© Петухова Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке,

оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

В тот вечер, когда мы нашли Марлоу, она привиделась мне в зеркале.

Я вылезла из медной ванны – старый металл кое-где уже покрылся патиной – и зябко поежилась. По ногам стекали струйки теплой воды. Взобравшись на скамеечку, я старательно протерла зеркало. Туман рассеялся, но вместо моего собственного отражения там снова была она. Глазела на меня совсем как в то утро через окно гостиной.

Она тебя преследует.

Задребезжала дверная ручка. Я обхватила себя руками и уткнулась подбородком в плечо.

– Айла, твоя мама еще надеется принять сегодня ванну.

Папа имел привычку никогда не стучать, предпочитая дергать за дверную ручку.

Она здесь. Вернулась за мной.

Я снова глянула в зеркало. Она исчезла. Осталось только отражение моего лица, размытое и почти неузнаваемое.

– Стелла, похоже, наша восьмилетняя дочь считает ванную своим личным спа, – прогудел из-за кедровой двери папин голос.

Дверь распахнулась, и я инстинктивно прижала полотенце к груди. На пороге стояла мама; ее соломенного цвета волосы еще не просохли после купания в озере, кожа шелковисто блестела. Скользнув по мне прозрачными голубыми глазами, она перевела взгляд на покрытый лужицами черный виниловый пол.

– Милая, надеюсь, ты оставила мне горячей воды…

Я не шелохнулась.

– Айла? – Она вопросительно наклонила голову.

– Мы скоро будем есть? – пробормотала я. – Мони уже готовит?

– Да и да. – Мама погладила меня по голове и легонько подтолкнула к двери.

Их с папой взгляды встретились в зеркале, и я в очередной раз отметила разительный контраст между ними – в линиях скул, в форме глаз, в каждой черточке. Рядом с густыми и темными волосами отца мамины пушились золотистым облаком. Выходя из ванной, я заметила, как он ласково погладил маму по шее.

– Мони! – позвала я, скользнув рукой по металлическим перилам. На большие, во всю стену, окна гостиной упали первые капли дождя.

Наш ежегодный отпуск в летнем домике подошел к концу. По такому случаю Мони обычно готовила какое-нибудь восхитительное блюдо из остатков еды, которые, словно бездомные котята, ждали, когда их наконец пристроят.

В детстве у меня не получалось правильно произнести корейское слово хальмони – «бабушка». «Мони, Мони!» – лепетала я. Прозвище прижилось, и для меня она всегда была Мони.

Я нашла ее в кухне. Миниатюрная фигура склонилась над рисоваркой и огромной серебряной ложкой помешивала ярко-красный кипящий бульон.

– В отпуске еда из рисоварки всегда вкуснее, – сказала она по-корейски.

Затем, разломив квадратик рамена, протянула половину мне. Я опустила свою часть в бульон, наблюдая, как та превращается в мягкий клубок скрученных нитей. У меня потекли слюнки. Бросив к лапше горсть нарезанного зеленого лука, несколько кусочков говядины и продолговатые рисовые клецки, Мони попробовала бульон ложкой и предложила отведать мне. Я осторожно глотнула – горячая жидкость обожгла язык. Мони вновь склонила тронутую сединой голову над рисоваркой.

Мне захотелось рассказать ей. О лице, которое я увидела в окне тем утром, когда она впервые появилась передо мной.

Всего один взгляд – и теперь ее лицо меня преследовало.

Круглый комочек темной плоти, два горящих угля остановились на мне будто примагниченные.

Я застыла, обуреваемая страхом и любопытством. Затем, моргнув, отвела глаза. Раннее утро уже рассыпало солнечные блики на поверхности озера. Сверкающие волны с силой бились о причал, с каждым ударом взывая: посмотри на нее, посмотри на нее.

Я снова перевела взгляд на окно. Стекло запотело, словно предвещая беду. Лицо плавало в воздухе, то становясь отчетливее, то растворяясь в пятнистой смеси света и теней.

Айла.

Кто-то меня звал. Мони? Папа?

Я попыталась отвести глаза. Связывающая нас незримая нить растянулась точно ириска и наконец лопнула, заставив меня невольно вздрогнуть.

Айла. Айла.

Оглянувшись в третий раз, я почувствовала на плече папину руку.

– Айла, милая, пойдем.

Чары, владевшие мной, растаяли, как брошенная в воду шипучая таблетка. Я повернулась. На папином лице застыло озадаченное выражение.

– Ты еще хочешь в поход?

Я кивнула.

Все время, пока мы ехали в нашем землисто-зеленом джипе к фактории Берча, я высматривала ее, припав носом к стеклу. Не бежит ли она следом за нами? Не мелькает ли размытым пятном среди изумрудно-зеленых сосен, шеренгой выстроенных вдоль береговой линии? Она, как мучной червь, успела прочно засесть у меня в голове.

С отцом за руку я переступила порог фактории. В те времена это был самый большой магазин в Гранд-Маре, где торговали всякой всячиной – от предметов первой необходимости до туристических припасов. Я прошла мимо банки консервов, оставленной кем-то в корзине с блестящими значками «Озеро Верхнее» возле крутящейся стойки с поздравительными открытками и дешевыми почтовыми карточками.

– Последняя вылазка в этом сезоне, мистер Пэк? – спросил продавец, сканируя две банки диетической колы и бутылку красного вина.

– Последняя. – Папа вынул из кошелька несколько купюр.

– Лучше запаситесь батарейками, Патрик. Надвигается сильный шторм.

Подойдя к кассе, шериф Ванденберг шлепнул на прилавок упаковку пальчиковых батареек. Если не считать жидких бровей, лицо и голова у него были совершенно гладкие. Он улыбнулся мне.

– Что, настолько сильный?

– Да, ночью. Говорят, давненько такого не бывало. Так что советую запереться всей семьей дома и не высовываться.

Он сжал кулаки, будто разминая затекшие мускулы.

– Решил напоследок сводить Айлу к водопаду. – Папа прижал к груди коричневый пакет с продуктами.

– Лучше поторопитесь, Патрик. Не хватало еще, чтобы вы застряли там в бурю.

На привале у вершины водопада мы съели наш паек: ржаной мраморный хлеб с тунцом и грейпфрут. Вытянув ноги и подставив лицо водяной пыли, я пыталась достать языком частичку грейпфрута, застрявшую в зубах. Наш домик располагался ближе остальных к водопаду Ковет, всего в получасе ходьбы.

– Только представь: если бросить кожуру в воду, ее потоком унесет вниз, и она исчезнет навсегда… – сказал папа.

– Возможно. Или в один прекрасный день она где-нибудь всплывет.

– Мм-хм, – пробормотал он, отправляя в рот остатки сэндвича.

– Не уверена, что мне нравится это слово.

– Какое?

– Навсегда.

Мы с папой приходили сюда уже много раз. Пока я наблюдала за тем, как белые пенящиеся струи неумолимо несутся вниз по скале, он рассказывал о тайнах водопада Ковет. Истории об исчезнувших байдарках. О мальчике, который чуть не утонул. О человеке, который сорвался со скалы и бесследно пропал.

Папа никогда не говорил, есть ли в этих историях хоть доля правды.

По дороге домой мы заметили плавающую в озере маму. Она уверенными гребками рассекала водную гладь, светлые пряди развевались на поверхности, как водоросли. Я позвала, но она не услышала.

Мы с папой убрали походное снаряжение в сарай. Заметив, как он сует потрепанную желтую палатку вместе со стойками в мусорный бак, я вопросительно подняла брови.

– Почему ты ее выбрасываешь?

– Она отжила свое. Давно пора купить новую.

Металлические стойки с проворством непоседливых белок выскочили обратно.

– Может, тогда красную?

– Конечно, Айла.

Я прыгнула в озеро и присоединилась к маме. Освежающая прохлада смыла горячую липкую пленку с кожи. Утреннее видение на миг выветрилось у меня из памяти. Лежа на воде, я разглядывала длинный причал в отблесках солнца – гигантскую многоножку, убегающую к нашему домику, и стелящийся за ним бескрайний зеленый ковер с толстыми спутанными ветвями.

Мы сидели на полу в гостиной, упираясь коленями в крышку журнального столика, и ужинали. В окна хлестал дождь. Папа открыл купленную ранее бутылку красного вина, наполнил три бокала и произнес тост за отлично проведенное время. Он раскраснелся, мама игриво ущипнула его за щеку. Мони подкладывала мне в миску лапшу, и я с удовольствием втягивала скользкие нити ртом. Хотя влажные волосы еще холодили кожу, по телу разливалось приятное тепло.

За столом царило оживление. Мы увлеченно обсуждали минувшую неделю, купание в озере, байдарку, которая выдержала еще одно лето, наш восхитительный ужин и скоро ли прекратится дождь. Когда был съеден последний кусочек, а гул разговоров умолк, тишину прорезал нарастающий рев шторма. Чем сильнее гремело и клокотало в небе, тем тревожнее становилось у меня на душе.

Папа включил телевизор.

– Сильная гроза. Штормовое предупреждение до половины одиннадцатого. Стелла, не помнишь, куда я положил запасные фонари?

Он с раздражением поскреб щеку, словно досадуя на себя за то, что плохо подготовился.

Мони встала, чтобы убрать со стола. Звякнули миски; я невольно вздрогнула и поежилась.

Внезапно я вспомнила о девочке из окна. Как она там, снаружи, в такую непогоду?

Стоило о ней подумать, как в окне, словно по волшебству, опять мелькнуло ее лицо – призывом о помощи.

Я вскочила на ноги и распахнула заднюю дверь, за считаные секунды вымокнув до нитки. Залитая водой, я отплевывалась и хватала ртом воздух.

А потом выскочила следом за ней. Она оглянулась – и побежала дальше.

Я была уверена, что слышу ее зов. До моего сознания не сразу дошло, что кричат у меня за спиной, окликая по имени. Умоляя остановиться.

Ниже приводится стенограмма интервью модели и актрисы Марлоу Фин, которое вышло в эфир 3 июля 2021 года на канале «Эн-би-си». Запись посмотрели более тридцати шести миллионов человек по всему миру. Мисс Фин лично выбрала в качестве интервьюера Джоди Ли, ветерана журналистики.

Позже, когда ее спросили об интервью, мисс Ли призналась: «До сих пор просыпаюсь и думаю об этом. Нет, правда… Не могу выбросить всю эту историю из головы. И что-то мне подсказывает, я не одна такая».

[Подводка]

Джоди Ли: Добрый вечер. Спасибо, что присоединились ко мне в эти выходные по случаю Дня независимости[1]. Мне посчастливилось взять едва ли не самое ожидаемое интервью за последнее десятилетие – если не больше – и поговорить с Марлоу Фин. Я была выбрана в качестве интервьюера под строгим руководством самой мисс Фин. По условиям нашего соглашения запись проходила в закрытом режиме на маленькой съемочной площадке. Никто, за исключением группы избранных лиц, не видел и не слышал этого интервью.

Начну с Марлоу Фин. Кто она? Пожалуй, странный вопрос, учитывая, что ее знают во всем мире. Одна из наиболее выдающихся моделей и актрис нашего времени. Однако все мы хотим узнать ее с другой стороны. Возможно ли это? Замешана ли она в трагическом инциденте, который произошел 7 сентября 2020 года?

[Подборка видеоматериалов]

Джоди Ли: Она мелькает на обложках журналов и в рекламе. Многие считают ее лицо незабываемым; оно притягивает взгляды, хотите вы того или нет. Начав работать моделью в юном возрасте, Марлоу почти мгновенно стала главной звездой всех крупных Домов моды и в конечном счете решила попробовать себя на актерском поприще. Детство Марлоу, которая выросла в Хенли, небольшом пригороде Миннеаполиса, началось не так, как у других. Дело в том, что Марлоу почти ничего не помнит из своей жизни до шестилетнего возраста.

[Студия]

Джоди Ли: Вы утверждаете, что у вас не сохранилось никаких воспоминаний шести лет. Это правда?

Марлоу Фин: По большей части – да.

Джоди Ли: Кстати, мы еще не поприветствовали друг друга. Здравствуйте. [Обмениваются рукопожатием]

Марлоу Фин: [Смеется] Привет, Джоди. Знаете, почему я выбрала вас?

Джоди Ли: Так меня выбрали вы?

Марлоу Фин: В противном случае я бы сейчас не давала интервью.

Джоди Ли: Интересно. И почему же?

Марлоу Фин: С вами поступили несправедливо. Я всегда считала… что вы должны были остаться соведущей. Это могло бы дать надежду стольким людям! Неправильно, что вас вот так выставили за дверь.

Джоди Ли: [Ерзает в кресле] Ну… как видите, я в полном порядке.

Марлоу Фин: Да, но разве не странно? Из-за него вас выгнали из шоу. И ему все сошло с рук. Надеюсь, карма его настигнет. Вот почему я даю вам самое большое интервью в своей жизни.

Джоди Ли: Даже не знаю, что сказать… Это не просто большое интервью. Это ваше единственное интервью.

Марлоу Фин: Верно. Терпеть не могу разговаривать с пиявками, которые каждой фразой, словом, буквой впиваются в тебя и в конечном счете высасывают все что можно.

Джоди Ли: А сейчас все иначе?

Марлоу Фин: Вы не пиявка. И я здесь, чтобы рассказать правду.

Джоди Ли: Откуда нам знать, что вы говорите правду?

Марлоу Фин: Я ничего не выигрываю ложью.

Джоди Ли: Хотелось бы в это верить, Марлоу. Не только мне, но и всем зрителям. Для того мы и сидим здесь, друг напротив друга. Люди хотят знать, каким образом красивая, успешная, известная личность вроде вас оказалась замешана в том, что произошло 7 сентября 2020 года.

Марлоу Фин: Разумеется, они этого хотят. Люди падки на все, что помогает им отвлечься от собственных проблем. Как думаете, почему их так привлекает идея публичного разоблачения? У нас в обществе принято толкать в спину любого, кто стоит на краю пропасти.

Джоди Ли: Полагаю, с этим никто не поспорит.

Марлоу Фин: Люди обожают рассматривать других под увеличительным стеклом. Америка любит хорошие, сочные интервью, Джоди.

Джоди Ли: Вы не пытаетесь отклониться от темы?

Марлоу Фин: Вовсе нет.

Джоди Ли: Прежде чем мы перейдем к тому уикенду по случаю Дня труда[2], имевшему место почти год назад, думаю, самое время немного рассказать зрителям о вас. До того как вы стали знаменитой. До всех этих камер и гламурных фотосессий. Давайте вернемся к вашему детству. Оно было… не совсем обычным, насколько я понимаю? Вы считаете, у вас было хорошее детство?

Марлоу Фин: У меня было нормальное детство. Во всяком случае, по большей части. Нет, правда. Мне повезло, что все так вышло, потому что в противном случае я бы здесь не сидела. Вряд ли кто-то может назвать свое взросление совершенно нормальным. У всех есть скелеты в шкафу. Было ли мое детство нормальным с самого начала? Нет. В том, что произошло, нет ничего нормального.

Джоди Ли: Не возражаете, если мы вернемся к тому дню? Что вы помните? Конечно, прошло двадцать шесть лет, срок немалый. Но вы можете вспомнить хотя бы что-то?

Марлоу Фин: Меня обнаружили в лесу неподалеку от Гранд-Маре, штат Миннесота, на побережье озера Верхнее. Мне было шесть лет, когда она меня нашла.

Джоди Ли: Кто?

Марлоу Фин: Айла.

Джоди Ли: Какое у вас первое воспоминание?

Марлоу Фин: Как я проснулась от холодных капель дождя. Мокрая, обессилевшая. Разбитая. Я хотела снова заснуть, но капли падали на лицо и будили меня. Когда наконец я села, то не могла понять, где нахожусь и как туда попала. В волосы и рот набились листья, целая куча. Помню, как их выплевывала. Дождь прекратился, и я встала, как встают с постели. Было такое чувство, словно я родилась заново, словно это момент моего рождения. Начало всего.

Стоило подняться – и хлоп! – я повалилась на землю, как бревно. Ноги отказывались меня держать. Я сделала вторую попытку и уцепилась за ствол дерева. Не знаю, сколько я так простояла, пытаясь унять дрожь. Когда силы вернулись, я пошла. Я шла вперед, потому что не знала, что еще делать. Куда идти.

Джоди Ли: Просто невероятно. Как по-вашему, почему вы запомнили эти подробности, а более ранние события – нет?

Марлоу Фин: Я и сама хотела бы знать. Некоторые моменты отпечатались у меня в голове с такой кристальной четкостью, что я могу воспроизводить их по желанию, как маленькие видеоклипы.

Джоди Ли: Итак, шестилетняя девочка, одна, без малейшего представления о том, кто она. Вам не было страшно?

Марлоу Фин: Нет. Я плохо понимала, где нахожусь и что чувствую. Не знала, чего бояться. Знала лишь, что мне нужно идти. Помню, как острые камни и ветки впивались в босые стопы, с каждым шагом все глубже и глубже. В конце концов обломок дерева проткнул кожу, потекла кровь. Я наклонилась осмотреть рану. Потом приложила к ней палец, вот так [показывает], и провела. Тот ярко-алый цвет до сих пор стоит у меня перед глазами.

А затем я пошла дальше, на свет. Сквозь верхушки деревьев пробивалось солнце. Лес был испещрен маленькими пятнышками света, которые сияли тут и там. Не помню, как очутилась возле коттеджа. Он вдруг возник передо мной словно ниоткуда. По крайней мере, так мне запомнилось. В моих воспоминаниях дом намного больше, чем на самом деле. Казалось, он может поглотить меня целиком.

Джоди Ли: И что вы сделали дальше?

Марлоу Фин: Я приблизилась к дому. Меня тянуло к нему, как будто мы давно знали друг друга. Я обнаружила, что стою у огромного окна. Там было много окон.

За стеклом стояла девочка и смотрела прямо на меня. Она выглядела… испуганной.

Джоди Ли: Айла?

Марлоу Фин: Да.

Джоди Ли: Она вышла, чтобы вам помочь? Позвала кого-то?

Марлоу Фин: Нет.

Джоди Ли: Вы не задумывались почему?

Марлоу Фин: Она была маленькой девочкой. Такой же, как я. О чем здесь думать? Вряд ли она вообще поняла, что именно увидела. Не помню, что произошло потом. Все как в тумане. Но знаете, о чем стоит задуматься, Джоди?

Джоди Ли: О чем?

Марлоу Фин: Шестилетнюю девочку обнаружили в лесу одну, и это не пошло дальше местных новостей.

Джоди Ли: По-вашему, событие заслуживало более широкой огласки?

Марлоу Фин: Полагаю, если бы я была маленькой белой девочкой, а не черной, вы взяли бы у меня интервью еще тогда.

[Пауза]

Джоди Ли: Вы помните, как вас в конце концов спасли?

Марлоу Фин: Я никогда не забуду, как меня спасли.

До сих пор помню папино лицо, когда он меня догнал. Я тянула руку вперед, выставив палец, словно демонстрируя свою поделку или рисунок. Смотри, смотри, что у меня получилось! Его лицо под проливным дождем было изрезано линиями, глаза широко распахнуты, рот недоуменно разинут. Я продолжала указывать пальцем, будто, стоило мне его опустить, никто не догадался бы, зачем мы здесь.

Призывы вернуться я оставила без внимания. Отчаянные крики только подстегивали меня бежать быстрее. Она затеяла со мной игру в салки, и я не могла ее подвести. В неестественном бледно-зеленом свете силуэт ее головы подпрыгивал вверх-вниз, пока вдруг не исчез, причем так стремительно, будто она провалилась в кроличью нору.

И все-таки я ее нашла.

Вой сбивающего с ног ветра был сродни белому шуму и странным образом успокаивал. Я почувствовала, как Мони тянет меня за локоть, оттаскивает, прижимает к себе, невзирая на мои попытки вырваться.

– Мони! Она там. Видишь?

– Айла…

– Вон там!

– Хватит. Прекрати! Опасно!

Удерживая меня за руку, Мони все-таки оглянулась через плечо, не в силах побороть искушение.

Девочка скрючилась под большой сосной, неподвижная, точно камень. Вспышка молнии осветила контуры дерева, очертания темной головы. Девочка вздрогнула и сжалась еще сильнее.

Из темноты вынырнула мама с фонариком; щурясь от дождя, пригляделась к неподвижному объекту под сосной и тут же отпрянула, словно ей на ногу заползло мерзкое насекомое. Даже в сгустившемся сумраке было видно, как волоски на ее скрещенных руках встают дыбом.

Взвыли сирены, предупреждая о торнадо. К нам приблизился отец.

– Патрик, шторм! Здесь небезопасно!

Вняв ее предостережению, он отступил от дерева.

– Мы не можем ее оставить! – крикнула я, продолжая указывать пальцем.

Все трое посмотрели на меня так, будто мои слова не имели никакого смысла. Хотя только это имело смысл.

Папа наклонился и осторожно тронул девочку за голову, словно дикое существо, способное кинуться на него в любой момент. Она не шелохнулась.

Мама глянула по сторонам, не то высматривая ловушку, не то ожидая, что кто-то выскочит из темноты. Затем схватила Мони за руку и оттащила нас обеих подальше от папы.

– Патрик…

Он молча поднял девочку на руки – с такой легкостью, словно взял подушку с кровати. С прижатым к груди подбородком и крепко стиснутыми кулачками она напоминала большой эмбрион в папиных руках. Он поднес палец к ее носу.

– Дышит? – спросила мама.

– Да, – хрипло ответил он.

Не мешкая ни секунды, мама схватила меня за руку и побежала. Я спотыкалась на каждом шагу, не поспевая за ней своими маленькими ножками. Мони изо всех сил старалась не отстать. Она пригнула голову и вскинула руки, защищаясь от непогоды; ее миниатюрная фигурка выглядела еще меньше, чем обычно. Шторм усиливался, испытывая нас на прочность; порывы ветра буквально сбивали с ног. Мы бежали сквозь нескончаемый поток воды, не разбирая дороги.

На миг я вскинула глаза и увидела мерцающую точку – светящееся окно коттеджа. У меня защемило в груди. Неужели всего лишь несколько минут назад мы сидели за журнальным столиком с полными животами и ничто не омрачало наших мыслей? Тогда нас было всего четверо; теперь хрупкое равновесие, выстроенное нами за годы совместного существования, вот-вот грозило рухнуть. Что произойдет, когда мы пересечем порог? Что мы натворили?

По мере того как свет из окон коттеджа становился ярче, вой сирен нарастал.

Как только мы ввалились в дом, мама накинула на меня шерстяное одеяло с дивана, словно я была охвачена пламенем и требовалось срочно его сбить.

– С тобой все в порядке? – непрестанно спрашивала она. Можно подумать, это меня нашли в лесу.

Мони тихо опустилась в коричневое кресло, на полу возле нее собралась лужица воды. Оттолкнув маму, я влезла на колени к Мони и завернулась вместе с ней в одеяло. Шерстяные ворсинки липли к влажным губам.

Следом в дом влетел папа с девочкой на руках и вопросительно посмотрел на нас, будто ждал, что мы уже составили план дальнейших действий.

– Сначала полотенца. Потом одеяла, – приказал он в основном маме, которая застыла столбом, безвольно опустив руки.

Девочку уложили на пол, головой и верхней частью туловища на бордовый в кремовую крапинку ковер. Большими, в половину лица, глазами она смотрела на потолок, как пациент в кресле у дантиста. Босые ноги были испещрены царапинами, кое-где еще совсем свежими. Узоры облепившей ее грязи напоминали грубо выполненную татуировку. Однако даже под слоем грязи угадывались розовая рубашка и шорты, в которые девочка была одета. Маленькие клубничины шли в ряд по краям рукавов, одна большая располагалась на животе. Мокрые косички, стянутые на концах розовыми резинками, безжизненно свисали, точно сосульки. Кто одел ее в эти вещи? Кто сделал ей такую прическу и аккуратно закрепил каждую косичку резинкой?

Кто ее бросил?

Девочка начала открывать и закрывать рот, как рыба, вынутая из воды. Однако ее дыхание оставалось ровным, грудь ритмично поднималась и опускалась. Из глубин ее горла вырвался тихий, с присвистом, стон.

– Стелла, постарайся ее согреть, – велел папа. – Я вызову помощь.

Он снял с базы беспроводной телефон и зубами вытянул антенну.

Мама принялась вытирать девочку насухо, энергично орудуя синим полотенцем. Оно мгновенно испачкалось. Интересно, не этим ли самым полотенцем пользовалась я, когда вылезала из ванны?

– Я хочу вызвать скорую. Мы нашли девочку в лесу возле нашего коттеджа. На вид шесть или семь… Да, она дышит. Да, в сознании… Вы не понимаете. Мы нашли ее на улице, в грозу. Ей нужна медицинская помощь… То есть как – не можете?

Схватив еще одно полотенце, мама удвоила усилия. Голова девочки моталась из стороны в сторону.

– Что? В каком смысле не можете никого сюда отправить?

С каждым словом папин голос делался громче, в нем звенело непривычное напряжение.

Я осторожно слезла с коленей Мони и укрыла девочку одеялом – снаружи осталась торчать только ее неподвижная голова. Мама спрятала лицо в ладонях. Ее пошатывало. Не знаю, то ли от усталости, то ли от страха. Может, из-за всего вместе.

– Пожалуйста… Прямо с утра. Шериф Ванденберг, он меня знает. Передайте ему, что дело срочное. Патрик Пэк. – Он продиктовал по буквам.

– Ей нужна ванна. Согреться, – наконец подала голос Мони.

Вскинув голову, мама встретилась с ней взглядом и кивнула.

– Пойду наберу воду.

Она погладила меня по голове, давая понять, чтобы я оставалась на месте.

Папа опустил телефон и несколько секунд постукивал металлической антенной по ноге.

– Сегодня они не смогут сюда добраться, – наконец произнес он.

– Что?

– Дороги подтоплены и заблокированы поваленными деревьями. Говорят, если она не ранена, нужно просто держать ее в тепле и следить, чтобы не было обезвоживания.

– До каких пор? – неожиданно резко спросила мама, повернувшись на лестнице и сжимая рукой перила.

– Не знаю, Стелла. – Отец нахмурился. – Вероятно, до их прибытия.

Краткий миг нежности, связавшей их тогда, в зеркале, теперь казался бесконечно далеким, словно канул в ночную тьму.

Мама смерила взглядом существо, потревожившее ее последний отпускной вечер. Будто школьница, готовая испепелить того, кто испортил всему классу экскурсию. Мамина холодность неприятно меня поразила. Где та женщина, которая плавала со мной в озере, расслабленно взмахивая руками, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону? Которая нежно вытирала меня полотенцем, когда мы выходили из воды…

– Ладно, давайте ее согреем, – сказала она.

Как только ее усадили в медную ванну наверху, девочка завопила. Папа накричал на маму, обвинив ее в том, что вода слишком горячая и она не проверила как следует. Тогда мама предложила ему сделать это самому.

Вода помутнела от грязи. Я сидела на крышке унитаза, поджав ноги и закрыв уши руками, чтобы не слышать криков. В конце концов после уговоров Мони девочка успокоилась. Она не сводила с Мони по-оленьи больших сияющих глаз, как будто находя утешение в том, чтобы просто смотреть на нее.

Девочка не выказала беспокойства, когда ее нарядили в мою пижаму. Леггинсы были слишком велики, кончики пальцев едва выглядывали из рукавов рубашки.

– Подержи ее секунду, Стелла, – попросил папа. – Хочу измерить ей температуру.

Мама со вздохом усадила девочку к себе на колени, смирившись с абсурдностью положения, и даже чуточку оттаяла, словно вынутый из холодильника кусочек масла.

И тут девочка закашлялась.

С булькающим звуком ее вырвало прямо на маму. Темная грязная жижа ядовитым зельем растеклась по коленям.

Я смотрела на блестящую гладь озера – круг света посреди непроницаемо-черного зрительного зала. Верхушки деревьев покачивались, наблюдая с высоты за тем, что происходит внизу.

Той ночью на озере я не могла кричать.

Фонарь на крыльце слабо мерцал, словно боясь пролить свет. Длинный причал доска за доской уходил в бесконечность – непостижимый мираж, блестящая от влаги взлетно-посадочная полоса, ведущая к одинокой фигуре.

В конце причала кто-то стоял.

Ноги тонули в древесных волокнах, невидимые путы не позволяли сбежать. Я чуяла запах рыбьих внутренностей и пузырящейся крови. Блеснуло лезвие. На причале, будто оставленный специально для меня, лежал нож.

Я замерла на полушаге, напряженно изогнув стопу. И в этот момент услышала.

Поначалу слабые всплески воды становились все громче. Чаще. Ритмичнее. Потревоженная озерная гладь бурлила. Я подбежала к краю пирса, напрягая слух, вглядываясь в яростное мельтешение на поверхности.

Всплески сменялись краткими секундами полной тишины. Меня мутило. Я была никчемной башней страха, приросшей к доскам.

Круг спутанных волос ушел под воду, затем взметнулась и исчезла кисть руки. Я бросилась вперед, будто могла ухватить ее, до боли вытягивая руку.

Какая-то сила влекла, засасывала меня в темную воду. Поверхность озера была зияющим ртом, который жаждал меня проглотить. Я погрузилась в ледяное безмолвие. Вода приняла меня, и я опустилась еще глубже.

Бульканье. Сдавленный вдох.

А затем – тишина.

Жестко накрахмаленная наволочка хрустнула, когда девочка повернулась и посмотрела на меня с больничной койки. Я молча наблюдала за ней, не делая попыток привлечь внимание родителей и врача, которые находились в палате. Они тихо разговаривали в углу под настенным телевизором; руки мамы были скрещены на груди, папа втянул голову в плечи.

Я открыла рот, чтобы сказать «привет», но не смогла выдавить ни звука. Тем не менее девочка слегка наклонила голову, как будто все равно меня поняла. Она дотронулась двумя пальцами до внутривенного катетера, ощупала его и попыталась выдернуть. Я осторожно положила руку ей на запястье и покачала головой. Она уставилась на меня, как несмышленый младенец, а затем опять начала дергать катетер. Я обхватила его рукой, пытаясь ей помешать.

В палату вошла пухлая рыжеволосая медсестра и бросилась к нам.

– Нет, нет, – спокойно сказала она – в основном мне – и слегка оттолкнула меня от кровати. Покосившись на доктора, женщина, видимо, решила его не отвлекать и вновь переключила внимание на внутривенный катетер. В ту же секунду девочка выбросила вперед свободную руку и так же быстро ее убрала.

Ойкнув, медсестра коснулась мясистого предплечья в том месте, где ее ущипнули. Какое-то время девочка с безразличием взирала на происходящее, потом медленно перевела взгляд на меня.

Сжатые кулаки медсестры на несколько секунд застыли над кроватью, затем опустились.

– Несладко тебе пришлось, – прошептала она, словно объясняя свое решение ничего не предпринимать, и зачем-то кивнула мне. Потом проверила пакет с физраствором, подоткнула простыню и вышла из палаты.

За все время девочка не проронила ни слова.

Накануне мы долго не ложились спать. Как будто сон каким-то образом мог сделать нас беззащитными перед тем, что произошло. Перед чем именно, мы и сами не вполне осознавали. Я проснулась посреди ночи рядом с Мони, которая, поддавшись на мои уговоры, легла со мной. Родители уложили девочку у себя в спальне и по очереди за ней присматривали. Буря не унималась, и меня вдруг охватила паника. По-видимому, сказывалось пережитое потрясение.

Мало-помалу ветер с дождем стихли. В наступившей тишине у меня появилось ощущение, что я нахожусь в каком-то другом доме. Мони тихонько похрапывала. Я вышла из спальни и прокралась через холл в комнату родителей, осторожно ступая по холодным и скрипучим кедровым половицам. Внезапно до моего слуха долетел приглушенный диалог – слова звучали то совсем тихо, то вдруг становились резкими и язвительными, наталкивались на ответную грубость и вновь стихали до отрывистого шепота.

Я не могла разобрать яростные реплики, которыми обменивались родители, но чувствовала исходящую от них враждебность. Я застыла у двери, а затем медленно опустилась на пол, боясь сделать лишнее движение и тем самым доставить еще больше беспокойства, как будто они спорили из-за меня.

Проснулась я в коридоре, моя голова покоилась на вытянутых руках. Я заглянула в комнату. Родители крепко спали: папа лицом в подушку, мама на боку, подтянув колени к груди.

Девочка лежала посередине с открытыми глазами. Если она меня и заметила, то виду не подала. Было немного странно обнаружить другого ребенка на том месте, которое раньше часто занимала я. Тем не менее подмена не пробудила во мне ревность, только любопытство.

На рассвете прибыла машина скорой помощи. Следом подъехал шериф Ванденберг в патрульном автомобиле с включенными мигалками. На стене дома замелькали сине-красные огни.

Папа вынес девочку. Она выглядела… крупнее, словно подросла за ночь. Молодая женщина-фельдшер выкатила носилки, и девочку уложили на них.

– Извините, Патрик, – сказал шериф Ванденберг, снимая шляпу. – Дороги были заблокированы. Всюду поваленные деревья. На моей памяти такого еще не случалось.

– Рад, что вы наконец здесь. Похоже, с ней все в порядке. Правда, она не разговаривает.

– Вот как? – пробормотал шериф.

– Значит, по нам прошелся настоящий торнадо? – спросил папа.

Он оглянулся через плечо на девочку. Фельдшер проверяла ее жизненные показатели. Мама осталась в дверях вместе со мной и положила руку мне на голову.

– Не думаю. Хотя было очень похоже, правда?

– Нам нужно сопровождать девочку в больницу?

– Как пожелаете. Я могу расспросить вас там, если вы не против. У девочки, насколько я понимаю, больше никого нет?

Папа посмотрел на маму, и та шагнула вперед, не убирая руку с моей головы.

– Нет. Она не… Поблизости не было автомобильных аварий? Может, она выжила и убежала в лес?

– Ни одной за последнюю неделю. Разве что белый «Олдсмобиль» врезался в ограждение на шестьдесят первом шоссе. Но им управляла местная девчонка-подросток, и это произошло как минимум две недели назад. Хотите верьте, хотите нет, последний месяц лета выдался спокойным. По крайней мере, до сегодняшней ночи.

Папа нервно постукивал ногой.

– А как насчет пропавших без вести? Дети в округе не терялись?

Шериф Ванденберг покачал головой:

– Не в Гранд-Маре. Ни о чем подобном нам не сообщали. Проверю по описанию в базе данных штата. Дам вам знать, если что отыщется.

– Спасибо. – Папа прижал пальцы к губам, затем медленно убрал руку. – Мне неловко об этом спрашивать, но… Каковы наши дальнейшие действия? Обязаны ли мы теперь о ней позаботиться?

Мама притянула меня к себе, скрестив руки на моей груди.

– От вас пока ничего не требуется. Когда за дело возьмутся органы опеки, оно перейдет под юрисдикцию штата. Ее допросят. Как только она заговорит, разумеется.

Папа потер плечи, как будто его внезапно продуло на сквозняке.

– Мы поедем в больницу. Я в некотором роде чувствую за нее ответственность.

По дороге в больницу мама все время поглядывала на папу, но тот ни разу не повернул головы. Его руки твердо лежали на руле.

– Патрик, девочке окажут помощь. Нам не обязательно вмешиваться, – холодно сказала мама.

– У нее никого нет.

– Ты слышал шерифа. Ею займется штат.

– И что дальше? – спросил папа, по-прежнему не поворачивая головы.

Мони похлопала меня по руке и с тяжелым вздохом уставилась в окно.

– Ей найдут дом, – ответила мама.

– Стелла, ты хоть представляешь, что такое детский дом?

– Существует много замечательных детских домов.

– У нас есть шанс сделать доброе дело. Дать ей надежный дом. Она пришла к нам, Стелла. Она пришла к нашему дому.

Мама застонала.

– Доброе дело? Патрик, она не бездомный щенок. Речь идет о ребенке.

– Пожалуйста, не надо разговаривать со мной в таком тоне, – строго сказал он, глянув в зеркало заднего вида. Его темные глаза остановились на мне, словно он впервые заметил, что я тоже в машине.

Мама перевела взгляд с него на меня и улыбнулась, как улыбаются только родители, когда хотят отвлечь ребенка от того, во что его не следует посвящать.

– Айла, посмотрим, что есть в больничном кафетерии? Ты, наверное, умираешь с голоду.

Я пожала плечами.

А затем она сказала то, что говорят все матери:

– Тебе нужно поесть.

Позже, после того как меня уговорили съесть омлет и выпить немного апельсинового сока, мы с Мони пошли гулять вокруг больницы, пока шериф Ванденберг расспрашивал родителей.

– У мамы и папы неприятности? – спросила я.

– Неприятности? Почему? – Мони сложила неиспользованную салфетку и предусмотрительно сунула ее в карман.

– Потому что они вынуждены общаться с полицией.

– Они… сотрудничают. Содействуют полиции.

– А у меня будут неприятности?

– Почему? – вновь спросила Мони, тревожно сощурив глаза.

– Из-за того, что я пошла за ней. Убежала в лес.

Мони покачала головой, а затем сказала по-корейски:

– Не следовало тебе вот так выскакивать из дома и нестись сломя голову. Ты чуть не довела хальмони до сердечного приступа. Нам повезло, что никто не пострадал. Неприятности? Нет, детка, у тебя не будет неприятностей. Ты хорошо поступила, что привела нас к ней.

– Ты правда так думаешь?

– Да. Иначе как бы мы ее спасли?

Я остановилась.

– Значит, ты тоже хочешь, чтобы она жила с нами?

Мони со вздохом сжала губы.

– Я хочу, чтобы было как лучше нашей семье.

Девочку выписали из больницы в конце недели. Родители согласились взять ее в качестве временных опекунов. Папа поехал за ней, а мы с мамой и Мони остались, чтобы прибраться и упаковать вещи.

Я стояла в конце грунтовой дорожки, ведущей к дому. Многочисленные окна, обрамленные темными наличниками из окрашенного кедра, придавали коттеджу вид аквариума. Черная металлическая крыша покрывала оба этажа; к входной двери вели серо-белые каменные ступеньки. Я видела, как Мони на кухне протирает внутренние поверхности духовки. Мама на втором этаже снимала в моей комнате постельное белье для стирки.

Однако дом уже не был прежним.

Присутствие девочки изменило саму его сущность. Перекроило в нечто отдаленно знакомое – и в то же время разительно непохожее на то место, где мы жили раньше.

Это ощущение нельзя было измерить. Но мы безошибочно его угадывали.

История о девочке попала в две местные газеты. Окружная «Нюьс геральд» поместила ее на первую полосу, цитируя шерифа Ванденберга и даже папу. Прочитав статью за завтраком, папа свернул газету и отложил в сторону. Позже мама выбросила ее в мусорное ведро.

«Дулут ньюс трибьюн» напечатала на третьей странице фотографию нашего коттеджа с более скромной заметкой. В ней говорилось о «девочке, найденной в лесу». Без имени.

В конце концов у нее появится имя.

И его узнают все.

Она больше не могла их игнорировать. Настойчивые, схваткообразные боли расходились по всему животу. Как будто внутрь загнали пылесос и тот всасывал и растягивал мышцы, пока наконец его не выключили, и она вновь обрела способность дышать.

Ничего общего с тем, о чем говорилось в книгах. Спазмы были нерегулярными.

– Лжецы, – пробормотала она и стиснула зубы, когда ее настигла новая волна боли.

Через неделю после того, как тест дал положительный результат, она сидела на полу книжного магазина и грызла соленые крекеры, чтобы избавиться от тошноты. В дальнем углу никого не было. Только наполовину пустая полка с книгами о беременности и воспитании детей да шорох прозрачной упаковки, в которую она запускала руку через каждые несколько страниц.

Вот, значит, кем она стала? Мамочкой, прячущейся по углам?

Сперва она хотела взять одну из книг, затем попросила отложить для нее несколько. Лучше сделать вид, будто собираешься что-то купить, чем просто уйти ни с чем.

– Ваше имя? – вежливо спросил продавец, занеся ручку над белым клочком бумаги.

Она посмотрела на свой живот, все еще плоский, затем на мужчину.

– Рен.

Имя слетело с языка, оставив саднящее чувство.

Она вышла из магазина прежде, чем клерк успел дописать имя.

Из-за боли ей было трудно сидеть. Она сжимала и разжимала кулаки, пока живот не расслабился. Ей следовало позвонить, когда все начнется, но она хотела, чтобы малышка подольше задержалась внутри, под ее защитой.

Когда врач сообщил, что будет девочка, Рен улыбнулась. Она гладила живот, ласково напевала и делала все, чего раньше ей бы и в голову не пришло. Проявления материнской любви. То, чего у нее никогда не было.

Она скользнула руками по нижней части округлости – чересчур большой для ее миниатюрной фигуры – и слегка приподняла, надеясь уменьшить давление. Громкий стон впервые сорвался с ее губ. Потемневшие от пота мокрые пряди липли к щекам и шее.

Ближайший телефон находился в сомалийском магазинчике в квартале от нее. Нужно добраться туда, пока не стало хуже.

Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Побудь со мной еще немного, малышка.

Она не представляла, что будет так тяжело.

Она не представляла, что окажется совсем одна.

Ей нужно еще немного времени. Хотя бы самую малость. Вот все, о чем она просит.

Схватки внезапно стихли. Со вздохом облегчения она откинула голову назад и поджала ноги.

Внутри что-то разорвалось. Боли не было. По бедрам заструилась теплая жидкость. Беспощадное напоминание о том, что время истекло.

Откладывать звонок больше нельзя.

[Подборка видеоматериалов]

Джоди Ли: Ей было всего шесть, когда она родилась заново. По крайней мере, так утверждает Марлоу Фин, раскрывая нам шокирующие подробности первых лет своей жизни. Патрик и Стелла Пэк удочерили девочку и стали единственными родителями, которых она когда-либо знала. Но какими были те первые годы?

[Студия]

Джоди Ли: Как думаете, почему семья Пэк решила вас оставить?

Марлоу Фин: Если честно, я никогда не задавалась этим вопросом. Наверное, потому что не хочу знать настоящий ответ.

Джоди Ли: Боитесь, что он вам не понравится?

Марлоу Фин: Думаю, всей правды я так и не узнаю. Могу лишь предположить, что из чувства долга. Звучит не слишком романтично, увы. Я склонна думать, что на этом настоял мой отец. Он всегда стремился поступать правильно. С матерью мы никогда не были особенно близки. Да, она выполняла все материнские обязанности. Но я чувствовала, что она не питает ко мне любви. И если бы я вдруг исчезла, она не расстроилась бы – во всяком случае, не слишком.

Джоди Ли: Наверное, ребенку тяжело примириться с мыслью, что мама не будет по тебе скучать?

Марлоу Фин: Она старалась как могла. Я ее не виню.

Джоди Ли: Не многим на вашем месте хватило бы великодушия простить.

Марлоу Фин: Я и не говорила, что прощаю.

Джоди Ли: Вы называете чету Пэк своими родителями. Однако у вас другая фамилия…

Марлоу Фин: Я официально ее изменила.

Джоди Ли: Они приняли вас в семью. Удочерили на законных основаниях. Вырастили. Почему вы решили избавиться от их фамилии?

Марлоу Фин: Не из желания им насолить, если вы об этом.

Джоди Ли: Многие считают по-другому.

Марлоу Фин: [Улыбается] Извините. Это рефлекс. Постоянно улыбаюсь, когда нервничаю. Должно быть, со стороны кажется, будто я психически ненормальная. В общем… я понимаю, почему люди так думают.

Джоди Ли: И вы взяли фамилию Фин…

Марлоу Фин: Да. Агент предложил – точнее, настоял, – чтобы я сменила фамилию, когда мне исполнилось восемнадцать. Сперва я и слышать не хотела. Но потом идея пришлась мне по душе. Глупо, конечно… О чем я только думала? Не знаю. Я была ребенком. Это звучало круто, по-бунтарски, понимаете? Поэтому я сменила фамилию на Фин. В то время я вела переговоры о первых показах в Париже, оттуда все и пошло. Знаю [закатывает глаза], банально до невозможности – модель, впервые приехавшая в Париж, решает примерить на себя что-то французское. Наверное, все в юности совершали ошибки. Хотя не скажу, что сильно жалею.

Джоди Ли: Почему Фин?

Марлоу Фин: На французском это означает «конец».

Джоди Ли: В смысле…

Марлоу Фин: Конец. Занавес.

Джоди Ли: Ладно. Давайте немного отмотаем назад. Вам шесть. Вы не говорите и ничего не помните. Вас берут в приемную семью. У вас сохранились воспоминания о тех первых моментах, днях, неделях… в новой семье?

Марлоу Фин: Многое из того, что произошло в ту ночь – и из-за чего я оказалась в больнице, – как в тумане. Всплывают только разрозненные обрывки. Кто-то накрыл меня одеялом. Помню лицо моей сестры. Как она все время смотрела на меня в больнице. Я не запомнила врачей или медсестер. Зато Айлу помню хорошо.

Джоди Ли: Что именно вы о ней помните?

Марлоу Фин: Она от меня не отходила.

Джоди Ли: Что-нибудь еще?

Марлоу Фин: Нет. Только это. Хотя первый вечер после больницы запомнился довольно отчетливо.

Джоди Ли: Правда?

Марлоу Фин: Это приятное воспоминание. Мы ехали на старом джипе. Вряд ли он еще на ходу. Когда мы приехали в Миннеаполис, уже стемнело, так что я не смогла разглядеть дом. Отец припарковался на подъездной дорожке, затем взял меня на руки и понес внутрь.

Когда он открыл входную дверь, на меня хлынул свет. Ослепительно яркий… Не знаю, действительно ли я все это увидела или мне так запомнилось. Столько света после бесконечной тьмы… Меня словно окутало теплым одеялом.

Все ходили на цыпочках и почти не разговаривали. Будто лишние разговоры могли меня потревожить или напугать. Вместо этого меня накормили восхитительным горячим ужином, который приготовила Мони, моя бабушка…

Джоди Ли: Вам тяжело о ней говорить?

Марлоу Фин: Нет-нет. Все в порядке…

Джоди Ли: Точно?

Марлоу Фин: Да. Помню, как проглотила целую миску риса с наваристым говяжьим бульоном. Потом Мони уложила меня в постель. Кажется, я спала несколько дней. Нет, серьезно. А когда проснулась, Мони сидела рядом и присматривала за мной. Из-под ее руки торчала голова Айлы.

Джоди Ли: Почему вы так расчувствовались при упоминании о Мони, вашей бабушке?

Марлоу Фин: Она была лучшей из нас. Я редко о ней говорю.

Джоди Ли: А ваша мать, Стелла Пэк? Где была она?

Марлоу Фин: Она тоже заходила меня проведать. Я слышала, как она без конца говорит по телефону – вероятно, с врачом, – и задает уйму вопросов. Она измеряла мне температуру. Приносила еду. Делала все, что от нее требовалось.

Джоди Ли: Все, что требовалось…

Марлоу Фин: Да.

Джоди Ли: Марлоу, как думаете, ваша мать хотела, чтобы вы остались в семье?

Марлоу Фин: [Молчание]

Джоди Ли: Марлоу…

Марлоу Фин: Какой смысл сейчас об этом рассуждать?

Джоди Ли: Чем занимался ваш отец, Патрик Пэк, в те первые недели?

Марлоу Фин: Он тоже подолгу висел на телефоне. Пытался выяснить, нет ли заявлений о пропавших детях, подходящих под мое описание. На тот момент они не знали, есть ли у меня близкие. Думали, что я у них временно.

Джоди Ли: Вы упираете на слово «временно»…

Марлоу Фин: [Пожимает плечами]

Джоди Ли: Итак, 1995 год… Мне неприятно об этом говорить, но тогда все было несколько иначе. Вы замечали, что люди как-то странно смотрят на вашу семью?

Марлоу Фин: Хотите узнать, волновало ли людей то, что я черная, моя мама белая, отец азиат, а сестра полукровка? Да. Разумеется, находились люди, которых это волновало. Многих людей заботят [делает жест рукой] вещи, не имеющие значения. Имело ли это значение для меня? Нет.

Джоди Ли: А как насчет остальных членов семьи?

Марлоу Фин: Уверена, перед тем как меня взять, они понимали, что наша семья будет… скажем так, не самой типичной для того района, где мы жили. Нас часто провожали взглядами. Я отчетливо помню, как мы впервые вышли на прогулку всей семьей. Какая-то белая девочка моего возраста таращилась на меня, словно никогда раньше не видела черных. Как вы и сказали – 1995 год… В то время все мы еще были вынуждены притворяться.

Джоди Ли: Марлоу, вы когда-нибудь чувствовали себя изгоем? Я спрашиваю об этом не из-за цвета кожи, а из-за того, как прошло ваше детство. Вас нашли в лесу, затем удочерили. Мать, судя по всему, не испытывала к вам особой… привязанности. Вы чувствовали себя изгоем?

Марлоу Фин: Конечно. Я везде чувствую себя изгоем. Это часть моей натуры. Не в физическом смысле, нет. Просто мне никогда не нравилось сливаться с толпой.

Джоди Ли: Вас это злило? Расстраивало?

Марлоу Фин: Порой – да.

Джоди Ли: В то время вы были склонны к насилию?

Марлоу Фин: Нет. Не могу назвать себя жестоким человеком.

Джоди Ли: У меня есть полицейский отчет, датированный сентябрем 1995 года… [Роется в бумагах]

Марлоу Фин: И?..

Джоди Ли: Вы прожили у Пэков месяц, когда в дом вызвали полицию. Не могли бы вы рассказать – почему?

Марлоу Фин: Произошло недоразумение.

Джоди Ли: Поясните, в чем оно заключалось.

Марлоу Фин: Я помню разговор на повышенных тонах. Мони отвела нас с Айлой к себе в комнату. Но я вышла и спустилась узнать, из-за чего шум. Голоса доносились с кухни.

В ярком свете кухонных ламп светлые волосы матери походили на сияющий шлем. Она трясла головой, отец что-то кричал в ответ. Я хотела, чтобы они прекратили. Кажется, я побежала к ним. В какой-то момент, уклоняясь от меня, мать упала и рассекла щеку о столешницу.

Джоди Ли: О столешницу. То же самое указано в полицейском отчете…

Марлоу Фин: Отец никогда не бил мать.

Джоди Ли: Тогда каким образом она получила… В отчете говорится о трехдюймовой рваной ране на щеке. Довольно серьезная травма. Вы утверждаете, что виновата столешница?

Марлоу Фин: Да. И мне очень жаль, что так вышло. У матери до сих пор заметен небольшой шрам, если приглядеться.

Джоди Ли: Не было ли других случаев насилия с вашим участием?

Марлоу Фин: Смотря что считать насилием.

– Не буди ее, – сказала мама, переворачивая панкейк на гладкой каменной поверхности сковороды.

– У нас же панкейки, – возразила я, словно данный аргумент был решающим.

– Ей необходим отдых.

Не поднимая глаз, мама потянулась за стеклянной миской с желтоватым тестом. И хотя ее лицо оставалось бесстрастным, пальцы на ручке сковороды сжались чуть сильнее, а в порывистых движениях запястья ощущалась скованность.

Папа глянул на нее поверх своего утреннего кофе и проглотил невысказанное замечание.

Усевшись на табурет, я покосилась на отца, как бы говоря, что, в отличие от него, молчать не собираюсь.

– А меня тогда почему разбудили? Может, все-таки сходить за ней? – Я соскользнула с сиденья на дюйм. – Сегодня суббота и…

– Айла, нет, – оборвала мама, предостерегающе вскинув лопатку.

Она постоянно так делала – под любым предлогом избегала присутствия девочки. Субботнее утро с панкейками? Чудесно. Только без нее. Пусть она будет подальше. Хотя бы недолго.

Девочка прожила в нашем доме уже месяц и за все время не проронила ни слова. Каждый ее отказ отвечать на вопросы, каждый пустой взгляд служил напоминанием о той ночи. О том, что она появилась здесь при весьма необычных обстоятельствах.

В первую неделю девочка редко покидала гостевую комнату наверху и много спала. Мони присматривала за ней, пока мама и папа висели на телефоне. Нам постоянно кто-то звонил. Журналисты с вопросами для очередной статьи. Служба опеки по поводу предстоящего визита. Мама консультировалась с врачом и спрашивала, когда привести девочку на следующий осмотр.

И, конечно, нескончаемые папины переговоры с шерифом Ванденбергом.

– Есть какие-нибудь зацепки? Извините, что опять беспокою, но прошла почти неделя. Если бы у нее кто-то был, с вами наверняка уже связались бы?

Затем отец вешал трубку, бросал в рот «тик-так» и быстро разжевывал. Заметив меня у французских дверей в кабинет, он поспешно улыбался и предлагал драже мне.

– Мы еще не знаем, где ее мама и папа?

Отец качал головой и делал вид, что возвращается к работе.

К началу школьных занятий звонки стали реже, а разговоры с шерифом Ванденбергом почти сошли на нет.

В школе наша учительница третьего класса, миссис Элефсон, отводила меня в сторонку и тихо спрашивала, как дела.

– Хорошо, – неизменно отвечала я.

– А та маленькая девочка… С ней все в порядке?

На ее лице было написано сочувствие, но в глазах читалась плохо скрытая жадность до сплетен, желание узнать последние новости о «девочке, найденной возле Гранд-Маре».

Чаще всего я просто пожимала плечами.

Достаточно окрепнув, девочка начала выходить и присоединялась к нам за столом. Все остальное время она по-прежнему проводила в гостевой комнате, которая мало-помалу превратилась в «ее спальню». Врач и детский психолог сошлись во мнении, что пока лучше избегать «излишней стимуляции».

– Ей нужен покой. Стабильность. Так говорят врачи, – заявляла мама. Еще один аргумент в пользу того, чтобы держать девочку в комнате.

– Что с ней? – наконец спросила я однажды утром, когда мама складывала белье в аккуратные стопки на их с папой кровати: башня белых носков тут, столбик сложенных рубашек там.

Не прерывая занятия, мама подняла полотенце и соединила углы.

– Она страдает от посттравматического стрессового расстройства. Другими словами, с ней случилось что-то плохое до того, как мы ее нашли. Поэтому она не разговаривает.

– Что-то плохое?

– Да. Что-то ее… напугало.

Я села на край кровати.

– Что могло ее так напугать? Она когда-нибудь снова заговорит?

Мамины руки крепко сжали свернутое полотенце. Наконец она подняла на меня глаза.

– Не знаю, Айла.

В этот момент из коридора в комнату заглянул папа. Его взгляд задержался на маме, и она затаила дыхание, совсем как в тот вечер в летнем домике.

Я вспомнила, как он стоял рядом с ней. Их отражения в запотевшем зеркале ванной. Ласковое поглаживание шеи… Не просто мимолетное проявление нежности. Скорее перемирие. Перемирие между ними после того, как улеглась пыль минувших дней.

Предыдущие дни не были столь безоблачны. Яростный шепот – резкий, обжигающий – сменялся натянутыми улыбками, когда я входила в комнату. Мони поспешно брала меня за руку и уводила из дома, откуда нам вслед неслись приглушенные крики ссоры.

«И что ты предлагаешь? Вести себя как ни в чем не бывало?»

«Нет. Но изволь хотя бы понизить голос. Она тебя услышит».

«Может, ей стоит услышать? Может, ей стоит узнать».

«Тише. Я тебя предупреждаю… тише».

Однако за ужином они снова держались за руки. Какова бы ни была причина ссоры, наступала краткая передышка. «Хочешь еще глазированной моркови, Айла?» – с невозмутимым видом спрашивал один из них. Оправившись от боевых ран, они возвращались к мирной жизни, ко мне. У них это хорошо получалось.

Однажды утром я проснулась и обнаружила, что папа не пришел завтракать. У мамы было опухшее лицо, под глазами набрякли мешки. Она вела себя как обычно, разговаривала со мной и Мони, отвечала на мои вопросы, но если речь заходила о папе, отмалчивалась. В конце концов она извинилась и вышла из-за стола.

Я незаметно прокралась за ней словно тень. У себя в спальне мама рухнула на кровать, лицом в одеяло, ее грудь тяжело вздымалась. Я ушла – не хотелось видеть ее лицо, когда она встанет. Или выяснять, как она отнесется к слежке. Остаток дня я провела на улице.

Папа вернулся вечером. Пожалуй, неправильно было бы описать мамино состояние в тот момент как «радость». «Облегчение» – вот более подходящее слово. Она выглядела как женщина, которая сошла с карусели в парке аттракционов, куда попала не по своей воле. Все закончилось, и она была рада, что больше никогда туда не сядет.

Интересно, как поступила бы мама, знай она заранее, что произойдет на той неделе. Что ее семья никогда не будет прежней. Что в нашей жизни появится девочка и ее появление отрежет пути назад.

Временами мне хотелось, чтобы она исчезла.

В течение последующих недель, лежа в постели, я часто мечтала о том, чтобы ее вовсе не существовало. Чтобы я не увидела ее лицо и не побежала за ней в лес. Чтобы ее забрала другая семья.

После того как мы вернулись домой, по ночам я слышала голоса родителей в их большой кровати, где раньше было столько света и тепла, где я могла свернуться клубочком, уютно устроившись в безопасности и покое.

По утрам мы подолгу валялись в обнимку под кремовыми одеялами. Папины волосы, примятые на затылке, спереди торчали вихрами. Зажатая посередке, я возбужденно дрыгала ногами, мечтая продлить драгоценные мгновения. Однако стоило маме упомянуть бекон и французские тосты, шепнуть мне на ухо обещание, как я вскакивала. Мы редко проводили выходные дома. Всегда находился какой-нибудь фестиваль, ресторан, книжный магазин или кофейня, куда можно было отправиться втроем. В нашем мире неизменно царили счастье и любовь.

Мы существовали в неком подобии стеклянного снежного шара – тщательно воссозданная идеальная картинка.

Я осознала это уже потом. Когда стекло в шаре треснуло.

Правильно ли я все запомнила? Был ли утренний свет в их комнате настолько ярким, как я себе представляла? А французский тост – таким же сладким, как в моих воспоминаниях? Или реальность была немного скучнее, приукрашенная тем, что я видела по телевизору и о чем читала?

А затем меня возвращало к действительности. Девочка у нас в доме. Шепот родителей по ночам.

«Думаешь, она знает? Думаешь, она когда-нибудь вспомнит?»

При любой удобной возможности я пробиралась в комнату девочки, принося своих кукол и книги. Нравились ли они ей? Знала ли она, что с ними делать? Иногда я раскрашивала вместе с ней на полу, показывая, как держать в руке толстый красный мелок. Когда ей становилось скучно, я вырезала фигуры из бумаги для поделок. Девочка неотрывно следила за тем, как щелкают ножницы. Маленькие цветные кусочки бумаги падали на пол словно конфетти.

Иногда уголки ее губ чуть заметно приподнимались в неком подобии улыбки, и она по-кукольному хлопала густыми матовыми ресницами. Я гладила ее по руке и шептала успокаивающие слова, подражая действиям Мони.

Как ни странно, Мони вела себя с девочкой совершенно естественно. Осторожно укладывала ее в постель, словно та была хрупкой бумажной куклой. Нежно расчесывала ей волосы, напевая корейскую колыбельную. Я безошибочно угадывала мелодии, которые раньше она пела мне. В сущности, они сводились к ласковому воркованию, к неизменному заверению в том, что ничего плохого не случится.

– Хорошо, хорошо, – приговаривала Мони по-корейски.

Языковой барьер не играл роли. Их связь пролегала глубже – на том уровне, где требуется только дружеское участие.

Кормила девочку тоже в основном Мони, терпеливо вкладывая ей в рот ложку за ложкой, кусочек за кусочком. Успевая вытереть салфеткой там, погладить по щеке тут. Рядом с Мони девочка словно погружалась в транс, превращалась в послушный объект, готовый делать все что ни попросишь.

Когда ее кормила мама, процесс был чисто механическим. Она монотонно подносила девочке ложку ко рту, будто совала монеты в игровой автомат, при этом избегая зрительного контакта, словно один вид девочки был для нее невыносим.

Как-то вечером Мони пошла на благотворительный вечер в корейскую церковь, и поэтому купать девочку пришлось маме. Тихий всплеск, с каким мочалка каждый раз погружалась в воду, дарил странное ощущение покоя. Я взяла желтую утку и положила девочке на грудь. Она подтолкнула игрушку пальцем, наблюдая, как та лениво направляется к маме. Потом внезапно протянула руку и коснулась маминого предплечья. Их глаза встретились.

Мама дернулась, как от удара током, и посмотрела вниз, на маленькую ручку. Затем быстро ее стряхнула и продолжила мыть девочку, словно ничего не произошло. Позже я заметила, как она слегка потерла руку, как будто на ней остался отпечаток или ожог.

По выходным, когда папа не читал лекцию или не отлучался в кампус на собрание, он много времени проводил с девочкой. Приносил домой пончики с кремом или печенье с арахисовым маслом в надежде ее разговорить, затем брал купленное угощение и отправлялся к ней в комнату. Девочка терпеливо ждала на голубом деревянном стульчике из детского кухонного гарнитура, который раньше принадлежал мне. Папа садился на розовый стульчик, несуразно вытянув длинные ноги, что придавало ему сходство с марионеткой. Я с порога наблюдала, как он подталкивает по столу угощение. Девочка пару мгновений изучала его, а затем отправляла в рот обеими руками.

– Я Патрик. А тебя как зовут?

Девочка молча глядела на него, работая челюстями.

– У тебя есть имя? Как зовут твою маму?

Она продолжала жевать, затем облизывала пальцы.

– Ты знаешь, где твоя мама? А папа?

Сколько бы вопросов ни задавал отец, ответом ему неизменно служил пустой взгляд. В конце концов терпеливое выражение на его лице сменялось разочарованием и, возможно, даже легким раздражением.

– Ты слишком на нее давишь, – сказала мама перед ужином, со стуком расставляя тарелки. Будь у них кожа, на ней остались бы синяки.

– По крайней мере, хоть кто-то из нас пытается с ней поговорить, – резко ответил папа и, взяв тарелку, направился к себе в кабинет.

Вероятно, спор на этом не закончился, поскольку на ночь Мони отвела нас с девочкой к себе в комнату.

На следующее утро я заметила у мамы на щеке порез, кожа вокруг ранки вздулась, как слоеное тесто. Мама молча приготовила мне миску хлопьев. Потом в кухню вошли Мони с девочкой. Не выпуская одну ладонь из руки Мони, другую она приложила к своей щеке. Мама вспыхнула от смущения и поспешно удалилась наверх. Я ничего не сказала.

Потом папа отвез меня в школу. В машине он включил радио погромче, как будто хотел заглушить вопросы, которые могли у меня возникнуть.

В конце месяца, когда на улице стало прохладнее, я попросила разрешения взять девочку с собой на детскую площадку. Сначала мама колебалась.

– Свежий воздух и общение с другими детьми пойдут ей на пользу, – убеждала я.

Мама закусила губу – в последнее время она часто так делала.

– Не отпускай ее от себя. И следи в оба.

– Хорошо.

– Айла…

– Я поняла. Не переживай.

Мама смотрела нам вслед через окошко входной двери. Взяв девочку за руку, я повела ее по тротуару. Листья кружились у нас под ногами, подхваченные порывами теплого послеполуденного ветра.

Соседские дети в большинстве своем равнодушно отнеслись к появлению в их мире нового существа, в отличие от своих родителей, которые вели «взрослые» разговоры – тихое шушуканье за обеденным столом.

«Значит, они все-таки оставили ту девочку?»

«Подобное нечасто встретишь… Я хочу сказать, мы поступили бы точно так же».

«Правда?»

Для детей же она была просто частью общей массы. Еще одним вполне безобидным ребенком, который ждал своей очереди на горку.

Для всех, за одним исключением. Всегда находится кто-то один.

Та девочка жила в двух кварталах от нас. Не помню, как ее звали. Шайна? Шона? Одно из тех имен, в которых нужно растягивать гласную. Ее отец работал в машиностроительной компании и следующей весной перевелся в другой штат. Больше мы ее не видели.

Казалось бы, я должна помнить ее имя после того, что произошло.

Сначала Шайна, или как ее там, бросала на нас тяжелые взгляды. Скользила по девочке своими глазами-лифтами, накручивая на палец длинные белокурые пряди. Я отвечала таким же тяжелым взглядом – навык, приобретенный мною за годы на игровой площадке.

– Чего тебе? – наконец спросила я, не выпуская руку девочки, которая перевела взгляд с меня на Шайну.

– Она тебе не сестра.

– С чего ты взяла?

Девочка сморщила нос, как будто унюхала что-то отвратительное.

– Вы совсем не похожи. Сестры должны выглядеть одинаково.

– Кто сказал, что мы сестры?

– Моя мама. Она говорит, если ее оставят, к вам обеим возникнет много вопросов. Вот почему вы не можете быть сестрами.

У меня вспыхнули щеки. Глаза защипало. Мне хотелось сказать девочке, что ее мама не знает, о чем говорит. Что ее слова оскорбительны. Что она меня унизила. Мне хотелось послать ее к черту.

Но еще одно слово – и жжение грозило вылиться в нечто более постыдное, чем просто молчание.

Я села на скамейку, по-прежнему не выпуская руку девочки. Она посмотрела на Шайну, затем снова на меня. В ее широко распахнутых глазах застыло странное выражение.

Вскоре мы ушли домой.

Убедившись, что мы выдержали испытание, мама на следующий день, к моему неудовольствию, снова отправила нас на детскую площадку.

Шайна опять была там: раскинув руки, с громким смехом крутилась на карусели, изображая серфера. Она была так увлечена, что даже не заметила нас.

Девочка потянула меня за руку. Я одернула ее. Она потянула снова. Я посмотрела на нее и вместо привычной пустоты обнаружила в ее глазах рвение, настойчивое желание освободиться.

Я выпустила ее руку.

Вскоре мне наскучило за ней следить. Только сообразив, что ее нигде не видно, я приступила к поискам. Паники не было; чутье подсказывало мне, что она не убежит.

Я обнаружила девочку пять минут спустя под зеленой горкой-желобом. Шайна тоже была там – губы сложены в форме буквы О, в одной руке зажата прядь ее собственных волос, другая выставлена ладонью вверх, будто она тоже недоумевала, как такое вышло.

Вся левая половина ее головы была острижена.

На гравии лежали ножницы. Я узнала их.

Позже, когда меня спросили о случившемся, я изобразила удивление. Может, Шайна сама это сделала?

Девочка посмотрела на меня и встала.

На следующий день она заговорила.

– У вас есть вафли с Микки? Меня зовут Марлоу, – сказала она в то утро, когда прорвалась плотина и слова потоком хлынули у нее изо рта, как будто долгое время что-то удерживало их внутри. Ее курчавые волосы напоминали разворошенное гнездо, ночная рубашка, наполовину заправленная в трусы, перекрутилась, как кубик Рубика.

Кто-то или что-то перепрограммировало мозг девочки. У нее в голове сработал переключатель. Она проснулась другой. И говорила так, словно никогда не умолкала.

– Еще сиропа, пожалуйста, – явственно произнесла она, обращаясь к Мони.

Та безмятежно улыбнулась – будто всегда знала, что девочка в конце концов заговорит, – и передала Марлоу пластиковый диспенсер в форме кленового листа. Девочка выдавила щедрую порцию и небрежно размазала сироп по вафле синей пластиковой вилкой.

После завтрака родители помчались с ней к детскому психологу, как будто она получила травму и нуждалась в скорейшей медицинской помощи. Почините это, похоже, оно сломалось.

– Она по-прежнему ничего не помнит до того момента, как ваша дочь ее нашла, – сказала доктор, прикрывая дверь игровой комнаты с деревянными столиками и стульями, пазлами, куклами и книгами в разноцветных ящиках. Я наблюдала за Марлоу через окошко: она вертела в руках тряпичную куклу с черными волосами из ниток и желтыми глазами-пуговицами.

– Как вы считаете, почему она вдруг заговорила? – спросил папа.

Не успел он закончить фразу, как врач, латиноамериканка с туго стянутым на затылке пучком, закивала.

– Просто поразительно, насколько быстро девочка оправилась от пережитой травмы.

– Быстро? Это произошло буквально за ночь, – сказала мама.

– Действительно. Дети, как правило, восстанавливаются быстрее взрослых. Они демонстрируют настоящие чудеса. Мы провели некоторые предварительные тесты. Разумеется, ей нужна дальнейшая терапия и оценка состояния, но я бы сказала, что она находится на уровне шести-семилетнего ребенка. Вам следует ею гордиться.

Мама попятилась.

– Она не наша дочь.

– Стелла… – пробормотал папа себе под нос.

Доктор Сируэлос опустила голову, затем вновь посмотрела на родителей.

– Это подводит меня к следующему вопросу. Вы думали насчет дальнейших планов? Что будет после того, как истечет срок временной опеки?

– Дальнейших планов?.. – безучастно переспросила мама.

– Марлоу ничего не помнит из прежней жизни. Насколько известно, вы – единственная семья, которая у нее есть. Нам еще предстоит выяснить обстоятельства ее прошлого. Жив ли кто-нибудь из ее родственников. Если вы не планируете выстраивать с ней длительные отношения, тогда лучше разорвать их сейчас. Дайте ей шанс начать жизнь с теми, кто будет с ней в долгосрочной перспективе.

Ее спокойный тон не смягчил напряжение, которое отпечаталось на мамином лице. Папа протянул руку и похлопал маму по плечу, словно проверяя, все ли с ней в порядке.

– Мы еще не обговаривали детали. Нам нужно обсудить это наедине. – Папа перевел взгляд на меня, словно внезапно вспомнил, что я тоже там.

– Понимаю, – сказала доктор Сируэлос. – А пока, пожалуйста, держите меня в курсе, если заметите любые существенные изменения в состоянии Марлоу.

Она направилась к двери, чтобы позвать девочку.

– Как думаете, ее память восстановится? – резко спросила мама.

– Только время покажет. Возможно, завтра она все вспомнит. А возможно, никогда.

Мама задумчиво кивнула, глядя на Марлоу через окно. Та подняла куклу и улыбнулась.

Неделю спустя к нашему дому подъехала машина шерифа Ванденберга. Он отрастил бороду. Судя по всему, папа его не ждал.

– Прошу, заходите, – сказал он, придерживая входную дверь.

Мони предложила гостю чай, но тот отказался.

– Надолго не задержусь. Я в городе по другому делу. Просто решил заскочить по пути. Слышал о вашем маленьком чуде.

В кухню вошла Марлоу. Шериф Ванденберг на секунду умолк, воззрившись на нее. Уже тогда она обладала способностью притягивать к себе взгляды.

– Ты, стало быть, Марлоу? – дружелюбно спросил он.

– Мне шесть.

– Правда? Ну здорово. Ты меня помнишь?

– Нет, – без обиняков заявила она и спряталась за Мони, теребя свою рубашку.

Мама положила руки мне на плечи. Не Марлоу, а мне.

– Она до сих пор немного боится говорить при посторонних.

Шериф Ванденберг кивнул.

– По словам доктора Сируэлос, еще слишком рано допрашивать маленькую леди.

– Думаю, это разумно, – сказал папа. – Лучше действовать не спеша.

– Правильно. Но раз уж я здесь, не возражаете, если я задам несколько вопросов Айле?

Папины брови поползли вверх. Он внимательно посмотрел на меня и пожал плечами:

– Не вижу причин для отказа.

Я пошла за шерифом Ванденбергом в гостиную. Родители остались на кухне, а Мони отвела Марлоу в комнату поиграть.

– Где бы ты хотела сесть?

Я глянула по сторонам, затем вниз.

– На полу.

– О… конечно. Только предупреждаю, колени у меня уже не те, что раньше.

Мы сели на кремовый ковер. Я водила по нему руками, подбирая маленькие катышки, лишь бы не смотреть на шерифа.

– Айла, ты хорошо помнишь ту ночь, когда нашла свою подругу Марлоу?

– Она мне не подруга.

Шериф прищурил глаза.

– Нет?

– Ну, не совсем.

– Жуткая тогда выдалась ночка.

– Ага.

Я подняла глаза. Его густая лоснящаяся борода резко контрастировала с отполированной лысиной.

– Помнишь, что ты делала прямо перед тем, как нашла Марлоу?

– Да. Мы ели лапшу. Она была немного острой.

– Вы все находились в доме?

– Да. Мони. Мама. Папа.

Шериф сунул в рот жевательную пастилку. В наступившей тишине хрустнула карамельная глазурь.

– Айла, в тот вечер ты не заметила ничего необычного?

– В каком смысле «необычного»?

– Не такого, как всегда. Возможно, твои родители или бабушка делали что-то, чего обычно не делают.

Я помотала головой:

– Мы в последний раз ужинали в летнем домике. Мони всегда готовит.

– И ничего не показалось тебе странным или необычным?

Изо рта у него шел сладковатый мятный запах.

– Нет.

– Что ж, ладно. Будь умницей.

Шериф извлек из кармана розовую пастилку и протянул мне. Она медленно таяла у меня в кулаке. Раскрыв ладонь, я посмотрела на липкое розовое пятно, затем вскинула глаза. Марлоу сидела по-турецки на полу в прихожей и, пристально глядя на меня, повторяла движения моей руки.

– На той стороне улицы грузовой фургон!

Я приникла носом к стеклу, чтобы лучше видеть происходящее из своего гнездышка на белом деревянном подоконнике. Марлоу вскарабкалась ко мне и оперлась ладонями о стекло, выглядывая наружу.

– Кто это? – Она указала на пожилую леди, которая стояла на газоне возле дома.

У женщины были огненно-рыжие крашеные волосы, однако даже со своего места я заметила пробивающуюся у корней седину. Уперев руки в широкие бедра, женщина что-то говорила одному из грузчиков.

– Наверное, она въезжает.

Мы посмотрели по сторонам в надежде выяснить что-нибудь еще о новых соседях.

– Айла! Марлоу! – долетел снизу голос Мони.

Я взяла Марлоу за руку и стащила с подоконника. Она вытянула шею, все ее внимание было приковано к происходящему за окном.

Ладонь Марлоу надежно лежала в моей руке.

За последние восемь с небольшим месяцев это вошло в привычку. Она осталась с нами, опеку продлили. «До конца весны», – сказал папа. Прошла зима, и с каждым днем положение девочки в доме упрочивалось, подобно тому как спрессовывается снег, слой за слоем, пока наконец не застывает ледяной глыбой.

Наш повседневный быт вращался вокруг нее, и постепенно Марлоу стала его неотъемлемой частью. Мони по-прежнему кормила ее палочками, так что в конце концов Марлоу просто поворачивала голову и открывала рот. Пожилая кореянка успела к ней привязаться, словно их соединяла незримая нить.

Папа вечно был занят на лекциях или проверял работы студентов дома, у себя в кабинете. Однако в конце дня он неизменно спрашивал у мамы: «Как девочки? Хорошо себя вели? Дали хальмони отдохнуть?» Потом задерживал взгляд на Марлоу и ласково трепал ее по голове, точно бездомного щенка, которого мы приютили.

В череде ежедневных забот мама, пускай и с неохотой, все же смирилась с прибавлением в нашем семействе. Каждое утро она поднимала нас с постели, помогала справиться с зубной щеткой, загружала в стиральную машину дополнительный комплект вещей и ставила за ужином дополнительную тарелку. Хотела она того или нет, это стало частью ее образа жизни, ее среды обитания.

Куда бы мы ни шли, прохожие оглядывались на Марлоу и отпускали комментарии в наш адрес. Как будто ее яркая внешность располагала к тому, чтобы открыто выражать изумление и задавать вопросы. Как будто одним своим видом она давала им разрешение. Я внутренне негодовала, мне хотелось оградить ее от этих вуайеристов.

– У вас прелестная дочурка, – как-то раз сказала женщина в супермаркете, пристально глядя на Марлоу. Я сидела в тележке, прижав к груди коробку с цветными колечками для завтрака, прикрываясь ею словно щитом. Само собой, женщина говорила не обо мне.

Мама открыла рот, чтобы ее поправить. Но так ничего и не ответила. Ее руки сжимали прорезиненную зеленую ручку тележки, плечи поникли, а складки возле губ стали жестче. Она отвела глаза, чтобы не встречаться с Марлоу взглядом, и двинулась дальше.

Только у мамы получалось не обращать на Марлоу внимания.

Когда девочка задавала вопрос или смотрела на тебя, нельзя было просто от нее отмахнуться. Ее тяжелый взгляд проникал в самое нутро, заполняя тебя точно густой сироп, капля за каплей. Светлые, медового цвета глаза следили за тобой с собственническим интересом, заставляя почувствовать свою нужность. Поверить в свою значимость. Не только для нее, но и вообще.

Мони вновь окликнула нас.

Я взяла Марлоу за руку и потащила из своей комнаты.

– Мони зовет, – прошипела я ей на ухо.

– А как же новые соседи…

– Они никуда не денутся.

В кухне Мони завязывала бант из розовой пластиковой ленточки.

– Чем вы там занимались? – Она затянула ленту и посмотрела на нас.

– Наблюдали за новыми соседями, – ответила я.

Мони вручила мне круглый пластиковый контейнер с кособоким розовым бантом. Содержимое было теплым и пахло чесноком.

– Для новых соседей, – пояснила она. – Идемте здороваться.

– Но ведь они только что приехали.

Я старалась держать свою ношу как можно ровнее.

– Да. Приветственный подарок.

Марлоу указала на контейнер:

– Что такое приветственный подарок?

Мони подталкивала нас к входной двери. Несмотря на хрупкое телосложение, она обладала огромной силой и напористостью.

– Разве ты не знаешь, что значит «приветствие»?

– А зачем им это нести?

– В Корее так показывают уважение новому соседу. Приветствуют его подарком, – сказала Мони по-корейски, и ее тон заставил Марлоу умолкнуть, как будто она сказала что-то плохое.

За время, проведенное с Мони, Марлоу немного усвоила язык, что еще больше укрепило их связь.

Мы гуськом двинулись за Мони, торопливо шагавшей впереди. Она не любила тратить время попусту.

Рыжеволосая женщина, которую мы видели сверху, выглянула из-за большого желтого фургона и нахмурилась, а затем размашистой походкой вышла на газон перед домом. Несмотря на прохладную апрельскую погоду, с нее градом лился пот.

– Здравствуйте. Вы что-то хотели? – спросила она твердо и отрывисто.

Мони с любезной улыбкой слегка наклонила голову и подтолкнула меня.

– Вручи ей, – громко прошептала она.

Чуть покачнувшись вперед, я подняла контейнер и торжественно произнесла:

– Добро пожаловать в наш район. Мы живем вон там. – Я указала на синий дом с темными ставнями.

Женщина прищурила один глаз и посмотрела через дорогу.

– Ага. Понятно. А это у тебя что?

– Я бабушка, – сказала Мони, продолжая улыбаться, и похлопала меня по голове. – Я готовить вам еду. Пожалуйста, угощайтесь. Добро пожаловать.

– Пахнет изумительно. – Женщина поднесла контейнер к носу. – Меня зовут Клара Ада Йейтс. Можете звать меня Адой.

– Мое имя Ён-Ми. Но все звать меня хальмони.

– Откуда у вас такое имя? – спросила Ада. Голос у нее был грубый и резкий, она почти не делала пауз между словами.

– Корея.

– Мой младший брат воевал там. Но он больше не с нами.

Мони опустила глаза.

– Мне очень жаль.

– Ох… Я его никогда не любила. Он был алкоголиком. Бил жену.

Мони поспешила скрыть удивление.

– Нам пора. Пожалуйста, добро пожаловать еще раз.

– Уже уходите? Нет. Останьтесь. Поможете нам разгрузить пожитки. Честно говоря, бо`льшую часть следовало выбросить еще до отъезда.

Подобная бесцеремонность не была для Мони в диковинку. После переезда в эту страну она быстро усвоила, что у некоторых американцев напрочь отсутствует понятие о личных границах, и предпочитала попросту этого не замечать. За годы жизни в Америке Мони научилась справляться с досадными, не зависящими от нее обстоятельствами.

– Ох, я слишком старая, – улыбнулась она, беря нас с Марлоу за руки.

– Старая? По вам не скажешь, – заметила Ада с басовитым грудным смехом.

– Это Айла и Марлоу. – Мони выставила нас перед собой как два маленьких буфера.

Ада оглянулась куда-то назад, затем поискала взглядом вокруг фургона.

– Я уже говорила, что переехала сюда со своим внуком? Он примерно вашего возраста. Будет славно, если вы, ребятки, подружитесь. – Она снова огляделась. – Сойер. Сойер! Должно быть, мальчишка где-то на заднем дворе. Сходите поищите его, ладно? И спасибо за все!

Она похлопала по контейнеру, как по барабану.

Мони вскинула бровь.

– Пожалуйста.

Предоставив нам искать внука, женщина поспешила обратно в дом, несколько раз оглянувшись через плечо.

Я взяла Марлоу за руку и направилась к заднему двору. Дом был отделан бледно-желтым сайдингом, на краю участка стоял серый сарай. Растущий поблизости большой куст сирени вдруг затрясся, осыпав землю дождем фиолетовых лепестков-конфетти. Из куста вынырнул худощавый мальчик с тоненькими, как у олененка, руками и ногами. Вся его фигура была угловатой и нескладной. Песочного цвета волосы падали на зеленые глаза, пристально смотревшие на нас.

– Там в сарае под потолком осиное гнездо, – сообщил он и стукнул длинной палкой по крыше.

Покосившись наверх, Марлоу спряталась за мою спину.

– Вы сестры?

– Что?

– Сестры. У вас одинаковое выражение лиц.

Я мотнула головой, как будто это что-то проясняло, и поискала взглядом гнездо.

– Ты Сойер?

– Ага. – Мальчик снова ударил палкой по черной черепице, из-под которой с жужжанием вылетела единственная оса и унеслась в небо. – Мы с бабушкой приехали сюда из Вайоминга. Бывала там? У нас по улицам бродят лоси. Ты когда-нибудь видела лося?

– Вживую нет. – Я отмахнулась от другой осы. Марлоу пригнула голову. – Зачем тогда ты переехал в Миннесоту?

– Пришлось. Я буду жить с бабушкой Адой.

– Почему?

– Отец ушел из дома.

Что-то в его голосе заставило меня прекратить расспросы. Мальчик ударил по крыше еще сильнее; в стороны полетели кусочки коры.

– Прекрати, – велела я.

– Я хочу достать гнездо.

– Если ты его собьешь, осы разозлятся и покусают нас.

– Бабушка Ада говорит, что яд можно высосать. Так что ничего с тобой не случится.

Я фыркнула.

– Не хочу, чтобы меня ужалили. И вообще, вдруг у нее аллергия.

Марлоу энергично закивала.

– Да. Мы не хотим, чтобы нас ужалили. Так что перестань.

Сойер опустил палку.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – Он сощурил один глаз и растянул губы, обнажив огромные кривые резцы.

– От твоей бабушки. Это она велела тебя найти.

Мальчик сунул руку в карман и пару секунд смотрел в землю, словно обдумывая варианты.

– А тебя?

– Что – меня?

– Как звать?

– Айла.

– А ее? – Он махнул палкой.

– Марлоу.

– Ладно, Айла и Марлоу. Я не буду сбивать гнездо.

Когда он повернулся, чтобы выбросить палку, на траву шлепнулся какой-то предмет. Нагнувшись, я разглядела маленькую пластиковую фигурку рыцаря в шлеме с опущенным забралом. На его блестящей поверхности играли солнечные блики.

– Сойер!

– Бабушка Ада зовет. Надо идти, помочь ей. Еще увидимся.

Он отсалютовал рукой, и вскоре его непослушная шевелюра скрылась за углом сарая.

Вечером, после ужина, папа вернулся домой с тортом в форме печенья и протянул белую коробку, чтобы мы ее открыли.

– Марлоу, солнышко, вообще-то он для тебя.

Она радостно захлопала в ладоши при виде большого печенья с шоколадной крошкой, украшенного белой и черной глазурью.

– Ох как чудесно! – заявила Мони и немедленно отправилась в кладовую за бумажными тарелками.

Мама за кухонной стойкой вытирала полотенцем вымытую после ужина кастрюлю.

– Когда ты успел его купить, Патрик? – натянуто спросила она.

– Ушел с работы немного пораньше.

– Студенты не возражали?

Папа в упор посмотрел на нее.

– Нет, не возражали. Кроме того, сегодня особый повод.

– Что за повод? – Я наклонила коробку, чтобы рассмотреть содержимое.

Марлоу поддела пальцем белую глазурь и облизнула.

– Завтра мы все идем в суд. – Отец покосился на маму.

– Зачем?

– Ну… – Он глубоко вздохнул. – Марлоу официально станет частью нашей семьи.

Я тоже непроизвольно глянула на маму. Ее щеки вспыхнули.

Вернулась Мони со стопкой бумажных тарелок, украшенных орнаментом из розовых и голубых цветов.

– Для особенного дня.

– Мы удочеряем Марлоу. Она будет твоей сестрой, Айла. – Папа выпятил грудь. По его лицу расползлась широкая улыбка.

– Я думала, она уже моя сестра.

Вслед за Марлоу я обмакнула палец в глазурь, только не в белую, а в черную.

– Эй! – Она отпихнула меня. – Подожди, пока Мони отрежет тебе кусочек.

Папа наклонился к ней.

– Марлоу, ты понимаешь, что это значит?

Марлоу улыбнулась.

– Мне не придется уходить?

– Нет, зайка, не придется. Ты часть нашей семьи. Я твой папа, а Стелла твоя мама.

Хлопнув дверцей, мама убрала кастрюлю в шкафчик.

– Мам, значит, у тебя теперь будет две дочери, – сказала я.

Не удостоив меня ответом, она шагнула к коробке с тортом. Лицо у нее пылало. Она протянула руку и сильно ударила по торту ложкой. Один раз, другой. Затем кивнула на потрескавшееся угощение.

– Ну, кому кусочек? – и с невозмутимым видом потянулась за тарелкой.

Проснувшись посреди ночи, я села в постели. До моего слуха донеслись приглушенные голоса. Тихий шепот постепенно становился громче, резкие интонации били мне в уши точно стрелы. Я не могла разобрать ни слова. Да и не хотела. Боялась услышать то, что произносили эти разгневанные голоса.

Не помню, когда ее заметила, но испуга не почувствовала. Мне было только любопытно, когда и как она там оказалась.

Марлоу сидела в углу в окружении моих плюшевых игрушек и кукол. Затем она медленно поднялась, подбежала и закрыла мне уши маленькими ладошками, так что в конце концов не осталось ничего, кроме звука ее дыхания возле моей груди.

[Студия]

Джоди Ли: То есть вы не считаете себя склонной к насилию?

Марлоу Фин: Если меня не провоцировать, я никого и пальцем не трону. В противном случае, разумеется, я отреагирую. Как любой нормальный человек. Людям свойственно проявлять ответную реакцию. Мы не морские кораллы.

Джоди Ли: Кое-кто утверждает, что за вами закрепилась определенная репутация.

Марлоу Фин: Какая репутация?

Джоди Ли: Не секрет, что у вас… вспыльчивый характер, скажем так. В частности, вы проявляли несдержанность в отношении представителей прессы.

Марлоу Фин: Пиявки не являются представителями прессы. Они не журналисты. Вот вы журналист, Джоди. Они – нет.

Джоди Ли: Пиявки, о которых вы постоянно упоминаете, – папарацци?

Марлоу Фин: Хуже.

Джоди Ли: То есть?

Марлоу Фин: Папарацци делают снимки. Приятного мало, да. Но пиявки пишут ложь. Знаете, как снять пиявку, Джоди?

Джоди Ли: По правде говоря, никогда с ними не сталкивалась.

Марлоу Фин: Нужно найти, где у нее рот. В этом весь фокус – нужно взять ее за глотку.

Джоди Ли: Не возражаете, если я перечислю несколько прозвищ, которыми вас наградили «представители СМИ» – назовем их так?

Марлоу Фин: Конечно. Почему бы и нет?

Джоди Ли: «Безумная Марлоу», «взрывная Фин», «чокнутая Эм»…

Марлоу Фин: Очаровательно, не правда ли?

[Подборка видеоматериалов, Марлоу и представители СМИ]

Джоди Ли: Бесспорно, Марлоу заслужила репутацию человека, избегающего внимания прессы и порой склонного к несдержанности. В 2006 году в ходе инцидента возле отеля «Иви» она вытолкнула на улицу фотографа, сломав ему руку. Весной потерпевший подал иск, но спор был урегулирован во внесудебном порядке. Подробности до сих пор не разглашаются. В 2010 году на Марлоу снова подали в суд – теперь за то, что она вылила бутылку воды на голову репортера в Нью-Йорке.

[Студия]

Марлоу Фин: Я никогда и никого не трогала. Фотограф у «Иви» меня толкнул. Я просто пыталась выбраться оттуда в целости и сохранности.

Джоди Ли: А как же крики и ругань? В прессе это назвали «истерикой».

Марлоу Фин: [Пожимает плечами] Пускай говорят что им угодно. Если они так напечатали, еще не значит, что так и было. Мы живем в ужасном мире, правда?

Джоди Ли: Я собираюсь затронуть тему, о которой, возможно, нелегко говорить. Попробуем?

Марлоу Фин: Вы прирожденный дипломат, Джоди. Это мне в вас и нравится.

Джоди Ли: Значит, не возражаете?

Марлоу Фин: Валяйте.

Джоди Ли: У вас были некоторые проблемы с зависимостью. Говорю как есть. [Выставляет перед собой ладони] Полагаете, вы полностью от них избавились?

Марлоу Фин: Я никогда не избавлюсь от них до конца. Но сейчас мне определенно лучше.

В моей жизни бывали по-настоящему темные дни. Вряд ли многие отдают себе отчет в том, что снимки в журналах и на рекламных щитах – всего лишь образы. Всего лишь чьи-то представления обо мне. Они и близко на меня не похожи.

Джоди Ли: Можете немного рассказать об этих темных днях в вашей жизни? Я брала интервью у самых разных людей с зависимостью в прошлом либо в настоящем. И все говорят одно и то же: в какой-то момент они поняли, что достигли точки невозврата. Каким он был для вас – самый темный момент, когда все изменилось?

Марлоу Фин: Таких было… [Поднимает два пальца]

Джоди Ли: Расскажите о первом.

Марлоу Фин: Мой первый опыт работы моделью в Европе. Мы часто слышим о том, как модели отрываются на тусовках. Нюхают. Закидываются. У меня все было не так. По крайней мере, с самого начала. Я старалась ни во что не ввязываться – сосредоточиться на работе и не терять голову. Мне правда нравилась моя работа. Но, клянусь, чем больше я старалась удержаться на этом… канате… чем выше поднималась, тем сильнее мне предстояло упасть.

Все началось с одного косяка. Один косяк с травкой на вечеринке в Барселоне. Вроде ничего такого, да? Мне просто стало любопытно. Я… возможно, я этого хотела. Хотела упасть. Через неделю я пила без просыха. Пустые бутылки не лгут. Через месяц принимала кокаин и экстази почти каждый вечер, потом днем, каждый день. Мою жизнь заволокло туманом. Не буду лгать и говорить, что жалею. Потому что мне нравилось торчать. Нравилось чувствовать прилив жара и оцепенение. Голова как будто отделялась от тела и… я обретала покой. Но… [пауза]

Джоди Ли: Что – но?

Марлоу Фин: Я часто просыпалась, не зная, где нахожусь. Не помня, что делала. Что делали со мной.

Помню одно воскресенье. В то утро звенели церковные колокола. Я проснулась в каком-то отеле во Флоренции совершенно голая. На кровати не было даже простыней. Я лежала одна. Не знаю, что произошло: минувший вечер стерся из памяти. Я натянула одежду – вещи были не моими – и вышла на улицу. Я находилась за гранью похмелья. В том состоянии, когда похмелье кажется более приятной альтернативой. Окружающий мир затих. Умер. Прохожие меня словно не видели. Как будто я стала призраком. И тогда я поняла.

Джоди Ли: Сколько вам было лет?

Марлоу Фин: Восемнадцать. Еще ребенок. Хотя чувствовала я себя на пятьдесят.

Джоди Ли: И вы обратились за помощью.

Марлоу Фин: Да. [Почесывает лоб] Обратилась.

Джоди Ли: И как, сработало?

Марлоу Фин: Ну, я ведь еще здесь.

Джоди Ли: Как отнеслась к этому ваша семья?

Марлоу Фин: Никак. По крайней мере, в то время. Это было легко скрыть. Приезжая домой, я разыгрывала настоящий спектакль, с восторгом разливаясь о своей фантастической карьере и о тех местах, где побывала. В реальности же… мне хотелось остаться в одиночестве.

Джоди Ли: Ходят кое-какие слухи… Не могли бы вы кое-что прояснить?

Марлоу Фин: Хорошо.

Джоди Ли: Ваша сестра Айла вышла замуж в 2012 году. Вы присутствовали на свадьбе?

Марлоу Фин: Да.

Джоди Ли: Вы тогда уже завязали?

Марлоу Фин: Нет.

Джоди Ли: Правда ли, что вам не очень обрадовались?

Марлоу Фин: Нет, неправда. Я была подружкой невесты. Айла заставила нас всех надеть платья мятного цвета. [Улыбается]

Джоди Ли: Правда ли, что вы поссорились со своей матерью, Стеллой Пэк?

Марлоу Фин: Боюсь, на этот вопрос нет однозначного ответа.

Джоди Ли: То есть ссоры не было?

Марлоу Фин: Я этого не говорила. Мы с матерью действительно повздорили на свадьбе.

Джоди Ли: Хорошо, Марлоу. Тогда следующий вопрос: правда ли, что вы пытались задушить свою мать?

Сойер насадил приманку на крючок и передал удочку мне. Жирный червяк собрался гармошкой на влажном металле; леска блестела в лучах солнца.

– Мой папа делает по-другому, – сказала я.

Стоячая вода в пруду была теплой. От червя исходил металлический запах.

– Я сегодня уже поймал шесть окуней. Закидывай.

Марлоу сидела на большом пятнистом камне у самой кромки воды, свесив ноги в фиолетовых сандалиях и окунув пальцы. Затем она наклонилась и провела по поверхности воды ладонями.

– Смотрите, головастики.

Сойер опустился на колени и потянул ее назад за белую хлопчатобумажную майку.

– Осторожнее, не то свалишься в воду.

– Здесь неглубоко, – сказала я, забрасывая леску. Раздался приятный всплеск, по воде пошли круги.

Сойер подвел Марлоу к своему месту и протянул ей коробку со снастями.

– Вот. Выбирай приманку.

Марлоу открыла коробку на коленях, словно книгу, и начала перебирать крючки с ярким оперением. Наконец она взяла похожую на сережку тяжелую серебряную блесну в форме капли.

– Сойер, можно эту?

Тот кивнул, не поворачивая головы: его поплавок только что нырнул в воду, а леска натянулась.

– Есть еще одна!

Он вытащил трепыхающуюся рыбу на траву и поднял. Зеленая чешуя сверкала на солнце, оранжевое брюшко надувалось и опадало.

Марлоу вскочила на ноги, коробка со снастями отлетела в сторону.

– Не наступи на нее, – предупредил Сойер.

Марлоу взяла у него рыбу и, недолго думая, поднесла к губам.

– Марлоу, дай ее сюда.

Крепко зажмурив глаза, она коснулась губами рыбьего рта и радостно взвизгнула.

– Я это сделала!

– Фу, гадость, – простонала я, подтягивая леску и вновь забрасывая удочку.

Сойер обернулся ко мне. На лице у него играла широкая улыбка, веснушки на носу потемнели от солнца.

Мы трое успели крепко сдружиться в то лето. Лето теплых сумерек и ловли светлячков; языков, воспаленных от переедания фруктового льда; испачканных ног, которые никогда не отмывались до конца; потных шей и горячих слипшихся волос; беготни по высокой, до колена, траве, пока с наступлением темноты нас не звали домой, где мы укладывались в постели, испытывая головокружение от насыщенного событиями дня.

Мы были дома.

Я по-прежнему там. Стоит закрыть глаза, и я переношусь в те времена, когда дни не были омрачены грустными мыслями и беспокойными предчувствиями того, что принесет следующий миг. Лето, которое подвело черту, – чистое, незапятнанное, лишенное сомнений.

Каждое утро мы трое встречались на поляне у леса. Заросли высокой травы покачивались, приветствуя нас в ветреные дни. Мы устраивали своеобразное совещание и строили планы на день. Кучка четвертаков, чтобы купить пиццу на заправке в полумиле от дома; флаг для нашей растущей крепости из веток; банка с маленькими лягушками, которых мы выпускали в ручей; трофейные сломанные часы, найденные у границы леса.

Наше поле. Место, где каждый день был наполнен обещанием новых таинств.

В то лето мы не ездили в летний домик. Родители обходили эту тему молчанием, словно коттеджа вовсе не существовало. Словно все, что было до Марлоу, не существовало. Я не лезла с вопросами. Папа впервые решил вести летние курсы, а мама вернулась на полную ставку копирайтера в рекламном агентстве. В ее отсутствие за нами с Марлоу присматривала Мони.

Мони привязалась к Сойеру с той же легкостью, что и к Марлоу. Она по очереди заключала нас в объятия (помню тонкую и дряблую кожу на внутренней стороне ее плеч) или звала обедать.

– Кушай, Сойер. Ты растешь, мальчик, – говорила Мони.

Его худоба рождала в ней тревогу, инстинктивное желание кормить, кормить и кормить. Она не знала о запасах вредной еды, которую Ада держала у себя в доме, позволяя нам поглощать сколько влезет, а сама тем временем устраивалась с ногами в кресле и смотрела «Все мои дети»[3].

На кухне у нее повсюду были развешаны «ловцы снов»[4], их разноцветные перья покачивались у нас над головами. Ада утверждала, что по материнской линии она на одну шестнадцатую лакота[5]. Как-то раз, когда Ада протирала пыль со своих «целебных кристаллов» и камней, расставленных по всему дому, я взяла один и спросила, для чего он.

– Сапфир – для процветания, детка.

– А этот? – Я подняла светло-зеленый камень.

– Фуксит. Для релаксации. – Она хохотнула, обнажив пломбы. – Хотя для этого у меня есть и другие средства вон в том шкафчике.

Я перевела взгляд на стеклянные бутылки, и Ада вновь усмехнулась.

После первой встречи между Мони и Адой установился настороженный нейтралитет. Тем не менее они всегда любезно приветствовали друг друга через улицу взмахом руки или кивком, пока мы носились из одного дома в другой.

В тот день несколько раз принимался дождь. В соседнем переулке устроили гаражную распродажу; машины сновали туда-сюда, на нашей улице было оживленнее обычного. Дождь стих, и Мони высаживала фиолетовые вербены вокруг почтового ящика, когда рядом притормозила «Хонда Цивик». За рулем сидел мужчина в квадратных очках. Марлоу, которая наворачивала круги по подъездной дорожке на своем велосипеде, остановилась. Мы с Сойером замерли с мелками в руках.

– Не подскажете, где Хаммерсмит-драйв?

Мони опустила садовую лопату и вытерла лоб.

– Ох, точно не знаю…

– Что, простите? – громко переспросил мужчина, выставив локоть в окно.

– Я не уверена, – повысила голос Мони.

– Вы разве не здесь живете?

На автомобиле был пробит глушитель, двигатель хрипел.

– Да, здесь.

– Тогда где находится Хаммерсмит-драйв? Я опаздываю, нужно кое-что забрать.

– Извините, я… – пробормотала она.

– Что за люди… Учите английский или проваливайте.

Я крепче стиснула желтый мелок. Каждое слово раскаленным железом вонзалось мне в уши. Я ненавидела этого гадкого типа. Не только из-за того, что он сказал, но и за то, что сказанное им так сильно на меня подействовало.

– А вот грубить необязательно.

На подъездной дорожке возле своего дома стояла Ада, скрещенные на груди руки делали ее фигуру еще внушительней.

Сделав вид, что не заметил ее, мужчина вывернул на дорогу.

– Вот-вот. Проваливай отсюда. Убирайся к черту! – почти выкрикнула Ада.

Он уехал, оставив после себя шлейф выхлопных газов и нанесенной обиды.

Мони посмотрела в конец улицы, словно желая убедиться, что мужчина действительно уехал. Затем поднялась на ноги.

– Вы не обязаны мне помогать, – запальчиво проговорила она.

– То есть как? – Ада расцепила руки.

Ничего не ответив, Мони ушла в дом. Невысаженные вербены так и остались в контейнерах для рассады.

Через несколько недель, когда Ада подвернула лодыжку, спускаясь по лестнице, Мони приготовила для нее и Сойера целый пакет с замороженной едой: контейнеры с рисом, пулькоги[6] и корейскими овощными блинчиками пачжон. Я видела с крыльца, как она оставила все это на пороге их дома.

Однажды вечером Мони отправила меня забрать контейнеры, которые она ценила на вес золота. Я постучала, но никто не ответил. Дверь была открыта; через дверную сетку долетал звук телевизора.

Я нашла Сойера в кухне. Он сидел за столом и рисовал в блокноте синей шариковой ручкой. Приложив палец к губам, Сойер перевел взгляд на кресло, где спала Ада. Из ее разинутого рта вылетало легкое похрапывание.

Сойер отодвинул свой стул и осторожно приблизился к бабушке. Я подошла следом. Встав по обе стороны от нее, мы глядели на почти неподвижную фигуру. На щеках Ады виднелись мокрые дорожки, ручейки слез струились по сухим складкам кожи. Ее грудь вздымалась и опускалась, под рукой лежала небольшая серебряная рамка стеклом вниз.

Сойер вытащил рамку из-под руки Ады и положил на журнальный столик. Я наклонилась ближе, изучая лицо женщины на фото. Хотя снимок был старым, женщина на нем – с блестящими волосами, в светло-зеленой блузке – выглядела молодо.

Глаза у нее были такими же, как у Сойера, с веселыми морщинками в уголках. Такая же широкая улыбка обнажала крупные верхние зубы. Женщина на фотографии смотрела вверх. Интересно, на кого? Кому она улыбалась?

Я не спросила Сойера о ней. То ли потому, что заметила в его глазах непривычную грусть, то ли мне попросту не представилось такой возможности: Мони позвала меня домой с улицы.

Мама с папой собирались на ужин. В центре Сент-Пола недавно открылся ресторан, и они уже несколько дней с восторгом обсуждали предстоящее свидание. Новое красное платье, купленное мамой по этому случаю, висело в прозрачном пакете на двери их спальни словно на выставке. Каждое утро, проходя мимо, я любовалась огненно-красной шелковой тканью, преодолевая искушение погладить блестящую поверхность.

Когда я вернулась домой с Мони, на меня тут же обрушился град вопросов.

– Айла, ты не видела мое платье? – спросила мама, пытаясь застегнуть сережку. Светлые волосы лежали на ее плечах идеально завитыми локонами.

– Нет, – быстро ответила я.

– Ты уверена? – с нажимом спросила она. Я наблюдала за движениями ее губ, красная помада самую капельку выходила за границы.

– Уверена. Я думала, оно висит на двери.

Мама покачала головой:

– Его там больше нет.

Вошел папа, на ходу засовывая бумажник в карман пиджака, и потряс ключами от машины.

– Стелла, ради бога. Мы опаздываем.

Мама раздраженно вскинула руки.

– Не понимаю. Оно висело там несколько дней, Патрик. Я купила его специально для сегодняшнего вечера.

Папа сочувственно пожал плечами:

– Знаю, но… – Он махнул рукой в сторону гаража. – Сомневаюсь, что для нас станут держать столик. Может, наденешь другое?

Мама вернулась через несколько минут, запыхавшаяся и растрепанная. На ней было простое черное платье без рукавов. Быстро поцеловав меня на ночь, она поспешила вслед за папой, который уже был за дверью, как вдруг резко остановилась. Ее взгляд метнулся вверх по лестнице.

Проследив за ним, я увидела Марлоу. Она сидела на верхней ступеньке и смотрела на нас сверху вниз как хищная птица. Ее руки были сложены на коленях, лицо – наполовину скрыто в тени.

Три недели спустя, играя у ручья с Сойером, я нашла платье. Насквозь мокрое, в грязных разводах. Едва узнаваемое. Подол юбки обтрепался. Я ткнула палкой, наблюдая, как оно извивается в воде, словно потревоженный аллигатор.

Темно-красное пятно, кровоточащий знак вопроса.

Бывают дни для ягнят. А бывают дни для волков.

Так говорила Мони.

Дни, когда я обдирала коленку, когда погода навевала тоску, когда меня безжалостно дразнил одноклассник. И другие дни – когда приезжал фургончик с мороженым, новое зеленое платье удостаивалось шквала комплиментов, а солнце припекало влажную после бассейна кожу.

– Дни для волков, – заявляла Мони, если я приходила на кухню хмурая и уставшая.

На столе стояла миска с начинкой для манду – пестрой смесью из рубленой свинины, лука, капусты, цукини и грибов. Мой нос наполнялся запахами бульона и чеснока; я следила за тем, как пальцы Мони бережно защипывают тесто, мягким белым коконом обволакивающее каждую порцию начинки. Аккуратно, по одному, она опускала пельмени в кипящую воду, а затем вытаскивала на тарелку передо мной и добавляла капельку соевого соуса и уксуса.

Я вонзала зубы в дымящееся кушанье, а Мони придвигалась ближе и с упоением наблюдала, как я ем. Меня это ничуть не смущало. Ее круглое, всепрощающее лицо светилось теплотой.

– Вот так. Пора отпустить волков. Освободить место для ягнят.

Мони приехала в Штаты, когда ей было двадцать четыре.

Ён-Ми Пэк, одна из немногих женщин, вошла в число избранных студентов, которым разрешили приехать для обучения. Шел 1957 год, и она ждала сына. Ён-Ми скрывала беременность и никогда не рассказывала об отце ребенка. Даже моему папе. Она назвала его Патриком в честь пастора, который помогал ей учить английский язык в методистской церкви, в квартале от ее пансиона.

Мони не любила говорить со мной о тех временах. Возможно, боялась, что я начну ее жалеть. Или ей попросту было слишком тяжело повторять все это вслух, проживать заново. Как-то раз папа обмолвился, что она скучает по своей семье: после войны Мони больше их не видела. Похожих историй было очень много… Я не лезла с расспросами.

Зато она с удовольствием рассказывала о моем папе.

О том, каким он был прелестным ребенком и как остальные корейские матери в церкви с завистью смотрели на его глаза-пуговки и пухлый ротик. Подобно всем американским мальчикам, он обожал хот-доги, но больше всего любил ее ке-ччигэ, острое крабовое рагу.

Правда, и дразнили его больше всех.

Такие насмешки вонзаются в грудь шипами и колют, проникая все глубже и глубже.

– Твой папа отличаться от остальных, – говорила Мони, подрезая ростки фасоли над металлической миской. – О, теперь он красавец. Все так говорить. Но твоему папе пришлось… быть смелым.

В ее глазах мелькала тревога, как будто она никогда не переставала беспокоиться о своем драгоценном сыне. Он всегда был единственным. Единственным, кто ел кимчи. Единственным, кто знал другой язык. Единственным не белым. Я спрашивала себя, сколько в нем сохранилось от того ребенка, вынужденно взявшего на себя роль первопроходца.

– Ему требоваться быть идеальным. Идеальным во всем. Лучшие оценки, лучший ученик. Даже сейчас. Понимаешь, Айла?

Я догадывалась, что Мони винит во всем себя. В том, что у ее ребенка не было отца. Возможно, именно из-за нее он вырос таким требовательным к себе. Она несла чувство материнской вины как знамя, изорванное и бесполезное, поскольку оно не могло исправить совершенные ею ошибки.

Я всегда видела в ней снисходительную и мягкую хальмони. Невозможно было представить ее другой. Любезная, приятная женщина, которая надевала розовый фартук с цветочным узором и готовила еду для своей семьи. Которая всегда отдавала другим самый лакомый кусочек, оставляя себе жалкие крохи.

Самопожертвование.

Она не знала иной жизни. Иного способа чувствовать себя цельной. Как будто сама ее кожа предназначалась для того, чтобы защищать нас. Она растягивалась, становясь все тоньше и прозрачней, грозя в любой момент лопнуть: сперва крошечная дырочка, небольшая прореха, и в конце концов – неизбежный разрыв.

В первое лето после переезда Ады и Сойера у нас на кухне стало еще жарче из-за сломанного кондиционера. Жара только нагнетала и без того растущее напряжение в доме.

В один из дней папа принес мороженое. Мы сидели за кухонным столом в почти полной тишине, изредка нарушаемой постукиванием ложек.

Мама ела медленно, методично, словно через силу заталкивая в себя каждый кусочек. Она сидела прямо напротив Марлоу. Я так и не поняла, что сделала – или не сделала – Марлоу. Что отразилось у нее на лице или беззвучно слетело с губ.

Как бы то ни было, маме это не понравилось.

Ее ложка с громким звоном упала в тарелку. Она отряхнула руки и отодвинула стул.

– Что-то не так? – спросил папа, не поднимая головы. Очевидно, ему не хотелось подливать масла в огонь.

Мама сузила глаза и раздраженно бросила:

– Не знаю, Патрик. Что может быть не так?

Ее пальцы с силой сжались на светло-зеленой пластиковой миске.

Мони втянула воздух сквозь зубы.

Несколько мгновений папа сидел как в воду опущенный и молчал, потом снова зачерпнул мороженое.

– Разумеется, все хорошо, – продолжила мама. – Просто замечательно.

Она резко, с досадой тряхнула головой и вышла из кухни.

Мони медленно выдохнула. Ее облегчение передалось мне.

Тем летом папа иногда брал меня в университет. Полки на стене в его кабинете были забиты книгами, и я любила водить пальцем по гладким блестящим корешкам. Время от времени заходили студенты – что-то обсудить или задать вопрос. По большей части я не обращала на них внимания.

Помню только одну женщину с вьющимися каштановыми волосами. Она показалась мне особенно красивой, живым воплощением Ариэль (в то время я была помешана на «Русалочке»). Я хотела спросить, знает ли она Ариэль, но сочла свой вопрос глупым и промолчала. Женщина так и не назвала мне своего имени, хотя вела себя так, будто мы знакомы, и даже вручила мне альбом для наклеек. Внутри лежала закладка с единорогом и розовой кисточкой.

Папа велел мне подождать снаружи и закрыл дверь.

Я села на один из жестких деревянных стульев в коридоре. Некоторые наклейки можно было потереть и понюхать. Я поднесла к носу ту, на которой была изображена танцующая виноградина.

Так повторялось еще несколько раз, с другими альбомами. Другими безделушками и прочей мишурой, чтобы меня отвлечь.

Странно, как запоминаются подобные мелочи. В то время как другие вещи невольно стираются из памяти.

Я помню выражение лица Мони, ее сосредоточенный взгляд, когда она готовила суп из бычьих хвостов и тщательно, каплю за каплей, собирала жир с кипящего бульона. Но я не могу вспомнить, как она выглядела во время нашей последней встречи. Улыбалась ли? Была ли в очках? Или сняла их и положила на стопку журналов у себя в спальне?

Некоторые воспоминания становятся частью тебя, и ты черпаешь в них силы, когда больше не за что цепляться. А есть те, что появляются и исчезают, как потрепанные временем обрывки ткани, которые уносит последний порыв ветра.

Рен обвела пустым взглядом квартиру на цокольном этаже.

Цементные стены, низкий потолок и единственное окно, выполняющее функцию аварийного выхода, отпугнули бы кого угодно. Однако ей было не привыкать к жизни в подобных местах. Рен кивнула, когда хозяйка – женщина средних лет, с легким восточноевропейским акцентом – назвала ежемесячную сумму и вручила ей комплект изношенных ключей.

– Я не терплю просрочек, – сказала она. – Либо платите, либо выметайтесь.

– Я поняла.

Краем глаза Рен отметила паутину в углах и ржавые трубы над головой.

Внезапно хозяйка смерила ее пристальным взглядом.

– Сколько тебе? Уже есть двадцать один?

– Да.

– Китаянка? – спросила женщина.

– Нет. Хотя у меня азиатские корни.

Хмыкнув себе под нос, женщина ушла. Дверь переклинило – закрыть удалось не с первого раза. Сама не зная почему, Рен заперлась на замок, хотя женщина выглядела безобидной. Затем она протянула руку к пыльной лампочке на потолке и покрутила, чтобы та перестала мерцать. Внезапно на нее навалилась усталость. Металлическая кровать с матрасом была единственным предметом мебели. Глаза сомкнулись, едва она легла.

Следующие несколько недель Рен провела в поисках работы. Временной подработки. Чего угодно, лишь бы разжиться несколькими долларами. Всякий раз, когда шариковая ручка замирала напротив того или иного поля в анкете, она медлила и бросала затею. Ей нечем было заполнить эти пробелы. Нечем похвастаться.

Она была призраком, которого никто не хотел нанимать.

Ее рацион зачастую состоял из лапши быстрого приготовления или пакетика чипсов. В ход шла любая пища, способная обеспечить ее дешевыми калориями. Она вернулась к прежней привычке: отираться у ресторанов возле столиков, выставленных на открытом воздухе. Рен не выглядела попрошайкой; возможно, поэтому ей все сходило с рук. Ее лицо хранило налет невинности. Для большинства она была студенткой, которая села за столик перекусить. Никто не догадывался, что девушка доедала за незнакомцами.

Как-то раз официант в средиземноморском бистро – одном из ее любимых заведений – похоже, смекнул что к чему. Она видела его здесь пару раз – высокий парень, такого сложно не заметить. Рен как раз убирала булочки в сумку, когда он подошел, держа руки за спиной. Она вскочила, но его рука уже легла ей на плечо.

– Вот, – тихо сказал он, и лоснящееся темное лицо растянулось в улыбке.

Рен опустила глаза. Ее дрожащие от смущения пальцы сжались на белом бумажном пакете для еды навынос.

– Спасибо, – сказала она, продвигаясь к выходу.

– Жюльен. – Он положил руку себе на грудь.

– Рен, – сдавленно ответила она.

Очутившись в безопасности полуподвальной квартиры, Рен поспешно открыла пакет и распечатала контейнер. Внутри обнаружилась паста с курицей в сливочном соусе, приправленная вялеными томатами и травами. Она ела медленно, с закрытыми глазами, смакуя каждый кусочек.

Вначале ей было неловко туда возвращаться, но мысль о приличной еде пересилила стеснение. Жюльен всегда обращался к Рен ласково, пытался выведать о ней больше. Но она только вежливо улыбалась и ела, пока он говорил за двоих. Это он предложил Рен выполнять кое-какую работу для владельца ресторана – в обход кассы. Несколько раз в неделю по утрам она носила ящики с припасами и помогала мыть и чистить продукты, которые требовались кухонному персоналу.

Этого хватало, чтобы выжить. В то время ей не требовалось большего. Только выжить.

Однако по мере того как желудок стал получать пищу, начали пробуждаться к жизни остальные части тела. В свободное от работы время она бродила по улицам Миннеаполиса, наблюдая за тем, как живут другие. Обычные люди. Пары. Люди, которые могли рассчитывать друг на друга, держаться за руки, вместе обедать, ходить по магазинам, так легко и просто. Их беззаботный вид манил ее, как будто приглашая присоединиться.

Она им не завидовала. Это было больше, чем просто зависть. Она хотела примерить на себя их образ жизни. Стать другой.

Рен увидела их во время одной из прогулок на исходе лета. Они сидели друг напротив друга на террасе итальянского ресторанчика в Аптауне. У нее перехватило дыхание, и она поднесла руку к горлу. Собственная реакция застала ее врасплох. Почему она остановилась как вкопанная, глядя на эту парочку?

От них исходило сияние. Ореол, который могла видеть только она. У незнакомки были светлые волосы и лицо настоящей красавицы, вышедшей прямиком из скандинавской сказки. Ее глаза излучали холодный блеск, на губах играла безмятежная улыбка. Потягивая содержимое бокала, женщина внимательно слушала своего спутника, ни на секунду не сводя с него глаз.

А он…

На самом деле Рен остановилась из-за него. Мужчина поминутно приглаживал назад черные как смоль волосы; одна прядь все время падала на лоб. Рен хотелось подойти и поправить ее. Контуры его губ казались обведенными карандашом – светло-винный оттенок, возможно, усиленный красным вином, которое он пил на пару с женой. Она заметила обручальные кольца. Мужчина что-то прошептал, и его спутница рассмеялась. Их близость казалась Рен искренней, они ее не изображали. По крайней мере, ей хотелось в это верить. Красивая пара.

– Ты готов, дорогой? – спросила женщина, накидывая фиолетовую шаль на изящные покатые плечи.

– Да-да, нам пора… Завтра важный день. Мое первое заседание кафедры.

Он уже начал вставать, когда женщина протянула руку поверх стола и сжала его пальцы.

– Я так тобой горжусь, Патрик.

Мама нанесла оранжевую краску мне на щеки и отступила назад, оценивая результат своей работы. Затем снова обмакнула кисть.

– Я уже похожа на тигра?

Она покачала головой и улыбнулась.

– Потерпи, Айла, осталось совсем чуть-чуть.

Хэллоуин всегда означал мой день рождения. Каждый год папа неизменно рассказывал одну и ту же историю: как у мамы отошли воды, пока они собирались на вечеринку, и она даже не успела снять костюм Марии Антуанетты – настолько быстро я появилась на свет. Воображаю папу в обличье Франкенштейна с орущим младенцем на руках. В этом месте он обычно качал головой и взъерошивал мне волосы.

Безумная история, что и говорить. И он помнил все до мельчайших подробностей, будто все случилось вчера. Я просила родителей показать их фото в костюмах, но его так и не нашли.

На сей раз папа ни о чем таком даже не заикнулся. Все его усилия были направлены на то, чтобы одеть Марлоу в костюм божьей коровки. Пока отец сражался с черными колготками, она беспокойно ерзала на месте и развлекалась ободком с усиками, на концах которых покачивались два бархатных шарика.

– Солнышко, не могла бы ты минутку посидеть спокойно?

Марлоу тряхнула головой вперед-назад и почмокала губами.

– Марлоу…

Она хихикнула и наклонилась, чтобы похлопать его по щекам.

– Хорошо, папочка.

Мамина рука замерла в воздухе. Раньше Марлоу никогда его так не называла.

Папа тоже насторожился, однако быстро сделал вид, что все нормально. Что она всегда его так называла и едва ли это заслуживает внимания.

– Готово.

Мама взяла меня за плечи и повернула к зеркалу в ванной.

Я изучила свое отражение: тщательно прорисованные черные и оранжевые полоски на щеках, белый лоб и крошечное черное сердечко на кончике носа.

– Ну как, нравится?

– Да. – Я повертела головой, любуясь результатом ее работы.

– С десятым днем рождения, Айла, родная, – прошептала она мне на ухо.

Марлоу просунула голову под мамин локоть.

– С днем рождения!

Я почувствовала, как мама напряглась и неловко отстранилась, глядя на нас троих в зеркале. Словно наши лица – неподходящие друг к другу кусочки пазла.

В кухне мама разогрела нам на ужин остатки свиных отбивных с зеленой фасолью в качестве гарнира. Когда она извлекла дымящееся блюдо из микроволновки, кухня наполнилась мясным ароматом, к которому примешивались запахи обеда: в тот день Мони готовила мою любимую жареную скумбрию с рисом и кимчи. Два разных аромата сливались в один, рождая знакомое с детства ощущение дома.

На чай были приглашены несколько соседских детей. Первым явился Сойер.

– Классный грим! – воскликнул он из-под красной маски Могучего Рейнджера, слегка приглушавшей его голос.

Следом появились близнецы Боллингеры, Тофер и Грета, а затем Оливер, который жил в самом конце переулка.

Каждый вручил маме сверток с подарком, словно тот был их пропуском, и она заботливо сложила подношения на кухонном столе. Папа внес торт «Фанфетти» – с белой глазурью и декоративной посыпкой, как я и заказывала. Марлоу пела мне на ухо громче всех. Я задула десять свечей, позабыв загадать желание.

Сначала я открыла подарок близнецов – конструктор «Кей-Некс». Оливер принес набор кукол Полли Покет в фиолетовой коробке в форме сердца. Последний подарок был от Сойера. Я подняла маленького «ловца снов» и улыбнулась: без Ады здесь явно не обошлось.

– Бабушка сказала, тебе понравится, – объявил он, запихивая в рот кусок торта.

Мони раздала нам маленькие пластиковые стаканчики с пуншем, от которого губы у всех стали красными. Наконец мы схватили корзинки, готовые отправиться за сладостями.

– Может, одному из нас пойти с ними? – спросила мама, открывая входную дверь и зябко потирая плечи.

– Нет. Они ведь будут поблизости от дома. Верно, дети? – В папиных устах это прозвучало скорее как утверждение, а не вопрос.

– Мистер Пэк, можно мне в туалет? – заскулил Оливер, сжимая колени. Он был ниже меня ростом, хотя почти на год старше. Его призрачно-бледная кожа напоминала папиросную бумагу.

– Конечно, приятель. Вон там, по левой стороне. И зови меня Патрик.

– Патрик! – на бегу крикнул Оливер.

– Кто-нибудь еще?

Когда наша компания вышла из дома, уже начало темнеть. Не успели мы обойти и четыре дома, как Марлоу воскликнула, что потеряла свои «ушки божьей коровки».

– Усики, – поправила я. – У божьих коровок нет ушей.

Тофер и Грета хихикнули, прикрыв рты руками в зеленых перчатках. Оба нарядились в костюмы динозавров, за спинами у них болтались матерчатые хвосты.

– Помогите мне их найти! – захныкала Марлоу, топая ногами и скрестив руки на груди.

– Марлоу, ты серьезно? – раздраженно спросила я.

Сойер сдвинул маску на макушку и опустился на колени.

– Давай поищем на обратном пути.

– Нет. Они нужны мне сейчас. Без них я не божья коровка.

Ее глаза наполнились слезами.

Я вздохнула.

– Ладно, давай поищем. Ребята, идите вперед. Мы догоним.

Тофер с Гретой ушли, а Оливер и Сойер остались.

– Я помогу искать, – пропищал Оливер тонким встревоженным голоском.

Мы вернулись к первому дому. Когда поиски не увенчались успехом, Марлоу снова захныкала.

– Марлоу, придется тебе обойтись без них, – сказала я, удрученная тем, что в моем пластиковом ведерке в форме тыквы болтаются всего четыре конфеты.

– Я без них не пойду, – надулась она.

– Ладно. Тогда оставайся здесь.

Я отвернулась. У меня вдруг начало зудеть лицо, и я почесала щеку. Под ногтями осталась оранжевая краска.

– Прости, Марлоу, – тихо сказал Сойер, присоединяясь ко мне. – Лучше поторопиться, если хочешь получить больше конфет.

– Я сама их найду!

Она ринулась сквозь высокие туи, высаженные вдоль ближайшего дома, и ее красная плюшевая спина исчезла из виду.

– Марлоу! – позвала я.

Мы побежали за ней, лавируя между деревьями. На улице стемнело, окна домов теперь светились ярче. На краткий миг я представила, что она исчезла. Что я нашла ее в лесу по чистой случайности, и она вернулась туда, откуда пришла.

Куда ты подевалась, Марлоу?

Я подпрыгнула от неожиданности, когда мимо с криками пронеслась еще одна группа охотников за сладостями.

– Где же она? – в панике спросила я.

– Вон там, под уличным фонарем! – закричал Оливер.

Я посмотрела в том направлении, куда он указывал. В квартале от нас у водосточной канавы сидела на корточках маленькая фигурка.

– Марлоу! Оставайся на месте. Жди нас!

Когда мы с ней поравнялись, я едва могла дышать. Она сидела неподвижно, сжавшись в комок.

– Нельзя так убегать!

– С тобой все хорошо? – спросил Сойер.

Не поднимая головы, она медленно встала, повернулась к нам и вытянула руки. Я пригляделась. В лунном свете блеснул темный клюв.

Мертвая ворона.

Марлоу поддерживала ладонью черную голову, безжизненно свисающую на один бок.

– Как думаете, ее можно спасти? – с мольбой спросила она, поднимая птицу выше.

– Положи ее туда, – велела я, указывая на водосточную канаву. – Сейчас же.

– Что это? – Оливер наклонился ближе и тут же отпрянул.

Марлоу с невозмутимым видом гладила перья.

– Она была еще жива.

– Марлоу… что случилось? – тихо спросила я.

– Я ее спасла. Видишь?

Сойер подошел ближе.

– Ты уверена, что она была жива?

Марлоу не ответила.

Я положила руку ей на плечо.

– Марлоу, мы не можем взять ее с собой. Понимаешь?

Она покачала головой.

– Марлоу, положи ее туда, где нашла, – приказала я.

Она сжимала ворону в руках, как будто могла ей чем-то помочь. Как будто таким образом могла ее приручить.

Остальные уже отвернулись, когда Марлоу опустилась на колени и положила птицу на землю. Только я видела, как она стиснула мертвое тельце трясущимися от напряжения руками.

Не знаю, что она чувствовала: горе или ярость. Как бы то ни было, и то и другое теперь навсегда останется с ней.

Я часто наблюдала за Марлоу по утрам, во время завтрака. Ее лицо всегда выглядело безупречно чистым – возможно, оттого, что в день нашей встречи оно было перепачкано грязью? Кожа неизменно сияла, точно отполированная. Порой мне хотелось протянуть руку и оставить вмятинку на ее щеке, еще одну ямочку в дополнение к двум имеющимся. Я представляла, как мой палец погружается в ее плоть, как деревянный колышек в свежее тесто.

Ее лицо заключало в себе тайну, которую мне никак не удавалось разгадать. Перехватив мой взгляд с противоположной стороны кухонного стола, Марлоу отправляла в рот одну-две ложки хлопьев, делала глоток апельсинового сока и отводила глаза.

Стоило родителям отвернуться, как ее руки молниями мелькали над столом, незаметно внося хаос, и тут же ретировались.

Надкушенный папин тост.

Запрятанная под салфетку вилка, которую никто и не подумает там искать.

Мамин панкейк в луже сиропа.

Нож для масла у нее в руке. Блеск металла – точно вспышка маяка. Глядя на меня, она изображала порез на предплечье. Секунда – и ножа уже нигде не видно.

Я держала рот на замке. Ничего не говорила. Я ничего не видела.

Вечерами, когда папа приходил домой – рубашка измята, под глазами отпечатались следы усталости, – он сажал Марлоу к себе на колени, словно куклу, с которой не умел толком обращаться, затем поворачивался ко мне и спрашивал, как дела в школе. Хорошо ли я написала контрольную по математике, к которой он помогал мне готовиться.

Пока я послушно отвечала на вопросы, Марлоу прижималась к отцу, склонив голову ему на плечо, и вопросительно смотрела на меня, словно тоже хотела получить ответы.

С каких пор место у его плеча перестало быть моим?

Я пыталась вспомнить, залезала ли раньше вот так к нему на колени? Наверное, да.

Когда у нас совпадали перемены, я наблюдала за Марлоу на игровой площадке. Дорога от школы спускалась под небольшим уклоном, и, шагая в общей колонне, я почти сразу замечала Марлоу впереди. Ее кудряшки подпрыгивали вверх-вниз, а улыбка ослепляла даже на расстоянии. Она была всеобщей любимицей. Ширли Темпл[7] своего класса.

Не подумайте, что я ревновала. Завидовала популярности младшей сестры. Ее способности притягивать внимание окружающих, которая, подобно грозовой туче, вдруг возникает ниоткуда и застилает все на своем пути. Вовсе нет. Я восхищалась Марлоу.

Восхищалась издалека.

Иногда по ночам она пробиралась ко мне в комнату. Проснувшись, я обнаруживала Марлоу рядом, словно она всегда была там. Порой она разговаривала с закрытыми глазами.

– Мы ведь сестры, да?

Я кивала и добавляла вслух:

– Теперь да.

Тогда Марлоу прижималась ко мне еще сильнее. Волосы у нее на макушке были влажными после ванны, от них пахло детским шампунем. Я смотрела на усеянный звездами потолок и считала светящиеся в темноте точки, мысленно переставляя их, пока вновь не погружалась в сон.

Ада теперь брала вечерние и утренние смены на птицекомбинате за городом, и Сойер стал забегать к нам домой до и после школы.

– Лишние деньжата нам не помешают, – с усмешкой говорила она.

Ада почти всегда говорила с усмешкой, видимо, надеясь таким образом подсластить горькую пилюлю.

Сойер неловко ерзал всякий раз, когда об этом заходила речь. Как будто чувствовал свою вину в том, что бабушка снова работает. Я никогда не спрашивала его об отце. Однако нежелание Сойера говорить о нем было красноречивее любых слов.

Мало-помалу Сойер пустил корни в нашем доме, стал его неотъемлемой частью. Мони всегда держала для него наготове завтрак и машинально выставляла на стол дополнительную тарелку, словно сдавала еще одну игральную карту. Он послушно ел, после чего мы спешили на автобусную остановку.

Когда его не было, я чувствовала в животе сосущую пустоту. Как будто пропустила завтрак вместе с ним.

После школы мы бросали рюкзаки на кухонные стулья и плюхались на живот перед телевизором, как тюлени.

– Никакого телевизора. Сначала поесть и уроки, – ворчала Мони.

И все-таки ставила перед нами миски с орешками и креветочными чипсами с азиатского рынка, бормоча по-корейски, что мы слишком много смотрим телевизор.

– Как думаешь, каким Могучим Рейнджером я бы стал? – спросил однажды Сойер, отправляя в рот креветочные чипсы.

– Красным. А я, само собой, Розовым.

– Нет. Ты бы стала Зеленым.

– Почему?

– Зеленый и Красный – приятели!

Я закатила глаза.

– А я? – спросила распластавшаяся на диване Марлоу.

– Ты еще слишком мала.

Она негодующе сморщила нос.

– Не намного младше вас. Через несколько месяцев мне исполнится восемь!

Поскольку официальной даты рождения у нее не было, мама с папой сами выбрали день и решили остановиться на первом января. Хотя до ее дня рождения оставалось еще два месяца, Марлоу не могла говорить ни о чем другом.

– Тебе даже не нравятся Могучие Рейнджеры, – заметила я.

– Может, и нравятся. Может, я именно этого хочу на день рождения.

Я закинула в рот несколько орешков и указала на экран телевизора. Зеленый и Красный Рейнджеры объединились против Риты Репульсы.

– Видишь? Приятели! – сказал Сойер, переворачиваясь на спину.

На следующий день мама повела нас с Марлоу в торговый центр. Несколько лет назад с помпой открылся «Молл Америки», но мама всячески его избегала.

– Он слишком огромный. Я ничего не могу там найти, – часто жаловалась она.

Поэтому, невзирая на наши мольбы, мама повела нас в более спокойный торговый центр «Роуздейл».

– Марлоу нужны новые кроссовки, – озвучила она цель нашей миссии перед входом в магазин.

Едва мы вошли, как на нас обрушились запахи горячей выпечки, пота и резины.

– Ооо, можно нам молочный коктейль? – спросила я, прожигая взглядом ярко освещенную вывеску «Дэйри Куин».

– Обувь, – отрезала мама, крепче сжав мою руку.

Я взглянула на нее. Золотистые локоны, которые некогда сияли и волнами ниспадали ей на плечи, теперь выглядели пепельно-серыми. Она давно не стриглась, и кончики безжизненно лежали у нее на груди.

– «Мэри Джейн»? Или красные лодочки? – с надеждой спросила Марлоу.

– Тебе нужна удобная обувь. Твои кроссовки уже слишком малы.

– Мне не нужны кроссовки. В них не получится крутить пируэты.

– Думаю, ты сможешь, если постараешься.

Как только мы подошли к магазину детской обуви, Марлоу отпустила мамину руку и побежала прямиком к блестящим фиолетовым туфлям «Мэри Джейн».

– Вот это я понимаю – туфли… – Она подняла их к свету.

– Нет, Марлоу. – Мама с легким раздражением дернула головой. – Иди посмотри на той полке. По-моему, вон те очень удобные.

– Хорошо. Но сначала эти.

Мама вздохнула.

– Марлоу. Ты слышала, что я сказала?

Пропустив мамины слова мимо ушей, Марлоу быстро надела туфли и встала перед большим зеркалом, любуясь ими. Потом подняла руки, собрала волосы на макушке и выставила одну ногу вперед, как балерина.

– Мам, смотри!

Мама повернула голову. Ее глаза на миг расширились, а затем на лицо набежала тень. Словно кто-то за секунду вздернул и опустил занавес.

– Мам…

Она не ответила, как зачарованная глядя на отражение Марлоу в зеркале.

– Мамочка…

Наконец мама сжала губы и потянулась к первому, что попало ей под руку – простым белым кедам. Она уставилась на них так, будто это была самая лучшая пара обуви в магазине. Ее руки дрожали.

– Давайте… поищем другие, – тихо сказала она.

Я помогла Марлоу вернуть блестящие туфли на полку и взяла ее за руку. Мама осталась стоять у витрины. Она машинально брала в руки пару за парой, глядела на них несколько секунд, а затем ставила на место. Казалось, она их даже не видит.

– Айла, мне понравились те, – громко прошептала Марлоу.

Я посмотрела на нее.

– Просто… делай, как говорит мама. Поищи более удобные, ладно?

Мы еще немного побродили по магазину, прежде чем ко мне подошла мама.

– Где Марлоу?

Я огляделась по сторонам. Минуту назад она была здесь, рядом со мной, и делала вид, что исполняет фуэте. Не могла же она снова исчезнуть.

Или могла?

– Где она? – Мама повысила голос.

– Только что искала удобные туфли вон там. – Я махнула в угол, где теперь был только какой-то мальчик с отцом.

– Что ж, ее там нет.

Мама тяжело вздохнула и расправила плечи. Я видела, как нарастающая внутри нее паника внезапно сменилась полным спокойствием.

– Айла, ты еще хочешь молочный коктейль?

Я уставилась на нее.

– Да, но… разве не нужно сперва найти…

– Тогда идем, – отрезала мама. – Пока не образовалась очередь.

Она схватила меня за руку и повела из магазина.

Я решила не задавать вопросов и только в последний раз обернулась, глазами выискивая Марлоу.

Десять минут спустя я сидела на светлой деревянной скамейке рядом с мамой и, болтая ногами, потягивала через трубочку коктейль. По мере того как пустел стакан, меня наполняло тревожное чувство.

– Может, стоит… пойти ее поискать?

Мама сложила руки на коленях. С тех пор как мы сели, она почти не шевелилась.

– Я могу посмотреть в другом магазине. Например, в отделе игрушек… – неуверенно предложила я.

Мама покачала головой и встала.

– Уже поздно. Твой отец и Мони, наверное, гадают, куда мы подевались.

– Но…

– Пойдем, Айла, – приказала она.

Оранжевая жидкость больше не казалась сладкой. Теперь во рту ощущался химический привкус. Мне захотелось ее выплюнуть.

– Я не пойду.

– Что?

– Без нее.

Мне показалось, я заметила в маминых глазах влажный блеск. Потом она дважды моргнула, ее рот слегка приоткрылся.

Подпрыгивая на ходу, к нам приближалась Марлоу за руку с полицейским из торгового центра. На нем была куртка с темно-синим меховым воротником, из-за чего складывалось ощущение, будто у него нет шеи.

– Мамочка! – Марлоу подбежала и обхватила маму за талию.

Мама не двинулась с места.

– Мэм, это ваша дочь?

Офицер перевел взгляд с Марлоу на маму. Несмотря на все его попытки скрыть замешательство, я догадывалась, о чем он думает.

Неужели эта женщина, воплощенное олицетворение Скандинавии, – мать этих двух малышек?

– Да, – ответила она.

– Вы ее искали? – Он посмотрел на меня, на стакан в моей руке, затем снова на маму.

– Мы думали, что она в обувном магазине, – медленно ответила та.

Офицер прочистил горло.

– Это правда, юная леди? Ты сказала маме, что идешь в обувной магазин?

Марлоу уставилась на маму. Ее молчание слишком затянулось. Наконец она выпалила:

– Конечно. – И вновь обняла маму, на этот раз крепче.

– Пожалуйста, мэм, не отпускайте малолетних детей в магазин одних. Договорились?

Мама кивнула.

Офицер внимательно посмотрел на нее.

– Мэм, с вами все хорошо?

– Да-да, – пробормотала она.

Полицейский медленно кивнул.

– Тогда ладно. Безопасного вам вечера, дамы.

Не дожидаясь, пока он уйдет, мама схватила нас за руки и потащила в машину. Защелкнув ремни безопасности, она сорвалась с места.

По дороге домой никто не проронил ни слова.

Улегшись на живот и болтая ногами, я посасывала очередную вишню в шоколаде. Время от времени моя рука ныряла в наполовину развернутую коробку за следующей, зеленый целлофан мялся и шуршал. По телевизору показывали «Звуки музыки»[8], и я качала головой в такт пению Джули Эндрюс. Приятная суета рождественского утра – летающая повсюду оберточная бумага, споры из-за того, кто какой подарок откроет первым, – к вечеру улеглась. В то время я еще верила в Санту… или, скорее, усердно изображала, что верю, оставаясь ребенком в глазах родителей.

Ранние зимние сумерки развеяли рождественскую магию. Ажиотаж, связанный с подготовкой к празднику, схлынул, оставив после себя чувство опустошения.

Плюхнувшись рядом со мной, Марлоу взяла конфету, надкусила шоколадный панцирь и высосала вишневый сироп.

– Кто их принес?

– Ада и Сойер. Они заходили вчера вечером.

– Хочешь поиграть с моей новой куклой?

– С Самантой из «Американских девочек»?[9]

– Да. Она шла в комплекте с чайным сервизом и маленькими печеньками, совсем как в книге!

Я снова уставилась в экран. Мария переоделась в синее шелковое платье и танцевала с капитаном фон Траппом.

– Хочу досмотреть фильм.

Родители устроились на диване. Мама положила голову отцу на колени; он поглаживал ее по волосам, переключая внимание между телевизором и новой автобиографией Нельсона Манделы – маминым подарком.

Мони, водрузив на колени тарелку, чистила яблоки и апельсины. Мне нравилось наблюдать, как ее руки ловко управляются с ножом для чистки и кожура падает в тарелку идеальной спиралью. Мони всегда резала фрукты после ужина.

– Фрукты успокаивают желудок после обильной еды, – говорила она по-корейски.

Цитрусовый аромат немного отвлек меня от фильма. Я закинула в рот кусочек апельсина и подошла к окну. В доме Сойера на другой стороне улицы горел свет – на втором этаже справа, где находилось окно его спальни. Интересно, подумала я, много ли подарков он получил. Сидят ли они с Адой так же перед телевизором, где идут «Звуки музыки»? Скучает ли он по маме с папой?

На следующее утро свежий снег припорошил те шесть дюймов, которые выпали накануне Рождества.

– Какой искрящийся! – ликовала Марлоу, разметая снег красными варежками.

Дверь гаража через дорогу открылась. Махнув нам рукой, Ада начала расчищать дорожку. Следом вышел Сойер.

– Господи, парень! Смотри по сторонам, прежде чем переходить дорогу!

Ада поправила вязаную шапку и снова взялась за лопату.

Сойер подошел к нам, изо рта у него вырывались маленькие облачка пара.

– Здесь и машин-то нет.

– Может, пойдем на наше поле? – предложила я.

Он закусил губу и озорно улыбнулся.

Наше поле представляло собой белый лист – нетронутый, безупречный, – который только и ждал, чтобы мы разметили его своим топотом и смехом. Марлоу бросилась на землю и сделала снежного ангела. Снежинки усеивали ее ресницы белым кружевом. Я слепила несколько снежков и по очереди запустила в них с Сойером. Один попал ей в рот.

– Эй! – воскликнула она и тут же рассмеялась, глотая растаявший снег.

– Хочешь пить? – крикнула я.

– А ты?

Марлоу вскочила и кинулась ко мне, разбрасывая снег во все стороны.

Бах!

Снежок попал мне в левое ухо. Сойер кинул еще один и на этот раз промахнулся.

– Ха!

Он побежал за мной. Я споткнулась и полетела в сугроб. Подбородок обожгло снегом.

– Давайте кого-нибудь закопаем, – предложила Марлоу, уперев руки в бока. Маленький диктатор, требующий новых развлечений.

– Ладно. Кого? – спросил Сойер, сидя на снегу и подперев локоть коленом.

– Айлу! – решительно сказала она.

– Ох, нет… – начал Сойер.

– Что? – спросила я, отряхивая варежки.

Он махнул рукой в направлении дома.

– Я забыл посыпать тротуар солью. Бабушка Ада обещала заплатить десять баксов. Мне нужно бежать. Скоро вернусь!

Он уже удалялся прочь, почти по колено в снегу, когда я крикнула вслед:

– И захвати оранжевые санки!

Марлоу подскочила ко мне и начала валить на землю.

– Что ты делаешь? – раздраженно спросила я.

– Хочу тебя закопать, – заявила она, как будто объясняя очевидное.

– Ты еще не рассталась с этой идеей?

– Нет. Представь, что мы на пляже и я зарываю тебя в песок.

Я легла, наполовину погрузившись в снег под собственной тяжестью. Марлоу тут же начала заваливать мне руки и ноги.

– Лежи смирно.

Я покорно следовала ее указаниям. Холодно не было – снежная могила надежно защищала от ветра. Я уставилась в небо. Меня окружала почти полная тишина: толстая шерстяная шапка, куртка с капюшоном и снег блокировали звуки.

Кажется, она несколько раз назвала меня по имени – приглушенно, совсем тихо.

Снежная куча продолжала расти. Я закрыла глаза, чувствуя, как белые крупинки сыплются на меня, укрывая ноги, туловище, лицо. Марлоу заваливала меня снегом. Я ее не останавливала. Дышать становилось все труднее. Я задержала дыхание, находя даже некоторое удовлетворение в том, что столько времени могу обходиться без воздуха. Я плыла под толщей снега, и Марлоу была моим компасом.

Было очень тихо. Не помню, чтобы меня когда-нибудь окружала такая тишина. Не было даже биения сердца.

Марлоу… ты меня слышишь?

Я стала напевать.

Мелодию, услышанную мной только раз в жизни. Ту, что всегда звучала у меня в ушах, горела в слуховых проходах, оседала сажей в памяти, чтобы я не забыла ни одной ноты.

Мелодия, которая открыла мне тайну Марлоу.

К тому времени ее держали в палате уже две недели. Врачи стремились оградить ее от избыточного внешнего воздействия. «Сенсорная перегрузка». Я подслушала, как мама сказала это по телефону.

Время от времени я туда заглядывала. Девочка сидела на кровати, уставившись в окно. Если она и чувствовала мое присутствие, то никаких признаков не подавала. Маленькая девочка-зомби. Меня так и тянуло нарисовать на ее лице фальшивую кровь, красные потеки из глаз и рта. Хотелось прочертить каждый ручеек пальцем, а затем мазнуть по своим губам, словно мой рот – бутон розы.

Когда в палате никого не было, девочка протягивала мне ладонь, сжимала мою руку и снова отворачивалась к окну. Я не отстранялась, позволяя ей держать меня за руку сколько потребуется. Ее ладонь была липкой и теплой, моя – холодной. Иногда на коже оставались следы от ее ногтей, длинных и острых, потому что никто не давал себе труда их подстричь. Замечая отметины, она гладила их, затем поднимала на меня глаза, будто извиняясь за причиненный вред.

Так ли это? Чувствовала ли я себя пострадавшей?

Она не говорила ни слова. Ни Мони. Ни врачам. Ни мне. Словно в этом заключалась ее магия, ее волшебная сила. Мы следили за каждым ее действием, ожидая, когда плотина прорвется. Тишина была значительнее любых слов, которые она могла выкрикнуть. Девочка, которая не издала ни звука. Вот кем она для нас оставалась. Таков был заведенный порядок.

Но однажды она его нарушила. Ради меня.

Я услышала, как кто-то напевает. Тихое мурлыканье и вибрация достигли моего слуха прежде, чем я ее увидела. Когда я заглянула в палату, Марлоу сидела на кровати спиной ко мне и напевала нежную мелодию. Приглушенные минорные ноты вонзались в меня, как шрапнель. Продолжая напевать, она медленно повернула голову. Прямая линия ее губ внезапно разделилась, и с них слетели слова – слова песни, которую знали только мы с ней.

Она пела, неотрывно глядя на меня, шевелились только губы. Ее руки лежали на кровати, ноги безвольно свисали, голова была поднята вверх, как у куклы чревовещателя. Она вдруг замолчала и склонила голову набок.

– Моя мама поет эту песню. Ты знаешь, где она?

Я покачала головой.

Девочка продолжила петь, болтая ногами, а когда песня закончилась, отвернула голову к окну и вновь погрузилась в безмолвие.

Я никому не рассказывала о том, что услышала.

Снег к тому времени успел затвердеть. По телу начало разливаться онемение. Я тонула. Погружалась в ледяную пустоту.

Куда она меня ведет?

Кто-то крепко схватил мою руку и вытянул наверх. Я вздрогнула от холода. Сойер рывком усадил меня на снегу.

– Какого черта вы тут делаете?

Глаза у него округлились, рот был недоуменно перекошен.

Марлоу села рядом со мной и некоторое время молчала. Мы трое переводили дыхание. Наконец она повернулась ко мне и с серьезным лицом, хмуря лоб, спросила:

– Каково это? Каково, когда тонешь?

[Студия]

Марлоу Фин: Я в жизни никого не душила.

Джоди Ли: По слухам, на свадьбе у вас произошла ссора с матерью, Стеллой. Очевидцы утверждают, что вы на нее набросились. И что ваши руки сомкнулись у нее на горле.

Марлоу Фин: Неправда. [Качает головой]

Джоди Ли: То есть вы ее и пальцем не тронули?

Марлоу Фин: Она на меня взъелась, скажем так. И очень долго копила злость, пока та наконец не прорвалась наружу.

Джоди Ли: Значит, вы признаете, что ссора с матерью все-таки имела место?

Марлоу Фин: Да. Но я ее не душила.

[Подборка видеоматериалов, свадебные фотографии]

Джоди Ли: 15 сентября 2012 года фотографы запечатлели, как Марлоу бросается на свою мать. «Безумная Марлоу и мамуля» – писали таблоиды. Позже ее представители заявили о «семейном споре», который якобы вышел чересчур жарким. Стелла Пэк от комментариев воздержалась. Так что же стало причиной столь бурной реакции?

[Студия]

Джоди Ли: Сейчас вы с матерью в хороших отношениях?

Марлоу Фин: Нет. Особенно после того, что произошло.

Джоди Ли: После того, что произошло… Вы имеете в виду то, в чем вас обвиняют? Или свадьбу?

Марлоу Фин: Все вместе.

Джоди Ли: Она с вами говорила? Обращалась к вам?

Марлоу Фин: [Смеется] Если Стелла Пэк утверждает, что хочет со мной поговорить, пусть приходит, я жду. Хотя скорее рак на горе свистнет. Нет, она ко мне не обращалась. Мы не разговариваем.

Джоди Ли: Печально, когда мать и дочь не общаются. У меня самой есть дочь, и я не могу представить подобного. Вы по ней скучаете? Вам никогда не хотелось с ней помириться?

Марлоу Фин: Я рада за вас и вашу дочь. И за любую мать и дочь, у которых прекрасные отношения. Но к нам со Стеллой это не относится.

Джоди Ли: Вы часто называете ее Стеллой…

Марлоу Фин: Да.

Джоди Ли: Вижу, вы слегка напряжены, Марлоу, поэтому предлагаю перейти к следующей теме. [Улыбается] В индустрии моды ведутся разговоры о том, что своим прорывом в модельном бизнесе вы во многом обязаны вашей сестре.

Марлоу Фин: Вы о ее выпускном проекте?

Джоди Ли: О фотографии, сделанной в 2004 году, когда вам было шестнадцать лет. И сделала ее ваша сестра Айла.

Марлоу Фин: Для выпускного художественного проекта. Этот снимок до сих пор один из моих самых любимых.

Джоди Ли: Вам известна дальнейшая судьба этой фотографии?

Марлоу Фин: Нет. Но мне хотелось бы знать.

Джоди Ли: Судя по всему, работа, на которой вы запечатлены, стоит очень дорого. Недавно аукционный дом «Сотбис» оценил ее в 1,6 миллиона долларов.

Марлоу Фин: [Качает головой] За свою жизнь я повидала много эксцентричных людей. И до сих пор не перестаю удивляться, сколько люди готовы платить за самые разные вещи.

[Подборка видеоматериалов, ранние модельные снимки]

Джоди Ли: К удивлению Марлоу Фин, через неделю после нашего интервью фотография ушла с молотка более чем за два миллиона долларов. Чем же так знаменит этот снимок, сделанный ее сестрой Айлой в 2004 году на «Никон F-401»?

В то время никто не знал, что он положит начало карьере одной из самых успешных моделей в истории. Айла презентовала фотографию в качестве своего выпускного художественного проекта вместе с вырезкой из местной газеты о спасении Марлоу в 1995 году. На черно-белом снимке Марлоу смотрит прямо в камеру, прикрыв лицо рукой.

То, что произошло дальше, некоторые могут назвать предопределением… или удачей.

Фотография привлекла внимание известного модельного агента, который случайно оказался в Миннеаполисе на региональной художественной выставке своей племянницы. Он был совершенно потрясен и целый месяц собирал информацию о девушке, изображенной на фото. Наконец он нашел Марлоу и привез ее в Нью-Йорк. Она подписала контракт с «Элит Модел», а остальное, как говорится, уже история. Год спустя она стала самой молодой американской моделью, попавшей на обложку «Вог».

[Студия]

Марлоу Фин: Ох… Боже. Это она? [Тянется за фотографией]

Джоди Ли: Да. Тот самый снимок, с которого началась ваша карьера.

Марлоу Фин: Откуда он у вас?

Джоди Ли: Нам его одолжил «Сотбис». В конце концов, объект съемки – вы.

Марлоу Фин: Невероятно. [Рассматривает фотографию, камера приближается]

[Голос за кадром]

Джоди Ли: Затем я быстро переключилась на то, о чем хотели знать все. О чем уже почти год гудит весь мир. Действительно ли Марлоу это сделала? Действительно ли она способна убить человека?

[Студия]

Марлоу Фин: Правда, здорово. Спасибо, что поделились. [Возвращает фото]

Джоди Ли: Что вы видите, глядя на эту фотографию?

Марлоу Фин: Я вижу… Я вижу девушку, которой следовало оставаться там, где она была.

Джоди Ли: Почему?

Марлоу Фин: Потому что она счастлива.

Джоди Ли: Давайте перейдем к другому полицейскому отчету, Марлоу. Он составлен Департаментом шерифа округа Кук 8 сентября 2020 года, на следующий день после инцидента. Если позволите, я зачитаю некоторые выдержки.

Марлоу Фин: Пожалуйста.

Джоди Ли: «На территории участка располагается достаточно большой сарай. При внутреннем осмотре строения в углу была найдена кровь. Офицер Биттнер поскользнулся на месте ее обнаружения. Группа криминалистов взяла образцы для анализа ДНК. Марлоу Финн – последняя, кто видел жертву, – была допрошена сегодня днем в полицейском управлении».

Вы никак на это не отреагируете?

Марлоу Фин: Я уже читала отчет. Много раз.

Джоди Ли: «Поскользнулся на месте ее обнаружения».

Марлоу Фин: Ну да.

Джоди Ли: Марлоу… что случилось той ночью?

Никому из нас не хотелось идти домой.

Мы лежали на своем поле среди высокой травы, примятые стебли служили нам мягкой периной. Звуки природы сливались в тихую вечернюю симфонию. Наш покой нарушали только крошечные мохнатые белокрылки, порхающие вокруг в сиянии летнего заката. Небо напоминало апельсиновое мороженое – хотелось зачерпнуть его ложкой и попробовать на вкус.

Я сорвала стебелек мятлика и принялась чертить им круги на коленных чашечках. Сойер жевал кончик своей травинки, а Марлоу, лежа на животе, барабанила пальцами по земле.

– Ты придешь на ужин? – спросила я.

Сойер вынул травинку изо рта, осмотрел ее и сунул обратно.

– Бабушке сегодня не нужно в ночную смену. Так что я, наверное, поем с ней.

– Мони собиралась готовить куриный суп с лапшой, твой любимый.

– Знаю, просто… Бабушка, наверное, захочет, чтобы я остался дома. Иногда ей бывает одиноко. Особенно после…

Окончание фразы повисло в воздухе.

Особенно после… О том, что кроется за этими словами, я узнала неделю назад. Родители тихо переговаривались после ужина, уверенные, что мы с Марлоу играем наверху в ее комнате. Я спустилась, чтобы спросить, можно ли нам диетические крекеры.

– Бедный мальчик. Кто бы мог подумать.

Я замерла у подножия лестницы.

– Наверное, поэтому они сюда и переехали. Чтобы начать с чистого листа, – сказал папа. Я услышала, как он ставит бокал на кухонную стойку.

– Она постоянно пропадает на работе.

– Разумеется. Ей ведь нужно содержать внука. На одну пенсию не проживешь…

– Давай не будем примешивать сюда политику.

Мама сделала паузу и отхлебнула из своего бокала.

– Политика тут ни при чем. В любом случае, его отец самоустранился. Да и какой из него отец, если уж на то пошло.

– Ну, с этим не поспоришь. Вот так бросить сына? После того, как мать умерла от рака…

– Судя по тому, что говорит отец Оливера, он часто выпивал.

Я тут же с тревогой подумала о Сойере: как теперь себя вести рядом с ним? Догадается ли он, что мне все известно? И в то же время я с удовольствием прислушивалась к непринужденной беседе родителей. Между ними царило полное согласие, и у меня словно гора упала с плеч. Я уже научилась ценить эти редкие мгновения.

У меня тоже было свое «особенно после».

Особенно после того, что произошло через несколько дней.

Сойер сел, в задумчивости глядя на тропинку, ведущую в лес. Хлорированная вода бассейна высветлила его волосы. На шее виднелась полоска загара. Интересно, испытывал ли он ненависть к отцу? И как при всем этом он оставался тем Сойером, которого я знала? Как продолжал жить после того, что произошло в Вайоминге? Неужели ему не хотелось выплеснуть на кого-то свою боль или гнев, хотя бы самую капельку?

Почему он ни словом об этом не обмолвился?

Я смежила веки, впитывая прикосновения последних солнечных лучей. Когда я вновь открыла глаза, Сойер и Марлоу уже встали.

– Пора домой, – сказал он, беря Марлоу за руку. Хотя ей уже было восемь, Сойер по-прежнему относился к ней как к младшей сестре и никогда не ослаблял бдительности.

– Сойер, а на завтрак ты придешь? – спросила Марлоу, глядя на него снизу вверх.

– Возможно. Бабушка Ада любит подольше поспать.

Мы двинулись к проселочной дороге, ведущей обратно в город. Я шла за ними, наблюдая за нашими тенями на высокой траве. Вдруг резкая, оглушительная боль пронзила мне палец. Опустив глаза, я увидела осу – та прожужжала мимо моего левого уха и скрылась. Я даже не вскрикнула. Только застыла на месте и подняла указательный палец. Участок под самым ногтем пульсировал.

– Что случилось? – оглянулся Сойер.

– Кажется, меня ужалили.

– Ужалили?

– Оса.

Марлоу прижала ко рту ладонь.

– Ох, Айла!

Выпустив ее руку, Сойер в несколько прыжков подскочил ко мне и взял меня за палец. А затем недолго думая засунул его себе в рот.

– Что ты делаешь? – Я отдернула руку.

– Высасываю яд. Забыла? – Он ухмыльнулся и сплюнул на землю. – Теперь лучше?

– Нет. Все еще болит. Очень.

Я потрясла рукой, потом сжала пальцы в кулак.

– А ты молодец. Помню, как в Вайоминге одного мальчика ужалили, так он целый час ревел.

– Я тоже вот-вот зареву.

– Нет. Ты крутая.

Когда мы вышли на нашу улицу, уже почти стемнело. На подъездной дорожке возле дома Ады был припаркован красный пикап. Завидев нас, Ада вышла на крыльцо; дверная сетка со стуком захлопнулась у нее за спиной.

Сойер резко остановился.

– Я знаю, чей это пикап, – пробормотал он.

– И чей же? – спросила я, хотя уже знала ответ.

Дверца с водительской стороны распахнулась, и вслед за длинной худощавой ногой из машины появился бородатый мужчина с растрепанными волосами.

– Привет, сынок, – сказал он, сунув одну руку в карман. В другой у него тлела сигарета. Он затянулся и отбросил окурок.

– Лучше подними его, Джереми, – прогремел с крыльца голос Ады. Даже в темноте ее взгляд метал молнии.

Мужчина посмотрел на свои ботинки, затем на нас троих.

– Конечно, Ада.

Однако даже не сделал попытки поднять окурок.

– Привет, сынок, – повторил он, как будто первый раз был не в счет.

Сойер попятился.

– Зачем ты приехал, Джереми? – Ада сделала несколько шагов по подъездной дорожке.

– Стой где стоишь, – приказал Джереми и повернулся к Сойеру: – Скучал по мне, приятель? Подойди и обними своего старика.

Заслоняя Марлоу спиной, Сойер обернулся ко мне:

– Вам лучше уйти.

Я кивнула и взяла Марлоу за руку. На полпути к дому я обернулась: ни Сойер, ни его отец не двинулись с места. Они так и стояли, уставившись друг на друга.

На следующее утро красный пикап исчез. Я не спросила Сойера о том, что произошло. Или о том, кто этот человек. Какой смысл притворяться? Мне было точно известно, кто он и почему Ада так разозлилась.

А Сойер? Что чувствовал он?

Несколько дней спустя мама пришла домой, выжатая как лимон и бесцветным тоном спросила, что мы хотим на ужин.

Мони подняла глаза от стопки выстиранного белья, которое складывала на кухонном столе.

– Трудный день?

– Не то слово. На работе завал. Начинаем новый проект. Придется завтра выйти из дома пораньше. – Мама потерла виски. – О чем я говорила?

– Все в порядке, я готовить ужин.

– О, хальмони, вы и так уже много на себя взвалили. Я что-нибудь придумаю.

За стол сели через полчаса. Без папы – он опаздывал. Мы с Марлоу долго препирались насчет того, что лучше приготовить на ужин. Я предложила макароны с сыром, а она упорно склоняла нас к хот-догам с горчицей. Увидев макароны и разогретую брокколи в качестве гарнира, Марлоу поджала губы.

Мама, которая хорошо знала этот взгляд, тяжело вздохнула.

– Марлоу, прошу тебя. Не сегодня. У меня и так голова кругом. Пожалуйста. Давай сядем и спокойно поедим.

Марлоу подняла вилку, а затем уронила ее. Бунтарская натура взяла верх.

– Я хотела сосиски в тесте, с соусом из горчицы.

– Что ж, сегодня у нас другое на ужин, – отрезала мама.

Старая песня. Обычно Марлоу сдавалась после уговоров Мони.

Она покрутила вилку, затем тряхнула головой.

– Марлоу, ты уже не маленькая. Тебе восемь, скоро девять. Ради бога, ешь.

Мамины слова были встречены молчанием, которое было хуже открытого протеста.

Мама сжала губы. У нее на лбу выступили красные пятна.

Я внутренне съежилась, когда Марлоу снова взяла вилку, подцепила лапшу и, сунув ее в рот, начала быстро жевать. Ее челюсти двигались с нарочитым старанием, нос неестественно кривился.

– Марлоу!

Она продолжала жевать, все быстрее и быстрее, и наконец выплюнула все содержимое. Исторгнутые макароны полетели на ее тарелку и на стол.

Не припомню, чтобы мама двигалась с такой молниеносной быстротой. Она сгребла пережеванную лапшу и стала заталкивать ее Марлоу в рот.

– Верни все обратно, – мрачно сказала она, затем крикнула: – Верни все как было!

Марлоу отодвинула стул, вытерла рот и улыбнулась маме.

– Иди к себе комнату, – прорычала та.

После того как Марлоу выбежала, мама уставилась в свою тарелку. Подперев висок ладонью, она методично нанизывала макароны на вилку.

Мы доели ужин молча. Мони только поинтересовалась, не хочу ли я добавки и не желает ли кто-нибудь фруктов. Послышался грохот гаражной двери. Вошел папа, звякнули ключи. Он прочистил горло и спросил с порога:

– Где Марлоу?

Мама указала наверх.

Папа перевел взгляд на Мони.

– Она не голодна.

– Значит, она у себя в комнате?

Мама поднялась.

– Я оставила тебе ужин.

– Погоди. Нельзя же морить голодом одну из наших дочерей.

– Я бы не стала разбрасываться подобными словами. – Мама выскребла остатки из своей тарелки в мусорку.

Папа вздохнул.

– Возможно, я слишком сильно выразился. Просто давай впредь постараемся не прибегать к таким мерам.

Тарелка стукнулась о дно раковины.

– Я имела в виду другие слова, – громко произнесла мама.

Мне не понравилось выражение на папином лице, когда мама это сказала. Он как будто постарел за секунду, и в то же время в его глазах вспыхнула необузданная ярость.

– Поверить не могу! Ты опять за свое? – прошипел он.

Мама скрестила руки, ее губы изогнулись в легкой усмешке. Дерзкой. Язвительной. Провоцирующей.

– Я вынуждена смотреть на нее каждый день, забыл?

Не помню, кто именно попросил меня выйти из кухни – Мони или папа. Но в ту ночь Мони уложила нас спать у себя в комнате.

Она укрыла нас одеялом и позволила по очереди подержать фонарик. Ее лицо выступало из мрака. Тени на стенах не пугали, а скорее успокаивали. Мы находились в своем собственном мире. В пещере, куда не могли проникнуть даже тревожные звуки снизу. По крайней мере, так мы надеялись…

– Я рассказывать вам старинную корейскую притчу.

Мони крепче прижала нас к себе. Внизу послышались сердитые голоса. Грохот. Тишина. Затем еще один крик. Возвысив голос, Мони заговорила по-корейски:

– Она называется «Неблагодарный тигр». Я расскажу ее так, как услышала от своего отца. А он – от своего. Немного иначе, чем рассказывают другие. Более поучительную версию.

В деревню повадился тигр. В конце концов жители решили устроить ему ловушку. Они вырыли глубокую яму, накрыли ее листьями, а сверху положили аппетитный кусок мяса. И стали ждать.

Снизу донесся яростный женский вопль. Мони придвинулась ближе. Теперь ее лицо находилось всего в нескольких дюймах от наших, и, когда она говорила, нас обдавало ее горячее дыхание.

– Тигр попался в ловушку. Долго-долго он летел вниз, пока не оказался на самом дне ямы. Сообразив, что ему не выбраться, он начал звать на помощь. Тигр звал несколько дней, но, разумеется, никто не пришел. Наконец один юноша внял его мольбам.

«Обещай, что не съешь меня. Тогда я тебе помогу».

«Да, да, обещаю!» – взвыл тигр.

Юноша опустил в яму толстую ветку, и тигр взобрался наверх.

«Ура! Наконец-то я свободен. И у меня есть чем полакомиться. Какой удачный день».

Юноша пришел в отчаяние.

«Но ведь ты обещал, что не станешь меня есть!»

Внизу что-то с громким стуком упало, затем снова крики. Мони отерла нам лица и смахнула слезинку с собственного глаза. Затем, вскинув голову, решительно посмотрела на нас. В ее взгляде светилась безграничная любовь.

– «Глупый мальчишка. Всем известно, что у тигров отменный аппетит», – сказал тигр, облизываясь.

«Подожди! – взмолился юноша. – Вон бежит кролик, давай спросим у него, следует ли тебе меня съесть».

«Ладно», – сказал тигр. Игра пришлась ему по душе.

Кролик остановился и выслушал историю.

«Хм… Прежде чем принять решение, мне нужно увидеть, что именно произошло».

Тигр прыгнул обратно в яму, чтобы ему показать. Сообразив, что снова попался, он взревел от ярости.

Мони крепко прижала нас к груди и глубоко вздохнула.

– Так вот, мои маленькие… Запомните и намотайте на ус: чтобы тигр попался в ловушку, недостаточно просто его поймать. Заставьте его думать, будто он победил. – Она поцеловала нас в макушки. – Только тогда вы на самом деле его поймаете.

Через несколько недель мне должно было исполниться одиннадцать. Мама спрашивала, какой наряд я хочу, но я и сама не знала. Для чего-то гламурного я была еще слишком юной, а миленькие платьица уже не подходили мне по возрасту. Я постепенно утрачивала свое место в стране детской чистоты и оказалась в серой зоне предподросткового возраста, превратившись непонятно во что.

В тот год нас с Сойером определили в один класс – что само по себе было здорово, если бы нам не досталась миссис Стэнхоуп, самая несносная брюзга из всех учителей пятых классов. Она вечно ходила с кислой миной и резко фыркала, стоило кому-нибудь в классе улыбнуться или хихикнуть. Из всех учеников ей нравился только Оливер – странно, учитывая, что учился он неважно. По-видимому, она просто жалела маленького и бледного мальчика. Даже у «крейсера Стэнхоуп», как ее прозвали – в честь корабля, которому было суждено нас потопить, – имелась толика чувств.

В один из дней Сойер ткнул меня локтем перед математикой.

– Я забыл домашку.

– Что? – вытаращила глаза я. – Ты ее не сделал?

Моя тревога не была беспочвенной. Миссис Стэнхоуп не щадила тех, кто забывал домашнее задание.

– То-то и оно, что сделал. Просто я уснул за кухонным столом вчера вечером, после того как закончил. И, наверное, забыл положить ее в рюкзак. – Сойер обреченно покачал головой, словно уже смирился со своей участью. – Готов спорить, она до сих пор там.

Я взглянула на миссис Стэнхоуп, которая вскинула руки и хлопала в ладоши, пытаясь привлечь наше внимание. Ничего хорошего это не сулило.

– Поищи хорошенько в сумке, – велела я, не сводя глаз с учительницы.

– Поверь, я ее наизнанку вывернул. Там ничего нет. Стэнхоуп съест меня живьем, – пробормотал он.

– Что с ним? – наклонился ко мне Оливер.

– Забыл домашку по математике.

– Ох… Крейсер Стэнхоуп же…

– Знаю. Почему ты так ее называешь? Ты ведь ее любимчик.

Оливер наклонил голову, озадаченно глядя на меня.

– Не знаю. Наверное, потому что это забавно.

Миссис Стэнхоуп вновь хлопнула в ладоши, на этот раз с такой силой, что класс замер. По ее лицу расползлась самодовольная улыбка.

– Достаньте свою домашнюю работу и положите на стол перед собой.

Зашуршали бумаги. Дети поспешно выкладывали листки на парты, словно билеты, – гарантию того, что их не высадят из поезда. Миссис Стэнхоуп прищурилась, обводя взглядом каждый ряд. Я не могла заставить себя вытащить свое домашнее задание. Не могла пошевелиться.

Она остановилась перед Сойером.

– Мистер Форд. Где ваша работа?

– Я ее забыл, – без запинки ответил он.

Ее орлиный взгляд метнулся ко мне.

– А что насчет вас, мисс Пэк?

Сойер резко повернулся и посмотрел на меня, затем на пустой гладкий стол передо мной.

– Тоже забыла, – услышала я свой голос.

Миссис Стэнхоуп прочистила горло, и я готова поклясться, что из него вырвалось тихое рычание.

– Не похоже на вас обоих.

Она несколько раз притопнула ногой. Мы не были типичными нарушителями порядка. У меня даже мелькнула мысль о помиловании.

– И тем не менее… если вы не способны выполнить задание, вам не позволено оставаться в классе. Поднимитесь и соберите вещи. Живо. Не тратьте время всего класса.

Она отправила нас отсиживать наказание.

Сойер избегал встречаться со мной взглядом и всячески меня игнорировал – впервые за время нашего знакомства. Лицо у него пылало.

Когда время наказания истекло, я вытащила его за руку из класса.

– Что с тобой?

Он вырвал руку.

– Отстань.

– Что? – оторопела я.

– Никогда больше так не делай, Айла. Ты поступила глупо.

– Я просто пыталась смягчить удар. Ради тебя.

– Это было глупо, – повторил он. – Никогда больше так не делай.

Прозвенел звонок. Закинув сумку на плечо, Сойер исчез из виду в толпе детей, которые высыпали из классов и лезли друг на друга, словно зомби, стремясь первыми урвать кусок.

Меня нагнал Оливер.

– Сойер уже ушел?

– Ага… – Я потеребила в пальцах ремешок рюкзака.

– Странно. Он никогда не уходит без нас.

– Он злится на меня. С чего бы?..

Оливер поднял ко мне свое маленькое личико и с неожиданной мудростью изрек:

– Ему не все равно. Он всегда думает о других. Понимаешь, о чем я?

После школы нас забрал папа. Марлоу с гордостью вручила ему коллаж, на котором в окружении чернильных оттисков красовались вырезанные из бумаги бабочки. Папа мельком взглянул на поделку и положил ее на переднее сиденье.

– Очень красиво, зайка, – коротко похвалил он.

– Папочка, мы остановимся по дороге, чтобы купить секретный пончик?

В те дни, когда нас забирал папа (обычно в середине недели), мы в качестве развлечения устраивали секретный пончиковый отрыв, о котором мама ничего не знала.

– Не сегодня.

– Но папочка… Я ведь сделала это на изо специально для тебя, – напомнила Марлоу наигранно детским голоском.

– Знаю, и я уже сказал, что получилось очень красиво. Но у нас мало времени.

Папа нечасто отмахивался от нее подобным образом. Напротив, он всегда с особым вниманием отвечал на вопросы Марлоу, зная о ее неутолимом стремлении нравиться. Однако сегодня отец был не в духе.

– Ты куда-то опаздываешь? – спросила я.

– Нужно успеть в аптеку за рецептом для Мони. А еще меня ждет целая гора студенческих работ.

– Почему ты не попросишь маму забрать рецепт?

Его лицо в зеркале помрачнело.

– Потому что мама тоже занята на работе.

– А-а… – Я легонько пнула сиденье.

– Айла, перестань.

– Извини.

Вслед за папой мы влетели в аптеку через стеклянные раздвижные двери. Он буквально тащил Марлоу за руку. Внутри царило столпотворение – родители, забрав детей после работы, спешили за лекарствами. Мы пристроились в хвосте довольно длинной очереди. Папа взглянул на часы и склонился над прилавком. Женщина перед нами покачивала ребенка то на одном, то на другом бедре; малышка кашляла и вытирала лицо тыльной стороной ладони, ниточки соплей тянулись клейкой паутиной. Позади нас подросток в стереонаушниках кивал в такт музыке и единственный из всей очереди выглядел расслабленным.

Когда мы приблизились к кассе, Марлоу заметила стойку с жевательными конфетами. Через несколько секунд она уже была рядом и разглядывала упаковку с мармеладными червячками.

– Марлоу! Марлоу, иди сюда, – прошипел папа, направляясь к ней. – Верни это на место.

Она неохотно повесила ярко-зеленую упаковку обратно на крючок.

В этот момент какой-то мужчина в кобальтово-синей куртке пролез в очередь передо мной.

– Что вы делаете? – возмутился папа.

– Ты вышел из очереди. Я занял твое место, – отрезал мужчина и кивнул, словно подводя черту.

Папа воззрился на него.

– Точнее, влезли без очереди. Вы это хотели сказать?

– Нет. Я хотел сказать то, что сказал.

Мужчина скрестил руки на животе, глядя прямо перед собой и словно не замечая папу.

– Сэр, вы влезли передо мной и моими дочерьми. Будьте любезны встать в конец очереди.

Женщина снова переместила больную малышку на другую руку, лоб у нее покрылся испариной. Девочка начала плакать. Подросток позади нас все так же качал головой, не обращая внимания на суматоху вокруг.

– Вы издеваетесь? – Отец всплеснул руками, словно не веря в происходящее.

– Нет, – сказал мужчина, покачиваясь с пятки на носок. – Нисколько… приятель.

Папино лицо побелело. Он сжал кулаки, его темные глаза метали молнии, мускулы на лице подрагивали. Однако было заметно и еще кое-что. Он злился на себя за излишнюю сдержанность.

Внезапно откуда-то появилась Марлоу и встала перед папой, прижимая к груди зеленый пакетик с мармеладными червячками. Мы совершенно о ней забыли.

– Не смей так говорить, – сказала она в спину мужчине.

Тот ее сначала даже не заметил.

– Не смей так говорить! – возвысила голос Марлоу.

Мужчина повернул голову и с усмешкой взглянул на нее.

– Ну, что еще?

Она сильнее сжала пакет.

– Плохие слова. Ты назвал его очень плохим словом.

Подавшись вперед, папа положил руку Марлоу на плечо, намереваясь ее оттащить. Я видела, как он приоткрыл рот, возможно, чтобы принести извинения. В этот момент Марлоу медленно перевела на него взгляд.

Уголки папиных губ приподнялись, как будто ему в голову пришла какая-то идея, и из него полились слова.

– Как ты посмел это сказать… – тихо начал он.

– Что?

– Как ты смеешь так меня называть?

Мужчина опустил руки по швам и повернулся к папе:

– Как я тебя назвал?

Папа тяжело выдохнул.

– Как ты смеешь называть меня… китаезой.

– Что?

– По-твоему, это в порядке вещей? – громко спросил папа и притянул нас с Марлоу к себе.

Мужчина вытаращил глаза.

– Ты псих? Я никогда такого не говорил.

– Поверить не могу, – продолжал папа, качая головой. – Даже в девяностые еще находятся те, кто отбрасывает наше общество на сто шагов назад.

К нам подошел фармацевт в белом халате.

– В чем дело?

– В нем. – Папа указал на мужчину.

– Вообще-то в тебе, шизик, – усмехнулся тот.

– Мне нужно вернуться за стойку, – нетерпеливо вздохнул фармацевт. – Что случилось, джентльмены?

– Он пролез передо мной и моими дочерьми. А потом назвал меня оскорбительным словом. Я слышал, как он сказал это себе под нос. Прямо перед моими дочерьми!

Фармацевт примирительно взмахнул руками:

– Пожалуйста, успокойтесь, сэр. – Он повернулся к мужчине: – Это правда?

Тот решительно помотал головой:

– Нет. Черта с два. Он все выдумал!

Фармацевт обратился к женщине с ребенком:

– Мэм, извините, что беспокою. Вы слышали, как этот мужчина использовал уничижительное слово в отношении того человека?

Малышка завопила и дернула мать за ухо.

– Вообще-то я… Простите, не обратила внимания.

Ребенок снова кашлянул, прямо ей в рот.

– А ты?

Фармацевт похлопал подростка, стоящего позади нас. Тот оглянулся, все так же покачивая головой в такт музыке. Заметив нас, он снял один наушник.

– Что? Что я сделал?

Фармацевт вздохнул.

– Ничего.

Затем он обернулся к папе:

– Что именно вам сказал этот человек?

Папа с мрачным видом опустил голову и тихо произнес:

– Чертов китаеза.

Фармацевт попятился, точно его отбросило ударной волной, и округлил глаза.

– Ничего такого не было! – возразил мужчина.

Фармацевт провел рукой по волосам и посмотрел на нас с Марлоу, словно только сейчас заметил. Потом выставил ладони вперед, обращаясь к мужчине:

– Сэр, извините, но вам придется уйти.

Мужчина злобно усмехнулся.

– Вы, должно быть, шутите…

– Нет, не шучу. Мы не одобряем подобных выражений.

– Чертов…

– Уходите. Прошу.

Фармацевт расправил плечи и вытянулся в струнку.

У папы не дрогнул ни один мускул. Только его глаза следили за мужчиной, когда тот вскинул руки, еще раз выругался и ушел.

По дороге домой папа твердо взглянул на нас в зеркало.

– Девочки, я не сделал ничего плохого.

Его слова были встречены молчанием.

– Тот человек… изначально был не прав. Мне пришлось так поступить.

Я держала рецепт для Мони на коленях, белая бумага смялась. Марлоу глазела в окно. Когда мы подъехали к светофору, она разорвала зеленую упаковку и отправила в рот розово-голубого червяка.

Три года.

Прошло три года с тех пор, как мы в последний раз ездили в коттедж у озера.

Каждое лето папа сдавал дом в аренду, но они с мамой поговаривали о продаже: мол, какой смысл его держать, если мы все равно там не бываем.

Я догадывалась, что они не хотели травмировать Марлоу и возвращаться в то место, где ее кто-то бросил. Папа – сторонник научного подхода, правил и здравого смысла – решил свозить Марлоу к доктору Сируэлос на обследование.

– Посмотрим, что она скажет. Марлоу перестала наблюдаться с тех пор, как пошла во второй класс. Пусть доктор ее осмотрит, поговорит с ней. Возможно, мы чего-то не замечаем.

– Я и без врача вижу, что с ней все в порядке, – возразила мама, нарезая огурец к ужину.

Папа опустил руку ей на поясницу.

– Знаю, ты скучаешь по озеру, по горному воздуху. Но давай не будем торопиться с выводами, хорошо?

Доктор Сируэлос назвала Марлоу «исключительно смышленой девочкой». Она не видела поводов для беспокойства: ничто не мешает Марлоу проводить время в домике у озера. Спустя три года по-прежнему не наблюдалось никаких признаков восстановления памяти, и вероятность того, что поездка станет провоцирующим фактором, была крайне мала. В довершение ко всему Марлоу демонстрировала явные «способности к адаптации».

Все как по учебнику. Меньшего я от Марлоу и не ожидала.

Мы собрали вещи в четверг и на следующее утро отправились в Гранд-Маре. По мере приближения к домику дорога петляла все сильнее, и наконец он предстал перед нами, как старый друг, который наконец-то нашел время встретиться. На первый взгляд ничего не изменилось. Вот только его обитатели стали другими, утратили прежние иллюзии под ударами судьбы. В каком-то смысле мы обживались заново, создавали воспоминания с чистого листа.

Не тратя времени даром, Мони занялась кухней и выгрузила из больших холодильников мясо, овощи и контейнеры со специями. Ванночку из-под взбитых сливок, заполненную хлопьями красного перца. Пластиковый стаканчик из-под йогурта с горсткой белого сахара. Благодаря ее предусмотрительности ни один контейнер в нашем доме не пропадал без дела.

Мы с Марлоу тоже времени не теряли и понеслись прямиком к причалу, на ходу стягивая сарафаны через голову. Оставшись в одном купальнике, я первой скользнула в озеро. Каким же наслаждением было окунуться с головой в прохладную воду! Вынырнув, я залюбовалась линией горизонта над безбрежным озером. Страшно представить, сколько времени потребуется, чтобы доплыть до другого берега.

Рядом возникло лицо Марлоу. Мы покачивались на воде, болтая ногами.

Марлоу потрогала языком шатающийся нижний зуб и хихикнула.

– Как думаешь, зубная фея сюда приходит? – спросила она.

Я посмотрела на причал. Родители, обнявшись, наблюдали за нами. Папины руки обвились вокруг маминой талии словно канаты. Возможно, именно этого нам не хватало. Возможно, теперь все станет как раньше.

– Айла?..

Марлоу шевелила руками туда-сюда, наблюдая, как вода выписывает круги между ее пальцами.

– Думаю, зубная фея любит путешествовать, – улыбнулась я и окунула ее в воду.

В первый вечер Мони приготовила ребрышки в соевом соусе с кунжутным маслом, коричневым сахаром и кусочками груши – для большей мягкости. Она выложила ребрышки на продолговатую тарелку, и папа зажарил их на гриле. Кальби получились нежными и сладкими, с легким послевкусием древесного угля. Глядя на горку костей в центре стола, я невольно почувствовала себя пещерным человеком – и захотела добавки.

– Омма[10], очень вкусно, – похвалил папа, доедая третий кусок.

Марлоу делила со мной мою старую кровать, которая теперь казалась намного меньше. Почти соприкасаясь головами, мы наблюдали через окно за огоньками светлячков над травой, пока наши глаза окончательно не слиплись.

Утром родители взяли нас кататься на каяках. Махнув на прощание рукой, Мони устроилась на террасе в большом красном кресле с кружкой горячего кофе. Стелющаяся над водой дымка дарила восхитительное ощущение оторванности от всего мира. Каяки скользили по водной глади как водомерки, грациозно и бесшумно, оставляя за собой лишь легкую рябь. Мы несколько раз забросили удочки; наконец у мамы клюнуло. Она вытащила пятнистую форель – та билась в ее руке, пытаясь вырваться на свободу.

Сверкнуло лезвие рыбацкого ножа. Покрепче ухватив рукоятку из слоновой кости, мама начала резать леску и случайно задела мясистую часть рыбьей головы. По ладони потекла кровь. Мама уставилась на нее как зачарованная.

Больше в то утро никто ничего не поймал.

Когда мы вернулись на причал, уже вовсю светило солнце, и горячие лучи припекали кожу. Я провела весь день, лежа на надувном круге и лениво шлепая по воде руками. Мони отругала меня за то, что я так долго была на улице. Верхняя часть спины обгорела на солнце. Мони смазала ее соком алоэ и велела мне сидеть в тени, а сама пошла вздремнуть.

Сидя под деревом, мы с Марлоу играли в игру: одна из нас по-паучьи перебирала двумя пальцами по внутренней стороне руки, а другая с закрытыми глазами должна была угадать, когда пальцы доберутся точно до середины. При каждой неудачной попытке мы хихикали и толкали друг друга локтями.

Когда настала моя очередь закрыть глаза, я услышала мужской голос:

– Патрик! Сколько лет, сколько зим!

– Как дела, Винс? Или мне по-прежнему называть тебя шерифом?

– Нет. Я не на службе.

Я никогда не видела шерифа Ванденберга без формы. На нем были шорты цвета хаки длиной почти до колена и желтая рубашка поло с короткими рукавами.

– Принести вам чего-нибудь выпить? – спросила мама.

– Нет, спасибо. Просто решил заскочить и поздороваться. Услышал, что вы снова в городе.

– Да, наконец-то решили вернуться. Я всегда забываю, как тут красиво.

Взрослые повернулись к нам с Марлоу. Вот из-за кого на самом деле приехал шериф. Посмотреть на чудо-девочку, которая теперь стала частью семьи.

– Ого! Так выросла. Вы сделали доброе дело. – Шериф упер одну руку в бедро, выставив локоть. Другую он держал в кармане.

Марлоу медленно встала и посмотрела на него твердым немигающим взглядом.

– Привет, Марлоу. Помнишь меня?

Она не повела бровью.

Шериф вытащил руку из кармана, потирая пальцы. Похоже, присутствие Марлоу его нервировало.

– Марлоу. Где твои манеры? Поздоровайся, – велел папа и неловко усмехнулся.

Марлоу еще на мгновение задержала взгляд на госте, а затем расплылась в парадной улыбке.

– Здравствуйте.

– Шериф Ванденберг помог нам… и тебе в ту ночь, когда тебя нашли, – осторожно сказала мама. – Возможно, ты не запомнила.

– Ничего страшного, – добавил папа.

– Конечно. Рад видеть, что у тебя все хорошо. – Шериф Ванденберг шмыгнул носом и покосился на родителей.

Они повели гостя в дом, обмениваясь замечаниями насчет чудесной погоды и прочими светскими любезностями. Вскоре обрывки их разговора затихли в доме. Марлоу вновь уселась рядом со мной и продолжила нашу игру, хотя несколько примолкла. Молчаливая Марлоу. Затем она сунула два пальца в рот и вытащила зажатый между ними маленький зуб.

Через несколько дней, во время завтрака, Марлоу спросила о водопаде Ковет.

Папа отправил в рот кусочек яичницы и медленно прожевал.

– Почему ты спрашиваешь?

– Айла сказала, вы раньше туда ходили. Это ведь недалеко от коттеджа?

Прежде чем ответить, папа мельком взглянул на меня.

– Да. Но тогда со мной была только одна маленькая девочка, за которой нужно присматривать. Там много скользких камней, где можно упасть. Тебя это тоже касается.

Он ткнул вилкой в мою сторону и потянулся за соусом.

– Мы будем хорошо себя вести. И глядеть в оба. Правда, Айла? – Марлоу умоляюще посмотрела на меня.

– Насколько помню, там не так уж опасно, – вставила я.

– Ты была еще совсем маленькая.

– Ну пожалуйста, папочка! – взмолилась Марлоу. – Я тоже хочу посмотреть водопад!

Мони потянулась через стол за банкой с черничным вареньем.

– Своди ее, – сказала она по-корейски. – Иначе не отстанет.

Папа вздохнул.

– Ладно.

Я покосилась на маму. Она читала газету, по чуть-чуть откусывая от своего бейгла, и хранила молчание.

Из дома вышли вскоре после завтрака. За всю дорогу Марлоу ни разу не пожаловалась. Водопад мы услышали задолго до того, как увидели – глухой рев нарастал подобно гулу толпы, которая распаляется все сильнее в ожидании выхода на сцену хедлайнеров.

На нашем месте все было по-прежнему. Та же ровная площадка над водопадом: складывалось ощущение, что еще немного – и ты нырнешь в бурлящий поток.

Проливные дожди в конце весны и начале лета привели к рекордному повышению уровня воды, и течение было бурным, как никогда. Водопад шумел и неистовствовал, словно решил предстать во всей красе перед Марлоу, которой так отчаянно хотелось его увидеть.

Она не проронила ни слова, бесстрастно взирая на грохочущий, пенящийся поток.

Папа окинул ее пристальным взглядом. Затем хлопнул в ладоши.

– Ладно. Может, распакуем ланч? Или еще рано? Как насчет перекуса?

Марлоу насмешливо покосилась на него, словно ее позабавила столь неуклюжая попытка сменить тему, и вновь отвернулась к водопаду.

– Айла, не поможешь мне расстелить одеяло?

Я встряхнула фланелевое одеяло, наблюдая за тем, как оно воспаряет, а затем опускается на землю.

– Напитки в твоем рюкзаке?

– Что? Я думала, ты их возьмешь.

– Пожалуйста, скажи, что ты шутишь, – простонал он.

– Нет, не шучу.

– Айла, я ведь тебя просил. Дважды.

– Пап, я бы обязательно запомнила. Ты же меня знаешь.

Вдруг папа обернулся вокруг своей оси.

– Где Марлоу?

– Что?

– Марлоу. Ее нигде не видно.

Марлоу исчезла.

– Она не могла уйти далеко…

Папа еще не паниковал, но я видела, что он на грани.

– Марлоу? Марлоу!

Весь следующий час мы искали ее поблизости от водопада. Наконец папа решил, что лучше вернуться в коттедж и вызвать подмогу.

Из парадной двери нам навстречу выбежала мама. Судя по всему, она ждала нас.

– Наконец-то, Патрик! Что, черт возьми, происходит?

– Ты видела Марлоу?

– Что у вас там стряслось?

– Стелла, послушай. Ты не видела Марлоу? Она вернулась?

Мама вскинула руки.

– Да! Почему, думаешь, я злюсь? Она прибежала минут двадцать назад.

– Где она?

Мама указала на большой сарай, обращенный передним фасадом к озеру. Деревянное сооружение резко контрастировало с домиком. «Бельмо на глазу», – неоднократно жаловалась мама, предлагая его снести и построить новый. Папа, однако, решил оставить сарай: вместительная постройка служила нам для хранения каяков, кемпингового снаряжения и всего прочего.

Открыв дверь, мы увидели Марлоу. Она скорчилась в углу. Волосы и одежда были мокрые (должно быть, она где-то упала в воду), колени прижаты к груди – поза напоминала ту, в какой мы ее когда-то нашли.

Марлоу подняла голову и посмотрела на нас. Зубы у нее стучали. В глазах застыло странное выражение, как будто она впервые нас увидела и не понимала, кто мы такие и почему на нее уставились.

В ее взгляде было недоумение. Вопрос.

Или, возможно, что-то еще. Что-то другое вскипало и вибрировало у нее внутри. Зачатки ярости.

[Студия]

Марлоу Фин: По идее, сейчас я должна сослаться на адвоката и сказать, что не могу говорить о той ночи, так?

Джоди Ли: Ваше право.

[Пауза]

Марлоу Фин: Не волнуйтесь, Джоди. Я бы ни за что с вами так не поступила. [Подмигивает] Мы ведь здесь именно для этого?

Джоди Ли: Полагаю, Америка и весь остальной мир хотят знать. Они хотят услышать историю от вас. Не из новостных заголовков, таблоидов, блогов и твитов. Мы хотим услышать ваш голос. Ваши слова.

Марлоу Фин: Мои провокационные, разбираемые на цитаты и заголовки слова.

Джоди Ли: Минуту назад вы заявили, что неоднократно читали полицейский отчет от 8 сентября 2020 года. Сколько раз?

Марлоу Фин: Достаточно. Кому нужны цифры?

Джоди Ли: Инцидент произошел в летнем коттедже вашей семьи в Гранд-Маре, штат Миннесота. Это место имеет для вас огромное значение.

Марлоу Фин: Да. Там меня нашли.

Джоди Ли: Можно сказать, мы вернулись к тому, с чего когда-то начали…

Марлоу Фин: Давным-давно.

Джоди Ли: Итак, полицейский отчет был обнародован. Подробности давно известны. Можете представить, как некоторые из них потрясли общественность. Офицер, поскользнувшийся в луже крови…

Марлоу Фин: Я стараюсь об этом не думать. Не забывайте, я все видела собственными глазами. Эту кровь… Некоторые вещи нельзя стереть из памяти. Но кое-что вы упускаете.

Джоди Ли: Что я упускаю?

Марлоу Фин: Тот офицер… да, он поскользнулся. Наступил в кровь. Однако там повсюду была вода. Сарай находится очень близко к озеру. Мы хранили в нем байдарки и рыболовные снасти, поэтому иногда там бывает сыро.

Джоди Ли: Вы утверждаете, что он поскользнулся не в луже крови?

Марлоу Фин: Я лишь говорю, что там была не только кровь, но и вода.

Джоди Ли: Почему вы считаете, что на этом следует сделать акцент?

Марлоу Фин: Потому что терминология имеет значение. Я здесь, чтобы рассказать правду о том, что произошло на самом деле. Это один из фактов. Я находилась там. Строго говоря, не было никакой «лужи крови».

Джоди Ли: Вы хотите сказать, она только частично состояла из крови?

Марлоу Фин: Да.

Джоди Ли: Можете ли вы описать, что увидели, когда вошли в сарай тем утром?

Марлоу Фин: От входа просматривается дальний левый угол. Он ближе всего к окну. В том углу, на досках, была кровь. Из-за сырости кровь смешалась с водой. Этого хватило, чтобы привлечь внимание.

Джоди Ли: И чтобы позвонить в 911?

Марлоу Фин: Конечно.

Джоди Ли: Вы обнаружили место происшествия. И вы же сделали звонок в службу 911 утром 8 сентября 2020 года, верно?

Марлоу Фин: Да.

Джоди Ли: Вы не против, если мы прослушаем запись?

[Голос за кадром]

Джоди Ли: В этот момент Марлоу остановила интервью. Она проконсультировалась со своим адвокатом, а затем согласилась послушать аудиозапись звонка в службу 911. Но только в том случае, если выключат камеры. Чтобы продолжить интервью, мы выполнили ее просьбу. Вот аудиозапись, которая была воспроизведена в студии.

[Запись звонка в службу 911, Департамент шерифа округа Кук]

Диспетчер: 911, что у вас случилось?

Звонящий: Похоже, здесь что-то произошло… Когда я проснулась утром, то никого не нашла.

Диспетчер: Могу я узнать ваше имя, мэм?

Звонящий: Я не знаю, где остальные. Я все обыскала.

Диспетчер: Не могли бы вы назвать свое имя, мэм?

Звонящий: Марлоу.

Диспетчер: Хорошо, Марлоу. Теперь расскажите, что случилось.

Звонящий: Здесь кровь.

Диспетчер: Что, простите?

Звонящий: Я нашла кровь… в сарае. Пожалуйста, пришлите помощь.

Диспетчер: Хорошо, Марлоу. Мне нужно больше информации. Можете ли вы сказать, где находитесь?

Звонящий: В нашем семейном коттедже у озера. Возле водопада Ковет. Джунипер-лейн, 6101.

Диспетчер: Вы сказали, что вы там одна?

Звонящий: Да, кажется.

Диспетчер: Не вешайте трубку, Марлоу. Я отправляю полицию и медиков.

Звонящий: Почему они меня бросили?

Диспетчер: Прошу вас оставаться на линии.

Звонящий: Мне пора. Нужно еще раз проверить в сарае.

Диспетчер: Нет, нет, Марлоу. Сохраняйте спокойствие и оставайтесь на линии.

Звонящий: Я спокойна.

Диспетчер: Понимаю. Не вешайте трубку. Можете рассказать, что вы видели?

Звонящий: Я уже рассказала.

Диспетчер: Вы знаете, кто мог пострадать? Кто был с вами?

Звонящий: Да. Мне пора.

[Звонок прерывается]

[Голос за кадром]

Джоди Ли: Прослушав аудиозапись, Марлоу попросила сделать небольшой перерыв. После недолгих обсуждений с командой Марлоу снова села, и мы продолжили интервью.

[Студия]

Джоди Ли: Все в порядке? Может, воды?

Марлоу Фин: Все нормально. Спасибо, что позволили взять паузу.

Джоди Ли: Вам тяжело это слушать?

Марлоу Фин: [Кивает]

Джоди Ли: Просто для протокола: на записи ваш голос?

Марлоу Фин: Да, голос мой. Звонила я.

Джоди Ли: Ходит много разговоров о том, что во время телефонного звонка вы были… немного не в себе. Мягко выражаясь. Извините, если вам неприятно это слышать. Тем не менее, судя по записи, вы как будто не слишком обеспокоены.

Марлоу Фин: Пусть кто-нибудь даст мне руководство, как действовать при обнаружении крови. Каков обычный протокол?

Джоди Ли: Я думаю, ваша реакция объяснима. Подобное не укладывается в рамки нормального. Вы были в шоке?

Марлоу Фин: Я была не в себе. Пыталась осознать, что произошло.

Джоди Ли: Когда вы увидели кровь, вы закричали?

Марлоу Фин: Я… Нет. Я ничего не сделала. Ничего не сказала. Все было… [проводит рукой перед лицом] Я не могу объяснить свою реакцию, просто она была такой.

Джоди Ли: Зачем вы приехали в коттедж на те выходные по случаю Дня труда?

Марлоу Фин: А зачем в это время приезжают в домик на озере к своей семье?

Джоди Ли: Полиция утверждает, что вы явились без приглашения. Что вашего появления не ждали.

Марлоу Фин: Я приехала раньше всех. Коттедж много лет принадлежал нашей семье. В детстве я ездила туда на лето. Не думала, что кто-то станет задавать вопросы, если я появлюсь там на День труда.

Джоди Ли: Результаты анализа ДНК пришли довольно быстро. Если не ошибаюсь, спустя неделю. Вы ставите их под сомнение?

Марлоу Фин: Я не могу ставить под сомнение науку.

Джоди Ли: Согласно результатам ДНК анализа, с вероятностью 99,9 % кровь принадлежала вашей сестре Айле.

Марлоу Фин: Да, это была ее кровь.

Джоди Ли: Итак, мы подошли к главному вопросу, который волнует всех. Марлоу, вы убили свою сестру Айлу?

Мы вернулись из домика в объятия знойного августа, одного из самых жарких за всю историю Миннесоты. Одиннадцать дней подряд температура не опускалась ниже девяноста градусов[11].

Кондиционеры не выдерживали и взрывались, как зерна попкорна в микроволновке. Каждый день на чьей-то подъездной дорожке появлялся фургон сервисной службы. Наша очередь настала в пятницу. Мы проснулись в густой неподвижной духоте раннего утра. Хотя было всего семь часов, казалось, что уже полдень.

– Омма, лучше, если ты поедешь к своей подруге миссис Хван. У нее ведь квартира в Миннеаполисе, да? Тебе небезопасно оставаться здесь в такую жару. Стелла могла бы тебя подвезти по дороге на работу.

Мони фыркнула.

– Я хорошо здесь. Не надо беспокойства для миссис Хван. У нее и так хватает проблем, ее сын в городе. Я ждать починку кондиционера.

– Рабочие приедут только завтра днем, в лучшем случае.

Мама допила кофе и застегнула верхнюю пуговицу на блузке.

– Правда, Мони. Здесь небезопасно. Я без проблем подброшу вас по дороге.

– А детей куда?

– Возьму их с собой, – сказал папа. – Сегодня я не занят. Проведем побольше времени у бассейна. Верно, девочки?

– Можно позвать Сойера? – спросила я.

– Разумеется. Только предупредите Аду.

Марлоу молча зачерпнула ложкой хлопья, а затем медленно вылила молоко обратно в миску, внимательно следя за каждой каплей.

После недолгих уговоров Мони поехала с мамой, а мы втроем отправились к бассейну. Там уже яблоку было негде упасть. Головы мелькали вверх-вниз, как в игре «Ударь крота». Каждый дюйм был занят шезлонгами, скомканными полотенцами, пляжными сумками, шлепанцами и снеками. У меня под ногой хрустнула брошенная упаковка от чипсов. Оставалось только мечтать о том, чтобы найти свободное место.

Сойер обнаружил пустой шезлонг на пятачке за спасательной станцией и тут же плюхнулся на него, заявляя свои права.

– Отличная работа, приятель, – сказал папа, сгружая сумку и полотенца на дешевый сине-белый пластик.

Сойер спрятал широкую улыбку, словно устыдившись собственной реакции на отцовскую похвалу. Уголки его губ дрогнули и тут же поникли.

– Пустяки.

По настоянию папы я наскоро намазала солнцезащитное средство на лицо и руки. К тому времени я уже была вся в поту, и крем оставил на коже белые разводы.

Бассейн был переполнен – не прыгнуть. Я взялась за серебристые металлические перила, поставила ногу на первую ступеньку под прохладной хлорированной водой и мгновенно почувствовала облегчение. Вокруг плескались и визжали дети. Скучающие подростки-спасатели в красных костюмах с раздражением свистели и кричали на них.

Войдя в воду, я ощутила на себе взгляд спасателя с белокурыми волосами и в синих очках. Летние месяцы оставили на его коже глубокий загар. Его взгляд тут же скользнул дальше, обегая купальщиков. Внезапно мне стало неуютно в моем сплошном купальнике с пестрыми разводами, как будто я была недостаточно одета. Живот превратился в бетонную плиту.

Сойер подтолкнул меня сзади.

– Чего ждешь? – Он перевел взгляд с меня на спасателя, который уставился на нас обоих.

Мы дружно плюхнулись в воду. Я вынырнула и смахнула воду с лица. Папа с Марлоу спустились в бассейн с противоположной стороны. Я помахала ему, и он кивнул в ответ.

Рядом со мной усиленно работала локтями маленькая девочка в ярко-розовых плавательных нарукавниках. Места вокруг почти не было. Мы напоминали шарики для пинг-понга, которые кто-то бросил в воздушную трубу, и теперь они метались внутри, налетая друг на друга. Но все эти неудобства отступали на второй план по сравнению с тем, какое облегчение дарила прохлада.

Марлоу была уже не той, что за завтраком. В воде она будто ожила, плескалась в папу и хихикала.

– Папочка, сбрось меня с плеч! – Ее голос снова стал детским.

– Что, милая? – Он приставил ладонь к уху.

Из-за визгов и смеха было трудно что-либо расслышать. Я попыталась плыть на спине, но наткнулась на пожилую женщину, которая держала на руках пухленького малыша.

– Ну знаешь… как ракета! – закричала Марлоу, жестикулируя.

Он кивнул и погрузился под воду, удерживая Марлоу за руки; она балансировала у него на плечах. Затем отец выбросил ее высоко вверх. Просто чудо, что она никого не пришибла.

Папа вынырнул, тряся головой.

– По-моему, это не очень хорошая идея, Марлоу. Здесь чересчур много народу.

Она замотала головой:

– Ну пожалуйста! Еще один последний разочек.

Папа огляделся по сторонам и кивнул.

– Ладно. Последний раз.

Он снова ушел под воду.

Сойер плеснул мне в лицо. Охнув от неожиданности, я ответила ему тем же. Он рассмеялся, отплевываясь от брызг.

Марлоу подплыла к папе, чтобы забраться сверху. На этот раз она намеренно сжала коленями его шею. Я видела, как она обхватила его скрещенными ногами. Папа вскинул руки, размахивая и ударяя по поверхности воды. Марлоу только рассмеялась и сжала ноги крепче, подпрыгивая, чтобы удержать папу внизу.

Над водой показался краешек его рта – достаточно, чтобы произнести два слога: «Марлоу».

Она рассмеялась и надавила сильнее.

Из воды показалась папина голова.

– Марлоу! – пробулькал он.

Мы с Сойером перестали плескаться. Белокурый спасатель в очках дунул в свисток и поднялся со стула, готовый нырнуть в бассейн. Марлоу не обращала внимания. Чем сильнее боролся папа, тем громче она смеялась.

Наконец Марлоу ослабила хватку.

Папа вырвался из водного плена, кашляя и яростно моргая, и сделал два глубоких вдоха.

– Марлоу! Ты с ума сошла?

Она улыбнулась.

– Я победила?

– Победила? В чем? – В папином голосе звенела злость.

– В игре. Я держала тебя под водой.

– Марлоу, это не игра. И это не смешно.

– Прости, папочка. Я думала, мы развлекаемся, – сказала она, покачиваясь на воде; ее волосы расплывались вокруг шелковистым занавесом.

Папа потер нос большим пальцем.

– Никогда… никогда больше так не делай. Поняла?

Она кивнула.

Папа наставил палец на нас с Сойером.

– Вы двое, присмотрите за ней. Мне нужно отдышаться.

Он подплыл к бортику и вылез, а затем улегся на шезлонг, вытянув ноги. Он как будто постарел.

По дороге домой мы остановились купить мороженого. Папа ехал быстро, чтобы мороженое не успело растаять. Мони решила заночевать у миссис Хван. Мама позвонила и сказала, что работает допоздна, поэтому на ужин была замороженная пицца. Потом папа насыпал нам в миски клубнику и шоколад, и мы ели в тишине, не считая звяканья ложек о белую керамику.

Мы уже почти закончили, когда пришла мама. Папа предложил ей клубнику. Опустившись на стул, мама по очереди взглянула на нас. Мы сидели притихшие. Родители обменялись долгим взглядом. Папа ничего не сказал и склонил голову над миской.

Мама встала из-за стола и удалилась к себе. Утром ее миска с мороженым стояла на том же месте, розовое содержимое затвердело по краям.

Студенты возились, усаживаясь, когда в аудиторию вошел профессор Патрик Пэк. Рен проскользнула на самый последний ряд; несмотря на всю ее осторожность, деревянное сиденье поскрипывало.

Она боялась, что ее заметят. Один неверный поворот головы, и все тотчас поймут, что ей здесь не место.

Рен следила за ним целую неделю.

В тот вечер, выходя из ресторана с женой, он обронил в разговоре название университета гуманитарных наук – небольшого, но престижного. На следующий день Рен бродила по кампусу, пока не увидела, как он выходит из здания с несколькими коллегами. Его фигура в коричневом пальто спортивного кроя отличалась особой статью. Он рассмеялся над словами одного из спутников, пока они шагали по тротуару, и на долю секунды задержал взгляд прямо на ней.

Наблюдать за ним было сродни наркотику: хотелось еще и еще. Рен представляла, как он идет домой, к своей идеальной жене. Не просто идеальной – обворожительной. Их ждет образцово приготовленный ужин и забавные истории, которыми она станет его потчевать после долгого трудового дня. Они будут вместе, в безопасном пузыре. Их союз был неподвластен времени, ему не грозило поблекнуть и осыпаться, как осыпается яблоневый цвет.

Она решила, что справится. Сыграет эту роль ради него.

Ей не составило труда узнать, какой предмет он преподает: достаточно было расспросить пару студентов на улице. Одна девушка даже вызвалась показать аудиторию, где проходила утренняя лекция по лингвистике. В тот первый день Рен отказалась. Не хотела спешить. Однако неделю спустя уже слушала, как он говорит о разнице между фонетикой и фонологией.

В то утро его темные волосы влажно блестели – вероятно, после душа, наспех принятого перед выходом. Никогда прежде Рен не доводилось видеть настолько безупречную кожу. Такую беспримесную чистоту. Бесконечно далекую от того, какой она ощущала себя.

– Почему слова звучат так, а не иначе? С чего все началось? В этом семестре я помогу вам найти ответы на эти и другие вопросы.

Каждое его слово несло в себе заряд энергии. Ей хотелось протянуть руку и схватить их – так маленькая девочка ловит светлячков в сумерках.

Рен не имела ни малейшего представления о том, что он пытался донести, но ей было все равно. Его власть над аудиторией, способность завладеть всеобщим вниманием выбивали у нее почву из-под ног; однако в то же время Рен чувствовала необычайную уверенность. Она находилась именно там, где ей следовало быть. Ее хаотичные блуждания подошли к концу, как поезд, который прибыл на станцию.

После каждой лекции к нему обычно подходила группа студентов, в основном девушки. Рен задерживалась на заднем ряду и наблюдала. Профессор Пэк внимательно слушал вопросы, а затем отвечал, выразительно жестикулируя. Несколько раз она набиралась смелости, чтобы спуститься по ступенькам к кафедре. Но к тому времени он уже собирал свои бумаги и защелкивал портфель.

Наконец, спустя месяц с лишним, охваченная внезапной решимостью, она первой подошла к нему.

– А-а, молчунья с заднего ряда. Не напомните, как вас зовут? – сказал он, не поднимая глаз, перебирая раздаточные материалы.

Рен почувствовала, как способность говорить покидает ее, утекает вниз по горлу, как по сливной трубе. Озадаченный ее молчанием, он поднял взгляд. Их глаза встретились, и каждый ее нерв обдало жаром.

– Рен, – наконец выдавила она.

– Вы не слишком-то разговорчивы на моих занятиях.

– Наверное, мне больше нравится слушать.

Он улыбнулся – ради этой улыбки Рен была готова сделать все, что угодно. Не из-за его поразительной внешности. Главным было другое. Идея, что она может обрести корни, остаться на одном месте раз и навсегда.

– Не извиняйтесь. Умение слушать – это навык, который большинству из нас так и не удается развить.

Рен кивнула. Профессор Пэк положил обе ладони на стол и слегка побарабанил подушечками пальцев.

– Итак… Рен. Чем могу вам помочь?

Об этом она не подумала. Ей следовало подготовить вопрос, показать, что она слушала его очень внимательно, что она здесь ради него.

– Я… Я думала…

– Смелее, Рен.

В данную секунду она думала, запомнит ли он ее имя. Или он просто наделен способностью дарить людям – таким, как она – чувство собственной значимости.

– Я думала попросить у вас дополнительные рекомендации по учебникам.

Он усмехнулся.

– Вам нужны дополнительные учебники?

– Ну… да.

– Обязательный список кажется вам слишком легким?

Он улыбался, и Рен едва заметно выдохнула.

– Просто… все это крайне увлекательно. Мне бы очень хотелось почитать еще что-нибудь по вашей рекомендации.

На долю секунды ей показалось, что он смутился. Как будто она обременяла его дополнительной работой. Но его губы тут же растянулись в широкой улыбке.

– Конечно. Само собой. Я принесу список на следующей неделе. Вас это устроит, Рен?

Большего ей не требовалось.

Он исполнил свое обещание. Не забыл. Когда Рен вновь спустилась по ступенькам, профессор Пэк торжественно помахал рукописным списком, нацарапанным карандашом на листе линованной бумаги, и подмигнул.

– Я жду, чтобы вы все их прочли, Рен.

Еще одно подмигивание. Маленькая шутка, понятная только им. Их собственный секрет.

За неделю она прочла все, что смогла найти в библиотеке. Ей хотелось произвести на него впечатление. Не вытерпев до следующего занятия, она пошла к нему в кабинет. Дверь была приоткрыта. Рен уже собиралась постучать, когда в поле ее зрения мелькнуло что-то рыжее.

Завеса волнистых локонов.

На его столе сидела девушка. Казалось, профессор целиком поглощен ею. Когда девушка, подавшись вперед, что-то прошептала ему на ухо, он протянул руку и провел по завиткам волос.

Рен уронила одну из книг, которые собиралась ему показать. Она не помнила обратную дорогу и пришла в себя только в квартире Жюльена. Ей хотелось тепла. Хотелось залезть под одеяло, избавиться от мучительной горечи, которая наполняла ее мысли. Каждую клеточку. Ей хотелось физически почувствовать рядом что-то или кого-то.

Когда Жюльен начал ее целовать, она резко отстранилась.

Нет, так не годится.

Она была полна решимости продолжить курс. На следующее утро сиденье в лекционном зале снова скрипнуло. На этот раз она была даже рада. На этот раз ей хотелось, чтобы ее заметили.

Мама вручила мне белый бумажный пакет из магазина – с таким видом, словно оттуда могло что-то выпрыгнуть, – и отвела глаза. Я ожидала увидеть по меньшей мере змею, но взамен обнаружила несколько розовых спортивных лифчиков на пластиковых вешалках.

– Это обязательно? – Я подняла один и пощупала – материал казался грубым, непригодным для носки.

– Айла, нельзя же… выставлять себя напоказ. Особенно с началом занятий в школе.

– По-твоему, я выставляю себя напоказ?

– Ты поняла, что я имею в виду. – Ее взгляд метнулся к моей груди и тут же скользнул прочь.

Накануне вечером после душа я изучала свое отражение в запотевшем зеркале ванной. Легонько потрогала пальцами живот, нежную кожу вокруг пупка. Ноги вверху раздались, на бедрах появились ямочки, как на поверхности мяча для гольфа. Пубертат ознаменовался для меня прибавкой в весе.

Вес.

Что в этом плохого? Дополнительная плоть служила мне защитой от обидных, тревожных слов.

Пухленькая. Полная. Толстая. Мой слух безошибочно улавливал каждое из них. Взрослые вечно думают, что ты не слышишь. Что ты попросту не в состоянии понять, о чем они шепчутся.

Я пряталась за потертыми широкими джинсами и футболками на два размера больше, скрывающими все, что я не хотела выставлять напоказ. У меня были круглые очки, которые приходилось без конца сдвигать наверх, чтобы лучше видеть. Я вышла из возраста милой маленькой девочки, но еще не доросла до того, чтобы считаться привлекательной. «Неловкая фаза» – вот как это называлось. Как будто мне и без того не хватало ощущения собственной ущербности.

– Она расцветет, вот увидишь. Моя младшенькая была точно такой же.

Расцветет? Как цветок? И когда же это наконец свершится?

Мама свернула пакет для покупок и прижала к груди, выражение ее лица смягчилось.

– Мы могли бы сходить в магазин за новой одеждой. Купить что-нибудь более… Только ты и я, что скажешь?

Что-то более привлекательное? Что-то в стиле Марлоу?

Словно по зову, Марлоу проскользнула в мою комнату.

Как бы она ни одевалась, ничто не могло скрыть ее красоту.

Помню то утро, когда мы стали свидетелями произошедшей метаморфозы. Марлоу спустилась к завтраку, и в ту же секунду нас накрыло осознание того, что она больше не маленькая девочка. Совокупность крошечных изменений сложилась воедино и достигла кульминации. Ее новая фигура не вызывала нареканий. Только молчаливое восхищение. Слова были попросту неуместны. Ее ноги росли с такой скоростью, что маме приходилось покупать Марлоу новую одежду дважды в месяц. Она походила на газель. Мужчины и женщины – все пожирали глазами ее идеальные линии.

Марлоу стала существом из другого мира.

Я замечала папин взгляд. Тень смущения в его глазах, быстро опущенных на газету.

Марлоу притягивала взгляды. В свои двенадцать она легко могла сойти за подростка. В ее осанке чувствовалась уверенность, которой у меня никогда не будет. Казалось, ее идеально гладкая кожа просто не создана для прыщей, не говоря о более серьезных изъянах. Мне хотелось провести по ней пальцем, убедиться, что она настоящая. Говорить, что Марлоу выросла в красавицу, не имело смысла. Она всегда была такой.

И все же меня удивляла ловкость, с какой она внезапно обошла всех. Пропорции ее фигуры. Талия. Грудь. Ноги. Шея. Скулы. Глаза. Губы. Вес.

Каждая клеточка обрела законченную форму, и результат того стоил.

– Хочешь одолжить что-нибудь мое? – спросила Марлоу с порога спальни, прислонив голову к дверному косяку.

Ее волосы были стянуты в низкий хвост, который обвивал шею и спускался на плечо. Она выглядела совсем взрослой и в то же время с такой готовностью предлагала свою помощь, даже самую малую. Я чуть не солгала и не сказала ей, что с удовольствием что-нибудь позаимствую.

Мама неприязненно передернула плечами и покачала головой:

– Не думаю, что ей подойдет твой размер.

С тех пор как у Марлоу раньше меня начались месячные, мама смотрела на нее как на испорченный механизм. Ее беспокойство буквально витало в воздухе.

– А как насчет моих свитеров? Айла, на тебе отлично будет смотреться оран…

– Спасибо, Марлоу. Мы успеем съездить в торговый центр до начала занятий.

Она обращалась к Марлоу с любезной, приветливой интонацией, как разговаривают с кассиром в банке, – негласное правило, установившееся между матерью и дочерью.

Скоро Марлоу будет ходить по коридорам средней школы Хенли, где я, как мне казалось, наконец-то отвоевала себе местечко. Теперь я буду в числе старшеклассников, на два класса впереди нее, а ей придется начинать с нуля.

Ко второму дню занятий присутствие Марлоу уже опьянило всех. Она переплюнула самого Моисея, перед которым расступились воды Красного моря: когда Марлоу шла по коридору, все вокруг нее затихало. Дети сворачивали с дороги, чтобы уступить ей место, как будто могли осквернить ее своим прикосновением. Ничего удивительного. По крайней мере, для меня. Я чувствовала знакомый укол всякий раз, когда перешептывания сменялись громкими голосами. Они сестры? Да ладно! Как такое вообще возможно? Ты что, не в курсе, как ее нашли?

Раньше я, по крайней мере, могла рассчитывать на Сойера. Мы бы сидели вместе, отпуская шуточки по поводу новообретенной славы Марлоу. Но Сойер стал совершенно другим. Тише. Мрачнее. Больше. За лето его конечности еще сильнее вытянулись, он перерос меня на целую голову. Его волосы начали темнеть, отросли и теперь закрывали уши, падали на глаза. Мне ужасно хотелось их смахнуть, но прикоснуться к нему сейчас казалось чем-то немыслимым. Он как будто решил, что дружба с девчонками не сулит ничего хорошего.

Поначалу изменения были незначительными. Сойер пропускал завтрак у нас дома из-за утренней тренировки по футболу и вместо этого брал с собой злаковый батончик. Готовился к контрольной у близнецов Боллингеров – мол, Тофер шарит в математике и во всем остальном. Задерживался у шкафчика до тех пор, пока я наконец не шла к автобусу без него.

– Извини, кое-что забыл, – говорил Сойер, догоняя меня, и выдавливал стыдливую улыбку. В конце концов, я была не настолько глупа.

В автобусе он теперь садился рядом с Тофером, и они о чем-то шушукались. Вместо него рядом со мной робко опускалась Грета.

В конце концов Сойер перестал меня ждать и больше не водил со мной компанию.

Зато ко мне часто присоединялся Оливер. У него никогда не возникало желания избавиться от меня, точно от гнилого яблока.

– Почему ты не играешь в футбол с остальными мальчиками? – спросила я, оттягивая лямки рюкзака.

Оливер покосился на меня. В отличие от других, его почти не затронул скачок роста.

– А почему ты не с Марлоу и ее группой поддержки?

– Справедливое замечание, – ответила я, и он ухмыльнулся.

На следующий день Марлоу подбежала ко мне сзади и взяла под руку. Стайка девочек из шестого и седьмого классов с завистью смотрела нам вслед. Почему именно я заслужила право идти рядом с Марлоу Пэк? Кто я вообще такая? Пухлая девчонка в мешковатой одежде и со спутанными волосами.

– Сойер просто пытается быть как другие мальчишки, – сказала Марлоу мне на ухо.

– С чего вдруг ты завела об этом речь?

– Айла, я знаю, тебя это беспокоит.

Я усмехнулась.

– И когда ты успела так поумнеть?

– Не говори ерунды. Просто помни, что я рядом. – Она подтолкнула меня локтем и улыбнулась.

Я кивнула, глядя вперед, на школьный автобус.

Когда мы вернулись домой, я позволила Марлоу «поэкспериментировать» с моими волосами. Она заплела их в длинную косу, а затем нанесла мне на веки темно-бирюзовые тени. Я глянула в зеркало. Мои глаза напоминали синяки. Я вытерла лицо бумажным платком.

– И откуда только ты берешь такие цвета? – Я скомкала белую салфетку с потеками синеватой пудры.

Закусив губу, Марлоу разглядывала свою работу.

– Наверное, я перестаралась.

– Неужели? – Я повернула к ней исполосованное поблекшими тенями лицо.

Мы обе схватились за животы, трясясь от смеха. Когда приступ веселья прошел, Марлоу опустила подбородок мне на плечо.

– Видишь?

– Что?

– Твое лицо.

– Что с моим лицом? – Я наморщила лоб.

– Оно дарит мне чувство покоя.

Как видно, от нее не ускользнуло мое замешательство и даже легкое раздражение, потому что больше Марлоу ничего не сказала. Она лишь пошевелила губами, изображая рыбу, и снова уткнулась подбородком мне в плечо.

– Перестань, мне от этого не по себе, – отмахнулась я.

Марлоу со смехом принялась расплетать мою косу.

– Дай-ка исправлю. Я сделала неправильно. – Ее пальцы прошлись по моим спутанным волосам. Было больно, но я промолчала.

Вечером я перешла улицу и постучала в парадную дверь. К моему удивлению, Ада была одна.

– Сойер в гостях у Тофера. Видеоигры… Не могу вспомнить название. Наверняка что-то связанное с насилием, – сказала она, стоя в дверях.

Должно быть, несмотря на все попытки, мне не удалось скрыть разочарования, потому что Ада велела мне войти.

Я прошла следом за ней на кухню. В доме пахло луком и специями. Ада сняла бо`льшую часть «ловцов снов», оставив лишь несколько возле окна.

– Я приготовила чили в мультиварке. Хочешь?

– Нет, спасибо. Я уже поела.

– Как знаешь.

Ада наполнила маленькую миску и ложкой сделала мне знак сесть. Я села напротив, наблюдая за тем, как она ест. Кусочек красной фасоли выскользнул у нее изо рта. Лампа над кухонным столом высвечивала седые корни ее волос, в остальном все таких же ярко-рыжих. Морщины на лице стали глубже, но Ада всегда казалась мне старой. В этом смысле она не сильно изменилась.

– Знаешь, Сойер не очень любит говорить. О том, что пережил в Вайоминге, – сказала она, пристально глядя на меня.

– Знаю.

– Даже со мной.

Ада отправила в рот очередную порцию чили.

– Он повидал слишком много страданий. Из-за болезни матери. Мальчик пытается разобраться в себе. В его возрасте… это особенно тяжело. Понимаешь, о чем я?

Я медленно кивнула.

– У него нет отца. Точнее – есть. Но не тот, который будет рядом.

– Я знаю, что вы пытаетесь сказать, Ада. Не волнуйтесь.

Она положила ложку, и на стол упало несколько капель соуса.

– Я просто не хочу, чтобы ты думала, что он тебя бросил и все такое. Знаешь, я очень рада…

Ее лицо на долю секунды скривилось и тут же приняло обычное выражение – так быстро, что я едва успела заметить. Ада сжала губы, а затем расплылась в улыбке, возможно, излишне широкой.

– Я очень рада, что у него есть ты, Айла.

– Видишь? Я же говорил, что тебе пойдет этот цвет.

Повиснув на столбике моей кровати, Оливер закинул в рот сырный крекер.

– Эй! Смотри не накроши мне тут.

– Не меняй тему. Ты обалденно выглядишь в зеленом.

В старшей школе Хенли устраивали весенний вечер танцев – неформальное мероприятие накануне выпускного. Оливер убедил меня надеть простое платье-футляр без рукавов. Как ни странно, оно придавало мне женственности.

– Марлоу! – позвал он.

– Тсс. Обязательно так кричать? – упрекнула я.

Оливер сделал вид, что не услышал.

В комнату впорхнула Марлоу. У нее был неправдоподобно цветущий вид, лицо над пушистым белым свитером сияло свежестью.

– Ох, Айла! – Она прижала ладонь к щеке.

Оливер поднял большие пальцы.

Я закатила глаза.

– Господи. Может, хватит драматизировать?

Марлоу взяла меня за плечи.

– Ты такая красивая.

На этот раз я ей поверила. Тело наконец-то начало мне повиноваться. Нескладная пухлая фигура слегка уменьшилась в объеме. У меня появились бедра и талия. Однако и в этом теле мне было не намного комфортнее, чем в предыдущем. Я двигалась неуверенно, словно рак-отшельник, который нашел новую блестящую раковину, но скучает по старой.

Марлоу тяжело опустилась на мою кровать.

– Почему восьмиклассникам туда нельзя?

Оливер плюхнулся рядом.

– Правда, что тебя пригласил кто-то из выпускного класса?

– Какая разница? Меня все равно не пустят, – простонала она.

Я вновь принялась разглядывать себя в зеркале, на смену эйфории пришли сомнения. Не покажется ли странным, что я в платье? Подумают еще, будто я слишком стараюсь.

– Нет, не могу его надеть. – Я потянулась к молнии.

– Ты с ума сошла! – Оливер вскочил, чтобы меня остановить.

– Айла, не говори глупостей. Ты должна его надеть!

– Что за крики?

В спальню вошел Сойер. Меня тут же захлестнула волна смущения, потребность прикрыть оголенные участки кожи. Я чувствовала себя словно под микроскопом.

– Что ты здесь делаешь? – с ноткой раздражения спросила я, словно обвиняя его в чем-то.

Сойер поднял руки.

– Не горячись! Извини, ладно? На днях я столкнулся с Мони, и она пригласила меня зайти и чего-нибудь перекусить перед танцами.

– И?..

– И я не хотел упускать такую возможность. Ты в курсе, что Ада редко готовит настоящую еду? – Быстро окинув меня взглядом, Сойер отвернулся. – Классно выглядишь, Айла, – сказал он в стену.

Я не ответила. Вечно он со своими хорошими манерами. Всегда скажет что-нибудь вежливое. Уважительное. Пусть бы лучше бросил колкое замечание – что угодно, лишь бы не этот избитый диалог офисных сослуживцев.

Внизу Мони разложила по мискам горячий рис, обжаренный с кимчи, ветчиной и яйцом.

– Корейский фастфуд, – сказала она с ноткой самоуничижения.

– Мони, перестань, – вмешалась Марлоу. – Все очень вкусно.

Положив Сойеру добавки, Мони погладила его по голове.

– Тебе нужно хорошо есть. Слишком худой.

Он тепло улыбнулся и похлопал ее по руке. Никакого риса не хватило бы, чтобы насытить растущий подростковый организм.

Мони кудахтала над нами, подкладывала нам еду, совсем как в детстве, и внезапно я ощутила прилив ностальгии. Впрочем, длился он недолго: Сойер отодвинул стул, поблагодарил Мони и сказал, что ему нужно встретиться с Тофером и его старшим кузеном, которые обещали его подвезти.

Позже, в спортзале, переполненном старшеклассниками, запахом пота, гормонами и нервами, я сказала Оливеру, что мне нужно глотнуть воздуха. Мы стояли у дальней стены с другими девятиклассниками; перед нами покачивались и терлись чужие тела, что, по всей видимости, подразумевало танец.

– Больше ни секунды не выдержу! – крикнула я ему в ухо.

Оливер кивнул и продолжил танцевать на месте в одиночку. Я завидовала его внутренней свободе и порой задавалась вопросом, действительно ли он настолько глух к суждениям других людей, или его наивность – божий дар.

В духоте спортзала мое платье, и без того жесткое, еще больше съежилось и прилипло к телу. Выскочив через боковую дверь, я оттянула нижний край и с облегчением выдохнула. Звенящую тишину вокруг нарушал только отдаленный гул танцевальной музыки.

– Тоже стало невмоготу?

Справа от меня, привалившись к кирпичной стене, стоял Сойер. Я ничуть не удивилась его внезапному появлению, словно это было в порядке вещей.

– Невмоготу?

– Там задохнуться можно. – Он сполз по стене и сел рядом со мной.

– Ты про запах толпы подростков, которые, как я подозреваю, не принимают душ?

Сойер рассмеялся.

– Умеешь ты подобрать слова.

– Где Тофер? – спросила я, озираясь.

– Бросил меня минут двадцать назад ради какой-то девчонки из читального зала.

– Что за человек…

– На самом деле он не такой уж плохой. Бо`льшую часть времени.

Я отрешенно кивнула. Не знаю, сколько мы так просидели в молчании, подпирая кирпичную стену. Тишина не доставляла дискомфорта.

Внезапно Сойер опять рассмеялся, на этот раз громче.

– Что? – Мои губы тоже невольно растянулись в улыбке.

– Просто вспомнил то лето, когда мы пытались продать шарфы Мони на углу улицы.

– Когда мы хотели накопить на щенка?

Сойер с улыбкой потер затылок.

– Да. И как она разозлилась.

– И как Ада разозлилась еще сильнее, когда мы попробовали сделать то же самое с ее садовыми инструментами.

Сойер давился смехом, его плечи тряслись. Я начала смеяться вместе с ним. Когда я смахнула слезы и открыла глаза, Сойер смотрел на меня.

– Давно так не смеялся.

– Да уж…

Я замолчала. Рука инстинктивно потянулась вверх и принялась теребить спадавшие на плечо пряди.

Сойер наклонился ближе, в его глазах читалось страстное желание протянуть руку и коснуться моих волос. Потом он сжал губы и отстранился.

– Увидимся там? – Он указал большим пальцем за плечо.

Я повторила его неловкий и в то же время трогательный жест, и Сойер опять рассмеялся.

Утром я выдвинула ящик стола (который вечно заедал и никогда не открывался до конца), пошарила у задней стенки и наконец нащупала то, что искала. Подкатив находку к себе кончиками пальцев, я взяла ее в руку.

Блестящая фигурка рыцаря. Сойер уронил ее в день нашего знакомства. В тот день, когда он переехал в дом напротив. Фигурка упала в траву, и я, сама не знаю почему, ее подняла. С тех пор я каждый день собиралась ее вернуть. Но потом говорила себе: завтра. Еще один день – и я ее верну.

– Что это?

Я сжала рыцаря в руке и обернулась. На пороге моей комнаты стояла Марлоу.

– Ничего. Убираюсь в столе, – поспешно ответила я.

– Да брось. Что это у тебя?

Она попыталась обойти меня. Я сунула фигурку в задний карман и села на кровать.

– Так, ерунда. Правда. Ты не могла бы уйти?

Марлоу хихикнула.

– Почему ты такая скрытная? Я думала, у нас нет секретов.

Лицо обдало горячей волной, как будто я открыла духовку.

– Просто… оставь меня. Хорошо?

Она посмотрела на мои колени, словно решая, стоит ли игра свеч.

– Тебе нравится хранить от меня секреты?

Ее лицо приняло серьезное, даже скорбное выражение.

– Нет, Марлоу… дело не в… Это не секрет. Просто не могла бы ты уважать мое право на личную жизнь? – выпалила я.

Марлоу уставилась на меня, затем пожала плечами и вышла из комнаты.

Сойер и Оливер пришли на ужин в воскресенье вечером.

– Вас что, дома не кормят? – пошутил папа, качая головой.

Мама рассмеялась.

– Кормят, мистер Пэк. Но кто станет есть дома, когда можно поесть у Мони? – Оливер втянул ртом несколько ниточек лапши чапчхэ[12] и наколол на вилку гриб.

Мони расставляла тарелки, сияя от удовольствия.

– Нет, еда Мони не такая вкусная. Просто ты так голоден.

Когда с ужином было покончено, мы спустились в подвал. Я играла с Оливером в пинг-понг, а Марлоу принесла из своей комнаты стопку компакт-дисков.

– Раз уж я пропустила танцы, устрою их здесь.

Она вставила диск в проигрыватель и нажала кнопку «Воспроизвести». Из динамиков полилась «Truly, Madly, Deeply»[13].

– Никакие это были не танцы, – заметил Оливер, ударяя ракеткой по мячу. Тот отскочил на моей половине и улетел со стола.

– Черт.

– Очко! – Оливер вскинул руки.

– Если там играла музыка, значит, это были танцы, – сказала Марлоу, покачивая бедрами.

– Паршивая музыка, – уточнил Оливер.

Сойер плюхнулся на диван и похлопал себя по животу.

– Я всегда здесь наедаюсь до отвала.

– Отлично! – Марлоу повернулась к нему с протянутыми руками. – Тогда тебе надо это растрясти. Давай потанцуем!

– Ох, нет, – застонал он. – И тем более не под эту песню. – Сойер указал на колонки, словно обвиняя их в чем-то.

– Ну давай. Научи меня танцевать. – Марлоу наклонилась и потянула его вверх.

– Ты и так умеешь танцевать.

– Ладно. Тогда потанцуй со мной.

В поисках улетевшего мяча я заглянула под стол для пинг-понга. Когда я выпрямилась, Марлоу обвивала Сойера за шею, а его руки лежали на ее талии.

– Видишь? Не так уж и плохо. – Она положила голову ему на грудь.

Оливер покрутил ракетку и пожал плечами. Музыка становилась все громче и громче. Я покатала мяч в руке.

– Может, сыграем во что-нибудь другое? – Оливер почесал затылок и огляделся по сторонам. – Где ты хранишь настольные игры?

– В шкафу в гостевой комнате. – Я махнула рукой, по-прежнему не сводя взгляда с танцующей парочки.

Марлоу покачивалась, зарывшись лицом ему в грудь. Затем приподняла голову, заглянула Сойеру в глаза и, положив руку ему на затылок, приблизилась к его губам. Сойер прикрыл глаза. В отличие от Марлоу. Глядя прямо на меня, она накрыла губами его рот. Ее язык проскользнул внутрь.

Марлоу меня наказывала.

Сойер оттолкнул ее и тяжело уронил руки.

– Марлоу…

– Просто тренируюсь.

Она хихикнула, обращая все в шутку. Огромную нелепую шутку, известную только ей.

В ту ночь у себя в комнате я выдвинула ящик и бросила туда фигурку рыцаря. Она укатилась к дальней стенке, на свое привычное место.

Осень подходила к концу, и почти все листья уже обрели новое пристанище на земле. Шурх-шурх-хруп – раздавались шаги Марлоу. Ее черные ботинки с толстыми каблуками оставляли широкие отпечатки на красно-золотой палитре.

Я решила сфотографировать ее для своего выпускного художественного проекта. Сначала идея пришлась ей по душе – она с упоением щебетала о том, как ей не терпится попозировать. Но, оказавшись перед камерой, она оробела и разнервничалась.

Было непривычно видеть Марлоу такой.

Сжимая в руках увесистый «Nikon», позаимствованный в школе, я сделала несколько пробных снимков – проверить освещение.

Порыв ветра залепил ей волосами рот.

– Напомни, для чего это? – раздраженно спросила она, отплевываясь.

– Для моего художественного проекта. Нужно выполнить его в той технике, какую мы еще не использовали. Я выбрала фотографию, – объяснила я, делая новые снимки.

– И это весь твой выпускной проект? Несколько моих фотографий?

– Ну… Мне предстоит сделать еще кое-что. Фотографии будут частью более крупной композиции.

Она остановилась, чтобы завязать кремовый свитер вокруг талии и поправить серебряный крестик на шее. Тонкая цепочка еще сильнее подчеркивала изящную линию ее ключиц.

– Когда мы уже закончим? – простонала она.

Я вздохнула.

– Марлоу…

– Ладно.

Она выпрямилась и встряхнула плечами.

– Сделай вид, что идешь мне навстречу, – предложила я, махнув свободной рукой.

Марлоу прошла несколько шагов, затем помотала головой.

– Что не так?

Ветер снова разметал ее волосы по лицу. Когда порыв стих, я увидела, что она выглядит непривычно… грустной. Потерянной, совсем как в ту ночь, когда мы ее нашли.

– Я не хочу, чтобы ты… – прошептала она.

– Что? – нетерпеливо переспросила я.

Ее глаза казались неправдоподобно большими, а губы были сжаты.

Я опустила камеру и заговорила мягче.

– Марлоу… Это же я, Айла. Помнишь?

Она кивнула, будто очнувшись, и встряхнула руками.

– Я постараюсь закончить побыстрее. Хорошо?

Марлоу отошла от меня, а затем оглянулась через плечо. Она смеялась в объектив. Ее полная ярко-розовая верхняя губа загибалась вверх почти к самому кончику носа. Марлоу словно преобразилась в какую-то другую себя. Еще одна Марлоу, которая любила камеру.

– Мне покрутиться? – Она опустила руки и повернулась вокруг своей оси.

Даже маленький грязный объектив старой камеры не мог скрыть изящество в каждом ее движении.

– Конечно, – сказала я. – Давай.

Внезапно она встала прямо, широко расставив ноги и глядя в объектив. Затем закрыла лицо ладонью, так что глаз оказался между указательным и средним пальцами.

– Что скажешь? Сойдет для «Вог»? – пошутила она.

Я сделала несколько снимков.

– Айла?

– Не останавливайся.

Через несколько дней я наконец добралась до темной комнаты, чтобы проявить отснятую пленку. Погруженная в раствор жемчужно-белая фотобумага мерцала в красном свете. Я осторожно двигала ее туда-сюда, пока она наконец не всплыла на поверхность, словно утопленник из морских глубин.

На бумаге проступило изображение Марлоу.

Сначала рот, затем глаза. Не помню, сколько времени я глядела на снимок, прежде чем вынуть его щипцами и закрепить на веревке.

Тогда я еще не знала (а может, и знала), что этой фотографии суждено изменить все.

Я ловила ртом снежинки, и те капельками оседали на языке. Волосы припорошило белым кружевом. Я поправила желтую вязаную шапку и тряхнула головой.

– Марлоу, из-за тебя мы снова опоздаем! – крикнул Оливер, облокотившись на открытую пассажирскую дверцу.

– Ты ведь знаешь, она не спустится, пока не будет готова. Зачем каждый раз кричать?

– Потому что мне это нравится. – Он пожал плечами, будто растолковывал очевидные истины.

Я потянулась включить обогрев; пришлось с усилием выкрутить ручку вправо – одна из особенностей старого джипа, доставшегося мне, когда папа купил новую машину. И хотя мне уже исполнилось восемнадцать, уломать его получилось не сразу.

– Береги ее, Айла. Старушка прилично побегала, но еще на ходу.

Он с гордостью и волнением передал мне ключи. В его голосе прозвучала нотка грусти. Не знаю, оттого ли, что он успел привязаться к джипу, или потому что я стала взрослой.

– Марлоу! – запрокинув голову, крикнул Оливер и одарил меня нахальной улыбкой. Я закатила глаза.

Наконец парадная дверь распахнулась. На пороге возникла Марлоу – статная, длинноногая, в светло-серых кожаных сапогах выше колен и мягком белом берете. На ее щеках играл румянец, волнистые локоны ниспадали на грудь.

– Оливер, ты мелкий засранец, – сказала она, захлопывая за собой дверцу.

– Твой мелкий засранец. – Оливер пригнулся, чтобы сесть в джип.

– Почему он едет на переднем сиденье? – простонала Марлоу.

Я залезла внутрь, чтобы согреться, и в зеркало заднего вида заметила идущего к нам Сойера. Не уверена, что узнала бы его в толпе. Он шел твердым, целеустремленным шагом. Короткая стрижка делала его старше. Он больше не был застенчивым маленьким мальчиком или угрюмым подростком. Его плечи раздались и окрепли (часть лета он проработал на кукурузном поле у приятеля Ады). На его лице я заметила новое для меня выражение уверенности, сосредоточенности.

– Двигайся, кот в сапогах, – сказал Сойер, подталкивая Марлоу.

– Будешь издеваться над моими сапогами? – Она пересела ближе к Оливеру.

– Мне бы и в голову не пришло над тобой издеваться, Марлоу. – Сойер опустил рюкзак на пол.

Марлоу игриво ткнула его локтем.

Я выровняла зеркало и развернула джип.

Когда мы подъехали к школе, я заметила в зеркале, как Марлоу поправляет берет и взбивает волосы. Она уже тогда умела эффектно появиться на публике. Старшая школа далась Марлоу еще легче. Она стала предметом обожания как мужской, так и женской половины учащихся. Это была ее стихия. Она будто ступала по воде, в то время как остальные барахтались внизу: одни – ближе к поверхности, другие – вот-вот рискуя уйти на дно. Самодовольная водяная нимфа, не ведающая того, что творится внизу.

На уроке изобразительного искусства мистер Бахар жестом подозвал меня к своему столу. Он нравился мне как учитель тем, что не навязывал свое мнение и не контролировал каждый наш шаг. Предпочитал наблюдать за процессом творчества со стороны, не особо вмешиваясь. На его занятиях главная роль была отведена ученикам, а не учителю.

– Айла, я очень впечатлен твоей последней работой в прошлом семестре.

– Правда? Это всего лишь кучка фотографий, – поспешила отмахнуться я.

– Не всего лишь, Айла. – Он пригладил усы. – Композиция выше всяких похвал. Сопоставление объекта в детстве с настоящим поражает… даже производит слегка жутковатое впечатление.

– Всего-навсего несколько фотографий моей сестры. Спасибо, но…

– Я отправил твою работу на региональный художественный конкурс среди старших школ Среднего Запада. Каждой школе разрешено представить только одну работу. Надеюсь, ты не против. Крайний срок пришелся на зимние каникулы, и я не смог с тобой связаться. Если тебе это неприятно, могу отозвать ее от твоего имени. Но твоя работа, Айла… по-настоящему цепляет.

Я уставилась на темные волоски над его губой. Они двигались вверх-вниз, пока он говорил.

– Айла?..

– Вы уверены?

– Прости, я не…

– Вы могли выбрать другую работу. У нас в классе много талантливых ребят. Вы правда считаете, что моя…

– Я в этом не сомневаюсь. У тебя острый глаз, дорогая.

Он был так добр, так искренен в своей вере. Я не могла ее разрушить.

– Тогда ладно, – кивнула я. – Все в порядке.

– Восхитительно.

Мистер Бахар часто использовал в разговоре подобные словечки, от которых у тебя словно вырастали крылья.

– Выставка через две недели. Ты можешь сама сходить и посмотреть. Как только будут известны подробности, я сообщу. Айла, ты должна собой гордиться.

Я чувствовала все, что угодно, только не гордость.

Домой мы возвращались вдвоем с Сойером. У Марлоу была тренировка участниц группы поддержки, а у Оливера урок игры на кларнете. Джип слегка задребезжал на подъездной дорожке, прежде чем я выключила двигатель. Снова пошел снег, на этот раз густой стеной. Лобовое стекло за секунды покрылось ослепительно-белым одеялом.

Мы сидели в тишине. Я уже собиралась выйти, когда Сойер заговорил.

– Возможно, прозвучит не слишком убедительно… – Он постучал подушечкой пальца по стеклу. – Но я буду скучать по этому снегу, когда осенью уеду на Запад.

– Ты прав. Звучит не слишком убедительно, – подтвердила я.

Он рассмеялся.

– Нет, серьезно. Я ведь считал это место домом с тех пор, как мне исполнилось восемь.

– Думаю, ты справишься. Неделя под калифорнийским солнцем – и мы никогда больше тебя не увидим.

– А еще… я буду скучать по еде Мони.

– Ей тоже будет тебя не хватать. Ты для нее вроде хобби.

– Возможно, я умру там с голоду.

– Возможно. – Я сжала руль, хотя двигатель по-прежнему был выключен. – Ада наконец-то смирилась с твоей стипендией?

Он пожал плечами:

– Ей пришлось. Это лучшее из того, что мне предложили. Я не могу остаться здесь ради нее.

– Уверена, она это знает.

– Надеюсь.

Сойер повернулся ко мне:

– Ты уже выбрала, куда будешь подавать документы?

Настала моя очередь пожать плечами:

– Как раз в процессе. Но точно в Чикаго.

Мы уже неоднократно вели эти разговоры. О его отъезде в Калифорнию, о планах насчет учебных заведений, о том, где ему предлагают стипендию. Наши вопросы следовали по знакомой траектории, не рискуя отклоняться в сторону.

– Ты будешь по мне скучать? – внезапно спросил он.

Я почувствовала, как губы расползаются в улыбке – защитная реакция, – и не смогла сдержать смех.

– Что?

Сойер покраснел. Мне хотелось погладить его по щеке в качестве извинения, но я лишь сцепила пальцы на коленях.

Он отвернулся, сосредоточенно глядя на снег.

– Так странно… Последние десять лет я почти каждый день виделся с тобой. С Мони, с твоими родителями… с Марлоу. Даже чаще, чем с собственной бабушкой. Здесь мой дом, понимаешь? Ты…

Он не закончил фразу и вновь повернулся ко мне. Воздух в машине холодил лицо. Снег толстым слоем лежал на окнах. Было так тихо, словно мы находились глубоко под землей, погребенные в сияющем белом склепе, отрезанные от остального мира. Я почувствовала нарастающую внутри дрожь. Сойер протянул руку и сжал мою ладонь в своих, как будто хотел согреть. Я посмотрела вниз на наши руки, затем опять на него. Он что-то сказал, и дрожь прекратилась. Ее имя? Я слабо качнула головой – сомневаюсь, что он вообще заметил – и взялась другой рукой за дверную ручку.

– Айла…

Я открыла дверцу. В машину и мне на пальто посыпался снег.

– Мой выпускной проект.

– Я не…

– Учитель отправил его на региональный конкурс. Скоро будет выставка в галерее. Может, сходим все вместе, – сказала я чужим голосом.

Сойер медленно кивнул и вылез из машины.

Через несколько недель мы с мамой и Мони посетили выставку в галерее. Я никогда не говорила об этом Марлоу и не возвращалась к этой теме с Сойером. Мы поехали в выставочный центр Миннеаполиса. В машине Мони держала меня за руку, преисполненная гордости.

Втроем мы подошли к моей работе: матовой доске в рамке с двумя черно-белыми фотографиями, размещенными под разными углами. Первая – одно из ранних фото Марлоу, сделанное папой. Ей шесть лет; она стоит на скамеечке в ванной и, оглядываясь через плечо, смотрит в объектив пустым взглядом. В руке у нее зубная щетка. Другой снимок сделан прошлой осенью – тот самый, на котором она закрывает лицо рукой. Точеный изгиб скул, сияющий и внимательный взгляд.

От нее невозможно было оторваться. Каждую секунду рождалось что-то новое, чего вы раньше не замечали. От осознания, что кто-то обладает такой властью над вашим взглядом, становилось не по себе. Она представляла собой отдельный вид искусства, которого еще не существовало. Свою собственную технику.

Между фотографиями я поместила вырезку из старой газетной статьи за 1995 год – крошечную заметку о девочке, найденной в лесу. Статью крест-накрест перечеркивали красные линии.

Вскоре мама и Мони перешли к другим экспонатам. Я же осталась возле своей работы, как будто за ней нужно было присматривать.

Перед фотографией Марлоу остановился лысый мужчина в облегающем угольно-черном свитере и застыл, почти уткнувшись носом в черную матовую доску. Время от времени он потирал шею, как будто хотел сгладить впечатление от увиденного.

Я заметила, как увлажнились его глаза. В них блестели слезы.

[Студия]

Марлоу Фин: Убила?

Джоди Ли: Да.

Марлоу Фин: Чересчур жесткая формулировка, вы не находите?.

Джоди Ли: Возможно, мне следует перефразировать свой вопрос. Вы имели какое-то отношение к убийству вашей сестры Айлы?

Марлоу Фин: Мы не знаем, что случилось с Айлой. Жива она или мертва. Была ли она убита или произошел несчастный случай. Мы знаем только, что она пропала.

Джоди Ли: Вы видели свою сестру после 7 сентября 2020 года?

Марлоу Фин: Нет, не видела.

Джоди Ли: Что, по-вашему, с ней случилось?

[Подборка видеоматериалов, кадры полиции на месте преступления]

Джоди Ли: В последний раз сестру Марлоу видели год назад, в выходные по случаю Дня труда. Утром 8 сентября 2020 года полиция прибыла в коттедж после звонка Марлоу в службу 911. Ее слова неоднократно воспроизводились в СМИ:

«Я нашла кровь… в сарае. Пожалуйста, пришлите помощь».

В коттедж на берегу озера были направлены двое полицейских. Марлоу нашли почти сразу. Но кое-что настораживало.

[Запись интервью с офицером Рэндаллом Биттнером]

Джоди Ли: Вы первым прибыли на место происшествия?

Офицер Биттнер: Да, мэм. Следом приехал другой офицер, а затем шериф Ванденберг.

Джоди Ли: Вы знали о причастности шерифа к давней истории, связанной с семьей Пэк?

Офицер Биттнер: В подразделении многим известно, что он был на дежурстве в ту ночь, когда нашли Марлоу Фин. Это не секрет, особенно после того, как она стала знаменитостью.

Джоди Ли: Помните его реакцию, когда он прибыл на место происшествия?

Офицер Биттнер: Он был в ступоре. Буквально не знал, что сказать, когда мы ее нашли.

Джоди Ли: Вы первый обнаружили Марлоу, верно?

Офицер Биттнер: Так точно.

Джоди Ли: Можете рассказать, что вы увидели?

Офицер Биттнер: Мисс Фин сидела на корточках возле озера. Прежде чем подойти, я несколько раз ее окликнул, но она не ответила. Когда я приблизился, она резко встала.

Джоди Ли: Это вас насторожило?

Офицер Биттнер: Немного.

Джоди Ли: Вы держали пистолет наготове?

Офицер Биттнер: Мои пальцы на секунду сомкнулись на кобуре. Но затем девушка подняла руки. Как будто знала, что я скажу. Я медленно приблизился и попросил ее повернуться. Она подчинилась, и тогда я заметил кровь.

Джоди Ли: Вы сразу увидели кровь?

Офицер Биттнер: Да. На мисс Фин было белое платье, что-то вроде ночной рубашки. И пятно на нижней части юбки сразу бросалось в глаза.

Джоди Ли: Большое пятно?

Офицер Биттнер: Я бы сказал, чуть больше монеты.

Джоди Ли: Позже эта кровь совпала с кровью ее сестры Айлы.

Офицер Биттнер: Так точно. Криминалисты сопоставили ДНК с пятном крови на платье.

Джоди Ли: И что произошло дальше?

Офицер Биттнер: Я велел мисс Фин сесть на траву и заложить руки за голову. Она подчинилась. Я дождался подкрепления, и ее отвели в патрульную машину.

Джоди Ли: Она была в наручниках?

Офицер Биттнер: Нет, мэм.

Джоди Ли: Это по протоколу? Потому что большинство людей в подобной ситуации заковывают в наручники. Некоторые утверждают, что к Марлоу было особое отношение из-за ее известности.

Офицер Биттнер: До того момента мисс Финн подчинялась приказам и не представляла опасности для себя или других. Ее заперли в патрульной машине.

Джоди Ли: Итак, к этой минуте с вами офицер из подкрепления и шериф Ванденберг, который также прибыл на место происшествия. Кто-нибудь из вас пытался поговорить с Марлоу?

Офицер Биттнер: Второй офицер остался с ней в патрульной машине, пока мы с шерифом Ванденбергом осматривали территорию. Мы проверили коттедж, а затем сарай.

Джоди Ли: Расскажите, что вы там увидели.

Офицер Биттнер: Сначала ничего особенного. Несколько байдарок, кемпинговое и рыболовное снаряжение. На некоторых половицах была вода. Тем летом из-за рекордного количества осадков часто случались подтопления. Мы с шерифом Ванденбергом приступили к более тщательному осмотру сарая. И вот тогда я поскользнулся.

Джоди Ли: В СМИ говорилось, что вы поскользнулись в луже крови.

Офицер Биттнер: Да, лужа была красной. Кровь вперемешку с водой.

Джоди Ли: По-вашему, крови было много?

Офицер Биттнер: Я бы так не сказал. Однако мы сразу насторожились и вызвали дополнительное подкрепление.

Джоди Ли: Кто первым разговаривал с Марлоу после осмотра сарая?

Офицер Биттнер: Я и шериф Ванденберг. Мы вернулись к патрульной машине. Мисс Фин сидела притихшая. Я бы даже сказал, что она впала в кататонический ступор. Шериф Ванденберг осторожно спросил, знает ли она, где находится, и помнит ли его. Тогда она очнулась и начала говорить.

Джоди Ли: О чем она говорила?

Офицер Биттнер: О крови. Она все время повторяла, как нашла кровь.

[Подборка видеоматериалов, кадры протестующих]

Джоди Ли: Марлоу незамедлительно доставили на допрос в полицию. Она отрицала свою причастность к исчезновению Айлы и в какой-то момент попросила адвоката. С тех пор прошел почти год, однако никаких обвинений по-прежнему не предъявлено. Расследование еще продолжается, но многие требуют ареста Марлоу.

Возле ее дома в Брентвуде, штат Калифорния, почти ежедневно собирается толпа недовольных, хотя, по нашим сведениям, Марлоу проживает в другом доме, местонахождение которого не разглашается. Протестующие требуют, чтобы она понесла ответственность, и заявляют, что ее статус знаменитости не имеет значения. Но за что именно она должна понести ответственность?

Я поговорила с бывшим окружным прокурором Миннесоты Шарифом Мидоузом, чтобы услышать мнение юриста по этому делу.

[Запись интервью с Шарифом Мидоузом]

Джоди Ли: Найденная в сарае кровь совпала с кровью Айлы Пэк. Кровь на платье Марлоу также совпала с кровью Айлы. Далее, мы имеем подозрительный звонок в 911. Странное поведение Марлоу до, во время и после допроса. Естественно, всех интересует, почему не был произведен арест?

Адвокат Мидоуз: Как говорится, нет тела – нет дела, Джоди. И здесь необходимо внести некоторую ясность: у нас нет веских юридических оснований для возбуждения дела об убийстве. Айла Пэк не была официально признана погибшей по законам штата. Если нет тела, подтверждающего факт убийства, маловероятно, что жюри присяжных предъявит Марлоу обвинение.

Конечно, бывали случаи обвинения в убийстве – и даже обвинительные приговоры – без тела. Однако еще предстоит дождаться, не всплывут ли дополнительные доказательства, и какие действия в связи с этим предпримет офис окружного прокурора.

Джоди Ли: Кое-кто утверждает, что не нужно быть детективом, чтобы сделать определенные выводы. В тот самый день, когда исчезает Айла, ее кровь находят в сарае. Марлоу последняя, кто видел ее живой. Разве это не повод для обвинения?

Адвокат Мидоуз: Послушайте. Я понимаю, общественность разочарована. Пропала женщина, и они хотят получить ответы. Но мы не получим ответов, если арестуем кого-то без надлежащих доказательств.

Дело широко освещается в СМИ. Более того, оно породило национальный и даже международный интерес к судьбе Марлоу и ее сестры. Сторона обвинения не станет спешить или относиться к делу легкомысленно. Когда – и если – за ней придут, они должны быть уверены.

[Студия]

Джоди Ли: Что скажете, Марлоу?

Марлоу Фин: Если вы насчет того, что случилось с Айлой, то я думаю…

Джоди Ли: Вы говорите, что не знаете, жива она или мертва. Однако вы последняя, кто ее видел. И, естественно, возникает вопрос: что, по-вашему, с ней произошло?

Марлоу Фин: Я бы хотела…

[Пауза]

Джоди Ли: Чего вы хотите?

Марлоу Фин: Я бы хотела ей позвонить. Просто поднять трубку и позвонить. Знать, что она ответит. Скажет мне, что все в порядке. Вот чего я хочу.

Однако в глубине души я знаю правду. С моей сестрой случилось что-то ужасное. И я хочу выяснить, что именно, точно так же как и все остальные. Люди забывают, что она моя сестра, а не просто лицо в новостях. Родной человек. Я привыкла скрывать свои чувства и эмоции, потому что не обязана обнажать душу перед всем миром. Но я хочу узнать, что случилось с моей сестрой. Я хочу… [Голос прерывается]

Джоди Ли: Вы плачете. Мы впервые видим настоящие эмоции.

Марлоу Фин: [Кивает] Да.

Джоди Ли: Не хочу, чтобы мои слова прозвучали грубо… Но есть люди, которые подумают: ладно, она плачет, ну и что? Она актриса. Великолепная, удостоенная наград актриса. Почему кто-то должен верить ее слезам?

Марлоу Фин: Честно говоря, мне плевать, верит кто-нибудь или нет. Какая разница? Ее это не вернет. Не поможет выяснить правду. [Вытирает глаза] Уже не первый раз из моей жизни исчезают те, кого я люблю.

Джоди Ли: Правда? Кто еще исчез из вашей жизни?

Марлоу Фин: Моя мать. Моя настоящая мать.

Оливер беспокойно постукивал пальцами по столу и теребил пластиковое меню, заляпанное смазанными отпечатками, пятнами кетчупа и еще какого-то неопознанного соуса.

Я не видела друга с тех пор, как он приезжал на выходные в первый месяц моей учебы в университете. Оливер остался в Твин-Ситиз[14] и поступил в технический вуз. У него был талант к информатике, и он не видел смысла тратить четыре года на прослушивание лекций по микроэкономике и другим предметам, которые называл «чушью и бредятиной».

Закусочная «Блуиз» в Хенли была известна своим убранством в стиле 1950-х, музыкальными автоматами и тем, что молочные коктейли здесь наливали в бокалы прямо на головах у посетителей. Я заказала клубничный и втайне наслаждалась знакомым с детства острым ощущением, пока официантка, стоя на табурете, наполняла бокал у меня на голове. Крошечная капля попала на волосы, и я слизнула ее.

– Господи, картофель фри Хенли. Помнишь?

– Слишком острый, как по мне.

– Зато соус и сыр!.. – Мой голос едва не сорвался на восторженный писк. – Пожалуй, надо взять себя в руки. – Я бросила меню на стол. – Ну, рассказывай. Что нового у Оливера?

Он сглотнул и снова забарабанил по столу.

– Взволнованный Оливер? Что-то новенькое.

– Ну, все когда-то бывает впервые, – вымученно улыбнулся он.

– Ладно, прости. Сразу не смекнула. Все из-за картошки фри. Серьезно… что случилось?

С возрастом его лицо стало еще тоньше. Угловатый, похожий на эльфа Оливер выглядел особенно хрупким, когда поджимал губы.

– Я… ты не получила вечером мое сообщение?

– Картинка на мониторе зависла. Пришлось перезагружать компьютер, и это заняло целую вечность, так что я пошла спать. В моей части кампуса паршивый интернет. Почему ты… О чем там говорилось?

Оливер глядел на меня так, будто услышал плохие новости.

– С тобой все в порядке? – осторожно спросила я.

Он замотал головой:

– Нет. Да. Все будет нормально.

По правде говоря, я догадывалась, что он хотел сказать. Но Оливер заслужил право выговориться. Когда и как считал нужным.

– В общем… я еще ни с кем не встречался. В универе.

– Аналогично. – Я отхлебнула коктейль.

– Ясно. Только девушки не по моей части.

Затаив дыхание, он уставился на меня широко раскрытыми глазами.

– А когда они были по твоей части?

Его губы слегка растянулись в улыбке.

– Думаю… ты понимаешь, к чему я клоню?

– Ох, Оливер. – Я накрыла рукой его ладонь и крепко сжала. – Ты мой лучший друг. Для меня это не новость. И я вовсе не поэтому считаю тебя странным.

Он расхохотался, запрокинув голову и сверкая привычной улыбкой.

Его облегчение передалось и мне. Однако при мысли о том, что Оливер хоть на секунду мог усомниться в моей реакции, у меня сжалось сердце.

Когда мы вернулись домой, Марлоу паковала вещи для очередной поездки, на этот раз в Лос-Анджелес.

Ее жизнь превратилась в водоворот перемен и триумфов. Судя по всему, агент, подписавший с ней контракт после выставки в галерее, был важной шишкой в модельном бизнесе.

Оливер в связи с этой новостью испытывал столь же неуемный энтузиазм, как я – по поводу картошки фри Хенли.

– Он настоящий профи, Айла. Раскрутил кучу имен. Синди Кроуфорд. Линда Евангелиста. Кейт Мосс… Жизель!

Через два месяца после подписания контракта Марлоу вылетела в Нью-Йорк на фотосессию для журнала «Севентин». Фотографии получились настолько впечатляющими, что редактор решил поместить одну из них на обложку июньского номера. Странно было видеть лицо Марлоу с идеальной приклеенной улыбкой, взирающее на меня с газетной стойки возле кассы, когда мы с Мони пошли за морковью.

Папа купил десять экземпляров и принес их домой под мышкой, а затем разложил на кухонном столе. Мама переворачивала куриные грудки на противне и старательно избегала смотреть на обложки, как на слепящее солнце.

Схватив один журнал, Марлоу запрыгала от восторга. Потом провела пальцами по глянцевой обложке и с благоговением уставилась на фотографию, изучая каждую черточку, словно впервые смотрела на свое лицо и не узнавала себя. Это действительно она? Она правда так выглядит?

Марлоу встала перед своим шкафом, широко расставив ноги и уперев руки в бедра, словно позируя. Затем извлекла высокую стопку маек всех оттенков бежевого.

– Тебе правда нужны все эти майки? – Я провела рукой по краю стопки.

– Клиенты на кастингах любят, чтобы модели выглядели минималистично.

Я подняла брови.

– На кастингах?

– Ну, знаешь, нечто вроде собеседования, когда ищешь работу. Им нравится, когда волосы зачесаны назад, а макияжа почти нет.

Оливер приблизил к ней лицо.

– А сейчас на тебе есть хоть капля макияжа? Что-то не пойму.

Марлоу игриво оттолкнула его щеку.

– Фу. От тебя несет закусочной.

– Сколько недель ты пропустила в школе?

– Пока только одну. Мы пытаемся успевать в выходные. – Она начала складывать вещи в чемодан, затем краем глаза посмотрела на меня. – Сойер приехал домой на осенние каникулы?

Его имя затронуло туго натянутую струну в моем сердце.

Я пожала плечами:

– Вряд ли. Слишком долгий путь ради одного уикенда.

– Ты с ним говорила?

Я медленно кивнула.

– Пару раз.

Мы два раза обменялись сообщениями в чате, по-деловому краткими. Больше для самоуспокоения – удостовериться, что у другого «все в порядке».

– Покажи им, детка. – Оливер протянул руки для объятия. Марлоу возвышалась над ним, как старшая сестра, которая нянчит младшего брата.

– Постараюсь.

Она перевела взгляд на меня. Ждала, что я сделаю то же самое. Я села рядом с ее чемоданом и принялась тянуть молнию вверх-вниз.

– Я буду по тебе скучать, Айла, – тихо сказала Марлоу поверх плеча Оливера. На слове «скучать» ее пухлые губы округлились, как бочок абрикоса.

Папа отвез ее в аэропорт рано утром. Когда я спустилась в футболке и халате, в доме было тихо. Перед уходом он успел сделать кофе, и кофеварка еще не остыла. Я налила себе чашку, села в гостиной и взглянула на окно Сойера, припоминая, когда в последний раз видела в нем свет. Хотя старшая школа закончилась не так давно, после его отъезда будто прошла целая жизнь.

Услышав медленный хруст гравия под шинами, я подумала, что вернулся папа. Вместо этого на подъездной дорожке Ады затормозила незнакомая белая машина. Потом до меня дошло, что это такси.

Из машины быстро вылез Сойер и заплатил водителю через окно. Я открыла рот, как будто он мог меня услышать. Полы халата распахнулись, и я на секунду опустила глаза, чтобы поплотнее закутаться. Когда я вновь подняла голову, Сойер уже вошел в дом. Зажегся свет. Вероятно, его встретила Ада.

Я отвернулась от окна и пошла в кухню. Мне не хотелось вот так подглядывать за ним. Только не за ним. Вернулся папа и уже собирался в кампус на субботнее занятие. Мони разделила со мной булочку с корицей, прежде чем отправиться на утреннюю прогулку.

– Хочешь, я пойду с тобой?

Я положила руку ей на плечо. Она будто уменьшилась с тех пор, как я уехала в колледж. Такая хрупкая… Странно, как я раньше этого не замечала?

Она отмахнулась и растянула губы в улыбке.

– Считаешь Мони старой?

Скрестив руки на груди, я наблюдала, как она шаркает по тротуару, заложив руки за спину и слегка горбясь.

Я провела утро в постели с книгой, будто ничего не произошло, будто он не возвращался. Такси было ненастоящим. И Сойер из него не выходил.

Мони спросила, что я хочу на обед. Может, что-то особенное? Все, что она приготовит, будет особенным, сказала я, и Мони поставила кипятить воду для кхальгуксу, горячего супа с лапшой. Затем вручила мне зеленый лук, чтобы я его помыла и нарезала.

– Ах да, – сказала она, подняв палец. – Я видеть Аду на прогулке. Она сказала, что хочет говорить с тобой.

Я замерла с ножом в руке.

– Ада?

– Да. Остановить меня на дороге.

– Ты уверена, что она именно этого хотела? Чтобы я пришла к ней?

– Да. И не режь так мелко. – Мони махнула рукой в сторону разделочной доски.

Обжигая язык, я торопливо глотала горячую лапшу. Мони неодобрительно цокала себе под нос – мол, не полагается женщине есть так быстро. Я помогла убрать со стола, затем натянула свитер и пальто.

Когда Ада открыла дверь, вид у нее был изможденный. Она как будто не спала с нашей последней встречи.

– Ада, Мони сказала…

– Да-да, – кивнула она. – Входи, милая.

Я прошла за ней. В доме больше никого не было.

– Сойер вернулся. Не знаю, в курсе ли ты.

– Я видела такси утром. Полагаю, он приехал повидаться с вами на осенних каникулах.

Ада потерла затылок.

– Он не собирался приезжать.

– Тогда почему…

– Его отец умер, Айла.

В этот момент я поняла, что напрочь забыла о его отце. О том, что худой человек в красном пикапе вообще существовал, что он был тем, кого Сойеру полагалось называть папой.

– Какой-то идиот из дальней родни в Хе́лене позвонил ему два дня назад. Мне следовало самой все рассказать. Ублюдок фактически спился. Он был жалким неудачником, но все-таки – его отцом.

Я могла лишь покачать головой.

Сойер. Где ты?

– В общем… получив известие, он вернулся домой. Не знаю, зачем и какой в этом прок. Видимо, почувствовал, что не может оставаться там, где был. Мы немного поговорили. А потом он просто… ушел.

– Ушел?

– Вот почему я попросила твою бабушку отправить тебя сюда. Ты, вероятно, лучше меня знаешь, где его искать.

– Но…

– Мне скоро идти на фабрику в ночную смену. Он уже почти взрослый, так что я не волнуюсь, но с другой стороны… волнуюсь. Понимаешь, о чем я?

– Да.

– Попробуй, может, у тебя получится его найти. – Ада помолчала, затем тепло улыбнулась. – Я рада тебя видеть.

Мне не пришлось долго думать. Не пришлось звонить по телефону. Объезжать окрестности. Я знала, где он.

Я знала его лучше, чем себя.

Наше поле скрылось под густым слоем травы и сухих листьев. Сойер держал руки в карманах и со спины казался очень высоким. Кончики его ушей покраснели на морозном осеннем воздухе. Мне хотелось накрыть их ладонями, защитить от холода.

– Сойер.

Он помедлил, прежде чем обернуться. Как будто чего-то ждал. Наконец я поймала его потерянный взгляд. У меня болезненно заныло в груди.

– Тебя послала Ада?

– Вроде того. Почему ты к нам не зашел? Ада сказала… – Я уставилась в землю, чтобы не смотреть ему в глаза, не видеть его боль.

– Да. Все эти годы… и его больше нет. Вот так просто.

– Мне очень жаль, Сойер.

Он покачал головой:

– Жалеть не о чем. Его никогда не было рядом. – Он поковырял ботинком траву. – Господи… Помнишь, сколько времени мы проводили здесь втроем? Могли часами лежать и просто смотреть в небо. Ни о чем не заботясь…

Я подошла ближе.

– Да, его не было рядом. Но он был твоим отцом. Тебе, наверное, больно.

– Знаешь… – начал Сойер, и его глаза заблестели. – Если бы я прошел мимо него на улице, сомневаюсь, что он узнал бы меня. Может, и я бы его не узнал… – Сойер покачал головой и тяжело вздохнул. – Он был паршивым отцом. Я бы это пережил. В конце концов, у меня не было выбора. Но для моей матери…

– Я понимаю, ты расстроен, Сойер…

– Ты знала, что он ушел с друзьями? В ту ночь, когда она умерла? – Его голос дрогнул. – Оставил меня с ней одного. Ей стало намного хуже. А он, вместо того чтобы быть с нами, пошел в бар.

Я положила руки ему на плечи.

– Я был маленьким мальчиком. Меня оставили одного наблюдать, как умирает мама…

Его подбородок задрожал. Отвернувшись, Сойер стиснул голову руками и прорычал:

– Как же я его ненавидел!

Он уронил руки, переводя дыхание. Мы стояли в тишине и слушали, как среди ветвей порхают ласточки.

– Когда я узнал, что его больше нет, я не собирался давать волю чувствам. Он этого не заслужил. Я ему ничем не обязан. А потом я подумал о тебе. – Выражение его лица смягчилось, взгляд прояснился. Сойер протянул руку и коснулся кончиков моих волос. – Мне никто не был нужен, кроме тебя.

Он наклонился ко мне, и я почувствовала тепло его мягких губ. Его пальцы легли мне на затылок и, не встретив сопротивления, притянули мою голову ближе. Мы обернулись один вокруг другого, прижимаясь все сильнее и сильнее, две половинки одного целого.

Позже у себя в комнате он наблюдал, как я стягиваю свитер через голову. Никто и никогда не смотрел на мое тело с таким восхищением. Помню его руки на своей коже, и как затаила дыхание, когда Сойер скользнул сверху, зарылся лицом мне в шею.

– Айла, – произнес он.

Мы уснули вместе, а утром, натянув одеяло до самого подбородка, я увидела, что Сойера нет.

Все началось с телефонного звонка. Как всегда. Когда что-то нарушает спокойное течение жизни, начинаешь острее ценить обыденность.

Я только что вышла из душа в студенческом общежитии, когда раздался телефонный звонок. На мне был халат и шлепанцы на размер больше. Надрывался стационарный телефон в моей комнате. Прежде никто не звонил на этот номер. Он был только у моих родителей. «На всякий пожарный», – сказала я, оставляя его.

На всякий пожарный.

– Айла? – уточнил папин голос, хотя в этом не было необходимости.

– Да…

– Это папа.

– Что случилось? – быстро спросила я.

Его молчание еще больше усилило мою тревогу. Лучше бы он выдал все разом, выплюнул, как глоток обжигающего супа.

– Пап, в чем дело? Что-то с Марлоу?

– Нет.

– Тогда что?

Даже эти немногие слова давались ему с трудом. Голос дрожал. Мне хотелось повесить трубку. Заглушить его беспомощность, от которой у меня сжималось горло.

– Мони…

– Где она?

– Что?

– Куда ее увезли?

Папа замешкался – похоже, до него не сразу дошел мой вопрос. Когда он наконец ответил, я почувствовала надежду и даже облегчение.

– В больницу. В отделение интенсивной терапии.

По крайней мере, она жива. Еще не все потеряно.

– Что случилось?

– Она перенесла обширный инфаркт, Айла. Мама нашла ее сегодня утром в ванной.

– С ней все будет в порядке?

Я повесила трубку, не в силах слушать, как плачет отец.

Мони оставалась в реанимации два дня. Папа звонил с новостями, спрашивал, не хочу ли я приехать и навестить ее. Обещал забрать меня сам, если я не в состоянии сесть за руль.

Я ходила на занятия, с остервенением конспектировала лекции и даже регулярно питалась. У меня вдруг проснулся ненасытный аппетит. Словно голод рос вместе со страхом увидеть Мони. Я приходила в столовую и съедала на завтрак две вафли, запихивая их в рот большими кусками. Не помню, чтобы плакала. По лицу тек только сироп. Я проводила рукой по щекам и терла пальцы друг о друга с ощущением липкого разочарования. Куда подевались слезы?

В очередной раз позвонил папа.

– Айла… милая. Поверь, я понимаю, как тебе тяжело. Не знаю каким образом… – Его голос надломился. – Словом, она хотела бы, чтобы ты приехала.

Я вышла из общежития и села в машину. Вставила ключ в замок зажигания и откинула голову на спинку. Всякий раз, закрывая глаза, я представляла Мони, утыканную трубками. Опухшую от капельниц. Окруженную механическими звуками, мерными гудками, которые лишали ее всего человеческого. Мне не хотелось видеть ее такой. Я вспоминала нашу последнюю встречу. В церкви, где она, склонив голову, держала мою руку в своей мягкой и гладкой ладони. Она настояла, чтобы я пошла с ней, перед тем как вернусь в университет. Пастор прочел молитву, но я слушала не его, а ровное дыхание Мони, более громкое, чем раньше, но все еще мягкое. Светло-розовый костюм делал ее юной, похожей на ангела. Моя рука покоилась в ее ладонях.

Я почувствовала на щеках слезы, теплые, исцеляющие. Как будто Мони даровала мне прощение с каждой соленой каплей, которая стекала по моим губам. Когда я вернулась к себе в комнату, зазвонил телефон.

– Она… понемногу выкарабкивается. Не хочу тебя обнадеживать, но… по словам врачей, кризис миновал.

Даже не видя папиного лица, я знала, что он улыбается.

Марлоу задула свечи и радостно захлопала в ладоши. На секунду я вновь увидела в ней маленькую девочку, все с тем же стремлением нравиться.

Дым щекотал ноздри. Хотелось скорее попробовать дешевый шоколадный торт из магазина.

– Но сегодня не мой день рождения, – сказала Марлоу, прижав ладони к щекам.

– Мы чествуем тебя, – вставила Мони.

Я провела ножом по толстой сине-белой глазури, разрезав букву «У» в «Удачи Марлоу!».

Был ее последний вечер дома. На лето Марлоу уезжала в Европу. Январская обложка «Вог» вошла в историю: Марлоу стала самой молодой американкой из тех, что ее когда-либо украшали. Она представляла собой воплощение естественной красоты. На фотографии, выбранной для обложки, было ее лицо крупным планом: волосы зачесаны на лоб, рука непринужденно согнута под подбородком – единственная точка опоры. Никакого яркого макияжа, наряда от кутюр или украшений. Только ее внешность как сюжет отдельной истории. Одинокая фигура, не оставляющая равнодушным никого, кто на нее смотрел.

Мы впятером сидели вокруг стола, каждый с куском пористого, темного торта, настолько приторного, что слипалось горло. С отъездом Марлоу нить, которая удерживала нас вместе, грозила порваться.

Следуя отцовскому долгу, папа обнял ее, сказал, как мы ею гордимся, и пожелал всего наилучшего. Мама сделала то же самое, только ее жест выглядел скованным, вымученным. Она как будто испытывала огромное облегчение оттого, что Марлоу на некоторое время исчезнет из виду и даст ей короткую передышку от того напряжения, какое всякий раз проступало у нее на лбу, стоило Марлоу войти в комнату.

Отведя Марлоу в сторонку, Мони заключила ее лицо в ладони и что-то прошептала на корейском. Марлоу кивнула. Затем они обнялись, и я заметила, как у Марлоу дрогнули губы.

После перенесенного в марте сердечного приступа Мони сильно изменилась. Теперь она выглядела еще более хрупкой, ее движения были уже не такими отточенными и быстрыми. Она берегла силы только на самое необходимое и реже готовила. Ее словно подменили. И хотя Мони удалось победить смерть, в каком-то смысле та все же свершилась. Каждый из нас чувствовал эту маленькую потерю.

Через неделю после того, как Мони пошла на поправку в отделении интенсивной терапии, я получила письмо от Сойера. Он впервые связался со мной после той ночи. Увидев его имейл в папке «Входящие», я сперва оцепенела, а затем навела на него курсор, собираясь удалить. Что бы он ни написал, этого будет недостаточно.

И все же я его прочла.

Айла,

я узнал от бабушки про Мони. Мне очень жаль. Надеюсь, ей уже лучше. Знай, что я молюсь за нее и за вашу семью. Надеюсь, у вас все хорошо, насколько это возможно. Не знаю, что еще написать. Мне жаль.

Мне жаль.

После прочтения я тут же удалила письмо. Чтобы больше к нему не возвращаться. Чтобы не мучиться над каждым словом, гадая, мучился ли он так же, когда их писал. Мне жаль. Мне жаль. Он написал это дважды. Один раз для Мони и один – для меня? Могла ли я рассчитывать на большее?

Остаток семестра я корпела над учебниками по истории искусств, с головой уйдя в изучение слайдов – глазурованные пигменты Боттичелли и мертвые, самодовольные глаза персонажей Яна ван Эйка. Целиком поглощенная искусством пятнадцатого века, я не желала иметь ничего общего с резкими словами из письма Сойера.

В один из выходных Оливер привез косяк с травкой. Я затянулась, обжигая горло, и закашлялась. Через некоторое время Оливер что-то сказал насчет Сойера – о том, что он начал встречаться с какой-то девицей из Калифорнийского технологического. После еще одной затяжки по телу разлилась приятная легкость. Я размахивала руками и качала головой в такт музыке, как вдруг почувствовала язык моего старосты, с которым мы были в приятельских отношениях, его настойчивые губы. В голове резко запульсировало, и я поспешила сесть. Оливер кинулся за мной, похлопывая меня по спине и называя того парня извращенцем. На следующий день староста спросил, не хочу ли я куда-нибудь сходить.

Мы пару раз встречались – выпить кофе, поесть сэндвичи. Потом ходили в кино на повторные показы и садились в последнем ряду, где билеты стоили в два раза дешевле. Когда мы смотрели сцену автомобильной погони в «Забирая жизни», его вниманием безраздельно владела Анджелина Джоли. Я пошла за дополнительным маслом для попкорна. Желтая жидкость постепенно таяла, растекаясь по зернам.

После этого у нас было еще несколько свиданий. Он ночевал у меня пару раз, а потом семестр закончился. Мы обменялись номерами, и один раз он мне позвонил. Через неделю после того, как я приехала домой на лето, он написал. Я не ответила. Больше мы не виделись: осенью он бросил учебу.

Я устроилась на летнюю стажировку в галерею в Сент-Поле благодаря папиному коллеге с факультета изящных искусств. Почти все свободное время я проводила с Мони. Помогала ей поливать растения и держала ее за руку, когда мы ходили на ежедневную прогулку.

Однажды днем в начале августа я сидела на крыльце, размышляя, остаться ли мне в общежитии или переехать в отдельную квартиру. Я потягивала холодный чай, запотевший стакан скользил в руке. Я как раз вытирала о шорты ладонь, когда увидела идущего через дорогу Сойера. Не знаю, когда он вернулся и зачем.

Сойер выразил желание повидать Мони, и я пропустила его в дом. Через полчаса он вышел.

– Она выглядит лучше, чем я ожидал. Не знаю, хорошо ли так говорить. Как бы там ни было… – Сойер опустился рядом со мной. – Айла…

Он произнес мое имя так, словно оно причиняло ему боль. Словно вопрос.

Я смотрела на дом Ады. Деревянная обшивка уже начала выцветать, и даже издалека кое-где были заметны трещины.

– Мони рассказала, что ты нашла отличное место для стажировки. Рад за тебя.

Я кивнула и опустила стакан на бетонную дорожку.

– Она всегда считала тебя очень славным мальчиком.

– Да… я тоже так думал.

Сойер наклонился вперед, будто уже собирался встать, но передумал.

– Я столько хотел сказать той ночью, Айла. Правда. Но не знал как. Ты выглядела такой… правильной. Я не мог все разрушить. Я…

– Я слышала, ты с кем-то встречаешься. Из Калифорнийского технологического, кажется?

Мои слова отбили у него желание продолжать. Он оттолкнулся руками от ступеньки и встал.

– Она учится на инженера-химика. И намного умнее меня. – Сойер невесело усмехнулся.

– Сомневаюсь. Ты чертовски умен.

Он легонько ударил кулаком по ладони.

– Ты всегда была частью моей жизни, Айла.

– Знаю.

Я отвернулась, не в силах смотреть ему в глаза.

Он пошел обратно через дорогу. В наклоне его головы, во всей фигуре я видела лишь черты незнакомца.

Тем вечером в окнах ярко горел свет, будто в доме зажгли факел, и каждый их шаг был как на экране.

Рен больше не довольствовалась одной лекцией в неделю. Она ждала вечеров, когда окружающий мир успокаивался, затихал и погружался во тьму. Чтобы наблюдать за ними из сумрака. В каждом из окон разворачивалось отдельное телешоу.

Бывали вечера, когда жена отлучалась из дома. Возможно, уезжала в командировку. Или отсутствовал он – по университетским делам. Но сегодня… Сегодня они были вместе.

На этот раз ели молча. Не смеялись над шутками, запрокинув головы, с бокалами вина в руках. Он с безразличным видом читал газету. Она едва притронулась к еде на тарелке и встала. Они не ругались. Однако выглядело все еще хуже: словно кто-то приглушил яркость.

Рен не спускала глаз с жены, пока та поднималась по лестнице, а затем вновь появилась в спальне. Она села за туалетный столик и некоторое время не двигалась, затем провела рукой вверх по горлу и склонила голову. Ее спина вздымалась вверх-вниз. Похоже, она плакала. Рен не могла сказать наверняка. Она хотела оказаться там, в той комнате, чтобы узнать точно.

Она хотела большего.

На следующее утро в лекционном зале было немноголюдно. Почти все студенты разъехались на каникулы по случаю Дня благодарения[15]. Рен чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение и держала голову ниже, чем обычно. Патрик читал лекцию, следуя учебной программе, но уже без прежнего энтузиазма. В его репликах не было искры. Он походил на робота. Как только лекция закончилась, профессор Пэк торопливо собрал вещи и направился к выходу. Рен едва успела встать со своего места и кинулась следом, налетая по пути на других студентов, не утруждаясь поднять оброненный карандаш. Когда она наконец выскочила из дверей на ступеньки крыльца, он уже шагал по двору, разметая ногами сухие листья.

Рен двинулась следом, держась ближе обычного, чтобы снова его не потерять. Он вошел в университетскую кофейню.

Жена поджидала на диванчике возле окна, вялая, изможденная. Никто из них не сделал заказ. Они смотрели то на свои руки, то в окно. Их губы время от времени двигались. Рен не смогла разобрать ни слова. Наконец он встал – лицо напряженное, глаза сужены – и вышел.

Рен позволила ему уйти. Ей не хотелось видеть его таким. Она просто смотрела ему вслед, пока он не повернул за угол и не скрылся из виду. Налетел ветер, но она стояла неподвижно. Гадая, вернется ли он, попытается ли исправить то, что случилось. Восстановить заведенный порядок. Ей нужно, чтобы у них все было хорошо.

– Извините, – раздался над ухом тихий голос.

Она помедлила, прежде чем обернуться. Похоже, обознались. Да и с чего бы кому-то в кампусе с ней разговаривать?

– Извините, что беспокою, просто…

Обернувшись, Рен встретила взгляд покрасневших глаз. Ее вчерашняя догадка подтвердилась. Это были глаза человека, который плакал больше, чем следовало.

– Можно вас кое о чем спросить?

Рен попятилась. Она чувствовала себя сбежавшей преступницей, которую наконец поймали на свободе. Дневной свет внезапно стал чересчур ярким и резким, она едва не подняла руки, чтобы от него защититься.

– Мне нужно идти, – сказала она и бросилась бежать.

– Пожалуйста, подождите! – окликнула женщина.

Разум возобладал, приказывая телу остановиться. Какой смысл убегать? Ее застукали с поличным. Так или иначе придется держать ответ. Признаться в своей постыдной одержимости. Она выдохнула и повернулась. На лице женщины проступило облегчение.

Рен открыла рот, чтобы объясниться. Принести извинения. Но голос превратился в ржавое колесо, которое никак не желало проворачиваться.

Женщина изучающе смотрела на нее, словно разглядывала вблизи картину. Затем медленно улыбнулась. Улыбка вышла безрадостной.

– Меня зовут Стелла. И я хочу вам кое-что предложить… если вы готовы меня выслушать.

[Студия]

Джоди Ли: Значит, вы помните свою настоящую мать?

Марлоу Фин: [Глубоко вздыхает] Не знаю, уместно ли здесь слово «помню». Скорее… я ее чувствую. Знаете, говорят, что новорожденный узнаёт свою мать по запаху? Вот и со мной нечто подобное. Я просто чувствую.

Она оставила на мне отпечаток, который невозможно стереть. Она существовала на самом деле… да и разве могло быть иначе? И пусть меня бросили, я по-прежнему ее дочь.

Джоди Ли: Вы часто думаете о своей настоящей матери?

Марлоу Фин: Постоянно.

Джоди Ли: О чем именно?

Марлоу Фин: О том, как она выглядела. Есть ли у нас что-то общее в манере держать себя. Смогла бы я узнать ее, если бы встретила на улице. Несколько раз я видела женщин, похожих на тот образ матери, который я рисовала в воображении, и мне приходилось одергивать себя, чтобы их не окликнуть.

Джоди Ли: Эти визуализации пробуждают хотя бы какие-то воспоминания о ней?

Марлоу Фин: Я начала слышать голос. Кто-то говорит: «Детка, детка, детка». Слова повторяются у меня в голове как мантра. Голос незнакомый, но успокаивающий. Он словно обещает, что все будет хорошо.

Знаю, звучит так, будто у меня крыша поехала. «Господи, она слышит голоса». Но голос один и тот же. Где-то на подсознательном уровне. Сперва это немного выбивало меня из колеи. Я тогда работала за границей и действительно думала, что схожу с ума. В то время я жестко торчала. Очень жестко, если точнее. Я не хотела никому признаваться в своем одиночестве.

Джоди Ли: Почему? К тому времени ваша карьера уже набрала обороты. Почему вы чувствовали себя одинокой?

Марлоу Фин: Ты постоянно в центре внимания, люди буквально роятся вокруг, трогают твои волосы, лицо; незнакомцы видят тебя голой, когда ты переодеваешься между съемками. Ты словно в улье, из которого не можешь выбраться. И даже посреди всего этого мельтешения ты чувствуешь, что совершенно одна. Кто понимает тебя по-настоящему? Кому по правде есть до тебя дело?

Джоди Ли: Я думаю, многим, Марлоу. Было и есть. Ваше лицо притягивало все взгляды. Вы были на вершине мира.

Марлоу Фин: Сомневаюсь… Наверное, я выглядела совершенно развинченной, потому что мой агент отправил меня к одной женщине-гипнотизеру в Швецию. Она буквально проникла мне в голову. Глубже, чем я когда-либо отваживалась заглянуть. А голос… Он стал отчетливее. Все стало отчетливее.

Джоди Ли: Однако прошлое Марлоу Фин по-прежнему остается загадкой.

Марлоу Фин: [Прикрывает глаза, делает вдох]

Джоди Ли: С вами все в порядке?

Марлоу Фин: Мм-хм.

Джоди Ли: Что бы вы сделали, доведись вам однажды раскрыть эту тайну?

Марлоу Фин: Какую тайну?

Джоди Ли: То, каким образом маленькая девочка оказалась совсем одна в лесу.

Марлоу Фин: [Улыбается] Думаю, всему свое время.

Джоди Ли: И тайну, связанную с вашей сестрой Айлой…

Марлоу Фин: [Качает головой] Знаете, Джоди, чего я не понимаю?

Джоди Ли: Чего?

Марлоу Фин: Все внимание сфокусировано на мне. Чем я занималась до того вечера? Что делала в коттедже? Что случилось на следующее утро? Самое пристальное внимание. Но что насчет Айлы? Где она? Кто-нибудь видел мою сестру?

Джоди Ли: Мы тоже хотим знать ответ на этот вопрос, Марлоу.

Марлоу Фин: И вот еще: почему допрашивают только меня?

Джоди Ли: Что вы имеете в виду?

Марлоу Фин: Вы забываете, что я не единственная была с Айлой в тот вечер. Почему никто не задает вопросы еще одному человеку, который там находился?

– Пригласили кучу народа. Всех своих топ-моделей. Кинопродюсеров и режиссеров. Я слышала, будет даже Леонардо Ди Каприо, – выпалила в трубку Марлоу.

Ей только что исполнился двадцать один год, и агентство устраивало по этому случаю грандиозную вечеринку в Нью-Йорке. Она позвонила мне на работу сразу же, как только узнала.

– И что тут странного? – спросила я. – Разве он не встречается с моделями?

Марлоу рассмеялась.

– Я так по тебе соскучилась, Айла.

Вечеринка была назначена на вечер пятницы. Я как раз заканчивала работу. Должность помощника владелицы галереи в центре Миннеаполиса на деле оказалась завуалированной стажировкой: бо`льшую часть времени я убиралась в офисе и заполняла конверты.

Было уже поздно, когда я заперла дверь. На обочине притормозил блестящий серебристый «Мерседес». Посигналив, Марлоу опустила стекло. На голове у нее был обруч в цыганском стиле: крошечные белые цветочки из бисера покачивались на лбу. Выпрямленные волосы ниспадали почти до самой талии.

– Марлоу? Что ты здесь делаешь? – настороженно спросила я.

– Праздную свой день рождения. Вот, купила себе кое-что. – Она погладила руль и широко улыбнулась.

– Разве тебе не следует быть в Нью-Йорке? Они, наверное, потратили уйму денег на твою вечеринку.

– Ты правда решила, что мне это нужно?

– Дай-ка подумать… Да! – Я огляделась по сторонам, словно рассчитывая на поддержку зрителей.

– К черту их. Они устроили это для себя, а не для меня.

– Марлоу…

– Пф-ф. – Она откинулась на подголовник (цветочки на обруче заплясали вверх-вниз), потом вскинула голову. – Залезай.

Когда я села в машину, Марлоу бросила на консоль черное платье, купленное специально для меня.

На ней это платье смотрелось бы лучше. Ее фигура была создана, чтобы притягивать взгляды, моя – нет. Но тогда я была стройнее (по моим меркам), и Марлоу заставила меня поверить в себя.

Вот в чем была особенность Марлоу. Она могла провернуть с тобой этот фокус за секунду. Когда Марлоу чего-то хотела, не было времени дышать или раздумывать. Ее путь всегда лежал только в одном направлении, она двигалась неуклонно и стремительно. Ничто не могло сбить ее с пути.

Она была неудержима.

В тот вечер меня будто посадили на карусель в парке аттракционов. Оставалось только откинуться на спинку, поднять руки и зажмурить глаза.

Сначала мы поехали в неприлично дорогой ресторан. Пробежав глазами тисненое меню, Марлоу посмотрела на меня и встала. Не потому, что не могла себе чего-то позволить. Просто это не соответствовало ее желаниям. Взамен мы купили пиццу, ящик дорогого шампанского и расположились в пентхаусе в центре города. Помню, с каким самозабвением она поглощала каждый кусочек. У меня на языке лопались пузырьки шампанского, оно текло изо рта, когда мы сгибались пополам от хохота.

Наконец, сняв макияж, мы устроились под широким белым одеялом. Я всегда находила Марлоу красивее всего, когда на ее лице не было косметики. Только россыпь веснушек на носу. С ними она казалась такой невинной.

Марлоу протянула руку и обвела контуры моего лица.

– Обожаю твое лицо.

– Почему? Я думала, все обожают твое лицо.

– Нет.

– Да ну тебя. – Я рассмеялась.

Она сжала мое плечо и прошептала:

– Спасибо. Спасибо.

– За что?

Когда я проснулась, Марлоу уже уехала в аэропорт. В следующий раз я увидела ее на обложке летнего номера «Вог». Тогда еще я могла смотреть на нее с восхищением, не чувствуя пронзающей голову боли. Смотреть, не сжимая кулаки.

Тогда еще она не отняла у меня все.

– Не могли бы вы поменять местами номера четыре и три? По-моему, в том углу свет более подходящий.

Невысокий парень с длинным хвостом быстро перевесил две картины.

– Нет. Так еще хуже. Извините. Не могли бы вы, пожалуйста, вернуть все как было?

Я растянула губы в извиняющейся улыбке. Он пожал плечами, однако просьбу выполнил.

– Спасибо… Да, так нормально. Думаю, мы закончили.

Я проработала в галерее почти год, и хозяйка наконец доверила мне курировать выставку. Не просто выставку, а субботний вечерний показ работ ее новой клиентки, начинающей художницы, экспериментирующей с разными техниками. Мне очень нравились ее работы, и желание сделать все в лучшем виде налагало еще большую ответственность и волнение.

Я пошла в дамскую комнату и вынула из чехла черное платье, которое Марлоу подарила мне несколько месяцев назад, когда решила плюнуть на устроенную агентством вечеринку. Разгладив платье спереди, я наклонилась к зеркалу, чтобы нанести темно-коралловую помаду.

Через несколько часов, когда выставка подходила к концу, я позволила себе бокал шампанского. Все это время я слишком нервничала и боялась, что не смогу связать двух слов, если меня о чем-нибудь спросят. Хозяйка украдкой показала мне большой палец вверх и подмигнула. У меня гора упала с плеч. Должно быть, за вечер удалось много продать. Когда пузырьки шампанского осели на языке, я сделала еще один глоток, более долгий.

Мой каблук наткнулся на чью-то ногу.

– Простите, не хотела, – сказала я, не поворачивая головы, и смахнула с подбородка каплю шампанского.

– Правда?

Мы не виделись с того дня на крыльце. До меня долетали только отдельные слухи, из которых я могла составить общее представление о его жизни. Сойер окончил институт на семестр раньше и остался в Калифорнии. Потом вроде бы устроился в архитектурную фирму в Сан-Диего. Иногда я задавалась вопросом, по-прежнему ли он встречается с той девушкой, ходят ли они вместе на пляж, касается ли он ее волос так же, как моих.

Вопреки моим ожиданиям, он совсем не загорел. Нижнюю часть лица покрывала легкая щетина, придававшая ему утонченный, интеллигентный вид. Он как будто играл некую роль; не верилось, что это мальчик из моего детства.

– Ты вырос, – только и сказала я.

– Ага.

Уголки губ дернулись вверх. Я уже его развеселила.

– Почему ты вообще…

– Я вернулся. Хотел быть поближе к Аде. Она уже не так молода, знаешь ли.

– Правда? Глядя на ее рыжие волосы…

– Она недавно перекрасила их в голубой. Я вернулся несколько недель назад. Устроился в одну фирму неподалеку отсюда.

Сойер оглянулся через плечо, словно ожидая увидеть ее там, а затем обвел взглядом галерею.

– Это…

Я взмахнула рукой, требуя продолжения.

– Удивительно? Впечатляет? Самая роскошная выставка, которую тебе доводилось видеть?

– Нет. Я бы так не сказал, – ответил он, разглядывая работы.

– Сойер!

Я едва не закатила глаза. Мы опять вернулись в старые добрые времена. И я вновь почувствовала себя как дома.

Сойер посмотрел на меня. Его глаза сияли.

– Здесь все так, как и должно быть.

Я сглотнула, чувствуя, как раздуваются от гордости ноздри.

– Это ты… Я вижу во всем этом тебя, – сказал он.

Я не собиралась притворяться. Не собиралась делать вид, что не замечаю то теплое чувство, которое разлилось у меня в груди при этих словах.

Выдержав его взгляд, я улыбнулась и подняла бокал.

– Что ж… спасибо.

Сойер взял меня за руку. Не помню, когда он ее отпустил.

На следующей неделе мы встречались за ланчем в центре города неподалеку от его офиса. Ели суши или хот-доги с уличного лотка, греясь на весеннем солнышке. Сойер вел себя со мной очень деликатно, словно я была сосулькой, которая могла растаять у него в руке, и старался не торопить события. Он начал проводить время в моей квартире и готовил ужины – не всегда удачно, потому что никто из нас не следил за плитой. Мы были целиком сосредоточены друг на друге. Смеялись над глупостями, которые делали в детстве, и замолкали, понимая, что те летние месяцы никогда больше не повторятся. Что те дни заперты в прошлом, опечатаны, и доступ к ним навеки потерян.

Мы больше не были детьми.

В то лето мы обрели нечто большее. Это было самое лучшее время в моей жизни. Никакая другая череда моментов, даже самых дорогих сердцу, не могла сравниться с тем блаженством, которое мне подарил Сойер. Когда он меня целовал, я ощущала каждую черточку и складочку его губ. Настойчивость, с какой он притягивал меня к себе, зарывался носом в мою шею и не отпускал, на сей раз требуя большего. Мужчина, уверенный в том, что ему нужно. В то лето мы погрузились друг в друга, словно два камня, упавшие в одну реку. Заново обрели утешение, которое считали потерянным.

По утрам мы лежали рядом, разглядывая, изучая друг друга, как будто только что появились на свет. Его руки с упоением скользили по мне, и я трепетала под ним, забывая дышать.

В один из уикендов мы с Сойером поехали к озеру. Рядом с ним домик казался мне совсем другим. Комнаты были светлее, а окна чище – между нами и озером как будто не существовало преграды. Я водила его по лесу, показывая свои излюбленные тропинки. Вечерами я лежала на нем, раскинув руки, ощущая исходящее от огня тепло.

После обеда мы уснули за чтением. Проснувшись, я провела пальцами по его подбородку, а затем взяла за руку. Сойер последовал за мной. Лучи солнца убегали по водной глади, торопясь скрыться. Я нырнула без одежды, и Сойер оказался рядом со мной. Вода плескалась под нашими подбородками. Я кончила в его объятиях. Сойер отнес меня обратно в дом. Мы оба продрогли, но нам не на что было жаловаться. Нечего бояться. Не о чем жалеть.

Лето приближалось к концу. Подняв глаза, я увидела, что идет дождь. Я ловила капли ртом, когда Сойер вновь прошептал мне на ухо: «выходи за меня замуж».

Вот где следовало бы сказать: «Конец».

Поставить точку во всей этой истории.

Марлоу вернулась такой же очаровательной, как и всегда, разве что держалась с еще большим изяществом. Ее карьера достигла новых высот – теперь ее называли «it girl»[16]. Она была повсюду: на обложках журналов, на киноэкранах, на гигантском билборде на Таймс-сквер.

Везде.

Но даже искусный макияж (а она работала только с профессионалами своего дела) не мог скрыть от меня синяки у нее под глазами. Идеальная скорлупа, гладкая и безупречная, покрылась мельчайшими трещинками. Рассказывая нам свои истории, Марлоу старалась выглядеть жизнерадостной, трафаретный полумесяц ее губ всегда был изогнут кверху, но между этими наигранными всплесками энергии вид у нее был изможденный.

Марлоу притянула меня к себе, погладила по волосам и сказала, что безумно рада за нас с Сойером.

– Спасибо, – ответила я, как будто она предложила мне за столом корзинку с булочками.

Затем я попросила ее стать подружкой невесты.

– Ох, Айла. Я так… – Ее глаза наполнились слезами, и она снова меня обняла. – Ты будешь самой красивой невестой на свете.

Нет, неправда. Она была бы самой красивой невестой на свете, если бы когда-нибудь решилась на подобный шаг. Я не испытывала зависти. Просто отметила это у себя голове, как факт из учебника истории.

– У меня полно знакомых дизайнеров. Моник Лёльке – моя подруга. И я знаю главного дизайнера из «Аксели». Мы вместе тусовались во время Парижской недели моды. Ну пожалуйста, можно я помогу тебе выбрать платье? – трещала она.

Я кивнула, словно уже дала согласие, и сухо улыбнулась.

– Не уверена, что у нас будет такая свадьба, Марлоу… Но все равно это очень мило с твоей стороны. Мы хотим простую церемонию. Свадьба, наверное, пройдет здесь. Помнишь то поле, на котором мы играли в детстве?

Марлоу всплеснула руками:

– Да! Наше поле. Все эти осенние краски… Будет потрясающе!

– Точно. Мы можем провести церемонию там. Только близкие родственники и друзья.

Внезапно Марлоу сникла. Как ребенок, которому нужен дневной сон.

– Понимаешь, что это значит? – спросила она, глядя на меня отсутствующим взглядом.

– Что?

– Сойер наконец-то станет моим братом. Я имею в виду – официально.

Марлоу настояла на том, чтобы вечером отпраздновать. В отличие от нее я была настроена скептически и отказывалась считать это девичником.

– Нужно хорошенько оторваться напоследок. После свадьбы ты будешь целиком принадлежать Сойеру.

– Это брак, а не переход в чью-то собственность, – хмыкнула я. – Речь ведь не о спортивном трансфере.

– Вы будете принадлежать друг другу, – со всей серьезностью произнесла Марлоу. – Просто подари мне последний вечер.

Я согласилась на ужин в ресторане с последующей вечеринкой у меня дома.

За ужином Марлоу держала себя в руках. Мы заказали большую тарелку суши и по коктейлю на каждого. Коктейля ей оказалось недостаточно, и Марлоу попросила неразбавленную водку. Потом еще одну. И еще. Расплатившись по счету, Марлоу ушла в туалет и вернулась к столу более оживленной. Я сказала, что не обязательно налегать на спиртное. Она пропустила мои слова мимо ушей и продолжила пить у меня в квартире. К тому времени у нее уже заплетался язык, и она не скрываясь вынимала косяки из своей сумочки.

Еще не было одиннадцати, когда ее начало рвать. Рвотная масса выползла из уголка ее рта как горчица, и Марлоу пыталась влить в себя воду. Я отвела ее волосы в сторону и отвернулась, когда ее опять стошнило.

– Это ломка, – объяснила она, переводя дыхание.

– Что?

– Я пыталась соскочить. Не смогла… И меня снова понесло. – Марлоу тяжело дышала, но ей удалось сдержать очередной позыв.

Я потеребила бровь и медленно выдохнула.

Господи, Марлоу.

– Могу ли я… чем-нибудь помочь?

– Просто побудь со мной, – прошептала она.

Марлоу уснула на моем диване. Когда я подошла ее укрыть, она обхватила мое запястье.

– Прости, Айла.

Ее голос звучал твердо. К тому времени она уже немного протрезвела.

– Тебе не за что извиняться.

Я села рядом на диван. Она по-прежнему лежала на боку.

– Нет, есть за что. Я испортила твой девичник.

Я изобразила улыбку.

– Ничего ты не испортила. Я изначально его не хотела, помнишь?

Марлоу с благодарностью приняла мой тактичный ответ. И все же я сказала правду. Она действительно ничего не испортила. Я сидела рядом, пока она не начала засыпать. Когда я встала, Марлоу встрепенулась и поглядела на меня.

– Айла… У каждого есть секрет, правда?

Она говорила с придыханием, по-детски тоненьким голосом, готовая в любую минуту провалиться в сон.

– Да. У всех.

– Если бы у меня был секрет, ты бы хотела узнать?

– Пожалуй, нет. Ведь для каждого секрета есть причина.

– Разве ты не хочешь его услышать?

Я погладила ее по шелковистой макушке.

– Марлоу… уже поздно. И тебе не мешает немного поспать.

– Я говорю про них.

– Про кого?

– Про маму с папой.

Вид у нее был испуганный и решительный одновременно. Потом она отвернулась, закрыла глаза и тяжело засопела. Интересно, понимала ли она, о чем говорит?

На следующий вечер к Марлоу вернулось прежнее оживление. Мони приготовила праздничный ужин, что теперь случалось не так часто. Пришли Сойер и Ада. Я заметила, как Марлоу отвела его в сторонку. Они вспоминали истории из прошлого и смеялись, запрокидывая головы. Марлоу несколько раз наклонялась к нему и что-то говорила полушепотом. Ее рука касалась руки Сойера, и он кивал в ответ.

Я налила еще один бокал красного вина и цедила его, не сводя с них взгляда.

Оливер облокотился мне на плечо.

– Ты ведь в курсе, что он любит тебя до безумия?

Я выпрямилась и сжала бокал обеими руками.

– Знаю. Именно поэтому я выхожу за него замуж.

Марлоу громко хихикнула. Я сделала еще один глоток.

Мы некоторое время наблюдали за ними, потом Оливер усмехнулся, прикрыв рот ладонью.

– Помнишь, как-то раз ты подхватила грипп – кажется, нам тогда было лет по девять или десять – и довольно тяжело болела?

– Да… Папа говорил, я так температурила, что меня едва не отправили в больницу. А что? – спросила я, глядя в ту же точку.

– Просто Сойер тогда страшно за тебя переживал. Заставил нас поехать на великах в библиотеку. И попросил выдать все медицинские справочники. Как будто собирался найти способ тебя исцелить. Представляешь?

Я заметила, как Сойер встал и обнял ее.

– В этом весь он. – Оливер водил пальцем по кромке своего бокала. – Ничуть не изменился.

– Можешь мне не рассказывать.

Оливер сжал мой локоть и направился в гостиную, где сел рядом с Адой. Я услышала, как он спрашивает, когда же она наконец купит себе «Харлей», на что Ада усмехнулась и похлопала его по руке.

После того как все разошлись, остатки еды были убраны в контейнеры, а Марлоу отключилась наверху в своей старой комнате, я взяла фигурку рыцаря и повертела в руках, рассматривая. Гравировка на забрале поблекла; краска местами облупилась. Я сунула фигурку в карман кобальтово-синего платья, того самого, которое, по словам Сойера, делало меня неотразимой. Мы сидели на заднем дворе, он обвил меня руками за талию. Его прикосновения по-прежнему будили во мне трепет. В твердых подушечках его пальцев было что-то гипнотическое.

– Айла Пэк, ты бесподобна. – Сойер поцеловал меня в мочку уха и в щеку. – Ты уверена, что хочешь выйти замуж за парня вроде меня?

– Парня вроде тебя? – передразнила я.

Он тихонько рассмеялся мне в ухо и провел пальцами по внутренней поверхности предплечий. Я вытянула вперед кулаки.

– Угадай в какой руке.

– Что?

– Просто выбери.

Усадив меня к себе на колени, Сойер подался вперед.

– Это мой свадебный подарок?

Я игриво толкнула его в плечо.

– Ну же, выбирай.

Он коснулся правой руки. Я раскрыла пустую ладонь.

– Хорошо. Тогда в другой.

Я протянула ему фигурку рыцаря. Сойер выпрямился, осторожно взял ее у меня – и вдруг рассмеялся. Вскоре тихий смех перешел в безудержный хохот. По его щекам текли слезы.

– Где ты его нашла? – удивленно спросил Сойер.

Я придвинулась к нему, почти касаясь его лба своим.

– Честно?

– Да.

Я рассказала о том, как нашла фигурку в траве в тот день. В самый первый день, в ту минуту, когда мы встретились. Не знаю, что на меня нашло, но я подобрала ее и хранила все эти годы.

– Теперь он вернулся к законному владельцу.

Сойер вновь посмотрел на рыцаря, затем сунул в карман и притянул меня к себе.

– Всегда буду держать его при себе. Чтобы ты опять его не украла. – Он поцеловал меня в шею, затем в губы, долгим и нежным поцелуем. Затем взял меня за руку. – Я люблю тебя, Айла.

Мы поженились через несколько недель, в сияющий осенний полдень. Сойер был в темно-синем костюме, а я – в простом кремовом платье из шелка. Я шла по нашему полю с маленьким букетом нежно-персиковых пионов, и верхушки высокой травы покачивались в приветствии. Когда мы взялись за руки, Сойер впился в меня взглядом, как будто хотел навечно сохранить мой образ. Интересно, думала я, будет ли он сам когда-нибудь красивее, чем в тот момент? Я надеялась, что нет. Мне хотелось наблюдать, как он стареет. Чтобы у меня была возможность вспоминать его таким и думать, как мне повезло.

Когда церемония закончилась, подошла Мони и стиснула наши руки в своих. Ее пальцы с гладкими костяшками были на удивление сильными. Мони притянула нас к себе и кивнула.

– Хорошей вам совместной жизни, – сказала она по-корейски, после чего разжала объятия и удалилась.

Прием прошел на заднем дворе. Мы натянули над деревьями и кустами гирлянды, а посередине устроили костер. Несколько папарацци пронюхали, что Марлоу вернулась домой на свадьбу сестры, и поджидали на улице, чтобы заснять ее в платье подружки невесты.

Но Марлоу снова ушла наверх к себе в комнату. С утра, пока я готовилась, она была в приподнятом настроении и трещала как сорока, а перед самой церемонией будто выдохлась. Я заметила, как она опрокинула в себя два бокала шампанского.

Марлоу не появлялась до позднего вечера, когда пришло время для тостов. Она пробормотала, что наступила на свое платье и порвала его. От нее пахло перегаром и сигаретным дымом. Я улыбнулась гостям, бросавшим на Марлоу любопытные взгляды, и взяла ее под локоть.

– Принести тебе воды?

Она покачала головой:

– Мне пора говорить речь.

– Ничего страшного. Скажешь тост позже. Спешить некуда…

– Нет. Сейчас.

Марлоу с силой хлопнула в ладоши и вышла на середину двора. Гул голосов стих. Я заметила Сойера рядом с Адой. Та сидела на белом складном кресле, на ее плечи был накинут пиджак Сойера. К тому времени он уже снял галстук. В тот момент моя любовь к мужу была так сильна, что я почти забыла о Марлоу.

Между тем она взобралась на стул. У нее поехал каблук, и я дернулась вперед, чтобы ее подхватить, но Марлоу восстановила равновесие.

Родители вместе с Мони стояли возле импровизированного бара. Я заметила, как мама стиснула папин локоть.

– Невероятно, – пробормотала Марлоу, всплеснув руками. – Просто невероятно, что два моих самых любимых человека теперь муж и жена… Погодите, это ведь сексизм? Прошу прощения. Я хотела сказать – партнеры по жизни.

Она поправила бюстгальтер, и я пожалела, что не могу просто зажмуриться и заставить ее исчезнуть. Дернуть носом, как Саманта из «Моя жена меня приворожила», и продолжить прием, как будто Марлоу здесь не было.

– Я люблю свою сестру Айлу. Надеюсь, она это знает.

Ее речь лилась невнятным потоком. Марлоу указала на меня. Я не смогла выдавить улыбку. Только смотрела на нее в ответ, молча умоляя остановиться.

– У меня большие надежды на вас двоих.

Скрестив руки, Марлоу направила на нас указательные пальцы.

– Надеюсь, что каждый день будет лучше предыдущего. И что секса у вас будет больше, чем ссор!

Гости сконфуженно, понимающе рассмеялись. От их снисходительности становилось только хуже. Мне захотелось уйти, подбежать к Сойеру и сказать, чтобы увел меня оттуда.

– Черта с два. Мы все знаем, что так бывает далеко не всегда… Посмотрите… посмотрите на родителей невесты. – Марлоу повернулась в их сторону и хлопнула в ладоши. – Профессор лингвистики? Или правильнее сказать – профессор по соблазнению студенток?

Она истерически рассмеялась. Мама бросилась на Марлоу как лайнбекер[17] и стащила ее со стула. Я побежала за ними в дом.

Сползая по дверце холодильника, Марлоу продолжала смеяться, ее грудь сотрясалась, словно от пулеметной очереди. Мама схватила ее за плечи и заставила подняться.

– Какой демон в тебя вселился? – прорычала она Марлоу в лицо.

Папа оттащил ее.

– Стелла, она сейчас не в своем уме. Пусть отоспится.

– Нет! – закричала мама.

Марлоу рассмеялась громче.

– Что такое, мамочка?

Макияж растекся у нее под глазами, я никогда не видела Марлоу такой изможденной.

– Я не твоя мать. Лучше бы мы бросили тебя той ночью!

Я не успела понять, как все произошло. Марлоу прыгнула вперед, напугав меня до чертиков, и потянулась к маминому горлу. Ее руки походили на две металлические клешни. Они вцепились в мамино горло.

– Марлоу! – закричал папа.

Он оттащил ее и прижал к себе. Марлоу забилась, как раненый зверь. Как бушующее пламя, которое мне отчаянно хотелось залить водой.

Нас ослепили вспышки за окном. Трое мужчин с камерами, привстав на цыпочки, лихорадочно делали снимки.

Я посмотрела на Мони. Она вжалась в раздвижные стеклянные двери, подняв руку ко рту. Ее лицо сделалось еще меньше. Она словно окаменела.

Хотелось бы сказать, что время лечит. Что нам удалось вычеркнуть из памяти язвительные слова, исторгнуть из себя проникший внутрь яд. Но кого я обманываю.

Время только загоняло боль глубже, придавливало нас цементными плитами.

Полтора года от Марлоу не было никаких известий.

А потом случилась очередная потеря.

Папа обнаружил ее утром. Мони лежала на полу на полпути между кроватью и ванной. Должно быть, встала посреди ночи, и произошел какой-то сбой. Возможно, еще один сердечный приступ. Теперь это не имело значения. Она ушла. И вместе с ней оборвались последние нити приличия, на которых еще держалась наша семья, – ради нее.

Ён-Ми Пэк. Омма. Хальмони.

Мони.

Я гадала, слышит ли она меня. Пытается ли меня утешить оттуда, где оказалась. Сожалеет ли о жизни, проведенной в том месте, которое не могла в полной мере назвать домом? Одной ногой на земле, взрастившей ее, другой – там, где она создала семью. Сожалеет ли, что посвятила себя телом, душой и мыслями своему ребенку? И его детям? В то время как ей остались лишь загрубевшая кожа да кости, закаленные бесчисленными жертвами. Для нее вся жизнь была жертвой. В этом-то и заключалась главная ценность, главный смысл ее жизни – ничто другое не имело значения.

Знала ли она об этом? Или мне следовало ей сказать?

После того как уходит любимый человек, остается миллион слов и сожалений. Вот почему те, кто продолжает жить, еще острее чувствуют потерю.

Мне нравилось строить воздушные замки, представлять, что она и без меня все знала. Что каждое принятое из ее рук блюдо говорило красноречивее любых слов. Так ли это на самом деле? Действительно ли этого было достаточно?

Я накрыла ладонями затвердевшую плоть ее руки и поцеловала в окаменелую щеку. Я попрощалась и делала все, что полагается делать на похоронах. Но это была не Мони. Всего лишь декорация, муляж.

Я посмотрела через плечо – вдруг на самом деле она тихо сидит на одной из дальних скамеек, сложив руки на коленях, и ждет, когда я подойду и сяду рядом. Страница в ее любимом сборнике гимнов отмечена красной ленточкой. Она откроет его и укажет на стих, с которого мне следует начать.

Ее подруги из корейской церкви негромко причитали и плакали, заполняя пространство несмолкающим гулом скорби. Некоторые подходили и ласково хлопали меня по руке. Я опустила голову, было трудно дышать. Сойер обнял меня; я уткнулась головой ему в плечо.

После похорон все собрались у нас дома на поминальный обед. В кухне витал слабый аромат кофе. Всюду толпились гости с кремовым тортом на тарелках, как будто у нас праздник. Боль постепенно начала угасать, сменившись оцепенением; в конце концов, у всего есть предел.

Взглянув поверх чашки с кофе, я заметила рыжеволосую женщину. На вид ей было лет сорок. Из-под черного свитера выглядывал воротник накрахмаленной белой рубашки. Ее лицо показалось мне знакомым. Возможно, бывшая учительница? Или одна из посетительниц галереи? Женщина свернула в гостиную, и я направилась следом. Она подошла к папе, что-то прошептала ему на ухо, и он с серьезным выражением лица кивнул.

Женщина подняла голову, перехватила мой взгляд и отвернулась.

Я уже встречала этот взгляд раньше. Когда она выходила из его кабинета. Все то же смущение. Нежелание меня видеть. Встречаться глазами с маленькой девочкой.

Как ты смеешь.

В ярости я стиснула белую ручку своей чашки. Не из-за женщины. А из-за того, что он позволил ей войти в наш дом. Который в действительности был домом только в присутствии Мони. Ее только что похоронили. Какое неуважение.

Он не заметил, что я стою там. Слова застряли у меня в горле. Грудь наполнилась песком. Вокруг меня воздвиглась стена, и я ничего через нее не видела. Гнев стекал вниз, изливаясь куда-то, откуда уже не мог вернуться. Я не сказала ему, насколько он мне противен.

Вместо этого всю следующую неделю я была резка с окружающими. Главный удар принял на себя Сойер. Меня раздражало все, что он делал. На кухне бардак, белье не сложено. Домашняя рутина положила конец фазе медового месяца.

Однажды вечером, вернувшись с работы, я накричала на него за то, что он не убрал посуду, как я просила утром. Сойер ничего не сказал. Только положил руки мне на плечи, проходя мимо, и открыл посудомоечную машину. Его терпение раздражало меня еще сильнее. Звякнули опускаемые в ящик тарелки и столовые приборы. Я не двинулась с места.

Мне следовало извиниться. Но я этого не сделала.

Тем вечером мы читали, лежа в постели. Сойер потянулся выключить свет и стащил с меня простыню. Наш брак длился уже почти два года, и очарование сказки слегка померкло. Мы были счастливы бо`льшую часть времени, однако огонь, который нас связывал, горел не так ярко. Секс был по-прежнему хорош, но стал реже. Сойер приходил домой после долгого дня в офисе, и единственным его желанием было принять душ и лечь в постель. Я его не винила – мне требовалось то же самое.

Выключив свет на своей стороне, я прильнула к Сойеру, поглаживая его по груди.

– Извини. У меня выдалась тяжелая неделя.

Он лежал с закрытыми глазами.

– Айла, тебе не за что извиняться. Я все понимаю. Мы только что простились с Мони. Я не жду, что все будет как раньше.

Я теснее прижалась к нему.

– Осторожней, ты меня вот-вот раздавишь, – усмехнулся Сойер.

Я поцеловала его и устроилась поудобнее.

Посреди ночи меня разбудило странное ощущение. Горло будто сдавило. Я сглотнула и почувствовала, как по лицу в подушку текут слезы. Волосы были мокрыми. Я лежала неподвижно, сцепив руки на груди. До этого я не плакала. Словно слезы сделали бы все слишком реальным.

Но это случилось. Мони ушла. И я заплакала.

Встав пораньше, я приготовила Сойеру его любимый завтрак – яйца всмятку и тост, который он мог обмакнуть в желток. Затем нарезала мускусную дыню и разложила кусочки в виде узора на тарелке. Мне нравилось смотреть, как он ест. Глядя, с каким аппетитом Сойер уплетает свой завтрак, я вернулась мыслями к Мони. Вот что делало ее счастливой? И теперь я унаследовала это от нее?

Через несколько дней вернулась Марлоу – так же неожиданно, как приехала на похороны. Она провела год в реабилитационном центре и объявила себя новым человеком. Кроме того, Марлоу сменила образ: осветлила волосы, сделала аккуратный боб до плеч и носила естественный макияж. Отчасти ее новое Я зиждилось на многообещающей музыкальной карьере. У Марлоу было свое шоу в баре в центре города, и она пригласила всех нас. Местные спешили достать билетик, чтобы вживую увидеть, как поет Марлоу Фин. Родители приглашение отклонили. Или только мама?..

На похоронах она почти не разговаривала с Марлоу и вела себя с ней как с дальней родственницей, следуя правилам приличия. Марлоу никак на это не отреагировала. Возможно, реабилитация пошла ей на пользу, думала я. Возможно, она действительно изменилась.

Мы с Сойером немного опоздали: встреча с последними клиентами в галерее затянулась. Проскользнув на кресла в заднем ряду, мы заказали пиво. Марлоу поднялась на залитую синим светом сцену. Длинное белое платье-джемпер делало ее похожей на греческую колонну. Она кивнула стоящим позади гитаристу и барабанщику. Барабанщик несколько раз постучал по хай-хэту[18] и качнул головой, давая сигнал. Послышались первые аккорды, и Марлоу закрыла глаза, готовая вступить.

Ее голос был невесомым и чистым. Как звон колоколов на высокой башне.

Казалось невероятным, что кто-то, обладающий такой ангельской внешностью, мог рождать столь же прекрасные звуки.

В зале как будто стало просторней от ее пения, медленной капризной мелодии. Помещение клуба увеличилось до размеров открытого амфитеатра, делая Марлоу недосягаемой. Она, словно маленькая статуэтка, вращалась на пьедестале и пела для нас.

Я наклонилась к Сойеру – узнать его мнение, – но что-то меня остановило.

Он смотрел на Марлоу как зачарованный; на его губах играла восторженная улыбка, которую в последнее время я замечала все реже. Подперев подбородок рукой, он подался вперед, как будто это позволяло ему лучше слышать.

Я снова подняла глаза на Марлоу. Она пела для нас. Нет, она смотрела не на меня. Она смотрела прямо на Сойера. Готова поклясться, что Марлоу довольно улыбнулась. Возможно, думала, что он гордится ею?

Но было что-то еще… Легкий укол в мою сторону?

Не знаю. Я никогда не могла угадать, чего хочет Марлоу.

[Студия]

Джоди Ли: Еще один человек, который был там в тот вечер… Вы имеете в виду своего отца, Патрика Пэка?

Марлоу Фин: Да. Именно.

Джоди Ли: На следующий день вашего отца, который находился у себя дома в Хенли, также вызвали для допроса. Не в качестве подозреваемого, а как свидетеля.

[Подборка видеоматериалов, на кадрах Патрик Пэк выходит из полицейского участка]

Джоди Ли: Патрик Пэк, отец Марлоу и Айлы, единственный, кто кроме них был на месте происшествия в те выходные. Днем они с Айлой подъехали к летнему коттеджу и наткнулись на поджидавшую их Марлоу. По словам мистера Пэка, Марлоу вела себя странно. Вечером между женщинами завязалась словесная перепалка. Он решил оставить их и вернуться домой.

[Полицейская видеозапись допроса Патрика Пэка]

Шериф Ванденберг: Патрик, знаю, вам нелегко. Айла пропала, и я понимаю, что вы испытали потрясение.

Патрик Пэк: Это еще мягко сказано.

Шериф Ванденберг: Тем не менее не могли бы вы рассказать немного о том, что произошло перед вашим отъездом?

Патрик Пэк: Марлоу слегка перебрала после ужина. Между ней и Айлой завязался спор. Я попробовал вмешаться и все уладить. Знаете, успокоить их, как подобает отцу. Тогда они разозлились на меня. Я понял, что ничего не добьюсь, и решил, что мне лучше уехать.

Шериф Ванденберг: В коттедже был кто-нибудь еще? В течение дня или вечером?

Патрик Пэк: Нет. Только я с дочерьми.

Шериф Ванденберг: Что насчет Айлы? Она ведь приехала с вами?

Патрик Пэк: Она не возражала остаться. Сказала, что утром они приедут на машине Марлоу. Айла была полностью вменяема. Я не заметил ничего странного. Она успокоила меня… и…

Шериф Ванденберг: Хотите, прервемся на минутку?

Патрик Пэк: Нет. Нет, давайте с этим покончим. Мне нужно домой, к жене.

Шериф Ванденберг: Вы знаете, о чем они спорили?

Патрик Пэк: Сестринские дела. Пустяки, которые теперь не имеют значения.

Шериф Ванденберг: Во сколько вы уехали из коттеджа?

Патрик Пэк: Около полуночи.

Шериф Ванденберг: Вы где-нибудь останавливались по дороге? С кем-нибудь разговаривали?

Патрик Пэк: Я остановился в Пайн-Сити. Примерно на полпути до Миннеаполиса или чуть дальше есть заправка «Холидэй стейшн», я часто там бываю, когда езжу в летний домик. Я заправился и зашел внутрь, чтобы расплатиться. Купил кофе. Продавец поблагодарил меня и пожелал спокойной ночи.

Шериф Ванденберг: Сколько было времени?

Патрик Пэк: Чуть больше трех утра.

[Голос за кадром]

Джоди Ли: Полиция смогла подтвердить слова Патрика Пэка о том, что произошло после его отъезда из коттеджа ночью 7 сентября 2020 года. Как следует из выписки по кредитной карте, он действительно остановился на заправочной станции «Холидэй стейшн» в Пайн-Сити, штат Миннесота. Согласно временной отметке на записи с камер видеонаблюдения, Патрик Пэк был там в 3:23 утра.

[Полицейская видеозапись допроса Патрика Пэка]

Шериф Ванденберг: Вы каким-либо образом причастны к исчезновению вашей дочери Айлы?

Патрик Пэк: Нет. Я не имею никакого отношения к исчезновению моей дочери. Почему вообще мы используем эту формулировку, Винс? Прошло не так много времени. Ты что-то недоговариваешь?

Шериф Ванденберг: К этому мы еще подойдем, Патрик. Обещаю. Так вы ничего не слышали о ней с прошлой ночи? Никак с ней не контактировали?

Патрик Пэк: Нет. Ничего. Я звонил ей миллион раз. Стелла тоже. Никто ничего не говорит. Выкладывай, Винс. [Голос дрожит] Что вы нашли?

Шериф Ванденберг: Там была… в сарае обнаружили кровь. Это все, что я могу сейчас сказать. Когда мы получим…

Патрик Пэк: Господи… Боже. [Судорожно вздыхает, начинает плакать]

Шериф Ванденберг: Патрик, я сожалею, что вынужден…

Патрик Пэк: Моя девочка. [Плачет]

[Студия]

Джоди Ли: Вы когда-нибудь смотрели видеозапись допроса вашего отца?

Марлоу Фин: Да. По крайней мере, бо`льшую часть.

Джоди Ли: Вы считаете его поведение нормальным?

Марлоу Фин: Настолько, насколько это вообще возможно в подобной ситуации.

Джоди Ли: А как насчет вас? Некоторые находят ваше поведение во время беседы с полицией странным.

Марлоу Фин: Ну, это была не беседа, а официальный допрос. Со мной обошлись гораздо строже, чем с отцом. И вообще, о каком «странном поведении» все твердят? Что под этим подразумевается?

Джоди Ли: Эксперты из юридического сообщества и правоохранительных органов говорят, что вы вели себя странно после того, как вас доставили в участок. Немного сумбурно. Даже для человека, пережившего потрясение.

Марлоу Фин: Я была в шоке из-за Айлы. И до сих пор в шоке.

Джоди Ли: Вы по ней скучаете? Чего вам больше всего не хватает?

Марлоу Фин: Мне не хватает присутствия сестры рядом. Вот чего.

Джоди Ли: Вы считаете, у вас были хорошие отношения?

Марлоу Фин: Да. Ни одни отношения не бывают идеальными. Но у нас действительно была особая связь.

Джоди Ли: А как насчет отношений с другими?

Марлоу Фин: С кем, например?

Джоди Ли: В каких отношениях вы были с Сойером Фордом?

– Ты к ней прикасался?

Я сидела с опущенной головой, подмяв под себя ладони.

– Айла…

– Ты ее трогал?

– Ничего не было.

Он неуверенно присел рядом со мной на кровать и обнял за плечи, но его руки не дарили тепла. Я встала, подошла к окну нашей спальни и прислонилась к раме. Детский сад какой-то, если не принимать в расчет обстоятельства.

Я злилась, что он вообще произнес эти слова. Ничего не было. Как будто сам ответ уже подразумевал такую возможность.

Шесть часов. Прошло шесть часов с тех пор, как фотографии попали в Сеть. История породила волну твитов и ретвитов как раз к вечерним выпускам новостей. О фотографиях сообщали все издания. Заголовки, материалы, говорящие головы в кадре с высказываниями о тех, с кем лично даже не знакомы. Я следила за ними по мере появления, словно ребенок, который подглядывает сквозь пальцы за тем, чего ему не следует видеть.

Мой мобильник завибрировал, на экране высветилось ее имя. В который раз. Я перевернула телефон на подоконнике.

– Пожалуйста. Поговори со мной, – умолял Сойер.

– Не могу. Не сейчас.

Мой голос дрожал. Я провела пальцами по гладкой деревянной поверхности подоконника.

Месяц назад мы отшлифовали и покрасили все рамы на втором этаже. Это был наш первый дом. Маленький, но со всем необходимым. Наш «временный» дом. До тех пор, пока нам не понадобится больше места. Пока мы не найдем дом своей мечты. Пока не решим завести детей…

Дом был старый, с оригинальной кухонной мойкой 1930-х годов, однако Сойеру нравились старинные вещи. Лепнина на потолке, хрустальные дверные ручки, доставшиеся нам в наследство от той семьи, которая тут все построила. Ему нравилась сама идея «дома с историей», ощущение того, что до нас здесь жили другие люди. «Ты слишком сентиментален», – сказала я, на что он рассмеялся и потащил меня внутрь.

– Больше всего мне нравится в нем то, что он принадлежит нам, – сказал Сойер, целуя меня в макушку.

Мы перекрасили комнату наверху в цвет яичной скорлупы, а потом занялись рамами. Наша спальня была светлой и солнечной, дневной свет убаюкивал. Когда в конце дня мы закончили шлифовку, Сойер приготовил пасту с моллюсками.

– Где ты наловчился ее делать?

– Разве я не говорил, что в Калифорнии у меня был сосед по комнате, который учился в кулинарной школе?

– Что ж, спасибо соседу по комнате! – воскликнула я, втягивая ртом солоноватую лапшу.

Когда на тарелках ничего не осталось за исключением нескольких панцирей, Сойер начал целовать мой живот и тереться носом о грудь. Волосы у меня были в пыли и влажные от пота. Он усадил меня к себе на колени, и мы занялись любовью – сначала медленно, а потом ненасытно. Когда все закончилось, мы оба тяжело дышали; я осталась сверху, Сойер положил голову мне на грудь, и я гладила его по волосам.

Позже он сел в кровати со своим ноутбуком. Тихое постукивание клавиш убаюкивало. Я бросила взгляд на экран, и Сойер тут же закрыл ноутбук.

– Что это? – сонно спросила я, надеясь, что вопрос прозвучал вполне невинно.

– Ты о чем? – Он поставил ноутбук на тумбочку и потянулся за водой.

– О фотографии.

– Фотография? Я составлял коммерческое предложение по работе.

На долю секунды мне показалось, что я увидела Марлоу. Она смотрела на меня с экрана своим дразнящим, тревожным взглядом.

Или не было никакой фотографии, и лишь какая-то нездоровая, извращенная часть меня желала, чтобы она была?

– Правда?

– Правда.

Сойер повернулся на бок.

– Тогда можно посмотреть?

– Что? Господи, Айла. Я устал. Давай уже спать.

Возможно, я вела себя нелогично. Возможно, он действительно устал. Но почему он не мог мне показать, успокоить назойливую жену? Разве не этим должны заниматься мужья?

Лежа в кровати, я представляла их вдвоем. Ее стройные ноги, безупречный изгиб спины. Тело, которое он знал не настолько хорошо, как мое. Будет ли ему с ней хорошо? Будет ли ей хорошо? И что почувствовала бы я, увидев их вместе?

Последующие недели были наполнены обычной рутиной: кофе, работа, ужин, сон, будильник и все по кругу. Мы вращались на одной орбите, но каждый сам по себе. Поцелуи были по-деловому короткими. Я пыталась его удержать… Увы, Сойер витал где-то в другом месте. Не обязательно было смотреть на его лицо, чтобы понять, что он не всецело со мной.

– Тебя действительно завалили проектами? – спросила я как-то раз за ужином.

– Почему ты спрашиваешь?

Я отправила в рот кусочек курицы карри, которую сама приготовила.

– У тебя уставший вид.

– Естественно. Я работаю по семьдесят часов в неделю.

Поев на автопилоте, Сойер поставил тарелку возле раковины.

– Извини, у меня сроки горят. Клиент просит еще один черновой эскиз.

Он сказал это, глядя в телефон, прокручивая, что-то печатая, а затем удалился в кабинет.

«Он холоден с тобой не нарочно, – говорила я себе, подчищая тарелку и загружая посудомоечную машину. – Просто он на нервах, оставь его в покое».

Через несколько дней, собирая дорожную сумку, Сойер положил красивые рубашки, которые обычно приберегал для особых случаев.

– Куда на этот раз? – Я провела рукой по воротнику одной из них.

– В Лос-Анджелес. Другая архитектурная фирма выразила желание совместно поработать над проектом одного из наших госзаказчиков. Решили отправить меня. – Сойер продолжал складывать одежду, не поднимая глаз.

– Когда ты вернешься?

Я сжала губы и тряхнула головой.

– Эй… ты чего? – Он застегнул сумку.

– Все нормально. Просто буду по тебе скучать.

– Я вернусь через два дня, – ласково сказал он, накрыв мою ладонь своей. – Только туда и обратно. Может, устроим себе уикенд, когда я вернусь? Длинные выходные?

– Звучит неплохо. – Я поцеловала его в щеку, словно ставя точку в разговоре.

Назавтра я допоздна проработала в галерее. Но на следующий день торопилась домой, зная, что Сойер должен скоро приехать из аэропорта.

Я проверила жаркое в духовке и подошла к столу, чтобы добавить масло в дымящееся картофельное пюре. Мои пальцы задержались над паром, и я отдернула руку.

– Черт. – Я распахнула морозилку, чтобы взять несколько кубиков льда.

Зазвонил мобильник.

– Ты уже приземлился? – ответила я, ожидая услышать голос Сойера. – Ужин еще не готов…

– Айла… Это Оливер.

Я прижала телефон плечом к уху, потирая в пальцах лед.

– А, Оливер! Извини, я решила, что звонит Сойер.

Мой смех, однако, не встретил поддержки.

– Судя по твоему тону, ты еще не слышала, – тихо сказал он.

Я разжала пальцы, и кубик льда скользнул в раковину.

– Ты о чем?

– Ох, дорогая… Прости, что приходится тебя расстраивать. Я позвонил убедиться, что с тобой все в порядке. Уверен, они нарочно все выставили в таком свете. Тупые папарацци…

– Оливер, выкладывай.

Я услышала глубокий вздох.

– Примерно час назад в Сети появились кое-какие снимки… Я был на работе, и одна дуреха из отдела кадров сболтнула это, проходя мимо моего стола. Я решил посмотреть, из-за чего весь сыр-бор, и…

Я бросила трубку, побежала наверх к компьютеру и открыла первый новостной сайт, который пришел мне на ум. И сразу же увидела. На самом верху страницы.

МАРЛОУ ФИН ЗАМЕЧЕНА В ТЕСНЫХ ОТНОШЕНИЯХ С ЗЯТЕМ

Прокрутив дальше, я увидела фотографии. Марлоу в обтягивающем бордовом платье, Сойер рядом с ней, его рука на ее пояснице. Они идут совсем рядом, наклонив головы, и ныряют в вестибюль отеля.

Все по твоей милости. Разве не ты это представляла?

Я судорожно кликала на фотографии, кадр за кадром восстанавливая хронику их передвижений, занявших от силы десять секунд. Я увеличила масштаб. Они вдвоем заходят в отель. Хуже просто не могло быть. Я сама это спровоцировала. Своими фантазиями и однобокими подозрениями. Мой худший кошмар воплотился в жизнь.

Войдя в дом, Сойер окликнул меня, словно куда-то запропастившегося домашнего любимца. Он никогда так не делал. Как будто на сей раз не был уверен, дома ли я.

– Айла, – произнес он, поднявшись наверх.

Я посмотрела на него с кровати, лицо у меня раскраснелось и блестело.

– Какого хрена, Сойер?

Он тут же бросился меня уверять. Объяснял, что они встретились поужинать. Просто зашли в отель на ужин – и все.

– Я тебе не верю, – инстинктивно сказала я. Разве не это следует говорить жене в подобных случаях?

– Что? – удивился он.

– Ты видел фотографии? – Я повысила голос.

– Да, Айла. Да! И я говорю тебе, что они безо всякой на то причины выставляют все в дурном свете. Мерзавцы, которые называют себя фотографами, специально ищут такие ракурсы. Я всего лишь зашел с ней в ресторан.

Но я знала, что это не все. Когда дело касалось Марлоу, всегда было что-то еще.

Я встала.

– Она пыталась тебя поцеловать?

Его руки, которые минуту назад оживленно жестикулировали, поникли.

– Отвечай. Она пыталась тебя поцеловать?

Сойер не мог мне солгать. Я знала: все, что он ответит, будет правдой.

– Да. – Он стиснул зубы и затряс головой.

В тот момент я видела только Марлоу. Лицо Марлоу. Губы Марлоу.

Марлоу, ты во всем виновата.

Сойер продолжал настаивать, что ничего не произошло. Что это полный бред; что он всегда воспринимал ее как младшую сестру.

Я его не останавливала. Я позволила ему обнять меня и сказать, как ему жаль, что мне пришлось через это пройти. Что Марлоу одинока. Что она была чем-то встревожена. И сразу почувствовала себя ужасно. Умоляла его ничего мне не говорить.

Я погрузилась в оцепенение, хотя мне следовало быть в ярости.

Сойер уснул раньше меня. Я вернулась к компьютеру и снова проглядела все фотографии. Анализируя их, как будто утром мне предстояло держать экзамен. Мой взгляд упал на одну, и я почти уткнулась носом в экран.

Сойер держал руку в кармане. С той стороны, где всегда хранил фигурку рыцаря. Я вглядывалась, напрягая зрение.

Он и в самом деле ее держал? Думал ли он обо мне в тот момент, когда, сжимая в руке фигурку рыцаря, касался Марлоу?

[Студия]

Марлоу Фин: Мои с ним отношения? [Усмехается]

Джоди Ли: Да. Что насчет вашего зятя, Сойера Форда? Вы знали его с детства, верно?

Марлоу Фин: [Кивает] Мм-хм.

Джоди Ли: Похоже, вы чем-то расстроены, Марлоу.

Марлоу Фин: Я в порядке.

Джоди Ли: Может, тогда начнем с мужчин в целом? У вас были отношения с довольно многими известными мужчинами. В их числе голливудские звезды, магнаты, спортсмены. Для человека, который не любит повышенное внимание со стороны СМИ, это, вероятно, служило источником дополнительных неудобств?

Марлоу Фин: Мужчины в целом… [Качает головой]

Джоди Ли: Вам не нравится эта тема?

Марлоу Фин: Да, Джоди. Именно. Все было так хорошо, пока вы не свернули сюда.

Джоди Ли: Вам неловко обсуждать прошлые отношения?

Марлоу Фин: Вовсе нет. Дело не в том. Просто почему бы тогда вам не спросить и о моих отношениях с женщинами в целом?

Джоди Ли: Я готова исправиться. У вас есть какие-то предпочтения?

Марлоу Фин: У меня нет предпочтений. Во-первых, это ужасное слово. Как будто у кого-то есть выбор, когда дело касается физиологических и эмоциональных реакций.

Джоди Ли: Я вовсе не это имела в виду.

Марлоу Фин: Понимаю. У меня были серьезные отношения и с мужчинами, и с женщинами. Чаще с мужчинами. Да, я говорю об эмоциональной и сексуальной связи. И я нисколько не стесняюсь и не боюсь говорить об отношениях Марлоу Фин с мужчинами, если уж вы спросили.

Джоди Ли: Что ж, ладно…

Марлоу Фин: Я расскажу вам о своих отношениях с мужчинами. Это все равно что тонуть.

Джоди Ли: Тонуть? В каком смысле?

Марлоу Фин: Я презираю большинство мужчин. Им дано слишком много власти просто из-за того, что у них есть Y-хромосома. И все же я обладаю способностью привлекать большинство из них. Некоторые назвали бы это моей суперсилой. Что я с ней сделала? Я ее использовала. Использовала на всю катушку и практически исчерпала. Теперь я понимаю, что предала себя, но уже не могу выбраться. Я с головой ушла под воду. Вот почему… вот почему я говорю, что тону.

Джоди Ли: До сих пор?

Марлоу Фин: Именно.

Джоди Ли: Очень интересно… Однако кое-что не складывается. Если вы так презираете мужчин, зачем вступать в отношения?

Марлоу Фин: Можно презирать и все равно испытывать интерес. Не буду лгать, мне было весело.

Джоди Ли: [Наклоняется вперед] Не возражаете, если мы вернемся к Сойеру?

Марлоу Фин: Пожалуйста.

Джоди Ли: Он был вашим зятем и в то же время другом детства.

Марлоу Фин: Больше, чем просто другом. Он был мне братом до того, как это было юридически подтверждено свидетельством о браке. Я провела с ним и Айлой одни из лучших… нет, лучшие мгновения своей жизни. Те летние месяцы… никто и никогда их не запятнает.

Джоди Ли: Можете о них рассказать?

Марлоу Фин: [Молчание]

Джоди Ли: Марлоу?..

Марлоу Фин: Они были волшебными.

Джоди Ли: Ваша сестра Айла в конечном счете вышла за него замуж в 2012 году. Ранее мы обсуждали инцидент на свадьбе. Вы завидовали, когда они поженились?

Марлоу Фин: Нет. Я радовалась за них. Они были самыми важными людьми в моей жизни, не считая Мони.

Джоди Ли: Можете объяснить кадры, на которых вы с ним заходите в отель в Беверли-Хиллз несколько лет спустя?

[Подборка видеоматериалов, фотографии Марлоу и Сойера]

Джоди Ли: Эти снимки потрясли всех. Марлоу Фин и ее зять под ручку заходят в вестибюль отеля осенью 2015 года. Позже представители Марлоу отрицали любые заявления о неверности с его стороны. Однако несколько свидетелей из отеля видели, как парочка целовалась. Другие утверждали, что они вместе поднялись в номер, хотя все заявления были опровергнуты ее представителями.

[Студия]

Марлоу Фин: Джоди, я обращаюсь к этой теме в первый и последний раз. Мой зять приехал в город по работе. Я связалась с ним, чтобы спросить, не хочет ли он встретиться за обедом или ужином.

Джоди Ли: Как вы узнали, что он в городе?

Марлоу Фин: Жена моего агента – владелица одной фирмы в Лос-Анджелесе. У них с Сойером была назначена встреча. Она упомянула об этом в начале недели. Я давно с ним не виделась и подумала, что будет здорово пообщаться.

Джоди Ли: Вы ему звонили? Писали?

Марлоу Фин: Я отправила сообщение.

Джоди Ли: Прежде вы часто обменивались сообщениями?

Марлоу Фин: По правде говоря, только когда я возвращалась домой, что случалось редко.

Джоди Ли: И он сразу согласился?

Марлоу Фин: Нет. Он сомневался, что найдет время. Но встреча закончилась раньше, и Сойер написал, что сможет со мной поужинать.

Джоди Ли: Если речь идет об ужине с членом семьи, зачем держаться за руки? Зачем вступать в такой тесный физический контакт?

Марлоу Фин: Мы не держались за руки. Он проводил меня в отель. Возможно, положил руку мне на спину. Вот и все.

Джоди Ли: Вы видели фотографии?

Марлоу Фин: Только один раз, мельком.

Джоди Ли: И что вы на них увидели?

Марлоу Фин: Два человека заходят в отель.

Джоди Ли: Вы целовали вашего зятя?

Марлоу Фин: Нет.

Джоди Ли: Вы пытались его поцеловать?

Марлоу Фин: Да.

Джоди Ли: То есть вы признаете, что действительно пытались поцеловать мужа своей сестры? Человека, которого только что назвали братом?

Марлоу Фин: Я этим не горжусь. И все же открыто заявляю, что в тот момент искала близости. Я чувствовала себя совершенно одинокой.

Джоди Ли: Разве это может служить оправданием?

Марлоу Фин: Нет, не может. Я никогда не говорила, что у меня есть оправдание.

Джоди Ли: Вы когда-либо еще пытались его поцеловать? Случались ли между вами другие моменты физической близости?

Марлоу Фин: Нет. Он был выше этого. Намного лучше меня. Тот ужин и те фотографии дорого мне обошлись.

Джоди Ли: Вы говорите так из-за последовавшей размолвки с вашей сестрой Айлой?

Марлоу Фин: Что бы я ни делала, я не могла исправить ситуацию.

Джоди Ли: Искал ли Сойер в тот вечер физической близости?

Марлоу Фин: Нет, он отстранился.

Джоди Ли: Что он сказал в тот момент?

Марлоу Фин: Честно говоря, не помню. Мне было слишком стыдно. Как будто мое тело действовало само по себе, прежде чем включилась способность думать. Кажется, я пыталась позвонить Айле, но Сойер попросил этого не делать.

Джоди Ли: Что случилось между вами и Айлой после того, как были обнародованы фотографии?

Марлоу Фин: Она не разговаривала со мной несколько лет. Я почти каждый день пыталась с ней связаться. Она меня избегала. В следующий раз я заговорила с ней только… [Пауза]

Джоди Ли: Когда, Марлоу?

Марлоу Фин: Ох… Просто не верится, что мы вновь заговорили с ней именно тогда…

Джоди Ли: Марлоу…

Марлоу Фин: Да, я слушаю. Я все еще здесь.

Джоди Ли: Хорошо. Пожалуйста, скажите, если вам нужен перерыв.

Марлоу Фин: Нет. Продолжайте.

Джоди Ли: Есть еще одна дата, которую я намерена обсудить. Я хочу, чтобы вы поделились с нами тем, что произошло 16 декабря 2017 года. Вы что-нибудь помните о том дне?

Марлоу Фин: [Трясет головой]

Джоди Ли: Не помните?

Марлоу Фин: Помню. Вот почему мне так трудно говорить…

Джоди Ли: Мы можем сделать небольшой перерыв, если вы…

Марлоу Фин: Помните, я упоминала, что в моей жизни две черные дыры? Два самых темных момента? Первым я уже поделилась.

Джоди Ли: Да. Помню.

Марлоу Фин: Так вот… та дата, о которой вы упомянули, – второй из них.

Джоди Ли: Вы можете рассказать нашим зрителям, что произошло в тот декабрьский день?

Марлоу Фин: [В панике вскакивает с кресла] Нет, не могу. Мне нужно идти. Мне нужно выйти.

Рен уставилась на трещину в чашке, которую заметила еще раньше, но теперь та как будто стала шире. Рен провела по ней пальцем, ощупывая неровность. Яблочный пирог на фарфоровой тарелке с зеленым узором совсем остыл.

– Вы нашли время… подумать над моим предложением?

Хотя в ресторане было шумно, Стелла говорила вполголоса. Она огляделась по сторонам, словно кто-то мог подслушать разговор. Это была их вторая встреча за неделю, и на сей раз, похоже, ей не терпелось получить ответ. В каждом движении ее губ и в том, как она откидывала волосы, ощущалась нервозность. Нетерпение постепенно закрадывалось в ее голос, заставляя его съеживаться, как намокшую бумагу.

– Да. Я все обдумала, – осторожно ответила Рен, передвигая пирог вилкой.

По правде говоря – нет.

Она не знала, что делать с подобной просьбой. На нее будто вывалили клубок темных угрей, которые, извиваясь, заползали ей в нутро. Просьба Стеллы напугала и взволновала ее одновременно. Не в силах вынести груз размышлений, Рен попыталась забыть обо всем, когда ушла с той первой встречи. Теперь он снова придавил ее, и нужно было решить, либо немедленно его сбросить, либо ухватить покрепче.

Они глядели в окно. Пошел снег, и мокрые точки растаявших хлопьев усеивали стекло. Отвернувшись от окна, Рен поймала на себе внимательный взгляд.

– Ваши глаза… они поразительные. – Стелла быстро отвела взгляд и сделала глоток чая. – Уверена, что вам уже это говорили.

Она положила ладонь на середину стола, слегка наклонив голову.

Снег повалил сильнее, большими хлопьями.

– Я должна кое в чем признаться, – внезапно сказала Стелла.

Рен подняла глаза.

– Признаться?

– Да. – Стелла отпила еще один глоток и подержала чашку у лица, прежде чем поставить. – Тот наш первый разговор… На самом деле я заметила вас еще раньше. Ваше лицо показалось мне знакомым. Не знаю, как объяснить… Поэтому я решила за вами проследить.

– Что?.. Зачем?

– Если честно, не знаю. Но чем дольше я за вами следила, тем яснее мне становилось, что вы тоже кое за кем следите. – Она в упор посмотрела на Рен. – Думаю, вы понимаете, о чем я.

У Рен похолодело лицо.

– Понимаю, вам – да и любому на вашем месте – нелегко дать ответ. Тем не менее знайте: невзирая на ваше решение, я благодарна, что вы вообще согласились подумать.

Стелла быстро заморгала и приложила палец к верхней губе, словно пытаясь удержать то, что вот-вот грозило вырваться наружу.

Рен взяла вилку и проткнула корочку пирога. На белую скатерть отлетели крошки. Она жевала большой кусок, не поднимая глаз от тарелки. Перед окном затормозил автобус. От тарахтения двигателя у нее внезапно разболелась голова. Рен подумала о том, что могла бы сесть в автобус и уехать из города. Оставить позади ресторан и то, о чем ее просила эта женщина. Но у нее не было сил.

– Для меня это так много значит… – Голос Стеллы затих.

– Я согласна, – сказала Рен.

– Вы… Что? – Стелла перевела взгляд с пирога на нее.

– Согласна. Мой ответ – да.

После инцидента с фотографиями я всячески старалась показать Сойеру свой гнев. Возможно, не столько гнев, сколько нежелание делать вид, будто ничего не произошло. Да и могла ли наша жизнь оставаться прежней? Ведь в таком случае все, что у нас было, теряло всякую ценность. Сводилось к монотонной обыденности, которую ничто не могло нарушить. Я хотела показать, как сильно он меня ранил. Как сильно они меня ранили. И раз уж Марлоу рядом не было, пускай расплачивается он.

Пускай кто-то разделит мою боль.

Сначала мои выпады были незначительными – вряд ли он вообще их замечал.

Незастеленная половина кровати. Подгорелый кусок стейка на ужин. Одежда, сваленная в кучу после сушки. Скисшее молоко для кофе.

Я обнаружила в себе мстительную, неприятную сторону, о существовании которой раньше не подозревала. Она лезла наружу в каждом моем действии.

Если Сойер и замечал мои детские выходки, то не подавал виду.

Я удвоила усилия.

Спала на самом краю кровати, подальше от того места, где прежде мы засыпали вместе, глядя друг на друга.

Перестала класть записки в его ланч-бокс. Раньше у меня был утренний ритуал: я брала синюю ручку и писала на желтых стикерах глупые шутки, которые понимал только он, или просто напоминала о том, как его люблю. Теперь ручка и стопка стикеров пылились в ящике.

Когда он меня целовал, я резко отстранялась в последнюю секунду – с таким расчетом, чтобы от него не ускользнула моя поспешность.

Его молчание в ответ на мои мелкие акты агрессии только усиливало злобу, которая вскипала во мне, грозя перелиться через край. Мы превратились в соседей по комнате, живущих бок о бок, но безучастных друг к другу. Внезапно вся вина легла на меня, из-за моих действий мы оказались в этом тупике. Мои односторонние игры вышли боком. Мне хотелось накричать на Сойера за то, что он так с нами поступил. Во всем был виноват он, и тем не менее я единственная испытывала боль.

Однажды вечером после ужина он меня удивил. Мы в очередной раз поели в практически полной тишине. Я встала, чтобы отнести тарелки в раковину, и тут Сойер заговорил.

– Пора бы уже тебе это прекратить, Айла.

Я на секунду замерла, затем вытряхнула объедки в мусорное ведро.

– Ты о чем?

Несколько горошин упали на пол.

– Думаю, не нужно объяснять. Ты наказываешь меня последние несколько месяцев. Заслуженно ли? Да. Но рано или поздно нам придется двигаться дальше.

Я обернулась.

– Почему я должна что-то исправлять? В конце концов, это твоих рук дело.

Я тут же устыдилась сказанного: веду себя как ребенок!

Сойер опустил голову и потер виски.

– Сколько еще раз мне нужно извиниться? Похоже, сколько бы я ни просил прощения, этого будет недостаточно.

Внезапно я поняла, что, возможно, зашла слишком далеко. Что слишком сурова к его поступку.

Кого я пытаюсь наказать?

– То есть ты не хочешь двигаться дальше? Я правильно понимаю?

Он уставился на меня невидящим взглядом.

– Я хочу сказать… Не знаю. Я не знаю, как все исправить…

– Чего ты на самом деле хочешь, Сойер? – громко спросила я.

– Чего я…

– Да. Чего ты хочешь? Я имею в виду нас. Все это. – Я обвела рукой кухню, словно экскурсовод.

– Я хочу… – Сойер вздохнул. – Чтобы ты была счастлива.

Он встал и вышел, хлопнула входная дверь.

Бессильно опустив руку с тарелкой, я оставила кухню в том виде, в каком были мы сами – грязной, неуютной, захламленной, – и пошла в спальню. Проснувшись на следующее утро, я обнаружила, что Сойер уже ушел на работу.

В спальне царил такой же холод, как у меня внутри. Я потерла плечи и попыталась вспомнить, когда в последний раз просыпалась, не чувствуя тупого, сосущего страха. Интересно, сколько еще это будет продолжаться, прежде чем станет неотъемлемой частью нашего брака?

В тот вечер Сойер пришел домой позже обычного. Я ушла наверх принять душ и не слышала, как он вошел и поднялся по лестнице. Выйдя из душа, я вздрогнула от неожиданности, но ничего не сказала. Он просто стоял и смотрел на меня. Я никогда не чувствовала себя настолько уязвимой, настолько обнаженной. По лицу стекала вода, и я вытерла ее, а затем инстинктивно прикрыла грудь.

– Не надо, – тихо сказал он.

Я опустила руки. Сойер оглядел меня дюйм за дюймом, будто впервые видел мое обнаженное тело. Мне было почти тридцать, и я уже начала отмечать разницу с собой двадцатилетней. Тело потеряло упругость, появились новые складки, следы прожитых лет. Видел ли он эти изменения? Замечал ли все это?

Сойер посмотрел мне прямо в глаза, и все встало на свои места, как в решенном математическом уравнении.

Меня увидели.

Его руки скользнули от моей талии вверх к шее, и он притянул меня к себе.

– Мне больше никто не нужен. Только ты.

Сойер приблизился к моим губам. Я схватила его за плечи, он поднял меня и усадил на стол. Мы задышали в унисон, охваченные одновременно яростью и любовью. Когда все закончилось, я вскрикнула. Он тяжело выдохнул, дрожа всем телом. Мы не отпускали друг друга, мои влажные пряди холодили ему спину.

Я хотела, чтобы это никогда не заканчивалось.

Четыре месяца спустя мы купили старый фермерский дом в пригороде. В тот день, когда агент по недвижимости показал его нам – выцветшая белая краска местами облупилась, качели на крыльце наполовину провисли, – мы посмотрели друг на друга и все поняли.

Это будет не очередной «временный» дом. Это будет наш дом.

Желтые и синие стеклышки в маленьком круглом окне над входной дверью светились обещанием новых возможностей. В следующие пару месяцев мы потратили все, что у нас было, на восстановление дома. Скелет остался, но многое пришлось обновить. Мы сорвали со стен старые обои, которые высохли и частично отслоились, заменили их свежим слоем краски, положили вагонку в прихожей и толстую мраморную плиту в качестве кухонной столешницы. Предстояло еще много работы, но у нас в запасе была уйма времени… по крайней мере, так нам казалось. Всем так кажется. Маленькая невинная ложь, которая все глубже и глубже уводит во тьму.

Наши отношения постепенно восстановились. Мы не были прежними Айлой и Сойером. Это было невозможно. Но мы прошли через все вместе и по-прежнему надеялись жить долго и счастливо.

Друг с другом.

Однажды маленькая девочка украла рыцаря.

Маленький мальчик спросил, как ее зовут, а потом уронил рыцаря в траву и убежал. Она пригнулась, чтобы получше рассмотреть. Мягкая трава была покрыта утренней росой, и когда девочка подняла фигурку, та едва не выскользнула из ее маленькой руки. Крошечный рыцарь, которого она решила сохранить.

Когда-нибудь я тебя верну. Когда-нибудь отдам тебя обратно.

Девочка пошла домой и надежно спрятала его в ящике, где он и лежал бо`льшую часть времени. Порой она доставала его и подносила к свету, вертела в руках, а затем прятала обратно.

Мальчик рос, и она тоже. Их невинность таяла с каждым днем, словно ее тонкий слой понемногу разрушался под воздействием жизненных невзгод. Мальчик испытывал душевные страдания, и она тоже. Но они тянулись друг к другу. Их пальцы, едва соприкоснувшись, разъединялись. Их носило ветром туда-сюда, пока, наконец, каждый из них не погрузился в свой собственный мир. И он перестал быть маленьким мальчиком.

Когда она решила вернуть украденного рыцаря, он обещал хранить его до конца своих дней. И она будет ждать.

Ждать его возвращения. Ждать своего украденного рыцаря.

Но будет ли она помнить? Будет ли помнить о своем рыцаре все до мелочей?

То, как он напевал за едой. Как наклонял голову, чтобы взглянуть поверх темной оправы очков, лежа в постели с книгой. Кривую улыбку, с которой он наклонялся и целовал ее в щеку. Часы, которые он носил на протяжении всей учебы в старшей школе и колледже: коричневый кожаный ремешок выцвел и обтрепался по краям. То, как он поворачивал циферблат.

Как хмурился его лоб, с надеждой и волнением, когда он попросил ее выйти за него замуж. Запах дождя, и то, как ее ступня ударилась о его колено, когда он с поразительной легкостью поднял ее. Как еще раз прошептал это ей на ухо, и она ответила «да». «Да, да», – выдохнула она ему в ухо, и он крепко прижался к ней, заставив почувствовать себя такой желанной и нужной, как никогда в жизни. Прикосновение его пальцев на своих волосах, и стекающие по ним капли дождя. И сладостную дрожь, пробегавшую по позвоночнику.

Однако некоторые вещи ускользали из памяти, как вода сквозь пальцы. Ей никак не удавалось вспомнить точный оттенок его волос, и она впадала в панику, гадая, был ли он на самом деле ярче, сильнее ли отливал золотом. Или это только на свету? И его волосы были темнее, когда она их касалась? Почему, закрывая глаза и отыскивая это в памяти, она не могла сказать наверняка?

Она будет злиться на себя за то, что не может вспомнить. Злиться, что не подумала все сохранить, настоять каждую секунду, как настаивают чайный пакетик в горячей воде, вращая за ниточку, пока содержимое не становится крепким и насыщенным.

Из бесчисленных мгновений, проведенных рядом с ним, она запомнит ничтожно мало.

Но будет помнить все о том дне, когда ушел ее рыцарь.

Сойер замер, глядя в окно.

– Что там?

Я проследила за его взглядом, пытаясь увидеть то же, что и он.

– Снег идет.

Порой мне снится, что я опять в нашем фермерском доме в тот декабрьский день. То же белое стеганое покрывало на кровати с чугунным изголовьем, тот же запах краски, которой мы выкрасили стены спальни. Мне следовало закрыть глаза и вновь погрузиться в сон. Сказать Сойеру, чтобы оставался со мной в нашей постели. Остановить время.

Но я этого не сделала.

Мы вместе встали с кровати.

Он спустился в кухню и сварил кофе, как обычно. Затем сполоснул кофейник и фильтр – я услышала звук льющейся воды. Деревянный пол холодил босые ноги. Была суббота, и первое, что пришло мне на ум: я еще не купила рождественский подарок.

– Думаю съездить в торговый центр «Роуздейл», – сказала я поверх тарелки с яичницей и круассаном, которые приготовил для меня Сойер.

Он отхлебнул кофе.

– Поехать с тобой?

Я неуверенно пожала плечами:

– Если хочешь.

Он улыбнулся.

– Ладно. – Улыбка слегка померкла. – Хотя мне нужно еще закончить с планом Колстеда. Это займет пару часов. Ты уверена, что хочешь поехать одна?

– Сойер, со мной ничего не случится.

– Знаю, просто мне не нравится, когда ты ездишь одна в такую погоду.

Я выглянула в окно.

– Снег почти перестал.

На лице Сойера было написано сомнение. Я потянулась через кухонный стол и взяла его за руку.

– Все будет хорошо.

– Я люблю тебя, Айла, – сказал он с ноткой грусти.

Я крепче сжала его руку.

Мы вместе убрались в кухне, и я пошла переодеваться. Направляясь к выходу в зимнем пальто, я заглянула в кабинет. Сойер сосредоточенно склонился за письменным столом.

– Обещаю не задерживаться. Может, разогреем на обед остатки супа?

Банальности… Мы обменялись пустыми банальностями.

Он выпрямился, словно только теперь заметил, что я стою у него за спиной, и сказал, не оборачиваясь:

– Отлично.

Я посмотрела на затылок Сойера и не вошла в кабинет, чтобы его поцеловать или обнять за плечи. Вместо этого я поехала в торговый центр, думая о том, как бы успеть до надвигающегося снегопада. Как бы занять хорошее место на парковке. Как бы проскочить до обеденного наплыва людей. Думая о чем угодно, кроме него.

К тому времени, как я припарковалась на стоянке у торгового центра, вся земля была укрыта белым. Мокрый снег с чавканьем расползался под ногами, лип к моим бордовым резиновым сапогам. Пару мгновений я подумывала о том, чтобы вернуться в машину и обо всем забыть. Перспектива толкотни среди других дотянувших до последнего покупателей вызывала такое же отвращение, как мысль о сытном обеде на полный желудок. О чем я только думала? Внезапно мне захотелось вернуться домой. Я достану из холодильника кастрюлю с остатками супа и разогрею на газовой плите. Сойер скажет, что пахнет очень вкусно, и мы съедим суп вприкуску с пышными булочками. Потом мы растянемся на диване и будем разговаривать, пока я не усну, убаюканная его глубоким голосом. От камина станет слишком жарко. Сойер выключит его, вернется ко мне и укроет нас потертым шерстяным одеялом. Моя голова будет подниматься и опускаться у него на груди. Мне приснится сон, а когда мы проснемся, за окном будет кружить метель.

Заперев машину, я кое-как добралась до дверей торгового центра. Хотя было только десять часов утра, меня сразу же затянуло в водоворот ошалелых покупателей – словно рабочую пчелу в гудящий улей.

Я остановилась перед магазинчиком с рождественскими декорациями, и мое внимание привлекла маленькая серебряная фигурка оленя. Сойер обязательно ее приметил бы. Оценил ее лаконичность.

Я вошла внутрь и сняла фигурку с рождественской елки, оцарапав руку искусственной хвоей. Затем подняла гладкое металлическое украшение к свету, чтобы лучше рассмотреть. Представила его на нашей елке перед окном. Идеально для первого Рождества в новом доме.

Идеально.

Я улыбнулась, подошла к кассе и спросила у продавца, можно ли заказать на украшении гравировку. Мы договорились, что я вернусь через час, когда все будет готово. Я уже собиралась выйти из магазина, когда завибрировал мой телефон. Мне следовало не обращать внимания. Не брать его в руки. Но я сделала то, что делала уже тысячу раз: прочла сообщение.

Айла. Нужна твоя помощь. Позвони пжл.

При виде ее имени на экране у меня внутри екнуло. После той истории с фотографиями мы с Марлоу больше не общались. Она несколько раз пробовала со мной связаться, однако попытки становились все реже, и в конце концов я решила, что она сосредоточилась на своей жизни.

В горле пересохло. Я зашла в кофейню, купила бутылку воды и жадно выпила.

Телефон зазвонил. Марлоу. Я занесла палец над кнопкой «Отклонить» и прикрыла глаза.

Она твоя сестра. Скоро Рождество.

Внезапно я вспомнила Мони. Представила ее ласковое лицо и то, как она слегка улыбается мне и ободряюще кивает.

– Алло? – ответила я, словно звонок был от незнакомого человека.

Молчание.

– Марлоу?

– Ты взяла трубку. – Ее голос звучал приглушенно и невнятно.

– Да. Ты написала, что тебе нужна помощь.

Послышался неразборчивый звук – похоже, она прочищала горло.

– Все в порядке?

– Да. Все хорошо, – сказала она громче.

Я отвела телефон и сделала глубокий вдох.

– Что случилось, Марлоу?

– Мой рейс отменили. Нужно, чтобы меня кто-нибудь забрал.

– Твой рейс? Где ты?

– Здесь, в аэропорту, – выпалила она.

– Ты в городе? – При мысли о том, что она находится рядом, я внутренне сжалась.

– Да. Я не могу сесть в самолет.

– Погоди. Ты ведь сказала, что рейс отменили?

– Ну… меня на него не пустят.

По тому, как она растягивала слова и срывалась на фальцет, я кое о чем начала догадываться.

– Может, вызовешь такси? Разве твое агентство не предоставляет трансфер?

– Я не могу найти свой кошелек. Кажется, я забыла его в самолете.

– Значит, ты все-таки села в самолет? – спросила я, теряя терпение.

Она тяжело вздохнула, словно устала объяснять мне все по второму кругу.

– Я была в самолете. Потом меня заставили выйти… Нужно, чтобы ты меня забрала, Айла. Мне нужна твоя помощь.

– Марлоу, я не могу просто… – Я посмотрела на рождественский магазин и вспомнила об украшении с гравировкой.

– Пожалуйста, Айла. Пожалуйста! – умоляла Марлоу.

Я принялась ходить взад-вперед.

– Дай подумать.

– Я хочу домой… Мне нужно домой, Айла. – Я слышала в ее голосе слезы, неподдельную боль и панику.

Я закрыла глаза, представила ее блестящее лицо и перекошенный рот.

Она твоя сестра. Марлоу твоя сестра.

– Ладно… Я не могу забрать тебя прямо сейчас. Подождешь немного?

– Нет, нет! Я не могу больше здесь оставаться, – в отчаянии прошептала она. – На меня все пялятся. Мне нужно домой, я…

– Ладно. Не волнуйся. Все будет хорошо, Марлоу, – попыталась успокоить я. – Ты звонила папе?

– Не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии…

– Марлоу, почему…

– Просто помоги мне. Пожалуйста.

– А что насчет Сойера? – невольно вырвалось у меня.

Зачем? Зачем ты идешь у нее на поводу?

– Что? – Она как будто смутилась еще больше.

Я медленно выдохнула.

– Сойер мог бы тебя забрать.

Марлоу замолчала.

– Или так, или тебе придется подождать, пока…

– Хорошо… спасибо, Айла.

– Пожалуйста, – быстро сказала я и повесила трубку.

Только тут до меня дошло, на что я согласилась. Может, еще не поздно взять свои слова обратно? Дождаться, когда будет готово украшение, и самой поехать за Марлоу?

Но в ее голосе слышалось такое отчаяние… такое смятение. Если упустить время, кто знает, до чего она дойдет. Не дай бог с ней что-то случится. По крайней мере, следовало позаботиться о ее безопасности. Я вновь подумала о Мони: что сказала бы она?

Затем я взяла телефон и написала Сойеру.

Знаю, звучит бредово, но тебе нужно забрать Марлоу из аэропорта. Прямо сейчас. Она не в себе, ей нужна помощь. Сделаешь это для меня, пожалуйста?

Мимо с визгами пробежала малышка в розовом пуховике. Мать кинулась за ней. Следом плелся отец, держащий на руках младенца в желтом флисовом комбинезоне. Несмотря на Марлоу и все, что сейчас произошло, я невольно остановилась и задумалась. Неужели это мы в будущем? Неужели мы с Сойером станем такими же через много лет? Окунемся во все прелести совместной жизни?

Уже еду. Надеюсь, у тебя все хорошо.

Он не спросил подробностей. Не спросил ни о чем.

На секунду к горлу подступила тошнота.

Что я натворила?

Я велела ему ехать к ней. Привела в действие механизм, дернула за рычаг.

Украшение. Не забывай про украшение.

Я проталкивалась сквозь толпу покупателей, не различая лиц. Время словно исказилось, минуты тянулись невыносимо долго и в то же время пролетали одна за другой. Вывеска на входе больше не казалась праздничной и жизнерадостной. Украшения выглядели заурядными. Я протянула продавцу кредитную карту. Он с энтузиазмом пожелал мне счастливого Рождества и вручил белый бумажный пакет, перевязанный блестящей зеленой лентой. Я не стала заглядывать внутрь. С моих губ слетели какие-то слова благодарности, и я вышла из магазина. Не помню обратную дорогу из торгового центра домой. Только снежинки, летевшие на лобовое стекло и сметаемые дворниками.

В доме было холодно и темно. Я заглянула в кабинет: оброненный карандаш, разбросанные по столу чертежи. Недопитая чашка кофе. Еще теплый стул. Сойер не мешкал ни секунды, чтобы выполнить мою просьбу. Я включила камин, укрыла ноги шерстяным одеялом и стала ждать. Языки пламени плясали у меня перед глазами. Казалось, я едва успела моргнуть, как раздался звонок в дверь.

С чего бы Сойеру звонить?

Я выглянула в окно. Возле двери кто-то стоял. Я взялась за дверную ручку, пытаясь обмануть сердце. Пытаясь договориться с безумием, разрываясь между надеждой и правдой.

Это Сойер. Он решил надо мной подшутить.

Я распахнула дверь.

На пороге стоял мужчина. Незнакомый мужчина в меховой шапке-ушанке, придававшей ему весьма комичный вид. Мне стоило больших усилий сдержать неуместное веселье. Я заметила на подъездной дорожке машину патрульной службы и вновь перевела взгляд на мужчину, мотая головой в надежде, что он уйдет.

– Нет, – сказала я.

Не помню, что он говорил. Что я говорила в ответ. Знаю только, что ему пришлось меня поддерживать. Руки и ноги не слушались. Я больше не управляла своим телом.

Каким-то образом я оказалась на пассажирском сиденье патрульной машины. Где-то глубоко внутри меня застрял вопль, отдаваясь звенящей болью. В ушах звучал тихий голос Сойера, наполненный такой любовью, что сердце разрывалось.

Шшш. Все хорошо, Айла. Все хорошо.

Я крепко зажмурилась: если открыть глаза, все станет слишком реальным.

Когда мы вошли в больницу, я едва не ослепла от яркого света. Патрульный поддерживал меня под локоть, а я плелась рядом, высматривая Сойера. Целого и невредимого. Из плоти и крови. Чтобы я могла схватить его и закричать от облегчения.

Но вместо него там была она. Над ее левой бровью виднелся порез. И только. Один порез.

– Айла… – Марлоу протянула руку, ее подбородок дрожал.

Когда она меня обняла и заплакала, я не проронила ни слова. Только подумала с раздражением: пусть она замолчит, чтобы я могла услышать своего мужа.

Мой муж. Где он?

– Он ничего не почувствовал. Ему не было больно, – сказала она.

Я вздрогнула и кивнула. А затем повалилась на холодный кафельный пол.

[Студия]

Джоди Ли: Когда ее спросили об аварии 16 декабря 2017 года, Марлоу снова прервала интервью и покинула студию, на этот раз явно потрясенная и неспособная говорить. Разумеется, мы дали ей время успокоиться и собраться с мыслями. Ее команда не позволила нашим операторам последовать за ней, поэтому мы ждали. Ждали ее возвращения на съемочную площадку, чтобы закончить интервью. Получим ли мы от нее какие-либо ответы? Вернется ли она вообще?

[Подборка видеоматериалов, кадры с места аварии]

Джоди Ли: Авария произошла почти четыре года назад на оживленном шоссе в Миннесоте. Сойер Форд, муж Айлы, забрал Марлоу из международного аэропорта Миннеаполис-Сент-Пол около полудня. Погодные условия оставляли желать лучшего, все утро шел снег. До сих пор неясно, почему именно Сойер поехал забирать Марлоу из аэропорта.

Известно только, что ранее утром Марлоу высадили с рейса «Американ Эйрлайнз», направлявшегося в аэропорт имени Кеннеди. Авиакомпания отказалась от комментариев, заявив, что мисс Фин находилась в состоянии «неподходящем для полета». Позже в отчете патрульной службы будет указано, что во время аварии Марлоу находилась в состоянии опьянения. На съезде с шоссе Сойер потерял управление – вероятно, из-за наледи на дороге. Он выкрутил руль и в результате врезался в другую машину на соседней полосе. Обе машины остановились. Авария была незначительной.

Но это лишь начало трагедии. Если бы этим все ограничилось, Сойер Форд остался бы целым и невредимым. По словам многочисленных свидетелей, которые остановились, чтобы оказать помощь, он вышел из машины и наклонился с водительской стороны, чтобы осмотреть повреждения.

Дальнейшие детали расплывчаты. Некоторые утверждают, что видели, как он поскользнулся на льду или даже споткнулся обо что-то. Другие говорят, что он просто нагнулся над передним колесом. То, что произошло дальше, не для слабонервных.

Коммерческий грузовик не смог вовремя затормозить и сбил тридцатилетнего архитектора. Тело отбросило более чем на сто футов. Смерть была мгновенной.

Марлоу отделалась единственным порезом на лице.

Мы с тобой в наших мыслях и молитвах.

Я читала это снова и снова на открытках с соболезнованиями, которые приходили ежедневно в белых конвертах с неброским оформлением. Да и кто бы стал изготавливать яркие и праздничные для подобных случаев? Я засыпала и просыпалась с этой фразой, сама интонация которой была мне ненавистна.

Правда? Вы действительно со мной в своих мыслях и молитвах?

А хотя бы и так, какая теперь разница?

Уж он-то был бы чертовски вежлив. Поблагодарил бы всех за открытки, словно те из чистого золота, – лишь бы никто не почувствовал себя обделенным.

Прости, Сойер. Жаль, что я не так добра, как ты.

В лютеранской церкви, куда он ходил с Адой, провели скромную службу. Для человека, который обожал магические кристаллы и карты Таро, Ада была исправной прихожанкой. Единственное, что я могла сделать – помочь ей пережить утрату. Я сидела рядом с ней, пока незнакомый мне пастор проповедовал небольшой кучке скорбящих о том, какая прекрасная была у Сойера жизнь, пусть и недолгая.

Он ничего не знал о Сойере, никогда с ним не встречался. И вот он рассказывает нам о его жизни. Меня так и подмывало попросить его замолчать, но я чувствовала, как Ада сотрясается от безмолвных рыданий, и прикусила язык.

Оливер взял меня под локоть и проводил до машины. Я с признательностью посмотрела на него и тут же отвела взгляд. В его покрасневших глазах застыла боль. Он тоже потерял друга.

На обратном пути я держала на коленях блестящую синюю урну. На каждом повороте она упиралась мне в живот. Все это было до ужаса странно. Хотелось как можно скорее добраться до нашего поля. Этот прах мне не принадлежал.

За утро снег растаял; нестерпимо солнечный день совсем не подходил для похорон. Примятая трава была мокрой. Дождавшись, когда подует ветер, я подняла урну и развеяла прах.

Сойер.

Я закрыла глаза.

У меня в ушах звучал наш детский смех – как давно это было… Мы лежали, соприкасаясь головами, и смотрели на бескрайнее небо, которое дарило столько обещаний. Я открыла глаза. По щекам текли слезы, соленые и мучительные. Мне захотелось умереть.

Ада шагнула ко мне и сжала мою руку.

– Знаю, милая. Знаю… Он был таким славным. Его все любили.

Это были ее первые слова за все время, но большего мне и не требовалось.

Мы устроили поминальный обед в доме. Все до того походило на поминки Мони, что мне стало тошно. Был даже белый торт. Кому пришло в голову заказать белый торт? Сойер любил шоколадный. И откуда все эти люди, которых я никогда раньше не видела?

Я старалась поблагодарить каждого, кто ко мне подходил. Сойеру бы этого хотелось – чтобы я была вежлива. Однако меня не покидало ощущение, что они, словно зрители, ждут, когда я сломаюсь. И удивляются, как, черт возьми, я все еще держусь на ногах.

Я задавалась тем же вопросом.

Когда гости потянулись к выходу, подошел Оливер и коснулся моей руки.

– Не хочешь, чтобы я поехал с тобой?

– Все нормально. Просто не ожидала, что придет столько народу. Честно говоря, мне сейчас не помешает немного побыть в одиночестве.

– Точно? – Оливер беспокойно нахмурился. – Мне не нравится, что ты будешь совсем одна в большом старом доме.

Я протянула руки и крепко его обняла.

– Спасибо. Правда.

Отстранившись, я заметила Марлоу. Она сидела в машине возле дома – чуть подавшись вперед, руки сложены на руле – и смотрела на меня. Потом она вышла и встала у дверцы.

Оливер проследил за моим взглядом.

– Господи, – пробормотал он себе под нос.

Марлоу направилась к открытой входной двери, и я отвернулась.

– Айла, – окликнула она.

– Нет, – шепотом, почти беззвучно ответила я.

Затем выбежала на задний двор, распахнула калитку в ограде и села в машину. У меня дрожали руки. Оливер выскочил следом с моей сумочкой в руках, за ним по пятам – Марлоу. Он передал мне сумочку через окно, я в очередной раз поблагодарила его взглядом и завела двигатель. Отъезжая от дома, я заметила, как Оливер мягко преграждает ей дорогу, и напоследок глянула в зеркало заднего вида.

Марлоу стояла посреди улицы, вытянув руки по швам, как солдат, и смотрела на меня.

Сердце припустило вскачь. Я не останавливаясь ехала до самого дома.

Тишина. Мне требовалась тишина. Я захлопнула дверь, отсекая внешний мир. Несколько мгновений без очередных соболезнований. Без запаха кофе и дешевого торта. Без голосов людей, которые никогда не понимали Сойера так, как я.

Без нее. Без ее глаз, наблюдающих за мной через лобовое стекло.

И тогда я почувствовала его – абсолютное одиночество. Пустое безмолвие нашего дома, которое означало, что Сойер больше сюда не войдет. Я бежала от собственных мыслей. Гнала от себя правду, шла на разные уловки. Убеждала себя, что, как только останусь одна, как только похороны и поток доброжелателей закончатся, все придет в норму.

Он вернется в дом, который мы построили вместе.

Нет, нет, нет.

Он никогда не вернется. Не вернется домой, ко мне. Я была одна, но вокруг стоял невыносимый шум. Внутри меня все кричало, мной овладевала неконтролируемая паника. И я это ненавидела. Ненавидела всеми фибрами души.

Как ты мог уйти? Как такое возможно?

Было еще кое-что… Настоятельная потребность забраться в некое подобие кокона. Я чувствовала, что иначе не справлюсь.

Сняв мешковатое черное платье, купленное два дня назад, я открыла кран в ванной наверху. Затем скользнула в горячую воду.

Звуки стихли. Наступило облегчение. Я медленно втянула воздух, затем выдохнула, прикрыла глаза и откинула голову.

Я парила в воде.

Это все она. Она сделала это с тобой. Она сделала это с вами обоими.

В груди вибрировало от безмолвных рыданий. Меня разрывала ярость – глубокая, неистовая. Я уткнулась в изгиб локтя и закричала:

– Марлоу!

Вода накрыла меня с головой, и я еще раз выкрикнула в пустоту ее имя.

Через несколько месяцев после похорон Сойера мне позвонила Ада.

Мы поддерживали связь, время от времени я ее навещала. Ада была единственной, кто знал Сойера так, как я. Единственной, кто продолжал говорить о нем так, будто он по-прежнему здесь и все связанное с ним не исчезло после его смерти. Она не спешила о нем забывать.

Наши встречи были крошечными лучиками в моей жизни. Я часто приносила ей что-нибудь поесть. Ада предпочитала простые калорийные блюда – возможно, принятие пищи требовало слишком много усилий, и ей хватало одного раза в день. Мясной рулет с подливкой и картофельным пюре. Щедрая порция макаронной запеканки. За последние годы Ада набрала вес и теперь еще меньше двигалась. Ее волосы истончились, она перестала закрашивать седину. Я долго не могла привыкнуть к отсутствию ярко-рыжего цвета, которое бросалось в глаза даже сильнее.

Пока Ада сидела в кресле и ела, я рассказывала, как прошел мой день. Какими бы однообразными и серыми ни были будни, похоже, ей нравились скучные подробности. Полагаю, она слушала эти истории просто потому, что слушать о чем-то другом было выше ее сил. Любая неприятная новость могла пошатнуть хрупкое равновесие, готовое в любую секунду разбиться, как накренившийся стакан.

Однажды днем я взяла в руки фотографию матери Сойера, припоминая, как впервые увидела ее много лет назад. Тогда она вовсе не показалась мне очаровательной. Теперь от нее будто исходило сияние, и я представила, как Сойер воссоединился с матерью. Дочь, которую потеряла Ада, и муж, которого потеряла я.

– Какое-никакое утешение, правда? – сказала Ада над тарелкой, слегка покачиваясь в кресле.

– Да. – Я поставила рамку обратно на стол.

– Я смотрю на нее вечерами. Интересно, вместе ли они теперь? Моя девочка наконец-то со своим ребенком. – Ада замолчала и внимательно посмотрела на меня. – Как ты, дорогая?

– Ох, не знаю, Ада…

– Нет, правда. Я проживу и так, пока не придет мое время. Мне жаловаться не на что. Но у тебя еще вся жизнь впереди.

Я кивнула, чтобы ее успокоить.

– Не трать время зря. – Она ткнула вилкой в мою сторону, и на подлокотник капнул соус.

Я подошла и вытерла его салфеткой.

Ада еще немного покачалась в кресле, а затем рассеянно уставилась в пустой экран телевизора. Убедившись, что ей больше ничего не нужно, я начала убирать остатки еды в кухне.

– Да, кстати… – вдруг раздался из гостиной ее голос. – Забыла сказать тебе в прошлый раз. Она сюда приходила.

Я закрыла крышку пластикового контейнера.

– Кто приходил?

– Твоя сестра.

Марлоу.

Я подняла голову. Что-то у меня внутри дрогнуло.

– Зачем? Чего она хотела?

– Она была притихшая. Неразговорчивая. Ни с того ни с сего объявилась у меня на пороге, и я открыла. Она даже не зашла внутрь. Сказала, что сожалеет насчет Сойера. Что она любила его как брата и хочет мне кое-что отдать.

У меня заколотилось сердце. Забилось о ребра, прося, чтобы его выпустили.

– Я не знала, стоит ли тебе рассказывать. Но никак не могла выкинуть это из головы. Взгляни, пожалуй.

Я медленно направилась к ней, с каждым шагом словно увязая по пояс в глубокой яме с песком. Каждый наполненный страхом удар сердца отдавался в ушах.

Я подошла к креслу. Ада держала двумя пальцами какой-то предмет.

В горле пересохло. Я протянула сложенные чашечкой ладони, и Ада опустила его в них.

Фигурка рыцаря была холодной на ощупь.

Он обещал. Обещал всегда хранить ее при себе.

От одной мысли об этом у меня застыла кровь. От мысли о том, что она могла сделать.

Я представила аварию. По дороге с грохотом мчится грузовик, его трудно не заметить. Холодное тело Сойера на заснеженной обочине. Где была Марлоу, когда он умирал, когда делал последние вдохи? Каким-то образом рыцарь оказался в ее руке. Кровь с ее единственного пореза капает на его шлем.

Как он к тебе попал, Марлоу? Как ты его заполучила?

Фермерский дом день ото дня становился больше, пустота заполняла каждый уголок, каждую трещинку. Я чувствовала, как он разбухает и беспокойно поскрипывает, словно тянется к кому-то. К тому, кто не был таким же пустым. К тому, кто не был мертв внутри.

Я оставила работу в галерее. Владелица обняла меня на прощание и сказала, чтобы я возвращалась, когда буду готова. Уткнувшись подбородком в ее плечо, я позволила ей стиснуть меня в объятиях. Мы обе знали, что я не вернусь.

Постепенно я начала отгораживаться от всех, кого знала. Приколачивала один за другим фанерные листы, чтобы удержать клокочущую внутри бурю. Стоило мне назвать свое имя, как все тут же вспоминали о Марлоу Фин. А следом – что я жена того парня, с которым она была, «его еще раздавил на дороге грузовик доставки». Вот что всякий раз читалось у них в глазах. Пуля, бьющая в открытую рану, которая никогда не затянется.

А-а, ты жена того бедолаги, что погиб. Сестра той красотки.

Мне хотелось крикнуть в ответ: Да! Да по всем пунктам! А теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое. Хватит смотреть на меня с нескрываемым любопытством и жалостью, упакованными в обертку самодовольства.

Но хуже всего… хуже всего было постоянное напоминание о том, кто я.

Мне начало казаться, что я никогда от этого не избавлюсь.

Примерно через месяц, во время бесцельных блужданий в предрассветных сумерках, я вдруг остановилась напротив пекарни. Окна сияли кристальной чистотой, огни витрины светились яркими маяками. Внутри довольные на вид работники раскладывали по корзинам буханки свежеиспеченного хлеба, выстраивали в ряд булочки и возводили пирамиды из круассанов. Я прижала ладони к стеклу, заглядывая внутрь, как ребенок, и едва не постучала, чтобы привлечь их внимание. Это место… здесь… я смогла бы начать заново.

Я буду тихо работать среди них. Они меня даже не заметят. Я притворюсь, что за этими стенами ничего не существует.

Меня поставили на ночные смены, когда весь остальной мир спал. Когда я могла остаться одна, в окружении мешков с мукой и дрожжами. Острый, сладковатый запах брожения одновременно зачаровывал и раздражал. Специальный аппарат замешивал тесто, пока я механически отмеряла и наливала. Отмеряла и наливала. Мука оседала на моих волосах, и, уходя домой с восходом солнца, я вытряхивала ее, чувствуя усталость и желание проспать остаток дня. Когда все остальные вставали, готовые любить, терзаться и жить дальше, я пряталась в свой кокон.

Телевизор дома я не смотрела. Телефон включала лишь время от времени, ради звонков от четырех человек, которых еще впускала в свою жизнь: мамы, папы, Ады и Оливера. И даже с ними мои контакты почти сошли на нет, растаяли, как линия горизонта во мраке – она по-прежнему существует, но никому не видна.

Призрак Марлоу дважды давал о себе знать. Один раз – в рекламе дорогих французских духов по телевизору, когда я заправлялась на станции. Кремовый шифон обвивал ее обнаженное тело, пальцы на крупном плане проводили по губам. Во второй раз – на журнальной стойке у входа в магазин, когда я шла домой из пекарни. На обложке было ее фото в профиль. Она опять выглядела самой собой. Интересно, завязала ли она с наркотиками? Живет ли той жизнью, о которой всегда мечтала?

Весной я выставила фермерский дом на продажу. Через неделю объявился потенциальный покупатель.

– Правда, они предлагают низкую цену… – начал агент по недвижимости.

– Я согласна.

– Возможно, вы захотите посмотреть…

– Нет. Я согласна, – твердо сказала я.

Мне хотелось избавиться от дома.

Однажды теплым весенним утром, выйдя из пекарни после особенно долгой ночной смены, я затворила за собой дверь, повернулась – и увидела Марлоу. Она стояла посреди улицы, словно явившись по зову дверного колокольчика.

– Постой, – тихо сказала она.

На ней была оливкового цвета куртка, на голову натянут капюшон.

Я оглянулась по сторонам, словно искала поддержки. Свидетелей, которые, подобно мне, возмущены ее дерзостью и могли бы помешать нашему разговору. Но в такую рань улицы были пустынны.

Я сошла с тротуара.

– Чего ты хочешь, Марлоу?

– Можно с тобой поговорить?

Пару секунд я пристально смотрела на нее.

– О чем? – наконец спросила я, отворачиваясь.

– Хочу наладить отношения, – выпалила Марлоу. Слова натыкались друг на друга, как будто она спешила, боясь, что иначе я уйду.

– Наладить отношения?

Я недоуменно вскинула брови.

– Да… ты не представляешь, каково мне было.

Ее голос едва заметно дрогнул, и меня захлестнуло раздражение.

– В каком смысле «наладить»? Разве хоть что-то может наладиться?

– Я хочу, чтобы все было как раньше.

Я затрясла головой:

– Нет, Марлоу. Никогда не будет как раньше. Я не смирюсь с тем, что произошло.

Что произошло… Я даже не могу произнести его имя.

Марлоу приблизилась ко мне с поднятыми ладонями. Уголки ее рта поникли. На лице было написано отчаяние. Но из-за чего – я не могла понять.

– Я этого и не жду.

– Тогда что тебе нужно?

– Прощение.

Горло сдавило, и я еще сильнее разозлилась из-за своей реакции. Как будто собственное тело меня предало.

Каким-то чудом мне удалось загнать обратно закипающий гнев.

– Ты выглядишь… лучше.

Ее глаза оживились.

– Да, мне лучше. Спасибо, что заметила. – Марлоу переступила с ноги на ногу. – Значит, ты подалась в пекари?

К собственному удивлению, я усмехнулась.

– Нет. Просто отмеряю муку.

– Почему ты ушла из галереи?

– Хотела найти что-то… попроще.

Моя беззаботная интонация ее успокоила.

– Я скучаю… Скучаю по тому, что у нас было, когда-то давно… Я скучаю по нам.

Она посмотрела на меня робким, умоляющим взглядом, и на секунду я почти сдалась. Бремя обиды стало чересчур тяжким. Возможно, пришла пора его отбросить, оставить позади. Но в ту же секунду я поняла, что этого недостаточно. Меня снова затянуло в бушующие воды, как лодку на гребне волны, которую швыряет туда-сюда во время шторма.

– Слишком много, – прошептала я.

– Что?

– Слишком много всего произошло.

– Айла, пожалуйста. Я теперь не та, что прежде. Я завязала. Пожалуйста, позволь тебе помочь.

– Помочь мне? Ты хочешь помочь мне?

– Да. – Она сделала шаг вперед.

– Нет, нет. Стой там. – Я пригнула голову, как будто готовясь к удару.

– Айла…

– Хватит с меня потерь. Понимаешь? Я потеряла его. Потеряла Сойера…

Стоило его имени слететь с языка, как из глаз потекли слезы.

Сойер.

Марлоу соединила ладони под подбородком.

– Ох, Айла…

Ее сочувствие казалось таким искренним. Она выглядела… раскаявшейся. Вечно этот ее чистый взгляд.

Однако я вспомнила, с кем разговариваю, и гнев полыхнул во мне с новой силой. У Марлоу всегда отлично получалось убеждать людей в правдивости своих слов. Она хотела, чтобы я поверила, будто она сожалеет.

– Фигурка рыцаря, – тихо сказала я.

Марлоу удивленно округлила глаза.

– Даже не притворяйся. Ты знала, что мне все станет известно. – Я бросилась в атаку прежде, чем она успела придумать что-то в свое оправдание.

– Айла, я хотела тебе рассказать. Просто не было возможности…

– Зачем тогда отдавать его Аде?

Она протестующе затрясла головой.

– Потому что больше некому было его отдать. Ты убежала от меня, помнишь? И я ни на шаг не могла к тебе приблизиться.

– Каким образом он к тебе попал, Марлоу? – В моем голосе звенела сталь.

– Что?

– Я спросила, как он к тебе попал.

Она сузила глаза.

– На что ты намекаешь?

– Ты забрала его у Сойера после смерти? Решила прикарманить себе единственное, что от него осталось и принадлежало мне?

Ее безупречный лоб нахмурился.

– Нет. Нет, все было не так…

Я рванулась к ней. Мы впервые оказались так близко с тех пор, как были маленькими. Я видела следы усталости у нее под глазами. Она выглядела изможденной. Но меня это не остановило.

Ему не было больно.

– Ты… – Я замолчала.

Марлоу вскинула подбородок.

– Что – я?

– Ты поняла, Марлоу. Ты все прекрасно поняла.

Меня трясло, я не чувствовала рук.

– Ты действительно хочешь узнать? – резко спросила она.

Я молча встретила ее остекленевший взгляд.

У меня в груди не осталось места. Сердце разбухло и забилось в бешеном ритме.

– Ты сказала, что ему не было больно… что он ничего не почувствовал.

Марлоу вздохнула, словно игра ей наскучила.

– Откуда тебе это известно? – спросила я.

– Отвечать обязательно? – произнесла она с раздражением, что только сильнее меня разозлило.

– Да, – прошипела я. – Да, обязательно!

– Я оступилась, ясно? – Марлоу вскинула руки. – Слишком много выпила. В тот день я была не в себе…

Она замолчала и понемногу успокоилась, как норовистая кобыла от голоса дрессировщика.

– Это был несчастный случай. Ужасная трагедия.

– Правда?

Марлоу закрыла глаза и облизнула губы.

– Да. И мне тоже невыносимо при мысли, что его больше нет. И все же, Айла… нужно это принять.

– Я не могу. Не буду! – практически закричала я.

Марлоу посмотрела мне в глаза, словно что-то искала, а затем взяла меня за подбородок.

– Зачем ты это делаешь, Айла? – с ноткой грусти спросила она.

Я сбросила ее руку.

Марлоу неохотно отступила на шаг и повернулась, чтобы уйти. Затем, помедлив, вскинула голову и посмотрела через плечо.

– Правда в том, что… – Ее подбородок дрогнул и замер, как будто отключилось электричество. – Правда в том, что я не помню. Не могу вспомнить.

Не знаю, сколько времени я простояла там после ее ухода. Я ждала, когда мое тело вернется к жизни. Когда кровь, иссушенная яростью и страхом, вновь заструится по венам.

Я не сразу заметила, что со мной кто-то говорит. Милый парень, который иногда махал мне рукой по утрам, когда принимал смену. Его размытое лицо обрело очертания, и я увидела, как двигаются его губы.

– С тобой все в порядке?

Затем беспокойство в его глазах сменилось пониманием, облегчением.

– Эй… Кажется, я тебя знаю. Ты сестра Марлоу Фин, верно?

Он выглядел намного старше, чем в моих воспоминаниях.

Волосы на темени и висках поредели, на подбородке и вокруг глаз выступили созвездия пигментных пятен. Я впервые задумалась о том, что отец стареет. На миг в его лице проступили черты Мони. Однако стоило ему отвернуться от дороги и взглянуть на меня, иллюзия тут же развеялась.

– Может, остановимся в «Пекарне Бетти»… как в старые добрые времена?

Хотя мне уже перевалило за тридцать, он по-прежнему считал, что все проблемы можно решить, просто чем-нибудь меня угостив.

– Как хочешь, – равнодушно ответила я.

– Тогда решено. Да и мне не повредит размять стариковские ноги.

Это он предложил съездить в коттедж на несколько дней.

Очевидно, мое состояние в последнее время внушало тревогу. Мама теперь звонила чаще, хотя наши разговоры стали короче.

– Мы о тебе беспокоимся, Айла, – заявила она пару дней назад.

– Я уже устала об этом слышать.

– Прошло почти три года. Сойер был нам как сын, и мы скорбим вместе с тобой, но…

– Что «но»? Пора двигаться дальше? – с горечью спросила я.

– Ну, в общем… да. У тебя впереди еще столько времени. Ты молода. Тебе нужно начать жизнь заново.

– Я не хочу жить без него.

В трубке повисла тишина: мой холодный ответ достиг цели. Я устала. Устала от необходимости вдаваться в объяснения. Мне осточертело, что люди не понимают, почему я до сих пор страдаю. Почему для меня ничего не изменилось. Почему я не могу взять себя в руки и начать жизнь заново, принять тот факт, что смерть Сойера была предрешена свыше и все должно было произойти именно так. Почему я не стала ценить жизнь еще больше, словно героиня какого-то идиотского фильма.

Полная чушь.

Его смерть не имела никакого смысла. В ней не было никакой высшей цели. Он ушел, и на его месте образовалась пустота.

Наконец, после еще одного звонка от мамы и уговоров с папиной стороны, я согласилась ненадолго выбраться к озеру. По всей видимости, «свежий воздух» был панацеей от всего, и для исцеления мне требовалось сменить обстановку.

Я села в папину машину и поехала в коттедж не ради них. Меня тянуло туда по одной-единственной причине – там еще хранились воспоминания о Сойере, словно рубашка, которую ты оставил и хочешь забрать. Воспоминания о том времени, когда мы только что отведали спелый плод совместного существования, который никогда не будет слаще.

Папа осторожно лавировал влево-вправо по знакомым изгибам прибрежного шоссе, его руки твердо держали руль. Наконец он припарковался возле «Пекарни Бетти». Когда мы подошли ближе, я увидела через окно синие кабинки и полы в сине-белую клетку. Папа заказал кусок пирога из ревеня с ежевикой. Я отрицательно покачала головой, ограничившись кофе. Мы сели в одной из кабинок, и он через силу затолкал в себя пирог. Выходит, наша маленькая остановка была только ради меня? Я протянула ему свою кружку.

– Кофе довольно сносный, – сказала я. Жалкая попытка изобразить дочь, какой я была раньше.

– Ты уверена, что больше ничего не хочешь?

– Да, все нормально.

– Многое упускаешь. Как насчет знаменитого пирога Бетти? Когда еще ты сюда наведаешься? – Папа посмотрел в сторону витрины. – Может, возьмем что-нибудь с собой или…

– Знаешь, однажды я привезла сюда Сойера.

Он придвинулся вперед.

– Правда? Не знал.

– Да. – Я откинулась на спинку. – А ты привозил сюда кого-нибудь?

Не знаю, что на меня нашло. Возможно, кофе ударил в голову. Или меня утомила наша вынужденная поездка. Или наконец-то пришло время спросить, заставить его признаться вслух… по крайней мере, мне.

Он осторожно вытер с губ капельку начинки.

– Почему ты спрашиваешь?

Я опустила голову.

– Да ладно, пап. Все знали.

Он замолчал, глядя в тарелку, избегая смотреть на меня. Вопрос остался без внимания. Проехали, будто его и не было.

Казалось, стол между нами расширился.

Отец закинул в рот последний кусочек и подчистил тарелку вилкой.

– Чем хочешь заняться, когда доберемся до коттеджа?

Я гоняла кружку по столу из одной руки в другую. Настала моя очередь пропустить его вопрос мимо ушей.

Мы встали и направились к кассе. Покрутив стойку с брошюрами, я наткнулась на листовку с рекламой водопада Ковет и потрясающей фотографией на откидном клапане.

– Как насчет похода?

Отец с удивлением посмотрел на брошюру в моей руке и слегка нахмурился, однако кивнул.

– Хорошо, Айла.

Когда мы подъехали к домику, на небо набежали облака, точно сбившиеся в кучку овцы. Окна коттеджа выглядели темными и пустыми, как трухлявый ствол старого дерева.

Отец припарковал машину. Мы открыли багажник, чтобы достать рюкзаки. Сверху начал сыпаться мелкий дождик.

– Ты уверена, что хочешь пойти к водопаду?

– Да, уверена.

Он вытер несколько капель с лица.

– Тогда нам понадобятся дождевики. Думаю, они до сих пор в сарае.

Я направилась следом за ним вдоль коттеджа к причалу. Повозившись с ключом, отец отпер навесной замок и принялся шарить в поисках дождевиков. Я тоже вошла внутрь. Мой локоть наткнулся на складные стулья, на пол упала большая красная сумка.

– Извини, – пробормотала я, поднимая увесистую продолговатую сумку.

Отец оглянулся через плечо.

– Ничего страшного, милая. Это просто палатка.

Затем он торжествующе потряс в воздухе дождевиками.

– Это она заменила желтую? – Водрузив сумку на место, я похлопала по ней. – Давным-давно, как раз перед тем штормом?

– У нас никогда не было желтой палатки, – быстро произнес он.

Его слова полоснули меня, оставив по себе острую боль, как от пореза бумагой. Не знаю, что именно в его ответе меня так задело. Это длилось всего несколько секунд, но я не могла ошибиться.

Отец на мгновение замер, сжимая куртки в руках, а затем встряхнул их еще сильнее. Воздух наполнился хлопающими звуками.

– Нам пора. Пока дождь не усилился. – Он сунул куртку мне и вышел.

Натягивая рукав, я двинулась следом. Отец шел с опущенной головой и весь словно съежился, стал меньше. Ничего общего с той высокой фигурой, к которой я привыкла.

Так мы и шли: он впереди, прокладывая путь к водопаду, я – в нескольких ярдах сзади.

Водопад встретил нас оглушительным ревом, еще более громким, чем прежде, словно рычал на нас за долгое отсутствие. Грандиозная панорама из тумана и брызг. Мы стояли, взирая на его необъятность и бесконечную глубину. Водяные нити тянулись вниз, с размаху вонзаясь в то, что скрывалось у подножия. Я заметила, как отец, не поворачивая головы, смотрит на меня краем глаза. Что он хотел найти? Какую потерю выискивал?

Я шагнула вперед, потревожив разрыхленную дождем землю. Несколько серых камешков сорвались вниз.

Как там говорил папа?

Упали и исчезли навсегда.

Грохот водопада эхом отдавался у меня в животе, пробуждая воспоминания, в которых не осталось ничего, чем можно дорожить. Разрозненные обрывки плавали вокруг, сливались воедино, образуя… что именно? Я боялась об этом даже подумать.

Отец повернулся, чтобы идти назад, к домику. Я задержалась на несколько минут, глядя вниз, и почувствовала легкое головокружение при мысли о том, сколько дотуда лететь.

Вымокшая и опустошенная, я двинулась обратно тем же путем, которым пришла. Папа ждал меня позади коттеджа, глядя на фигуру возле окна.

Она стояла почти на том же самом месте, где я впервые ее увидела. Руки были скрещены, а губы растянуты в нечто среднее между гримасой и ухмылкой.

– Привет, Айла.

[Студия]

Джоди Ли: Вы в состоянии закончить интервью?

Марлоу Фин: Да… Извините. Я готова.

[Голос за кадром]

Джоди Ли: Через тридцать минут после ухода со съемочной площадки Марлоу все же вернулась, чтобы продолжить интервью. На сей раз одна. Невзирая на возражения своей команды, она настояла, чтобы никто не входил в студию. По возвращении она выглядела более уравновешенной и собранной.

На этом отрезке нашего интервью события приняли неожиданный оборот – то, чего не могли предвидеть ни я, ни наши продюсеры.

[Студия]

Джоди Ли: Вы точно готовы, Марлоу? Я собираюсь задать несколько сложных вопросов. Вы сами дали согласие. Никаких ограничений.

Марлоу Фин: Давайте с этим покончим.

Джоди Ли: 7 сентября 2020 года исчезает ваша сестра, Айла Пэк-Форд. Вы последняя, кто видел ее в живых. Как вы это объясните?

Марлоу Фин: У меня нет объяснений.

Джоди Ли: Ее кровь найдена в сарае. На вашем платье. И у вас нет объяснений тому, что случилось с вашей сестрой?

Марлоу Фин: Вы не понимаете, Джоди. Я просто не могу этого объяснить.

Джоди Ли: Со стороны выглядит так, будто вы лжете.

Марлоу Фин: Знаю.

Джоди Ли: Похоже, объяснение есть у вашего отца. Судя по всему, он думает, что это сделали вы. Что вы хладнокровно убили свою сестру.

[Подборка видеоматериалов, свежие кадры с Патриком Пэком]

Джоди Ли: После исчезновения дочери Патрик Пэк недвусмысленно и во всеуслышание заявил о том, что считает Марлоу виновной в случившемся.

[Патрик, обернувшись на пороге дома, кричит преследующим его репортерам]

«Хотите знать правду? Это она ее убила. Она убила мою дочь. Марлоу Фин убила мою дочь!»

[Студия]

Джоди Ли: Отец не называл вас своей дочерью с того самого дня в сентябре 2020 года. Он называет вас только Марлоу Фин.

Марлоу Фин: Как и все остальные.

Джоди Ли: Вас это беспокоит?

Марлоу Фин: То, что он не называет меня своей дочерью? Или что считает убийцей?

Джоди Ли: Марлоу… [Подается вперед] Вы можете, глядя мне в глаза, рассказать, что произошло ночью 7 сентября 2020 года? Выпустить правду наружу… чтобы наконец обрести покой?

Марлоу Фин: Нет. Не могу.

Джоди Ли: [Пауза] Почему?

Марлоу Фин: Потому что…

Джоди Ли: [Кивает]

Марлоу Фин: [Дрожащим голосом] Я не помню.

Джоди Ли: Не помните?

Марлоу Фин: [Неразборчиво]

Джоди Ли: Марлоу?..

Марлоу Фин: Да. [Плачет]

Джоди Ли: Я рядом. Не забывайте, я рядом. Здесь только вы и я. Все остальное – посторонний шум. Хорошо?

Марлоу Фин: Хорошо.

Джоди Ли: [Подходит к Марлоу, накрывает ее ладони своими] Давайте я помогу вам вспомнить. Сделаем это вместе. Хорошо?

Марлоу Фин: [Медленно кивает]

Джоди Ли: Итак, давайте по порядку, с самого начала. Что вы помните о том дне? Перенесите нас в то утро. Вы знали, что поедете в коттедж?

Марлоу Фин: Я поехала за ними. Вот почему я там оказалась. Я отчаянно хотела поговорить с Айлой. Столько хотела ей рассказать. У меня не хватило смелости зайти в дом. В то утро я припарковалась снаружи и ждала. Надеялась поговорить с ней на расстоянии. Но тут из парадной двери вышел Патрик. Он нес два рюкзака. Следом появилась Айла, они сели в его машину и поехали. Я поехала за ними.

Джоди Ли: Когда вы поняли, что они направляются в коттедж?

Марлоу Фин: Почти сразу, как только они повернули на север.

Джоди Ли: Вы не думали остановиться? Развернуться?

Марлоу Фин: Нет, не думала. Я действовала на автопилоте. Просто следовала за ними. Они заехали в местную кондитерскую, которая находится в часе с небольшим езды от коттеджа. В детстве мы всегда там останавливались.

В тот раз я не стала останавливаться. Я поехала дальше и первой добралась до места. Припарковала машину на обочине и остаток пути проделала пешком.

Джоди Ли: Когда Айла с отцом приехали в коттедж, вы сразу дали о себе знать?

Марлоу Фин: Они не стали заходить внутрь, решили сначала прогуляться. Я догадалась, что они пошли к водопаду Ковет.

Джоди Ли: Водопад Ковет… Он находится неподалеку от коттеджа. Вы знаете, зачем они туда пошли?

Марлоу Фин: [Мотает головой] Я решила подождать за домом. На берегу озера. Первым вернулся Патрик. А потом Айла. Она увидела меня и…

Джоди Ли: Она была рада? Удивлена?

Марлоу Фин: Она… никак не отреагировала. Прошла мимо меня в дом. Патрик тоже не слишком обрадовался моему появлению. Не было никакого выяснения отношений. Хуже. Как будто я пустое местом. Как будто для них я не существовала.

Джоди Ли: Вас это расстроило? Разозлило?

Марлоу Фин: Нет… нет. Меня охватила грусть.

Джоди Ли: Когда вы наконец заговорили?

Марлоу Фин: Патрик вынес удочки из сарая на причал. Айла последовала за ним, а я… медлила в нерешительности. Я не была уверена, стоит ли мне вообще оставаться. Подумывала плюнуть на все и уехать.

Однако я пошла за ними и села рядом с Айлой на причале. Она не делала попыток встать, ничего такого. Просто повернулась ко мне и попросила не начинать. Я отнеслась к этому с пониманием, и мы рыбачили. В тишине. Рядом друг с другом. Окунув ноги в озеро. Вода стояла очень высоко.

Джоди Ли: К этому времени еще не стемнело?

Марлоу Фин: Нет, хотя солнце уже садилось. Патрик поймал двух судаков. Надо отметить, довольно крупных. Он выпотрошил их прямо там же и затем поджарил. Мы ели под открытым небом, практически в полной тишине. Патрик развел костер. А потом…

Джоди Ли: Что потом, Марлоу?

Марлоу Фин: Айла просто слетела с катушек. Она винит в этом меня, понимаете?

Джоди Ли: В чем?

Марлоу Фин: В его смерти. В смерти Сойера.

Джоди Ли: Что она делала?

Марлоу Фин: Кричала на меня. Как будто наконец решила высказать все, что накопилось. Она сама на себя не походила – столько в ней было злости. Столько ярости… чистой, неподдельной ярости.

Возможно, я сказала что-то в ответ… то, чего не следовало. И безумно сожалею. Следовало дать ей выговориться. Следовало… Это было ужасно.

Джоди Ли: Дошло до рукоприкладства?

Марлоу Фин: Нет… нет. Но было еще хуже.

Джоди Ли: Что делал Патрик?

Марлоу Фин: Он наконец встал между нами и велел прекратить, а затем увел Айлу в дом. Не знаю, о чем они там говорили. Я осталась у костра.

От всей этой ругани, от враждебности Айлы меня бросило в жар. У меня пылало лицо. Я вся горела. Меня трясло… Я ужасно расстроилась из-за нашей ссоры и была сама не своя. С того момента все словно в тумане. Как будто я в лесу, он горит, и я не могу выбраться. Сквозь дым ничего не видно. Я ничего не вижу.

Джоди Ли: Значит, с того момента… вы ничего не помните о той ночи?

Марлоу Фин: Я старалась… Я так устала ничего не помнить. Свое прошлое и то, как меня нашли. Ту ночь. Я не могу… Я больше не могу. [Опускает голову, плечи вздрагивают]

Джоди Ли: Марлоу… все в порядке. Я здесь, чтобы вам помочь.

Марлоу Фин: Каким образом? Каким образом кто-нибудь в состоянии мне помочь?

Джоди Ли: Просто сосредоточьтесь. Соберитесь. Ваша сестра ушла с Патриком. А что потом? Что вы сделали дальше, Марлоу?

Марлоу Фин: [Закрывает глаза, откидывает голову назад] Я… спустилась к причалу. К воде. Я хотела побыть возле воды.

Джоди Ли: Почему вы хотели побыть возле воды?

Марлоу Фин: Мне было жарко. Ужасно жарко…

Джоди Ли: Вы залезли в воду?

Марлоу Фин: Нет… Не помню. Я думаю…

Джоди Ли: Что дальше? Что вы чувствовали? Слышали?

Марлоу Фин: Я слышала, как вода плещется о причал. Я постояла там некоторое время. Ночной бриз холодил кожу…

Джоди Ли: Там был кто-нибудь еще?

Марлоу Фин: Не знаю… Я…

Джоди Ли: Кто там был, Марлоу?

Марлоу Фин: [Плачет] Я хотела, чтобы огонь прекратился.

Джоди Ли: Что-то горело?

Марлоу Фин: Я… Меня пожирало пламя.

Джоди Ли: Вы можете все мне рассказать, Марлоу. Там был кто-нибудь еще?

Марлоу Фин: [Выдыхает] Да.

Джоди Ли: Кто?

Марлоу Фин: Я и правда оказалась в воде. Да, теперь припоминаю. Я была в воде. Господи… Господи, помоги мне. Теперь я помню. Я помню…

Все знают Марлоу Фин.

Все думают, что она убила свою сестру.

Все считают, что я мертва.

Я набралась терпения. Выжидаю. Еще один вечер. Затаив дыхание вместе с остальным миром, я жду, когда появится это лицо.

Лицо, которое я увидела в окне.

Вот оно. Я подаюсь вперед и кладу руки на телевизор.

Она выходит из ресторана, голова низко опущена. Слетевшиеся папарацци начинают делать фотографии. Я вздрагиваю от каждой вспышки.

– Марлоу! Марлоу! – кричат они, словно над ней нависла угроза.

Она сходит с тротуара. Я вижу ее душевную муку. Ее боль. Ее печаль. В конце концов, она моя сестра. Мне достаточно прикоснуться к экрану, чтобы это почувствовать.

– Вы собираетесь рассказать правду?

– Это были вы, Марлоу? Вы это сделали? Расскажите, что произошло на самом деле!

Да, расскажи им. Расскажи им, что произошло.

По идее, я должна была бы приходить в бешенство всякий раз, видя ее лицо в новостях. Бесконечный калейдоскоп премьер на красной ковровой дорожке, модельных снимков, фильмов – всюду ее лицо, как дезориентирующее мигание стробоскопа. Но все было наоборот.

Чем чаще мелькало ее лицо, тем реже вспоминали мое. Я пропала без вести, а все внимание сосредоточилось на ней. Это позволяло мне чувствовать себя в безопасности. Меня похоронили и забыли, я стала частью истории.

Айла пропала. И ладно. Нас волнует только Марлоу, мы зациклены только на ней.

Я всегда была невидимкой, и это стало божьим даром.

За последние девять месяцев моя квартира превратилась в защитный кокон, в иллюзию нормальной жизни. Я больше не существую, отрезана от всех, кто меня когда-либо знал. В стенах квартиры я защищена от остального мира.

Я закрываю окна и опускаю шторы. Дважды проверяю дверной замок, потом еще раз. Откидываюсь на диванные подушки. Темнота успокаивает. Пульт скользит в руках, когда я нажимаю на кнопки. Мое внимание целиком сосредоточено на последнем сюжете.

Мое имя вскользь упоминается на Си-эн-эн. Никаких новостей или зацепок. Эта часть истории изжила себя, но ее продолжают крутить. Как некую обязательную прелюдию, разминку перед упоминанием имени Марлоу Фин.

Я переключаюсь на Эн-би-си, чтобы посмотреть анонс интервью. Старые записи с Джоди Ли в роли телеведущей сменяются кадрами с Марлоу, которую преследует толпа репортеров. Она ныряет в машину. Затем – видео с ее последней кинопремьеры. Марлоу царственно позирует на красной дорожке: лодыжки скрещены, рука на бедре. Она настоящий профессионал.

Профессиональная лгунья.

Чтобы тигр попался в ловушку, недостаточно его поймать. Заставьте его думать, будто он победил.

Разве не в этом суть модельного бизнеса и актерской игры? Притворяться тем, кем не являешься? И я не вижу здесь обмана. Напротив, это талант – по полной задействовать все свои способности в нужный момент.

Я готова.

Давай, Марлоу. Покажи свое прекрасное лицо.

Я усмиряю дрожь в коленях, но до спокойствия мне далеко. Я жду, когда начнется интервью, чтобы услышать знакомые интонации ее голоса, ее паузы и запинки.

Марлоу… Неукротимая. Непредсказуемая. Полная сюрпризов.

Всегда на шаг впереди.

Марлоу походила на призрака, которым могла бы стать и которым я предпочла бы ее видеть. С нижней ступеньки она казалась еще выше ростом – воинственной амазонкой, преграждающей мне путь.

– Что ты здесь делаешь, Марлоу? – спросил папа.

Рюкзак оттягивал плечи. Я вцепилась в лямки, еще влажные от брызг водопада, и, не поднимая головы, прошла мимо отца вверх по каменным ступеням.

– Я здесь, чтобы поговорить с Айлой, – ответила Марлоу, глядя на меня.

Я не ответила ей тем же. Не хотела признавать ее присутствие ни единым вздохом, ни звуком.

– Пожалуйста, Айла. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Ты должна узнать…

– Марлоу, – вмешался папа. – Боюсь, сейчас не самое подходящее время.

Я закрыла за собой дверь, заглушая их голоса, и поплелась на второй этаж, в свою старую спальню. Из меня словно выкачали всю энергию. Руки и ноги одеревенели. Я рухнула на кровать и провалилась в темноту.

Не знаю, снилось ли мне что-нибудь. Память не сохранила никаких образов. Я проснулась ни с чем. Перегнувшись через перила, я увидела, что задняя дверь открыта.

Сквозь плеск воды о береговую линию и отдаленные звуки швартовки до меня долетели тихие напряженные голоса. Хотя слов было не разобрать, от них веяло почти осязаемой враждебностью.

При моем появлении Марлоу с отцом замолчали. Повисла гнетущая пауза, все вокруг замерло.

Затем папа встал с кресла и улыбнулся, как будто мы приехали сюда провести отпуск – череду ничем не примечательных, приятных дней с купанием в озере, поджаренными на костре зефирками и всем, чем занималась бы любая другая счастливая семья. Не наша.

– Вижу, ты проснулась. Хорошо поспала?

Я кивнула.

Отец вел себя так, словно в его показной жизнерадостности не было ничего необычного.

– Знаете, чего мы не делали целую вечность? – спросил он, потирая ладони. – Не ловили рыбу с причала. Как насчет вечерней рыбалки? Составите мне компанию?

Наши взгляды встретились, точно притянутые друг к другу магнитом, и мы спустились к причалу вслед за отцом, на время объединившись против его раздражающего оптимизма. Нас будто лишили свободы действий, мы на автомате подчинялись его командам.

Он достал из сарая удочки, сунул за пояс рыбацкий нож в ножнах из коричневой кожи.

Мы уселись бок о бок на причале. Деревянные планки – потрепанные жизнью, как и мы, – были на удивление удобными. Я почувствовала на себе взгляд Марлоу и покачала головой:

– Нет. Не начинай. Не сейчас.

Закинув удочку, я демонстративно уставилась на зеркальную поверхность озера. В уходящем свете гребни мелкой зыби, окрашенные в темно-синие и розовые оттенки, отливали металлическим блеском.

Марлоу понимающе кивнула.

Мы не могли разговаривать. Только не здесь.

Папа вытащил из воды судака. Рыбина дважды подпрыгнула на досках, прежде чем он снял ее с крючка, а затем выпотрошил прямо на месте. Нож с треском вспарывал плоть. По отцовским рукам текла розоватая жидкость. Он поймал второго судака и проделал с ним то же самое.

Когда мы вернулись к дому, уже стемнело. Отец развел костер и приготовил решетку для рыбы. Жар пламени обжигал щеки, опалял крошечные волоски на коже. Я потерла лицо и внезапно ощутила прилив голода.

Белое мясо расслаивалось во рту. Я жадно глотала его, запивая вином. После второго бокала я откинулась на спинку кресла и заметила, что папа наблюдает за мной поверх огня. Вокруг его лица плясали искры. В отсветах пламени он походил на шамана, творящего над нами чары.

Марлоу сидела умиротворенная. Она не пила и почти ничего не ела. Я завидовала ее свободе. Ее способности возвращаться снова и снова, еще более сильной. Чище и прекраснее, чем когда-либо. Она была неудержима. Существо, которое невозможно укротить.

Я же, напротив, была сломлена во всех отношениях. Проиграла в схватке со смертью еще до того, как умерла. Женщина, которая потеряла все, что имело для нее ценность.

– Только посмотри на себя, – пробормотала я. Бокал едва не выскользнул у меня из руки.

– Что?

– Я говорю, посмотри на себя.

Она обратила на меня уставший взгляд.

– Айла, ты многого не знаешь.

– Я знаю достаточно. – Я вылила в себя остатки вина.

– Нет… ты не понимаешь. Мне нужно кое-что тебе сказать… – Марлоу перевела взгляд на папу. Тот встал.

– Мне все равно. Что бы ты ни сказала, это ничего не изменит.

– Ох, Айла…

Она казалась еще безмятежнее. Как будто принимала от меня комплимент, купалась в нем. Горячая волна обожгла мне лицо. Все, за что я ее ненавидела, все, в чем ее обвиняла, вспыхнуло с новой силой. Мне захотелось испепелить ее на месте.

– «Ох, Айла…» – передразнила я. – Бедная-несчастная Айла, которая потеряла все. Ты хоть представляешь, каково это? Просыпаться каждое утро, превозмогая боль? А когда у меня наконец появляются силы встать и выйти на улицу… первое, о чем все думают, – не твоя ли я сестра.

– Нет. Не представляю.

Ее глаза наполнились грустью. Или любопытством?

Сомнения разожгли мою ярость с новой силой.

– Хватит! – Я почувствовала на плече папину руку и стряхнула ее. – Хватит! Прекрати!

Марлоу покачала головой:

– Думаешь, Мони этого хотела бы? Или Сойер?

Из моего горла вырвался рык.

– Не произноси их имен! Не произноси его имени!

Раздался звук бьющегося стекла. Я посмотрела вниз, на свою пустую дрожащую руку. К горлу подступили рыдания. Развернувшись, я ушла в дом. Спотыкаясь, поднялась по лестнице, кое-как добрела до своей комнаты и повалилась на пол, всхлипывая, судорожно сжимая и разжимая кулаки. Наконец, опустошенная, я уснула.

Когда я очнулась, в доме было темно. В костре шипели догорающие угли.

Я спустилась по каменным ступенькам и обхватила себя за плечи. Ночью на озере было холодно, от него веяло безысходностью. Я уже повернулась, чтобы уйти в дом, когда услышала крик.

Не успев набрать силу, крик оборвался – ножницы перерезали нить.

В конце причала кто-то стоял.

Я неуверенно двинулась вперед, мягко ступая босыми ногами по истертым доскам. Фигура в конце пирса наклонилась. Я пошла быстрее, затем побежала.

Мои руки метнулись вперед. Будто знали еще прежде, чем я его увидела. Знали, что он с ней делает.

Он встал на одно колено, словно в молитве, а затем распластался поперек причала, как на железнодорожных путях. Его тело сотрясалось в пылу борьбы.

Волны игриво плескали о причал, пока ее руки молотили по поверхности воды, отыскивая путь наверх.

Я набираю номер телефона и жду.

– Алло?

В голосе раздражение. Номер ей неизвестен. Вероятно, она готовит ужин и недовольна тем, что ее прервали.

– Алло? – повторяет она.

– Мама, – говорю я. От этого слова веет холодом. Мама.

Она молчит.

– Не вешай трубку.

Тяжелое дыхание сменяется прерывистыми вздохами.

– Я знала… – шепчет она.

– Что?

– Я всегда знала, что ты жива. Мать всегда знает.

Мать… всегда знает.

Голос звучит сдавленно. Похоже, она плачет.

– Я не могу долго говорить.

Она несколько раз шмыгает в трубку.

– Где ты?

– Далеко, – отвечаю я, оглядывая квартиру. – Со мной все в порядке.

– Но почему…

– Я должна тебя кое о чем спросить.

– Спросить? Я не понимаю… – Она переходит на лихорадочный шепот. – Тебе нужна помощь. Тебе нужно…

– Пожалуйста, – обрываю я. – Просто ответь на мой вопрос.

Она пытается взять себя в руки.

– Хорошо. Я слушаю.

Я закрываю глаза. Как будто мне невыносимо видеть ее реакцию, хотя мы далеко друг от друга.

– Ты всегда знала?

Вопрос обжигает губы.

– Что? Я не совсем…

– Просто ответь. Ты всегда знала?

Молчание.

– Мам?

– Знала о чем? – В голосе испуг. Обреченность.

– О матери Марлоу.

– Господи, – выдыхает она.

– О моей…

Я замолкаю. Не могу это произнести. Жду, что она не ответит, и невольно этого желаю.

– Да, знала, – отвечает она.

Я сажусь за стол. Ноги больше не держат, каждое ее слово придавливает меня камнем.

Она тяжело вздыхает и одновременно всхлипывает.

– Это я велела ему все уладить. Но я никогда не думала…

– Мама…

– Она бы не оставила нас в покое, Айла. Она была полна решимости навредить нашей семье.

Я вздрагиваю. Качаю головой.

– Должно быть, она за нами следила. Когда я ее увидела…

– Мам, пожалуйста…

Она не в силах остановиться, трещит без умолку, слова вылетают с поразительной легкостью. И чем больше она говорит, тем сильнее подкатывает тошнота.

– Он ужасно разозлился. Вспылил. Вышел поговорить с ней, а когда вернулся, сказал, что больше мы ее не увидим. Не знаю, что он имел в виду. А потом…

– Перестань. Пожалуйста, хватит, – шепчу я.

Она снова всхлипывает.

– Нам пришлось… Пришлось это сделать.

– Что сделать? – Меня трясет. Я опускаю голову.

На несколько секунд в трубке воцаряется тишина.

– Знаешь, они преследовали меня изо дня в день.

Она делает вдох, хриплый от рыданий. Она не может говорить. Я готова все бросить. Положить трубку.

– Ее глаза. У нее глаза матери.

Пол в ванной комнате был холодным. Рен вытянула ноги и села. Она предпочла бы оказаться в любой другой ванной, кроме этой, в ее полуподвальной квартире. Грязная плитка, которую никогда не удавалось оттереть дочиста. Поцарапанное зеркало с трещиной по диагонали. Рен не могла смотреть в это зеркало. Она больше не хотела видеть свое лицо таким.

Она больше не хотела так жить.

Это был ее билет на свободу.

Рен сжала в руке тест и прислонилась головой к туалетному шкафчику. Даже с закрытыми глазами она по-прежнему видела лицо Стеллы. Написанные на нем потрясение и счастье.

– Вы не понимаете, как много это для меня значит… для нас, – прошептала она сквозь слезы. А потом, осознав, что должно произойти, о чем она просила сидящую напротив молодую женщину, Стелла опомнилась. – Мы перепробовали все. Все. – Ее взгляд потемнел. – Мы не похожи на большинство супружеских пар… Мы выглядим не так, как большинство супружеских пар. А в вопросе усыновления… – Она покачала головой. – Если ты не соответствуешь определенному стандарту, то тебе не на что рассчитывать.

Они решили дождаться, пока пройдет Рождество. Как будто осуществить задуманное во время праздников было кощунством.

В точности следуя их инструкциям, через два дня после Нового года Рен в указанное время постучала в дверь номера. Приличный отель, куда лучше, чем любой из тех, где ей доводилось останавливаться. Когда Стелла открыла, Рен едва могла взглянуть ей в лицо.

– Спасибо, что пришли.

Патрик сидел в углу, в кресле.

– Патрик? Хочешь, чтобы я…

– Так будет лучше, – с неожиданной резкостью ответил он и отвернулся к окну. – Я думаю, будет лучше, если ты выйдешь из номера.

– Хорошо, – ответила Стелла и протянула белый конверт. – Вот, первая половина. Как мы и договаривались. – Она прошла мимо Рен, задев ее плечом. Затем, не оборачиваясь, немного помедлила в дверях. – Когда я увидела вас за окном кофейни… то представила, как мог бы выглядеть наш ребенок. – Ее голос дрогнул. Дверь за ней закрылась.

Рен не поворачивала головы, боясь смотреть вперед.

Он ждал ее на кровати.

– Вы моя студентка.

Она ничего не ответила.

– Вообще-то вы не совсем студентка… верно?

– Я хочу вам помочь, – сказала она, встретив его взгляд.

Он снял пиджак и осторожно положил рядом.

– Я очень люблю свою жену. И ради нее готов на все. Но это…

– Это то, чего она хочет.

Рен не знала, откуда в ее голосе взялась решительность. Настойчивость.

Лежа там и чувствуя, как он изливается в нее, она представляла Стеллу за порогом номера, ее рука прижата к двери, как будто она все еще та единственная, та, которая могла выносить его ребенка.

Они повторили это еще раз в течение той недели. Рен заверила их, что цикл у нее работает как часы.

И вот она здесь, держит в руке ответ, которого они все ждали. Две розовые полоски на тесте.

Подобные вещи не забывают. Просто делают вид, что забыли.

Разумеется, она все помнит.

Я ведь говорила, у нее хорошо получается. Убеждать всех нас.

Джоди Ли выглядит так, будто на нее свалилась самая главная сенсация в жизни. Удовольствие на ее лице борется с отвращением. Я прильнула к экрану.

Наверное, все сейчас прильнули к экранам.

В конце концов, это же Марлоу Фин.

Цветные пиксели роятся, словно осы в гнезде, чтобы в итоге сложиться в ее поразительные черты. Марлоу великолепна. Волосы идеально ниспадают на одно плечо. По лицу ручьями текут слезы. Она смотрит на Джоди и выпрямляется в кресле. В конце концов, ей нужно сделать заявление.

– Он пытался меня утопить.

– Кто? – спрашивает Джоди. – Кто пытался вас утопить?

Марлоу вытягивает руки, словно хочет продемонстрировать зрителям.

– Я стояла на причале, одна. По крайней мере, я так думала. И вдруг – сильный толчок. Не успев опомниться, я оказываюсь в воде. Она ужасно холодная, меня словно сбивает ударной волной… Я вижу его лицо. Он не улыбается. Не плачет. Он просто смотрит на меня сверху вниз.

– Кто? Кто смотрит на вас сверху вниз?

– Мой отец.

– Патрик? Патрик Пэк пытался утопить вас той ночью? Но почему? Зачем он это сделал?

– Потому что…

– Можете нам рассказать, Марлоу. Расскажите нам все.

Ее губы трясутся, она продолжает.

– Он давит руками мне на плечи, на голову. Он очень сильный, и я ничего не могу сделать, только махать руками в воде. Я больше его не вижу. Все это время я не могу дышать. Я задыхаюсь…

Джоди Ли выглядит так, будто ее вот-вот стошнит. Но она держится.

– Почему, Марлоу? Зачем он вас топил?

– Потому что я вспомнила правду о своей матери.

Она позвонила им, как и обещала.

– Пора.

Больше ничего говорить не потребовалось.

Патрик подобрал ее на углу возле магазина и велел лечь на заднее сиденье. Подъехав к дому, он накинул на нее свое пальто и повел к двери. Когда они пересекали холл, схватки усилились.

– Сможешь подняться по лестнице? – сухо спросил он.

Рен кивнула.

Стелла ждала их в спальне.

– Я все подготовила, Рен. – Она указала на миниатюрную крепость из одеял и полотенец.

Вдвоем они помогли ей лечь на бок. Простыни пахли лавандой. Она разгладила рукой крошечную складку.

Это было последнее четкое воспоминание перед тем, как боль затуманила комнату. Их лица превратились в расплывшиеся маски, а речь – в бессвязный набор слов.

Когда она вытолкнула ребенка, тело словно разорвалось надвое. Рен не могла вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как она легла на кровать. Ее крики заглушала свернутая махровая салфетка, которую ей вложили в рот.

Но все это не имело значения. Она здесь. Она держит на руках крошечное тельце своего ребенка и плачет. Как можно чувствовать такую любовь к тому, кого видишь впервые в жизни? При этой мысли она заплакала еще сильнее, а затем рассмеялась сквозь слезы, обезумев от эйфории. Рен посмотрела на них, ожидая увидеть такую же реакцию.

Они смотрели на нее с погасшими лицами.

Ее радость приглушила их сияние.

– Мы выбрали имя, – объявила Стелла.

Рен посмотрела на малышку, угнездившуюся у нее на груди. Губки слегка дрогнули, сжались, а затем разошлись, как створки морской раковины.

Пальцы Стеллы впились в нее, словно копья, когда она забрала ребенка и передала девочку Патрику. Тот взял сверток негнущимися руками, а затем в изумлении посмотрел на него.

– Постойте, – начала Рен, когда он направился к выходу из комнаты.

Она попыталась встать, но тут же опустилась обратно, перед глазами все плыло.

– Тише-тише. Отдыхай, – проворковала Стелла, приглаживая ей волосы.

– Как вы ее назвали?

Стелла ничего не ответила и повернулась, чтобы уйти.

– Пожалуйста…

– Айла, – наконец сказала она, не оборачиваясь.

Рен отправили домой с другим конвертом, на этот раз толще. Она прижимала его к груди в полуподвальной квартире и плакала о том, что у нее отняли. Она лишилась части себя – нет, многих частей, как будто от каждого органа оторвали половину.

Рен вернулась несколько месяцев спустя. Они были дома. Перед тем как постучать, она наблюдала за ними через окно. Патрик бережно держал ребенка, пока Стелла убирала посуду после ужина. Малышка так выросла…

– Позвольте мне увидеть ее, – сказала Рен через закрытую дверь. Затем постучала настойчивее. – Пожалуйста. Позвольте мне увидеть моего ребенка.

Она занесла руку, чтобы постучать снова, когда дверь открылась и Патрик схватил ее за запястье.

– Не шуми, – процедил он сквозь зубы.

Где-то в доме заплакала ее малышка, и Рен услышала, как Стелла успокаивает девочку.

– Я хочу ее увидеть. Всего один раз.

Он усилил хватку, и тонкую кожу запястья обожгло.

– Не смей сюда возвращаться.

Его глаза потемнели. Рен видела, что он готов пойти дальше.

Подкатила тошнота. Содержимое конвертов ничем не могло ей помочь. Она ни к кому не могла обратиться за помощью.

Она не в том положении, чтобы просить о помощи.

Что-то должно было заполнить пустоту внутри, тягостную и беспощадную, которая ширилась, подступая к самому горлу. Что-то должно было занять ее место.

В поисках замены Рен бродила по улицам. Когда она прошла мимо ресторана, из окна ей улыбнулся Жюльен. Ночью он крепко сжимал ее в объятиях, твердя, как сильно она ему нравится. Как сильно он хочет быть с ней. Тяжело дыша и стараясь не показывать слез, Рен кивнула, пока он устраивался у нее между ног.

Когда на следующее утро она села на заднее сиденье автобуса, от выхлопных газов разболелась голова.

Там, куда она решила отправиться, было теплее. Вскоре она пожалела о своем решении: из-за сильной жары ноги отекали до такой степени, что казалось, еще чуть-чуть – и кожа на них лопнет. Ее живот опять округлился.

Она снова ждала девочку.

На сей раз она не чувствовала восторга. Только разочарование и надежду на исцеление от недуга, который разъедал ее подобно кислоте. Новое крошечное существо, извивающееся у нее на руках, казалось чужим. Напоминанием о том, насколько далеким было то, что она пыталась вернуть.

У малышки были ее глаза. Рен переезжала с девочкой из города в город, пока у нее больше не осталось сил.

Она вернулась туда, где все началось. Куда ей было запрещено возвращаться.

Она вновь наблюдала за ними. Теперь их было трое. Лесная чаща у озера дарила ей укрытие, защищала от разоблачения.

На сей раз все будет по-другому. На сей раз он ее выслушает.

Я со всего маху налетела щекой на его позвоночник – отдача пронзила челюсть, отозвалась болью в голове – и, обхватив за шею, дернула вверх. Он вскинул руки, пытаясь дотянутся до меня, царапая мне предплечья. Я усилила хватку и закричала. Он не удержался на ногах, и мы оба полетели в воду.

Три секунды. На три секунды я погрузилась в полную тишину.

Не было ничего, кроме жидкой тьмы, чернильной, бесстрастной. Ноги медленно, через силу выделывали пируэты, пробивая путь наверх. Когда я вынырнула, передо мной плавали волосы.

Марлоу покачивалась в воде лицом вниз.

Я схватила ее – не знаю даже, за какую часть тела, – и потянула вверх. Бессильно повиснув на ближайшей доске причала, она закашлялась. Я выбралась сама, потом за руки втащила Марлоу.

Он взбирался на причал в нескольких ярдах от нас. Вода тяжелыми струями текла с его мокрой одежды. С трудом переставляя ноги, он двинулся к нам, и мы инстинктивно прильнули друг к дружке.

Я не узнавала этого человека. Побежденный, ссутулившийся, будто на несколько лет постаревший… Это был не мой отец.

– Почему? – единственное, что мне удалось выдавить.

Он сделал еще пару шагов, тяжело опустился на колени и уперся ладонями о доски, переводя дыхание.

– Потому что я вспомнила, – ответила Марлоу.

– Вспомнила? – Я повернулась к ней и увидела, как в ее взгляде клубится туман забытого прошлого.

– Уже некоторое время назад. Я хранила молчание. Никому не рассказывала. Но теперь я точно помню, что произошло в тот день, когда меня нашли. Свою жизнь до того, как я попала в эту семью.

– Хватит, Марлоу. – Отец встал, все еще тяжело дыша. – Перестань сочинять небылицы. Ты опять сидишь на наркотиках.

Однако его слова прозвучали неубедительно. Судя по затравленному выражению лица, он и сам это прекрасно понимал.

Марлоу пронзила его полным ненависти взглядом.

– Это я лгу? – Она медленно повернулась ко мне, и у меня замерло сердце.

Я не была готова к тому, что она собиралась сказать…

– Моя мать – наша мать – приехала сюда…

Ее слова раскаленным железом вонзились мне в уши, по затылку побежали мурашки.

Наша мать.

Я толкнулась руками о доски причала, отползая от нее, как будто могла сбежать от всего этого.

– О чем ты говоришь?

– Я хорошо помню, как она выглядела. – Марлоу придвинулась ближе ко мне.

– Помнишь, как она выглядела? – прошептала я, дрожа с головы до пят. Не знаю, от холода или от шока.

– Ты очень похожа… на нашу мать.

Опять… Наша мать.

– Прекрати, Марлоу! Я тебя предупреждаю… хватит нести чушь! – рявкнул папа, сжав кулаки. Его ярость вспыхнула с новой силой. – Думаешь, Айла действительно тебе поверит? Думаешь, кто-нибудь поверит?

Продолжая сверлить его взглядом, Марлоу с непоколебимой твердостью положила руку мне на плечо, словно заявляя на меня права.

– Или что? Попытаешься меня утопить? – Она осклабилась.

На секунду я подумала, что отец ее толкнет. Однако он разжал кулаки, выпуская остатки энергии, а затем бессильно осел, придавленный происходящим. Измученный.

Марлоу ласково погладила меня по руке, ее глаза сияли.

– До меня не сразу дошло, но ты буквально ее копия. Я вспоминала лицо матери… и порой ловила себя на мысли, что вспоминаю тебя.

Лицо… мое лицо заставило ее вспомнить.

Папа сжал голову руками, словно от боли.

– Пожалуйста, не надо. Не сейчас.

– Я говорю правду, разве нет? – огрызнулась Марлоу.

– Правду? – Он опустил руки. – О какой правде может идти речь?

– Думаешь, вы со Стеллой поступили правильно? – с яростью прошипела, почти выплюнула она.

Он опустил голову между коленей и еле слышно проговорил:

– Единственное, чего мы хотели – стать семьей.

– Папа?

Прозвучавший в этом слове вопрос вместил в себя все разочарование и ужас. Вопрос, на который он никогда не сможет ответить. Его отцовский статус был подвергнут сомнению, навсегда стерт одним словом.

– Так расскажи нам, – потребовала Марлоу.

Расскажи, каким образом мы стали семьей… Как мы в это превратились.

Его запястья были скрещены на коленях, словно скованные наручниками.

– Мы не могли иметь детей, – начал он, глядя на озеро. – Все попытки ни к чему не привели. Было ужасно тяжело. Но Стелла пошла дальше. В конце концов эта идея целиком поглотила ее – и наши жизни.

Он резко повернулся к нам, проверяя, внимательно ли мы слушаем.

– Я был готов на все, чтобы сделать ее счастливой, – на что угодно. И вот однажды Стелла пришла ко мне с безумной просьбой. Как будто ей удалось решить наши проблемы раз и навсегда. Интересно, отдавала ли она тогда себе отчет… Видите ли, ничто другое не имело для нее значения. Ничто.

Отец отвернулся и умолк, словно был не в состоянии продолжать. Словно не мог произнести этого вслух.

Ее просьба.

– Если ей не суждено зачать нашего ребенка, сказала она, то пусть хотя бы он родится от меня. Что мы могли бы все устроить… что все в наших руках…

Он прижал к губам костяшки пальцев. Его рука дрожала.

– Стелла даже выбрала подходящую кандидатуру.

Весь воздух вокруг словно выкачали, и я сомневалась, что когда-нибудь вновь смогу дышать. Марлоу взяла меня за руку.

Следующие слова он произнес по-деловому сухо:

– Мы ей заплатили. Она нуждалась в деньгах. А нам нужен был ребенок.

– Ей… – пробормотала я.

– Что? – Отец рассеянно взглянул на меня.

– Ты сказал – ей. Как ее звали?

– Рен, – быстро ответил он. – Ее звали Рен.

А затем продолжил, словно испытывал потребность излить накопившуюся боль.

– Значит, ты жила в лесу… до того, как мы тебя нашли. С нашей матерью…

Эти слова наконец-то сорвались с моих губ. Наша мать.

Направив палец на Марлоу, будто это пистолет, я продолжала указывать на нее трясущейся рукой, пока наконец не перевела его на папу.

– Палатка. Желтая палатка, которую ты выбросил в тот день. Я помню ее.

Отец покачал головой:

– Как ты могла это запомнить?

– Неважно. Главное, что я помню.

– Айла… – с мольбой начал он.

– Нет. Скажи мне, что я ошибаюсь. – Крик застрял у меня в горле.

– Я хочу…

– Нет. Скажи, что это неправда. Что ты не…

– Не могу, – приглушенно сказал он.

– Почему? – не отступала я. – Почему нет?

– Потому что это был правильный поступок! – закричал он, размахивая руками. Во все стороны полетели капельки воды.

Желудок скрутило, к горлу подступила тошнота. Я бы отдала все, чтобы меня вырвало, чтобы исторгнуть отвращение, которое пенилось внутри. Но во мне ничего не осталось.

Отец медленно встал на колени, как будто надеялся вымолить прощение.

– Она пришла, чтобы забрать тебя у нас, Айла. Она не остановилась бы. Я пытался положить этому конец. Она не оставляла нас в покое. А затем последовала за нами… за нашей семьей… сюда. В это место. Я пытался ее вразумить. Правда.

Он уставился на Марлоу.

– Она была красивой.

Я почувствовала, как Марлоу вздрогнула.

Отец тряхнул головой, пытаясь стереть воспоминания.

– До сих пор не понимаю, как до этого дошло. Она ничего не хотела слышать. Я пытался объяснить, достучаться до нее… Кричал, чтобы она оставила нас в покое, но она как заведенная требовала вернуть ей ребенка… ее ребенка. Точно машина, которую невозможно выключить. А ведь она сама согласилась! Разве это не считается? Она точно знала, на что идет. Знала, как сильно мы хотим ребенка.

– Господи! – закричала я, сгибаясь пополам и обхватив себя руками.

– Она мне угрожала. Угрожала нашей семье. Собиралась пойти за помощью в полицию, к адвокату, к кому угодно, и все рассказать. Она никогда не остановилась бы. Я взял ее за плечи и…

К тому времени над озером воцарилась тишина. Все звуки исчезли. Даже рябь на воде улеглась.

– Я оттолкнул ее.

Отца обуял неведомый доселе ужас. Он не владел собой.

– Я не хотел, чтобы она упала… Не хотел! Должно быть, она поскользнулась. Не помню. А в следующую секунду она уже была под водой. Неподвижная. Прекрасная. И я просто… отпустил ее. Течение подхватило и понесло ее к водопаду…

Его глаза наполнились слезами, он заломил руки и всхлипнул, а затем вновь овладел собой.

– Ты должна понять, – сказал он, придвигаясь ближе ко мне. – Это был единственный способ защитить нашу семью. Единственное правильное решение. В конце концов, мы ведь удочерили Марлоу, разве нет? Разве не к этому мы все стремимся? Поступать правильно? Идти на жертвы ради тех, кого любим?

– Ты не в своем уме, – прошептала я, поднимаясь и отходя от него. От человека, которого называла отцом.

Я тебя не знаю. Я больше не знаю, кто ты.

– Нет, – твердо сказала Марлоу. – Если бы он тронулся умом, это значило бы, что он нездоров. Слишком много чести.

Я резко повернулась к ней:

– Почему ты держала в секрете, что к тебе вернулась память? Зачем было столько времени хранить это в тайне?

Выражение ее лица смягчилось.

– Ты все еще не понимаешь, Айла? Я бы сделала все, чтобы тебя защитить.

– Защитить меня?

– Это разрушило бы твою жизнь. Все, во что ты верила и что любила.

– И ты все держала в себе… ради меня…

Зачем? Зачем ей делать это ради меня?

– Да… Это разрушило бы всю семью. Семью, которую я так горячо любила. Которая стала для меня всем. Я делала все, чтобы угодить каждому из вас. Чтобы вы приняли меня за свою. Но что бы я ни делала, я оставалась чужой. Стелла, моя так называемая мать, день за днем смотрела на меня с ненавистью. Даже моей настоящей матери я была не нужна.

Она выглядела потерянной, озлобленной. Я покачала головой:

– Марлоу…

– Когда я вспомнила правду, когда я вспомнила, что он сделал с моей матерью, то кое-что поняла.

– Что?

– До Марлоу никому не было дела. Всем нужна была только ты. – Ледяные нотки в ее интонации мешались с гордостью.

– Ты и Мони – единственные, кто никогда меня не предавал.

Мони.

Меня разозлило, что священное имя упоминается среди всей этой грязи, словно его запятнали.

– Что нам теперь делать? – устало спросила я.

– Ничего, – сказал папа.

Марлоу сузила глаза, ее взгляд был полон ненависти.

Отец встал.

– Теперь уже ничего не поделаешь.

Марлоу поднялась вслед за ним.

– Ты убил женщину на глазах у ее ребенка. Тебе это с рук не сойдет.

Равнодушие.

При виде его равнодушного лица волоски у меня на теле встали дыбом. Он ни капли не раскаивался в содеянном, искренне верил, что можно забыть о прошлом. Избежать наказания за непростительное.

– От нее не осталось никаких следов, – сухо заметил он. – Иначе все уже выплыло бы наружу. Прошло больше двадцати лет, и никому – никому – никогда не было до нее дела. Что изменится сейчас? – Отец устремил вдаль невидящий взгляд. – Я еду домой к твоей матери.

Он тяжелыми шагами двинулся по причалу – зритель, покидающий театр до конца спектакля. Спектакля, который он отказывался признавать, быть его частью.

Я повернула голову. Мне почудился звук ее голоса.

Так вот, мои маленькие… Запомните и намотайте на ус…

Вначале слабый, голос становился все громче, по мере того как отец поднимался по каменным ступеням. Каждый его шаг барабанным боем отдавался у меня в сердце. Сотрясал все, во что я когда-либо верила.

Чтобы тигр попался в ловушку, недостаточно его поймать…

Мы наблюдали, как он исчезает во мраке. Барабанный бой становился все быстрее.

Заставьте его думать, что он победил.

Я посмотрела на Марлоу и увидела маленькую девочку. Маленькая девочка из леса смотрела на меня пустым взглядом.

Только тогда вы на самом деле его поймаете.

[Студия]

Джоди Ли: Правду о вашей матери?

Марлоу Фин: Летом 1995 года женщина утонула на глазах у своей дочери неподалеку от водопада Ковет. Эта женщина была моей матерью. А та маленькая девочка… Той маленькой девочкой была я.

Джоди Ли: Вы утверждаете, что ее тело находится на дне водопада Ковет?

Марлоу Фин: Патрик Пэк убил мою мать. А потом он убил мою сестру, когда понял, что она узнала правду. [Всхлипывает]

Джоди Ли: Марлоу… Марлоу. Сделайте глубокий вдох. Что вы помните о той ночи? Вы помните, как ваш отец причинил вред Айле?

Марлоу Фин: Да… да. Он думал, что утопил меня, но я выжила. Каким-то чудом. Я очнулась в воде у берега, куда меня прибило. Когда я вылезла, то увидела вдалеке его. Он наносил ей удары ножом. Она плакала. Она все время спрашивала: «Почему? Почему, папа?»

Джоди Ли: Боже правый…

Марлоу Фин: Это последнее, что я помню. Должно быть, снова потеряла сознание. Наверное, у меня был шок. Когда я пришла в себя, то была дезориентирована. Не понимала, где нахожусь и как туда попала. Я огляделась и пошла в сарай. В углу была кровь. Я наклонилась и запачкала платье. Я ничего не могла вспомнить… Не могла вспомнить, как там оказалась. Я села возле озера в окровавленном платье.

Джоди Ли: Марлоу… Я должна спросить. Куда, по-вашему, он спрятал тело?

Марлоу Фин: А вы сами как думаете?

След от пореза у меня на предплечье шелковистый на ощупь. Я провожу по нему пальцем, кручу рукой перед зеркалом, наблюдая, как он блестит и меняет цвета, словно хамелеон на моей руке.

Я поднимаю глаза и вижу в зеркале прямоугольник телевизора.

Вижу их обоих.

Ее преследует толпа репортеров на выходе из отеля: вспышки и жужжащий рой громких возгласов. Ничего нового. Она исчезает в машине так же быстро, как появилась, – видение в темных очках и плаще, облегающем фигуру.

Его ведут в полицейский участок. Он спотыкается на ходу, не знает, как вести себя, оказавшись под микроскопом. Не поднимает глаз, остров в море репортеров, умоляющих хотя бы об одном комментарии. Об одном взгляде для снимка, который украсит все первые полосы и статьи в интернете.

Я подхожу и выключаю телевизор.

Осталось упаковать только одну вещь.

Я заворачиваю ее в кухонное полотенце. Если хорошенько сосредоточиться, можно уловить легкий запах озера и даже соленый запах крови. Или мне кажется?.. Полотенце отправляется в большой конверт из плотной бумаги с аккуратно выведенным черными чернилами адресом и соответствующим штампом. Готовый к отправке.

Сегодня я не склонна к сентиментальности. Взяв сумку, захлопываю за собой дверь квартиры. Хотя еще темно, на горизонте заметны первые проблески солнца. Я проскальзываю в машину, завожу двигатель, и по телу расходится дрожь возбуждения. На дороге в этот час почти никого, но я очень рада покою.

Я всегда ему рада.

Там, куда я направляюсь, меня никто не знает. Никто не знает о Сойере. О том, кто такая Марлоу. Наши с ней жизни не должны были пересечься. Два существа, готовые друг друга испепелить.

Нога в нетерпении давит на педаль. Заметив краем глаза патрульную машину, я сбрасываю скорость и, затаив дыхание, проезжаю мимо. Я не должна привлекать внимание. Дорожная разметка погружает меня в транс, в голове пульсируют мимолетные мысли.

Я останавливаюсь, чтобы поесть. Запускаю руку в карман, нащупываю фигурку. Давненько я не позволяла себе прикасаться к ней или смотреть на нее. Она поистерлась от времени, но по-прежнему со мной. Я ставлю ее на приборную панель. Представляю, как он держал ее в последний раз. Как в последний раз думал обо мне, когда смотрел на нее.

Он ничего не почувствовал. Ему не было больно.

Телефон скользит в руках, когда я набираю номер. С каждым гудком ее голос все ближе. Где-то там она ждет, чтобы услышать мой.

Я вновь тянусь к шраму, вспоминая, как и когда он у меня появился.

С какой готовностью она полоснула меня по руке.

В сарае было темно, и даже воздух пропитался влагой. Я вжалась спиной в угол, а Марлоу стояла рядом, прекрасная, как никогда. Волнистые пряди прилипли ко лбу, губы влажно блестели от озерной воды.

Я протянула руку, неотрывно глядя на рыбацкий нож в ее согнутой руке. Пальцы уверенно и твердо держали рукоятку из слоновой кости.

Клеймо.

Наши глаза встретились, и на краткий миг мне показалось, что она этого не сделает. Я кивнула, готовясь к боли. В ее глазах мелькнуло удовольствие. Я надеялась, что никогда больше не увижу эти глаза. Когда кровь потекла на пол, не было пронзительной боли.

Я ничего не почувствовала.

– Айла.

Марлоу вырывает меня из воспоминаний. В голосе уверенность. Ясность, которой я намерена ее лишить.

– Все кончено… теперь ты можешь быть спокойна, – говорит она.

Я киваю, будто она меня видит.

– Где ты?..

– Расскажи мне, что случилось, Марлоу, – отчетливо произношу я, надеясь, что каждое слово глубоко засядет в ней, как паразит. – Расскажи, как умер мой муж.

Марлоу не отвечает. Я жду. Я готова ждать вечно.

– Я ведь тебе рассказывала, что не помню, – наконец отвечает она, ровно и бесстрастно.

– Нет, – угрожающе рычу я. То, что я столько времени держала в себе, вот-вот вырвется наружу. – Мне нужна правда.

– Ладно… – Ее голос дрожит. Я втягиваю в себя весь воздух, какой только можно, и замираю. – Ты действительно этого хочешь?

В голосе слезы, но я не верю слезам. Я больше ничему не верю.

– Что ж, тогда слушай, – резко бросает она. – Хочешь правду? Правда в том, что я помню все. Я помню момент смерти Сойера в мельчайших подробностях.

– Марлоу… – начинаю я, но слова не идут из горла. Во мне не осталось ничего, что можно выплеснуть. Я – пустой сосуд страдания.

– Да, – отвечает она. – Ответ на твой вопрос – да…

Да. Да. Да.

Слово звенит у меня в ушах нестерпимо высокой нотой, пока на поверхность вновь не пробивается ее голос.

– Я толкнула его, – говорит Марлоу.

Я закрываю глаза, боль разливается по лицу, обжигает каждую клеточку. Я вижу его. Я вижу Сойера, его стройное тело отлетает от грузовика. Я вижу Марлоу, съежившуюся на земле, где ей и место, наблюдающую со смесью ужаса и очарования за тем, что она сделала. Я чувствую тошнотворное облегчение… облегчение оттого, что причина – в ней. Облегчение оттого, что я могу разорвать ее на части.

– Ты мне веришь? – наконец спрашивает она с такой неземной искренностью и чистотой в голосе, что я едва не швыряю трубку. – Ты веришь, что я могла так с тобой поступить?

Неважно, Марлоу, чему я верю. Уже неважно.

– Ох, Айла…

Теперь моя очередь.

– Ты никогда не спрашивала, что я с ним сделала, – говорю я, чеканя каждое слово.

– Ты о чем?

– О ноже.

Марлоу замолкает.

– Я знаю, – наконец выдыхает она.

В этом выдохе я слышу смирение, которое возвращает меня во времена нашего детства. Мы плещемся в озере, наш смех эхом разносится в воздухе. Горечь от осознания того, кем я стала, разъедает все то, чем я так дорожу.

– Ты так сильно хочешь причинить мне боль, да? – спрашивает она чересчур спокойно.

Нет. Я не хочу причинять тебе боль.

– Что, по-твоему, я сделала с ножом, Марлоу?

Она не отвечает на вопрос. Она ведет свою игру. Игру Марлоу.

Однако в ее голосе слышится дрожь.

– Я хотела посмотреть, что ты сделаешь. Защитишь ли меня, как я защитила тебя, Айла. – Ее голос срывается на моем имени.

Я не ведусь на уловку и продолжаю:

– Думаешь, я от него избавилась? Бросила в водопад? С глаз долой – из сердца вон?

Она не отвечает. Я терпеливо жду. Теперь мне принадлежит все время в мире. В мире, где не осталось больше ничего.

Я хочу, чтобы ты страдала. Чтобы сомнения разъедали тебя до тех пор, пока целиком не поглотят твой разум.

– Или… возможно, я его сохранила. Сохранила, чтобы показать всем, кто ты для меня на самом деле, Марлоу.

– И кто же? Кто я для тебя, Айла? – спрашивает она с деланым безразличием.

Я трогаю рыцаря пальцем и лучезарно улыбаюсь – последняя вспышка света, что еще во мне оставался. Я погасла.

Я – мертвая сестра Марлоу Фин.

Телефон скользит по щеке, когда я отвожу от уха трубку.

– Ох, Марлоу… – нараспев выдыхаю я. На другом конце линии неразборчивые звуки. Я чувствую ее отчаяние, ее потребность услышать ответ. – Неопределенность – ужасная вещь.

Теперь мы квиты, сестра. Нож в обмен на рыцаря.

Эта книга появилась благодаря всем Мони или хальмони в мире. Этой особой для корейцев материнской фигуре – бабушке, матери или как бы вы ее ни называли в своей жизни, – наделенной тихой силой, жертвенностью и не имеющей себе равных в любви к своим чадам. Поколению бесстрашных иммигрантов, чей стойкий дух мы только надеемся сохранить. Мы перед вами в неоплатном долгу.

Моим родителям, Чону и Кён Вон, воплотившим в себе все это и даже больше. Сказать, что я восхищаюсь вашей храбростью, значит, не сказать ничего.

Моей сестре, Дженнифер Грилли: слава богу, что наши сестринские отношения совсем не похожи на те, что описаны в этой книге! Весь год ты была рядом со мной во многих смыслах, и я вечно буду тебе благодарна.

Всему агентству Liza Dawson Associates за поддержку и особенно моему замечательному литературному агенту Рэйчел Бек. Прошло больше четырех лет, а я до сих пор не верю в то, что мне посчастливилось работать с тобой. Твои советы всегда безошибочны, а дружба бесценна. Я надеюсь, не надо говорить, какая ты потрясающая.

Всей замечательной команде Lake Union: эта книга не появилась бы без вас. И, конечно, моему редактору Алисии Клэнси. Твой талант, проницательность и поддержка сделали мои первые шаги в публикации книги такими успешными и легкими.

Всем авторам, писателям, блогерам и членам писательского сообщества, которые придали мне уверенности, когда я в ней нуждалась. Спасибо. Вы – лучики света на этом безумном пути.

Моим прекрасным сыновьям – Престону и Арчеру. Я люблю вас больше, чем вы когда-либо сможете себе представить. Вы два маяка в моей жизни.

Моему Эй Джею. Ты есть и всегда будешь моим главным поклонником. Ты мой герой.

День независимости США отмечается 4 июля. (Здесь и далее – прим. перев.)

День труда – государственный праздник США, отмечается в первый понедельник сентября.

«Все мои дети» («All My Children») – американская мыльная опера, транслировавшаяся с 1970 по 2011 г.

Ловец снов – индейский амулет, предназначенный для защиты от плохих сновидений и злых духов. Представляет собой кольцо с вплетенной в него паутиной из ниток; часто украшается перьями.

Лакота – индейский народ США, входящий в группу племен сиу.

Пулькоги – блюдо корейской кухни; обжаренное мясо, выдержанное в маринаде из кунжутного масла, соевого соуса, зеленого лука, чеснока и имбиря.

Ширли Темпл (1928–2014) – американская актриса, наиболее известная по своим детским киноролям и амплуа «кудрявого ангелочка».

«Звуки музыки» («The Sound of Music») – американский фильм 1965 г., экранизация одноименного бродвейского мюзикла. Главные роли исполнили Джули Эндрюс и Кристофер Пламмер.

«Американские девочки» – линейка кукол, впервые выпущенная в 1986 г. Продаются с сопровождающими книгами о различных исторических периодах, показанных глазами девочек.

Мама (кор.).

90 градусов по Фаренгейту равны 32,2 градусам по Цельсию.

Чапчхэ – блюдо корейской кухни, закуска, которую готовят из лапши с добавлением мяса, грибов и овощей.

«Truly, Madly, Deeply» – сингл австралийского поп-дуэта Savage Garden, выпущенный в марте 1997 года.

Твин-Ситиз (англ. Twin Cities, «города-близнецы») – принятое в обиходе название городов Миннеаполис и Сент-Пол, расположенных по обоим берегам реки Миссисипи друг напротив друга.

День благодарения отмечается в США в четвертый четверг ноября.

It girl – термин, применяемый к молодой привлекательной женщине, достигшей известности благодаря светскому образу жизни.

Лайнбекер – игрок линии защиты в американском футболе.

Хай-хэт – педальная тарелка, используемая в составе ударной установки.