые, продиктованные недюжинной фантазией хронистов эпитеты, обеспечившие Гунериху место в истории (по крайней мере – в истории церкви), были, видимо, сочтены неприменимыми к его явно менее суровому преемнику Гунтамунду. И потому жалобы клириков стали явно менее горькими, а сообщения о новом вандальском царе – более скупыми, чем о его грозном предшественнике. Смерть Гунериха привела перья кафолических епископов и настоятелей монастырей Северной Африки в более активное движение, чем все двенадцать лет царствования Гунтамунда; небеса должны были поразить Гунериха, нечестивого гонителя православной веры, самыми страшными, с трудом поддающимися описанию, болезнями, дабы великий грешник был заживо пожран, как Ирод, червями, дабы он еще в последние дни своей земной жизни смог предвкусить ожидающие его за гробом невыносимые, вечные адские муки…

Гунерих, родившийся не в Африке, захваченной вандалами и примкнувшими к ним аланами, а еще до их переселения туда, на европейской земле, умер в возрасте примерно шестидесяти пяти лет. Он был единственным из сыновей великого царя вандалов и аланов Гейзериха, достигшим высшей власти в царстве вандалов. Ради обеспечения царского престола своему сыну и наследнику Гильдериху, Гунерих подверг своих сородичей столь основательным и продолжительным репрессиям, что некоторые исследователи называли (и называют) их «бунтом Гунериха против установленного Гейзерихом закона о престолонаследии». Правда, при этом Гунерих мог опираться на правила престолонаследия, принятые у многих иных народов, у которых царская власть наследовалась не по «лествичному праву», а по прямой мужской линии, даже при наличии у царя родных братьев, а у этих царских братьев – сыновей, пригодных и достойных царствовать.

Потомки братьев Теудерика не пережили своего дядю. Об этом Гунерих, ведший самыми решительными средствами войну не только с православными епископами, но и против собственных сородичей, своевременно позаботился, подвергнув одних из них – смертной казни, а других – изгнанию. Старшего сына своего брата Гентона-Гензона Гунерих также изгнал в пустыню. Этого сына звали Годагис (вероятно, он был назван в честь выдающегося царя вандалов Годигизеля-Годигисла). Несмотря на славное имя своего племянника, Гунерих не позволил ему стать наследником великого предка. Годагис умер при неясных обстоятельствах в месте, название которого нам тоже неизвестно. Очевидно, на беспокойной мавританской границе Вандальского царства располагался целый ряд укрепленных городов, служивших не только опорными пунктами, но и местом ссылки опальных царских родичей и царедворцев. Можно задаться вопросом: не было ли среди этих отпрысков царского рода Астингов, принесенных Гунерихом в жертву собственному властолюбию и семейному эгоизму, среди этих вандальских царевичей, несомненно, весьма одаренных, нового Гейзериха – достаточно умного, хитрого и решительного, чтобы стать достойным противником как мавров, так и Восточного Рима… но, увы, загубленного «на корню»? В описываемое время, почти одновременно с вандалами, впали в состояние глубокого кризиса два других народа-завоевателя эпохи Великого переселения, добившиеся в ходе этого переселения немалых успехов и прославившихся своими победами на весь античный мир – родственные вандалам остготы и схожие во многом с аланами гунны. Но, покуда Гунерих, гордо именовавший себя царем вандалов и аланов, усердно, основательно прореживал ряды и без того не слишком многочисленного правящего слоя своего царства, облегчая, в будущем, восточноримскому стратегу Велизарию задачу окончательного истребления этого слоя, в остготской Италии и на занятом гуннами востоке нынешнего Балканского полуострова даже после смерти двух величайших «варварских» царей – остгота Теодориха и гунна Аттилы – все-таки нашлись новые вожди, обладавшие героической энергией, могучей силой и страстным желанием выстоять в борьбе за выживание своих народов. Над уничтожением или ассимиляцией которых восточным римлянам пришлось немало потрудиться еще на протяжении нескольких десятилетий.

В жилах Гунтамунда, царствовавшего над вандалами и аланами Африки двенадцать лет, с 484 по сентябрь 496 г., текла бойцовская кровь его отца – великого воителя Гентона, павшего в сражении. Тем не менее возможно, что бойцовские качества Гунтамунда уступали таковым его безвременно ушедшего старшего брата Годагиса. Ведь матери у них, вероятно, были разные, со всеми вытекающими из данного факта последствиями. Не зря же говорят, что от осинки не родятся апельсинки. Гензон же был самым выдающимся мореплавателем среди сыновей Гейзериха, именно он дал римскому флоту сокрушительный отпор в морской битве у мыса Меркурия, именно он охотно возглавлял многочисленные грабительские рейды вандалов на просторах Внутреннего моря, он получал лучших из захваченных в ходе этих рейдов женщин и девиц, и, поскольку каждый из его четырех сыновей отличался от трех остальных, поскольку, в первую очередь, спокойный, миролюбивый Гунтамунд и блестящий, высокоодаренный правитель Тразамунд (Трасамунд) явно унаследовали свои гены от разных родительниц, нам остается только пожалеть о скудости источников на этот счет. Очевидно, хронисты, как представители духовенства, не очень-то любили писать о женах представителей вандальского правящего слоя. А уж тем более – о наложницах, захваченных в пиратских рейдах, наряду с иной добычей, и вовсе недостойной их пера. Если их и упоминали, как бы между строк, то лишь с монашеским презрением, с холодным осуждением, как особенно греховные сосуды, даже если там, откуда они были родом и откуда их похитили, они были княжнами или же царевнами. Как бы то ни было, последних Астингов мы можем познать лишь по их плодам…

Гунтамунд был вынужден, видимо, против своей воли, вплотную заняться решением двух континентальных проблем – мавров на границах Вандальского царства и православных внутри этих границ.

Пограничный город-крепость Тамугад был, несомненно, отнят маврами у вандалов еще в царствование Гунериха. Утрата города была болезненным ударом как по престижу, так и по безопасности Вандальского царства. Этот главный бастион его оборонительной линии, возведенный, словно волнолом, для сдерживания напора варварского моря, еще древними римлянами, имел не только символическое значение «несокрушимого оплота». Правда, восточноримский историк и юрист Прокопий Кесарийский сообщает, что царь вандалов Гейзерих распорядился снести в подвластной ему части Африки римские крепости («стены римских городов»). Однако же Прокопий, сопровождавший, в качестве асикрита (т. е. секретаря) восточноримского стратега Велизария, в его направленной против вандалов африканской экспедиции, видел лишь развалины крепостей, расположенных вдоль маршрута «ромейского» экспедиционного корпуса, т. е. восточнее вандальской столицы Карфагена. То, что Гейзерих должен был поступить именно подобным образом с крепостями, расположенными на территории, граничившей с зоной восточноримского господства, представляется нам вполне понятным. Ведь вандальский царь стоял перед дилеммой – либо занять и удерживать расположенные в триполитанской пустыне древнеримские укрепленные форпосты собственными силами, либо разрушить их, чтобы не дать наступающим на него неприятельским войскам использовать их в качестве своих опорных пунктов.

Ситуация на мавританском «фронте» была иной, чем на восточноримском. Расположенные там города были еще населены и, не в последнюю очередь, благодаря православным римлянам, поддерживали разносторонние связи с Карфагеном. В знаменитой «Нотиции…» указано, что в так называемой Проконсульской провинции насчитывалось пятьдесят четыре православных епископа, в Нумидии – сто двадцать пять, в Бизацене – сто семь, в обеих Мавританиях, вместе взятых, – сто шестьдесят четыре, в Триполитании же – только шесть (в результате разрушения тамошних римских укрепленных городов при Гейзерихе). Картина совершенно ясная. Гейзерих распорядился отделить свое царство от африканских владений Восточного Рима широкой полосой, хоть и не «выжженной», но опустошенной, обезлюженной, «ничейной» земли. В то же время западные коммуникации Вандальской державы, доходившие до Тингиса-Танжера, оставались под надежной охраной. Серьезная угроза им со стороны «немирных» мавров возникла лишь при Гунерихе. Иначе невозможно было бы объяснить, почему все перечисленные выше православные епископы последовали таившему в себе для них как минимум опасность, если не смертельную угрозу, настоятельному приглашению вандальского царя прибыть к нему в Карфаген для участия в споре о вере с ним самим и с арианским духовенством. Приглашенные Гунерихом кафолические иерархи предпочли прибыть в Карфаген добровольно, чтобы не быть принужденными к этому силой. Следовательно, власть вандалов в описываемое время распространялась не только на Карфаген с прилегающими территориями, но достигала и самых отдаленных епархий, расположенных на мавританской границе, охватывая широкую полосу североафриканских земель.

Похоже, что в конце V в., завершающего первую половину христианского тысячелетия, Европа не особенно интересовалась вандалами с их африканским царством. В Галлии, будущей Франции, скончался Хильдерик (Гильдерих, Хильдериx) I, последний правитель из царского дома салических франков. В лице его преемника Хлодвига на франкский престол вступил Меровинг, о котором со временем узнал весь позднеантичный мир. Но между Галлией и Африкой – «дистанция огромного размера», и, давление, оказываемое франками на вестготов и свебов, особого беспокойства у вандалов не вызывало.

А вот вспыхнувший в римском церковном лагере догматический спор явно лил воду на мельницу ариан-вандалов. Сторонами в этом споре были кафолические церкви Ветхого и Нового Рима. Таким образом, появились две враждебные друг другу группы христиан, именующих себя православными, единственными правоверными христианами и народом Божьим. Ариан этот раскол в православном стане только радовал. Религиозная конфронтация в вандальской Африке стала сходить на нет. Гунтамунд, ввиду очевидного расстройства вследствие раскола дотоле тесно сомкнутых рядов противостоявшей его арианской церкви православной «фаланги», проявил склонность к разумному компромиссу. Возможно, что, искренне веря в Бога, Гунтамунд был лишен религиозного фанатизма, обладал редкой для тех времен широтой взглядов, и потому не придавал особого значения религиозным спорам между христианами. Но его попытки договориться с православными зилотами были сведены на нет фанатизмом его собственных, арианских, зилотов, окружавших трон вандальского царя и портивших ему всю игру своими неуместными советами. Судьба донатистов и манихеев ничему их не научила, они продолжали слепо верить в то, что настанет день – и все христиане станут арианами. И потому тайно и явно противились проводимой Гунтамундом политике религиозной терпимости.

На шестой год царствования Гунтамунда остготы во главе с Теодорихом не только с согласия, но и прямо-таки «по наводке» императора Восточного Рима (даровавшего владыке остготов титул патриция) вторглись в Италию, покоренную различными германскими племенами во главе с гунно-скиром Одоакром (тоже получившим в свое время титул патриция от восточноримского императора и управлявшим Италией от его имени). «Римский патриций» – остгот Теодорих – разбил другого «римского патриция» – гунно-скира Одоакра (несмотря на то что сенат Ветхого Рима присягнул тому в верности как императорскому наместнику). В жизни Италии началась новая эпоха. Хотя Теодорих Остготский (названный впоследствии Великим) был формально «всего лишь» восточноримским полководцем (военным магистром), он самовольно убил доверившегося ему царя Италии Одоакра (при совершенно безобразных обстоятельствах), расправившись и с его близкими, но превратившись, тем не менее, невзирая на это вероломное убийство, со временем в идола Запада и войдя в германский средневековый эпос в героическом образе «рыцаря без страха и упрека» – Дитриха Бернского («Берном» германцы называли итальянский город Верону, под стенами которой произошло крупнейшее сражение между Теодорихом и Одоакром).

После этой кровавой разборки между двумя «римскими патрициями», остготом и гунно-скиром, на земле «римской» Италии, два энергичных полководца и правителя – франк Хлодвиг из рода Меровингов и остгот Теодорих из рода Амалов – стали все сильнее суживать вандальскому царю свободу маневра. Гунтамунд попытался ее расширить, наладив, вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам, как внешне-, так и внутриполитическим, связи с православными, надеясь добиться их полной нормализации. Но у него это – увы! – никак не получалось. А ведь если бы ему удалось добиться примирения между арианами и православными, он, хоть и не получил бы в их лице хороших воинов, которых мог бы использовать для охраны границ от мавританских набегов, в качестве военных поселенцев или «казаков», зато смог бы стабилизировать прошедший на протяжении жизни многих поколений испытание на прочность фундамент всего царства – церковное управление, сплоченность епископов, единство общин. Мавры, еще не обращенные в ислам, в общем и целом неплохо относились к православным (если не конвоировали последних, по велению вандальского царя, в места «спецпоселения» – в таких случаях не обходилось без эксцессов, «так ведь служба!»). Из биографии епископа Фульгенция-Фульгентия, жившего в правление вандальских царей Гунтамунда и Тразамунда, известно, однако, что не «свои», «царские», а «дикие» мавры не проявляли враждебности к православным, сосланным арианскими царями в самые глухие места их державы. Данным обстоятельством и собирался воспользоваться Гунтамунд. Он стремился закопать топор войны, вернуть уважаемых пастырей православной паствы на их епископские кафедры в вандальских городах и, успокоив внутриполитическую жизнь своих провинций, путем примирения религиозных толков, не боясь удара в спину от внутренних врагов, целиком отдаться борьбе за Сицилию, разделенную, со времен Гейзериха и Одоакра, между Вандальским и Италийским царствами (возможно, это было завещано ему его воинственным отцом). Сейчас, задним числом, можно сказать: лучше бы он этого не делал…

Сын Гензона, по меньшей мере, необдуманно (а вообще-то – неразумно) поднявший меч на остготскую Италию, тем самым явно изменил политике, проводимой его предшественником. Видно, он слишком часто смотрел на море. А что можно увидеть, глядя на Внутреннее море со стен Карфагена? Омываемый волнами «маре нострум» благодатный, так и манящий к себе, остров Сицилию, лежащий посреди Средиземного моря, как бы делящий этот «мировой океан» античной эпохи на две половины, господствуя над обеими, и одинаково ценный для обитателей островов и берегов обеих его половин.

Во главе остготских войск, занимавших италийскую половину Сицилии после победы Теодориха Остготского над гунно-скиром Одоакром, стоял Ансила – отпрыск готского царского рода Амалов, т. е. член правящей Италией династии, подобно тому как Гунтамунд был членом правящей Африкой династии Астингов. Правда, между противниками имелось существенное различие. Гунтамунд был не только военачальником, но и царем. Поэтому он не отправился из Африки на Сицилию, чтобы возглавить там свои войска, скрестившие оружие с остготами Ансилы. Поначалу вандалам сопутствовал успех, если верить посвященной покорению Сицилии поэме афроримского стихотворца Блоссия Эмилия Драконтия, восславившего в элегическом двустишии военную славу, которую снискал Гунтамунд в войне, знакомой поэту лишь понаслышке. Ибо он был брошен повелителем вандалов в карцер и потому вынужден восхвалять его победу «ин абсентиа» (как говорили римляне, которым не довелось присутствовать при каком-либо событии и быть его очевидцами). Но вскоре военная фортуна изменила Гунтамунду. Своими первоначальными победами вандалы были обязаны внезапности и стремительности нападения, не раз приносившим успех в аналогичных условиях на Сицилии и корсарам. Однако в долгосрочной перспективе у десантных войск Гунериха не было шансов одолеть хорошо организованные сухопутные войска остготов. Не добившемуся успеха Гунтамунду пришлось отозвать своих ратоборцев с Сицилии. Мало того! Вандалы потеряли почти все свои сицилийские владения. К тому же остготы прекратили выплату дани, получаемой дотоле Карфагеном от Равенны, как бы за согласие терпеть присутствие остготских войск и кораблей на Сицилии (о чем в свое время было достигнуто соглашение между Гейзерихом и Одоакром). А прекращение выплаты дани, как в описываемые нами, так и в более поздние времена, было явным признаком того, что сторона, платившая эту дань ранее, больше не боится стороны, которая от нее эту дань получала. Следовательно, Вандальское царство при Гунтамунде утратило значительную часть своего могущества и престижа в глазах сопредельных держав.

Это, разумеется, никак не могло укрыться от мавров. Политическая атмосфера во внутренних областях страны, в первую очередь – на южных границах Вандальского царства, стала все более заметно изменяться, пока не изменилась совершенно. Причем не только «на дальних выселках», в горах Аврасия (чьи воинственные обитатели-берберы, укрывавшиеся от врага в своих «орлиных гнездах», лепящихся, как пчелиные соты, к испещренным глубокими ущельями и расселинами скалам известнякового плато, ухитрились впоследствии, в отличие от так и не покоривших их вандалов, отбиться от восточноримских войск), но и в «цивилизованной», «культурной» Бизацене, прилегавшей с юга непосредственно к стольному граду вандалов Карфагену. Там сложились условия, напоминающие атмосферу, царившую в позднем Средневековье и в начале Нового времени на австрийских или же казачьих пограничных землях, подвергавшихся набегам турок или же татар. Отдельно стоящие крестьянские дворы, виллы и усадьбы укреплялись, превращаясь в небольшие замки или крепости, селения окружались фортификационными сооружениями (чтобы дать возможность поселянам защищаться, пока не подоспеет помощь из ближайшего города). Следовательно, вандальские военные гарнизоны стали рассматриваться местным населением уже не как завоеватели, а как желанные спасители от наездов грабителей-мавров. Не зря древняя пословица гласит, что все познается в сравнении… Прежнее отвращение римского православного населения сельских районов к захватчикам-арианам исчезло. Теперь враги грозили афроримлянам с юга, «дикими варварами» стали считаться уже не германские хозяева Африки, а маврусии-мавры. Вандальская помощь приходила не всегда своевременно, вандальские «силы быстрого реагирования» и «пожарные команды» поспевали не повсюду, немало поместий было опустошено разбойниками-маврами. И потому сельские жители (в первую очередь – те, кто побогаче), не чувствуя себя более в безопасности, начали переселяться в города с их мощными стенами, распродавая предварительно свои земельные владения.

Французский историк-вандалист Готье, объясняющий в своей книге о Гейзерихе все эти процессы с африканской точки зрения, сообщает в данной связи о весьма интересной находке, сделанной в 1928 г., т. е. в период, когда французскому присутствию в Северной Африке еще, казалось, ничего особенно не угрожало, и потому Париж, во всеоружии своего научного престижа, мог уделять внимание археологическим изысканиям в этом регионе, ставшем впоследствии столь взрывоопасным. 21 сентября 1928 г. археолог мсье Альбертини представил на суд Французской Академии письменности и изящной словесности целую гору небольших деревянных табличек с записанными на них чернилами договорами купли-продажи. Естественно, не так подробно, как пишутся подобные договоры в наше время, но достаточно ясно, для того чтобы понять: речь шла о массовой продаже земельных участков, крестьянских дворов, сельских вилл и поместий. И лишь один договор казался купли-продажи масличного жома.

Все эти дощечки хранились в объемистом глиняном сосуде. Тот, кто, согласно договорам, ожидал соответствующих выплат, вынужденный, очевидно, спасаться бегством и желая скрыть договоры от грабителей, закопал содержащий их сосуд у ограды, окружавшей один из земельных участков. Вероятно, он надеялся возвратиться, как, видимо, делал не раз после мавританских набегов. Но на этот раз судьба распорядилась иначе. Либо вандальским «силам быстрого реагирования» не удалось прогнать мавританских разбойников, либо же продавец был убит, так сказать, при попытке к бегству. Во всяком случае, он так и не получил обратно свои документы о дебиторской задолженности…

Так счастливый случай приоткрыл краешек завесы, скрывавшей страшную трагедию. Римская Северная Африка, окультуренная и цивилизованная за столетия умелой колонизационной деятельности, ставшая, возможно, наиболее убедительным в истории империи «потомков Ромула» доказательством их таланта и способности осваивать дикие земли, не слишком изменилась за сто лет пришедшего на смену римскому вандальского господства (возможно, маленькие люди, в особенности жившие в поместьях, расположенных на приграничных землях, почти не заметили этой смены власти). Роковые изменения, принесшие с собой опустошение, пришли не с Германского Севера, а с Африканского Юга, когда начала пробуждаться великая Африка.

В то время как эти события, несомненно, беспокоили заметно терявшего уверенность в себе царя вандалов, а захват остготами Мелитты-Мальты поразил его, подобно удару кинжала, в самое сердце, то, что стало для потомства гораздо важнее политических перипетий времен правления Гунтамунда, текло пока еще в тишине и безвестности: жизнь Фульгенция – святого, будущего спутника на земном пути последних вандальских царей; жизнь Прокопия, который впоследствии сообщит своим современникам и потомкам, включая нас, многогрешных, о конце как готской власти над Италией, так и вандальского владычества над Африкой; долгое и преисполненное взлетов и падений земное существование мудрого политика и историка Кассиодора, стоявшего на грани двух миров и послужившего источником для «Гетики» гото-алана на восточноримской службе Иордана; и, наконец, путь к славе и могуществу последнего из величайших императоров мира Античности – Юстиниана, будущего могильщика как Вандальского царства Гейзериха, так и Остготского царства Теодориха – с той лишь разницей, что с царством вандалов ему удалось расправиться быстрее, без особого труда, силами всего лишь пятнадцати тысяч «ромейских» воинов, «не знающих, куда пристать» (Прокопий Кесарийский).

Фульгенций происходил из знатного и уважаемого карфагенского рода. Его дед Гордиан был сенатором и владел в городе большим дворцом, переданным Гейзерихом после захвата города вандалами вельможе-арианину. Гордиан был вынужден уехать в Италию, но два его сына впоследствии вернулись в утраченную Западным Римом африканскую провинцию, добившись от вандальских властей частичной компенсации нанесенного им материального ущерба (весьма примечательный случай). Правда, городской дворец, экспроприированный у Гордиана, ариане так и не вернули («было ваше, стало наше»), но сын «раскулаченного», Клавдий, получил от них взамен поместье в Бизацене и городской дом в Телепте (современном Мединет Эль-Кедима). Телепта была процветающим провинциальным городом, насчитывавшим при владычестве вандалов шестьдесят тысяч жителей (что значительно больше, чем в настоящее время), славившимся замечательными школами и учителями. «Здесь продолжали существовать риторические школы и молодые чиновные поэты упражнялись в восторженном описании светской жизни под новой (вандальской. – В.А.) властью» (М.Л. Гаспаров). В чисто практическом плане риторическое образование было необходимо для государственной службы. Вандальское царство переняло, хотя и в «облегченном виде», римский бюрократический аппарат. «Чтобы этот аппарат себя оправдывал, нужно было, чтобы и отчеты, поступавшие снизу вверх, и директивы, поступающие сверху вниз, были ясны и выразительны; а для этого нужно было, чтобы чиновники всех инстанций хорошо владели словом» (Гаспаров). Внук римского сенатора Гордиана и сын Клавдия, юный Фульгенций, получив в Телепте греческое, затем – латинское образование, устроился на весьма доходное место сборщика налогов. В этой хлебной должности можно было, так сказать, служа мамоне, без особого труда обогатиться (что тогдашние налоговики в массе своей, несомненно, и делали), но можно было, познав все беды и горести этого мира, отречься от него ради служения Богу. Фульгенций пошел этим вторым, узким, путем, приведшим его сначала в монастырь, а затем – и к святости.

История жизни причисленного впоследствии к лику святых православного епископа Клавдия (или Флавия) Гордиана Фульгенция по праву считается, наряду с трудами историка Прокопия Кесарийского «Война с вандалами» и епископа Виктора Витенского «История гонений в африканской провинции», важнейшим источником сведений о позднем периоде вандальского владычества над римской Африкой. Фульгенций родился в 467, а умер в 546 или 547 г., т. е., несмотря на столь часто подчеркиваемое хрупкое телосложение и на многочисленные лишения и невзгоды, которые ему пришлось претерпеть за годы монастырской и тюремной жизни, дожил до восьмидесяти лет и пережил африканское царство вандалов. Автором его жизнеописания был не кто-то из живших много позднее историографов, составлявших компиляции из имевшихся в их распоряжении документов, а современник, ближайший друг и наперсник епископа – афроримлянин по имени Фульгенций Ферранд, достигший впоследствии высокого духовного сана в православной церкви Карфагена, прославившись не только агиографическими, но и богословскими сочинениями. Житие епископа Фульгенция было написано Феррандом около 533 г., т. е. еще при жизни Фульгенция, что делает описание им событий еще более ценным, хотя нас с уважаемым читателем интересуют, разумеется, не только и не столько этапы биографии святого, сколько содержащиеся в биографии святого сведения о правлении вандальских царей Гунтамунда и Тразамунда, равно как и о жизни гонимых ими православных христиан вообще.

После внутреннего переворота в душе молодого патриция, обратившего его мысли и поступки от мамоны к Богу (это произошло, по-видимому, в последние годы царствования Гунтамунда), среди карфагенских друзей и знакомых Фульгенция, если верить Ферранду, пошли недоуменные толки о причинах, побудивших молодого, перспективного чиновника налогового ведомства прервать столь успешно начатую им служебную карьеру.

Фульгенций пожелал как можно скорее переменить платье, чтобы не быть вынужденным выносить общество приходивших к нему друзей, с которыми он долгое время вел легкомысленную жизнь. В своей мудрости он осознал, что, если его обращение к Богу сохранится в тайне, то принесет пользу лишь ему одному, если же оно станет широко известным, то послужит и многих другим людям хорошим примером отказа от прежней греховной жизни.

Т.о. Фульгенций предстает перед нами под пером своего биографа Ферранда одним из богатых отпрысков древних афроримских фамилий, приспособившихся к жизни под вандальской властью, пошедших на службу вандальскому царю, сменивших римскую одежду на вандальскую, тунику и тогу – на длинные штаны, накидку и рубаху или куртку, перехваченную поясом, к которому у пользовавшихся доверием властей, возможно, даже был подвешен длинный меч (судя по изображениям на сохранившихся надгробиях). И беззаботно предававшихся веселой карфагенской жизни, осуждаемой отнюдь не только православными епископами, но и, скажем, царем ариан-вандалов Гейзерихом.

Поэтому обращение молодого повесы Фульгенция к Богу поначалу было встречено его беспутными приятелями с изрядной долей скепсиса. Они сочли его очередной причудой, а причуды широко распространены среди «золотой молодежи» всех народов и времен. Не сразу поверили в обращение известного кутилы и монахи, к которым он пришел, желая стать одним из них. Чтобы быть принятым в монастырь, Фульгенцию пришлось применить все свое красноречие.

Жил в те времена прославленный епископ по имени Фавст (Фауст), сосланный за свою твердость в православной вере в местность, расположенную сравнительно недалеко от его прежней епископской кафедры. Ведь зловредный тиран, гонитель Гунерих специально распорядился поступить так со многими епископами-кафоликами, дабы, претерпевая неудобства пребыванья на чужбине в непосредственной близости от родины, они оказались более склонными к требуемому от них отречению от истинной веры (или, как писал Ферранд, – «от Бога»).

Не так-то легко понять, почему ссылку в местность, расположенную невдалеке от родных мест сосланных, Ферранд считал особенно хитрой и зловредной затеей тех, кто их туда сослал. Впрочем, если бы Гунерих вздумал сослать их подальше – к примеру, на Корсику, биограф Фульгенция, несомненно, нашел бы повод раскритиковать и выбор им этого отдаленного острова, в качестве места ссылки опальных православных иерархов. Как бы то ни было, основанный Фавстом монастырь располагался всего лишь в нескольких часах пути от Телепты, родного города Фульгенция, расположенного южнее Сомаа в современном Тунисе.

Именно к авве («отцу» – этим сирийским словом, от которого происходит латинское слово «аббас», или, по-нашему, «аббат», именовались в то время настоятели-игумены христианских монастырей) и пришел Фульгенций, ибо он был хорошо знаком с ним, полный радостного рвения, и в доверительной беседе открыл ему желание своего сердца. Но тому было хорошо известно, что Фульгенций в своей прежней жизни слишком любил мир и то, что в мире.

И потому достопочтенный авва долго колебался, сомневаясь, верить ли его словам и обещаниям.

Игумен Фавст поставил юноше несколько весьма интересных для нас условий приема во вверенную ему Богом монашескую общину. Обратив внимание столичного «мажора» на невзрачную одежду из дешевой ткани, которую ему придется отныне носить, на простую, плохо приготовленную однообразную и порой с трудом усваиваемую избалованным лакомствами желудком карфагенского любителя разгульной жизни грубую монашескую пищу. Кроме того, авва назначил ему испытательный срок, в течение которого Фульгенцию, еще оставаясь мирянином, предстояло вести непритязательную жизнь. Коль скоро это приходилось особо оговаривать, разница в уровне и образе жизни между высшим слоем вандалов и «причисленных» к нему афроримлян-«коллаборационистов», с одной, и обитателями африканских сел и монастырей, с другой стороны, была весьма ощутимой, имея прямо-таки принципиальный характер. Речь шла о двух разных мирах, в одном из которых образованные римляне явно служили не за страх, а за совесть вандалам, которых в десятилетие завоевания всех без разбора именовали и считали варварами, дикарями.

Но Фульгенцию удалось, благодаря своему столь восхваляемому впоследствии красноречию, рассеять сомнения и преодолеть предубеждения игумена Фавста. И авва принял его в монастырь (хотя, вероятно, предвидел, к чему это приведет). Очень скоро дело приняло для Фульгенция скверный оборот. Значительно превосходящий образованностью и интеллектом всю монастырскую братию, исполненный пламенного рвения, неофит был воспринят другими монахами как явившийся невесть откуда баламут, желающий, во что бы то ни стало, выделиться из их среды своим показным благочестием. Поневоле вспомнишь Абеляра, сосланного в глухой монастырь на юге полуострова Бретань, монахи которого задумали даже его отравить. Но прибегать в вандальской Африке к столь радикальным средствам не было нужды. Об оказании давления на эдаких зилотов и угрозе их земной жизни там заботились цари. Как раз в момент, когда авва Фавст благополучно избавился от баламута, сплавив его из своего в другой, маленький монастырь, где тому с готовностью предложили игуменскую должность, царь Тразамунд начал новую кампанию по борьбе… нет, не с космополитизмом, а с православием, в которой пострадали все участники изложенных выше событий.

«Игумен Феликс с радостью принял его (Фульгенция. – В.А.) в свой монастырь. Поскольку же он полагал, что не может сравниться с ним в добродетелях, передал ему сан и должность настоятеля. Преисполненный любви к смирению, Фульгенций отклонил предложенную ему должность и лишь после долгого соперничества в благочестии взял на себя благородное бремя руководства монастырской общиной… С тех пор даже кровавые войны не смогли разлучить ставших друзьями Феликса и Фульгенция. Когда провинция была приведена в беспокойство внезапным вторжением варварской орды (т. е. мавров. – В.А.), и они увидели, что можно достичь временного спасения лишь путем бегства, они незамедлительно взяли на себя тяготы исхода. Согласно хорошо продуманному плану, они ушли далеко, в местность, где, не опасаясь, что там разразится война, смогли в полной безопасности построить монастырь. Итак, благородные вожди небесного воинства (монахов, считавшихся «ангельским чином», т. е. видом ангелов) снялись со своего духовного лагеря и вместе, сопровождаемые монашеской братией, пошли прочь через неизведанные области Африки».

Вспомним, уважаемый читатель, о человеке, закопавшем глиняный сосуд со своими договорами купли-продажи в надежде вернуться когда-нибудь в родные места. Фульгенций и Феликс тоже поначалу думали, что спасаются от случайного набега, или, точнее, наезда, разбойников-мавров, который продлится недолго и не навсегда разлучить их с родным монастырем. Но затем, внимательно обдумав и проанализировав сложившееся положение, два мудрых аввы пришли к выводу, что вряд ли у царя вандалов Тразамунда хватит сил прогнать мавров из захваченных ими областей своего царства. Им пришлось искать такую область, в которой их братии не грозила бы опасность даже в случае возрастающего мавританского давления. Чтобы дойти туда, им пришлось проделать долгий путь, приведший их в конце концов в Телепту, современный Мединет Эль-Кедима, в западной приграничной области провинции Бизацена (Бизакий). Спасая свои жизни, монахи (как в то время, без сомнения, и многие другие жители граничившей с пустыней области) двинулись на север, во все еще защищаемую сильными вандальскими гарнизонами Проконсульскую провинцию, не оставляя своего намерения основать там новую обитель.

Наконец, они решили избрать местом своей новой обители район города Сикки, привлеченные плодородием тамошней местности, и радушно принятые местными верующими. Развеселая Сикка Венерия, именуемая также Колонией Юлия Венерия, была одним из крупнейших городов Нумидии и важным транспортным узлом, расположенным в ста километрах южнее Карфагена, на перекрестье дороги, ведшей из Карфагена в (Г)иппон Регий, с другой дорогой, ведшей из Мусты в Цирту, нынешнюю Ксантину-Константину. Уже много столетий густо застроенные городские кварталы тянулись от реки Баград вверх по холму. Сикка Венерия была оживленным городом еще в финикийские времена, пользуясь особой популярностью и славой как центр культа пунийской богини любви. В возвышавшемся в центре Сикки знаменитом храме Астарты девушки из знатных семей, в соответствии с древним финикийским обычаем, занимались «священным блудом» (храмовой проституцией), что было необходимым условием их последующего вступления в законный брак. Этот обычай произвел на римлян, сменивших финикийцев-пунов в качестве новых властителей Африки, такое впечатление, что во всех названиях, которые они давали городу, содержалось указание на их собственную богиню любви – Венеру (аналог греческой Афродиты).

В царствование Гунериха шумная и многолюдная Сикка Венерия (позднейшая Шикка Банар, или Эль Кеф) была одним из двух городов, из которых без малого пять тысяч изгнанных царем вандалов из родных мест афроримских православных отправились пешком в места изгнания. Теперь же, в царствование Тразамунда, начался всеобщий исход в обратном направлении. Под давлением все более наглевших разбойничьих племен пустыни, еще не надвигавшихся единым фронтом на вандальский Карфаген, но уже производивших, в согласии со своими обычаями, многочисленные и молниеносные грабительские набеги, заселенная афроримлянами зона, доходившая в свое время до самого пограничного лимита-лимеса, все больше сокращалась, как бы отползая к мощным стенам Карфагена. Феликс и Фульгенций со своей паствой следовавшие за этим медленным, но постоянным, захватившим большую часть сельского населения окраин, «отливом», попали в зону, населенную вандалами (один из «вандальских наделов»), в которой православным запрещалось проповедовать и основывать монастыри.

Из повествования Ферранда мы узнаем, что в поместье под названием Габардилла священник арианской секты (с точки зрения кафоликов, все некафолические ответвления христианской религии были сектами), которого люди называли Фелицием, т. е. «Счастливым» (очередной вандал, носящий отнюдь не германское, а типичное римское имя!), но чьи представления о Боге ввергали в несчастье его самого и тех, кто к нему прислушивался, проповедовал ложное учение. Он был вандалом по происхождению, грубым и неотесанным, ведшим неправедную жизнь, но пользовавшимся влиянием благодаря своим обширным владениям, и полным ненависти врагом православных. Он чувствовал, что имя Фульгенция еще станет знаменитым в той местности, и предчувствовал, что тот тайно возвратит в лоно истинной веры многих, совращенных в ложную веру арианами.

Из дальнейшего изложения Феррандом событий следует, что Фульгенций, переодетый простым монахом, похвальным образом осуществлял священническую деятельность. Тем самым авва, однако, нарушил один из последовательно проводимых в жизнь царями из рода Астингов принципов вандальской церковной политики – принцип строгого разграничения областей, населенных католиками, и областей, населенных арианами. Гарбадилла была, очевидно, обширным арианским доменом. Фульгенций со своим спутником и другом Феликсом были, выражаясь современным языком, «объявлены в розыск» и схвачены, или, точнее говоря, загнаны, как дичь, в ходе настоящей загонной охоты. Хотя с ними поступили менее жестоко, чем поступали, скажем, во второй половине просвещенного ХХ в. с католиками, забредшими случайно в протестантский район Белфаста, упомянутый выше арианский священник и землевладелец все же твердо вознамерился дать непрошеным гостям такой урок, чтобы они впредь зареклись смущать нестойкие умы его единоверцев. По принципу: «Не бывать афроримской свинье в нашем вандальском огороде!»

«Несчастье обрушилось на них, ничего не подозревающих, неожиданно, подобно мощи дикой бури; прежде единые, они были разъединены, связаны и, отягощенные тяжелыми оковами, приведены к священнику (арианину Фелицию. – В.А.). Из невиновных они внезапно превратились в обвиняемых, плененных недругами без предварительной борьбы. Во время бегства мавры не причинили им никакого вреда; теперь же ариане причинили им страдания. Прежде чем они были схвачены, авва Феликс в страхе выбросил те несколько солидов, которыми он оплачивал скудное содержание братии, положившись во всем только на Бога. И свершилось великое чудо Божественного могущества: никто из ариан не заметил выброшенных им золотых монет. Таким образом, никто не смог лишить неимущих монахов средств существования.

Аввы были подвергнуты избиению и заключению. Причем Феликс умолял мучителей о пощаде не для себя, но лишь для хрупкого Фульгенция, не приученного к перенесению боли. Хотя арианин Фелиций не внял его мольбам, он все-таки в конце концов, видимо, получил указание из высших сфер «смотреть на вопросы (в данном случае – религиозные. – В.А.) шире», тем более что оба аввы были отпрысками знатных семейств афроримских «коллаборационистов».

Он не осмелился держать их дольше пленниками в своем доме, однако приказал их опозорить – остричь наголо, лишить одежды и выгнать вон нагими и без средств. Однако же ни острижение волос, ни нагота не покрыли страдальцев позором. Напротив, мучения, безропотно перенесенные этими двумя достойными мужами духовного звания, уверенными в Божественной поддержке и Господней милости, отличили их знаками первого свидетельства истинности их веры. И потому они покинули дом этого арианского священника как место славной битвы, украшенные лаврами великолепнейшей победы. Возвратившись на то поле, на котором их схватили, они нашли там все до единой золотые монеты, выброшенные аввой Феликсом в предчувствии грозящей беды. С сердечной радостью они подобрали чудесным образом сохраненные для них монеты и, истово вознося хвалу и благодарность Богу, вернулись к своей монастырской братии, ожидавшей поблизости их возвращения.

Итак, вандалы-ариане не тронули простых монахов «блуждающего» православного монастыря, ограничившись арестом обоих их настоятелей, проповедовавших среди ариан, или, выражаясь языком последующих столетий, занимавшихся церковной православной агитацией и пропагандой. Похоже, авва Фульгенций отказался от предложенной ему своеобразной компенсации, опасаясь новых конфликтов с арианами, особенно многочисленными в области своего компактного поселения между Сиккой и Карфагеном.

«Зная, что сохранение их жизней необходимо для благих дел, Фульгенций и Феликс, дабы не подвергнуться повторно сходному насилию со стороны еретиков, покинули ту провинцию (Проконсульскую Африку. – В.А.) и поспешили возвратиться в свою собственную провинцию (Бизацену. – В.А.), ибо предпочитали иметь своими соседями мавров, чем испытывать притеснения от ариан».

Вернувшись в пограничную Бизацену, аввы основали новую обитель близ города Мидиды (позднейшего Хеншир Медед), резиденцию православного епископа, расположенную на самой мавританской границе. Между тем к описываемому времени, наряду с неприступным и недоступным Аврасием, в число тех областей царства вандалов, в которые вандалы больше не осмеливались посылать свои войска, вошел и район более низкого (не выше тысячи четырехсот метров) Тебесского горного кряжа. Теперь и здесь безраздельно властвовали мавры. Хотя нам до обидного мало известно о государственной организации мавританских племен, обитавших в горах и в пустыне, мы можем утверждать, что они действовали в описываемое время не разрозненно, поодиночке, как прежде, но сообща. Поддерживая между собой постоянные связи, в ожидании того – уже не столь далекого! – дня, когда смогут все вместе, разом, восстать против вандальского господства. В общем: «Эта земля была нашей, пока мы не ослабли в борьбе. / Она умрет, если будет ничьей. / Пора вернуть эту землю себе…»

Первым из вандальских царей, которому довелось помериться с маврами силами в полевом сражении, был Тразамунд. Властитель, мечтавший отнюдь не о том, чтобы учиться ездить на боевом верблюде, а уж тем более – сражаться с теми, кто чуть ли не с самого рождения владеет этим необходимым для выживания в условиях пустыни воинским искусством.

Тразамунд, третий сын Гензона-морехода, сына Гейзериха, от матери, чье имя и происхождение нам неизвестны, был, согласно всем источникам (часто, но не в этом случае, противоречащим друг другу), рослым и статным красавцем, отличавшимся изящными манерами и большой ученостью. Совершенно чуждый узкому, слепому фанатизму, его пытливый ум стремился к познанию истины не на путях религиозной конфронтации, а на путях честного и открытого диалога с инаковерующими. Его стремление добиться ясности в вопросах вероисповедания свидетельствует о самостоятельном мышлении, индивидуальном поиске истины, что привело царя к осознанию необходимости откровенного разговора о вере с наиболее выдающимися златоустами православного «лагеря». Одним из его главных партнеров по диалогу стал епископ Фульгенций, которого Тразамунду, впрочем, было не переспорить. Удрученный виртуозной казуистикой собеседника, от которого он, возможно, ожидал чисто по-человечески понимания и поддержки в своих религиозных исканиях (но так и не дождался), Тразамунд был вынужден отослать специально вызванного им на собеседование в стольный град Карфаген прославленного кафолического диалектика обратно в город Руспу. Точное место расположения этой Руспы служит до сих пор предметом споров, хотя большинство историков склонны видеть в ней античную Руспину, священный город современного Туниса – Монастир.

Тразамунд (именуемый Кассиодором «Трансимундом», а иногда – и вовсе «Трасариком») получил свое блестящее образование в Карфагене. Став истинным «питомцем муз», в позднеантичном (не чисто языческом, но смешанном, язычески-христианском) смысле этого слова. Лишнее доказательство того, что правящий вандальский слой не только полностью перенял у побежденных афроримлян и усвоил римское (и, вероятно, тесно связанное с ним, греческое) образование, но и (что, пожалуй, не менее важно) окончательно перестал презирать римскую и греческую образованность. Перефразируя Горация, можно сказать: «Римская Африка, взятая в плен, победителей диких пленила…» Тем не менее этот властитель вандалов все-таки стоял «на стыке двух миров», не примкнув окончательно ни к одному из них. Хотя и получивший классическое греко-римское образование, он оставался прежде всего вандалом и ревностным христианином-арианином, храня впитанному, так сказать, с молоком матери, арианству нерушимую верность, что не мешало ему применять более утонченные формы религиозной борьбы, чем, скажем, его дядя Гунерих, «проклятьем заклейменный». Гонения в стиле Гунериха были воздвигнуты Тразамундом на православных лишь в начальный период его царствования, когда он в сентябре 496 г. сменил на престоле слабого и недостаточно решительно отстаивавшего первенство арианской веры в своем царстве Гунтамунда. Но в то же время Тразамунд, хотя у нас нет подтверждений его продолжительного пребывания в Афинах, Новом или Ветхом Риме, даже врагами считался высокообразованным человеком. Так что дискуссии с Фульгенцием он вел уж точно на латинском или греческом, но уж никак не на своем родном вандальском языке. Невольно напрашивается аналогия со средневековым владыкой Священной Римской империи Фридрихом II – Гогенштауфеном из Палермо, настолько усвоившим высокую арабскую культуру мусульман – своих, казалось бы, смертельных и наследственных врагов, что папа римский отлучил его от церкви, как «сицилийского султана» – предтечу и орудие Антихриста. На примере Тразамунда, этой сложной и неоднозначной личности, мы можем лучше понять современный ему и взрастивший в нем цветы учености вандалоримский Карфаген, все еще сохранявший под шестидесятилетней с гаком властью вандальских пришельцев свой античный космополитический характер…

Менее суровый, менее буйный и, возможно, именно в силу этого – менее великий, чем его «непросвещенные», «не испорченные цивилизацией» предшественники, Тразамунд был во многом подобен будущему царю Италии Теодориху Остготскому, которому предстояло, всего через несколько лет после прихода Тразамунда к власти в Африке, торжественно вступить в Старейший, Первый Рим на Тибре, но не воцариться в нем, а превратить в подлинный центр остготской власти над обессиленной Италией труднодоступную и неприступную Равенну. Теодорих был, несомненно, величайшим из порожденных соприкосновением римской и германской сфер властителем, овеянным легендами и ставшим памятником самому себе уже при жизни, как будто выкованным из железа или стали (выражаясь слогом Александра Герцена), незабываемым и незабытым властелином, осчастливившим своим явлением Италию после «чертовой дюжины» восточно– и западноримских императоров, кажущихся по сравнению с ним жалкими карликами, лилипутами. Теодорих был единственным из современных ему повелителей германцев, сформулировавшим для себя и попытавшимся осуществить концепцию перспективного развития – союза германских держав на древних римских землях, скрепленного, словно печатью, брачными и родственными связями, необходимыми им, для того чтоб уцелеть в пока что молчаливом противостоянии единственной все еще конкурирующей с ними силе – Восточной Римской державе, «Ромейской базилии» с ее коварным базилевсом-императором.

Сегодня уже никто не сомневается в том, что Теодорих Остготский собственноручно убил Одоакра. Зарубил его, безоружного, при всем честном народе. Это совершенное им на заре своего правления вероломное убийство, равно как и казнь выдающегося христианского мыслителя и благородного римлянина Боэция (и друга Боэция – Симмаха, о котором почему-то принято жалеть меньше, чем о Боэции) в декабре 524 г., были, несомненно, преступлениями, омрачившими правление этого талантливого государя, ставящими его в один ряд с куда более мрачными коронованными фигурами позднеантичной и раннесредневековой эпохи – начиная с Гунериха и кончая франкскими царями, когда власть монарха, казалось, не знала моральных границ. Тем не менее не подлежит сомнению, что тесная связь с этим формирующимся в Италии центром германской власти и германского могущества была для вандалов единственным шансом сохранить свое царство от недругов, грозивших ему и с востока, и с юга. С востока вандалам грозили «ромеи», а с юга – маврусии. Определенная опасность угрожала вандальскому царству и со стороны вестготов, испытывавших в Испании трудности и пытавшихся уйти от них, переправившись в Африку. В данном случае вандалам впервые помог союз, заключенный их царем Тразамундом с италийским царем Теодорихом Остготским. Теодорих предостерег испанских вестготов от высадки в вандальской Африке, после чего на «западном» фронте вандальской обороны воцарился прочный мир. Окончательно закрепленный в 507 г., когда Теодорих Остготский, став опекуном своего внука Амалариха, принял на себя управление, в качестве регента, Толосским царством вестготов (в которое входили и вестготские владения в Испании). В помощь Амалариху Теодорих послал в Испанию своего бывшего телохранителя остгота Февда (Тевда, Февдиса), ставшего к описываемому времени выдающимся военачальником. И не было вины царя италийских остготов в том, что Февд женился в Испании на знатной и богатой вестготке, обзавелся огромным, двухтысячным, комитатом (дружиной) и стал фактическим (а с 531 г. – и законным) царем испанских вестготов (с чем был вынужден смириться и Теодорих). Впрочем, до этого было еще далеко…

Залогом вандало-остготского союза стал брак, заключенный, по настоянию Теодориха, между его сестрой Амалафридой и вандальским царем Тразамундом. Этот брак был частью последовательно проводимой Теодорихом Остготским политики мирных коалиций, в чьих рамках сам он сочетался браком с сестрой царя франков Хлодвига и выдал своих дочерей за царей вестготов и бургундов. Второй брак его сестры Амалафриды, заключенный ею с Тразамундом (имя ее первого, умершего к тому времени, мужа, нам неизвестно), также служил целям этой политики создания широкой коалиции германских царств. Первая жена Тразамунда умерла бездетной, так что ставшая второй женой вандальского властителя остготка Амалафрида могла надеяться увидеть по крайней мере одного из своих рожденных в браке с ним сыновей на вандальском престоле. Для заключения брака был выбран удачный, с точки зрения нумерологии, «круглый» 500 год от Рождества Христова. Брачные торжества не уступали таковым восточноримских императоров. Сестра остгота Теодориха прибыла по морю в Карфаген в сопровождении тысячи знатных готов, чистокровных отпрысков «аристократии меча» Остготской державы, и пяти тысяч воинов менее знатного происхождения, вооруженных с головы до ног. Если бы эти шесть тысяч опытных бойцов остались со своей царевной в Карфагене, вряд ли стратилат империи «ромеев» Велизарий смог бы с такой легкостью завоевать африканское царство вандалов. А затем – Италийское царство остготов. Но история рассудила иначе. Большая часть блестящей свиты Амалафриды возвратилась в Италию по завершении брачных торжеств. После чего «ромеям» оставалось только бить германцев по частям. Вандалов – в Африке. Остготов – в Италии.

Не менее важным, чем военно-политический союз с остготами, было для вандальского царя и полученное им за Амалафридой приданое – важнейший, с древнейших времен, порт Лилибей (Лилибея) с округой на Сицилии (т. е. район теперешней Марсалы). Впоследствии там был даже обнаружен археологами древний каменный пограничный столб с высеченной на нем латинской надписью:

FINES

INTER

VANDALOS

ET GOTOS

Т.е., в переводе с латыни на русский:

ГРАНИЦА

МЕЖДУ

ВАНДАЛАМИ

И ГОТАМИ

Надо думать, именно Тразамунд пожелал получить – и получил! – в приданое за Амалафридой как раз Лилибей. Что же касается самого брака между вандальским царем и остготской царевной, то нам сегодня сложно ответить однозначно на вопрос, был ли он заключен по просьбе вандальской стороны (как утверждает Прокопий Кесарийский в своем труде «Война с вандалами»), или же в соответствии с политической линией, проводимой Теодорихом и в отношении других германских царств, возникших на прежних землях Римской «мировой» империи, которые остготский царь приковывал брачными узами к своей державной колеснице. По крайней мере, в 500 г. христианской эры, когда заключался этот брачно-политический союз, он, несомненно, соответствовал интересам обеих сторон. Тразамунд, начавший царствовать за несколько лет до Теодориха, надеялся путем союза с ним усилить военно-политическое могущество Вандальского государства. Теодорих же, совсем недавно избавившийся от Одоакра и начавший править Италией с прилегающими областями самовластно, как раз вступил в конфликт с римской частью своих подданных, и потому вандальская военная поддержка, в случае осложнения внутриполитической обстановки, ему бы не помешала.

В отличие от «морского царя» Тразамунда, у Теодориха не было достойного упоминания собственного флота. Уже поэтому для него было столь важно тесное партнерство между Карфагеном и Равенной. Это партнерство должно было отпугивать врагов на западе – франков и вестготов, и на востоке – Второй Рим, удерживая их от вмешательства в дела автономной сферы, совместно контролируемой обоими владыками – остготским и вандальским. Поэтому присланные Теодорихом Остготским в Карфаген десять сотен знатных воинов неслучайно именовались «дорифорами». Греческое слово «дорифор» означает в буквальном переводе «копьеносец», но в описываемую нами эпоху значило и «телохранитель» (императорским «копьеносцем» начинал свою карьеру, скажем, знаменитый Белизарий-Велисарий). Поэтому, по мнению Прокопия, в их лице Теодорих отправил свою сестру-невесту в Вандальское царство в сопровождении тысячи знатных телохранителей (или, как сказали бы позднее, – лейб-гвардейцев). Небольшого, но отборного личного войска, способного, в случае чего, защитить не только свою госпожу, но и остготские интересы на вандальской земле. Ибо Амалафрида славилась своим умом, Теодорих же, несомненно, рассчитывал и надеялся на то, что она окажет влияние на своего вандальского супруга в духе и в интересах общегерманской политики, проводимой ее царственным братом.

Хотя многие тогдашние писатели хвастались своим личным знакомством и общением с Тразамундом, восхваляли его пышный двор и состояли с ним в постоянной переписке, как например, отличавшийся особым изяществом слога епископ Еннодий (Эннодий) Тицинский, нам неизвестны причины, по которым Тразамунд, по меньшей мере дважды, в самой резкой форме отказался помочь своему единственному союзнику, достойному именоваться таковым. Первый раз это произошло в 508 г., когда восточноримский флот, не столько по военно-политическим, сколько по церковно-догматическим причинам (началась очередная «пря о вере» между православным Ветхим Римом на Тибре и православным же Новым Римом на Босфоре) напал на ряд прибрежных городов Южной Италии. Вандалам, как союзникам италийского царя Теодориха, надлежало бы ударить силами своего мощного флота из уступленного им остготами любезно Лилибея и из Карфагена, по восточноримским агрессорам и отрезать им пути отхода на Босфор. Ибо уступка Теодорихом Тразамунду столь важной военно-морской базы, как Лилибей, вне всякого сомнения, предполагала переход от остготского к сменившему его вандальскому флоту обязанности обеспечивать безопасность городов прибрежной зоны. Но Тразамунд почему-то не отдал своим кораблям приказа сняться с якоря. Вместо этого вандальский царь установил тесные, прямо-таки дружественные, связи с восточноримским базилевсом Анастасием I, рассматривая того как родственную душу и своего рода товарища по несчастью. Ибо у Анастасия, еще до его восшествия на константинопольский престол, были сложности с восточноримской церковью, в глазах которой он, исповедовавший монофизитский вариант христианства (в чем обвинялись и другие «новоримские» владыки, до Анастасия – восточноримский базилевс Зенон, а после Анастасия – супруга императора Юстиниана I Великого, императрица Феодора), был еретиком (что, впрочем, случалось с «благочестивыми» августами нередко, в условиях ожесточенного соперничества различных ответвлений христианского вероучения, нередко полудюжины одновременно). Подобно окруженному со всех сторон врагами Тразамунду, базилевсу Анастасию также приходилось драться одновременно на всех фронтах: на севере – против (прото)болгар, на востоке – против персов (с которыми греки и римляне воевали, казалось, всегда), на юго-востоке – против саракин (сарацин, т. е. арабов), на западе – против становившегося все сильнее Теодориха Остготского. Некоторые исследователи, например, немецкий историк Людвиг Шмидт, вообще считали, что два венценосных врага православного христианства – вандал Тразамунд (еретик-арианин) и «ромей» Анастасий (еретик-монофизит) – заключили тайный союз. Вот только непонятно, почему этот антиправославный союз оказался направленным против Теодориха Остготского, который тоже не был православным, хотя, будучи со своими остготами арианином, и не подвергал преследованием своих римских, православных, подданных (возможно – из уважения к памяти своей матери, исповедовавшей православие, но, скорее всего, из внутриполитических соображений).

Как бы то ни было, Тразамунд в весьма критической ситуации, когда остготы воевали в Южной Галлии с франками, а восточноримский флот атаковал побережье остготской Италии, бросил в беде собственного зятя, оставив его без помощи своего флота. Мало того! Спустя несколько лет Тразамунд даже предоставил в Карфагене убежище одному из опаснейших врагов остготского царя. Теодорих отдал свою старшую дочь Тиудиготу, рожденную ему не законной женой, а одной из наложниц, в жены царю вестготов Алариху II. От этого брака и родился упомянутый выше Амаларих, чьим опекуном и покровителем стал Теодорих Остготский, управляя за своего внука, до его совершеннолетия, в качестве регента, Вестготским царством, занимавшим немалую часть Южной Галлии и Испании). Но этому попытался помешать сводный брат Амалариха, Гезалих. Он был рожден также от брака с наложницей (только другой), еще до Амалариха, и потому успел к описываемому времени не только достичь совершеннолетия, но и возмужать, став отменным бойцом. Подобные ему незаконные сыновья, часто отважные, сильные и вообще высокоодаренные (как, скажем, такой же бастард – знаменитый царь вандалов Гейзерих или завоевавший Англию Вильгельм Нормандский) в то время, как, впрочем, и во все времена, были источниками смут и усобиц. И потому Теодорих Остготский был крайне недоволен поведением своего зятя и союзника Тразамунда Вандальского, не только принявшего со всеми почестями и укрывшего у себя в Карфагене Гезалиха, претендента на вестготский престол, но и предоставившего в его распоряжение значительные денежные суммы.

О причинах первого из этих скандальных инцидентов (да что там – прямых нарушений союзного договора!) можно сказать лишь, по примеру наших древнерусских предков, что темна вода во облацех… Никто не может вразумительно сказать, почему Тразамунд не выслал свой флот на помощь остготам. Ибо, хотя у царя вандалов и аланов в очередной раз возникли проблемы с маврами в Африке, отправка пусть не всего флота, но хотя бы нескольких кораблей из сицилийских или африканских гаваней на помощь остготам не оказала бы никакого влияния на исход борьбы вандальских сухопутных войск с маврусиями. Возмущенный Теодорих вроде бы даже направил в Карфаген патриция Агнеллия с заданием выяснить причины бездействия Тразамунда, но даже столь писучий Кассиодор не смог (или не захотел) сообщить потомству ничего вразумительного по поводу исхода этой миссии.

Тем подробнее сей умнейший из тайных секретарей своей эпохи проанализировал разногласия, возникшие между Теодорихом и Тразамундом из-за вестгота Гезалиха. И в первую очередь – из-за оказанного Гезалиху Тразамундом гостеприимства и полученной вестготским смутьяном и бунтовщиком от вандальского владыки щедрой денежной субсидии. По этому поводу Кассиодор (от имени Теодориха, о чем Тразамунд, разумеется, знал или во всяком случае догадывался) долго докучал вандальскому царю жалобами и вразумлениями. Сам Теодорих в лучшем случае в коротком припадке бешенства ударил кулаком по столу и выругался по-солдатски. А вот Кассиодор писал (или, точнее, диктовал) одно посланье Тразамунду за другим, отправляя их царю вандалов за море с курьерами.

Поскольку Тразамунд имел в остготском царстве свое доверенное лицо – упоминавшегося уже нами выше Магна Феликса Еннодия, епископа Тицина, нынешней Павии, он прекрасно знал, как себя вести. И потому адресовал свои ответные послания не столько Теодориху, сколько Кассиодору (докучавшему ему своими бесконечными письменными нотациями от имени Теодориха): «Чего можно ожидать от чужих людей, когда родственники действуют таким образом? Куда подевалась твоя мудрость, с которой ты учишь других, как им выполнять свои обязанности?» И далее в том же духе. Это указывает на наличие старой, еще не затянувшейся раны, на то, что Тразамунд когда-то, возможно, чем-то обидел Кассиодора или пытался его поучать. Вандальский царь решил исправить положение. Проинспектировав богатую вандальскую казну, он выбрал несколько особенно ценных шедевров ювелирного искусства в качестве весомого приложения к своему письменному извинению, и отправил их с мирной делегацией Теодориху Остготскому в Равенну.

Однако Теодорих (ожидавший, что Восточный Рим пришлет ему инсигнии императора Запада – нападение восточноримских «императорских пиратов» на Италию было уже благополучно забыто) не мог себе позволить принять эти драгоценные дары, представлявшие собою часть богатств, награбленных вандалами у римлян. Возможно, ему отсоветовал принимать эти сомнительные с точки зрения происхождения дары данайцев предельно осторожный Кассиодор, сумевший за десятилетия кропотливого, целенаправленного труда превратить своего господина-остгота в некоего третейского судью, арбитра Запада. Как бы то ни было, посланцы Тразамунда, так сказать, несолоно хлебавши возвратились в Карфаген с отвергнутыми дарами. В своем дипломатическом багаже они привезли длинную, велеречивую эпистолу, в которой, между прочим, говорилось, что великий Теодорих совершенно не заинтересован в получении даров (поскольку сам достаточно богат). Царь остготской Италии желал лишь выяснения определенных пунктов договора о союзе с Тразамундом. Вопрос этот был решен удобным для всех способом. Его полномочные представители дали объяснения действиям царя. Таким образом, все недоразумения были разъяснены.

Борьба позиций прекратилась. Тразамунд, варвар из Германской Африки, принес по всей форме свои извинения и засвидетельствовал свое уважение Флавию Аврелию Магну Кассиодору Сенатору, уроженцу острова Сицилия, Кассиодору, чей прадед сражался в свое время с царем вандалов и аланов Гейзерихом, дед вел переговоры с царем гуннов Аттилой, а отец добился передачи Теодориху Сицилии. В лице Кассиодора, отпрыска римской аристократической семьи (хоть и происходившей не из Рима, а из римской Сирии), римлянин в последний раз сыграл роль посредника между великими династиями Амалов и Астингов, державших в том столетии в своих руках судьбы Европы – и не только…

Ибо речь давно уже шла не только и не столько о Европе. Когда народы, обитавшие на окраинах некогда столь могущественной Римской «мировой» державы, почти одновременно пробудились, это произошло весьма некстати для древней империи «потомков Ромула», уже считавшей, что ей удалось спастись от гибели, путем успешной интеграции германцев. Дело в том, что у Внутреннего моря, «маре нострум», было не только северное побережье. И, в то время как (восточно)римский император Анастасий I, под перебранку окружавших его фанатичных иерархов, вовлеченных в догматические споры, изо всех своих – неуклонно слабеющих – сил отбивался от персов и сарацин, мавры, угрожавшие границам съеживавшегося, как бальзакова шагреневая кожа, царства вандалов, начали наконец объединяться.

Эти объединения различных мавританских племен рассматривались очевидцами процессов интеграции маврусиев – прежде всего афроримским поэтом Кориппом и восточноримским историком Прокопием – как корень всех зол, обрушившихся на Северную Африку. Ибо мавры, в отличие от вандалов, не исчезли в результате экспедиции Велизария, «вернувшей Африку в лоно Римской империи». Нет, мавры остались, чтобы портить жизнь восточноримским «победителям» в гораздо большей степени, чем не добитые теми последние вандальские воители. Современная вандалистика очень многим обязана тому (увы, очень короткому) периоду, в который Франция не только колонизовала Северную Африку, но и чрезвычайно искусно распространяла там французское образование и науку.

Согласно результатам исследований французских ученых, до V в. в Северной Африке не было союзов мавританских племен, способных планировать и вести совместные военные действия. Правда, в области Аврасия и в плодородной области Годна (Ходна), иногда даже именуемой царством, наблюдались более тесные и упорядоченные внутриплеменные связи, чем в других областях. Но, в общем, превалировала древняя патриархальная система, сложившаяся еще при власти римлян и закрепленная в царствование Гейзериха. В рамках этой системы вожди кочевых племен маврусиев, но и князья оседлых мавров получали своего рода инвеституру, или легитимацию своей власти, от вандальских царей, в которых видели законных преемников римских императоров. Хотя эта инвеститура и означала признание вождями мавров своей зависимости от царей вандалов, она с лихвой окупалась. Ибо военная служба мавританских воинов под вандальскими знаменами приносила маврам богатую добычу, включая многочисленных рабов, наиболее желанными из которых, в глазах обитателей африканской пустыни, были белые рабыни, полоненные в ходе морских набегов на Европу (вспомним хотя бы упоминавшуюся выше картину К.П. Брюллова). Безысходная судьба этой несчастной «челяди», которая не могла быть выкуплена, в отличие от пленников и пленниц, томившихся в вандальских городах, не волновала, очевидно, ни царей вандалов (хоть и христиан), ни намертво вцепившихся друг в друга кафолических и арианских иереев.

Организаторами первого крупного наступления мавров на Вандальское царство, последовавшего за отдельными, разрозненными мавританскими набегами, известными нам еще из жизнеописания аввы Фульгенция и из истории с деревянными табличками в глиняном сосуде, были князь маврусиев Гвенфан и его сын, «дикий Антала(с)». Первым обратил внимание на Анталу афроримский стихотворец Флавий Кресконий Корипп, сопровождавший, через несколько лет после ликвидации восточноримским экспедиционным корпусом Велизария Вандальского царства, всемерно прославляемого им императорского военачальника Иоанна в его походах на мавров (не принесших Иоанну достойных упоминания победных лавров, если верить иным авторам, несогласным с оценкой Кориппом воинских талантов «ромейского» стратега). Сочиненный Кориппом, в подражание Гомеру, хромающим (местами), но торжественным гекзаметром панегирик Иоанну, прославляющий его ратные подвиги, ни в коем случае не может считаться перлом позднеантичной поэзии, но, будучи чрезвычайно надежным источником, содержит поистине бесценные для последующих поколений историков сведения. Однако, пока мавр Антала еще только готовился выступить, другой князь (сегодня мы сказали бы – шейх) маврусиев уже решился нанести удар. Это был кочевавший по Триполитании Каваон (или Кабаон), напавший не с юга и не с юго-запада, а из района, расположенного к юго-востоку от Карфагена. Причем, по утверждению Прокопия, сделавший это еще задолго до возвращения Северной Африки под власть римлян, в последние годы царствования Тразамунда.

«Над маврусиями, жившими около Триполиса (Триполя, Триполи. – В.А.), правил некто по имени Каваон, испытанный в различного рода войнах и весьма проницательный (человек). Когда ему стало известно, что вандалы идут на него войной (вероятно, это была карательная экспедиция в отместку за набеги мавров на вандальские владения. – В.А.), он сделал следующее. Прежде всего он приказал своим подчиненным воздержаться от всякой несправедливости, а также от питания, ведущего к распущенной неге. Главным же образом от общения с женщинами; затем он велел устроить два (укрепленных) лагеря: в одном из них он стал лагерем со всеми мужчинами, а в другой поместил женщин и пригрозил, что смерть будет наказанием тому, кто пойдет в женский лагерь. После этого он отправил в Карфаген лазутчиков, поручив им следующее: если вандалы, двинувшись в поход, осквернят какой-либо (православный. – В.А.) храм из тех, что почитают христиане (православные-кафолики. – В.А.), чтобы они только наблюдали за тем, что там делается; когда же вандалы уйдут оттуда, пусть они (мавры. – В.А.) совершат по отношению к этому храму обратное тому, что сделали вандалы, перед тем как уйти. При этом, говорят, он добавил, что не ведает того Бога, которому поклоняются христиане (кафолики. – В.А.), но, если он могуществен, как говорят, то он, естественно, отомстит оскорбителям его и защитит тех, кто ему служит» («Война с вандалами»).

Нога Прокопия еще не ступила на землю Вандальского царства, когда в полной мере проявились глубочайшие противоречия между столь выдающимися православными епископами, как Евгений, Фульгенций и Виктор Витенский, с одной, и царями вандалов, с другой стороны. Следовательно, мнение восточноримского военного историка как «независимого эксперта» со всей непреложностью доказывает нам существование «сердечного согласия», «Антанты», между православными и маврами (заключению союза между ними еще не препятствовало позднейшее противостояние между христианством и новой, мусульманской, религией; в описываемое время мавры еще не были фанатизированы исламом). Конечно, хитроумный Каваон стремился не только призвать на головы вандальских осквернителей православных церквей Божественное отмщение. Но и произвести как можно более благоприятное впечатление на сильные православные общины Бизацены, которую должна было пройти направленная против Каваона рать вандалов. Похоже, что расчеты мавра оправдались. Идя походом через Бизацену, вандалы вели себя, как и другие в таких случаях, устраивая для своих лошадей конюшни, где придется, хоть бы и в храме Божьем, заставляя жителей православных сел, и уж тем более – сосланных туда православных иереев прислуживать им, выполнять самые разные, порою – крайне неприятные работы. А после долгожданного ухода воинов вандальского царя лазутчики хитрого Каваона выходили на свет Божий из своих укрытий, с полным пониманием и сочувствием помогали приводить в порядок оскверненные вандалами и их конями помещения и здания (в первую очередь – естественно, церковные), вынося навоз и даже раздавали деньги нищим возле храмов, утешая православных иереев, как могли. «Ничего, Бог милостив, вот придут наши – они этим вандалам покажут!»

Когда пришла пора скрестить оружие, вандалы, похоже, впервые столкнулись с боевыми верблюдами.

«Каваон приготовился к нападению (вандальских карателей на его «народ-войско». – Примеч. авт.) следующим образом: очертив в поле круг, где он сбирался возвести вал с палисадом (что наводит на мысль о присутствии в мавританском стане восточноримских военных советников. – В.А.), он в качестве укрепления поставил по кругу наискось верблюдов, сделав глубину фронта приблизительно в двенадцать верблюдов. Детей, женщин и всех, кто был небоеспособен (выражаясь современным языком – некомбатантов или же нонкомбатантов. – В.А.), вместе с ценностями он поместил в середине, а всему боеспособному люду он приказал находиться между ногами животных, прикрывшись щитами. При виде этой фаланги маврусиев вандалы оказались в недоумении, не зная, что им предпринять в данном случае: они не могли точно метать ни дротики, ни стрелы, не умели они идти в бой пешим строем, но были лишь всадниками (вот к чему привело происшедшее давным-давно «слияние» вандалов с прирожденными наездниками – аланскими кочевниками, фактически в один народ, добавим мы от себя. – В.А.), в бою пользовались копьями и мечами и потому были не в состоянии нанести врагам урон издали (спрашивается, куда же подевались пращники и лучники вандальского царя, используемые им как аргумент в «идеологической войне» со своими православными подданными? – В.А.); а их кони, приходя в волнение от вида верблюдов, никак не шли против врагов. Маврусии же, находившиеся в безопасном положении, посылали против них тучи стрел и дротиков, без труда убивая их коней и их самих, и, так как их было великое множество и шли они густой толпой, вандалы обратились в бегство. Маврусии их преследовали и многих убили, а некоторых взяли в плен; очень немного от этого войска вандалов вернулось домой. Вот какое поражение пришлось испытать Трасамунду (Тразамунду. – В.А.) от маврусиев» (Прокопий Кесарийский).

Ничто из описания восточноримским автором краха высланной Тразамундом против маврусиев карательной экспедиции не указывает на трусость ее вандальских участников. Однако их наступательный порыв разбился о примененную маврами новую технику. В то время как Каваон позаботился выслать своих лазутчиков навстречу вандальским карателям, в то время как мавры обзавелись соглядатаями и союзниками в вандальском тылу, помогавшими им вызнать привычки и обычаи вандалов, воители умного, образованного, статного и красивого царя Тразамунда, очевидно, сочли ниже своего достоинства заниматься сбором информации о противнике – каких-то неумытых, жалких погонщиков верблюдов. А между тем эти «жалкие» кочевники, используя своих верблюдов как живую стену и как пугало, еще не раз одерживали победы над гораздо лучше организованными войсками других народов, стоявших на более высоких ступенях развития. Французский вандалист Готье писал в своей биографии Гейзериха о своеобразной тактике кочевников-маврусиев, основанной на склонности верблюдов пребывать подолгу в неподвижности. «Верблюд – не лошадь. На нем можно совершать бесконечно долгие переходы по пустыне. Но в день битвы на его спине не скачут на врага, для этого верблюд слишком медлителен и апатичен. Поэтому перед боем мавры спешивались, связывали верблюдам ноги или заставляли их опуститься на землю, подогнув под себя ноги. После чего хозяева верблюдов вели бой под прикрытием своих «кораблей пустыни». Эта тактика племен погонщиков верблюдов не менялась, согласно Готье, на протяжении целых столетий и тысячелетий. «Самое первое сообщение о ее применении в военной истории Африки датируется правлением Тразамунда, внука и третьего преемника Гейзериха… Разведение и применение верблюдов является заслугой кочевого племени погонщиков верблюдов, превратившегося, в ходе длительного развития, в воинственную и непредсказуемую в своих действиях народность, наводящую страх на соседей» («Гейзерих»).

Рюинар и другие комментаторы Прокопия Кесарийского придерживались мнения, что Тразамунд скончался вскоре после неудачи высланной им против мавров карательной экспедиции. Возможно, от досады на то, что его благородные воины потерпели столь позорное поражение от шайки погонщиков верблюдов. Но данное предположение оказалось неверным. С учетом тогдашней общей обстановки в Вандальском царстве, описанная выше карательная акция, направленная против Каваона, могла быть только ограниченной по своим масштабам операцией, проведенной силами крайне ограниченного военного контингента. Чем-то вроде очередного отражения набега мавров на Бизацену силами поднятого по тревоге небольшого отряда вандальских «сил быстрого реагирования». Согласно принятым в этом беспокойном районе военным обычаям, разбойничьим племенам старались дать урок, не только отбив их нападения, но и преследуя спасающихся бегством «дикарей» вплоть до их кочевий, чтобы продемонстрировать им силу вандальского оружия (что оказывалось не всегда возможным в случае совершаемых кочевниками внезапных нападений). Мавры были досадным фактором беспокойства, то и дело, тревожа вандалов, хотя нам доподлинно неизвестно, действительно ли они смогли установить свой постоянный контроль над ведшей через Тамугад дорогой, соединявшей западную часть Вандальского царства с его восточной частью (во всяком случае, в царствование Тразамунда). Отражать набеги кочевых племен пустыни приходилось еще фараонам Древнего Египта, македоно-египетским царям из дома Птолемеев, а затем – пришедшим им на смену римлянам. Исходившая от «сынов пустыни» постоянная угроза не была чем-то принципиально новым. Тем более что племена пустыни вовсе не стремились положить конец существованию царства, на которое то и дело нападали. Это означало бы забить дойную корову, к молоку которой они уже привыкли.

Однако же от Тразамунда не укрылось, как мастерски Каваон (а возможно – и другие шейхи мавров, подражавшие ему) средствами агитации и пропаганды налаживал сотрудничество с внутренними врагами повелителя вандалов, с его православными подданными. И потому к концу царствования Тразамунда сложилась крайне странная, совершенно невозможная еще в правление Гунериха, ситуация, в которой две военно-политические силы Северной Африки старались каждая перетянуть на свою сторону главную духовную силу этого региона – православную церковь, с ее образцовой организационной структурой, сотнями епископов и многочисленными монастырями.

Между тем авва Фульгенций возвысился до «спикера» всей православной оппозиции вандальскому царю и арианскому окружению последнего. Возведенный на кафедру епископа Руспы, он духовно окормлял жителей крупного портового города, центра морской торговли с восточноримскими Египтом и Константинополем, поддерживавшего с ними столь тесные связи, что казался анклавом Восточного Рима в царстве вандалов и считался плацдармом восточноримского православия в сердце арианской державы. О высочайшем авторитете Фульгенция свидетельствовал, в частности, следующий факт. После вступления в должность он с высоты амвона высказал просьбу предоставить ему земельный участок для строительства новой большой православной обители. Этой просьбы было достаточно, для того чтобы Постумиан, богатый и уважаемый гражданин Руспы, предоставил церкви превосходный участок под строительство, расположенный неподалеку от тенистой рощи, как будто созданный для монастыря, в которым смог бы поселиться авва Феликс со своими бесприютными, на протяжении столь продолжительного времени, монахами.

Однако вскоре Фульгенций был схвачен и доставлен в Карфаген, где проявленные к нему горожанами любовь и почтение, многочисленные пожертвования на основанный в Руспе новый монастырь заставили вандальского царя задуматься над тем, кто для него опаснее – Фульгенций или Каваон. Фульгенций был посажен на корабль – его жизнеописание содержит намеки на причиненные епископу при этом телесные и душевные муки – и депортирован на остров Сардинию, куда уже было сослано из вандальской Африки немало епископов-кафоликов, в большинстве своем – весьма преклонного возраста и «со стажем». Фульгенций, будучи едва ли не самым молодым из ссыльных иерархов (во всяком случае – по своему «служебному стажу»), стал секретарем этой своеобразной конгрегации, насчитывавшей в своих рядах, согласно разным толкованиям приведенных в биографии Фульгенция цифр, шестьдесят, сто двадцать или даже двести епископов. Первая из приведенных цифр представляется автору этих строк наиболее достоверной.

Поскольку ссылке подверглась исключительно верхушка африканской православной иерархии, в Каралах, Караналах или Каларии (современном Кальяри), не было простых монахов. Пришлось Фульгенцию, чтобы создать хотя бы зачаток монашеской общины, убедить присоединиться к нему ради благого дела двух епископов. Ферранд намекает в вышедшем из-под его пера житии Фульгенция на то, что это оказалось не таким уж простым делом, учитывая напряженность в отношениях, царившую между изгнанниками, а также споры о первенстве и взаимную зависть, без которых не обходится жизнь в подобных замкнутых сообществах, отрезанных от внешнего мира. Согласно Ферранду, дом, в котором Фульгенций и присоединившиеся к нему два епископа начали вести монашескую жизнь, стал «оракулом города Калария». Следовательно, Фульгенцию удалось остаться в стороне от «тёрок» между ссыльными, добившись, даже в глазах старших его по возрасту и «стажу» собратьев уважения и заслужив славу справедливого и неподкупного верховного пастыря, безупречного в быту и личной жизни.

Когда царь Тразамунд был вынужден в конце концов, под воздействием всякого рода внешне– и внутриполитических неудач, возобновить свой диалог с кафоликами, все советники в один голос рекомендовали ему в качестве идеального партнера по переговорам, да и просто собеседника, Фульгенция. Обретший к описываемому времени высочайший авторитет и в месте ссылки, епископ был повторно вызван в Карфаген. Фульгенций, будучи человеком страстного темперамента и пламенной религиозности, не преминул воспользоваться своим пребыванием в столице для пламенной проповеди православной веры. Очевидно, для православных даже в Карфагене были установлены строжайшие ограничения. Ибо, когда Фульгенций прибыл в столицу по царскому вызову (что делало его на первых порах неприкосновенным), к нему стали со всех сторон стекаться православные, истосковавшиеся без духовной поддержки. «Поэтому Фульгенций принялся в своей гостинице усердно поучать приходивших к нему правоверных кафоликов… Тем, которые дали повторно окрестить себя, он указал путь раскаяния в своем заблуждении и примирил их с (православной. – В.А.) церковью. Иных он предостерегал от опасности погубить свою бессмертную душу ради благ земных. К стоящим на краю погибельной бездны он обращался со словами утешения… а иные, укрепленные его словами и вкусившие соли его учености, принялись с полной уверенностью в собственной правоте опровергать арианскую ересь. Так благодаря чудесному действию милости Божьей через одного-единственного священника, чью мудрость царь хотел подвергнуть испытанию, в Карфагене увеличилось число просветленных светом истинной веры и, при посредстве самого гонителя (Трасамунда. – В.А.), православная вера возросла, а не умалилась».

Из сказанного, несмотря на все словесные ухищрения благочестивого Ферранда, вырисовывается достаточно ясная картина. Окрещенные повторно были арианами. Значит, Фульгенций обращал свои пламенные проповеди не только к православным, но и к арианам. И не боялся в центре Карфагена, проживая в гостинице, по приглашению царя, настраивать против этого царя жителей столицы, сохранивших втайне верность православию. Тразамунду, несомненно, регулярно доносили обо всем происходящем. Но он не стал арестовывать Фульгенция, ограничившись передачей ему сочинения об арианстве, содержавшего опровержение Фульгенция. Фульгенций ответил царю дошедшим до нас сочинением «Против ариан. Одна книга, содержащая десять ответов на десять вопросов». Данные им десять ответов на десять вопросов царя подтверждают, наряду с прочими вышедшими из-под его пера полемическими сочинениями, заслуженную епископом Фульгенцием славу второго, после Блаженного Августина, православного богослова Римской Африки. В то же время «десять ответов» Фульгенция важны для нас и тем, что на их основании мы получаем представление о доводах вандальского царя. Ведь сочинения ариан были, как и памфлеты всех (почти) еретиков, подвергнуты сожжению, вследствие чего у представителей последующих поколений (в том числе и нашего) создается очень однобокое представление о сути «арианского спора». Вопросы, заданные Тразамундом, характеризуют этого царя вандалов и аланов как просвещенного монарха, интересующегося наукой (в данном случае – богословием, сиречь теологией, уже готовившейся стать «царицей всех наук») и убежденного арианина, вынужденного, однако, признать превосходство аввы Фульгенция в споре и потому поручающего вести дальнейшую дискуссию с этим светочем православия арианскому епископу – вандалу Пинте. Поелику же Пинта был не царем, но всего лишь епископом, с ним можно было полемизировать гораздо резче, не опасаясь угрозы быть подведенным под перенятый вандалами у римлян закон об оскорблении величества (а точнее – величия). И потому в своем «Опровержении Пинты» авва Фульгенций не стеснялся в выражениях. По первое число всыпал Фульгенций также Абрагиле, еще одному ученому вандалу-арианину. Тем не менее справедливости ради следует обратить внимание на тот отрадный факт, что, если в еще не столь далекие времена царствования Гунериха дискуссия велась главным образом насильственными методами, то под скипетром просвещенного Тразамунда главным средством разрешения споров стало духовное оружие.

Хотя вандалы не смогли добиться превосходства над своими противниками, они стали для тех вполне приемлемыми оппонентами, и одно это уже многого стоило, повысив уровень дискуссии. Из этого можно сделать отрадный вывод: образовательный уровень вандальского правящего слоя сравнялся с образовательным уровнем германского правящего слоя в остготской Италии. Вследствие необходимости постоянно отражать нападки неутомимых православных полемистов Африки, вандалы были вынуждены собственными силами выпестовать и выделить из своей среды слой собственной интеллигенции, в которой не нуждались ни Теодорих в своей Равенне, ни вестготские цари в Толосе, нынешней южнофранцузской Тулузе, или в Толете, нынешнем испанском Толедо. Правда, свежеиспеченные вандальские интеллигенты писали на латинском, а не на готском языке (на котором читали Библию, переведенную епископом Вульфилой), но скрещивали духовные мечи с самыми светлыми умами римского православного лагеря на том самом поле духовной брани, что некогда – сам Вульфила.

С учетом огромного количества православных, стекавшихся в поисках духовной поддержки к Фульгенцию в Карфагене (и, вероятно, все большего числа неофитов из арианской среды), арианскому духовенству не составило особого труда убедить царя в угрозе, исходившей от его партнера по религиозным спорам для духовного здоровья чад арианской церкви. Возможно, оно прямо обратилось к Тразамунду с настоятельнейшей просьбой сократить весьма затянувшуюся процедуру поиска истины путем переписки, вопросов, ответов, новых вопросов, новых ответов и т. д. Или сам Тразамунд, своим живым умом, осознал, наконец, бессмысленность и бесперспективность попыток совместить то, что несовместимо. Как бы то ни было, Фульгенций в глубине души, возможно, уже веривший в счастливый поворот в своей судьбе, был вынужден опять отправиться есть горький хлеб изгнания.

В данной связи Ферранд счел уместным процитировать арианское прошение, адресованное царю вандалов (правда, трудно сказать, привел ли он текст самого оригинала или же передал своими словами его смысл и основное содержание):

«Напрасны все твои усилия, о царь; твое рвение не принесет никакой пользы. Учение епископа Фульгенция достигло такого влияния, что он уже снова принимает в (православную. – В.А.) церковь значительное число твоих (арианских. – В.А.) священников. Поэтому, если ты не поспешишь прийти на помощь нашей (арианской. – В.А.) религии, она поколеблется, и все те, кого мы окрестили (в арианскую веру. – В.А.), примирившись всенародно с православной церковью, станут проповедовать единосущность (Бога Отца с Богом Сыном. – В.А.)…ибо для всех (православных. – В.А.) епископов присутствие сего Фульгенция является сильным побуждением к стойкости».

То, каким образом было осуществлено очередное изгнание златоустого православного епископа, доказывает, что от него и в самом деле исходила немалая опасность для арианства в Карфагене. Никто не узнал о его отъезде. Глубокой ночью он был доставлен на корабль, которому надлежало взять курс на остров Сардинию. Однако неожиданно поднявшийся сильный северный ветер четыре дня не давал паруснику с изгнанником на борту выйти из Мандракия – гавани Карфагена – в море. Так что у православного населения столицы Африки хватило времени попрощаться с Фульгенцием. Нескончаемым потоком шли столичные кафолики в порт, чтобы исповедаться Фульгенцию в грехах и получить из его рук святое причастие. Этот описанный Феррандом эпизод, в достоверности которого нет оснований усомниться, служит наглядным свидетельством сложного положения, в котором оказался царь вандалов Тразамунд и, мягко говоря, своеобразия используемых им методов. Достаточно было выставить оцепление, чтобы изолировать Фульгенция от почитателей, однако Тразамунд не решился даже на эту меру, которую бы без колебаний приняло любое современное демократическое правительство. Предоставив Фульгенцию возможность, на глазах царя и других врагов православной веры, на протяжении нескольких дней демонстративно делать свое дело, прежде чем распроститься с Карфагеном, произнеся на прощание слова, могущие, с учетом дальнейших событий, быть расцененными как признание в государственной измене:

«Там (на борту корабля. – В.А.) он сказал, исполненный Святого Духа и дара пророчества, одному весьма благочестивому мужу, преисполненному великой печали и боли из-за отбытия блаженного епископа: “Не плачь! Мы (изгнанные епископы. – В.А.) скоро возвратимся к вам; мы свидимся снова, как только будет восстановлена свобода православной церкви. Но прошу тебя, сохрани эту тайну, открыть которую меня побудила твоя горячая любовь ко мне”».

Если бы речь действительно шла о пророчестве, не было бы необходимости хранить его в тайне. Фульгенций явно сожалел о том, что дал буквально вырвать у себя эти сведения, полученные им благодаря тайной договоренности изгнанника с папой римским – епископом Первого Рима, и с могущественной православной партией Второго Рима, чью политическую, да и военную активность уже ощутил на себе император-монофизит Анастасий и которая в скором времени приведет к уничтожению Вандальского царства.

Если верить Ферранду, ветер улегся, и Фульгенций беспрепятственно вернулся в Каларий, т. е. на юг Сардинии. Далее биограф сообщает некоторые сведения о жизни там изгнанников, хотя, конечно, нам хотелось бы узнать о ней гораздо больше. Ведь Сардиния, остров таинственных башен-«нурагов», судя по всему, играла особую роль в истории царства вандалов.

Фульгенций привез из Карфагена монахов. Иными словами, целый ряд вандальских подданных добровольно последовал за ним в изгнание. Примечательно, что, возвратившись на Сардинию (как-никак, часть территории Вандальского государства), он, не нуждаясь ни в чьих разрешениях (кроме разрешения главного душепастыря – Примасия Каларийского), основал новый, большой монастырь, в котором и поселился уже не только с немногими преданными ему ссыльными епископами, но с многочисленной братией преданных ему монахов. Этим сорока монахам перво-наперво следовало уяснить себе необходимость бедности, сиречь нестяжания, отказа от всякого имущества (как в свое время – епископам, убедить которых Фульгенцию удалось не без труда), беспрекословного послушания своему авве и равенства между всеми членами общины.

Опираясь на этот монастырь, Фульгенций начал действовать. Направленное им своим единоверцам в Карфаген пастырское послание укрепило их надежду на близящийся конец эры Тразамунда, после которого, как то ведомо всем посвященным, царем вандалов станет Ильдерих, воспитанный в Константинополе в теснейшем контакте с православными. Не ограничившись посланием, Фульгенций и сам стал активно готовить переворот путем активной конспиративной работы, именуемой Феррандом рассылкой «доверительных писем, адресованных нуждавшимся в духовной поддержке лицам, проживавшим в Африке или на Сардинии, главным образом – римским сенаторам, почтенным и достославным вдовам и девам». Надо думать, знатные вдовы и девы (видимо, наследницы немалых состояний), обеспечивали необходимое финансирование. Ведь без денег даже тогда невозможно было заниматься политикой. В описываемый период богословский спор о владычестве или единоличном владычестве православия был продолжен одним из известнейших и важнейших сочинений Фульгенция – его «Семью книгами против пелагиан». Учение британского монаха Пелагия, осужденное еще на Карфагенском соборе 417 г., было вновь поднято на щит новым ересиархом и врагом православия – галльским епископом Фавстом, вызвав очередные смуты в христианском мире, в первую очередь – в Восточном Риме. Сам факт исхождения именно оттуда обращенной к Фульгенцию просьбы опровергнуть пелагианскую ересь служит наглядным свидетельством теснейшего сотрудничества православных иерархов, препятствием которому не служили ни моря, ни государственные границы. Пелагианское учение (отрицавшее, между прочим, первородный грех и рассматривавшее естественные склонности человека, при их правильном использовании, как достаточные для достижения блаженства, или, проще говоря, способность праведного человека, уклоняясь от грехов, добиться спасения собственными силами, без помощи Божественной благодати) было опровергнуто Фульгенцием настолько убедительно, что лишилось каких бы то ни было шансов. Таким образом, епископ-настоятель каларийской обители стал достойным преемником Блаженного Августина. Православная Африка снова оправдала свою репутацию главного центра ферментации все еще очень молодого христианства.

Весь интересующий нас процесс, получивший совершенно особое духовное, политическое и историческое значение благодаря сосредоточению в Каларии столь многих иерархов православной церкви, представляется поистине уникальным и сравнимым разве что с гораздо более поздним периодом изгнания римских пап в Авиньон (т. н. Авиньонского пленения папства). Пока Тразамунд не давал своего дозволения на замещение вакантных епископских кафедр в Карфагене и прилегающих к столичному округу областях царства вандалов, множество изгнанных православных епископов собрались в кулак на острове, издавна игравшем большую роль в жизни стран бассейна Внутреннего моря. В свое время Сардиния служила базой и опорным пунктом предводителю средиземноморских пиратов Сексту Помпею, долго противостоявшему, командуя «морскими орлами» из своей сардинской цитадели, столь могущественному и решительному противнику, как Октавиан, будущий римский император Август. Да и вандальские цари, кажется, временами склонны были рассматривать Сардинию как убежище на крайний случай. Гейзерих, по крайней мере, вполне серьезно рассматривал этот вариант. Хотя, в конечном счете, им воспользовались не последние, все более слабевшие, властители вандалов, а недобитые восточноримским полководцем – евнухом Нарзесом (или же Нарсесом, а по-нашему – Нерсесом) – италийские остготы, которым умудренный жизнью армянин на службе императора Константинополя (ухитрившийся дожить до девяноста пяти лет!) «построил золотой мост», дав возможность покинуть Италию морем. Большой, овеянный мрачными легендами, остров таинственных туземцев-сардов, на котором нашли себе пристанище еще пунийские беженцы и который не был окончательно покорен даже римлянами, сыграл в роковые годы существования Вандальского государства роль базы мирового (с точки зрения людей того времени, ставивших знак равенства между понятиями «мир» и «Средиземноморье») заговора, расположенной в самом центре охватившей «мир» конспиративной паутины…

Сколько именно ссыльных собралось в Каларии дожидаться смерти Тразамунда, начала эры перемен в Карфагене, а то и гибели Вандальского государства, в общем-то, не так уж важно. Если к шестидесяти сосланным туда епископам прибавить добровольно прибывших с Фульгенцием сорок монахов, число «политкаторжан» составляет уже сто человек, приближаясь к ста двадцати, о которых сообщает Виктор, епископ Тунета (современного Туниса) в своей хронике, охватывающей период с 444 по 566 г., под 497 г. Похоже, никто не препятствовал ссыльным поддерживать связи с внешним миром и особо не контролировал эти контакты. Папа римский Симмах (498–514) ежегодно посылал им в Каларий деньги и платье. К тому же можно было, очевидно, без особого труда перевестись с Сардинии в другие, более привлекательные с точки зрения качества жизни, места «спецпоселения». Так, например, один православный епископ, изгнанный или бежавший из Карфагена, выбрал себе местом изгнания остров по соседству с Сицилией. Примечательно, что вандалы его ни разу не тронули, хотя вполне могли напасть на него во время одного из своих пиратских морских рейдов. А знаменитый епископ Евгений, попортивший в свое время столько крови царю вандалов Гунериху, так и вовсе переселился в Галлию, куда вандалам было уж никак не дотянуться. Григорий Турский, порой путающий, в своей «Истории франков», имена и очередность смены на престолах царей, равно как и последовательность исторических событий, но точный в церковных вопросах, даже приводит в ней текст длинного послания, направленного диаспоре африканских кафоликов епископом Евгением, благословившим и призвавшим их быть стойкими на пути к победе и блаженству:

«Братия, сыны и дщери мои во Господе, пусть вас не печалит мое отсутствие, ибо, если вы будете придерживаться истинного (православного. – В.А.) вероучения, я вас и вдали не забуду, и смерть не разлучит меня с вами. Знайте, что, куда бы борьба (за православие. – В.А.) меня не занесла, пальма победы будет за мной; если я уйду в изгнание, передо мной пример блаженного евангелиста Иоанна (сосланного в свое время римским императором-язычником на остров Патмос, где ему и было явлено Откровение, по-гречески – «Апокалипсис». – Примеч. авт.)».

Подобно епископу Евгению, и прочие главы православных, в изгнании и в рассеянии сущие, считали себя апостолами своего времени. Корсика, куда гонитель Гунерих ссылал епископов на лесоповал, или Сардиния, где иерархам, сосланным Тразамундом, жилось значительно легче, воспринимались ими как новый Патмос. Правда, Евгений, у которого было больше, чем у его собратьев, оснований опасаться за свою жизнь, предпочел перебраться в далекую Галлию (ведь, согласно Григорию Турскому, его шеи уже коснулся однажды меч палача, но иерарх был в последнее мгновение помилован тираном). У гроба святого Евгения в городе Альбиге во времена Григория Турского, т. е. в конце VI в., все еще совершались многочисленные чудеса. Его гробница постоянно посещалась верующими и со временем стала местом паломничества со всей Галлии.

Во все времена сравнительно небольшие группы людей в ситуациях мировоззренческой и политической неустойчивости служили источником беспокойства и беспорядков, совершенно не сопоставимых по своим масштабам с численностью и значением этих групп – скажем, религиозные меньшинства в Северной Ирландии, палестинское этническое меньшинство на Ближнем Востоке, переселившиеся в Нидерланды уроженцы Молуккских островов, курды, чеченцы, всякого рода «городские партизаны», «автономисты», «борцы с расизмом» и т. д. На их примере нам легче понять влияние, оказываемое сотней или двумя сотнями изгнанных из царства вандалов на Сардинию епископов. Именно эти, неутомимые в рассылке писем, соборных посланий, жалоб, поучений новообращенным иерархи православной церкви если не вызвали, то уж во всяком случае приблизили своими проповедями религиозную по сути (хоть и геополитическую по глубинным замыслам «ромейских» кукловодов) войну между Константинополем и Карфагеном. Факт, что и говорить, многозначительный. Тут и сегодня есть над чем задуматься…

Между тем на Боспоре Фракийском произошли большие перемены. Происходивший из крестьян латиноязычной провинции Иллирик (Иллирия) военачальник, заслуживший победные лавры (или пальмы, у римлян были в ходу оба этих выражения) в многочисленных войнах, сотрясавших Восточный Рим в правление императора-монофизита Анастасия I, был в мае 518 г. избран, по воле старого и усталого базилевса-еретика, его соправителем под именем Юстина I. В отличие от возвысившего его до себя севаста Анастасия, не любившего православных (которыми он был вынужден править) и потому постепенно сблизившегося с Вандальским царством и царем вандалов Тразамундом (даже если высказанное автором этих строк предположение о заключении ими двустороннего «антиправославного союза» и относится скорее к области конспирологии, чем чистой науки!), новый август Юстин I, убежденный православный, не любивший греков и, скорее, «латинянин», римлянин, чем грек, совершил принципиальный поворот в политике Константинополя, установив, для начала, тесные контакты с папой римским Ормиздом (Гормиздой), оплотом православия в остготской Италии, занимавшим престол Святого Петра в 514–523 гг. Эти тесные контакты вызвали недовольство и подозрения у Теодориха Остготского. От него не укрылось возникновение в подвластном ему «Вечном граде» на Тибре тайной «староримской» православной партии, стремившейся к свержению остготской арианской власти, опираясь на помощь православного Константинополя. Несмотря на казнь Теодорихом (хотя и с санкции раболепствующего перед царем остготов римского сената) признанных вождей этой «староримской» партии – Боэция и Симмаха («мужей святой жизни», как их охарактеризовал Никколо Макиавелли в своей «Истории Флоренции»), и заключения царем остготов в равеннскую тюрьму заподозренного в слишком тесных связях в Царьградом папы римского Иоанна I (не пережившего тягот тюремного заключения), само ее возникновение укрепило положение православных иерархов, изгнанных из Вандальского царства – кафолических епископов и церковных учителей на Сардинии и в других местах изгнания. Они стали получать из Италии помощь и поддержку, причем не только духовную.

Мятежные епископы незамедлительно наладили диалог с новым венценосным владыкой «царствующего града» на Босфоре, чему служит доказательством, к примеру, полученное папой римским письмо императора Юстина I, от 17 ноября 519 г. В письме говорилось о том, что изгнанные из вандальской державы православные иерархи устами своего доверенного лица в Константинополе (вероятно, епископа Посессора) настаивают на начале военных действий против Тразамунда. Однако же август Юстин, сразу же после своего прихода к власти направивший в Карфаген делегацию для переговоров с вандальским царем, был склонен подождать и посмотреть, чего удастся добиться от вандалов мирными средствами, воздержавшись от каких-либо враждебных действий до возвращения послов в Царьград-Константинополь с результатами переговоров.

Хотя современные историки уверены в недооценке личности императора Юстина I своими предшественниками на ниве служения Клио, склонными признавать за ним только военные таланты, этот «солдатский император», разумеется, не мог сравниться по уму со своим квазигениальным племянником Флавием Петром Савватием, ставшим в 518 г. фактически соправителем Юстина и взошедшим в 527 г. на константинопольский престол под именем Юстиниана I (названного впоследствии Великим).

Впрочем, Тразамунд до этого не дожил. Несмотря на возрастание внутриполитических трудностей, несмотря на поражения, понесенные от мавров в Бизацене и Триполитании, надо отдать ему должное. Этот царь вандалов и аланов постарался сделать все, что было в его силах, для укрепления своей державы, украшения и обустройства ее древних городов. Никто из вандальских царей не построил и не восстановил так много, как Тразамунд. Под скипетром этого вандальского владыки воскресли из небытия целые римские города, что лишний раз доказывает несправедливость традиционно приписываемой вандалам страсти только к разрушению.

Этот вандальский царь был истинным меценатом, покровителем не только стихотворцев, но и архитекторов, строителей. При нем были восстановлены крепости, выстроенные древними римлянами для сдерживания натиска мавров. Хотя и следует признать – это произошло с большим запозданием, объяснявшимся верой предшественников Тразамунда в превосходство вандальского оружия (в конце концов, у Древней Спарты тоже не было стен, достаточной защитой ей служили копья и щиты ее сынов – спартанцев!). Тем не менее царь Тразамунд, хотя и поздно, все же спохватился, попытавшись наверстать упущенное, за что ему честь и хвала. Не зря гласит пословица: лучше поздно, чем никогда.

При Тразамунде были расширены и реконструированы портовые сооружения, а его дворец перестроен и превращен в подлинный шедевр германо-римской архитектуры на африканской земле.

О том, насколько духовный мир этого просвещенного монарха походил на духовный мир военного царя – «герконунга» – Гейзериха, при котором вандалы странствовали по Европе, переправлялись через море, завоевывали земли, прежде чем поселиться на них, нам трудно судить. Прежде всего – ввиду отсутствия в нашем распоряжении сочинений, вышедших из-под пера Тразамунда. Он воспринял очень многое из римской культуры, с которой напрямую соприкоснулся в годы своей юности, проведенные в Риме. И стойко хранил верность христианскому учению, пусть даже в форме арианского христианства, исповедуемого германскими народами со времени епископа Вульфилы. Древние традиции силингов и астингов, Янтарный берег, княжеские погребения вандалов вокруг священной горы Цобтен и в Паннонии, все это было уже очень, очень далеко от Тразамунда…

Тем не менее он, следуя старинному обычаю династии Астингов, чувствуя приближение смертного часа, призвал к себе наследника вандальского престола – Ильдериха, сына Гунериха и Евдоксии, которого его свирепый отец Гунерих намеревался путем государственного переворота возвести на престол в обход сыновей Гентона. Правда, триумф для Ильдериха наступил слишком поздно. К моменту своего «вхождения во власть» Ильдерих уже не испытывал особого ликования, ибо успел, в ожидании трона, состариться. Похоже, в этом тихом, мирном и спокойном, ищущим не бурь, а компромиссов, преемнике Тразамунда было не больше жизненных сил, чем в самом умирающем царе, передающем ему власть. Славный царь вандалов и аланов Тразамунд – последний отпрыск рода Астингов, достойный называться подлинным владыкой, почил в бозе (если можно так сказать о еретике) или, во всяком случае, присоединился к роду отцов своих 6 мая 523 г. (эта дата была установлена позднейшими историками приблизительно, на основе счисления лет, месяцев и дней его царствования).

Очам посланцев императора Юстина I вандальский Карфаген предстал в своем полном блеске. Под скипетром просвещенного царя вандалов и аланов Тразамунда, величайший город Африки и третий по величине, после Рима и Константинополя, город в (средиземноморском) мире, благополучно залечил свои раны, нанесенные ему предшествующими властителями, в первую очередь – «евразийцем-хромцом» Гейзерихом, отдавшим взятый им без боя мегаполис, как то было принято, на разграбление своим «вооруженным мигрантам», а впоследствии – лишившим Карфаген, из соображений христианского благочестия (граничившего с некоторым ханжеством), квартала развлечений (сочтя городские увеселения вполне уместными для «морально загнивавших» афроримлян, мореходов и негоциантов из-за моря, но губительными для морального облика его «народа-войска»). Последним из, по меньшей мере, трех арианских храмов Карфагена была возведенная в царствование Тразамунда дворцовая базилика Святой Марии (лат. базилика Палатии Санкта Мария), строительство которой завершилось около 510 г. Квартал городских вилл – т. н. Алианы – был восстановлен, расширен и превращен в комфортабельную царскую резиденцию. Если верить поэтам того периода, был полностью реконструирован царский дворец – Палатий (от этого слова происходят и наше слово «палаты». – Примеч. авт.). Кроме того, были восстановлены и отделаны с небывалой роскошью римские бани (термы), переоборудованные по последнему слову техники, в соответствии с личными пожеланиями царя вандалов и аланов.

Поскольку эта активная строительная деятельность, как и любовь Тразамунда к роскоши неоднократно подтверждаются многочисленными источниками, исследователи положили немало сил, чтобы отыскать столь восхваляемый современниками вандальского владыки квартал Алианы. Однако даже лучше всех «ориентировавшемуся на местности» Кристиану Куртуа не удалось добиться, в результате кропотливых поисков, удовлетворительного результата. «Темна вода во облацех», как говорили наши предки… Определенные указания на цель поисков столь многих историков и археологов они пытались отыскать в сообщениях арабских источников конца IX – начала X в. Абу-Зейд аль Балхи (годы жизни: около 850 – октябрь 934), арабский ученый и «земли разведчик» (судя по прозвищу – уроженец города Балха, древней Бактры, расположенного на территории современного Афганистана), считающийся основателем классической географической школы мусульманского мира, прибыв, через четыреста лет после смерти Тразамунда, в Карфаген (давно уже перешедший в руки мусульман), писал: «Дворцовые бани (арабск. «дермеш», от лат. «термы») возвышаются на много этажей, опирающихся на мраморные столпы чудовищной толщины и высоты. На капители одной из этих мощных колонн я увидел изображения двенадцати мужей, сидящих за столом, уставленным кушаньями и напитками» (раз эти изображения сохранились, значит, ненависть мусульман к рукотворным «идолам» не была в то время выражена так ярко, как у современных нам талибов, уничтоживших сравнительно недавно простоявшие тысячи лет гигантские буддийские изваяния в горах Афганистана, или воинствующих исламистов, взорвавших не менее древний индонезийский храм Боробудур). Поскольку прокладка водопроводов и устройство бассейнов требует высокого архитектурного и строительного мастерства, можно предположить, что вандалы не сами построили приведший афганского географа в такое восхищение «дермеш». Скорее всего, царь вандалов и аланов Тразамунд, влюбленный во все римское, повелел восстановить импозантные термы, построенные в Карфагене при благочестивом (хоть и языческом) римском императоре Антонине Пие. Эти бани располагались недалеко от пологого, словно самой природой предназначенного для возведения жилых построек, склона холма, овеваемого дувшими с моря свежими ветрами, приносившими с собой прохладу даже в самую жаркую погоду. В дни налетавшего из пустыни жаркого ветра (известного нам ныне под названием хамсина или же сирокко) посетители терм могли укрыться от зноя в особенно прохладных комнатах – подлинных храмах отдохновения и уединенного размышления.

Но все-таки, как ни высоко было качество жизни сибарита Тразамунда, протекавшей в столь приятных и комфортабельных условиях, настал и его час расстаться с эти бренным миром и переселиться в мир иной. И Гильдерих (Хильдерих, Хильдерик, Ильдерих, Гильдерик, а если верить некоторым источникам, то даже Гильдимер, или Ильдимер) был призван к смертному одру своего предшественника на вандальском престоле. Родители Ильдериха – Гунерих и Евдоксия, дочь римского императора, угнанная Гейзерихом, вместе со своей одноименной матерью-императрицей (призвавшей на свою голову «хромого евразийца» в Рим), в Африку из разоренного вандалами в 455 г. «Вечного города» на Тибре, сочетались законным браком в уже казавшемся столь далеким 456 г. Следовательно, Ильдериху, дождавшемуся, наконец, дня передачи ему царской власти, в этот долгожданный день было, возможно, шестьдесят шесть лет от роду (но, в любом случае, никак не меньше шестидесяти). Т. о., установленный Гейзерихом порядок престолонаследия с завидной регулярностью одарял вандалов одним престарелым царем за другим – и это в момент, когда пробудившиеся мавры и обновленная Восточная Римская империя, «Ромейская базилия», возглавляемые молодыми, энергичными, активными властителями (император Юстин I был немолод, но за него фактически правил его «молодой, да ранний» племянник Юстиниан), стремились к расширению зон своего господства.

Тразамунд знал Ильдериха достаточно хорошо, чтобы предаваться в его отношении иллюзиям. Прежде всего он осознавал, что этот сын «порфирородной» Евдоксии, выросший и воспитанный в Константинополе, относился с большим пиететом к православию, ценил православных и потому непременно сведет арианскую церковь Вандало-аланского царства, и без того вынужденную, со скрежетом зубовным, отступать по всем позициям, переходя в глухую оборону, до уровня с трудом терпимой секты. Потому автору настоящих строк представляются вполне достойными доверия сообщения, согласно которым Тразамунд, как бы в качестве условия передачи своей власти Ильдериху, потребовал от того поклясться (видимо, на готской Библии Вульфилы – Священном Писании не только готов, но и вандалов), что он, став царем, будет продолжать религиозную политику своих предшественников и не допустит, чтобы православные восстановили свои утраченные прежние позиции.

Но эти само собой разумеющиеся формулировки клятвенного обязательства наследника вандальского престола дали хитроумным православным советникам Ильдериха возможность указать ему путь, которым он мог обойти принесенную клятву. Вероятно, все было оговорено заранее. Иначе епископ Фульгенций не стал бы перед своим повторным отплытием из Карфагена на Сардинию так ясно предсказывать свое скорое возвращение и ожидаемые им в скором времени изменения религиозно-политического климата в Карфагене. Поскольку Ильдерих был связан принесенной клятвой, желательные для православных меры были спешно приняты еще ДО венчания Ильдериха на царство и ДО его возведения на царский престол. К подобным «иезуитским» трюкам часто прибегали как до, так и после Фульгенция (и, разумеется, задолго до возникновения Ордена иезуитов). Но их принятие в африканском царстве вандалов, а впоследствии – в испанском царстве вестготов запустило процесс, приведший к гибели сначала Вандальское, а затем – и Вестготское царство. Оба царства германцев, стойко защищавшие свою арианскую, «государственную» религию (ставшую для них «национальной идеей») от римских и константинопольских поползновений, лишившись этой религии, своей «национальной идеи», оказавшись «идеологически» прикованными к римской религиозной колеснице, утратили свою «самость», свою «идентичность», свои «духовные скрепы», свой духовный суверенитет, и это – в самый разгар «смутного времени», в окружении враждебного им мира. Превосходство римско-православной идентичности одержало победу над идентичностью арианско-германской еще до высадки на африканском берегу восточноримского экспедиционного корпуса, прибывшего из Константинополя «возвратить Африку в лоно Римской христианской (православной. – В.А.) империи».

Если верить школьным и университетским учебникам, последняя фаза истории Вандальского царства завершилась победой Римской (то, что не «Римской вообще», а лишь Восточной Римской, обычно остается как бы «за кадром») империи, чей блестящий восстановитель вот уже скоро два тысячелетия считается всегда победоносным, повсеместным триумфатором на Западе и на Востоке. Между тем победа, с такой кажущейся легкостью одержанная «ромеями» над вандалами, была поистине пирровой победой и одновременно – следствием типичной для «византийцев» ложности оценки общей ситуации. Взаимное истощение двух сильнейших на тот момент ветвей христианской веры – арианской и православной – в ходе непримиримой, но, по сути, бесплодной и самоубийственной борьбе, представляется автору настоящей книги таким же роковым, как, по сути, братоубийственная война между двумя сильнейшими культурными народами Европы – германцами и римлянами, на Африканской земле, не родной ни для тех, ни для других и не принадлежащей ни тем, ни другим. И потому подлинным победителем царя вандалов Ильдериха, выбившим его из седла, стал не римлянин, а местный, тутошний, туземец, абориген – истинный сын Африканской земли, молодой угонщик… нет-нет, не автомобилей, а всего лишь чужого скота, сын мавританского вождя, по имени Антала.

К описываемому времени число берберских (маврусийских) квазигосударств, сложившихся в римско-вандальской Северной Африке, достигло как минимум восьми (считая берберское «княжество» в горах Аврасия, так и не покорившееся вандалам). На востоке, вблизи центра вандальской власти, эти берберские «царства» были небольшими и располагались далеко от побережья. Сложившееся же в Мавретании Джеддарское «царство» берберов было гораздо крупнее, простиралось широким фронтом до морского побережья, угрожая Кесарии. Тем не менее отнюдь не это, крупнейшее из «государств» маврусиев оказалось, в итоге самым опасным для царства вандалов и аланов в Африке. «Царь» маврусиев Каваон нанес свой имевший столь тяжелые последствия для власти потомков Гейзериха удар по юго-восточному флангу вандалов с территории довольно небольшого и самого восточного из берберских квазигосударственных образований, сложившегося на подступах к Великому Лептису, или Лепте, родине римского августа Септимия Севера.

Начиная примерно с 517 г., т. е. уже в последнее пятилетие правления царя вандалов и аланов Тразамунда, молодой Антала выказывал и доказывал немалое мужество в ходе многочисленных грабительских набегов. Он, очевидно, не унаследовал мудрой осмотрительности своего отца Гвенфана. Ведь Гвенфан старался объединить мавританские племена Южной и Юго-Западной Бизацены исключительно мирным путем, дабы, опираясь на их объединенные силы, как бы сжатые в кулак, в ходе переговоров добиться от Астингов уступки маврам лучших пастбищ и более выгодных условий торговли (или, точнее, товарообмена). Сходным образом в свое время, тремя столетиями ранее, действовали германцы (включая вандалов), подступив к северо-западным границам Римской «мировой» империи. В отличие от своего миролюбивого отца, Антала, «боец по жизни», уже детские годы которого были якобы отмечены ужасными (для его будущих врагов) знамениями, думал только о кровавых распрях, о войне. И, хотя эту присущую ему с детства воинственность суждено было испытать на себе не столько вандалам, сколько (восточным) римлянам, отнявшим у вандалов (Северную) Африку, первой жертвой Анталы все-таки стал царь Ильдирих (вероятно, никогда не встречавшийся со своим мавританским противником лицом к лицу).

Между тем царь Ильдерих делал, по мнению своих православных советников, все для сохранения внутреннего мира. Он возвратил из изгнания в Африку сосланных его предшественником кафолических епископов, снова возглавивших свои прежние епархии. И тем самым, хотя бы на первое время, отвлек этих пылавших гневом в своей сардинской ссылке, опасных ирредентистов, от продолжения их конспиративной и пропагандистской деятельности, направленной на свержение вандальского господства. Мало того! Ильдерих даже восстановил православное епископство Карфагенское. Нам известно из жития папы римского Ормизды о рукоположении им в епископы Карфагенские православного иерарха уже в 523 г., сразу же после смерти царя Тразамунда. Правда, рукоположение произошло – чтоб не дразнить гусей (в данном случае – арианских), в загородном, приморском храме, возведенном на месте, где двумя столетиями ранее был погребен священномученик Аквилий (Агилей), пострадавший от римской языческой власти. Главные, городские христианские церкви оставались по-прежнему в руках ариан. Тем не менее святой Аквилий, уже давно стяжавший мученический венец, пользовался в столь быстро восстановившей, под скипетром Ильдериха, свои утраченные позиции православной африканской церкви большим почитанием. Дело было не только в том, что у его гробницы проповедовал когда-то сам Блаженный Августин. В культе Аквилия воскресло почитание всех святых мучеников, пострадавших от римских императоров и от царей вандалов и аланов за Христову веру, за то христианство, чьими единственными законными исповедниками считали себя православные-кафолики-никейцы. Поскольку появления в царствование Ильдериха новых мучеников ожидать не приходилось (разве что он вздумал бы мучить и казнить своих единоверцев-ариан), на щит поднимался весь сонм мучеников прошлого, а таковых в Африке было немало. В первую очередь совершалось поминовение великомученицы Перпетуи, молодой женщины знатного рода, и ее верной рабыни Фелицитаты, отданных по приказу римского прокуратора-язычника Илариана, зверям на цирковой арене. 17 марта 202 г. госпожа и служанка, раздетые донага и опутанные сетями, были вместе с другими страдалицами и страдальцами на глазах пятидесяти тысяч зрителей, спешивших насладиться со скамей амфитеатра муками несчастных, брошены на растерзание животным. По странному капризу прокуратора (или эдила – распорядителя зрелищ) обеим женщинам было предназначено пасть жертвами дикой буйволицы, которая, однако же, лишь отбросила сначала одну, а затем другую свою жертву рогами, после чего более к ним не притронулась. После чего мечники-гладиаторы добили мучениц «ударом милосердия». В том же столетии не только было написано их житие, но и появились первые изображения этой душераздирающей истории. Молодой матери Перпетуе, родившей младенца незадолго до своего заключения в узилище, пришлось выдержать духовную брань не только с римскими язычниками, но и с собственным отцом, пытавшимся неоднократно, преклонив колени перед дочерью, уговорить ее отречься от Христа и христианства. Но дочь осталась непоколебимой в своей вере…

Против этого почитания православных мучеников Гильдерих ничего не имел, да и, по трезвом рассуждении, не мог иметь. В конце концов даже суровые меры, принятые вандальскими царями против православных христиан Африки, блекли перед давними, но совершенно не обоснованными и ничем не спровоцированными жестокими приговорами, вынесенными римскими языческими властями своим же, римским, согражданам (хотя и христианам). В то же время православные подданные «толерантного» к ним вандальского царя демонстративным возобновлением почитания свидетелей и свидетельниц Христовых открыто продемонстрировали свое твердое намерение вступить в права наследования славы всего сонма христианских мучеников.

Думается, «филокафоличество» Ильдериха, явно (если не сказать – демонстративно) пренебрегавшего «информационной безопасностью» своих вандальских подданных-единоверцев, объяснялось не одним лишь фактом его воспитания в Константинополе, но и его политической ориентацией на союз с кафолической «Ромейской базилией», а не с арианским остготским царством. Показательно, что на вандальских монетах в царствование Гильдериха чеканился портрет императора Юстина, что как бы подчеркивало подчиненность Вандальского государства и его царя православному константинопольскому автократору.

Среди приближенных Ильдериха появлялось все больше ученых кафоликов. Вандалы же и римляне, исповедовавшие, подобно вандалам, арианство, заметно утрачивали вес и влияние при царском дворе и в государственных делах. В глазах успевшего состариться, устать от жизни еще до восшествия на прародительский престол вандальского монарха главное достоинство и умение вандалов – их военное искусство, не играло особенной роли. Гильдерих передал военное ведомство и руководство войском, к которому не испытывал ни малейшей склонности, своему сородичу по имени Оамер (Гоамер). Не приходится сомневаться в том, что последний был истинным Астингом. Ведь у Гунериха, отца Ильдериха, было, как минимум, два сына, если не больше, а те, в свою очередь, также произвели на свет потомство. Коль скоро это так, Гоамера, видимо, можно считать племянником царя, что доказывается и его последующей судьбой (ведь, будь Гоамер отпрыском клана Гензона, его не постигла бы столь жестокая кара Гелимера, о котором еще пойдет речь далее).

Этот самый Гоамер, будучи, несомненно, моложе Ильдериха, хотя и далеко уже не юноша, повел вандалов на ставший неизбежным бой с маврусиями. Судя по всему, ему удавалось несколько лет держать вразумленных вандальским оружием мавров в узде. Во всяком случае, когда в 525 г. в Карфагене был созван Великий собор африканской церкви, дороги Вандальского царства были настолько безопасными, что в стольный город смогли беспрепятственно прибыть не только два епископа из Триполитании (хотя именно там Каваон сумел одержать с помощью лучников и верблюдов свою вошедшую в анналы победу над конницей Тразамунда), но и церковные иерархи из обеих Мавретаний и из Нумидии. Наибольшее число своих епархиальных представителей прислали на собор, конечно же, ближайшие к Карфагену Проконсульская провинция и Бизакия-Бизацена. Но в нем приняли участие, в лице своих представителей, также более отдаленные Туррис Тамаллени, находившийся южнее Бизацены, и три епархии, расположенные в предгорье Аврасия. Из чего можно сделать вывод, что по состоянию на 525 г. Вандальское царство, если не считать утраты коммуникаций, связывавших его с районом Тингиса-Танжера, сохраняло свою целостность. Прибыли в Карфаген и епископы, которых вандальский повелитель никак не мог принудить к этому силой, потому что ему было бы при всем желании не дотянуться до их далеких епархий (как говорится, руки коротки!) – Флорентиан (Флоренциан) из Вика Пакатенсия, Януарий (Январий) из Маскулы, другой Януарий – из Вегеселы. Самый долгий путь пришлось проделать епископу Гаю из Такапы, современного Габеса. Лишь крайний запад Мавретании уже был охвачен брожением – епископы так называемой Кесарийской Мавретании, расположенной к западу от современного города Алжира-Аль Джезайра, просили в письмах извинить их неявку на Карфагенский собор вследствие «военных неурядиц».

Дальнейшие события восточноримский юрист и военный историк Прокопий, явно не слишком-то интересовавшийся ни Ильдерихом, ни его правлением, уместил всего в пару предложений:

«Власть над вандалами принял Ильдерих, сын Гонориха (Гунериха. – В.А.), сына Гейзериха (Гейзериха. – В.А.); он был очень доступен для своих подданных и в общем кроток, не притеснял ни христиан (кафоликов-никейцев. – В.А.), ни кого-либо другого, в военном отношении был слаб и даже не хотел, чтобы до его слуха доходили разговоры о войне. Поэтому в предпринимаемых вандалами походах предводительствовал его племянник (? – В.А.) Оамер, искусный в военном деле (его называли Ахиллесом – славнейшим греческим героем под стенами Трои в «Илиаде» у Гомера. – В.А.) вандалов. В правление этого Ильдериха вандалы были разбиты в сражении маврусиями, жившими в Бизакии, вождем которых был Антала» («Война с вандалами»).

Разгром вандальского военачальника, украшенного столь почетным титулом (шутка ли – второй Ахиллес!), полудикими маврами был во всех подробностях описан звучными гомеровскими гекзаметрами, только не на греческом, а на латыни, упомянутым нами выше афроримским поэтом Флавием Кресконтием Кориппом (хотя он и не был очевидцем событий, которые описал). Впрочем, Кориппу схватка Оамера с маврами Анталы представлялась не более чем прелюдией к главному событию, описанному в его эпическом панегирике восточноримскому стратегу Иоанну, бросившему, в разговоре со своими подчиненными, ретроспективный взгляд в историю последних десятилетий Ливии (Африки. – В.А.). Согласно Иоанну (а скорее всего – все-таки Кориппу), многочисленный, поднятый по тревоге, отряд вандальских «сил быстрого реагирования» во главе с Оамером попытался отрезать пусть отступления маврам, возвращавшимся с добычей из грабительского набега на вандальские земли. Этими землями, ограбленными маврами, судя по тому, что нам известно об Антале, была, скорее всего, область между современными городами Тебессой и Гафсой, в которой были расположены как обширные «вандальские наделы», так и важные христианские центры – например, Телепта. При появлении вандальской конницы Антала отступил на запад, в горы, вероятно, вовсе не желая заманить преследователей в западню, а лишь стремясь (по крайней мере, поначалу) оторваться от противника, вне всякого сомнения, превосходящего его численностью и вооружением, что не мешало ему держать под пристальным наблюдением вандалов, допустивших поистине преступную беспечность и неосторожность. Разгоряченные погоней под палящим солнцем и мучимые жаждой, они расположились лагерем в гористой, труднопроходимой для конницы местности, похоже, не выставив охранения и выслав немалую часть своего отряда за водой к ближайшему источнику. Даже если область между горным кряжем Неменча и горами Джебель Онк была в описываемое время менее безводной, чем впоследствии, путь за водой и обратно отнял у водовозов много сил и времени. А их отсутствие, опасно уменьшившее численность вандалов, заметно увеличило шансы воинов Анталы на победу. Мавры напали, в первую очередь, на тех вандалов, что, томясь от жажды, ожидали возвращения водовозов, а покончив с ними, утомленными и не слишком многочисленными, черной молнией обрушились на возвращавшихся вандальских всадников, чьи лошади, тяжело навьюченные бурдюками с водой, утратили необходимую подвижность и рассеяли их, словно дым. Спастись бегством от сынов пустыни, превосходно знакомых с местностью, удалось мало кому из вандалов. Лишь горсточке вандальских воинов, во главе с не утратившим мужества даже после разгрома Гоамером, посчастливилось уйти от погони и вернуться на вандальскую территорию.

Т.о. в течение пяти или шести лет вандалам пришлось дважды испытать горечь поражения, нанесенного им какими-то жалкими «нагими маврами» (Прокопий Кесарийский). Из первого поражения они, кажется, не сделали надлежащих выводов, сочтя его досадной случайностью (мол, военная фортуна переменчива – и все тут!). Может быть, сыграла свою роль последовавшая вскоре после этой конфузии смерть царя вандалов Тразамунда, заставившая отложить явно назревшую военную реформу. Но после второго поражения, возникшая в качестве реакции на столь позорный разгром, развеявший миф о непобедимости вандалов, сильная вандальская «военная партия» решила действовать. Хотя Людвиг Шмидт придерживался мнения, что эта вторая неудача вандалов в войне с Анталой была не причиной вспыхнувшего мятежа, а лишь поводом к нему. Главной же причиной бунта вандалов, сохранивших в своей массе верность арианству, против почти полностью «окафоличившегося», по их мнению, царя Ильдериха, было общее положение вандальского государства, срочно нуждавшегося в реорганизации армии, и в особенности – засилье православных при дворе. Факт поражения, понесенного самим «вандальским Ахиллом» – Гоамером – этой «сильной личностью» при слабом царе, представлявшим собой главную опору государства, дискредитировал в глазах подданных как его самого, так и его царственного сородича и покровителя. Теперь оставалось лишь отделаться от явно невезучего (как говорили раньше – бесталанного) царя. Не только приверженность Ильдериха «римской» (т. е. «вражьей») православной вере, но и его неспособность защитить границы вверенного ему Фройей (так вандалы называли Господа) государства наглядно продемонстрировали всем и каждому, что он не только не достоин, но и не способен этим царством управлять…

Так-то оно так… Но кажущаяся безупречной логика доводов, приведенных Людвигом Шмидтом в обоснование правильности своей версии, все-таки не может заставить автора настоящей книги не задаться следующим вопросом. Разве, в случае если причиной мятежа действительно была повторная победа мавров над вандалами, не логичнее было бы со стороны последних прежде всего реформировать свое дважды разбитое маврусиями войско? Ведь не Гильдерих, а Гоамер командовал вандальским войском, потерпевшим поражение от воинов Анталы. Поэтому разгром отряда Гоамера компрометировал именно Гоамера, а не самого вандальского царя. Государем был назначен новый главнокомандующий, который мог попытаться отучить вандальских конных воинов от ставших для них традиционными, но, очевидно, устаревшими в изменившихся условиях, германских способов боя и надлежащим образом переобучить их, подготовив к борьбе с появившимся новым, опасным противником. Зачем же царя-то менять? Но часы царствования Ильдериха были уже сочтены. Пока он безмятежно коротал эти оставшиеся ему дни в роскошных покоях своего дворца в Анклах, пригороде Карфагена, воспетого в известной эпиграмме Луксория:

Новый, крайне честолюбивый царевич уже вовсю готовился свергнуть «православного латинянина» с вандальского престола. Ему тоже пришлось долго ждать своего часа, как и всем вандальским претендентам на престол (спасибо Гейзериху с установленным им порядком престолонаследия). Этим царевичем был Гелимер, внук воинственного флотоводца Гензона, старший сын Гелариса от неизвестной жены, вряд ли принадлежавшей к царскому роду.

Источники именуют нового царя вандалов и аланов (правившего с 530 по 533 г.) по-разному – Гелимером, Гейлимером, Гейламиром. А поэт Корипп, с целью возвеличения своего любимого полководца – «ромея» Иоанна, предпочитает именовать Гелимера «тираном». Справедливости ради следует заметить, что после своего воцарения Гелимер сначала и вправду повел себя, как тиран. Он бросил в темницу Ильдериха-Хильдерика, Гоамера-Оамера, да и других потомков Гунериха, включая брата Гоамера – Оагейса, Оагеса, Оагея или Евгеция (именуемого Прокопием Кесарийским, на греческий лад, Эвагеем) – известного нам по уже упоминавшейся позднеантичной «Латинской антологии» сочинений афроримских поэтов периода вандальского господства. Правда, Людвиг Шмидт полагал, что стихотворец Луксорий, в чьих эпиграммах упоминается Оагейс, вполне мог, допустив поэтическую вольность, назвать (Г)Оамера (Г)Оагейсом, а, коль скоро это так, Гелимер заключил в узилище ТОЛЬКО неудачливого военачальника, чье имя дошло до нас, многогрешных, в двух различных написаниях или транскрипциях. Но с высоты наших сегодняшних знаний мы можем утверждать, что слишком многое указывает на реальное существование арестованного по приказу Гелимера брата Гоамера, отнюдь не являвшегося призраком, возникшим вследствие путаницы в именах. Сходство имен братьев, особенно в знатных (и тем более – царских) германских родах вовсе не было редкостью. Возможно, здесь сказалась память о прежнем двоевластии-двоецарствии, встречавшемся не только у германских, но и у других «народов-мигрантов» – скажем, у аланов или гуннов.

Как уже говорилось выше, Оагейс фигурирует в греческих источниках под именем Эвагея, или Эвагейса и упоминается как предводитель вандалов в борьбе с маврами (при этом речь вовсе не обязательно должна идти о вышеупомянутой схватке вандалов с маврами в горах, закончившейся тяжелым поражением конников его брата Оамера), владевший в вандальском аристократическом квартале Карфагена виллой с садом, славившимся редкими растениями, в т. ч. лекарственными. Среди эпиграмм Луксория, вошедших в афроримскую «Латинскую антологию» времен африканского царства вандалов, имеется одна, под названием «О саде господина Оагеса, в котором выращиваются все возможные целебные травы» (или «Об Оагеевом саде, где посажены были все лекарственные травы»):

Такое лекарственное садоводство имело давнюю античную традицию, воспринятую и продолженную знатным образованным вандалом Оагейсом (впоследствии эта традиция продолжалась при лекарственных, или аптекарских, садах, либо же огородах средневековых христианских монастырей).

Что и говорить, хобби, необычное для вандальского воина, пусть даже и царского рода! Или, может быть, все-таки – вполне обычное, если рассуждать здраво, освободившись от «идеологической зашоренности» в отношении вандалов, прямо-таки «по определению», ПРОСТО ОБЯЗАННЫХ БЫТЬ ВРАГАМИ НАУК И КУЛЬТУРЫ ВО ВСЕХ ЕЕ ПРОЯВЛЕНИЯХ? Оагейс, очевидно, отнюдь не чуждый и другим наукам, покровительствовал афроримским стихотворцам. Луксорий был знаком с супругой просвещенного вандальского вельможи и с его маленькой дочерью, чью безвременную кончину и безутешное горе отца (именуемого поэтом защитником Ливии, т. е. Африки) почтил прочувствованной скорбной эпитафией.

Конечно, было бы неверно полагать, что столь тесные, явно дружеские, связи между правящим слоем вандалов, включая царский род, и афроримлянами возникли лишь благодаря новой политике терпимости, провозглашенной Ильдерихом еще до своего воцарения. Ведь еще Тразамунд поддерживал тесные контакты с духовными и светскими интеллектуалами Вандальского царства и сам считался высокообразованным человеком. Однако столь доверительное, личное общение с афроримскими литераторами, художниками, вообще людьми искусства, весь в корне новый, ориентированный на Константинополь и на Рим стиль жизни при дворе вандальского царя-романофила, мог восприниматься стоявшей в оппозиции к Гильдериху консервативной «старовандальской» знатью, сплотившейся вокруг клана Гентона, как откровенная провокация. Особенно перед лицом понесенных вандалами от мавров поражений! У ревнителей вандальских праотеческих традиций явно создавалось впечатление, что царь, усыпляя соотечественников сладкими речами, раболепствуя перед царьградским императором, предает интересы собственной державы, не обращая внимание на угрожающую ей грозную опасность.

В ставшем совершенно неизбежном столкновении между двумя ветвями рода Астингов – линией Гунериха и линией Гензона – Гелимер, как более молодой и ничем не скомпрометированный, несомненно, пользовался поддержкой большинства именитых вандалов. Вытесненные (если не сказать – изгнанные) из ближайшего окружения царя Ильдериха, возвращенные изящными манерами образованных римских придворных лизоблюдов (с точки зрения вандальских эделингов, привыкших говорить со своим царем, как с первым среди равных, а не преклоняться перед ним, на «ромейский» манер, как перед «земным богом»), в свое прежнее «варварское» состояние, они, в отместку, подняли на щит царевича Гелимера (хотя сам этот обычай был некогда заимствован германцами у римлян). В данном случае, по меткому замечанию Людвига Шмидта, «честолюбивые планы Гелимера совпали с волею вандальского народа».

В то же время остается не вполне ясным, как реагировал на государственный переворот в Вандальском царстве император Юстиниан. Ибо, хотя имеются подробные сведения о военных событиях в царствование Гелимера, не совсем понятным остается, при каких именно обстоятельствах началась война, приведшая к гибели Вандальское государство. Война, по сути, не принесшая базилевсу Юстининану почти ничего, кроме славы победителя «вандалов, разоривших Рим». Да еще тягостной необходимости продолжать начавшиеся при разгромленных «ромеями» вандалах столь же бесконечные, сколь и безуспешные военные операции против маврусиев, финансируя их теперь уже за счет средств восточноримской императорской казны. Ибо всякому разумному, не ослепленному великодержавными амбициями, человеку должно было стать ясно не позднее поражения, нанесенного воинам Тразамунда Каваоном: кто бы ни возжелал отныне править Карфагеном, принимал кровавое наследство…

Первая реакция Константинополя на свержение Ильдериха выглядела настолько искренней попыткой добиться примирения враждующих вандальских «партий», что представляется вполне понятным стремление некоторых авторов рассматривать ее как притворную и как нарочитую, наглую провокацию, заранее рассчитанную на отклонение сделанного императором «позорного» предложения новым царем вандалов. Севаст Юстиниан предложил оставить, чисто номинально, на престоле Ильдериха, старого, слабого и безобидного, в качестве царя-марионетки, при котором молодой и энергичный Гелимер пользовался бы всей полнотой реальной власти. В подобном положении сам Юстиниан пребывал на протяжении целого десятилетия – десятилетия, имевшего поистине всемирно-историческое значение, наглядно доказав, что можно править самовластно и не восходя на престол, а пребывая вроде бы в его тени. Следовательно, Юстиниан, сделав Гелимеру описанное выше предложение, хорошо знал, что именно предлагал, ибо исходил из собственного опыта. И ничего наглого, бесчестного, позорного для нового царя вандалов в предложении Юстиниана содержаться не могло – уже в силу этой параллели.

Гелимер, хоть и был правнуком Гейзериха, на свою беду, не унаследовал дипломатических талантов прадеда. Его реакция на предложение Юстиниана была поистине варварской. Ввиду возникновения угрозы вмешательства Константинополя и попытки «ромеев» посредством внешнего давления возвратить к власти в Карфагене партию Ильдериха (очевидно, крайне малочисленную), Гелимер распорядился ослепить томившегося в заключении Гоамера. Ослепление (перенятое, видимо, у Сасанидов – если верить труду Прокопия Кесарийского «Война с персами») было крайне жестоким способом исключить члена царствующего дома из линии престолонаследия. С тех пор оно практиковалось очень часто и повсюду – от Константинополя до Киева, от дворцов «ромейских» самодержцев до ставок ханов Золотой Орды. Подобное зверство придало последнему вандальскому царю черты садиста-декадента, лишив его раз и навсегда надежды сохраниться в памяти потомков в качестве вандальского Тотилы или хотя бы вандальского Тейи – последних царей италийских остготов, павших от рук восточных римлян. Гелимер повелел также усилить охрану Оагейса и старца Ильдириха, опасаясь их освобождения из-под стражи заговорщиками силой либо путем подкупа тюремщиков.

Между тем севаст Юстиниан, терпеливо ожидая окончательного умиротворения своей собственной, огромной, державы, продолжал переписываться с Гелимером (и не только с ним одним). Шестьдесят православных епископов, сосланных вандальским царем на Сардинию, и их представители в царствующем граде на Босфоре показали августу Второго Рима, сколько пользы можно извлечь из окончательного отчуждения влиятельных изгнанников от их монарха и из превращения их, пребывающих в ссылке, в активных и непримиримых оппозиционеров (на памяти автора этой книги и людей его возраста нечто подобное произошло с иранским шахом и аятоллой Хомейни, приведя к «исламской революции» в Иране). Юстиниан предложил Гелимеру выслать старого Ильдериха, коль скоро тот лишен всякой надежды быть возвращенным на престол, во имя Божие, в град его юности – Константинополь. Там, в «столице мира», достопочтенному старцу будет обеспечен надлежащий уход вплоть до его уже недалекой кончины. А ослепленный Гоамер, естественно, не представляющий для Гелимера больше никакой угрозы, с превеликою охотою сопроводит своего уставшего от бремени земных забот монарха и сородича в Царьград.

Подобного нахальства Гелимер никак не мог стерпеть. Первое письмо Юстиниана он просто оставил без ответа (возможно, укрепляя свою власть сразу после переворота, узурпатор счел, что переписка подождет). Теперь же у него нашлось время продиктовать ответное послание. Причем такое, чтобы по его прочтении Юстиниан усек, что вандал сер, да ум у него не черт съел. Мол, как бы хорошо «ромеи» у себя в Константинополе ни разбирались в хитросплетениях законов, у вандалов последнее слово все еще остается за народом. А народ – на стороне Гелимера. Он в этом уверен. То, что послание начиналось со слов «ЦАРЬ Гелимер ИМПЕРАТОРУ (т. е. «ЦАРЮ ЦАРЕЙ», согласно тогдашним понятиям о ранжире титулов правящих монархов. – В.А.) Юстиниану», вовсе не выражало подчиненности автора послания его адресату, в отличие от посланий Гильдериха (даже чеканившего, как указывалось выше, будучи царем суверенного государства вандалов, серебряные монеты с профилем константинопольского императора Юстина). Гелимер ссылался на старое доброе германское народное право отрешать от власти неспособного, опасного для существования народного сообщества вождя. После смещения неспособного к правлению Ильдериха он, Гелимер, взошел на престол, будучи, к тому же, согласно правилам престолонаследия, установленным Гейзерихом, первым в очереди соискателей престола, как старейший всех годами. Следовательно, он не совершил никаких противоправных действий, вообще же вандалы энергично воспротивятся любым попыткам внешнего вмешательства в их внутренние дела.

К ТАКОМУ обращению с собой август Юстиниан не привык и терпеть его не был намерен. Отныне война с вандалами была делом решенным. Во всяком случае, для императора Второго Рима на Босфоре. Но «ромейский» император VI в. был уже далеко не тем, кем были римские императоры Август или Тиберий. Хотя Юстиниан, после смерти своего дяди августа Юстина, возвысившего племянника до себя, сделав его своим соправителем, вот уже несколько лет правил империей единолично. Однако ему лишь с трудом удалось закончить в 532 г. войну с персами, не добившись в ней особо убедительной победы. Царьградская казна была пуста. И это спустя всего лишь десять с гаком лет после смерти экономного севаста Анастасия I, умелого хозяйственника, оставившего своим преемникам государственную казну полной золота до самых краев. Следовало также учитывать то обстоятельство, что из всех вообразимых и невообразимых военных конфликтов с внешним врагом ни один не представлялся сулящим так мало надежд на успех, как война с вандалами. Ведь кем, или чем, представлялись вандалы при взгляде на них «из константинопольского далека»? Ордою варваров, вооруженных до зубов, чей колоссальный пиратский флот и в мирное-то время распространял страх на все «маре нострум», держа в постоянном напряжении «ромейских» флотоводцев, а уж о военном времени… что и говорить. У всех еще было свежо в памяти уничтожение вандалами морской армады, посланной на них императором Львом Великим, печальная судьба тысячи с гаком кораблей под командованием столь же незадачливого, сколь и неудачливого, Василиска. Вот уж воистину: «Фройя подул – и они рассеялись…» Да и на какую добычу можно было рассчитывать, даже в случае победы над вандалами, этими установившими свое господство над парой сотен миль пустыни, дикими головорезами? Какой смысл был в расходовании времени, сил и средств на изгнание германских дикарей – вандалов из Африки, коль скоро германские дикари – остготы все еще владели расположенной совсем недалеко, несравненно более ценной для империи Италией (без овладения которой «ромеям» вряд ли было бы возможно закрепить за собой Африку, отвоеванную ими у вандалов)?

Анализируя с сегодняшних позиций ситуацию, возникшую в том достопамятном консистории (т. е. императорском совете; сказать «на заседании совета» было бы неправильно, поскольку в описываемую эпоху в присутствии императора все его советники не сидели, а стояли), нельзя не задаться вопросом: как севаст Юстиниан мог пропустить мимо ушей все эти вполне логичные и обоснованные доводы, приведенные «разумным и влиятельным» вельможей Иоанном Каппадокийцем, «наиболее смелым и сведущим из всех своих современников» (Прокопий). Да и подданные августа Юстиниана, «свободные римские граждане», особенно сельские жители, в массе своей не выказывали особого одобрения планам войны с вандалами, которые давно уже сидели за своим морем мирно и не беспокоили империю. Лишь в городах, в которых православное духовенство пользовалось куда большим влиянием, чем на селе, удалось разжечь ненависть к вандалам-арианам, апеллируя к религиозным чувствам православных горожан. И это, видимо, сыграло роль катализатора, ускорившего ход событий.

Поскольку разумные доводы против войны с вандалами было непросто опровергнуть, православным епископам пришлось играть на эмоциях верующих, апеллируя к сверхъестественным силам, указывая на творящиеся чудеса, предвещающие удачу предстоящему походу. Поскольку же базилевс Юстиниан твердо взял курс на войну, все вышеперечисленное (которому можно верить, а можно – и нет), способствовали перелому в сознании как членов императорского консистория, так и народных масс. Поэтому не столь важно, явился ли императору Юстиниану в вещем сне священномученик Лаетий или иной святой, призвавший автократора «ромеев», отбросив все сомнения и страхи, поспешить разделаться со злобными вандальскими еретиками, или же епископ Посессор был самим Богом направлен из Карфагена в Царьград, чтобы призвать императора скорей начать войну.

«Что первым благом является мир, в этом согласны все люди, даже те, которые недалеки умом. Поэтому тот, кто нарушает его, является главным источником несчастья не только для соседей, но и для своих соотечественников» (Прокопий Кесарийский).

Трудно не согласиться с мудрым Прокопием. Но… Как только речь зашла о войне с еретиками, странным образом выяснилось, что «первое благо», мир (как отсутствие войны) в глазах адептов официального константинопольского православия (давно уже превратившегося для римской правящей верхушки в орудие осуществления своих геополитических замыслов), казалось бы, прекрасно знавших, что, как сказано в Евангелии, «блаженны миротворцы, ибо они сынами Божьими нарекутся», на деле ничего не стоит. Тот самый мир, который Гейзерих и вандалы, несмотря на периодические грабительские рейды, в общем-то, сумели сохранить на протяжении нескольких десятилетий, в мире, в котором вестготы и остготы, франки и римляне, персы и сарацины, непрерывно нападали друг на друга. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что кафолическое духовенство в целом, но в первую очередь, разумеется, африканское, не ожидавшие для себя, после захвата власти ярым арианином Гелимером, ничего хорошего, использовало все рычаги, чтобы добиться военного вмешательства «Базилии ромеон» под флагом спасения, в Вандальском царстве, православия.

Но, несмотря на все ухищрения поджигателей войны, страх перед вандальским флотом, возможно, оказался бы сильнее великодержавных амбиций августа Юстиниана и его непримиримой ненависти к еретикам, не упусти сам Гелимер великолепную возможность привлечь на свою сторону итало-сицилийское царство остготов или хотя бы обязать остготов сохранить нейтралитет. Ведь у остготов был на Ильдериха зуб, да еще какой! Так что свержение ненавистного им старого вандальского царя и воцарение на его месте Гелимера, они всецело поддерживали и одобряли. Поскольку Ильдерих, проявив, пожалуй, единственный раз за все годы царствования, недюжинную энергию (жаль только, направленную не туда, куда следовало!) бросил в темницу вдову своего предшественника – Амалафриду, сестру царя Италии Теодориха Остготского, за то, что она отрицательно отнеслась к проводимой Ильдерихом политике сближения с православными, советуя ему сблизиться лучше с ее братом-арианином Теодорихом. В ходе превосходно подготовленной, молниеносной операции (осуществленной, разумеется, не рохлей Ильдерихом, а решительным, жестоким Оамером) были убиты все остготские придворные вандальского царя (из чего следует, что большая часть тех шести тысяч остготских ратоборцев, что прибыли в Карфаген в составе свадебного кортежа Амалафриды, к тому времени уже успели возвратиться в Италию). Умной и решительной Амалафриде, несомненно, еще имевшей влиятельных друзей и сторонников при вандальском дворе, удалось бежать из заключения. Она попыталась найти убежище у мавров. Во-первых, потому, что мавры были единственной военной силой в Африке, кроме вандалов. Во-вторых, потому, что попытка бежать морем, контролируемым вандальским флотом, была заранее обречена на провал. Но путь до мавров оказался слишком долгим. Вандальские всадники, высланные Гоамером вдогонку царственной беглянке, настигли ее близ города Капсы. И жизнь вдовствующей царицы оборвалась. Никто не знает точно, какой смертью пришлось умереть сестре Теодориха Остготского. Есть ведь много способов расправиться с пленницей, не вызывая лишних подозрений. Подав ей в камеру миску отравленной тюремной баланды. Или заставив ее несколько дней мучиться от жажды… В любом случае в 525 г. Амалафриды уже не было в живых. Узнав о гибели сестры, разгневанный царь италийских готов Теодорих повелел срубить (как говорили на Руси) тысячу кораблей, готовясь отомстить за смерть Амалафриды.

Однако же до мести дело не дошло. Царь Теодорих умер, оплаканный не только своим собственным народом, уже в августе месяце следующего, 526 г. На престол Италии был возведен его внук, десятилетний Аталарих, за и от имени которого правила его мать Амаласвинта (Амаласунта), дочь Теодориха Великого. В сложившихся условиях о столь рискованном предприятии, как война с вандалами, нельзя было и помыслить. Равенна ограничилась адресованной Карфагену «нотой протеста» (выражаясь современным языком).

Будь на месте Гелимера Гейзерих, он бы живенько устроил показательный процесс над убийцею Амалафриды – старым Ильдирихом. Это бы не стоило Гелимеру ровным счетом ничего, зато упрочило бы его положения на престоле, как защитника попранной справедливости. Даже цезарю Юстиниану было бы нечего возразить. Зато было бы достигнуто примирение вандалов с остготами. А уж на то, чтобы ударить разом на остготов и вандалов, у империи «ромеев» сил бы, несомненно, не хватило. Однако Гелимер, вследствие своей неуемной гордыни, неудержимой вспыльчивости, неоправданной (к сожалению) веры в боевую мощь вандалов, в лучших германских традициях совершенно позабыл о дипломатии и в результате создал ситуацию, в которой почти не имел шансов на победу в надвигающейся войне. Он позволил императору Юстиниану последовательно и поэтапно проводить в жизнь открыто провозглашенную им внешнеполитическую концепцию возвращения в лоно Римской империи всех принадлежавших ей когда-либо территорий и бить своих врагов по частям. В результате преданный великоримскому ирредентизму византийский автократор смог поодиночке одолеть сначала вандалов, а затем – остготов, победить которых, если бы они объединились, он бы никогда не смог. Поскольку Юстиниан обладал значительно более ясным и прозорливым умом, чем Гелимер, «Ромейской базилии» удалось на первом этапе осуществления концепции «собирания римских земель» разгромить вандалов с помощью остготов, а затем с помощью захваченного вандальского флота уничтожить царство остготов в Италии. Расправиться с варварами руками других варваров. К вящей славе Великого, Вечного Рима. Согласно римской державной «сентенции максиме» «Разделяй и властвуй». Ибо хороший варвар – мертвый варвар. Хитрый «латинянин»-иллириец на царьградском троне одолел, с помощью дочери Теодориха, правнука Гейзериха, проведенного затем в цепях, словно медведь, на потеху черни, по Второму Риму, под долгие, продолжительные, переходящие в овацию аплодисменты высокообразованной аудитории, всех этих клириков, секретарей, хронистов и канцеляристов. Аплодисменты, не смолкающие по сей день.

Тем ярче выделяется из этого мистического хора, сопровождающего гибель двух германских царств, Вандальского и Готского, резкий, точный в выражениях и порой ироничный голос современника событий, заслуживающего нашего особого внимания. Это голос Прокопия, самого выдающегося из светских литераторов VI в., родившегося в Кесарии, или Цезарее, Палестинской (последнее важно запомнить, потому что Кесарий в Римской империи было несколько) в период 490–507 гг. и скончавшегося в Константинополе не позднее 562 г. Именно этому сыну Стефана, проконсула Палестины, мы, как и многие поколения живших до нас, обязаны основными сведениями о войне «ромейского» полководца Флавия Велизария с вандалами.

Город Кесария-Цезарея (названный в честь неоднократно упоминавшегося на страницах этой книги Цезаря, разбившего свебского царя Ариовиста) Палестинская был построен по велению эллинизированного идумея – царя Иудеи Ирода Великого, «союзника и друга римского народа», на побережье Палестины, между городами Яффой (ныне – Яфо, часть Тель-Авива) и Хайфой. В определенной степени Кесария была соперницей Иерусалима. Именно в Кесарии в 66 г. вспыхнуло восстание иудеев против власти Рима, вылившееся со временем в Иудейскую войну 66–70 гг. После подавления иудейского мятежа во главе с Симоном Бар-Кохбой в первой половине II в. именно в Кесарии Палестинской римляне подвергли мучительной казни знаменитого тогда рабби Акиву, идейного вдохновителя восставших (хотя и не признавшего в Бар-Кохбе ожидаемого иудеями мессию). Лишь в конце II в. в городе снова сложилась иудейская община, прославившаяся в III и IV в. своими законоучителями. Тот факт, что в Кесарии жили и Отцы Церкви Ориген и Евсевий (автор жизнеописания первого римского императора-христианина Константина Великого), поддерживавшие тесные контакты с образованными иудейскими кругами этого города, вполне вписывается в традиционные представления о Кесарии Палестинской как центре духовного образования.

В круг должностных обязанностей проконсула Стефана, (предполагаемого) отца интересующего нас историка Прокопия, в отличие от проконсулов времен Римской республики, не входили военные вопросы. Он был фактически главой высшей судебной инстанции крупной и важной провинции Римской империи, имевшим право на личную охрану и прочие инсигнии власти. Многое говорит в пользу того, что члены его рода традиционно занимались интеллектуальным трудом, подвизаясь преимущественно на ниве юриспруденции, и, возможно, имели родственные связи с другими Прокопиями, принадлежавшими к числу духовно развитых, литературно одаренных иудеохристиан. Можно не сомневаться в том, что положение небольшой иудейской общины в палестинском городе, населенном в основном язычниками, было не слишком легким и простым. И потому немало ее членов отделились от своей общины, став т. н. иудеохристианами, после того как трансформация Римской империи в христианскую (во всяком случае – официально) открыла перед иудеями возможность принимать крещение, не сопряженную уже с опасностью для жизни и здоровья. Но, и став христианами, они продолжали оставаться настолько тесно связанными если не со своей прежней верой, то со своими прежними обычаями, формами жизни, предпочтениями и интересами в духовно-интеллектуальной сфере, что для обозначения этой специфической группы новых христиан «родом из иудейства» был изобретен почти забытый ныне термин «иудеохристиане». Бертольд Рубин, известный немецкий византинист, профессор Кельнского университета, писал в данной связи на страницах своей книги о Прокопии Кесарийском, что при изучении труда позднеантичного историка бросается в глаза определенная внутренняя, да и внешняя связь Прокопия с (обращенным в христианство?) иудейством и вообще с его родиной – преимущественно эллинистической, но, тем не менее, тесно связанной с семитской расой. Даже в стиле Прокопия ощущается, если верить кельнскому профессору, семитское влияние. Рубин указывал также на явный интерес Прокопия к семитским надписям, попадавшим в поле его зрения во время африканской экспедиции против вандалов, и его интерес к судьбе сокровищ Иерусалимского храма. «При длительном и внимательном прочтении сочинений этого автора они оставляют неизгладимое впечатление особой духовной привязанности Прокопия ко всему, что связано с иудейством, несмотря на его заверения в обратном».

Кельнский профессор Бертольд Рубин (проживавший в основном в Берлине) был очень осторожен в своих утверждениях и почти столь же скептичен, сколь и сам Прокопий. Поэтому он не высказал предположения и не привел самого простого и, кажется, прямо-таки напрашивающегося объяснения данного загадочного, на первый взгляд, феномена – мать выдающегося историка поздней Античности, была иудейского происхождения. Она была одной из образованных кесарийских иудеек или, скорее всего, иудеохристианок, взятой в жены римским проконсулом. Аналогичных примеров было немало (взять хотя бы римского императора Тита, разрушившего в 70 г. Иерусалим, ограбившего Храм Единого Бога и едва не сочетавшегося законным браком с иудейской царевной Береникой-Вероникой; а гонитель христиан принцепс Нерон – так тот и вовсе женился на Поппее – иудейке, правда, прозелитке). Прокопий был бы в этом случае далеко не первым молодым провинциалом, обязанным уверенностью в себе, образованием, карьерой и успехом вере своей матери в сына и постоянному, с самого детства, развитию его природных дарований умной и честолюбивой матерью. Кроме того, если верно наше предположение, что Прокопий был сыном проконсула Стефана, у него был великолепный учитель – его тезка Прокопий Газский. Возможно, отец историка, проконсул Стефан далеко не случайно выбрал имя своему сыну. Первого христианского мученика, пострадавшего в Кесарии Палестинской в пору гонений, воздвигнутых на народ Божий императором-язычником Иовием Диоклетианом, звали именно Прокопием. К смерти же он был приговорен одним из предшественников Стефана по должности – проконсулом Флавианом Павлином.

Будущий историк Прокопий из Кесарии получил солидное (в полном смысле слова, т. е. стоившее его отцу, а может быть, и матери немало полновесных солидов. – В.А.) юридическое, а также военное образование, став в 527 г. консилиарием, т. е. советником, имперского полководца Велизария, в ту пору – дукса (по-гречески – стратега, или стратига, т. е. командующего вооруженными силами) римского Междуречья (Месопотамии, современного Ирака) и коменданта города-крепости Дары. Если верно предположение о рождении Прокопия в 490 г., то он достиг карьерных высот довольно поздно. Поэтому правильнее было бы исходить из того, что он родился в последние годы V либо в первые годы VI в.

Уже первые задания, полученные Прокопием от Велизария, были связаны с предстоящей экспедицией против вандалов, свидетельствуя о том, что император Юстиниан готовил ее задолго до окончательного одобрения своих военных планов консисторием. Прокопию было поручено разведать положение на острове Сицилия. «Он (Велизарий. – В.А.) послал своего советника Прокопия в Сиракузы, чтобы разузнать, не устроили ли враги (вандалы. – В.А.) заранее какую-либо засаду на острове (в его вандальской части. – В.А.) или на материке, чтобы помешать их (восточноримских войск. – В.А.) переезду (через море. – В.А.), к какому месту Ливии (Африки. – В.А.) им лучше всего пристать и откуда выгоднее всего начать военные действия против вандалов» («Война с вандалами»). При выполнении задания Прокопий получил важную и ценную информацию от осевших на Сицилии земляков (возможно – иудеев). Следует особо подчеркнуть, что именно Прокопий определил наиболее удобные места для стоянки кораблей и высадки десанта на африканском побережье. Следовательно, Прокопий был не только консилиарием, но и шпионом Велизария:

«Официально же он (Велизарий. – В.А.) отправил Прокопия под предлогом закупки продовольствия, так как готы (владевшие тогда частью Сицилии остготы. – В.А.) охотно предоставили им (восточным римлянам. – В.А.) право закупок; об этом было договорено базилевсом Юстинианом и Амаласунтой, матерью Аталариха (малолетнего царя остготов, внука Теодориха Великого. – В.А.), который тогда еще был мальчиком (стать взрослым ему, к сожалению, так и не дали. – В.А.). <…> Прибыв в Сиракузы, Прокопий неожиданно встретился со своим земляком (кесарийцем и, возможно, иудеем. – В.А.), с которым еще с детства был дружен; по делам морской торговли он уже давно поселился в Сиракузах; Прокопий стал его расспрашивать о том, что ему нужно было узнать. Этот человек показал ему своего слугу, который после трехдневного плавания вернулся в этот день из Карфагена, и сказал, что нет никаких оснований подозревать, что вандалы устроили римскому флоту (вторжения. – В.А.) засаду. Ни от одного человека они (вандалы. – В.А.) не слышали, чтобы на них шло какое-либо войско; все боеспособные вандалы незадолго до этого отправились в поход против Годы (остгота на службе вандальского царя, захватившего Сардинию, которой был послан управлять, и отделившего ее от Вандальской державы. – В.А.). Поэтому Гелимер даже не помышляет о войне и, оставив без должной защиты Карфаген и другие приморские укрепленные пункты, живет в Гермионе, которая находится в Бизакии (Бизацене. – В.А.) в четырех днях пути от города (вообще-то царь вандалов не просто жил в Гермионе, а координировал оттуда операции своих войск против мавров. – В.А.). Так что они (корабли «ромейского» флота с десантными войсками на борту. – В.А.) могут плыть, не опасаясь никаких неприятностей, и пристать там, куда их пригонит ветер. Услышав это, Прокопий, взяв слугу за руку, пошел с ним к гавани Аретузе, где у него стоял корабль, расспрашивая этого человека обо всем и стараясь выведать все подробности. Взойдя с ним на корабль, он велел поднять паруса и спешно плыть в Кавкану (место сбора восточноримского флота вторжения. – В.А.). Хозяин этого слуги стоял на берегу и удивлялся, что ему не возвращают его человека. <…> Когда этого слугу привели к Велизарию и он поведал ему весь свой рассказ, Велизарий был очень обрадован, усердно хвалил Прокопия и велел трубным звуком дать знак к отплытию. Быстро подняв паруса, они направились к Гавлу и Мелите (современной Мальте), островам, которые являются границей между Адриатическим и Тирренским (Средиземным. – Примеч. авт.) морем» («Война с вандалами»).

В манере изложения Прокопия явственно ощущается влияние «отца истории» Геродота Галикарнасского, от которого не могли избавиться и позднейшие историки (даже не знакомые с трудами Геродота): все события излагаются так, как если бы были сплошной цепью удивительных, чудесных и счастливых совпадений, как если бы сама Судьба была на стороне защитников правого дела. Поэтому многие комментаторы Прокопия вообще не верили в подлинность его как бы нарочито наивных описаний, другие же – скажем, Людвиг Шмидт, Юлиус фон Пфлугк-Гартунг или Герман Шрайбер – верили речистому кесарийцу в лучшем случае наполовину. Они признавали, что в истории мореплавания, особенно в древние времена, многое могло происходить случайно, неожиданно, многие решения, позднее оказавшиеся судьбоносными, могли приниматься как бы по наитию, спонтанно. Но поверить в то, что стратиг Велизарий отправляется со своим флотом в неизвестность, так сказать, по воле волн, так же трудно, как и в случайность встречи Прокопия со своим другом детства, тотчас же с готовностью предоставившим своему земляку (с которым, судя по всему, не виделся давным-давно) слугу, только что возвратившегося из Карфагена и вдобавок прекрасно осведомленного буквально обо всем, что там творится. Гораздо вероятнее другое – в ходе Большой игры на Сицилии встретились и обменялись информацией восточноримские резиденты, связанные разветвленной агентурной сетью, заблаговременно наброшенной Константинополем на все Средиземноморье, включая Вандальское царство. Эта сеть давно уже – во всяком случае, на протяжении десятилетий – исправно функционировала при поддержке православной церкви, умело наладившей обмен сведениями между Карфагеном и Каралами, между Каралами и Римом, между Карфагеном, Каралами, Римом и Константинополем…

Уж слишком удачно был выбран момент начала вторжения «ромеев» в Африку, чтобы поверить в счастливую случайность. Момент этот был прямо-таки уникальным, с точки зрения уязвимости Вандальского царства для внешней агрессии. Сардиния, куда, по сообщению удивительно хорошо информированного «слуги кесарийского друга» (?) Прокопия, как раз отплыло вандальское войско, как уже говорилось выше, была во власти наместника царя, остгота Годы, взбунтовавшегося против Гелимера и отделившегося от Вандальского царства. Трудно поверить, что пребывавшие в изгнании в Каралах, центре этой самой Сардинии, православные епископы не заметили этого мятежа и не сообщили о нем куда следует, так сказать, по инстанции. Узнав о бунте Годы на Сардинии, царь Гелимер спешно бросил пять тысяч отборных вандальских воинов на ста двадцати кораблях подавлять этот крайне опасный для его царства мятеж. Ибо даже если Года взбунтовался не по инициативе, исходившей из Второго Рима, а самочинно (или раньше, чем это было оговорено с «ромейским» центром), с момента захвата острова мятежник-остгот действовал не сам по себе, а в контакте и по согласованию с Константинополем, выразив готовность служить Юстиниану и прося у него военной поддержки. «Базилевс <…> стал готовить для СОВМЕСТНОЙ с Годой (выделено нами. – В.А.) охраны острова (Сардинии. – В.А.) четыреста воинов во главе с архонтом Кириллом» (Прокопий). Разумеется, Гелимеру поступали и сообщения о «ромейском» флоте, но он, видимо, сочтя главным театром военных действий именно Сардинию, решил, что флот Велизария двинется к этому острову для оказания поддержки Годе. Нападение же «ромеев» на африканское царство вандалов в самое жаркое время года, сравнительно небольшими силами (пятнадцать тысяч воинов было вполне достаточно для захвата и удержания Сардинии, но, как казалось Гелимеру, слишком мало для завоевания Африки), вандальский царь (именно в силу имевшихся у него точных сведений о численности противника) считал попросту невозможным. Если бы Гелимеру сообщили о более многочисленном «ромейском» флоте с более многочисленным десантом на борту (а ведь в ту, да и в более поздние эпохи, силы противника сплошь и рядом многократно преувеличивались, это было в порядке вещей), он бы, надо думать, поднял по тревоге и свои остальные войска. Момент, выбранный «ромеями» для вторжения в Африку, был, может быть, и неудачным, с точки зрения климатических условий. Но это может быть расценено как свидетельство необходимости, с точки зрения Велизария, ускорить начало операции из-за, возможно, преждевременно начавшегося мятежа Годы на Сардинии (если придерживаться версии о том, что мятеж был прямо инициирован Константинополем). Как бы то ни было, стратег Юстиниана не мог упустить выпавшую ему крайне удачную возможность поразить вандальского зверя в его африканском логове. Другой такой возможности могло не быть (по крайней мере, в обозримом будущем). Дело не терпело отлагательств – именно потому, что у Велизария было так немного кораблей и воинов, и потому, что его воинство отнюдь не было уверено в победе. «Ромеи» уже традиционно привыкли бояться вандалов и плыли по «нашему морю» с опаской, в постоянном ожидании нападений вандальского флота.

«Шел уже седьмой год единодержавного правления базилевса Юстиниана, когда примерно во время летнего солнцеворота (т. е. примерно 21–22 июня 533 г. – В.А.) он повелел кораблю стратига (или, говоря по-современному, – флагману. – В.А.) пристать к берегу там, где находился царский (императорский. – В.А.) дворец. Сюда прибыл архиерей города (патриарх Константинополя. – В.А.) Епифаний, прочтя, как полагается, молитвы. Одного из воинов, недавно крещенного и принявшего имя христианина, он ввел на корабль. Так отплывали военачальник Велизарий и его жена Антонина. Вместе с ними был и Прокопий, описавший эти события. Вначале он очень страшился опасностей этой войны, но затем увидел сон, который его ободрил и побудил стремиться к этому походу…» («Война с вандалами»).

Итак, все еще «сплошной Геродот», с той лишь разницей, что вещие сны у Прокопия посылаются не языческими богами, а Богом христиан, благоволящим православному воинству константинопольского императора. Должно быть, Велизарий был твердо уверен в успехе римского оружия, раз он счел возможным взять с собой в поход свою супругу Антонину (хотя в случае внезапной бури или встречи с вандальским флотом и поражения в морском сражении бежать с тонущего или горящего корабля было бы некуда). Впрочем, присутствие столь же высокородной, сколь и храброй кирии (или домины) Антонины на борту оказалось весьма полезным, ибо, хотя на всех прочих кораблях взятые с собой запасы пресной воды за время долгого пути испортились из-за жары, питьевая вода на флагманском корабле, хранившаяся, по ее совету, в стеклянных сосудах, зарытых в ящике, наполненном песком, в глубине трюма, ниже ватерлинии, куда не проникало солнце, осталась такой же свежей и приятной на вкус, как и в день отплытия из Царьграда. Многие воины «божественного» императора «ромеев» расхворались не только из-за испортившейся воды, но и из-за некачественного (по вине провиантских чиновников во главе с «главным вором» – упомянутым выше «наиболее смелым и сведущим из всех своих современников» эпархом двора Иоанном Каппадокийцем) хлеба (число умерших от него достигло пятисот). Видно, эпарх Иоанн, любезный августу Юстиниану своей способностью изобретать все новые сборы и налоги, уверенный в своей безнаказанности, был действительно настолько «смелым», что беззастенчиво наживался на хлебных поставках для армии, и настолько «сведущим» во всякого рода мошеннических махинациях, что нажил себе огромное состояние, всякий раз умудряясь выходить сухим из воды. Из-за проделок Иоанна с хлебом умерло бы еще больше воинов, если бы не Велизарий. Стратег запретил воинам питаться этим хлебом и велел доставлять им местный хлеб (что, естественно, стало возможным только после высадки). Донос военачальника на казнокрада Иоанна базилевс оставил без последствий…

Пока же флот бороздил волны Эгейского моря, воинам пришлось довольствоваться испорченным хлебом, что, естественно, вызвало крайнее недовольство разноплеменной «десантуры» Велизария (да и его столь же разноплеменной «матросни»). Это накалило обстановку. Хотя дело и обошлось без античного аналога восстания на броненосце «Потемкин», между наемниками на восточноримской службе участились стычки. К чести Велизария, он сумел жестокими мерами пресечь намечавшийся бунт. Во время очередной остановки по пути в Африку (занявшем в общей сложности три месяца), «ромейский» полководец приказал в целях устрашения, чтоб другим было неповадно, посадить на кол двух гуннских наемников, убивших в нетрезвом виде своего соратника. Пока на холме, перед глазами всего войска, над преступниками совершалась эта, пожалуй, наиболее мучительная казнь из всех, известных в древнем и в античном мире, Велизарий обратился к своим ратоборцам с речью о необходимости соблюдать дисциплину, из которой явствует, что «ромейские» ветераны войн с персами не слишком-то рвались на бой с вандалами. Именно поэтому стратиг и избрал для двух провинившихся гуннов столь суровое наказание. Осужденные часами корчились на кольях, видимые всем и каждому из вразумляемых Велизарием таким образом воинов, на каждом этапе своей продолжительной агонии. Следует заметить, что сажание на кол было впервые засвидетельствовано у ассирийцев, а затем – у персов, гуннов и славян.

Процитируем, так сказать, в порядке конструктивной самокритики, рассказ Прокопия о наших славянских предках, напавших на Римскую Фракию во второй половине царствования императора Юстиниана:

«Эти славяне, победители Асбада (восточноримского военачальника гепидского происхождения, которого славяне-победители сожгли живьем, нарезав предварительно из кожи на его спине ремней. – Примеч. авт.), опустошив подряд всю страну вплоть до моря, взяли также приступом и приморский город по имени Топер, хотя в нем стоял военный гарнизон. Этот город был на фракийском побережье и от Византии отстоит на 12 дней пути. Взяли же они его следующим образом. Большая часть врагов спрятались перед укреплением в труднопроходимых местах, а немногие, появившись около ворот, которые обращены на восток, беспокоили римлян, бывших на стене. Римские воины, находившиеся в гарнизоне, вообразив, что врагов не больше, чем сколько они видят, взявшись за оружие, тотчас же вышли против них все. Варвары стали отступать, делая вид для нападающих, что, испуганные ими, они обратились в бегство; римляне же, увлеченные преследованием, оказались далеко впереди укреплений. Тогда поднялись находившиеся в засаде и, оказавшись в тылу у преследующих, отрезали им возможность возвратиться назад в город. И те, которые делали вид, что отступают, повернувшись лицом к римлянам, поставили их между двух огней. Варвары всех их уничтожили и тогда бросились к стенам. Городские жители, лишенные поддержки воинов, были в полной беспомощности, но все же стали отражать, насколько они могли в данный момент, нападающих. Прежде всего они лили на штурмующих масло и смолу, но они, правда, не очень долго отражали грозящую им опасность. Но потом варвары, пустив в них тучу стрел, принудили их покинуть стены и, приставив к укреплениям лестницы, силою взяли город. Мужчин до 15 000 они тотчас всех убили и ценности разграбили, детей же и женщин они обратили в рабство. Сначала они не щадили ни возраста, ни пола, но как этот отряд, так и другие с того момента, как они ворвались в область римлян, они всех, не разбирая лет, убивали так, что вся земля Иллирии и Фракии была покрыта непогребенными телами. Они убивали попавшихся им навстречу не мечами и не копьями или какими-нибудь обычными способами, но, вбив крепко в землю колья и сделав их возможно острыми, они с великой силой насаживали на них этих несчастных, делая так, что острие этого кола входило между ягодицами, а затем под давлением тела проникало во внутренности человека. Вот как они считали нужным обращаться с ними. Иногда эти варвары, вбив глубоко в землю четыре толстых кола, привязывали к ним руки и ноги пленных и затем непрерывно били их палками по голове, убивая их таким образом, как собак или как змей или других каких-либо диких животных. Остальных же вместе с быками, мелким скотом, который они не могли гнать в отеческие пределы, они запирали в помещениях и сжигали без всякого сожаления. Так славяне уничтожали всех встречавшихся им жителей» (Прокопий Кесарийский. «Война с вандалами»).

Посажение на кол еще долго практиковалось в Средиземноморье (в частности, египетскими мамелюками и турками-османами, проникнув от них и в польско-литовскую Речь Посполитую, а из нее – в Московское государство, где оно, впрочем, было не так распространено). Но это так, к слову…

Поддержание в восточноримском войске – пусть даже столь жестокими мерами – строжайшей дисциплины, беспощадное пресечение малейших проявлений недовольства, решительное преодоление возникающих трудностей (не только со снабжением), свидетельствуют о заблаговременной и тщательной подготовке Велизарием этой рискованной военно-морской экспедиции. Гелимер же, памятуя о разгроме вандальским царевичем Гензоном армады Василиска и Марцеллиана в Карфагенском заливе и о прочих победах вандалов над римлянами, явно недооценил противника, не уделив надлежащего внимания морской разведке. Не проявлял он, впрочем, должной бдительности и внимания также к событиям на суше. Иначе бы не потерял, еще до выхода в море эскадры Велизария, важную в стратегическом отношении область Триполитанию, из которой, во время поднятого Гелимером против Ильдериха мятежа, были, видимо, выведены (или сами возвратились в Карфаген, воспользовавшись смутой) не слишком многочисленные вандальские войска. Воспользовавшись данным обстоятельством, проримски настроенный ливиец (а возможно – прямой агент Константинополя) по имени Пуденций побудил граждан Триполя отпасть от вандалов. Не теряя времени, он поспешил сообщить в Царьград, что вандальских войск в Триполитании не осталось, и «ромеи» смогут «вернуть ее в лоно империи» даже небольшими силами. «Базилевс послал к нему архонта Таттимута и небольшое войско. Соединившись с этим войском и воспользовавшись отсутствием вандалов, Пуденций захватил эту область и подчинил ее базилевсу» (Прокопий).

Т.о. только слепой мог не видеть, что благочестивый базилевс Юстиниан готовится к вторжению. Даже рядовые, мирные, казалось бы, граждане как Пуденций, могли рассчитывать на до смешного легкий успех. Целые области Вандальского царства были совершенно беззащитными перед неприятелем еще до падения этого царства. Все эти явные симптомы разложения при всем желании не представляется возможным объяснить только смятением, наступившим вследствие неожиданного и мгновенного перехода власти от Ильдериха к Гелимеру. Думается, их следует скорее объяснить слабостью Гелимера как руководителя, отсутствием у него необходимых организаторских способностей. Да и вообще создается впечатление, что представители этого, последнего, поколения вандальских владык утратили способность к государственному и стратегическому мышлению. У них еще имелись корабли и воины, но этих воинов на этих кораблях царь Гелимер отправил на Сардинию, оставив беззащитным (если не сказать – поставив под удар) африканское побережье к востоку от столицы – Карфагена.

Тем самым Велизарию была предоставлена свобода выбора места высадки, которой он не преминул воспользоваться. Выбор им в качестве места высадки и плацдарма для дальнейших сухопутных операций района «Головы отмели» (лат. Капут Вада, известный ныне под арабским названием Рас Капудия, самый восточный мыс побережья Туниса, примерно на высоте Эль-Джема, на полпути из Суссы в Сфакс) был столь удачным, что автору настоящей книги представляется совершенно непонятным утверждение, к примеру, уважаемого Людвига Шмидта, что флот Велизария был прибит в этом месте к берегу восточным ветром. Если бы место высадки было выбрано южнее, это привело бы к совершенно излишнему удлинению маршрута войск с целью захвата Карфагена и к угрозе их вооруженного столкновения с местными маврами. А если бы место высадки было выбрано ближе к Карфагену, высадку десанта Велизарию пришлось бы производить под угрозой удара ему в тыл или во фланг вандальских войск из бизаценских гарнизонов.

Тем не менее решение Велизария произвести высадку именно в избранном им месте встретило возражения. Прокопий подробно изложил как доводы подчиненного ему префекта (или по-гречески – эпарха) Архелая против высадки в указанном месте, так и контрдоводы верховного главнокомандующего. Предложение эпарха Архелая сводилось к тому, чтобы, принимая во внимание трудность пешего перехода по почти безводной, без источников снабжения, и совершенно незнакомой местности, вместо этого на всех парусах плыть прямо к Карфагену и с налету захватить вандальскую столицу. Велизарий же, похоже, предпочел опасность похода по пустыни опасности столкновения с вандальским флотом, который вряд ли бы не попытался защитить столицу царства с моря. Стратиг, возможно, пребывал под впечатлением от высказываний своих воинов, открыто заявлявших, что они готовы драться на суше с кем угодно, но не горят желанием сражаться на море с вандалами. Великодушный полководец даже обещал позволить им бежать при встрече с вандалами на море: «Если мы сейчас поплывем в Карфагену и наш флот встретит неприятельский, и наши <…> обратятся в стремительное бегство, то в конце концов они не заслужат порицания» (Прокопий). Как, должно быть, возмущались при этих словах верховного военачальника «ромеев» целые поколения римских полководцев в потустороннем мире (сказать «переворачивались в гробах» нельзя, поскольку до принятия христианства римляне практиковали обычай трупосожжения)! С другой стороны, лично, несомненно, мужественный, храбрый Велизарий (происходивший, по Прокопию Кесарийскому, из «той Германии, что между Иллирией и Фракией», т. е. из заселенной готами части восточноримских Балкан, и, соответственно, германец родом) не мог не делать скидки на ставший «наследственным» страх «ромеев» (и не только их одних) перед вандальскими «викингами», вот уже на протяжении целого столетия почти что безнаказанно терроризировавшими бассейн Внутреннего моря. Свою речь предводитель воинства «восточных римлян», состоявшего из гуннов (видимо, язычников), киликийцев, египтян, армян (монофизитов), готов (ариан), герулов (ариан), ионийских греков и т. д., завершил щедрыми посулами, указав на ожидающую их богатую добычу: «Если мы будем храбрыми, то в продовольствии у нас недостатка не будет. Тот, кто побеждает врагов, становится обладателем и того, что принадлежит противникам. Победа, обладая правом на все богатства, переносит их туда, куда склоняется сама. Так что у вас в руках и ваше спасение, и изобилие всяких благ» («Война с вандалами»).

Эту речь Велизария, как и предыдущую речь Архелая, ни в коем случае не следует расценивать как простое упражнение в красноречии. Ведь записавший ее Прокопий лично присутствовал на заседании «ромейского» военного совета, вел протокол и, вне всякого сомнения, достоверно отобразил во всяком случае фактическую сторону дела. Велизарий, умело проводивший в отношении своих соратников политику кнута и пряника, в заключительных словах своей речи как бы поманил пряником, в первую очередь, ту часть своей вооруженной сборной солянки, которой он, после отплытия из Второго Рима, был вынужден погрозить кнутом. А именно – гуннов, или «массагетов», как их называет сознательно архаизирующий язык своего повествования Прокопий (подражая Геродоту, Фукидиду, Ксенофонту, Диодору, Плутарху, Арриану и другим греческим историкам), с момента их высадки на Африканскую землю. Наемная гуннская конница была самой боеспособной частью войска Велизария и в то же время – его самой выносливой частью. Последнее обстоятельство приобретало совершенно особое значение в условиях крайне сложного североафриканского театра военных действий. Гунны, прирожденные наездники, никогда не соприкасавшиеся с морем, естественно, чувствовали себя на борту корабля особенно неуверенно. Но стоило стратигу – тонкому знатоку солдатской психологии – посулить им богатую добычу, как они разом позабыли все лишенья и невзгоды, включая зрелище мучительной казни на колу двух своих боевых товарищей (как будто бы переносящей нас в эпоху ассирийского библиофила Ашшурбанипала или валашского садиста Влада Цепеша).

Сразу же после высадки Велизарий приказал своим воинам и матросам (последних было тридцать тысяч) рыть рвы и устраивать палисады. Столь спешное начало шанцевых работ свидетельствует о том, что стратиг опасался подхода поднятых по тревоге вандальских «сил быстрого реагирования». Воины, копавшие ров, почти сразу же наткнулись на воду (хотя местность считалась безводной). Все возрадовались великой радостью спасению от незавидной перспективы умереть от жажды. Прокопий же не преминул отметить обнаружение источника воды как очередное великое чудо, знамение грядущей победы правого дела, доказательство вмешательства сверхъестественных, Божественных сил в борьбу благоверного римского августа Юстиниана с неверным вандальским тираном-арианином. Следовательно, Прокопий еще не вышел из тени Геродота. Ни здоровый скепсис, ни психологическая прозорливость, характерные для столь многих мест сочинения рассудительного кесарийца, нисколько не мешали ему впадать порой в суеверные реминисценции, на протяжении столетий превратившие историографию в искусство, а хронику реальных исторических событий – в поэтически приукрашенный панегирик битвам и победам.

Велизарий же проявлял во всех этих вопросах несравненно более практическое и современное мышление. Строго следуя разработанной Юстинианом внешнеполитической концепции возврата в лоно империи всех бывших римских земель, стратиг избрал для себя роль освободителя, а не завоевателя. Он запретил воинам грабить, опустошать поля и сады, пытаясь сохранить добрые отношения с местным населением; правда, без особого успеха. Ибо туземцы Бизацены были не так уж недовольны тираническим (якобы) правлением царей вандалов, как можно было вообразить себе, поверив на слово посланцам кафолических епископов, регулярно являвшихся с жалобами на притеснения в Константинополь. Правда, Велизарию не пришлось столкнуться с ожесточенным сопротивлением, ибо вот уже сто лет ношение оружия было привилегией вандалов (и аланов), а не туземных земледельцев, рыбаков и ремесленников. Однако последние не проявляли никаких восторгов по поводу своего «освобождения» армией своих «соотечественников и единоверцев». Просто новые хозяева сменили старых. Для маленького человека между Гелимером и Юстинианом не было особой разницы…

Велизарию стало известно, что на расстоянии одного дня пути от укрепленного лагеря восточных римлян «находится расположенный у моря город Силлект (позднейшая Саллакта, неподалеку от одноименного предгорья. – В.А.), стена которого уже в древнее время была разрушена (по приказу Гейзериха. – В.А.).

Жители его, загородившись со всех сторон стенами своих домов наподобие укрепления, оберегали себя таким образом от набегов маврусиев…» (Прокопий).

Флавий Велизарий, явно стремившийся по возможности избежать кровопролития, что могло нанести ущерб его имиджу бескорыстного освободителя, решил захватить город хитростью, силами небольшого передового отряда (или, как сказали бы впоследствии, «команды охотников»).

«И вот Велизарий послал одного из своих копьеносцев Вориада с несколькими щитоносцами с приказом попытаться занять город, и, если они его возьмут, не причинять жителям никакого зла, но обещать бесконечные блага и сказать, что они пришли для их освобождения, с тем чтобы наше войско могло войти в этот город. Посланные оказались недалеко от города в час, когда тушат светильники, и, скрывшись в овраге, провели там ночь. Утром, когда деревенские жители с телегами стали входить в город, они тихо, смешавшись с ними, проникли в город и безо всякого труда его заняли. С наступлением дня, не поднимая никакого шума, они созвали священнослужителя (видимо, городского епископа. – В.А.) и знать города, сообщили им поручение стратига и, получив с их полного согласия ключи от входов, отправили их военачальнику» (Прокопий).

Этот первый успех, достигнутый без всякого труда, был важен, в первую очередь, тем, что давал Велизарию возможность, завладев краешком вандальской государственной организации, распространить по этим не внушающим вандалам подозрения каналам восточноримскую «теологию освобождения» по всему организму государства Гелимера. В данной связи Прокопий сообщает о том, что «попечитель государственной почты перешел на сторону римлян, передав им всех казенных лошадей». Чрезвычайно примечательное сообщение! Выходит, в якобы отсталом, «варварском», неуправляемом и хаотичном государственном образовании вандалов, имелся «попечитель (руководитель. – В.А.) государственной почты», в чьем подчинении находились «вередарии» (от латинского слова «веред», т. е. «почтовая лошадь») – конные курьеры (знатного происхождения), перевозившие царские послания (совсем как в высокоцивилизованных персидских царствах Ахеменидов и Сасанидов, державах Александра Македонского и его преемников – диадохов, Парфянском царстве Аршакидов, Римской «мировой» империи). Один из этих «вередариев» (обратите внимание, уважаемые читатели, на использование «дикими» вандалами римского термина!) был схвачен воинами Велизария. Стратиг не сделал ему никакого зла, но, одарив большим количеством золота и получив от него обещание верности (!), вручил ему письмо, которое благочестивый миротворец – базилевс Юстиниан – изволил написать вандалам, чтоб «вередарий» передал его вандальским архонтам. Письмо это гласило следующее: «У нас нет намерения воевать с вандалами, и мы не нарушаем заключенного с Гейзерихом договора, но мы хотим свергнуть вашего тирана (Гелимера. – В.А.), который, презрев завещание Гейзериха, заковал вашего царя (Ильдериха. – В.А.) в оковы и держит в тюрьме; который одних из ненавидимых им родственников сразу же убил, у других же отнял зрение (как например, у Гоамера. – В.А.) и держит под стражей, не позволяя им со смертью прекратить свои несчастия. Итак, соединитесь с нами и освободитесь от негодной тирании, для того чтобы вы могли наслаждаться миром и свободой. В том, что это будет предоставлено вам, клянемся именем Бога» («Война с вандалами»).

Но расчет Велизария не оправдался. Очевидно, вандальский курьер был склонен полагать, что миром и свободой вандалы наслаждались и до высадки «ромейского» десанта. Во всяком случае, он остерегся открыто известить широкие массы вандальского населения о щедрых императорских посулах, тайно показав послание восточноримского стратега только ближайшим друзьям. В общем, «ромейская» пропаганда оказалась на первых порах неэффективной…

Тем не менее предпринятая дальновидным Велизарием попытка разложить внутреннее единство вандалов средствами агитации и пропаганды, представляется весьма примечательной, ибо такое в периоды военных действий времен Великого переселения народов случалось достаточно редко. Примечательно и нечто другое. В послании Велизария вандалам вообще не затрагивались религиозные вопросы. Видимо, восточноримский император верил не всему, что ему сообщали православные епископы и их агенты о гонениях, воздвигнутых вандальскими тиранами-еретиками на истинную веру, и о мучениях, которым они подвергали всех без исключения правоверных христиан. Юстиниан скорее апеллировал к «старовандальским» традициям, дважды упомянул Гейзериха и подчеркнул свое намерение поддерживать союз, заключенный империей с этим легендарным создателем царства вандалов. Все это убедительно доказывает отсутствие принципиальной пропасти между вандальскими царями и населением их царства и что так часто упоминаемое в полемических сочинениях и жалобах хронистов и комментаторов из среды духовенства угнетение православной веры мало затрагивало «маленьких людей», будучи направленным исключительно против проводимой православными епископами политики религиозной экспансии и против их изменнической по сути конспиративной деятельности, связанной с зарубежными центрами (враждебными вандальскому царству Константинополем и Римом).

С другой стороны, малочисленные вандалы (вкупе с аланами) составляли в густонаселенной Северной Африке всего лишь незначительное этническое и религиозное меньшинство, господствовавшее над многочисленной массой местного населения, не испытывавшего особой солидарности с навязавшим ему свое господство силой оружия немногочисленным инородным, иноверным и иноязычным правящим слоем. Поэтому не представляется удивительным, что Велизарий, высадившись в Африке, не вызвал народного восстания туземцев против вандалов, но и не встретил со стороны туземцев сопротивления. На территориях, окружающих Карфаген, древний пунийский «Новгород», вот уже шесть столетий не существовало местных, автохтонных государственных образований, и туземцы не собирались начинать «партизанскую войну против захватчиков», рискуя тем немногим, чем владели, только лишь из-за того, что вандалов, сменивших в свое время римлян, теперь снова сменили римляне.

«По прибытии в Силлект Велизарий держал своих солдат в разумной строгости, так что они не давали волю рукам и не поступали грубо (никому из доблестных «ромеев» не хотелось на кол – данный стратигом своей армии урок, как видно, пошел впрок. – В.А.) сам же он проявлял мягкость в обращении и человеколюбие <…> жители этих мест не прятались от войска и не стремились что-нибудь скрыть, но охотно продавали (! – В.А.) продукты и оказывали солдатам всякого рода услуги. Проходили же мы в день до восьмидесяти стадиев и до самого прибытия в Карфаген останавливались на ночлег либо в городах, если это удавалось, либо в лагере…» (Прокопий).

Историки давно уже спорят о длине греческого стадия, или стадии (от которого происходит наши слово «стадион», как место спортивных состязаний, и «стадия», как этап, фаза какого-либо процесса). Дело в том, что дальние расстояния не могут быть точно измерены шагами, как например, периметр городской стены. Однако если попытаться измерить число стадиев, скажем, в дороге или улице, можно на основе изучения старинных географических и дорожных карт исходить из того, что войско Велизария по пути в Карфаген проходило от двенадцати до четырнадцати километров в день. Видимо, идти быстрее оно не могло из-за сильной жары. Когда до Карфагена оставалось идти примерно шестьдесят-семьдесят километров, войско, миновав Лепту и Гадрумет (позднейший Сус), подошло к местечку Грассу, где располагался парк с прекрасным садом и загородным дворцом повелителя вандалов. Современный автотурист проезжает эту местность по прибрежной скоростной автодороге Сус – Хаммамет в северном направлении. За железнодорожной станицей Энфида можно, с левой стороны, различить руины, однако точно отождествить эти развалины с упомянутым Прокопием Кесарийским «Грассом» не представляется возможным. Возможно, упомянутый им «Грасс» – это современные Хеншир Фрага или Сиди Калифа. Как бы то ни было, в «Грассе» в семидесяти-шестидесяти километрах от Карфагена, «находился дворец правителя вандалов и самый прекрасный из известных нам парк с садом. Он обильно орошался источниками и имел очень много различных деревьев. Все деревья были полны плодов. Так что каждый солдат поставил свою палатку среди фруктовых деревьев, ел до пресыщения фрукты (по мнению Шарля Тиссо, автора труда «Сравнительная география римской Афиканской провинции», речь шла об апельсинах, «золотых яблоках Гесперид». – В.А.), к тому времени уже созревшие, но было незаметно, чтобы количество плодов от этого уменьшилось» (Прокопий).

Это уже второй вандальский «прекрасный сад», о котором автор настоящей книги о вандалах счастлив сообщить своим уважаемым читателям. Первым был сад Оагейса. Вот, значит, каким образом – посредством многочисленных водоемов и тенистых рощ, включая апельсиновые – представители царского рода Асдингов, да и другие знатные, богатые вандалы, скрашивали себе жизнь на Африканской земле. Велизарий, хотя и пригрозивший незадолго перед тем телесными наказаниями воинам за кражу полевых плодов, великодушно разрешил теперь своим соратникам беспрепятственно располагаться под сенью плодовых деревьев и их обирать. Думается, он допустил эти послабления не из стремления завоевать симпатии своих вояк. Сам факт того, что каждый римский воин смог поставить свою палатку в тени приглянувшегося ему плодового дерева, свидетельствует в пользу немногочисленности войска Велизария (свободно разместившегося в одном царском парке, как бы велик он ни был). Данное предположение находит свое подтверждение и в цифрах, приводимых Прокопием при описании походного порядка армии «ромеев», наступающей на Карфаген. Ее авангард, шедший на расстоянии двадцати стадиев впереди основных сил, состоял всего-навсего из трехсот ипаспистов (пеших щитоносцев со средним вооружением). Фланговое прикрытие римской походной колонны от возможных нападений слева, т. е. со стороны материка, обеспечивали шестьсот конных гуннов-«массагетов», на чью долю выпала самая сложная задача, выполнять которую им приходилось на большом отдалении от прибрежной дороги и от расположенных вдоль нее городов. С правого фланга походной колонне «ромеев», шедшей близко от берега, опасность не грозила. Основные силы войска римлян, в арьергарде которых шел отборный отряд, возглавляемый лично Велизарием, следовали за ипаспистами, ибо Гелимер, пребывавший в Гермионе не ради развлечения, а потому, что мог оттуда лучше руководить отражением мавританских набегов, оставался во главе своих войск в тылу шедшей на Карфаген восточноримской армии вторжения, находившейся под постоянным наблюдением вандальских разведчиков, и мог ударить по ней в любой момент. Справа от медленно продвигавшейся римской походной колонны лежало открытое море, по которому пешее войско Велизария сопровождал «ромейский» флот. На каждом корабле, кроме матросов, стратиг оставил всего лишь по пять (!) стрелков из лука – лишнее доказательство того, что у Велизария был на счету буквально каждый воин…

Ночью, проведенной римлянами в Грассе, воины Велизария не только мирно прохлаждались среди апельсиновых деревьев парка вандальского царя, но и вступили в первое боевое соприкосновение с противником. Произошли несколько стычек между «ромейскими» и вандальскими разведчиками, вскоре отступившими, видимо, разведав все, что было нужно. «Ромеи» же убедились в близости противника, что пошло им на пользу, заставив усилить бдительность. Не на пользу продолжившему продвигаться в направлении Карфагена войску Велизария пошло нечто иное. Оно перестало видеть «ромейские» корабли, вынужденные, вследствие изменения рельефа побережья, делать большой крюк, огибая далеко выдававшиеся в море прибрежные скалы мыса, или, точнее, полуострова Кап Бон (в районе позднейшего Хаммамета). Имея в своем основании в ширину лишь сорок километров, он вынуждал делать крюк длиной примерно полтораста километров, которого можно было избежать, удалившись в районе Хаммамета, от прибрежной дороги и взять курс на вест-норд-вест, прямо на Карфаген, современный Тунис. Однажды, при Гейзерихе и Гензоне, Кап Бон уже сыграл роковую роль в истории восточноримского военного флота. Но Велизарий, в отличие от разгромленного тогда вандалами «ромейского» флотоводца Василиска, шурина императора Льва I Макеллы, был смел. А смелым покровительствует удача, как говорили древние римляне.

До Гелимера наконец дошло, что восточноримская «десантура», возможно представляет для вандалов куда большую опасность, чем маврусии. Ведь мавры причиняли лишь локально ограниченный ущерб, не угрожая самому существованию царства вандалов и аланов. Очевидно, в Гермиону стали поступать более детальные и точные донесения разведки. Во всяком случае, Гелимер стал проявлять активность. Выработанному царем вандалов плану нельзя было отказать в разумности.

Прежде всего Гелимер сделал то, что казалось ему проще всего, – приказал убить томившегося в темнице царственного старца Ильдериха, избежав тем самым опасности насильственного освобождения свергнутого Гелимером царя заговорщиками, склоненными к измене Велизарием. Вместе с Гильдерихом были убиты некоторые из его виднейших сторонников-романофилов (включая Гоамера и садовода-любителя Оагейса), разделявших с ним тяготы заключения с 530 г., но теперь, ввиду осложнения обстановки, сочтенных новым вандальским царем слишком опасными для него. Детей казненного по его приказу Ильдериха Гелимер, однако, пощадил. Впрочем, не исключено, что они уцелели вопреки воле Гелимера. Многое говорит в пользу предположения, что брат царя, Аммата, которому было поручено убить их, пожалел своих юных племянников и племянниц или же отложил их казнь на потом, занятый решением военных задач, выполнение которых счел первостепенным делом. Не подлежит сомнению лишь то, что дети Ильдериха (число и пол которых точно не известны), после завоевания царства вандалов и аланов Велизарием, были доставлены в Константинополь. Там их, как правнуков (и правнучек?) римского императора Запада Валентиниана III (подлого убийцы «последнего римлянина» Флавия Аэция) и внуков (внучек?) западноримской принцессы Евдоксии (плененной Гейзерихом при разграблении Рима на Тибре в 455 г.), щедро одарили и держали в большом почете.

Расправившись с Ильдирихом, но пощадив его детей, Аммата, младший из братьев Гелимера, поторопился присоединиться к действующей армии. Ибо ему было суждено способствовать победе Велизария, что было совсем не просто. Даже веривший в судьбу не менее слепо, чем язычники-эллины, Прокопий, при написании своей истории вандальского «Рагнарёка» в Константинополе, через девять или двенадцать лет после «долгожданного возвращения Африки в лоно Римской империи», был вынужден немало попотеть над своим сочинением, чтобы сложить такое изобилие крайне счастливых совпадений в мало-мальски стройную систему:

«В тот день Гелимер приказал своему племяннику (? – В.А.) Гибамунду с двумя тысячами вандалов опередить остальное войско и двигаться по местности, расположенной слева (от «ромейской» походной колонны. – В.А.), с тем расчетом, чтобы Аммата из Карфагена, Гелимер (во главе вандальских войск, отозванных им с «мавританского фронта») – с тыла, а Гибамунд – слева, сойдясь вместе, окружили неприятельское («ромейское». – Примеч. авт.) войско. В этом тяжелом (для восточных римлян. – Примеч. авт.) случае мне пришлось подивиться мудрости божественной и человеческой. Бог, далеко предвидя будущее, по своему усмотрению определяет, как идти делам; люди же, совершают ли они ошибки или должным образом все обдумывают, не знают, когда что-либо случается, ошиблись ли они либо поступили правильно; они делают это, для того чтобы открыть путь судьбе, ведущей к тому, что было предрешено ранее…» (Прокопий).

Действительно, первоначально все складывалось в пользу несомненного и полного успеха вандалов. Мало того! С учетом сложного рельефа местности даже частичная победа одной стороны должна была неминуемо привести другую сторону к катастрофе. Ибо разыгравшаяся в тот день битва при Дециме и Мегрине произошла в местности, граничившей на западе с солончаковой пустыней, на севере – с Тунетским (Тунисским) озером, на востоке же – с речкой, впадающей в Карфагенский залив. Перед победителем открывался путь на «Карфаген – город хлебный», побежденному же, на открытой местности, безлюдной, пустынной, без деревьев и иной растительности (из-за засоленности почвы), ввиду отсутствия естественных прикрытий, где можно было бы в крайнем случае закрепиться, не приходилось ждать пощады от преследователей.

Но… человек располагает, а Бог (Фройя) располагает… То ли вследствие неясной, в условиях спешки, договоренности между Гелимером и Амматой, то ли из-за неверно переданного Аммате царским гонцом приказа Гелимера, самый младший, самый любимый брат Гелимера выступил из Карфагена столь поспешно, что даже не дождался подхода своих основных сил. В сопровождении лишь немногих воинов, севших на коней так же молниеносно, как он сам, Аммата поскакал навстречу приближавшемуся неприятелю, чтобы остановить его как можно дальше от столицы. Конечно, в мужестве Аммате не откажешь. Но его уверенность в собственных силах была явно чрезмерной. Все его сопровождение состояло из пары десятков всадников, а остальные воины Амматы выступили из Карфагена по его следам и двинулись на юг, чтобы нагнать своего военачальника, много позднее, да и то не правильным походным строем, а отдельными, разрозненными группами.

Ах, если бы стремительный Аммата остановился где-нибудь в пути, чтобы передохнуть, дождаться своих главных сил, привести свой отряд в порядок! Но история не знает сослагательного наклонения… С другой стороны, разве справедливо было бы требовать слишком многого от юного вандальского царевича, знакомого с римлянами лишь в лице местных православных епископов или писцов, но не знакомого с боевыми приемами служивших под «ромейскими» знаменами гуннов и герулов? Вот он и помчался с горсткой «вернейших из верных», «храбрецов и резвецов, красоты и узорочья вандальского», прямиком на авангард армии стратига Велизария, состоявший из ветеранов-пехотинцев под командованием оптиона Иоанна Армянина – «человека, в высшей степени разумного и храброго» (Прокопий), которому предстояло совершить еще немало громких подвигов на Африканской земле. Аммате удалось убить двенадцать самых храбрых римских пехотинцев, сражавшихся в первых рядах, после чего, однако же, «он пал и сам, проявив себя в этом деле как прекрасный воин» («Война с вандалами»). Эта оценка доблести вандальского царевича из уст Прокопия, представителя противной стороны, поистине многого стоит. Тем более что Аммата был далеко не последним вандалом, павшим в этой войне за Африку. Да и вообще далеко не последним германцем, павшим смертью героя в завершивших «германский период позднеантичной истории» войнах с «ромейскими» реваншистами, вознамерившимися силой возвратить себе власть над «миром». Вскоре столь же геройски пали, в боях за Италию, отважные остготы Тотила и Тейя… Впрочем, если вдуматься – что пользы было в проявленном ими героизме? Все равно ведь победили не вирильные и маскулинные германские герои, а «ромейские» кастраты Иоанн, Нарзес и «иже с ними»…

Не тратя время на обирание трупов и захват пленных, оптион Иоанн со своими людьми бросился в погоню за вандальскими беглецами по дороге на Карфаген, по которой поднятый по тревоге карфагенский гарнизон шел, разрозненными отрядами, навстречу «ромеям». Шел фактически на заклание, ибо подтягивался к месту схватки постепенно группками по двадцать-тридцать воинов. Не зная обстановки, они оказывались перед лицом атаковавших их в победном опьянении, залитых кровью римских ипаспистов. Не в силах оказать сопротивление, вандалы показали тыл и обратились вспять, под защиту карфагенских стен. «Ромеи» гнали безоружных «варваров» перед собой, словно овечье стадо. В тот день «ромейские» мечи сняли богатую, кровавую жатву – как на самой дороге, так и слева да и справа от нее. Вся местность была густо усеяна телами вандалов, пытавшихся найти спасенье в бегстве, оказавшимся для них, однако, «гиблым» (как писал Эсхил в своей трагедии «Персы»)…

Между тем настал условленный час битвы, и Гибамунд в соответствии с полученным приказом напал на фланговое прикрытие «ромейского» войска – шесть сотен гуннов-«массагетов», гнавших своих скакунов по необозримым ливийским просторам, не имея визуального контакта с главными силами восточных римлян и ничего не зная о самоубийственной стычке всадников Амматы с пешим отрядом армянина Иоанна. Грозный гуннский «царь-батюшка» Аттила давно умер. Его многочисленные сыновья (чье точное число неизвестно до сих пор), рассеялись, каждый со своим «народом-войском», по Юго-Восточной Европе. Некоторые из них, решив вести мирную жизнь, увели остатки своих гуннов на территорию позднейшей Добруджи. Другие истощили свои силы в кровавой борьбе с готами и гепидами за гуннское наследие. Однако многие возвратились к той жизни, которую вели до того, как собравший их в единый кулак, «Бич Божий» Аттила, указал им общую, высшую цель – борьбу за мировое господство. Гуннских воинов ценили за храбрость и боевое мастерство. И потому они с большой охотой шли служить, за хорошее жалованье, в наемные отряды «федератов» армии восточноримских императоров. Гуннские «федераты» на восточноримской службе были не просто конными лучниками, а «многофункциональными» боевыми единицами, удачно сочетавшими в себе стрелковую и ударную мощь. Согласно «Войне с персами» Прокопия Кесарийского, «ромейские» гунны шли в бой на врагов империи отнюдь не с голым торсом (как их иногда изображают), а одетые в панцирь, с поножами на ногах, с подвешенным за спиной щитом, которым могли закрывать лицо и шею, вооруженные луком и стрелами, копьем и мечом. «Они прекрасные наездники и могут без труда на полном скаку натягивать лук и пускать стрелы в обе стороны, как в бегущего от них, так и преследующего их неприятеля. Лук они поднимают до лба, а тетиву натягивают до правого уха, отчего стрела пускается с такой мощью, что всегда поражает того, в кого попадает, и ни щит, ни панцирь не может отвратить ее смертельного удара» (бедные вандалы! – В.А.).

Один из гуннских «федератов», по имени Мунд (или Мундон) дослужился в «ромейской» армии даже до чина стратилата (военного магистра), став наместником провинции Иллирик. И сумел во время одного из величайших кризисов, сотрясавших Восточный Рим – народного восстания «Ника» («Побеждай!» – этим боевым кличем подбадривали себя восставшие против базилевса Юстиниана граждане Константинополя) – спасти Юстиниану жизнь и престол.

Правда, с тех пор прошло уже больше года, но в сентябре 533 г. Мунд-Мундон (внук «Бича Божьего» Аттилы и его супруги, сестры царя гепидов Ардариха) был еще жив и полон сил. Читая описание Прокопием подвига одного-единственного гунна на «ромейской» службе, умудрившегося своим появлением на поле боя вселить робость в сердца двух тысяч (!) вандальских бойцов Гибамунда, невольно думаешь о «ромейском» магистре конницы Мунде, в чьих жилах, как и в жилах Одоакра, гуннская кровь слилась с германской, или об одном из сыновей Мунда, также служивших в «доблестных рядах» восточноримской «армии-освободительницы», «защитницы культуры и цивилизации от варваров-вандалов»:

«Среди массагетов (гуннов. – В.А.) был человек, отличавшийся исключительной храбростью и силой, но командовавший небольшим отрядом. От отцов и предков он получил почетное право первому нападать на врагов <…> Любому другому массагету было запрещено первому нападать в сражении или убивать, прежде чем кто-либо из этого дома (гуннского рода. – В.А.) начнет бой с неприятелями. Когда войска противников оказались недалеко друг от друга, этот человек, погнав коня, один остановился вблизи войска вандалов. Вандалы, то ли пораженные его отвагой, то ли подозревая коварную уловку со стороны врагов, не решались двинуться с места и поразить этого человека. Думаю, что они, никогда не испытав массагетов в бою, но зная понаслышке, что это племя очень воинственно, попросту устрашились опасности (не те стали вандалы, не те! – В.А.). Вернувшись к своим соплеменникам, этот воин («римский» гунн. – Примеч. авт.) сказал им, что Бог послал им этих иноплеменников как готовое праздничное угощение. И действительно, вандалы не выдержали их натиска (хотя значительно превосходили атаковавших их гуннов числом! – В.А.), расстроили свои ряды и, совершенно не думая о защите, все позорно погибли (Куда девалась доблесть и честь былых времен? – В.А.)» («Война с вандалами»).

Данная сцена, разыгравшаяся на солончаках современного Себхат эс Седжума – истинная жемчужина среди военно-исторических анекдотов. И потому представляется очень странным равнодушие, с которым отнеслись к ней большинство историков-вандалистов (возможно, просто не поверивших Прокопию на слово и посчитавших описанный им случай очередным подражанием Геродоту). Хотя с таким же успехом можно было усомниться в достоверности аналогичной, несомненно, многократно подтвержденной истории, разыгравшейся много позднее, в начале битвы при Фонтенуа, когда блестящий кавалер граф де Отрош сделал неприятелю великодушное предложение, воскликнув: «Стреляйте первыми, господа англичане!». Разница лишь в том, что в ответ британцы (которым, видимо, в тот день изменило чувство юмора) последовали приглашению, а вот вандалы – нет… Впрочем, результат обеих битв был одинаковым. Победила армия, обладавшая более крепкими нервами и большей уверенностью в собственных силах (13 сентября 533 г. – восточноримская, во главе с Флавием Велизарием, 11 мая 1745 г. – французская, во главе с маршалом Саксонским).

А между тем под Децимом, близ Тунетского озера, жребий того рокового сентябрьского дня еще не исполнился. Высланные из Карфагена навстречу «ромеям» вандальские воины, раненые или убитые, лежали на дороге в Карфаген. Эта часть столичного гарнизона перестала существовать в качестве военной силы, как и разгромленное гуннскими «федератами» стратега Велизария войско Гибамунда. Возможно, и не истребленное до последнего человека (как утверждает Прокопий), но, тем не менее, утратившее свою боеспособность. И вот тут следует сказать, пожалуй, самое важное. Велизарий был, с учетом огромного опыта, накопленного им в войнах с персами на восточном фронте, где он научился извлекать уроки из своих поражений (хотя, если верить Прокопию, потерпел поражение только однажды, вступив в бой против собственной воли, пойдя – единственный раз! – на поводу у своих подчиненных), вне всякого сомнения, противником, неодолимым для Астингов, со всем присущей им «вандальской яростью», «фурор вандаликус». Но его задача облегчалась и еще одним немаловажным обстоятельством. Похоже, к описываемому времени древнюю вандальскую доблесть и другие достоинства вандальского народа сохранили только царский род Астингов и их ближайшее знатное окружение. Как иначе объяснить успех, достигнутый армянином Иоанном с его немногочисленным передовым отрядом или горсткой гуннов в схватке с многократно превосходящими силами вандалов? Правда, лучшие вандальские войска во главе с Цазоном (Заноном), переправившись на Сардинию, всего за несколько недель разбили наголову не дождавшиеся «ромейского» подкрепления готские войска мятежника Годы (а ведь готы считались отменными воинами!) и возвратили остров под власть Гелимера. Такого успеха можно было добиться, лишь имея под своим командованием, отборных, опытных бойцов… Вся фишка была в том, что именно таких отборных, опытных бойцов не оказалось у вандалов в развернувшемся сражении за Карфаген…

«Ничего не зная о случившемся, мы шли к Дециму (пригороду Карфагена. – В.А.). Увидев весьма подходящее место для лагеря на расстоянии тридцати пяти стадиев от Децима, Велизарий возвел надежное укрепление и, поместив в него всю пехоту, созвал войско и сказал следующее: “Соратники, наступает момент решительного боя, я чувствую, что враги идут на нас; из-за условий местности наши корабли находятся очень далеко от нас; вся надежда на наше спасение заключается в силе наших рук. Нет здесь для нас ни дружественного города, ни крепости, положившись на которую, мы могли бы чувствовать уверенность в собственной безопасности”» (Прокопий).

Воистину Велизарию не было нужды сжигать корабли (в отличие от сицилийского тирана Агафокла, поступившего так, высадившись некогда в еще Пунийской Африке с намерением взять Карфаген), чтобы поставить своих воинов перед дилеммою: победа или смерть. «Ромейский» флот все еще огибал Кап Бон, причем никто не знал, столкнется ли он по пути с вандальским флотом, или не столкнется. Однако наблюдательный стратиг сумел вселить в «ромейских» воинов надежду на победу, указав им на несомненный факт. Ветераны войска Велизария имели за плечами опыт долгих, почти непрерывных войн с персами. Вандалам же, с того времени как они завладели Африкой, не приходилось сталкиваться (на суше) с серьезным противником, за исключением плоховооруженных маврусиев. «А кто же не знает, что во всяком деле упражнение ведет к опытности, а бездеятельность – к неумению» (Прокопий). Но вандалы не только не имеют опыта современной войны. Они вдобавок еще и изнежены африканской роскошью да и не желают идти в бой за своего непопулярного, жестокого царя-тирана. Все это гарантирует успех оружию римского императора Юстиниана.

Возможно, что Прокопий включил в эту речь, произнесенную стратигом перед войском, кое-какие сведения, ставшие ему известными лишь впоследствии, однако это – простительный грех. В любом случае короткие и ясные речи, влагаемые мудрым кесарийцем в уста полководцам, фигурирующим в его сочинениях, гораздо ближе к истине, чем долгие риторические упражнения, которым предаются, в «Гетике» гота или же гото-алана, на восточноримской службе Иордана, известные своей немногословностью военачальники – например, гуннский «царь-батюшка» с германским именем Аттила. Так уж было принято у античных историков (даже при описании случаев, когда, с чисто военной точки зрения, у якобы произносивших эти монологи полководцев в действительности не хватило бы на это времени). Как бы то ни было, столкновение между главными силами «ромеев» и вандалов все еще не произошло. Главные силы обеих сторон еще не понесли ощутимых потерь. И, похоже, данное положение даже устраивало, до поры до времени, «дукса» Велизария (неслучайно получившего от британского военного историка сэра Бэзила Лиддела Гарта высокую оценку как «мастера стратегии непрямых действий»), еще не имевшего перед глазами точной картины расстановки противоборствующих сил.

«Послав вперед архонтов (командиров. – Примеч. авт.) федератов, он (Велизарий. – В.А.) с остальным войском и своими личными (оплачиваемыми полководцем из собственных средств. – В.А.) копьеносцами и щитоносцами двигался следом. Когда федераты и их архонты оказались в Дециме, они увидели тела двенадцати убитых своих товарищей из отряда Иоанна, а рядом с ними – тела Амматы и некоторых вандалов. Услышав от местных жителей рассказ обо всем случившемся, они были огорчены и не знали, куда им теперь идти. Когда они пребывали в подобном недоумении и с вершины холма рассматривали расстилающуюся перед ними страну, с юга показалось облако пыли, а затем и множество вандальских всадников» (Прокопий).

Стремясь как можно скорее поспеть к месту сражения, царь Гелимер устремился туда во главе своей конницы, оторвавшись от шедшей следом вандальской пехоты (если он вообще использовал пехоту для борьбы с маврусиями). Кроме того, он ожидал, что Аммата, в соответствии с их договоренностью, приведет пехоту из Карфагена. Видимо, Гелимер очень спешил, зная слишком пылкий и неукротимый нрав своего младшего брата и желая подоспеть к тому на помощь, но все-таки опоздал… Слишком уж торопился Аммата войти в боевое соприкосновение с противником… На холмистой и пустынной местности от взора царя вандалов и аланов оставались скрытыми как гуннские «федераты», так и главные силы Велизария. Когда же вандалы и «федераты» увидели друг друга, ими овладело взаимное желание захватить, в преддверии битвы, Мегринскую возвышенность, холм, расположенный между Децимом и южным берегом Тунетского озера, чтобы использовать его в качестве господствующего над местностью опорного и наблюдательного пункта.

«Он казался удобным для расположения, и те и другие предпочитали вступить в бой с неприятелем отсюда. Опередив римлян, вандалы захватили холм, оттеснили врагов и, получив преимущество, обратили их в бегство. Отступая (с холма. – В.А.), римляне достигли местечка в семи стадиях от Децима, где находился копьеносец Велизария Улиарис с восемьюстами щитоносцами. Все думали, что отряд Улиариса, приняв их (в свои ряды. – В.А.), построится и пойдет с ними на вандалов; однако, соединившись, и те и другие сверх ожидания что есть сил бросились бежать (Куда девалась доблесть…. – Примеч. авт.) и стремительно вернулись к Велизарию» (Прокопий).

Итак, несмотря на все зажигательные речи Велизария, у его «римлян» нервы тоже были просто никуда… Хотя можно попытаться их понять. Они передвигались по неизвестной местности, еще ничего не знали об одержанных без особого труда победах армянина Иоанна и гуннских «федератов» над вандалами, обнаружили еще свежие трупы своих собратьев по оружию, включая и отборных воинов из отряда Иоанна, после чего подверглись сокрушительному удару вандальской конницы, сметавшей все на своем пути и мгновенно согнавший их с холма. У кого им было искать помощи и защиты, как не у своего «отца и командира» – Велизария…

«И тут я не могу сказать, что вдруг случилось с Гелимером, как это он, имея в руках победу, сам добровольно отдал ее неприятелю. Разве что и наши безрассудные поступки следует отнести к воле Бога, который, решив, что с человеком должно произойти несчастье, прежде всего накладывает руку на его разум и не позволяет, чтобы ему на ум пришло что-нибудь толковое. Если бы он (царь вандалов и аланов. – В.А.) немедленно начал преследование, я думаю, сам Велизарий не выдержал бы его натиска (необычайно лестная оценка Гелимера, данная ему из уст противника, боготворившего «ромейского» стратига. – В.А.), и все наше дело (воссоединение Африки с Римской империей. – В.А.) совершенно погибло. Столь огромно было число вандалов и таков был страх, наведенный ими на римлян. Если бы он, с другой стороны, сразу же двинулся бы к Карфагену, он легко истребил бы весь отряд Иоанна, воины которого по одному или по двое расхаживали по равнине и обирали лежавшие трупы. Он спас бы и город со всеми его богатствами, завладел бы нашими судами, находившимися неподалеку (и почти не имевшими на борту воинов. – В.А.), и отнял бы у нас всякую надежду на обратное возвращение и победу. Но он ничего этого не сделал. Медленно спускаясь с холма, он, оказавшись на равнине, увидел труп брата и предался плачу и стенаниям; занявшись его погребением, он упустил столь благоприятный для него момент, вернуть который уже никак не смог» («Война с вандалами»).

Особо примечательным в этом фрагменте сочинения Прокопия нам представляется сообщение его, свидетеля и очевидца битвы, о поведении воинов передового отряда «ромейского» войска, одержавших, под командованием армянина Иоанна, легкую победу над вандалами Амматы, и спешившей тем на помощь частью гарнизона Карфагена. Если бы Гелимер вовремя учел в своих действиях стремление вражеских солдат как можно скорей завладеть военной добычей (обстоятельство, часто недооцениваемое историками), он вполне мог бы изменить в свою пользу ход сражения. Ведь даже столь опытный командир, как Иоанн, оказался не в силах призвать к дисциплине своих победоносных подчиненных, которым грабить до сих пор было строжайшим образом запрещено. Вандальской коннице бы ничего не стоило искрошить в капусту этих мародеров, занятых обдиранием трупов, чужих и своих. В этом плане опасения Прокопия представляются вполне оправданными. Что же касается легкости захвата вандалами восточноримских судов, приблизившихся к Карфагену, то здесь уместно высказать сомнения. Хотя, с одной стороны, для обороны на каждом «ромейском» корабле были оставлены стратигом только по пять лучников, большая часть вандальского флота в описываемое время была задействована в операции по отвоеванию Сардинии, А если в карфагенской гавани и оставались корабли вандалов, их явно не хватило бы для захвата многочисленных восточноримских кораблей.

Еще менее основательным представляется опасение Прокопия, что конница Гелимера могла одолеть самого Велизария, пребывавшего под защитой лагерных укреплений, во главе еще не вовлеченных в боевые столкновения главных сил своего экспедиционного корпуса. Впрочем, может быть, Прокопию все-таки было виднее? Ведь это он, а не мы, был свидетелем происходящего и непосредственно ощущал настроение и, так сказать, дух «ромейских» войск… Очевидно, в сознании воинов августа Юстиниана играли существенную роль некие иррациональные моменты, учитывать которые в великую эпоху Рима, когда для его легионов еще не было ничего невозможного, военачальникам не приходилось. Вандалы отвыкли от тягот войн с сильным противником, но их возглавляли мужественные, не щадящие себя вожди из древнего вандальского царского рода Астингов. А у восточных римлян, вероятно, то, чего вандалам не хватало – военный опыт – имелось, так сказать, в переизбытке. Ведь у них, именно в силу того, что они были ветеранами Персидских войн, наверняка сложилось внутреннее предубеждение к столь непредсказуемым противникам и столь непривычным театрам военных действий. С учетом данных обстоятельств решающее слово оставалось за предводителями сошедшихся на поле битвы армий, личность каждого была залогом успеха или неуспеха. На одной стороне – Гелимер, испытавший глубочайший шок от гибели своего любимого брата, парализовавший его волю в самый решающий момент противоборства. На другой – тридцатилетний (или даже еще не тридцатилетний) Велизарий – военный гений ниоткуда, из тьмы фракийско-иллирийского пограничья, откуда уже вышли до него императоры «ромеев» Юстин и Юстиниан и где ничто не казалось невозможным. Там еще в полной мере ощущалось влияние как Древней Македонии, так и не столь Древнего Рима, там на протяжении поколений жили германские народы-странники, а после них – прошедшую через горнило испытания Великими переселениями народов иллирийскую провинцию неоднократно заливала гуннская волна. Вспомним еще раз утверждение Прокопия, что Велизарий «был родом из той Германии, что лежит между Иллирией и Фракией» и, соответственно, мог происходить от поселившихся во Фракии или Иллирии германцев-готов. Возможно, именно его германским, готским, происхождением, объясняется упомянутое Прокопием в «Войне с готами» лестное предложение, сделанное отправленному императором Юстинианом на отвоевание Италии Велизарию италийскими остготами – предложение стать их царем, изменив константинопольскому автократору (с какой стати гордые готы стали бы предлагать воцариться над собой не готу, а иноплеменнику?). В своем фундаментальнейшем труде об истории упадка и разрушения Римской империи Эдуард Гиббон писал о Велизарии:

«Сципион Нового Рима (Гиббон сравнивает победившего африканскую державу вандалов и взявшего вандальскую столицу Карфаген Велизария со Сципионами Африканскими – Старшим и Младшим, двумя полководцами Древнего Рима, первый из которых победил Карфагенскую державу во Второй Пунической, второй же – окончательно добил ее, разрушив самый город Карфаген – в Третьей Пунической войне. – В.А.) родился, а может быть, и воспитывался среди фракийских крестьян (подобно будущим восточноримским императорам Юстину и Юстининану. – В.А.), не пользуясь ни одним из тех преимуществ, которые способствовали развитию характеров старшего и младшего Сципионов – ни знатным происхождением, ни хорошим образованием, ни тем соревнованием, которое составляет отличительную особенность политической свободы. Молчание многоречивого секретаря (Прокопия Кесарийского. – В.А.) может быть принято за доказательство того, что юность Велизария не представляла никакого сюжета для похвал; он служил в личных телохранителях Юстиниана, без сомнения, храбро и честно, а когда его покровитель сделался императором, он возвысился из служилого звания до командования войсками…»

Но давайте зададимся вопросом: не помешали ли Гелимеру, в момент острейшей необходимости, на лезвии бритвы, когда все стояло на кону, принять единственно правильное решение именно чрезмерное обилие воспоминаний о великом прошлом и чрезмерная привязанность к традициям вандальского народа-воина? Не помогла ли Велизарию, засевшему в укрепленном, окруженном валом, лагере и четко осознавшему рациональным, ледяным умом вставшую перед ним во весь рост дилемму: «Всё или ничего», «Победа или смерть», эта безвыходность одержать верх над властителем вандалов, не способным представить себя в иной роли, кроме роли царя Астингов, окруженного неодолимой дружиной мужей, не знавших (да и не желавших знать) иного ремесла, кроме военного. Ведь не могли же они проиграть именно эту войну! Гелимеру не просто было что терять. Ему грозила утрата ВСЕГО, но он в это, похоже, не верил, просто не мог себе представить, вместить это в своем сознании. Ведь Астинги воцарились над вандалами еще до того, как о вандальском народе узнали соседи! И правили этим вандальским народом, сколько этот вандальский народ себя помнил! А «восходящей звезде» – Велизарию – терять было нечего, кроме своей земной жизни и жизней своих воинов, принадлежавших не им, а императору Юстиниану, купившему жизни солдат за полновесные солиды. Зато приобрести он мог все, благодаря должности главнокомандующего, полученной при помощи своей супруги Антонины, дочери циркового колесничего, слабой на передок, замолвившей словечко за мужа подруге своей беспросветной юности – цирковой плясунье и блуднице Феодоре, ставшей царственной супругой августа Юстиниана I. Как мы видим, в солончаковой пустыне к югу от Карфагена сошлись не просто два войска, но два мира, из которых миром, обреченным на погибель, был не мир Восточного Рима, но мир Вандальского царства, неуклонно ведомый к катастрофе своими отчаявшимися героями. Над Восточным Средиземноморьем же «воссияло» то, чему было суждено «сиять» над ним на протяжении последующих «золотых» столетий «византийской» государственности. Власть выскочек, прислушивающихся к нашептываниям скопцов и шлюх. Великие идеи, высказанные устами изгнанных «за правду» иереев. Бранная слава, завоеванная, так сказать, «последними из могикан» ушедшей безвозвратно героической эпохи – гуннами и герулами – ради продления существования босфорского «гетто для миллионеров» и бесстыдной и продажной биомассы этого чудовищного мегаполиса, слишком трусливой, чтоб хоть как-то, в чем-то проявлять себя за пределами ипподрома (да и то – не на арене, а на зрительских скамьях).

Не обремененный воспоминаниями о тенях великих предков, не печалясь ни о чем, ничего не страшась и ни на что не надеясь, Велизарий был, возможно, самым спокойным и хладнокровным из пятнадцати тысяч воинов «божественного» императора, отплывших тремя месяцами ранее из гавани Нового Рима возвращать Африку в лоно империи. Именно таким, спокойным, хладнокровным, стратиг предстал своим солдатам, улепетывавшим от вандалов Гелимера, преградил путь беглецам, «приказал им остановиться, привел их в надлежащий порядок, глубоко их пристыдил, а затем, услыхав о смерти Амматы и о преследовании вандалов Иоанном, разузнав все, что было нужно, о местности и о неприятеле, быстрым маршем двинулся на Гелимера и вандалов. Варвары, уже потерявшие строй и не готовые к бою, не выдержали их нападения и бросились бежать изо всех сил, потеряв многих убитых. К ночи сражение закончилось. Варвары бежали не в Карфаген и не в Бизакий, откуда они вышли, но на равнину Буллы, по дороге, ведущей в Нумидию…» («Война с вандалами»).

Можно попытаться проследить маршрут бегства вандалов через долину реки Меджерда. Надо думать, разбитые воины Гелимера на своих усталых конях уходили от «ромейской» погони достаточно медленно. К северу от Джедубской дорожной развязки, там, где автодорога П 17 (P 17) поворачивает к морю и к границе Туниса с Алжиром, на краю солончакового болота лежат руины афроримского города Булла Регия (Царская Булла). Здесь в древности заканчивалась Проконсульская провинция и начиналась Нумидия. Гелимер, бежавший в эту отдаленную местность, сделал это в поисках уединения и спокойствия, необходимых для обдумывания планов своих дальнейших действий перед началом нового «раунда» борьбы за Африку. Велизарий это понял и не счел необходимым следовать за Гелимером в самую отдаленную часть его царства. Понимая, что Гелимер вернется сам, как только соберется с силами и с духом. А может быть, стратегу-победителю отсоветовала гнаться по барханам и солончакам за повелителем вандалов Антонина, мудрая и сластолюбивая супруга Велизария, утомленная белым солнцем пустыни и пожелавшая, после долгих месяцев, проведенных на море и в военных лагерях, насладиться прелестями Карфагена (о которых была, несомненно, наслышана). Белоснежные виллы вандальской столицы, хорошо различимые на другом берегу широкого залива, так и манили к себе взоры.

«На следующий день пехота вместе с супругой Велизария догнала нас и мы вместе отправились к Карфагену; мы подошли к нему поздно вечером и остановились на ночлег, хотя никто не мешал нам сразу же войти в город. Карфагеняне открыли ворота, повсюду зажгли светильники, и всю ночь город был ярко освещен, оставшиеся же в нем вандалы укрылись в храмах (интересно, арианских или православных? – В.А.), моля о помиловании (не правда ли, очень похоже на описание вступления вандалов в Рим в 455 г., только роли переменились? – В.А.). Но Велизарий не позволил никому входить в город, опасаясь, с одной стороны, как бы враги не устроили нам засаду, с другой стороны, как бы солдатам под покровом ночи не представилась возможность безнаказанно предаться грабежу. В тот же день наши корабли при поднявшемся восточном ветре достигли мыса (Кап Бон. – В.А.), и карфагеняне, как только их заметили, сняли железные цепи с залива, который они называют Мандракием, предоставив флоту возможность войти в гавань» (Прокопий).

Обо всем этом можно было бы снять художественный фильм под названием «Карфаген – открытый город». Ни тебе уличных боев, ни тебе городских партизан. Видимо, города-миллионеры, даже в античную эпоху, имели свою собственную, специфическую мораль (заключающуюся, по сути, в отсутствии морали). Да и почему в Карфагене все должно было быть иначе, чем в имперской столице Константинополе, где император годом ранее гневно обзывал, устами своего глашатая, на ипподроме, манихеями, самарянами и иудеями армян, сирийцев, греков, составлявших, как-никак, значительную часть населения Второго Рима (хотя его другая часть ничем не уступала первой в плане инкриминируемых ей базилевсом слабостей и прегрешений)? В Карфагене Гелимер, незадолго перед высадкой «ромейского» десанта в Африке, бросил в темницу восточных купцов, заподозренных в работе на Константинополь (негоцианты как до, так и после отвоевания Африки «ромеями» использовались в качестве шпионов, в этом не было ничего необычного – достаточно вспомнить «случайную» встречу Прокопия со своим крайне удачно, в нужное время и в нужном месте, появившимся «земляком» на Сицилии!). Гелимер обещал казнить схваченных восточных коммерсантов как раз в тот самый сентябрьский день, в который пал в бою с «ромеями» его любимый брат Аммата. Так победа Велизария спасла жизнь арестованным купцам. Примечательно, что вандальский тюремщик воспринял изменение ситуации с юмором. Поскольку вандал уже знал, что власть переменилась, узники же, естественно, этого не знали, он поинтересовался у томившихся в ожидании скорой казни толстосумов, что они дали бы ему за свое спасение от гибели. Они обещали дать стражу все, что угодно. Но он ограничился тем, что взял с них обещание помочь ему хорошо устроиться при новой, «римской», власти. После чего открыл ставни окна камеры со стороны моря, показал купцам входящий в гавань Карфагена флот «ромеев» и покинул тюрьму вместе с освобожденными им негоциантами.

Ну, не мог Прокопий Кесарийский отказать себе в удовольствии отвлечься порой от основной нити своего повествования о кровавых сражениях и великих решениях на подобные исторические анекдоты. Освободившись от всех прежних страхов и от внутреннего напряжения, понятного в условиях военной жизни, он радостно вступил в открытый всему миру мегаполис, метрополию неведомой ему, огромной Африки – материка, именуемого им по-гречески, привычно, Ливией, чье темное, недосягаемое для влияния едва освоивших самые краешки Черного континента, заморских культур, сердце в то время билось в своем собственном, таинственном ритме, как если бы не было на свете никаких белых людей. В описании Прокопием карфагенской ночи, превратившей африканскую столицу, после падения вандальской власти, в океан огней, чувствуется глубокое впечатление, произведенное на любознательного кесарийца открывшимся ему безмерно привлекательным, во всей его чуждости, миром. Несомненно, получившему блестящее классическое образование консилиарию молодого стратига «ромеев» вспомнилось все, что он знал из трудов своих предшественников на ниве служения музе истории Клио, о Карфагене, Пунических войнах, Агафокле, Ксантиппе, Гамилькаре Барке, Регуле, Ганнибале, об обоих Сципионах Африканских. Посвященные Карфагену страницы столь часто цитируемой нами книги о войне с вандалами по праву считаются самыми живо написанными и увлекательными из всего, что вышло из-под пера Прокопия Кесарийского, не упустившего ничего из человеческого, слишком человеческого, остающегося неизменным, как в звездные, так и не в звездные часы человечества…

Если тюремный сторож, решивший подшутить над богатыми сирийцами и иудеями, которых он был приставлен стеречь, не позабыл извлечь из этой шутки пользу для себя, то стало не до шуток, когда восточноримский флот вышел из поля зрения и вместе с этим из-под строгого надзора Велизария. При подходе кораблей «ромеев» к Карфагенскому и Тунетскому заливу, эпарх Архелай еще не знал об изменении ситуации и велел спустить паруса; однако высланная им в прибрежный городок Меркурий гребная лодка сообщила известие о победе «ромеев» и приготовлениях Велизария к вступлению в Карфаген. Поскольку же карфагенская гавань Мандракий была слишком мала для всего восточноримского флота, и надвигалась буря, Архелай приказал флоту встать на якорь в более вместительной, хотя и более удаленной от столицы, гавани под названием Стагнон.

Но это совершенно не понравилось некоторым «ромейским» морякам и капитанам-навархам. Живое, как у всех южан, воображение рисовало им соблазнительные картины грабежа великого города Карфагена их соратниками из состава сухопутных войск. Упускать шанс принять участие в грабеже, стоя на якоре в Стагноне, они не желали. Тем более что не приходилось сомневаться: грабеж продлится недолго, строгий Велизарий не даст своим «римским орлам» слишком увлечься и пуститься во все тяжкие. И потому часть кораблей, во главе с Калонимом, в нарушение приказа Архелая, самовольно, под покровом ночи, отделились от главных сил флота, пристали к причалу Мандракия, после чего матросы императора Юстиниана принялись грабить прибрежные виллы богатых купцов, карфагенских и заморских. «Орлы-матросики», да и «морпехи», до сих пор, на протяжении долгих месяцев, не принимавшие участия в боевых действиях, ошалев от долгого ожидания добычи, ворвались в спящий городок и принялись бесчинствовать так, как никогда бы не осмелились под строгим и бдительным оком Велизария. Во тьме ночной разыгрывались самые возмутительные сцены. Всех варваров, оказывавшихся в пределах досягаемости их мечей, бесчеловечно убивали, вдов и дочерей вандалов уводили – либо как богатых наследниц, либо как красивых наложниц. И даже самые жадные из «освободителей Римской Африки из-под вандальского ига» были удовлетворены грудами золота и серебра, захваченных или накопленных состоятельными вандалами за долгое мирное время. Спрашивается: кого в данном случае можно назвать варварами? Грабителей-«римлян» или ограбленных ими вандалов? Становится также совершенно ясным, что основанное вандалами в Африке германское царство было не «обращенной варварским нашествием в пустыню некогда цветущей римской провинцией», на территории которой «гнездами» сидели вандальские «соловьи-разбойники», а жизнеспособным, полноценным и культурным государством, поддерживавшим оживленные торговые связи со всем миром и ведшим вполне упорядоченную экономическую жизнь. Виллы местных и заморских негоциантов на морском берегу вандальской столицы Карфагена вызывают в памяти картины Антверпена или Гамбурга времен расцвета нидерландской или ганзейской морской торговли. Как бы ни увлекались вандалы пиратством, ТАКИЕ богатства не могли быть накоплены ТОЛЬКО путем морского разбоя. Столь кровожадные якобы вандальские цари-тираны явно поощряли развитие международных связей. Прежде всего – торговых и вообще экономических. Способствуя на протяжении столетия развитию частной инициативы своих вандальских (и не только) подданных. Теперь всему этому был положен конец воинами благочестивого константинопольского базилевса (грабитель Калоним, не побоявшийся ни Велизария, ни Архелая, был всего лишь одним из них).

Не зря стратиг восточных римлян, вступив в Карфаген, «неустанно напоминал воинам, сколько счастья видели они с того времени, как начали проявлять умеренность по отношению к ливийцам, настойчиво убеждал их со всем тщанием сохранять добропорядочное поведение и в Карфагене. Он говорил, что ливийцы издревле являлись римлянами, оказались под властью вандалов не по собственной воле и испытали от этих варваров много беззаконий. Именно поэтому базилевс и начал войну с вандалами, и с их («ромеев». – Примеч. авт.) стороны было бы просто святотатством причинить зло людям, для освобождения которых (ибо такова причина войны) они двинулись против вандалов. После этих увещеваний он вступил в Карфаген и, поскольку никаких враждебных действий не было заметно, поднялся во дворец и сел на трон Гелимера. Тут к Велизарию с великим криком явилась толпа купцов и других карфагенян, дома которых находились у моря. Они жаловались, что прошлой ночью моряки разграбили их. Велизарий заставил Калонима поклясться в том, что все украденное будет немедленно возвращено. Калоним же клятву дал, но пренебрег ею, присвоив себе эти богатства (видно, и власть Велизария имела свои пределы. – В.А.). Немного времени спустя, однако, в Византии (Втором Риме. – В.А.) его постигло возмездие. Пораженный болезнью, которая называется апоплексией, он сошел с ума, изгрыз свой собственный язык и затем умер» (Прокопий).

Вот к чему приводит неумеренный аппетит. Кстати, об аппетите. Во дворце Гелимера Велизария «со товарищи» ожидала приятная неожиданность – великолепный обед, приготовленный загодя, как если бы повара и фуражиры предвидели исход битвы за Карфаген и захват (пардон – освобождение) его «ромейской» армией еще тогда, когда крайне осторожный Велизарий еще сомневался в конечном успехе и потому входил в Карфаген «с великим бережением». Впрочем, все было гораздо проще. Гелимер, возвращавшийся в столицу после мавританской кампании, полной всяческих тягот и лишений, решил вознаградить за них себя и своих соратников. Не сомневаясь в том, что сможет разгромить – шутя! – немногочисленный экспедиционный корпус Велизария, вандальский царь, забыв пословицу: поспешишь – людей насмешишь, выслал вперед гонца с приказом приготовить праздничный обед, чтобы отметить сразу две победы – и над маврами, и над «ромеями». И этот праздничный обед из свежей морской рыбы и изысканнейшей дичи был приготовлен точно в срок по царскому приказу. А потом вдруг выяснилось, что вандалы научились жить, но разучились воевать… Но не выбрасывать же было все, что наготовили для Гелимера, на помойку! Велизарий со своим штабом тут пришелся очень кстати.

Стратиг восточных римлян был, должно быть, очень рад найти праздничный стол, накрытый на привычный ему греко-римский манер, в обеденном зале под названием Дельфика. «В Палатии (императорском дворце. – В.А.) в Риме, там, где обыкновенно стоят царские (императорские. – В.А.) ложа, издревле находился треножник, на который царские (императорские. – В.А.) виночерпии ставили кубки. Дельфикой римляне называют этот треножник, потому что впервые он был поставлен в Дельфах (священном городе с оракулом бога Аполлона. – В.А.), а потом в Византии (Константинополе; помещение под названием «Дельфика» существовало в Большом императорском дворце в Константинополе еще во времена базилевса Константина VII Порфирогенита, или Багрянородного. – В.А.), и везде, где есть царские ложа, это помещение называют Дельфикой. <…> В такой Дельфике обедали Велизарий и знать войска. <…> И мы наслаждались теми самыми кушаньями (которые предназначались для приказавшего заранее их приготовить Гелимера. – В.А.), и прислуга Гелимера служила нам и разливала вино, угождала во всем остальном. Таким образом можно было наблюдать судьбу во всем ее блеске: она как бы показывала, что все принадлежит ей, у человека же нет ничего, что могло бы считаться его собственностью» (Прокопий).

О Боге, заметим, ни слова…

Так были насильственно разделены два успевших тесно сблизиться народа Африки – вандальский и римский. Они даже начали говорить на одном языке, настолько переняв привычки и обычаи друг друга, что, сидя (или возлежа) в обеденном зале, называемом ими обоими одинаково, ели одинаковые кушанья, приготовленные по одинаковым кулинарным рецептам. Вспомним, что писал об этом Эдуард Гиббон: «После того как три поколения вандалов прожили в достатке и в наслаждениях теплого климата, суровые доблести этого народа исчезли, и он мало-помалу сделался самым сластолюбивым из всех народов земного шара (всецело уподобившись в этом афроримлянам. – В.А.). В своих виллах и садах, достойных того, чтобы их называли персидским именем земного рая («пардес» – «парадис». – Примеч. авт.), вандалы наслаждались прохладой и роскошью, а после ежедневного пользования ваннами садились за стол, за которым им подавали все, что можно было найти самого изысканного на суше и в морях. Любовь и охота были главными занятиями их жизни, а в свои свободные часы они развлекались пантомимами, бегами колесниц и театральными представлениями, заключавшимися в музыке и танцах…» («Закат и падение Римской империи»). Но внезапно все переменилось, как по мановению волшебного жезла злобного колдуна. Внезапно вандалы вновь стали германским «народом-мигрантом», обреченным с чадами и домочадцами скитаться в поисках пристанища (не считая тех, кто, вследствие безвыходности своего положения, пошел на императорскую службу). В то время как римляне, оставшиеся в Карфагене, сделали вид, что так и надо, как если бы не было столетия вандальского господства, хотя под властью вандалов в Римской Африке царил мир, процветала торговля, в приморских городах возникли международные кварталы и вообще сложилась своеобразная, привлекательная во всех отношениях, смешанная культура.

Так доказала свое превосходство интеллектуальная концепция стратига Велизария, принесшая свои плоды. Великий афроримский мегаполис, не отданный, волей восточноримского военачальника, своему войску на поток и разграбление, как будто возродился к новой жизни.

«Даже деловой жизни не причинено было никаких помех, но в городе, захваченном войском, изменившем свое государственное устройство, пережившем перемену власти, ни одно помещение не оставалось закрытым, а секретари, составив списки, разместили, как полагается, солдат по домам, и те сами, покупая (слава Велизарию! – В.А.) на рынке то, что каждый хотел к завтраку (а также, надо полагать, к обеду и к ужину. – В.А.) жили спокойно (и давали спокойно жить тем, к кому их определили на постой. – В.А.). После этого Велизарий дал твердое обещание безопасности бежавшим в храмы вандалам и занялся восстановлением стен, которые оказались настолько заброшены, что во многих местах любой мог подняться на них и легко произвести нападение. Значительная их часть лежала в развалинах, и карфагеняне говорили, что из-за этого Гелимер и не остался в городе» (Прокопий).

Благодаря этим описаниям, которые могли выйти лишь из-под пера очевидца, перед нами оживают картины жизни, отделенной от нас более чем пятнадцатью веками человеческой истории. Жизни в самодостаточном, однако же, открытом всему миру, космополитическом богатом мегаполисе, на фоне миллионного (или даже полумиллионного) населения которого несколько тысяч пришедших его «освобождать» восточноримских воинов не слишком бросались в глаза. Прежде всего – потому, что им было запрещено пускать в ход по любому поводу оружие и насиловать женщин. С другой стороны, в таком огромном городе победителям и не нужно было никого насиловать, местные представительницы прекрасного пола легко открывали свои сердца «освободителям». А если та или иная карфагенская красотка вдруг оказывалась слишком неприступной, можно было без труда воспользоваться услугами многочисленных карфагенских писцов и диктовать им хоть по дюжине любовных писем в день, пока сердце красотки не смягчалось. Писцы могли помочь и тем воякам Велизария, у которых за морем была зазноба. Ведь «для тебя, родная, есть почта полевая…» И везли императорские галеры по Средиземному морю (наконец-то ставшему снова «нашим» для «ромеев») любовные послания, да и просто письма близким, на родину воинов Юстиниана – в Константинополь, Сирию, Афины, Анатолию, Египет… Полевая почта VI столетия работала исправно…

Стоило замолкнуть лязгу оружия, как появились предсказатели, и в первую очередь – те, которым все было заранее известно. Как сообщает нам Прокопий: «…в Карфагене в древние времена дети, играя, произносили старинное прорицание, что гамма (буква «Г», по-гречески. – В.А.) прогонит бету (букву «Б», опять-таки по-гречески. – В.А.), и что опять бета прогонит гамму. Тогда это дети произносили во время игры и оставалось оно неразрешимой загадкой, теперь же, напротив, все стало ясно. Ведь сначала Гейзерих прогнал Бонифация, а теперь Велизарий – Гелимера. Была ли это народная молва или предсказание, но таким образом оно исполнилось…»

Дело в том, что имя Велизария начинается со второй буквы греческого алфавита, которую по Эразмовой системе следует произносить как «бета» («бета»=«Б»). Имя полководца, по Эразмовой системе, соответственно следует произносить как «Белизарий». Но, поскольку мы цитируем Прокопия Кесарийского по тексту издания, использующего транскрипцию греческих слов по другой, Рейхлиновой, системе, в которой вторая буква греческого алфавита произносится как «вита» («вита»=«В»), имя восточноримского стратига передается не как «Белизарий», а как «Велизарий» («Велизарий»). По Рейхлиновой системе имя «последнего римлянина» Бонифация следовало бы произносить тоже не через «б», а через «в», как «Вонифатий».

Даже соперничество между двумя ветвями христианской веры, кафолической и арианской – главный бич Карфагена на протяжении последнего столетия – казалось, улеглось чудесным образом, посредством вещих снов и благотворного воздействия святых, как бы без человеческих усилий, что было для сохранения мира, порядка и спокойствия на улицах города, пожалуй, не менее важным, чем поддержание строгим и справедливым полководцем императора Юстиниана дисциплины в рядах своих доблестных воинов. Главную роль в умиротворении сыграла одна из самых знаменитых и наиболее часто посещаемых церквей Карфагена – роскошная базилика Святого Киприана, расположенная на морском берегу в предместье мегаполиса. Тацит Цецилий Киприан (Циприан) был отпрыском именитого афроримского сенаторского рода, одной из самых аристократических фамилий Карфагена, и отрекся от язычества в пользу христианства уже в преклонном возрасте. Введенный, так сказать, в курс дела опытным христианским учителем, Киприан в 248 г., после смерти епископа Доната, сменил его на епископской кафедре Карфагена, откуда был вынужден бежать в период гонений, воздвигнутых на христиан римским языческим императором Децием (Декием). После гибели Деция (по воле Божьей сбитого с коня и утонувшего в болоте) в битве с готами при Абритте и начала эпидемии чумы в 253 г., Киприан, однако, возвратился в Карфаген. Своими пламенными проповедями и посланиями он боролся за единство христианской церкви, пока не пал, уже в глубокой старости, жертвой очередных гонений на исповедников Христовой веры, воздвигнутых императором Валерианом (поплатившимся за это позорной смертью в персидском плену). По повелению императорского наместника Максима престарелый Киприан «принял мечное сечение» 14 сентября 258 г.

Этот день, 14 сентября, всегда отмечался в Карфагене как праздник священномученика (лат. «Киприана» или «Циприана»). Имя Киприана было дано даже сильному морскому ветру, всегда начинавшему дуть в этот день. Хотя 14 августа описываемого нами года еще шла битва за Карфаген, карфагенские ариане, захватившие храм Святого Киприана после овладения вандалами столицей Римской Африки, и с тех пор отправлявшие в нем свои богослужения, празднично разукрасили церковь. Православные же христиане Карфагена обычно лишь оплакивали свою судьбу, отнявшую у них столь знаменитый храм. Но в ночь на 14 сентября 533 г. многим карфагенским православным во сне явился сам священномученик Киприан, призвавший их к спокойствию и заверивший верных чад православной церкви в том, что скоро все переменится к лучшему и они смогут вновь, как до прихода в Карфаген вандалов-ариан, славить Бога и его, Киприана, в посвященном ему храме.

Когда 14 августа пал в бою с воинами Юстиниана брат вандальского царя Аммата и военное счастье улыбнулось «ромеям» Велизария, карфагенские православные христиане, преисполнившись надежды на лучшее, бросились из города к морскому берегу. Ариане же, охваченные паникой (как сказал бы эллин-язычник) или гонимые страхом Божьим (как подобало бы сказать христианину), убежали из храма Святого Киприана, оставив там все праздничные украшения. После вступления войск Велизария 16 сентября в Карфаген православные впервые за много лет отпраздновали день Святого Киприана открыто и во всех церквях. С тех пор он отмечался ими 16 сентября, а не 14, как до освобождения от вандальско-арианского господства.

Итак, Карфаген вернулся, под защитой римского оружия, к прежним, довандальским, порядкам, к существованию в качестве римского колониального города, в котором христианство вот уже три столетия играло чрезвычайно важную роль. Между тем вынужденному бежать из своей недавней столицы царю Гелимеру приходилось начинать все заново. Слишком поздно он вспомнил о многообразии методов, используемых его предком Гейзерихом для достижения успеха даже в ситуациях, когда ему не хватало до этого военных средств. У Гелимера еще имелись деньги, коль скоро никто из хронистов или комментаторов не сомневается в баснословном богатстве вандальских царей, награбленном во всем Средиземноморье. Не был Гелимер и особенно ограничен в своих передвижениях. Ибо чрезвычайно осторожный Велизарий (имел ли он под своим началом пятнадцать, десять или всего пять тысяч воинов – на этот счет источники значительно расходятся), не выходил за пределы контролируемой его флотом с моря узкой полоски ливийского побережья между местом высадки и Карфагеном, не пытаясь проникнуть вглубь Африканского материка, где свобода маневра вандалов не была никем и ничем ограничена. Беда вандалов (даже ухитрившихся разрушить водопровод Карфагена) была, однако, не в отсутствии свободы маневра, а в недостаточности их военного потенциала.

Первое, что сделал их изгнанный из своей столицы царь, была попытка созвать всенародное ополчение. В отношении православных горожан, предпочитавших нежиться в лучах вновь воссиявшей славы римского оружия, Гелимер особых надежд не питал и помощи от них не ждал. Но на плодородной ливийской равнине, расцветшей благодаря активному вывозу сельскохозяйственных продуктов при вандальской власти, дело обстояло иначе. Местным землепашцам и виноделам, чье благосостояние, вследствие возросшего производства и экспорта их продукции при вандалах, под властью вандальских царей возросло, было несравненно легче прокормить господствующий над ними, весьма тонкий, вандальский правящий слой, чем сводить концы с концами в условиях ознаменованного приходом Велизария надвигающегося на Африку «светлого» будущего – возвращения довандальской эпохи господства ненасытной римской сенаторской аристократии и столь же ненасытной кафолической церкви в свои прежние владения, после изгнания оттуда вандальских помещиков. Как бы то ни было, но Гелимеру удалось, убеждением ли, деньгами ли (а скорее всего – тем и другим), начать набор ливийских поселян в свое новое войско. На первых порах эти «свободные римские граждане», не желавшие возвращаться под «родную» власть Римской империи, не уходили, бросив свои поля и виноградники, в вандальский стан, ограничиваясь попытками осложнить всеми возможными средствами жизнь своим (восточно)римским «освободителям», чтобы у тех земля горела под ногами.

Ливийские селяне перерезали «ромейские» коммуникации, устраивали засады на дорогах, нападая на любой восточноримский обоз или небольшой отряд, который попадал в эти засады. И, хотя вследствие этих «комариных укусов» Велизарий не нес больших потерь в живой силе, безопасность на дорогах и бесперебойность сообщения между новыми «ромейскими» гарнизонами оставляли желать много лучшего. Это все больше сказывалось на организованности и настроениях восточноримских оккупационных войск.

Если в устроенную никак не желавшими быть «освобожденными» и «воссоединенными» с «родной» империей «потомков Ромула» ливийцами засаду попадал отряд «ромейской» регулярной армии, происходила сцена, достойная вестерна (или истерна). Однажды, например, Диоген, копьеносец Велизария, посланный стратигом во главе двадцати двух отборных щитоносцев на разведку позиций Гелимера, расположился на ночлег в местечке, находившемся в двух конных переходах западнее Карфагена. Устрашенные хорошим вооружением «ромейских» конников, местные земледельцы побоялись напасть на них сами, но не преминули сообщить Гелимеру о прибытии к ним «освободителей». Гелимер выслал триста (?) вандальских конников, чтобы захватить Диогена «со товарищи» непременно живыми и выжать из восточноримских «языков» все, что его интересовало.

Под утро вандалы прибыли к месту ночевки Диогена, но, ввиду своего численного превосходства, решили не идти на риск ночного нападения, но дождаться рассвета, чтобы не поранить в темноте своих и не дать возможности части «ромеев» сбежать в сумятице ночного боя. Т. о. вандалы сами лишили себя шанса на победу. Поскольку Диоген и его щитоносцы спали глубоким сном (видимо, съев и выпив все, что нашлось у селян), причем, как подчеркивает Прокопий, совершенно нагими (видимо, по причине жаркой африканской ночи, а возможно, присутствия представительниц слабого пола из числа местного «благодарного населения»).

Как бы то ни было, вандалы ограничились слабым оцеплением. Но один из щитоносцев, вышедший во двор (видимо, справить большую или малую нужду), услышав многоголосое перешептывание, а может быть, и лязг оружия вандалов, вернулся в дом и разбудил начальника. Диоген не стал терять даром времени. Бесшумно встав, не зажигая огня, «ромеи» оделись, вооружились и закутались в широкие плащи, делавшие их фигуры трудноразличимыми в утренних сумерках. Выйдя во двор, они столь же бесшумно взнуздали коней, сели на них, собрались за запертыми на ночь широкими воротами и распахнули их, лишь придя в состояние полной боеготовности. И бросились вперед через открытые настежь ворота, прикрытые щитами, коля и рубя во все стороны, не тратя времени на поджог «осиного гнезда». «Так Диоген бежал из рук неприятеля, потеряв только двоих из своего отряда, остальных ему удалось спасти. В этом сражении (не слишком ли громко сказано, уважаемый Прокопий? – В.А.) он получил три раны в затылок и в лицо, отчего чуть-чуть не умер, и одну рану в левую руку, из-за которой он больше не мог шевелить мизинцем» («Война с вандалами»).

Похоже, не позднее этого момента Велизарий узнал о подготовке Гелимера к новому «раунду», о том, что вандалы не отказались от борьбы, но собирают силы для реванша. В распоряжении стратига было совсем немного времени. Ведь «разведка доложила точно»: брат Гелимера Цазон, направленный на Сардинию против мятежного наместника Годы, получил от царя приказ, расправившись с Годой, поспешить, со своим экспедиционным корпусом, на ста двадцати вандальских кораблях, на помощь Гелимеру в Африку. До подхода вандальского флота с Сардинии Велизарию было необходимо защитить лишенный по милости Гелимера водоснабжения огромный Карфаген, который и без того было крайне сложно оборонять. Поскольку вандалы не были мастерами осадной техники, Велизарий надеялся, что для преграждения Гелимеру доступа в город достаточно будет восстановить городскую стену. Зная о пристрастии Гелимера к использованию конницы, восточноримский полководец приказал устроить перед стеной, над восстановлением которой усердно трудились как римские воины, так и карфагеняне, передовую оборонительную линию из палисадов и забитых в землю заостренных кольев (подобную галльской оборонительной линии под осажденной Цезарем Алесией).

Итак, на протяжении всей осени противники активно вооружались и готовились к предстоящим боям. Но не сидели без дела и дипломаты, о возможности использования которых Гелимер – как и о многом! – вспомнил слишком поздно. Посольство во главе со знатными вандалами Готфеей и Фускией прибыло ко двору царя испанских вестготов Февда-Февды-Тевдиса со значительным опозданием, ибо тот пребывал не вблизи Гадитанского пролива, где посольство ступило на землю Испании (это произошло в районе современной Тарифы), а внутри страны. Когда же вандальские посланцы наконец нашли его и стали предлагать союз против «ромеев», выяснилось, что Февда осведомлен о происходящем в Карфагене лучше послов Гелимера. Вестготский царь не без иронии сказал послам, что предложение ими военного союза могло бы быть расценено им как выгодное, если бы вандалы могли помочь вестготам в их борьбе с франками или остготами; но в настоящее время у вандалов, несомненно, достаточно дел у себя дома, в Карфагене. Примечательным представляется то обстоятельство, что явно завышенная самооценка вандалов помешала обоим послам поверить в возможность поражения вандальских войск под Карфагеном. Решив, что готский царь, большой любитель выпить, спьяну наболтал им невесть что, оскорбленные послы вернулись морем в Карфаген, где и попали в руки Велизария. Впрочем, великодушный римский полководец, которому вандальские послы, мужи преклонных лет и уже не способные носить оружие, особых опасений не внушили, ограничился их допросом (без «пристрастия», т. е. без пыток), после чего отпустил незадачливых дипломатов с миром.

Авторами других посланий, пересекавших в те недели «маре нострум», были Цазон и Велизарий. Младший брат Гелимера быстро перевез свое войско из Африки на ста двадцати кораблях на Сардинию, высадившись в Каралах-Караналах-Каларии. Остгот Года, наместник вандальской Сардинии, провозгласивший себя царем острова (именуемого Прокопием «Сардо»), оказался захвачен Цазоном врасплох. Он явно не ожидал столь мощного и молниеносного контрудара вандалов. Но, обладая свойственной всем готам храбростью и мужеством, не бежал в горы, где стал бы недосягаемым для Цазона, предпочтя пасть во главе своего войска (не дождавшегося обещанного «ромеями» подкрепления) в битве с братом карфагенского царя.

Сразу же после победы, одержанной им над Годой, Цазон, однако, получил известие о высадке войск Велизария на африканском побережье юго-восточнее Карфагена и отправил на быстроходном паруснике Гелимеру послание, стремясь поднять дух своего царственного брата радостной вестью о победе на Сардинии. Послание Цазона гласило:

«Знай, что тиран Года, попав в наши руки, погиб, и остров (Сардиния. – В.А.) снова, о владыка вандалов и аланов, находится в твоей власти, а посему устрой праздник победы. Что касается врагов, дерзнувших идти на нашу землю («ромеев» Велизария, высадившихся в Африке. – В.А.), надейся, что их попытка будет иметь тот же конец, каким завершился их поход на наших предков (морской поход Василиска и Марцеллиана на Гейзериха. – В.А.)».

Столь точной передачей содержания послания Цазона Гелимеру мы обязаны Прокопию, описавшему также обстоятельства, при которых смог ознакомиться с письмом, адресованным вандальским царевичем своему царственному брату. Это послание тоже приплыло по «маре нострум», и, поскольку люди Цазона не могли себе представить, что Карфаген может находиться под чьей-либо властью, кроме власти Гелимера, письмо Цазона попало прямо в руки Велизария и его консилиария Прокопия. Посланцы были, разумеется, подвергнуты допросу и, ошеломленные молниеносной переменой военно-политической фортуны (а также, вероятно, видом орудий пытки – верного средства развязать им языки), рассказали все, что знали, после чего были отпущены великодушным Велизарием, склонным при случае, подобно Гаю Юлию Цезарю, проявлять к покорившимся врагам римское милосердие, на все четыре стороны.

Доставить в Новый Рим свою собственную победную реляцию, адресованную императору Юстиниану, Велизарий поручил купцу-иудею (?) по имени Соломон, обязавшемуся доставить в Константинополь на своем быстроходном судне также новейшую информацию о событиях на Сардинии, собранную греческим корабельщиком Кириллом и подтверждавшую все то, что показали на допросе посланцы Цазона. А именно: Сардиния опять в руках вандалов. Возможно, Велизарий задавал себе вопрос, зачем Гелимер тратит столько сил, средств и времени, вербуя себе новых воинов среди ливийских поселян и мавров, раз у него, благодаря флоту и победоносному войску Цазона, имеется возможность преспокойно править гористой Сардинией до скончания века (возможно – долгого, если будет на то милость Фройи). Ведь в качестве царя Сардинии он мог бы жить доходами с морского разбоя гораздо лучше, чем отсиживаясь в скудном Аврасии, где последнее слово всегда оставалось за дикими маврами.

Но Гелимер, вопреки всему, надеялся обратить ход истории вспять. От него не укрылась основная слабость войска Велизария, заключавшаяся в его разнородности и этнической пестроте. Экспедиционный корпус храброго стратига представлял собой «сборную солянку» из представителей разных народностей, продавших силу своих рук и свою кровь императору за полновесное жалованье. Входившие в него герулы (эрулы, элуры), воины раздробленного германского племени, чья большая часть проживала в Северной Италии с остготами, отличались буйным, неистовым нравом, храбростью в бою, но были склонны к пьянству. Аналогичными свойствами славились гуннские «федераты» Велизария, чью высокую боеспособность познал Гибамунд (заплативший за это ценой собственной жизни – не зря мудрый Екклесиаст сказал, что «знание умножает печали»). Вести переговоры с «римскими» герулами царь Гелимер, по трезвом размышлении, поостерегся, сочтя их слишком ненадежными партнерами. А вот с «римскими» гуннами он установил контакт, умудрившись достичь с ними не только крайне необычной, но прямо-таки уникальной в своем роде договоренности. Поскольку деньги им предлагал не только Гелимер, но и сам Велизарий (от которого, разумеется, не укрылись переговоры тайных вандальских эмиссаров с его «массагетами»), архонт гуннских «федератов» дал представителям обоих противников, как вандальского царя, так и «ромейского» стратига, желавших, каждый, перетянуть его на свою сторону, одинаковый гордый и неожиданный ответ (не показавшийся, странным образом, Прокопию особенно удивительным). Гунны, сказал архонт, суть свободные, вольные внуки Аттилы, не обязанные верностью до гроба ни Константинополю, ни Карфагену, ни «ромеям», ни вандалам. Они сражаются ради добычи и жалованья. Поскольку же более богатую добычу всегда получает победитель, они, гунны, в предстоящем сражении будут, до поры до времени, сохранять вооруженный нейтралитет. Когда же в сражении наметится перелом в пользу вандалов или же «ромеев», они, гунны, присоединятся к победителям, чтобы помочь тем добить побежденных. Итак, тот, кто хочет иметь гуннов на своей стороне, должен постараться не жалеть в предстоящей битве ни себя, ни врагов. Аналогичным было, кстати, поведение маврусиев.

Чем ближе подходил час последней, решающей битвы за Африку, тем яснее проявлял Прокопий свои симпатии (или по крайней мере сочувствие) к вандальскому народу, которому, будучи историком и созерцателем событий на мировой арене не только в настоящем, но и в прошлом, мог безошибочно предсказать его судьбу. Судьбу быть в скором времени рассеянным, развеянным беспощадным ветром истории, подобно столь многим «народам-мигрантам» до него, включая даже народ гуннов, потрясавший, кажется, совсем недавно, при Аттиле – «Биче Божьем», самый мир в его основах… Естественно, впитавший греческую культуру ученый иудей (если верить Бертольду Рубину и Герману Шрайберу, склонным порой чрезмерно, на взгляд автора настоящей книги, уподоблять Прокопия Кесарийского Иосифу Флавию) понимал, что и этот «крутой поворот истории» – явление временное. Что подходит конец германскому периоду в мировой истории. Что наступает время восстановления нормального порядка вещей – возрождения в новом, еще небывалом, величии, мирового господства «Вечного Рима» – венца процесса развития человеческой цивилизации (с точки зрения любого наследника античной культуры). Возможно, новый дух христианства, ожививший, казалось, умершее, гигантское тело Римской империи, внезапно заставил комментаторов происходящего возрождения мыслить, чувствовать и понимать по-новому, более человечно, более гуманно, чем их предшественники (вроде Корнелия Тацита, с бездушным педантизмом перечислявшего многие тысячи убитых варваров, закланных «ромулидами», или, если угодно, «энеадами», во славу римского величия)?

Из послания Гелимера Цазону, направленному из Африки на Сардинию, явствует, что разбитый и, главное, глубоко разочарованный в своих вандалах царь верил во враждебную судьбу, враждебные ему высшие силы. В своем послании он пишет не о Боге, не о Господе-Фройе – эквиваленте Фрауйи готской Библии епископа Вульфилы, но о «небесах», о «небе». Это, возможно, свидетельствует о сложившемся у Гелимера убеждении, что отказ его пращуров от праотеческой религии германцев в ходе длительной миграции по чуждому им миру накликал на них беду – уничтожение, гибель некогда столь великого и мужественного народа. То, что, по мнению автора настоящей книги, было не чем иным, как тщательно продуманной и молниеносно проведенной операцией, казалось Гелимеру, именно в силу его чуждости расчетливому мышлению «ромеев», велением враждебного ему рока, ниспосланного небом на вандалов. Вот что он сообщал через гонца Цазону на Сардинию:

«Отняв у нас тебя и самых славных вандалов (которых сам же Гелимер направил на Сардинию, будто забыв о своем собственном решении, при написании письма! – В.А.), он (враждебный рок. – В.А.) похитил сразу все благополучие дома Гейзериха. Не для того, чтобы вернуть нам остров, ты уехал от нас, но для того, чтобы Юстиниан стал владыкой Ливии. О том, что судьбой это было предопределено раньше, можно судить по случившемуся. Аммата и Гибимунд пали, так как вандалы смалодушничали; кони, верфи, вся Ливия и, более того, сам Карфаген уже в руках врагов. Вандалы бездействуют, променяв своих жен, детей, богатства на то, чтобы только не проявлять в (бранных. – В.А.) трудах своего мужество (вот как глубоко проникла за сто лет червоточина в сердца вандалов, а ведь известно, что Бог обитает лишь в храбрых сердцах! – В.А.). У нас осталась только равнина Буллы, где нас удерживает одна надежда на вас. Перестань же думать <…> о Сардинии, оставь все заботы и со всем флотом возвращайся к нам. Тем, у кого самое главное подвергается опасности, нет нужды заниматься мелочами. Дальше мы будем вместе сражаться с врагами и либо вернем себе прежнее счастье, либо будем иметь то преимущество, что не будем врозь…» (Прокопий).

Последнее сражение, «вандальский Рагнарёк», произошло примерно в тридцати километрах юго-западнее Карфагена (точное место финальной битвы остается неизвестным до сих пор, как, впрочем, и места многих других битв мировой истории, к примеру – Куликовской). Расторопному Цазону удалось возвратить свой экспедиционный корпус с Сардинии в Африку всего за три (!) дня. Очередное подтверждение железной дисциплины и мореходных качеств «элиты» вандальского войска! Только пользы теперь от всего этого было чуть. Ибо Гелимер, радостно, в самых трогательных выражениях приветствовавший возвратившегося брата, сообщив ему, теперь уже из собственных уст, о геройской гибели Амматы, не был вторым Гейзерихом. Очевидно, слишком мягкий по натуре (Гейзерих вряд ли стал бы тратить дорогое время на оплакиванье близких родственников), он был явно не тем предводителем, в котором нуждался вандальский народ в час решения своей судьбы. В остальном силы сторон были примерно равны, если верить подробному повествованию Прокопия, бывшего очевидцем «Рагнарёка». Обе армии были достаточно немногочисленными. У обоих полководцев были проблемы с надежностью некоторых из подчиненных им частей. И у вандалов, и у восточных римлян были свои слабые места. Но верх одержал уверенный в себе и более решительный «дукс» Велизарий.

«Вандальский Рагнарёк» вошел в учебники военной и всемирной истории под названием битвы при Трикамаре (населенный пункт с таким именем или хотя бы развалины такового не обнаружены до сих пор). Прелюдией к нему послужил ряд стычек между передовыми отрядами двух войск, изготовившихся к бою на берегах разделявшей их небольшой реки. Само сражение началось на следующий день, причем ход его был поначалу весьма успешным для вандалов, выстроившихся, на сытый желудок, в боевой порядок и напавших на войска Велизария, когда те готовили себе еду. Странным образом даже энергичный Цазон не воспользовался возможностью развить успех вследствие напавшей на него необъяснимой робости, дав поднятой по тревоге коннице восточных римлян подоспеть на помощь терпящей бедствие пехоте. Тем временем Велизарий вывел в поле главные силы. Гуннские «федераты», выжидали в равном отдалении от обеих армий, ибо, как уже говорилось выше, подкупаемые и переманиваемые на свою сторону как Велизарием, так и Гелимером, решили сохранять нейтралитет и после перелома в ходе битвы присоединиться к победителям, т. е. принять участие в преследовании беглецов, но не более того. Тот факт, что Велизарий, зная об этом явно изменническом настрое «своих» гуннских «федератов», не предпринял ровным счетом ничего, для того чтобы отвести от себя сей дамоклов меч, доказывает очевидную слабость его положения.

После двух неудачных попыток заставить конницу Цазона перейти речку, разделявшую главные силы противников, Велизарий приказал перейти в наступление всей своей гвардии. Риск был большим, но, как оказалось, вполне оправданным. Цазон во главе своей отборной конницы, с боевым кличем «Фройя армес!» (что, как мы помним, означало по-вандальски «Господи помилуй!»), бросился навстречу лучшему отряду Велизария. Бой был жестоким. Брат царя Гелимера пал смертью героя, как пал несколькими месяцами ранее Аммата. Гелимер, с начала битвы сам предводительствовавший своими войсками, неустанно побуждая их сражаться, не смог вынести повторного удара судьбы, отнявшего у него теперь второго брата. Он обратился вспять, спасаясь бегством по дороге в Нумидию, дав тем самым сигнал к бегству первым из не слишком стойких отрядов вандальского войска. Этого только и было надо гуннским «федератам» Велизария, хладнокровно ждавшим своего часа. Их предводитель поднял копье, и настал час гибели вандалов.

Как писал Прокопий: «Некоторое время вандалам оставалось неизвестно, что Гелимер бежал; когда же все узнали, что он исчез, а враги оказались уже на виду, вот тогда-то зашумели мужчины, закричали дети, подняли плач женщины. Никому не было дела до находящихся здесь сокровищ (за что, спрашивается, столько лет кровь проливали? – В.А.), никто не позаботился о плачущих любимых существах, но всякий старался бежать безо всякого порядка, кто как мог. Подойдя, римляне взяли обезлюдевший лагерь со всеми его богатствами и затем целую ночь, преследуя врага, избивали попадавшихся им мужчин, а детей и женщин обращали в рабство. В этом лагере римляне нашли такое количество добра, сколько никогда не случалось видеть в одном месте. Ибо вандалы издавна грабили Римскую державу и свезли в Ливию огромное количество богатств, и, поскольку земля их здесь была очень хороша, изобилуя плодами и всем необходимым для жизни, то сюда следует добавить еще и доходы, появлявшиеся от того, что они, получая все, что было в этой земле, не тратили денег на покупку продовольствия в другой стране, имея его здесь же. А владели они этими землями девяносто пять лет, в течение которых длилось господство вандалов в Ливии. Богатства, возросшие за это время до огромных размеров, в этот день вновь попали в руки римлян».

Все возвращается на круги своя… Но, странным образом, о победе православной веры над арианской ересью – ни слова…

Неудивительно, что, завладев столь богатой добычей, «ромейская» армия утратила всякую дисциплину, причинив немалое беспокойство своему полководцу-победителю. «Римский германец» Флавий Велизарий во главе своих герульских и гуннских «федератов», усиленных не слишком многочисленной греческой конницей, разгромил армию германцев. Но, одержав эту победу над вандалами, победители сразу же превратились в тех, кем они были до этой победы, – наемных воинов, солдат, продававших за деньги свою собственную плоть и кровь (или, проще говоря – собственную шкуру). Уже в силу данного обстоятельства, этой «горькой правды земли» (по выражению нашего великого поэта Сергея Александровича Есенина), между тогдашними армиями не существовало принципиальных различий в плане боевого духа, человечности (или бесчеловечности) и дисциплины. Прокопий, не имея причин бросать камни в собственный огород, тем не менее, со всей откровенностью описал незавидную судьбу побежденных.

Царь вандалов и аланов Гелимер избежал этой судьбы так ловко, что невольно возникает подозрение: да уж не наметил ли он заранее маршрут бегства, подготовившись к нему загодя? Даже корабль, предназначенный для доставки царских сокровищ в вестготскую Испанию, стоял с поднятыми парусами на якоре в гавани Иппона Регия. Однако противные ветры, не давшие кораблю выйти в море, способствовали его захвату воинами Велизария. Сам же Гелимер в сопровождении нескольких ближайших родственников доскакал наконец до горы Папуа, расположенной в области дружественного Гелимеру племени мавров, чьим центром был древний город под названием Медей, в горной местности на границе с Нумидией.

Ни гора, ни город (ни даже местность, в которой они могли располагаться) до сих пор не найдены. Слишком многое переменилось с тех пор в Северной Африке. Но если они действительно находились на границе Древней Нумидии, можно предположить, что гора Папуа – это позднейшие Кабильские горы, Кабилия, самый высокий, достигающий высоты двух километров, горный кряж к северу от шоссе Константина – Сетиф. Возможно, под данное Прокопием (вряд ли видевшим эту гору собственными глазами) описание подходит Джебель Джимиля (тысяча триста пятьдесят два метра в высоту). С точки зрения Гелимера, выбор убежища в указанном месте был удачным и потому, что оттуда царь-беглец мог по тропе, проходимой для вьючных животных, добраться до побережья, откуда надеялся бежать морем в Испанию (царь вестготов Февда все-таки предпринял определенные попытки помочь вандалам в борьбе с «ромеями», даже захватив плацдарм на африканском берегу).

Войска Велизария преследовали Гелимера по пятам. Одновременно «ромейский» стратиг предлагал ему сдаться на почетных условиях и сохранить по крайней мере жизнь (царство-то все равно было безвозвратно потеряно). «Ромеи» даже попытались напасть на горные позиции мавров, но жители Медея без особого труда смогли отбросить две сотни «ромейских» герулов во главе с архонтом Фарой, вследствие чего Гелимер мог на протяжении всей зимы оплакивать свой жалкий жребий. Он впал в глубокую депрессию, утратив волю и способность принять хоть какое-нибудь решение. Гедимер не пытался собрать свое рассеянное войско, чтобы снова бросить его на деморализованных «ромеев», занятых дележом награбленного (пардон, возвращением СВОЕГО). Мало того, он якобы попросил «ромейского» переговорщика, прибывшего в его убежище на горе Папуа, доставить ему хлеб и струнный музыкальный инструмент (если только это – не мелодраматический эффект, к которому прибег Прокопий).

Но сколько веревочке ни виться… Голод и унижения, испытываемые Гелимером (но, главное, его семьей), заставили царя-беглеца в конце концов воспользоваться золотым мостом, построенным для него Велизарием, с должным почтением относившимся к потомку Евдоксии, «порфирородной» дочери римского императора. Доставленный в 354 г. в Новый Рим на Босфоре и проведенный в триумфальном шествии Велизария на потеху императору Юстиниану I и константинопольской черни, Гелимер оказался достаточно стойким в вере, не изменив праотеческому арианству (хотя за переход в православие Юстиниан сулил ему высший сенаторский титул римского патриция). Вообще же столичные греко-римляне оказали царю вандалов и аланов, отдавшемуся под их покровительство с чадами и домочадцами, те же почести и то же гостеприимство, что пятью столетиями ранее римляне оказали царю свебов Марободу. Царь, пусть даже варварский, был все-таки царем. И, когда царь Гелимер простерся ниц перед царем царей Юстинианом, дружеские отношения между двумя монархами могли считаться восстановленными. Гелимер, окруженный своими близкими и получавший щедрое содержание от имперской казны, прожил в предоставленной ему комфортабельной вилле до 553 г., откуда мог, с безопасного расстояния, наблюдать за героической борьбой не на жизнь, а на смерть, ведомой последними остготскими Амалами с восточноримскими «освободителями» за Италию, равно как (возможно, не без тайного злорадства) за трудностями борьбы восточноримских «освободителей Африки» с гордыми маврами Аврасийских гор и с собственными бунтующими «федератами» (включая оставшихся в Африке недобитых вандалов)…

Может быть, последний царь вандалов был в большей степени поэтом, чем «герконунгом»-воителем, о чем было известно и Прокопию, неслучайно введшему в свое повествование эпизод о кифаре, выпрошенной Гелимером у герульского архонта Фары? Но песни, возможно, сочиненные Гелимером в уединении Кабильских гор, до нас, как это ни печально, не дошли. И потому о том, как бились и были побеждены «ромеями» стратига Велизария последние вандалы, мы узнаем из повествования Прокопия. Не только узнаем, но чувствуем при этом, что их борьба и гибель, Сумерки вандалов, их, вандальский, Рагнарёк, не оставили чуткого кесарийца равнодушным. Как и Гомера – судьба побежденных троянцев.

II в. до Р.Х. – Германские племена с территории современной Южной Швеции и с нескольких островов на территории современной Дании по экономическим причинам покидают свои ареалы и, переправившись через Балтийское море, оседают в устье Вистулы (современной Вислы).

Ок. 120 г. до Р.Х. – Возникновение культового (религиозного) сообщества германских племен с центром на территории нынешней Силезии, вокруг горы Цобтенберг-Селенжа, с постоянно изменяющимися, вследствие миграции соседних племен, границами.

103–101 гг. до Р.Х. – Вторжение кимбров и тевтонов на территорию современной Южной Франции завершается их сокрушительным разгромом римлянами Гая Мария.

72–58 гг. до Р.Х. – Успешное поначалу восстание галлов во главе с Верцингеториксом против Рима, подавленное Гаем Юлием Цезарем с помощью германских наемников. Превращение Галлии в римскую провинцию.

12—9 гг. до Р.Х. – Вследствие военных успехов Тиберия и Друза римская граница доходит до Дануба (Дуная). Миграция маркоманов во главе с Мар(о)бодом в Бойугем (Богемию, Чехию).

9 г. – Победа херусков во главе с Арминием над римским оккупационным войском Вара. Отказ Мар(о)бода присоединиться к борьбе против Рима. Междоусобная борьба германцев, в которой вандалы в основном поддерживают Мар(о)бода.

I в. – Пребывающие под кельтским влиянием вандалы-силинги и другие племенные группы остаются в Силезии. Более воинственные племена вандалов мигрируют через Бойугем и область среднего течения Дануба на Юго-Восток.

II в. – Великий исход готов из Прибалтики на Юго-Восток оказывает сильное воздействие на вандалов, вынуждая их мигрировать на территорию современных Чехии, Западной Украины и Словакии.

170–171 гг. – Вандальские племена во главе с царями Раем и Раптом появляются в Дакии (современной Румынии), расселяясь на севере Карпатского региона и в верховьях Тизии-Тисы.

Ок. 200 г. – Расцвет Римской (Северной) Африки (Ливии). Карфаген и Лептис (Лепта) Магна (близ Триполи) становятся крупнейшими центрами торгово-экономической жизни.

278 г. – Римский император Проб (Пров) побеждает одно из племен силингов (на территории Южной Германии).

Ок. 350 г. – Разгром Готского царства Германариха (Эрманариха) с центром на Днепре и в Северном Причерноморье кочевниками-гуннами. Остготы становятся данниками и союзниками гуннов. Вестготы мигрируют на Запад. Все племена-мигранты снова приходят в движение.

389 или 390 г. – Рождение Гейзериха, сына царя вандалов-астингов Годигисла, от наложницы негерманского происхождения (вероятно, близ современного озера Балатон в Венгрии).

Декабрь 406 г. – Мигрирующие на запад вандалы и аланы пытаются перейти Рен (Рейн), обороняемый германцами-франками («федератами» Западной Римской империи). Гибель царя Годигисла в первой битве с франками. Победа вандалов над франками во второй битве благодаря своевременной помощи аланов. Вандалы и аланы форсируют Рен во главе с царем Гундерихом.

406–409 гг. – Вандалы и аланы при поддержке свебов разоряют Северную, Центральную и, наконец, Южную Галлию, после чего в октябре 409 г. уходят в Испанию, где воюют с вестготами и свебами. Почти полное истребление силингов.

410 г. – Разграбление Рима на Тибре царем вестготов Аларихом.

428 г. – Гибель царя Гундериха под Гиспалой (Гиспалом, современной Севильей). Его младший сводный брат Гейзерих, став царем, готовится к переправе в Римскую Африку. Разгром вандалами напавших на них (по наущению римлян?) свебов.

Май – июнь 429 г. – Переправа вандалов и аланов из района Тарифы в Тингис (Танжер).

28.8.430 г. – Смерть Блаженного Августина в осажденном вандалами Портовом городе (Г)Иппоне Регии.

435 г. – Договор с восточноримским полководцем Аспаром закрепляет за Гейзерихом его завоевания в (Северной) Африке.

Октябрь 439 г. – Гейзерих с налета захватывает Карфаген.

439–442 гг. – С помощью захваченного у римлян флота вандалы создают свою средиземноморскую державу (Балеары, Корсика, Сардиния, Сицилия, Северная Африка).

451 г. – «Битва народов» на Каталаунских полях с неясным исходом (близ современного Шалона-на-Марне во Франции). Западные римляне и вестготы во главе с Флавием Аэцием вынуждают гуннов и остготов во главе с «Бичом Божьим» Аттилой отступить.

453 г. – Смерть Аттилы и начало распада Гуннской державы.

Май – июнь 455 г. – Разграбление Рима на Тибре вандалами, аланами и мавританскими наемниками Гейзериха.

460 г. – Гейзерих срывает римское вторжение в Африку, переманив на свою сторону большинство римских кораблей в районе современной Санта Полы.

467–471 гг. – Успешное отражение Гейзерихом нового, комбинированного, вторжения флота и войск Западной и Восточной Римской империи в Африку.

472 г. – Разграбление Рима на Тибре «сборной германской солянкой» патриция Рикимера.

476–493 гг. – Господство гунно-скира Одоакра над «римской» Италией.

25.1.477 г. – Смерть царя Гейзериха, которого сменяет на престоле его сын Гунерих (умерший в 481 г.). Начало вооруженных столкновений с берберами (маврами) и гонений ариан на православных (кафоликов).

484–496 гг. – Правление царя Гунтамунда. Ослабление гонений на кафоликов.

491 г. – Захват Италийским царством германцев-остготов Сицилии.

493–526 гг. – Убив Одоакра, царь остготов Теодорих Великий правит Италией, зависимость которой от (восточно)римского императора (с резиденцией в Константинополе-Царьграде) остается чисто номинальной.

496–523 гг. – Царь Тразамунд (женатый на Амалафриде, сестре царя италийских остготов Теодориха Великого). Пора наивысшего культурного расцвета вандальской Африки.

523–530 гг. – Царь Ильдерих. Терпимое отношение к православным ради достижения внутреннего мира. Возрастание мавританской угрозы. Свержение Ильдериха после разгрома вандальских войск маврами в 528–529 гг.

530 – апрель 534 гг. – Правление царя вандалов и аланов Гелимера.

533 г. – Гибель братьев вандальского царя Амматы и Цазона в схватках с воинами экспедиционного корпуса восточноримского полководца Флавия Велизария. Секретарь Велизария, Прокопий Кесарийский, описывает вандальскую кампанию.

542, 546 и 550 гг. – Повторные захваты Рима на Тибре царем италийских остготов Тотилой (Бадвилой).

552 г. – Уничтожение царства остготов в Италии восточноримским военачальником Нарзесом (Нарсесом, Нерсесом).

553 г. – Смерть последнего царя вандалов и аланов Гелимера в почетной ссылке на Босфоре.

Висимар (330‐е гг.), погиб в сражении с готами в Дакии.

Годегисл (? – 407) – при нем вандалы вторглись в римскую Галлию.

Гундерих (407–428) – младший сын Годигисла. При нем вандалы захватили Римскую Испанию.

Гейзерих (428–477) – старший сын Годигисла, от наложницы. Создатель царства вандалов и аланов в Северной Африке: при нем вандалы в 455 г. разграбили Ветхий Рим на Тибре.

Гунерих (477–484) – сын Гейзериха, женатый на дочери западноримского императора.

Гунтамунд (484–496) – племянник Гунериха, внук Гейзериха.

Тразамунд (496–523) – брат Гунтамунда, внук Гейзериха.

(Г)Ильдерих (523–530) – сын Гунериха, внук Гейзериха.

Гелимер (530–534) – правнук Гейзериха, последний царь вандалов.

Кроме того, известен царь вандалов-силингов Фридубальд, плененный готами в 416 г.