Самолетом до Новосибирска можно было долететь за три часа. Поезд шел двое суток.

Я решила ехать поездом.

Я покидала город, в котором родилась, где прошла моя юность, где я училась, любила, мечтала завести семью... Судьба вдруг обрушила на меня столько бед, что мне захотелось очутиться на новом месте, где ничто тебе не напоминает о прошлом, никто тебя не знает и ты тоже не знаешь никого.

В двадцать шесть лет нелегко менять город, привычки, привязанности. Поэтому мне нужны были эти двое суток бездумного вагонного существования, как пауза водолазу, который поднимается на поверхность из океанских глубин.

О том, какое задание мне дадут в Новосибирске, я не знала ровным счетом ничего.

Командировка была секретной. Подполковник Свиридов сказал, что сам предложил новосибирскому ОБХСС мою кандидатуру, а все подробности я узнаю на месте. Я передала ему письмо к матери, как всегда незапечатанное, с номером вместо адреса и пошла получать документы.

Паспорт я получила новый, на прежнюю девичью фамилию, и снова стала Грошевой: Евгения Сергеевна Грошева, торговый работник, бывшая студентка третьего курса Торгового института.

Паспорт и справка из института были подлинными, но трудовая книжка с записью, что я последние три года работала товароведом магазина Военторга, не соответствовала фактам — эти три года я проучилась в школе милиции. Моя биография в личном деле, наверное, тоже производила странное впечатление: «отец — лейтенант милиции, погибший при исполнении служебных обязанностей; мать — торговый работник, осуждена по статье 93 «прим» на восемь лет заключения в колонии строгого режима...»

В Торговый институт я поступила по настоянию матери, которая тогда заведовала отделом универмага. Среднюю школу я окончила хотя и с золотой медалью, но без особых склонностей к какому-либо предмету; мне было все равно, куда поступать. Отца помнила плохо, он погиб, когда я только пошла в школу. Так я и росла, единственная дочь у матери, избалованная, по-детски эгоистичная и беззаботная. Училась на пятерки и не вникала в домашние дела.

А мать снова вышла замуж...

Отчим мне понравился. Он был остроумен и красив, — работал кем-то в Управлении торговли. Мы вскоре переехали в новую квартиру, быстро обзавелись импортной мебелью; следом у нас появилась дача, «Волга»; о нарядах я уже и не говорю. Если бы я хоть на минуту задумалась, то сразу бы поняла, что живем мы явно не по средствам. Но в то время я увлеклась студенческим театром, играла на клубной сцене, — кажется, что-то получалось, — и мне не хватало времени подумать и оглядеться...

Милицейская машина прибыла к нам в шесть часов утра. И я, еще ничего не понимающая, осталась в квартире одна. А вечером меня вызвал следователь, и тут я узнала, кто был мой отчим и кем стала моя мать.

В институт я больше не пошла. Мне было стыдно показаться на глаза прежним товарищам. Я была соучастницей воровства, жила на ворованные деньги, мое неведение не было для меня оправданием. Я поняла, что не смогу больше ни учиться, ни работать в торговой сети. Что для искупления моих вольных или невольных грехов у меня в жизни осталась одна дорога...

В городском отделении милиции на памятном стенде висел портрет моего отца. Молодой лейтенант, он погиб, когда ему еще не было и тридцати. Подполковник Свиридов — начальник школы милиции — хорошо его знал, когда-то они работали вместе... Меня приняли в школу милиции.

Я закончила ее совсем недавно, моя командировка была по сути первым серьезным поручением.

На вокзал меня никто не провожал — я никому не сказала о своем отъезде. Я ехала в штатской одежде. Мои вещи уместились в туристскую сумку и чемодан. Я не взяла с собой ни книг, ни безделушек — вещей, которые напоминали бы о прошлом. Мой любимец — плюшевый Микки Маус — остался перед зеркалом туалетного столика. Микки Маус ни в чем не был виноват, но это был подарок Игоря, а вот об Игоре мне меньше всего хотелось вспоминать.

Шел сентябрь, мой путь лежал в Сибирь. Я решила, что удобнее всего ехать в нейлоновой куртке и черных джинсах. Джинсы были еще студенческие, они валялись на дне старого чемодана. Там же наткнулась на сверток голубой фланели, и у меня больно сжалось сердце... может быть, все пошло бы иначе, появись у меня ребенок. Но мой сын не захотел родиться живым.

Я оставила Игорю записку. Он жил у своих родителей, но все еще был прописан здесь, по улице Урицкого, 50. Я написала, что он может распорядиться квартирой и оставшимися вещами, как пожелает.

Вместо подписи положила на записку ключ от дверей квартиры, маленький плоский ключик от американского замка...

Только утром мне удалось заснуть, и так крепко, что я не слыхала, как в купе сменились пассажиры.

Открыв глаза, долго спросонья рассматривала нависшую над головой багажную полку и вдруг почувствовала чей-то внимательный взгляд.

Я быстро повернула голову.

На верхней полке вместо вчерашней девочки-школьницы сейчас лежал молодой мужчина в зеленой армейской рубашке. Он не успел отвести взгляда, очень смутился и этим понравился мне — всегда ценила такую застенчивость; хваленая мужская напористость никогда не производила на меня доброго впечатления. По-моему, у мужчин достаточно других способов доказать свою принадлежность к сильному полу.

На крючке висели китель и форменная фуражка с серебряными крылышками — значит, мой новый сосед имел отношение к «небесным» делам.

Нижнее, четвертое, место в купе занял молчаливый старичок.

Летчика звали Леша — я разговорилась с ним уже в коридоре вагона. После завтрака он снабдил меня занятной книгой про физиков, «которые шутят», а сам отправился в соседнее купе играть в преферанс. Я пожелала ему проиграться, он ответил, что и так каждый раз проигрывает, но что-то эта примета до сих пор никак не сбывается.

Прошел обычный день пассажира дальнего следования. Неторопливые разговоры, чтение — у кого что есть, очередь к умывальнику, проводница с пылесосом, ворчащая на пассажиров, стаканы с чаем, буфетчица с коробкой беляшей... я всегда любила эти покупные беляши, которые ешь тут же, на улице, где-нибудь за углом, прихватив обрывком бумажной салфетки, обжигая пальцы горячим соком.

Вечером наш поезд подошел к большой станции, и проводница объявила стоянку на десять минут. Появилась возможность выбраться из вагона, размяться немного, заглянуть в книжный киоск. Люди валом валили в пригородную электричку, я едва пробилась на вокзал. Киоск «Союзпечати» находился в углу зала, поблизости от входа в привокзальный ресторан.

Пока я рассматривала книги на прилавке, двери ресторана широко распахнулись, в зал вкатился кто-то пьяненький, следом из дверей донеслась песня, которую выводил хриплый баритон: «Не слышны в саду даже шорохи...»

— Весело у нас, — вздохнула продавщица. — Третье число — день получки. Тут скоро такие шорохи пойдут...

Из ресторана донесся звон стекла, песня оборвалась. В дверях появилась официантка, в обычном крохотном фартучке, с кружевной наколкой на голове.

— Валеру нашего не видели? — спросила она.

— Это милиционера, что ли?

— Его, конечно.

— Недавно здесь был.

— Вот, когда надо, его никогда на месте нет.

— А у вас когда не надо? Возле вас хоть целый день сиди. Поменьше бы поили мужиков. Всё план выполняете.

Официантка неторопливо вернулась в ресторан. Шум продолжался. Что-то задребезжало, затем женский голос закричал испуганно: «Гена, Гена, зачем?!» Крик оборвался хлестким звуком пощечины.

— Господи! — сказала продавщица. — Да что у них опять там?

По многим причинам мне не следовало ввязываться в это пьяное ресторанное дело. Но я все-таки оставалась лейтенантом милиции, а за дверями ударили женщину.

Стол, за которым вспыхнул скандал, находился у самой двери. Я быстро сделала несколько шагов и успела перехватить поднятую руку. В руке была зажата бутылка из-под сухого вина, тяжелая и длинная, похожая на дубинку. Может быть, мужчина и не собирался ею ударить, а замахнулся, чтобы припугнуть, — рассуждать было некогда, мне приходилось видеть убитых одним ударом такой бутылки.

Мужчина держал ее за горлышко, поэтому мне удалось вырвать бутылку.

За столом находилось пять или шесть человек, в том числе две женщины. Одна вцепилась в рукав мужчины; вторая навалилась на стол, закрыв лицо руками, — видимо, пощечина досталась ей.

Мое вмешательство было неожиданным, все сразу замолчали.

Тот, у кого я вырвала бутылку, тоже притих.

Его глаза все еще были затянуты мутью пьяной ярости, а на столике под руками стояло много всякого стекла, и я следила за ним внимательно. Он ожидал увидеть кого угодно, только не меня — почти девчонку. На его лице читалось удивление и растерянность.

Запал у него уже прошел. Я поставила бутылку на стол.

— Дурень! — сказала я. — Ею же убить можно.

Все дальнейшее могло обойтись и без моего участия. Меня выручил милиционер.

Он был молодой и деловитый, и ресторанные скандалы были ему не в диковинку. Официантка заспешила ему навстречу. Я прошмыгнула к дверям.

На перроне стоял встревоженный Леша.

— Где же вы были? Ищу, ищу! — закричал он. — Поезд отходит.

Он схватил меня за руку, и мы помчались по перрону. Проводница уже собиралась захлопнуть дверь. В вагон мы вскочили на ходу.

— Чего вас понесло в ресторан? — спросил Леша.

— Выпить захотелось, — ответила я.

К перрону новосибирского вокзала наш поезд подошел утром.

Леша нес мой чемодан, сумку я упрямо потащила сама. В просторном зале для ожидающих он смущенно потоптался возле меня, потом крепко, по-мужски, тряхнул мне руку и ушел.

Подполковник Свиридов предупредил, что меня никто встречать не будет. Я засунула свои вещи в свободный шкафчик автомата для хранения багажа и вышла на привокзальную площадь.

Она была большой, под стать залу. Здесь стояло целое стадо автобусов, проскакивали такси, ползли, пощелкивая, троллейбусы. На обочине женщины продавали гладиолусы, смородину и подсолнухи.

Огромные часы на зеленом фасаде вокзала показывали местное время, и я перевела стрелки своих ручных часов...

Я прошла по площади и затерялась в толпе. Люди проходили мимо меня, пропускали вперед, отталкивали, торопясь к автобусу, — незнакомые люди незнакомого города. А меня пока связывал с этим городом только номер телефона, который я получила от подполковника Свиридова в день отъезда.

Я вышла к уличному автомату. Мне сразу ответил тот, кто был нужен, — полковник Приходько. Я назвала город, откуда приехала. Полковник помолчал несколько секунд, затем попросил меня перезвонить по новому телефону и сказал номер.

У меня не нашлось двух копеек, пришлось опустить в автомат гривенник. Ответил уже не полковник, а кто-то другой — мягкий, симпатичный, неофициальный голос.

— Где вы находитесь сейчас?.. Вещей с вами много?.. Тогда садитесь на троллейбус, сойдете на остановке «Кинотеатр имени Маяковского». Идите дальше по ходу троллейбуса, увидите пятиэтажный розовый дом: вверху — башенные часы, внизу — «Гастроном». Это так называемый «дом под часами». Войдите в угловой подъезд. Поднимитесь на третий этаж...

Я так и сделала.

Дверь мне открыли сразу, как только я нажала кнопку звонка. Мужчина в сером мятом пиджаке пригласил меня войти, выглянул в коридор и сразу закрыл за мной дверь.

Он и оказался обладателем симпатичного голоса, который я услыхала по телефону. И лицо у него было доброе.

— Борис Борисович, — назвался он. — А вы — Евгения Сергеевна, это я уже знаю.

Я прошла в комнату. Навстречу поднялся невысокий полный полковник. Я представилась. Он внимательно посмотрел на меня и предложил сесть.

Мой будущий начальник полковник Приходько показался мне суровым, официальным, и поначалу я чувствовала себя стесненно и тревожно. Так много в моей будущей судьбе зависело от него...

— Вы есть хотите? — спросил он.

Я ответила, что не хочу.

— Тогда будем чай пить.

Борис Борисович как будто этого и ждал, сразу же принес из кухни подносик, на котором стояли стаканы с чаем, вазочка с пирожными и конфетами. Я послушно съела пирожное, хотя терпеть их не могла, выпила стакан чаю, отказалась от второго. Полковнику Борис Борисович принес второй стакан, сам он в нашем чаепитии участия не принимал, молча сидел на диванчике. Молчал и полковник.

Чем дольше длилось это молчание, тем менее оно мне нравилось...

— Товарищ полковник, — сказала я, — разрешите обратиться.

Полковник Приходько отодвинул в сторону стакан, положил руки на стол, переплел пальцы. Потом взглянул на меня и кивнул:

— Обращайтесь.

— Судя по всему, — начала я, — дело, которое вы собираетесь... или, по крайней мере, собирались мне поручить, — серьезное. И первоначальное знакомство со мной, мой вид... вызвали у вас сомнения.

Полковник Приходько согласно кивнул.

— По личным обстоятельствам, очень важным для меня обстоятельствам, я хотела бы остаться у вас. Работать в вашем отделении. Я не хочу возвращаться туда... домой. Конечно, я еще неопытный инспектор; я не знаю, какую работу придется мне выполнять, только прошу вас поверить, что постараюсь...

И тут мне вдруг стало стыдно за свою взволнованность, за несолидные, несерьезные, какие-то девчоночьи обещания, я смутилась.

Полковник Приходько улыбнулся, а мне стало совсем не по себе.

— Вы напрасно волнуетесь, Евгения Сергеевна. Вы все очень хорошо сказали, не нужно стесняться своих слов. Мое сомнение — это не недоверие к вам. Я уже познакомился с вашими документами. Вы учились в Торговом институте, окончили школу милиции, вас здесь, в городе, никто не знает, а это тоже важно. Словом, лучшей кандидатуры нам не найти. Но одно дело — знакомиться с человеком по документам, и совсем другое — увидеть этого человека перед собой. И вот я увидел вас и понял, чего мы здесь не учли. Вашу внешность.

Здесь я растерялась уже окончательно.

— Да, вашу внешность, — продолжал полковник Приходько. — Вы — молодая симпатичная женщина. Порядочная женщина. И эту вашу порядочность можно разглядеть за километр. И вам будет трудно. Значительно труднее, нежели мы все здесь думали, когда отрабатывали наш план.

Полковник встал, жестом остановил меня, я осталась сидеть, а он заложил руки за спину и молча прошелся взад и вперед по комнате.

Совсем его не понимая, я взглянула с надеждой на Бориса Борисовича, тот молча, хотя и ободряюще, улыбнулся.

— Вы играли когда-нибудь на сцене? — спросил полковник. — На любительской, разумеется. В школе, в институте?

— Да. В институте. У нас была театральная секция.

— И какие роли вы исполняли?

— Ну... например, Таню, в арбузовской пьесе.

— Понятно. Словом, играли порядочных девушек.

— Да... Так уж получилось...

— А вы помните, — продолжал полковник, — «Барабанщицу» Салынского?

— Конечно. Мы ставили и ее. Я играла Нилу Снижко[1].

— И как вы ее сыграли?

— Кажется, неплохо. Режиссер считал, что это была моя лучшая роль.

— Что ж, это хорошо. Даже очень хорошо. Почаще думайте о поведении вашей героини, особенно в первом акте.

Я уже начала догадываться.

— Эта роль вам здесь пригодится. Обязательно пригодится. Как, Борис Борисович, — повернулся полковник, — она еще и актриса, а?

Он шутил, но это была добрая шутка, и мои тревоги рассеялись. Борис Борисович опять улыбнулся мне, как бы говоря: «Ну, вот, видите, а вы беспокоились!»

— Но, — поднял палец полковник, — не думайте, что ваши театральные успехи сразу же снимут все трудности в задаче, которую мы собираемся предложить. Они только помогут вам выбрать лучшее решение.

Он присел к столу.

— Теперь о том немногом, что мы знаем и чем поначалу сможем вам помочь.

Память у меня была хорошая, я ничего не записывала, и, кажется, полковник Приходько остался этим доволен.

В заключение полковник сказал:

— Найдите нам зацепочку. Хотя бы одну. Маленький фактик, чтобы начать следствие...

К дому на Нарымской улице я вышла сразу.

Это была розовая железобетонная коробка в пять этажей. Прямо перед окнами росли четыре большущих тополя, чудом сохранившихся после знакомства со строителями, возводившими дом. Правда, одному тополю, видимо башенным краном, начисто обломили верхушку, у другого содрали кору на стволе, но тополя выжили, оправились от ранений и, забыв обиды, буйно зазеленели листвой.

Дверь моей будущей квартиры была распахнута настежь. На лестничной площадке, перед шкафом с электросчетчиками, стоял мужчина в безрукавке из искусственного меха. Он заглядывал в застекленное окно шкафа и ворчал:

— Вот черти! Надо же так установить — ничего не разглядишь!

Он услыхал мои шаги и, не поворачиваясь, подвинулся, чтобы меня пропустить.

Я остановилась за его спиной.

Конечно, это был мой будущий сосед Петр Иванович — полковник Приходько сообщил о нем: бывший военный журналист, одинокий пенсионер, но еще работает консультантом в молодежной газете. О том, что я собираюсь здесь делать, не знает ничего.

— Разрешите, посмотрю, — сказала я.

Припадая на правую ногу, — я знала, что у него фронтовое ранение, — он отступил в сторону. Свет, падающий через лестничное окно, в самом деле был очень тусклым, но все же мне удалось прочитать цифры на счетчике.

— Спасибо! — поблагодарил он.

У него были резкие морщины на лице, мохнатые седые брови и по-детски чистые глаза. Я не уходила. Он выжидательно посмотрел на меня и улыбнулся:

— Здравствуйте, Евгения Сергеевна!

— Здравствуйте. Но, может быть, я не Евгения Сергеевна, о которой вам, видимо, сказали, а, скажем, контролер «Энергосбыта». Или просто хожу и смотрю — что плохо лежит.

— Контролера «Энергосбыта» я знаю. А насчет «плохо лежит» — внешность неподходящая.

Что ж, опасения полковника Приходько, должно быть, имели под собой почву...

— А что же я держу вас у дверей, — спохватился Петр Иваныч. — Проходите, пожалуйста.

В длинную узкую переднюю выходили двери двух комнат, одна из них была, следовательно, моя. Петр Иваныч представился мне, повторив почти слово в слово все, что сказал о нем полковник Приходько.

— Из домоуправления мне уже звонили, — сказал Петр Иваныч. — Значит, Сережа Захаров, который в этой комнате жил, ваш родственник?

— Дальний, — сказала я.

До моего разговора с полковником Приходько я вообще ничего не знала о Сереже Захарове, молодом геологе, который на полгода уехал на Чукотку. Полковник хотел избавить меня от гостиницы; чтобы объяснить окружающим неожиданную удачу с жильем в перенаселенном Новосибирске, пришлось сделать геолога моим «родственником».

Врать хорошему человеку всегда неприятно, даже если этого требуют особые обстоятельства. Но я, словно актриса в театре, уже начала свою роль и должна была действовать по пьесе: эту пьесу вел мой режиссер, полковник Приходько. Отныне для всех я только товаровед, как записано в трудовой книжке, приехала устраиваться на работу по специальности, следовательно, в торговую сеть. Весьма желательно было бы попасть в систему новосибирского Горторга. Именно Горторга...

Петр Иваныч не проявил любопытства и избавил меня от дальнейшего вранья. Он просто открыл дверь и сказал:

— Вот ваша комната. Я кое-что приготовил там, хотя и не знал, что у вас есть, а чего нет. Может быть, у вас сорок чемоданов всякого добра? Но на всякий случай я принес вам белье. Вот оно, на кровати. Сверху полотенце. Все только из прачечной. А обстановка здесь осталась еще от Сережи. Я только тумбочку сюда поставил.

— Спасибо большое.

— Чего там, устраивайтесь.

Он вышел, прихрамывая, закрыл дверь.

Я огляделась.

Кровать, покрытая байковым одеялом. Стопка белья, на подушке наволочка с цветочками. Возле окна небольшой письменный стол, однотумбовый исцарапанный ветеран. Два стула. В углу — платяной шкаф. На тумбочке, на пластмассовой тарелке, графин с водой, налитой, конечно, тем же заботливым Петром Иванычем. На стене отрывной календарь.

Хотя стоял сентябрь, листок утверждал, что сегодня — «5 августа». В этот день, видимо, Сережа Захаров уехал на свою Чукотку... В этот день, только два года назад, мы с Игорем пошли в загс. Регистрироваться. Регистрировать свою любовь.

Я присела на кровать.

Вот моя комната, где придется начать новую жизнь, как я и хотела.

Начинать все заново...

С некоторых пор я перестала плакать, сама не знаю почему, хотя в детстве и юности была порядочная рева. Видимо, несчастья, которые свалились на меня, были настоящими несчастьями, они действовали оглушающе, мешали ответить привычной реакцией — слезами.

Я не плакала, когда арестовали и увезли мою мать. Спокойно, даже как-то слишком спокойно, отвечала на вопросы следователя. Надо сказать, он быстро отпустил меня и больше уже не вызывал.

Не плакала, когда поняла, что моя жизнь с Игорем не получилась, что наш брак — ошибка, которую нужно исправить как можно скорее.

Когда в больнице сказали, что мой сын родился мертвым, я только закрыла глаза, кажется, на какое-то время потеряла сознание, а придя в себя, целый день пролежала застывшая, безучастная ко всему. Я слыхала, как врач шепнул сестре, чтобы меня не тревожили, что такое бывает и что это пройдет. И на самом деле прошло...

И вот сейчас я сидела на кровати и разглядывала эти чужие вещи, в чужой комнате. Вдруг будто что-то горячее растопилось в груди, хлынуло в голову, к лицу, к глазам, я легла на кровать, уткнулась лицом в стопку белья.

Видимо, Петр Иваныч меня услыхал, хотя я и пыталась сдерживаться. Оглушенная плачем, я и не заметила, как он вошел, только почувствовала его руку на своем плече.

— Ничего, — сказал он. — Может быть, даже хорошо, что вы плачете, не нужно только упиваться своими страданиями, и все пойдет на лад.

После слез стало легче. Петр Иваныч по-прежнему стоял возле меня.

— О том, что вы молоды и все радости у вас еще впереди, я уже не говорю, истины эти банальны, хотя и верны. Кстати, вы знаете, что один мудрый иудейский царь приказал вырезать на своем любимом кольце?

Конечно, я помнила утешающее «Все проходит!» царя Соломона.

— Ну, так вы совсем молодец! Кончайте горевать. В ванной сейчас идет горячая вода. Я упоминаю о таком потрясающем факте потому, что ее, этой горячей воды, частенько у нас не бывает. Бес их знает, наших сантехников, но почему-то они часто лишают нас такой радости. Пока есть, воспользуйтесь. А затем я сварю кофе. По-бразильски. Вы в Бразилии были?

— Не пришлось.

— Ну и я тоже не был. Кофе по-бразильски меня уже здесь научили варить. Мои спецкоры из редакции.

— А они сами-то в Бразилии были?

— Нет, конечно. Рецепт откуда-то из Якутии, кажется, привезли. Но кофе, знаете, все равно хороший получается. Только процедура длинная.

— Я, пожалуй, пока на вокзал съезжу. Вещи у меня там.

— Вам помочь?

— Спасибо. Там вещей-то — один чемодан.

— Тогда отправляйтесь. До вокзала близко — одна остановка.

Когда я вернулась с вокзала, уже на лестничной площадке меня встретил крепкий запах кофе. Кофе на самом деле был хорош, с пухлой шапкой коричневой пены. Мы пили его на кухне.

Потом я разобрала свой чемодан, повесила в шкаф, что надо было повесить, погладила, что нужно было погладить. А там наступил вечер, мы пили чай с сыром и сухарями, которые я купила в «нашем» гастрономе — он был виден из окна кухни.

А потом в своей комнате, я оторвала все листки календаря до завтрашнего дня и выбросила их в мусорное ведро...

Во сне увидела свою мать, какой она была на последнем свидании.

В черном стеганом бушлате, с желтой нашивкой на груди, где чернильным карандашом написана ее фамилия.

Она осунулась, потемнела. Только глаза у нее остались прежние, красивые, серые, чистые глаза, которые так не вязались с этим стеганым бушлатом. Она показалась мне чужой, далекой от меня. Видимо, и я ей тоже. Мы сидели рядом, но между нами была стена — «восемь лет заключения в колонии строгого режима...», и существовали мы с ней в разных мирах. Я не знала, что ей сказать, и она тоже ничего не спрашивала у меня, сидела потухшая, неподвижная, только редкие слезинки скатывались по ее щекам. Когда в комнату заглянул конвойный, она так же молча встала и ушла. Я стояла возле дверей и смотрела ей вслед. Она шла впереди конвойного, заложив за спину руки, как никогда не ходят женщины «на воле». И теперь, как только я думаю о матери, я прежде всего вспоминаю эти заложенные за спину руки...

Утром я направилась в Управление Торга.

Мне надо было устраиваться на работу. Здесь полковник Приходько помочь уже не мог, чтобы не привлекать излишнего внимания к моей особе. Поэтому ни он, ни я не знали, где мне придется работать.

Адрес Управления у меня был.

Я села на «двойку» и, плохо разобравшись в объявлениях кондуктора трамвая, проехала две остановки лишних. Возвращалась уже пешком.

Возле подъезда Управления стоял «Москвич» цвета «кофе с молоком». Стоял прямо против дверей, мешая входящим и выходящим. Мне сразу не понравился этот «Москвич», машина была, понятно, не виновата, но водитель ее наверняка был хам.

Я обошла машину с левой стороны. Белобрысый парень за рулем откровенно скучал, позевывал и постукивал пальцами по рулевому колесу. Поглядел на меня липко и нагло — этакий бычок, избалованный своей дешевой неотразимостью.

Пожалуй, нечего было возле него задерживаться, но я все же задержалась.

— Отъехал бы в сторонку, товарищ!

Очень не хотелось тратить на него слово «товарищ», но я старалась сохранить миролюбивый тон. Водитель тут же высунулся из машины с улыбочкой.

— А чего?

Нет, бесполезно было здесь проводить воспитательную работу. Я молча повернулась и вошла в двери.

Небольшой вестибюль, затем коридор, двери налево и направо. Стучала пишущая машинка. В углу вестибюля стояла доска Почета с фотографиями.

Я подошла поближе, чтобы взглянуть на сотрудников Торга, работа которых, судя по надписи на доске, заслуживала подражания. И без труда отыскала в самом верхнем ряду фотографию Аллаховой.

Полковник Приходько был прав: заведующая Главным складом Торга Светлана Павловна Аллахова обладала располагающей внешностью. Я знала, что ей уже за сорок, но на фотографии она выглядела моложе. У нее был правильный овал лица, четкие губы и большие, чуть навыкате, глаза.

У полковника Приходько были серьезные подозрения против Аллаховой. Через Главный склад Торга распределялись товары во многие магазины города. «Работать» одна — Аллахова не могла, ей нужны были сообщники... Чтобы не навязывать мне своего мнения, полковник Приходько сообщил только проверенные факты. Аллахова, сказал он, привлекательна, живет с молодым мужем, третьим или четвертым по счету — здесь у полковника не было точных сведений.

Я пригляделась к фотографии.

Я тоже старалась быть объективной — и подумала, что если фотограф не очень польстил Аллаховой, то многие мужчины знакомством с такой женщиной могли бы гордиться.

Фотографий ее заместительницы Тиуновой и кладовщика Бессоновой я на доске Почета найти не могла. Не нашла также и снабженца Колесова, и только потом сообразила, что начальник отдела снабжения Колесов работает совсем в другой организации, и если его фотография висит на доске Почета, то где-то в ином месте. О Колесове полковник Приходько сообщил немного: замечена его тесная связь с Главным складом Торга, но деловые это интересы или какие другие — неизвестно. Сам Колесов — веселый мужчина, душа общества и женщин, соответственно. Не дурак выпить, причем предпочитает хороший коньяк. О коньяке полковник Приходько добавил просто так, между прочим...

Трудоустройством старших торговых работников, а товароведы относились к их числу, заведовал заместитель директора Торга Королев А. И. Эту фамилию я прочитала на стеклянной дощечке, прибитой к дверям кабинета. Конечно, перед дверями имелась приемная с секретарем-машинисткой, была и очередь посетителей.

Возле самых дверей сидели две девушки, вероятно, выпускницы торгового техникума. Обе рыженькие, обе в сапожках и модных вязаных кофточках, приобретенных, надо полагать, «по блату» или на «барахолке».

Через два стула от них дожидалась очереди пожилая женщина в мятом болоньевом плаще.

Я не люблю очередей, терпеть не могу вопроса «Кто последний?» Молча уселась на свободный стул, рядом с женщиной в мятом плаще.

Она коротко взглянула на меня и отвернулась. Потом посмотрела еще раз, уже более внимательно. У нее были грубоватые черты лица, не лишенные, однако, как говорят, некоторой привлекательности.

— На работу поступать? — спросила она.

Я кивнула.

— Кем?

Я сказала.

— Документы с собой? Ну-ка, покажи.

Голос у нее был глуховатый, решительный, разговаривая, она глядела прямо в глаза. Это мне понравилось, и я простила ей грубоватое «ты», не показавшееся мне ни пренебрежительным, ни обидным.

Я вынула из сумочки трудовую книжку. Моя соседка прочитала единственную запись.

— Пойдешь ко мне работать? Склад № 8. Галантерея, иногда немного мебели, готовое платье. Словом — пересортица разная. Заранее скажу, складик скромный. А ты, может, с ЦУМа хочешь начать?

— Нет, зачем же, — улыбнулась я.

— Складик хотя и маленький, но без товароведа трудно. Был у меня мальчик из профучилища, да слабоват оказался. Драп от сукна отличить не мог. Влетела я с ним в историю, на полторы тысячи. Кое-как уладили. Мало что платить, позору еще сколько, что там ни говори — растрата. Вот, последний оправдательный акт на подпись принесла. А своего товароведа на склад игрушек отправила. Куклы, лошадки, автоматы — там не спутается. Так одна и тяну. Ты пока к Королеву не ходи, меня подожди, вместе пойдем на мой склад. Сама посмотришь. Понравится — я тебя оформлю.

— А где ваш склад?

— Ты же нездешняя, чего тебе говорить, все равно город не знаешь. В Дзержинском районе, словом.

Главный склад Торга тоже находился в Дзержинском районе. Пожалуй, лучше мне пока нечего было и искать. Я согласилась. Моя собеседница предусмотрительно сунула мою книжку в свой портфельчик.

— Чтобы не убежала, — пошутила она.

Секретарша за столом подняла голову от бумаг и уставилась на кого-то. Я повернулась тоже. И увидела Аллахову.

Кто-то окликнул заведующую Главным складом Торга из коридора, и она остановилась в дверях.

Правда, фотограф убрал морщинки и возле глаз, и возле губ, но полковник Приходько был прав — выглядела Аллахова весьма привлекательно. И одета была со вкусом. Фигура у нее тоже была хорошая.

Она кивнула кому-то в коридоре, подошла к секретарше.

— Люся, Аркадий Игнатьевич у себя?

Голос у нее был бархатный и небрежный. На нас, сидящих в ожидании приема, она даже не взглянула, прямо пошла к дверям кабинета. В это время навстречу ей из кабинета вышел черноволосый и толстогубый мужчина. Он поклонился Аллаховой:

— Светлана Павловна, рад видеть!

— Здравствуйте, здравствуйте, Илья Ашотович.

Она прошла мимо, этакая уверенная в себе королева, и так же уверенно, не постучав, не задержавшись ни секунды на пороге, открыла дверь кабинета и вошла. Илья Ашотович только посмотрел ей вслед и вернулся к столу секретарши.

Такой торжественный проход Аллаховой, естественно, не мог остаться незамеченным. Девушки возле дверей оживленно зашушукались меж собой. Я вопросительно взглянула на свою соседку. Я еще ничего не спросила, моя соседка поняла меня и так:

— Аллахова, заведующая Главным складом.

— А я думала — замминистра.

— Для Королева она больше, чем замминистра.

Я наивно удивилась:

— Почему так?

— Почему, почему... Поработаешь у нас — сама поймешь.

Илья Ашотович, оставив секретарше свои бумаги, вышел из приемной, поздоровавшись на ходу с моей соседкой.

— Бабаянц, — пояснила она. — Главный ревизор. Тоже фигура, сама понимаешь.

Я понимала. Как ни мал был мой опыт в торговых делах, я уже знала, что самый добросовестный работник не гарантирован от случайных излишков или недостач и что любая ревизия неизбежно тревожит даже порядочного работника, — о непорядочных я уже и не говорю. Многое здесь зависит от ревизора...

В приемную проскользнул и просеменил к столу секретарши щупленький человечек с папочкой под мышкой.

— Люсенька! У Аркадия Игнатьевича кто есть?

— Аллахова у него.

— Ах, Светлана Павловна... так, так.

Он нерешительно повертел в руках папочку, затоптался возле стола. Секретарша продолжала заниматься своими бумагами.

— И давно она там?

— Только что вошла.

— Так, так...

Человечек вопросительно посмотрел на секретаршу, но та была опытным работником и успела усвоить, что не ее дело советовать что-либо.

— Пожалуй, я попозже загляну.

— Что ж, приходите попозже.

Он так же быстренько выскользнул из приемной. В это время Аллахова вышла из кабинета. До дверей ее провожал сам Королев — коренастый мужчина с усиками, в сером дакроновом костюме с каким-то значком на лацкане пиджака. Он поклонился ей в дверях четко и официально: «Всего доброго, Светлана Павловна!»

На этот раз Аллахова заметила мою соседку, кивнула ей, окинула меня взглядом и ушла.

Замдиректора Королев выглянул в приемную. Девчушки вскочили разом.

— Ко мне? Проходите, пожалуйста.

Он пропустил их в кабинет, закрыл дверь.

— Вежливый, — сказала я.

— Вежливый, — согласилась моя соседка. — Алименты платит.

Мою заведующую складом Маргариту Петровну Сосновцеву все ее сослуживцы звали просто Рита Петровна. Я стала звать ее так же.

Складик был маленький, и обороты его были невелики, поэтому я как товаровед одновременно числилась и заместителем заведующего. Если бы запись в трудовой книжке соответствовала действительности, то новая работа не доставила бы мне особых хлопот. Но мне не хватало практики. Чтобы не повторить ошибки своего предшественника, не спутать сукно с драпом, мало эту разницу знать по учебнику, нужно еще и драп и сукно пощупать руками: никакая теория здесь не может заменить отсутствие опыта.

— Товароведу, как саперу, — говорила Рита Петровна, — ошибаться тоже нельзя. Живой, правда, останешься, но статью схватишь, как пить дать.

И я старалась не ошибаться.

«Конторой склада» у нас называлась небольшая клетушка, отгороженная фанерными щитами. В ней стояли три небольших столика, Риты Петровны, мой и бухгалтера — пожилой молчаливой женщины, весь рабочий день дымившей «Шипкой».

Грузчиками на складе работали две женщины. Одна — местная жительница, вторая — приехала из села где-то за Новокузнецком. «Маша из Чугунаша», как ее звали, была девица лет тридцати, мощного сложения, под девяносто килограммов веса. Как рассказывала Рита Петровна, отец Маши был алкоголик и умер в психиатрической больнице. Дочь рассчитывалась за непутевую жизнь родителя умственной отсталостью.

Когда у Маши появлялись вопросы, а появлялись они по всякому поводу, она вваливалась в нашу «контору», и от ее мощных и размашистых движений стены нашей клетушки ходили ходуном.

Голос у Маши был звонкий, по-детски пронзительный.

— Рита Петровна! — вопила она. — Рита Петровна!..

— Ну, что у тебя там?

— Машина пришла.

— Дальше что?

— Привезли, эти самые... сервизы которые...

— Какие сервизы? Мы не получаем сервизы.

— Привезли. Вот такие!.. — и Маша широко разводила руки. — Деревянные, с дверками...

— Серванты? — догадываюсь я.

— Вот, вот, серванты, эти самые...

— Фу, чтоб тебе! — ворчала Рита Петровна. — Ты сколько у меня времени работаешь?

— Два года уже, Рита Петровна!

— Два года! Два года имеешь дело с материальными ценностями, сколько их туда-сюда перетаскала, а все серванты с сервизами путаешь. Сервизы — это фарфор, посуда. Чашки, такие белые, понимаешь?

— Понимаю, Рита Петровна! — радостно вопила Маша.

Она вываливалась за дверь, тут же возвращалась, и фанерные стены нашей «конторы» опять содрогались, а со стола вихрем сдувало все накладные.

— Рита Петровна!.. А куда эти самые... сервизы ставить?..

Подобные разговоры происходили почти ежедневно, однако Рита Петровна в Маше, что называется, души не чаяла и всячески опекала ее. Маша была здоровая и работящая. На складе не было такой вещи, такого ящика, который она не смогла бы передвинуть, поднять, перенести куда следовало. «Грешно говорить, — признавалась Рита Петровна, — не было бы мне счастья, если бы не ее несчастье, где бы я такого работника нашла. Да еще непьющая — цены ей нет».

И когда под руками Маши, от излишнего усердия, что-либо рвалось или ломалось, то Рита Петровна без лишних упреков возмещала убытки из своего кармана.

Борису Борисовичу я сообщила по телефону о своем трудоустройстве. Он спросил, не нужно ли мне чего, есть ли у меня деньги, и пожелал счастливой работы.

С Петром Иванычем мы ужились сразу, будто знали друг друга десяток лет. Кухню я взяла на себя, оставив ему только «кофе по-бразильски». Мы не делали «из еды культа», и здесь все шло отлично. В редакцию Петр Иваныч ходил не каждый день. По вечерам мы играли в шахматы или смотрели по телевизору подходящую картину. Тем для вечерних разговоров у нас, конечно, хватало.

Постепенно осваивалась и на работе.

Склад наш был старенький, неухоженный. Посреди двора грузовики, разворачиваясь при выезде, выбили здоровую яму, после дождей она сразу заполнялась грязью до краев, и колеса машин развозили ее по всему двору. Старые работники склада уже ко всему привыкли, но мне эта грязь, лезущая через порог, была противна донельзя. Рядом со складом, через улицу, строился фундамент для будущей «девятиэтажки», десятки самосвалов возили туда гравий и цемент. Я направилась к прорабу и попросила завезти нам во двор одну машину гравия. Соседи все-таки!

Прораб, охрипший от усердного руководства, оскорбленно удивился. «Вы что, девушка? У меня не частная контора, а государственная стройка, какую еще там машину...»

Я пожаловалась Рите Петровне. Она взглянула через окно на злополучную яму.

— Грязно, говоришь? А прораб гравию пожалел...

Она посмотрела на меня иронически и покинула контору. Я занялась накладными, а через несколько минут во двор к нам заехал самосвал и вывалил в яму целую кучу гравия. Рита Петровна протянула водителю зеленую бумажку, тот взял ее, белозубо улыбнулся и уехал.

Так простая «трешка» решила мою проблему. Но я не хотела признать себя побежденной и завела «морально-педагогический» разговор. Рита Петровна выслушала меня с удивлением.

— Слушай, — сказала она. — А ты на самом деле товароведом работала?

С запозданием я вспомнила опасения полковника Приходько.

— Не знаю, уж как ты там управлялась, — продолжала Рита Петровна, — а я считаю, в нашем деле без этих «трешек» обойтись нельзя. Сколько я их шоферам да грузчикам передала — и не сосчитаешь. Дом построить можно! На базе хочешь, чтобы тебя побыстрее погрузили, — грузчикам на бутылку. Чтобы шофер тебя первым рейсом отвез — подай и ему бумажку. И все уже привыкли, без «трешки» никуда.

Я знала, что у Риты Петровны муж — инвалид, дочь — студентка, а зарплата — девяносто два рубля. Но я не стала спрашивать, какой ценой она выкраивает эти «трешки»...

Пошла вторая неделя моей работы.

Полковник Приходько меня не беспокоил, я сама начала беспокоиться. Я ни на миллиметр не подвинулась к Главному складу Торга.

Наш склад не имел к Главному складу никакого отношения. Здесь мог бы помочь случай: перепутанные накладные или завезенные не по адресу товары. Но случай не шел мне на помощь.

Словно невзначай я заводила с Ритой Петровной разговоры о том, о сем... Но недооценила ее наблюдательности.

— Слушай, Грошева, — сказала она, — что-то ты уж очень Аллаховой интересуешься, по-моему.

У полковника Приходько были основания настаивать на строгой моей конспирации. Честно говоря, я не очень разделяла его взгляд на это, но основной параграф воинской дисциплины — точное выполнение приказа — помнила хорошо.

— А чего ж, — выкручивалась я, — интересуюсь, конечно. Заметная она женщина. Эффектная. У Торга в почете, значит, работать она умеет.

— Работать она умеет...

— Сама красивая. И муж молодой.

— Уже и про мужа знаешь?

— Да рассказывали тут.

— Поди, молодому мужу позавидовала?

— А что, нельзя?

— Дура ты, Грошева. Чему там завидовать. Если бабе за сорок, а ее мужу и тридцати нет, так и не мужчина он, а так, пустое место.

Я не нашлась, что сказать. Рита Петровна взяла со стола накладные.

— Этот молодой муж у Аллаховой вроде ширмы, — заключила она.

— А за ширмой кто?

— За ширмой?.. Да хотя бы тот же Королев... Слушай-ка, ты бы лучше свои накладные проверила, чем чужими мужьями интересоваться. Своего лучше заведи...

Я сказала Рите Петровне, что собираюсь продолжить свое торговое образование и хочу подготовиться для поступления в институт. Она перестала задерживать меня после работы. В половине пятого я покидала склад, садилась на трамвай и ехала к Главному складу Торга.

Наискосок от него, через улицу, находилось небольшое кафе-закусочная, всего на несколько столиков. Из углового окна кафе хорошо просматривались двери Главного склада.

Никакого определенного плана у меня, конечно, не было. Просто я решила приблизиться, насколько возможно, к интересующему меня объекту и дожидаться случая.

Беляши здесь были вкусные...

Каждый вечер после работы я посещала это кафе — брала пару беляшей или сосиски, пристраивалась на столике возле углового окна и совмещала приятное с полезным.

Первые три дня не принесли мне ничего интересного. На четвертый день я увидела, как из дверей склада вышла Аллахова. Она была не одна. Рядом с ней шла молодая женщина, черненькая, тоненькая, почти девочка. По словесному портрету я узнала в ней кладовщицу Главного склада Валентину Бессонову.

Они прошли мимо кафе по другой стороне улицы. Аллахова, не глядя на Бессонову, что-то выговаривала ей, та слушала молча, понурившись. Я знала, что Бессонова всего два года назад окончила торговый техникум. Могла бы работать товароведом, но задержалась у Аллаховой в должности кладовщика.

Немного подождав, я выбралась из кафе, пошла следом и лишь успела заметить, что они сели в трамвай.

Назавтра, когда я только подходила к кафе, меня обогнал знакомый «Москвич» цвета кофе с молоком. И водитель в нем был тот самый, я узнала его по почерку: он остановился прямо против дверей склада. Из машины выбрался Королев. Поддувал северный ветерок, и на Королеве было черное демисезонное пальто. Он прошел на склад, а я на свое место к угловому столику в кафе.

Водитель остался в машине читать «Огонек».

Буфетчица за стойкой — полная, моложавая, с брезгливо-холодным лицом, в кружевном фартучке, который не скрывал роскошного бело-голубого джемпера с начесом, — лениво взглянула на меня.

Я подумала, что, вероятнее всего, джемпер приобретен из-под прилавка, — дальше мои размышления не пошли. Зеленый я еще была инспектор — ведь ниточка могла тянуться на Главный склад.

Тут из дверей склада выскочила Бессонова с хозяйственной сумкой. Она обогнула «Москвич», кивнула водителю и, не задерживаясь, побежала в кафе.

Я нагнулась над своими сосисками.

Бессонова взяла у буфетчицы две бутылки марочного «Вермута», коробку конфет. Никаких денежных расчетов я не заметила. Бессонова сложила все в сумку, вышла из кафе и быстро перебежала улицу.

Водитель было высунулся из машины, но она только махнула ему рукой.

Сосиски свои я закончила, взяла еще стакан кофе. Потом еще один, и уже устала стоять за своим столиком, пока, наконец, все действующие лица не появились на сцене — на крыльце Главного склада.

Первой вышла бронзово-рыжая женщина с четко подведенными глазами. Конечно, это была Тиунова, заместительница Аллаховой. За ней появилась сама Аллахова и Королев, последней была Бессонова. Шляпа на Королеве была та же, но вот пальто оказалось уже другое — темно-серое, «драп маренго», видимо, дорогое. Свертка в его руках я не заметила, значит, свое старое пальто он просто оставил на складе.

Две бутылки «Вермута» не так уж мало на четверых. Тиунова вышла, смеясь чему-то, на крыльце оступилась и упала бы, не поддержи ее Королев под руку, это послужило поводом для новой вспышки общего веселья. Только Бессонова хмуро держалась в стороне, хотя лицо ее покраснело: видимо, она тоже выпила со всеми.

Компания погрузилась в машину и уехала.

Я пошла домой пешком.

Хотя я увидела не бог весть сколько, но считала, что мне есть над чем задуматься.

То, что Королев — непосредственный начальник Аллаховой — распивает с ней вино, а потом выходит со склада в новом пальто, — это может означать многое.

А может и не значить ничего.

Товарному складу категорически запрещается продавать непосредственно что-либо и кому бы то ни было. Нарушение этого правила — первый признак, что на складе не все в порядке. Но Королев сам начальник — и может считать, что просто нарушил формальное постановление.

В то же время преступления обычно следуют за такими нарушениями...

Дома Петр Иваныч и я напились чаю со свежими сушками. Как нарочно, по телевизору шла очередная серия «Следствие ведут Знатоки». Мы посмотрели ее. Петр Иваныч заявил, что картина упрощенно изображает жизнь и может создать у меня ложное представление о работе инспектора.

Я с ним согласилась.

Мне не нравилось, как Петр Иваныч весь вечер морщился, сосал валидол и поводил взад и вперед левым плечом.

— Ничего, — заявил он. — Бывает это у меня. Пройдет.

Однако не прошло. Ночью я вдруг проснулась от тревожного шороха за дверью и, как была, в пижаме, выскочила в коридор. Петр Иваныч медленно оседал на пол возле телефонного столика.

Я подхватила Петра Иваныча, но удержать не смогла и опустилась на колени, поддерживая его за плечи. Телефонная трубка была зажата в руке, он успел набрать «03», и дежурная кричала: «Алло! Скорая слушает, говорите!».

Я взяла трубку и сообщила все, что следовало.

Петр Иваныч пришел в себя. Я хотела принести подушку, устроить его пока на полу, до приезда «скорой», но он упрямо устремился в свою комнату. Я помогла ему добраться до постели.

— Напугал вас? Да вы не беспокойтесь, мне уже лучше...

«Скорая» приехала очень быстро. Врач — молодая милая женщина — сделала Петру Иванычу укол, оставила мне рецепт и посоветовала побыть возле больного часок-другой, пока он не уснет. Я вернулась к Петру Иванычу. Он усиленно отправлял меня спать, но я забралась с ногами в кресло, затемнила платком настольную лампу, взяла со стола «Смену», которую Петр Иваныч покупал ради шахматных задачек.

Мой больной послушно закрыл глаза. Я тоже поудобнее устроилась в кресле... и уснула, вероятно, раньше, чем он.

Когда проснулась, было уже светло. Настольная лампа горела, журнал лежал на полу, но Петр Иваныч не спал, а лежал и смотрел на меня.

Я смутилась.

— Это называется — сиделка. Вы бы разбудили меня, что ли.

— Зачем было вас будить?

— Я, поди, еще и храпела.

— Не слыхал. А вы разве храпите?

— Кто знает, может быть, уже и храплю.

— Нет, вы просто сопели носом.

— Вот видите. Надо было разбудить. Как вы себя чувствуете?

— Превосходно... А знаете, в этом кресле когда-то спала моя дочь. Когда была такой же маленькой.

— А где она сейчас?

— Она вышла замуж... А вы хорошо спите, у вас лицо делается, как у ребенка. Вот только перед тем как проснуться, вы начали хмуриться и лицо у вас стало несчастным. Я хотел вас разбудить, но тут вы проснулись сами. Приснилось что-нибудь?

Я достала туфли из-под кресла.

— Не помню. Мне никогда ничего путного не снится... Петр Иваныч, я вам завтрак сюда принесу.

— Ни в коем случае. Я встану.

— Вам нельзя вставать.

— Это кто сказал?

— Врач. Она сказала: покой.

— Для мыслящего существа покой — это еще не значит отсутствие всякого движения. Сейчас я покоен как никогда. Но вот что я вас попрошу — на кухне в шкафу бутылка стоит. С коньяком.

— Видела бутылку, по-моему, она пустая.

— Немножко еще есть. Это мое лекарство.

— Коньяк?

— Конечно, сосудорасширяющее. Налейте мне остатки.

Коньяку набралось с рюмку. Петр Иваныч выпил половину, остальное оставил на вечер.

Днем я позвонила ему со склада. Он сказал, что чувствует себя превосходно, и так далее, в таком же тоне.

Я решила купить ему после работы бутылку «лекарства».

На складе я задержалась случайно.

Нам нужно было получить товар на центральной базе. Рита Петровна полдня «выбивала» машину, и я смогла выехать только во втором часу. Машину вел водитель Топорков — я уже знала его, он чаще других бывал на нашем складе. Ничего плохого о нем сказать было нельзя, ездил он хорошо, машину знал, сам выглядел чистенько, в разговоре подпускал словечки вроде «турне», «плебеи», «донкихотство»... Вот только к женщинам относился потребительски: легкие удачи вселили в него уверенность в собственной неотразимости. Но об этом я догадалась уже, когда мы возвращались с загородной базы. Дорога была пустынная, и вот тут мы с Топорковым крупно поговорили. Приехали на склад оба с испорченным настроением. Когда разгружали машину, он сидел в кабине и мрачно поплевывал за окно.

Освободилась я уже после шести и без особой надежды на какие-либо новости прибыла к «своему» кафе. Рабочий день на Главном складе, видимо, закончился, значит, остался один сторож, который, конечно, уже пристроился вздремнуть до вечера, а там, глядишь, уляжется спать по-настоящему — все сторожа, каких я только знала, вели себя одинаково.

Ни беляшей, ни сосисок у буфетчицы не оказалось, но есть хотелось, я взяла сомнительную котлетку. Едва я управилась с нею, как увидела Аллахову.

Я не заметила, когда она вышла со склада, я увидела ее уже под окнами кафе.

Никакого плана у меня не было и на этот раз. Я просто пошла следом за Аллаховой. Она несла сверток, хорошо упакованный в бумагу. Сверток был объемистый, но не тяжелый.

«Двойка», идущая в центр, приближалась к остановке. Аллахова заторопилась, но сверток мешал ей, а народу на остановке скопилось порядочно, и трамвай ушел без нее.

И вот тут мне повезло. Из переулка на проспект прямо на меня выбиралось такси.

Аллахова все еще стояла на остановке. Зеленый огонек за ветровым стеклом машины с шашечками прибавил мне сообразительности, я кинулась навстречу, замахала руками. Водитель затормозил, встревоженно приоткрыл дверку, видимо, подумав, что у меня бог знает что случилось.

— В центр, — сказала я.

— Пожалуйста.

Я села рядом, водитель круто развернул. Проезжая трамвайную остановку, он, как положено, сбавил ход.

— Остановитесь здесь! — попросила я.

Он машинально притормозил, хотя здесь остановки запрещены. Я быстро выскочила из машины и окликнула Аллахову.

— Вы меня? — не поняла она.

— Садитесь скорее, я вас подвезу.

Аллахова обежала машину, я открыла ей заднюю дверку, водитель тронул, как только она успела сесть, — сзади на нас уже надвигалась зеленая туша автобуса.

Я повернулась к Аллаховой.

Вблизи ее лицо уже не показалось мне симпатичным. Вероятно, из-за глаз, они были холодные и прозрачные. Слишком прозрачные, чтобы в них можно было что-либо прочитать.

Она смотрела на меня вопросительно.

Видимо, наша мимолетная встреча в Управлении ей не запомнилась.

— Видела вас в Торге, — пояснила я.

Аллахова промолчала.

— Я работаю у Риты Петровны.

— Ах, вот что! Тогда я вас тоже знаю. Слыхала, как же. Товаровед, и с высшим образованием, кажется.

— Какое там высшее. Недоучка, познаю все на практике.

— Говорили, что Рита Петровна вами довольна. А ей угодить, как я знаю, трудно.

— Стараюсь. Служу трудовому народу.

— Что вы делали в наших краях? — спросила Аллахова.

Я замешкалась. Нужно было вот сейчас найти точный ответ, который помог бы продолжению знакомства... нельзя было долго размышлять...

— Я искала в ваших магазинах коньяк. Хороший марочный коньяк. Мне сказали, что он бывает в гастрономе на проспекте Дзержинского.

— Зачем вам понадобился именно марочный коньяк?

— Подарок.

— Мужу?

— Нет. Просто хорошему мужчине.

— И вы его нашли?

— Кого, коньяк?

— Нет, хорошего мужчину.

— Вот хорошего мужчину найти оказалось легче.

Аллахова улыбнулась поощрительно:

— А ваш мужчина, он на самом деле хороший?

— Да, очень. Он — пенсионер.

— Ах, вон что! Ну, такой еще может быть.

— Других у меня нет пока. Я же приезжая. Никого не знаю, никуда не хожу.

— Знаете, пожалуй, я вам помогу.

— Чем, мужчиной?

Аллахова рассмеялась:

— Нет, пока только коньяком. Мой знакомый — любитель хороших вин, он всегда их где-то достает...

Она замолчала, раздумывая. Я даже затаила дыхание... Аллахова смотрела на меня вопросительно, испытующе. Но, в конце концов, она ничем не рисковала.

— Вам сколько коньяку?

— Ну, не ящик же. Одну бутылку.

— Господи, всего-то. Я поговорю с ним и позвоню вам на склад.

— Мне неудобно вас затруднять.

— Пустое. Буду рада вам помочь. Может быть, нам повезет, и я найду для вас не только коньяк.

Шутку Аллахова понимала, и в сообразительности ей тоже нельзя было отказать. Будь она менее сообразительна, задача полковника Приходько была бы гораздо легче.

— Он дорогой, кажется, марочный коньяк? — спросила Аллахова.

Плохо верилось, что она не знает, сколько стоит марочный коньяк. Тогда зачем такой вопрос?.. Уже проверяет, как я отношусь к деньгам и сколько их у меня... Неплохо, совсем неплохо. Попробую пойти ей навстречу.

— Не очень, — возразила я. — Двадцать пять рублей бутылка.

— Ого, порядочно.

— Ничего. На заработки не обижаемся.

Аллахова промолчала.

Я не смотрела на нее и не знала, как она отнеслась к такому звонкому заявлению. Только водитель покосился на меня, как мне показалось, неодобрительно. Но водитель-то был, вероятно, порядочным человеком.

Я вышла у Дома офицеров.

— Позвоню вам, — сказала Аллахова. — Рите Петровне не говорите про коньяк, а то она про меня бог знает что подумает.

И она кивнула мне на прощанье, ласково и покровительственно.

Говорят, есть такой закон — «парных случаев». Есть и пословица: «Пришла беда — отворяй ворота!» За одним несчастьем следует второе. Но и удача, в таком случае, тоже не должна приходить одна...

Рядом с Домом офицеров был магазин «Военная книга». Мне захотелось принести своему домашнему больному что-нибудь для чтения. Я купила мемуары военного летчика.

Летчик на фотографии в книге напомнил мне вагонного милого мальчика Лешу. А когда я вышла из магазина — бывает же так! — увидела его самого. Одетый в новенький китель, он блестел на весь проспект своими пуговицами, и не заметить его было просто невозможно. Поэтому я не сразу обратила внимание на его спутницу.

Рядом с Лешей шла Бессонова. Кладовщица Главного склада Торга.

Леша был на голову выше ее, она держалась за его рукав, запрокинув к нему лицо. А он сверху говорил ей что-то нежное. И не нужно было здесь особой проницательности, чтобы понять, что это идут если не молодые муж и жена, то жених и невеста.

Я повернула к витрине магазина, чтобы не навязывать Леше нашу встречу: кто знает, как отнеслась бы его спутница к подозрительному вагонному знакомству, и предоставила Леше возможность меня не заметить.

Но Леша заметил.

В стекле витрины отразилось сияние его пуговиц.

Последовали обычные вопросы: «Как живете, что делаете?» Потом Леша познакомил меня со своей спутницей.

Бессонова протянула руку доверчиво, без ревнивой подозрительности, чем сразу же понравилась мне. И ладошка у нее была мягкая и маленькая, как у ребенка. Леша не сказал: «Это моя жена!» — видимо, она еще не была его женой, он сказал просто: «А вот моя Валюша!» Имя подходило ей как нельзя более, зато сама Валюша показалась мне самым неподходящим кладовщиком для склада, которым заведовала такая женщина, как Аллахова.

Я сказала, что случайно познакомилась с ее заведующей. Валюша отнеслась к моему сообщению без всякой радости.

Тут Леша решительно вступил в разговор.

— Вот что, мои торговые работники, не будем загораживать проезжую часть, свернем налево. Вон туда, в ресторан. Женя, пойдемте с нами. Выпьем за мой отъезд.

— Уезжаете?

— Улетаю. В командировку.

— На Север, — пояснила Валюша. — На два месяца.

— Валюша, всего на полтора.

— Бросает меня одну.

— Не бросаю — покидаю вынужденно.

Валюша потерлась щекой о его рукав с нашитым пропеллером.

— Пойдемте с нами, — попросила она. — Веселее будет. А то я там еще и реветь начну.

Мне очень не хотелось идти в ресторан. Мне хотелось домой. Выпить с Петром Иванычем кофе по-бразильски. Поиграть в шахматы. Посмотреть телевизор. Мне очень не хотелось сейчас смотреть на Валюшу Бессонову.

Но тень Аллаховой падала и на эту девочку...

— Ладно, — сказала я. — Только мне нужно позвонить домой.

Мы вошли в ресторан. Мои спутники направились в зал, а я, извинившись, — к телефону-автомату. Телефон был занят. Вероятно, Петр Иваныч вел консультацию из дома с одним из своих подопечных авторов. Пришлось подождать. Наконец, он мне ответил.

— Порядочному больному в постели лежать нужно, — ворчала я, — а не сидеть по часу у телефона.

— А я непорядочный.

— Это я и сама вижу. Как вы там?

— Превосходно.

— Конечно. Я вам книжку купила.

— Очень хорошо. А принести не можете? Откуда звоните?

— Из ресторана. Знакомых встретила.

— Хорошие хоть знакомые-то?

— Хорошие. Вместе в вагоне ехали.

— Ну, тогда — конечно. Поди, пить будете?

— А как же?

— Тогда последнюю рюмочку за мое здоровье...

— Обязательно.

— ...вылейте!

— Как вылить, куда?

— На пол вылейте, бестолковая вы девчонка!

— Ах, вон что. Не знаю, на пол-то... оштрафуют еще. Не бойтесь, не сопьюсь.

Леша уже заказал бутылку сухого вина, графинчик коньяку и фрукты. Валюше он сразу налил вина, а на меня взглянул нерешительно.

— Что будете пить, Женя?

Тут я опять вспомнила о своей неподходящей внешности. И если мне незачем было играть перед Лешей, то здесь сидела еще Бессонова...

— Налейте мне коньяку.

Вообще-то я не любила крепких вин, но в институте, на всяких там междусобойчиках, приходилось пить всякое. Считалось правилом хорошего тона пить водку не морщась. У меня это получалось не хуже, чем у других.

Леша послушно налил мне коньяку. Мы чокнулись, я отважно выпила свою рюмку. Кажется, на Валюшу это произвело впечатление.

— Когда улетаете? — спросила я у Леши.

— Завтра.

Бессонова сразу низко наклонилась над своим бокалом, и слезинки закапали в вино.

— Ну, что ты, Валюша! Ну, не нужно, я же скоро вернусь.

— Скоро?.. Через два месяца.

— Ну и что — два месяца. Они знаешь как быстро пройдут. А как вернусь, мы поедем с тобой на юг.

Бессонова подняла голову и вытерла глаза:

— Насовсем?

— В отпуск. На месяц.

— Совсем бы отсюда уехать.

— Совсем меня не отпустят. А чем у нас здесь плохо? Вот зимой поедем в наш санаторий.

— Холодно здесь...

— Мы будем с тобой ходить на лыжах.

— Я не умею на лыжах.

— Да я тебя научу. Ты у меня еще так будешь ходить на лыжах...

Милый мальчик Леша... Он так хорошо сказал это: «Ты у меня!»

Невесело было все это мне слушать. Я предполагала, что не будет у них ни лыж, ни санатория... Независимо от того, узнаю я что-либо новое или нет. Зло уже совершилось, и за преступлением последует наказание. Они еще ничего об этом не знают, а я знаю, но уже ничем не смогу им помочь.

У меня появилось ощущение какой-то вины перед ними, перед Бессоновой за то, что мне лично не угрожает такая беда, как ей.

Я смотрела на ее глаза, набухшие слезами, и мне казалось, что она уже сама чувствует, ожидает эту страшную беду.

— Допьем! — Леша поднял рюмку.

— За хорошую вам дорогу! — пожелала я ему.

— За хорошую вам работу! — сказала мне Валюша.

Я не знала, чего ей пожелать, чтобы это не было ложью, и только молча кивнула в ответ.

Когда я вернулась домой, Петр Иваныч встретил меня в коридоре, молча покачал головой и пошел на кухню готовить кофе по-бразильски.

С нетерпением я ожидала звонка Аллаховой.

Старалась не отлучаться надолго со склада. Беспокоилась, понимая, как много может значить этот звонок: она или принимает меня в свое общество, или нет. Если принимает, следовательно, решила ко мне приглядеться, не смогу ли я ей быть чем-то полезной — ведь ей необходимы сообщники. Если не позвонит, значит, я ей чем-то «не показалась», мне придется начинать все сначала, и решение задачи усложнится во много раз.

Я потеряла уже всякую надежду...

Аллахова позвонила на третий день. Рита Петровна отсутствовала. Трубку сняла наш бухгалтер и без лишних слов передала ее мне.

Аллахова не назвала себя по телефону — я узнала ее голос.

Она сказала, что выполнила мой заказ и я могу приехать к ней на склад. Когда? Да хотя бы сегодня вечером...

После работы, перед тем как поехать на Главный склад, я купила черный карандаш для косметики. Мазнула по ресницам, поставила в уголках глаз по черточке. Я никогда не делала этого раньше.

Пригляделась к своему отражению в зеркале и решила, что это как раз то, что мне сегодня нужно.

И вот наконец-то я стояла на пороге учреждения, за которым столько дней наблюдала только издали.

— Спокойнее! — сказала я сама себе. — Спокойнее... Не терять хладнокровия...

Главный склад Торга мало походил на наш грязный неухоженный складишко. В вестибюле — узорный линолеум, ковровая дорожка, пальма в зеленой кадушке. На стене висел роскошный красочный плакат: милая девушка советовала хранить деньги в сберегательной кассе, обещая за это автомобили, холодильники и развесистые пальмы Черноморского побережья.

Меня встретила Валюша Бессонова. Она улыбнулась мне, как старой знакомой, и у меня опять стало неуютно на душе.

— Улетел?

— Улетел... Пойдемте, там вас уже ждут.

Она пошла вперед.

Кабинет заведующего складом на нашу «контору» тоже никак не походил. Как полагается солидному кабинету, двери были обиты коричневым дерматином, в шашечку. В двери был врезан американский замок. «Закрываются, значит...» — подумала я.

В углу за полированным письменным столом сидела Аллахова. Она приветливо кивнула, протянула руку. С дивана, стоявшего у стены, поднялся мужчина, полноватый, лет за сорок, с пухлыми губами и лысинкой. Он поклонился мне.

«Колесов!» — подумала я.

Это на самом деле оказался Колесов.

— Наш Олег Владимирович, — пояснила Аллахова, — бог снабжения комбината и наш благодетель в отношении «что достать». Может достать все. С моим кладовщиком, я знаю, вы уже познакомились. Садитесь, пожалуйста.

Она указала на диван, и я послушно села рядом с Колесовым. Он взглянул на мои колени.

— Как там Рита Петровна? — спросила Аллахова. — Усердствует, как всегда? А ты, Валюша, почему, как бедная родственница, подпираешь косяки? Садись. Да не хмурься ты, горе мое! Приедет твой летчик, точно тебе говорю. Такие, как он, приезжают. Вот за Олега Владимировича я бы не поручилась. Он мог бы и не приехать... Олег Владимирович, да не оправдывайтесь, не стройте из себя праведника, зачем это вам. Если перед Евгенией Сергеевной, то ей праведники, думаю, тоже не очень нужны.

Аллахова вела разговор спокойно и уверенно, в ее поведении не было наигранности.

Я слушала ее и понимала, как нелегко будет здесь что-либо узнать.

— Евгения Сергеевна, — продолжала Аллахова, — я передала Олегу Владимировичу вашу просьбу. Кажется, она не доставила ему особых хлопот.

— Какие пустяки! — подтвердил Колесов.

Он поднял с пола портфель, отличный современный портфель, размером с хороший чемодан, щелкнул бронзовой пряжкой и вытащил бутылку.

— Вот — «Ереван». Как я понял, это и требовалось?

— Спасибо!

— Прошу вас. Одной бутылки вам хватит?.. Пока, разумеется!

— О, вполне.

Колесов достал из портфеля такую же вторую бутылку.

— Тогда эту мы разопьем за знакомство. Светлана Павловна, надеюсь, нам разрешит.

Аллахова погрозила пальцем шутливо:

— В рабочем помещении, Олег Владимирович!

— Рабочий день закончился.

— Все равно, что подумает о нас Евгения Сергеевна!

Колесов повернулся ко мне:

— А что подумает Евгения Сергеевна?

Конечно, все это была немудреная разведка, дешевая игра. Но, тем не менее, это была разведка.

— Думаю, что это ценное предложение.

— Видите, Светлана Павловна! На молодежь всегда можно рассчитывать. Валюша, милая, добудь-ка нам рюмки.

— Чего их добывать, — отозвалась Бессонова. — Вон они, в тумбочке, там же, где стаканы. Что, не знаете?

Бессонова явно выходила из игры.

— Валюша! — вступила Аллахова. — Откуда Олегу Владимировичу знать, где у нас рюмки? Достань, пожалуйста.

Колесов подтащил к дивану низенький журнальный столик, который стоял у стены, снял с него какие-то бумаги и рекламные проспекты. На полированной столешнице виднелись многочисленные кольцевые отпечатки.

Бессонова, насупившись, достала из тумбочки пластмассовое блюдечко с рюмками. Колесов ловко откупорил бутылку.

— Мне немного, — сказала Аллахова.

— Я не буду, — отказалась Бессонова.

Я понимала, что сейчас происходят «смотрины», меня проверяют «на вкус и на цвет».

Колесов был понятен, его интерес ко мне элементарно прост. Но доверие Аллаховой нужно еще завоевать. В ее глазах я должна стать этакой лихой бабенкой, которая если еще не научилась ловчить и воровать, то и не против того, чтобы этому научиться, а пока любит пожить в свое удовольствие, не делает из моральных вопросов проблем и умеет пить.

Это была роль Нилы Снижко из первого акта...

Только здесь была не сцена, здесь все было всерьез. Делам Колесова и Аллаховой соответствовали вполне настоящие статьи Уголовного Кодекса. И в бутылке, которую держал Колесов, находился не чай, как на сцене, а настоящий коньяк, который нужно было пить.

Что ж, я и буду пить!..

Я молча подвинула Колесову свою рюмку. Я не сказала: «Ах, мне немножко, чуть-чуть!» Он налил половину, помедлил. Я молчала. Тогда он наполнил рюмку до краев и себе налил столько же. Из портфеля достал целлофановый пакет с засахаренными дольками лимона, надорвал его и положил на стол.

Я заметила, что Аллахова с любопытством поглядывает на мою порцию коньяка — рюмка была внушительной.

Колесов произнес обычную формулу:

— Со знакомством!

Однако ни он, ни Аллахова не пили, а продолжали за мной наблюдать. И тогда я махом выпила весь коньяк. Не спеша поставила рюмку на стол.

— Ну, вы молодец! — сказала Аллахова.

Я сделала вид, что не сразу поняла, к чему относится эта похвала, потом пожала плечами, как бы говоря: «Ну, подумаешь, какие пустяки!»

Колесов пододвинул мне пакет с лимоном. Я взяла одну дольку, аккуратно стряхнула с нее сахар. Я боялась здесь «пересолить», но, кажется, все сошло. Только Валюша взглянула на меня с брезгливым сожалением.

Надо было рассчитываться с Колесовым. Я положила бутылку в свою сумку и достала из нее четвертную.

Колесов было запротестовал, и весьма энергично:

— Бога ради, Евгения Сергеевна!

— Нет-нет! — заявила я. — Вы еще успеете подарить мне следующую бутылку.

Я решительным жестом положила деньги на стол. Он вздохнул, пожал плечами и полез за бумажником.

Он не успел его достать. В кабинет быстро вошла, почти вбежала уже знакомая мне бронзово-рыжая заместительница Аллаховой. Увидя меня — постороннего человека, — она несколько замешкалась.

— Ты чего, Таня? — спросила Аллахова.

В это время дверь слегка приоткрылась и мы заметили в просвете синюю милицейскую форму.

Это был очень молодой лейтенант милиции, он вежливо задержался на пороге.

— Разрешите?

— Пожалуйста, — ответила Аллахова.

Лицо ее стало чуть напряженным.

Колесов поспешно поставил на пол недопитую бутылку с коньяком. Потом заметил деньги на столе, смял их в кулаке, сунул в карман. Бессонова откинулась на спинку стула и, широко открыв глаза, со страхом и ожиданием уставилась на лейтенанта.

Если лейтенант и обратил внимание на ту оторопь, которая охватила при его появлении всю компанию, то вряд ли сделал из этого какой-нибудь вывод.

Даже я растерялась поначалу, подумав, что районное отделение милиции, нащупав в своем районе какие-то следы деятельности Аллаховой, решило проявить самостоятельность и инициативу. Но тут же я сообразила, что в таком случае все было бы сделано иначе.

Аллахова поняла это, вероятно, даже раньше меня.

Сейчас она уже просто приветливо и внимательно разглядывала лейтенанта. Тот козырнул, представился:

— Из отдела охраны. Мог бы я увидеть директора?

Возможно, он хотел сказать «заведующего», но спутался, и Аллахова тотчас заняла свое режиссерское место.

— Что-то я вас не помню, — протянула она. — Вы, вероятно, недавно у нас работаете?

Это «у нас» прозвучало убедительно. Лейтенант понял. Он достал из кармана кителя удостоверение. Аллахова прочитала его не спеша, внимательно и вернула владельцу.

— Видите ли, — сказала она, — директора здесь нет. Их вообще не бывает на товарных складах. На складе есть заведующий. Валюша! Подай товарищу из милиции стул.

Валюша, наконец, очнулась, вспыхнула. Нервно вскочила, подвинула стул лейтенанту и сама отошла в угол к стене. Лейтенант поблагодарил, снял фуражку и сел. Аллахова улыбнулась ему ласково.

— Вообще-то рабочий день у нас закончился. Задержались мы случайно. Небольшое торжество, знаете...

— Я тоже зашел случайно, — заторопился лейтенант. — Был в ваших краях. Могу прийти завтра, в рабочее время.

— Ну, зачем вам лишний раз заходить. Может быть, мы все выясним сейчас.

— Вы подавали заявку на охрану склада?

— На охрану? Не помню. Таня, мы подавали такую?

— Да, еще в прошлом месяце.

— Значит, подавали. Неправильно написали, товарищ лейтенант?

— Нет, все правильно. Только мне нужно осмотреть охраняемые помещения. Проверить исправность затворов и самих дверей.

— Понятно.

— Но если сегодня поздно...

— Ничего. Для милиции мы готовы и задержаться. Вот моя заместительница Тиунова Татьяна Николаевна. Она вам сейчас покажет все наши затворы и замки. Таня, пройди с молодым человеком, пожалуйста.

Улыбаясь лейтенанту, поводя пышными плечами, Тиунова пригласила его в склад. Возле дверей они разыграли небольшую сценку «Проходите, пожалуйста!», и лейтенанту удалось пропустить Тиунову вперед. Кажется, вызывающая внешность спутницы произвела-таки на него впечатление: в конце концов, он был еще совсем молодой человек, и в жизни его интересовали не одни только затворы и замки.

Когда за ними закрылась дверь, Колесов облегченно вздохнул и откинулся на спинку дивана.

Аллахова глядела на него неодобрительно:

— Чего вы переполошились, Олег Владимирович? Даже смотреть на вас было неловко.

— Сам не знаю, — сказал Колесов. — Вот, грешен — не люблю милицию. Понимаю, что нужна, что меня бережет — и все такое. А вот как будто опасаюсь. И почему бы это? А вы как относитесь к милиции, Евгения Сергеевна?

Он явно пытался притушевать свое смущение.

— Тоже побаиваюсь. Нашему брату — торговому работнику — от милиции одни неприятности.

— Вот, вот! — обрадовался Колесов. — Именно так. А кто из нас в чем не грешен. Купил не там, продал не так, гляди...

Колесов замолчал внезапно, и я увидела, что он смотрит на Бессонову. И Аллахова тоже смотрит на нее. А Бессонова стояла в углу, запрокинув голову. Лицо ее было бледным, глаза крепко зажмурены, и по щекам сбегали слезинки.

— Валюша... — тихо сказала Аллахова. — Что с тобой? Чего ты молчишь, я тебя спрашиваю!

Бессонова не отвечала, и в комнате повисла тревожная тишина. Колесов взглянул на меня, беспокойно задвигался. Потянулся было за бутылкой, но раздумал. Лицо у Аллаховой опять стало напряженным, как при появлении лейтенанта милиции. Я была уверена, что, не будь меня здесь, она сейчас, вероятно, крикнула бы на Валюшу, хлопнула ладонью по столу или даже ударила бы ее.

Бессонова резко повернулась и, не сказав ни слова, вышла.

Когда Аллахова обратилась ко мне, лицо ее было уже мягким и приветливым.

— Извините нас, Евгения Сергеевна, за семейную сцену.

— Ну, что там, — сказала я. — Не пойму только, чего она расстроилась.

— А, пустое. Жених улетел, вот и переживает. А тут еще Олег Владимирович со своими страхами...

— Я, кажется, ничего такого...

Я понимала Аллахову, но вот Колесов сейчас ее не понимал.

— ...Со своими страхами, — продолжала Аллахова, — не ко времени напомнил ей... Мелочи все, дело прошлое, а вот она все еще побаивается.

Будь я тем случайным человеком, за которого Аллахова меня принимала, я бы по ее подсказке должна была подумать, что у Бессоновой в прошлом имелись какие-то свои грешки, этим и объяснялась странность ее поведения. Она говорила спокойно и непринужденно, смотрела мне прямо в глаза. И я невольно позавидовала ее умению владеть собой.

Однако визит мой уже затянулся. Аллахова не стала меня задерживать.

— Олег Владимирович, ты проводишь нашу гостью. А я уж лейтенанта подожду, вдруг у него вопросы появятся по поводу наших затворов и замков. Да и Валюшу успокоить надо. Жалко девочку все-таки. Я думаю, мы ненадолго расстаемся, Евгения Сергеевна?

Я тоже хотела на это надеяться.

Колесов пытался поймать такси, но пришлось ехать троллейбусом. Был вечерний «час пик», люди ехали с работы. В толкотне, как бы охраняя меня, Колесов пустил в ход весь арсенал всяческих «случайных» прикосновений. Деваться мне было некуда, а ссориться с ним было нельзя. Он усиленно приглашал меня к себе домой — жена его в отъезде, дома только теща с внучкой, которых можно отправить в кино. Я постаралась выбраться из троллейбуса, не доехав до своей остановки — Дома офицеров.

Колесов собрался было выйти вместе со мной, но я отговорила его.

У автомата с газированной водой я намочила платок и старательно стерла тушь с глаз и ресниц. Игра моя на сегодня закончилась.

Я вручила бутылку Петру Иванычу. Он поблагодарил, посмотрел на этикетку, сказал «Ого!», взглянув на меня.

— Опять?

— Да. Опять.

— Знакомые попутчики?

— Нет, знакомые тех попутчиков.

— Мужская компания?

— Были и женщины.

— И они тоже употребляют?

— Конечно! Петр Иваныч, вы отстаете от жизни. Сейчас женщины тоже пьют. Не пьют только те, которым не подают.

Выпитый на пустой желудок коньяк все же действовал, иначе я не опустилась бы до столь дешевого острословия. Увы, слово не воробей... Петр Иваныч взглянул на меня укоризненно.

— Извините меня, — сказала я.

Не хватало, чтобы и в его глазах я выглядела пьющей в сомнительных компаниях бабенкой. Выбранная мною линия поведения несла непредвиденные издержки...

От полковника Приходько мне не звонили. Я не звонила им тоже, считая, что у меня не столь уж много новостей, которые стоили бы специального сообщения.

На следующий день я не поехала в свое кафе.

Можно было и далее наблюдать за посетителями Главного склада Торга, но теперь там меня знали в лицо, не следовало попадаться на глаза своим новым знакомым без особой на то нужды.

Петр Иваныч все еще отсиживался дома. Мне хотелось купить своему больному свежих фруктов, и я в обеденный перерыв отправилась на Центральный рынок. Пора было познакомиться и с этим торговым заведением. Неторопливый трамвай доставил меня к остановке «Зоопарк».

Крытое здание Центрального рынка было огромно, как ангар.

Неподалеку у входных дверей рынка я заметила группу женщин. Они что-то оживленно разглядывали, передавая из рук в руки. Одну из женщин я узнала.

Это была Валюша Бессонова.

Она продавала меховой воротник, кажется, соболий.

Я уже знала, что такие воротники обычно не поступали в свободную продажу, с товарных складов они распределялись сразу по пошивочным ателье. Значит, воротник был со склада Аллаховой. Превратить добычу Аллаховой в деньги надлежало Бессоновой.

Женщины с вожделением мяли воротник, трясли, дули на мех, разглядывали государственное клеймо. Валюша настороженно поглядывала по сторонам.

Беспокойство ее было понятным. Торговля вещами на улице запрещена. Да еще продавать такую дорогую штуку, как соболий воротник. Вероятно, Валюша не раз бывала здесь, и пока ей все сходило с рук.

Но тут я заметила молодого человека в сером пальто.

Он стоял в сторонке, возле тележки мороженщицы. И я обратила на него внимание только потому, что среди всей этой суеты он один никуда не торопился.

Но было заметно, что группа женщин уже привлекла его внимание. Без сомнения — это был мой коллега, работник райотдела милиции.

Если он задержит Валюшу, то может испортить нам с полковником Приходько всю игру.

Я решительно протолкалась через окруживших Валюшу женщин и тоже потянула за воротник. Но за него уже ухватилась рослая дама с перламутровым маникюром и решительными манерами.

— Очень похоже на крашеного кролика, — сказала я.

— Вы так думаете?

Дама засомневалась, сопротивление ее ослабло, и я полностью завладела воротником.

— Сколько вы просите?

Валюша ответила. Она, конечно, узнала меня и сейчас несколько оторопела от моего вмешательства, но сообразила, видимо, что все это неспроста.

— Я возьму его. Отойдемте в сторону.

Предупреждая возможную конкуренцию, я решительно скатала воротник в трубочку.

Покупательницы разошлись.

Вот тут-то молодой человек в сером пальто направился к нам. Но он уже не успевал.

— Уходи! — шепнула я Валюте. — Милиция. Оставь воротник у меня.

Магическое слово «милиция» прибавило Валюше расторопности, она мигом затерялась среди людей, входивших в просторные двери рынка. А я с воротником в руках двинулась навстречу молодому человеку.

Ему важнее было задержать продавщицу, но он сообразил, что уже вряд ли ее найдет, а тем временем исчезнет и покупательница с воротником.

Поэтому он остановил меня.

— Минуточку, гражданка. Пройдемте со мной, пожалуйста.

И мы прошли.

Дежурная комната находилась тут же, в помещении рынка. Молодой человек показал мне удостоверение. Все шло по известному мне порядку, поэтому официальную часть мы закончили быстро. На мое счастье, он не обратил внимание на то, что воротник соболий и продажа его частным образом уже может говорить о каком-то серьезном нарушении торговой дисциплины, а то и о воровстве. Но я не стала ему ничего подсказывать, разумеется. Он вернул воротник и прочитал коротенькую лекцию о покупке и продаже вещей в неустановленных местах. Я пообещала ему больше не делать этого, и наш разговор мирно закончился.

Я успела купить и яблок Петру Иванычу.

Когда я уходила с рынка, в дверях кто-то придержал меня за локоть. Это оказалась та самая дама с перламутровым маникюром, моя недавняя конкурентка. Она отвела меня в сторонку и попросила уступить воротник ей. Видимо, у дамы имелись лишние деньги, она предложила мне на полсотни больше, чем я заплатила бы, купив мех у Бессоновой.

Было заманчиво заявиться к Аллаховой не с воротником, а с готовыми деньгами. Но тут же я подумала, что такая излишняя активность может вызвать и лишние подозрения. Да и покупательница мне решительно не нравилась.

Словом, я вернулась домой с яблоками и с воротником.

Все эти дни, как я считала, мне здорово везло.

Не избалованная удачами, я уже стала побаиваться, что судьба стала слишком ко мне благосклонной и не собирается ли она подложить мне свинью — так, что все мое везение оборвется разом. Это опасение заставило меня действовать особенно осторожно и обдуманно.

Теперь у меня была причина посетить Аллахову без приглашения.

Я решила, что могу заявиться на Главный склад без предварительного доклада. Без телефонного звонка. Неожиданно.

Когда появляешься неожиданно, обычно больше видишь.

Я обернула воротник газетой, засунула его в сумку. В сумку можно положить и перчатки: их легко позабыть там, куда хотел бы еще раз вернуться.

На этот раз в вестибюле Главного склада меня никто не встретил. Я прошла по пустому коридору к кабинету Аллаховой и взялась за ручку двери.

В кабинете говорили громко, а дверь была прикрыта неплотно, я сразу узнала высокий детский голосок Бессоновой: «Нет, я не буду это подписывать, Светлана Павловна... Нет, не хочу — и не заставляйте меня...»

Я бы еще постояла возле дверей и, наверное, услышала бы еще что-то интересное, но за моей спиной, в коридоре, послышались шаги. Тогда я приоткрыла дверь кабинета и спросила громко:

— Можно?

Разговор оборвался разом.

Аллахова, увидев меня, улыбнулась. Удивительно, как быстро ее лицо меняло выражение.

— Проходите, Евгения Сергеевна!

Валюша Бессонова стояла возле стола. Она чуть повернулась ко мне, кивнула и опять упрямо потупилась. Перед ней на столе лежала книжка фактур — документов, по которым отпускается со склада товар. Аллахова тут же убрала книжку и спрятала ее в ящик стола. Я успела заметить, что фактура была уже заполнена. Не хватало только подписей.

Вот какую бумагу Бессонова отказывалась подписать. Почему?..

Я подошла к дивану и с простецки-торжествующим видом — смотрите, какая я удачливая! — повесила на спинку соболий воротник.

— Ну, видишь, Валюша! Все обошлось. Говори спасибо Евгении Сергеевне, — обрадованно произнесла Аллахова.

Бессонова резко вскинула голову. Глаза ее были красны, губы нервно подрагивали, казалось, она скажет сейчас, что разговор шел не о воротниках, а совсем о другом. И в отчаянной запальчивости своей она готова была позабыть, что разговор этот не для посторонних... Но и здесь Аллахова овладела положением:

— Ладно, ладно, успокойся. Не буду я тебя больше с воротниками посылать. Не расстраивайся. Иди, там тебя девушки ждут товар принимать. Машина с базы пришла.

Как бы запнувшись на еще не сказанном слове, Бессонова медленно повернулась и вышла. Аллахова смотрела ей вслед с выражением неподдельного участия и озабоченности.

— Вот беда мне с этими влюбленными. Совсем невозможная стала в последние дни. Или разлука с женихом так на нее действует?

— Может, и разлука, — согласилась я.

— И с вами такое бывало?

— Случалось. Еще в школе в учителя истории влюбилась. Даже хотела на второй год остаться, чтобы только из класса не уходить.

Аллахова посмеялась, приняв это за шутку, хотя я говорила чистую правду.

— Вот чего со мной не было, того не было, — призналась она. — Встречалась — расставалась, — она помолчала. — А что там случилось с воротником?

Я рассказала.

— Только и всего? — удивилась Аллахова. — А девчонка перепугалась.

— В нашем деле перепугаться не трудно. Особенно, если уже попадал в такую историю.

— А вы попадали?

— Бывало.

— И серьезно?

Я пожала плечами.

— Нет. Отделывалась легким испугом.

Как ни беспечен был разговор, как ни владела собой Аллахова, чувствовались за ее словами озабоченность и напряженность. Отказ Бессоновой подписать фактуру чем-то задел Аллахову, заставил ее забеспокоиться, хотя она сама была материально ответственным лицом и свободно могла обойтись без подписи кладовщика.

Объяснение напрашивалось одно — фактура была фальшивая.

Как бы посмотреть на эту фактуру?..

— Что поделывает ваша Рита Петровна?

— В хлопотах, как всегда.

— Досаждает она своим усердием?

— Привыкла уже.

Я чуть передвинулась на диване, чтобы увидеть ящик, в который Аллахова положила фактуру. В замочной скважине ящика торчал ключ.

Закрывает ли она замок, когда уходит? Если и закрывает, то не каждый раз. Кругом свои люди, чего ей опасаться. А фактура, пока она еще в ящике стола, не является ни уликой, ни вообще документом. И прятать ее пока нечего, никто не сможет доказать, что она выписана с преступными намерениями.

— Светлана Павловна, — сказала я. — Разрешите мне воспользоваться случаем, что я у вас здесь. В Управлении Торга Главный склад ставится в пример всем другим, и вы занимаете первое место. Я еще молодой товаровед, мне можно у вас поучиться многому. Потратьте на меня полчаса времени, покажите, как работает ваш склад, как работаете вы и ваши помощники.

— Пожалуйста!

— Если вас не затруднит.

— Конечно, нет.

Я поднялась с дивана.

Только бы Аллахова не закрыла стол!

— Не хочу сказать, что мне нечему учиться у Риты Петровны, — продолжала я. — Но наш складик не сравнишь с вашим.

— Конечно! — согласилась Аллахова.

Она вышла из-за стола, и я вздохнула облегченно. Оставалась еще дверь, на ней американский защелкивающийся замок.

Аллахова подошла к вешалке в углу, откинула занавеску, достала два синих халата и предложила один мне. Там же, на вешалке, я заметила черное мужское пальто. Несомненно, это было пальто Королева, которое он оставил, надев новое вместо него.

В дверях кабинета Аллахова пропустила меня вперед. Я ожидала щелчок закрывающегося замка, но дверь прикрылась бесшумно. Очень хорошо!..

Моя экскурсия по складу заняла минут тридцать. Я шла за Аллаховой, слушала, задавала вопросы, испытывая невольное уважение. Сколь ни плохо я еще разбиралась в торговых делах, но могла заключить, что внешне порядок на складе был образцовый. И Управление Торга имело основания занести фамилию Аллаховой на доску Почета.

А сейчас мне нужно было как-то вернуться в кабинет.

Мне помогла Тиунова.

Она попросила Аллахову взглянуть на разбитый ящик, в котором пришли поврежденные товары. Я не пошла за ними, а направилась к выходу.

— Извините меня, — сказала Аллахова. — Я ненадолго.

Не торопясь, я пересекла двор, у дверей конторы оглянулась. Аллахова только появилась в дверях склада. Ей предстоит еще пройти по двору, и даже если ее никто и ничто не задержит более, у меня есть в запасе не менее десяти секунд.

Если все точно и заранее рассчитать, за десять секунд можно сделать многое.

Когда Аллахова вошла в кабинет, я стояла возле вешалки и снимала халат. Не думаю, чтобы у нее могли возникнуть какие-нибудь подозрения. Вот если бы только она сняла отпечатки с ручки ящика своего стола...

Уже на трамвайной остановке я достала карандаш и в телефонном блокнотике записала: «Фактура № 895 на отпуск со склада 57 меховых воротников, на сумму 6576 рублей».

Эта фактура могла оказаться подлинной, по которой какое-то ателье или магазин вполне законно получат для продажи меховые воротники.

Эта фактура может и не выйти со склада — ее, как ненужную, изорвут и бросят в мусорное ведро.

Но фактура могла оказаться и той самой «зацепочкой», которую дожидается полковник Приходько... И тогда моя запись — это начало конца «фирмы» Аллаховой.

Положив блокнотик в свою сумку, на самое дно, я невольно вспомнила холодный коридор, дверь, лязгающую замком, узкое окно, перечеркнутое железным переплетом, и свою мать в черном бушлате, бредущую по коридору впереди конвойного, с руками, закинутыми за спину...

Назавтра была суббота — выходной день.

Еще с утра я почувствовала себя неуютно. Или не выспалась, или же устала от общения с людьми, которых не любишь и не уважаешь, с которыми приходится приветливо говорить, подчиняя расчету свои слова и поступки.

Хотела заняться простыми и бесхитростными делами.

Я решила начать с кухни.

Пришла пора внести разнообразие в наше полуфабрикатное меню. А что, если испечь оладьи?

Не имея никаких кулинарных талантов, я все же знала, что оладьи — это не бог весть какая сложная проблема, если у тебя есть под руками блинная мука. А муку я купила заблаговременно. Настало время проверить, что из нее может получиться. К оладьям имелась банка сардин в масле, а на сладкое — абрикосовый джем.

Петр Иванович, ошеломленный моей кухонной суетой, попросил разрешения присутствовать и уселся в сторонке на табуретку, попыхивая своей трубочкой. Я забыла сказать, что он изредка, под настроение, покуривал.

— Давно не видел, как женщины пекут оладьи, — изрек он. — Особенно молодые женщины, возраста моей дочери.

— А ваша дочь разве не пекла вам оладьи?

— Моя дочь? Да она отроду не пекла оладьи ни для кого. Притом, если бы вы были моей дочерью — это было бы совсем другое. Вы хотя по возрасту и годитесь мне в дочери, но все же не моя дочь, на которую распространяется родительский комплекс... А вообще-то, чего ради на вас напало сегодня такое творческое настроение?

— Сама не знаю. Кухонная стряпня — удел семейной женщины. Возможно, решила вспомнить, что когда-то была семейным человеком.

— Скажите, как расхвасталась. Она была семейным человеком. Жила вдвоем с мужем — какая же это семья?

— А что же это такое, когда вдвоем с мужем?

— А так, ничего. Разнополое содружество.

— Содружество все-таки... А если и дружбы нет?

— Тогда — симбиоз. Семья начинается, когда есть дети.

Я резко шлепнула тесто на сковородку, горячее масло брызнуло мне на руку, я зашипела и чертыхнулась, конечно, про себя.

— Да, — согласилась я. — Значит, семьи у меня не было.

— Ничего, какие ваши годы. Еще будет.

— Конечно. Куда денешься.

Я сняла со сковороды первую порцию.

— А как вы, Петр Иваныч? У вас была дочь, но не получилось семьи?

Петр Иваныч посопел потухшей трубкой. Я достала с полки спички.

— Не получилось, — согласился он. — Вероятно, здесь виноват Джек Лондон, его возвышенное отношение к женщине, которую он воспевал в своих романах. Если бы в своей юности я увлекся не им, а, скажем, Чеховым, все было бы иначе.

— Да, к женщинам они относились по-разному.

— Конечно! В чеховских рассказах не найдешь женщин, в которых юноше захотелось бы влюбиться. Зато все литературные героини Джека Лондона ослепительно хороши. Я поверил ему на слово. Как только знакомился с девушкой, возносил ее на пьедестал и начинал на нее молиться. Каждая девушка не против того, чтобы на нее молились, но не хочет вечно обитать на небесах. Поэтому все мои романы заканчивались тем, что моя богиня находила себе более практичного поклонника.

— А ваша жена?

— Моя Мария Семеновна тоже была практичной девушкой и решила, что мой идеализм — временное явление. Вроде юношеских прыщей на носу. Что все это пройдет, как только в силу вступят нормальные земные отношения. И правильно, мой идеализм прошел. Весьма быстро я убедился, что моя Машенька — это не Мод Брустер из «Морского волка». Появившаяся дочь уже не могла ничего изменить. Разочарование мое было слишком велико, чтобы остаться незамеченным... Моя жена тоже поняла, что я не герой ее романа. Она была женщина решительная, и у нее появился другой муж.

— Более материальный, — вставила я.

— Да, он был главный бухгалтер какого-то там комбината.

— И он принес ей счастье?

— Нет, не принес. Но это уже другая история. А я посвятил свою жизнь журналистике.

— Конечно, журналистика этого стоит... Ну, оладьи готовы.

— Выпьем марочного?

— Не искушайте.

Мы быстренько прикончили первую порцию оладий с сардинами, принялись за вторую, и тут зазвонил телефон.

— Вот! — заворчала я. — Спокойно не поешь.

Я сняла трубку, не успев проглотить очередную оладью. Ответ мой прозвучал невнятно, пришлось повторить:

— Да, да! Это квартира. Совершенно верно: Бухова Петра Иваныча. Почему вам отвечает женский голос?.. Этот голос появился здесь недавно. Как я понимаю, вам нужен мужской голос.

Подошедший Петр Иваныч взял трубку.

— Так это ты, Максим! Давно приехал?.. Ну, как там живут в Якутии?.. Хорошо живут? Вот и мы хорошо живем. Женский голос?.. Как тебе сказать. Ты приходи сам. Вот я и говорю — приходи! На оладьи. Да, даже так! Послушай-ка... вот, не успел ему сказать...

— Чего не успели сказать?

— Мужской секрет.

— Люблю мужские секреты.

— Я тоже люблю... Значит, сейчас к нам придет Максим Крылов, работник Ордынской районной газеты. Максиму чуть больше тридцати — старый журналист. Еще школьником приносил ко мне свои очерки. С отличием окончил институт. Итак...

— К нам приходит молодой человек.

— Правильно. Что нужно сделать?

— Не знаю.

— Думайте, думайте.

— Да, завести еще оладьи.

— В жизни не видел такой бестолковой девчонки! Приходит молодой человек. Красивый и черноглазый, а она про оладьи.

— Я же не знала, что он черноглазый.

— Да, да, и с таким вот носом. Вы сейчас пойдете, снимете ваши джинсы.

— Дальше что?

— И наденете красивое платье. Самое красивое.

— Зачем? Он, поди, еще и женат.

— А вам-то что?

— Вот так так!

— У него даже дочь есть.

— Тем более.

— У него есть дочь, но нет жены. Она была геологом и погибла от клещевого энцефалита. Я ее хорошо знал. Не принято плохо отзываться об умерших...

— Вот и не отзывайтесь.

— Словом, они не были счастливы... Так вы наденете красивое платье?

— Вы хотите нас сосватать?

— Господи! И не подумаю. Такую пьянчугу — за такого милого мальчика. Просто я хочу, чтобы вы произвели на него впечатление. Как Мод Брустер.

— А он любит Джека Лондона?

— Любит, любит. Каждый порядочный мужчина должен любить Джека Лондона. Максим только торговых работников не любит.

— Почему?

— А вы не догадываетесь, почему иногда работников торговли не любят? Вот вы ему понравитесь...

— Но я тоже торговый работник.

— Ладно, ладно. Вы ненастоящий торговый работник.

Я внимательно посмотрела на Петра Иваныча, но он уже заковылял на кухню и включил свою кофейную молотилку.

Переодеться я так и не успела. Тут же вскоре звякнул дверной звонок.

Я открыла.

Максим был высокий и темноглазый. Крупные черты лица и большие руки, выразительные руки рабочего, — им не хватало только мозолей и пятен от въевшейся металлической пыли. А Петр Иваныч упрямо не вылезал из своей кухни, предоставив нам знакомиться самим, и только потом появился в прихожей.

— Здравствуй, Максим! Здравствуй, дорогой мой. Ты мне с приисков алмазик не привез, каратов на пять, для фамильного перстня? Не привез? Строго, значит. А что это у тебя завернуто? Так и знал! Не успел предупредить — трубку ты повесил. Виноградное, сухое?

— Сухое, — подтвердил Максим. — А что?

— И крепость не выше десяти с половиной.

— Не знаю, не смотрел.

— И купил ты это сухое только потому, что услыхал здесь женский голос. А если бы услыхал мужской, принес бы бутылку водки.

— А в чем дело?..

— А дело, Максим, в том, что этому женскому голосу твои десять с половиной градусов, что слону — дробина. Этот женский голос предпочитает водку, коньяк, ямайский ром, что под шестьдесят. На худой конец, спирт или денатурат.

Мне нужно было вмешаться.

— Денатурата сейчас не делают, Петр Иваныч, вы отстаете от жизни. И не пугайте человека, а то он выронит бутылку. Максим, дайте ее сюда. Я с удовольствием выпью с вами сухого вина. Пойдемте в нашу кухню-столовую. Только захватите табуретку.

Давно мне не было так хорошо и беззаботно, как в этот субботний день. Мы ели оладьи и запивали их сухим вином. Максим рассказывал о своей поездке по алмазной Якутии. Как нашел в карьере алмаз с фасолину величиной и уже подумал, что обогатит сейчас валютный фонд страны на полсотни тысяч рублей, но это оказался кусочек стекла от толстой бутылки.

Рассказывал он занимательно и сдержанно, его было приятно слушать, и я чувствовала, что чуточку нравлюсь ему, и чуточку — совсем немного — кокетничала. Петр Иваныч ухмылялся, поглядывая на нас.

Из кухни мужчины направились в комнату Петра Иваныча покурить и поговорить на свободе о высоких материях, я осталась на кухне домыть посуду. Я стояла у раковины, что-то мурлыкала себе под нос, когда зазвонил телефон.

Я не успела к телефону, трубку снял Максим.

— Вы ошиблись, — сказал он. — Здесь такой не живет.

— Кого спрашивают? — поинтересовалась я.

— Какого-то Борисова.

— Борисова?

— Да, утверждают, что это его телефон.

— Борисова, значит... Петр Иваныч, может, это вас?

— Я же не Борисов.

— Кто вас знает. Может, вы бывший граф и когда-то носили двойную фамилию — Бухов-Борисов. А может, вы скрываетесь от алиментов и сменили фамилию.

Шутка не получилась.

Я вернулась на кухню, домывать стаканы, но петь перестала. Я была уже на работе... Звонок мифическому Борисову означал, что меня ждут в «доме под часами».

Максиму нужно было ехать на автобусе в Ордынку — районный центр, в сотне километров от Новосибирска, где он жил вместе с сестрой и своей трехлетней дочерью. Я вызвалась проводить его до троллейбуса. Подождала, когда он уехал. Пропустила еще несколько троллейбусов и уже потом поехала сама.

Дверь открыл Борис Борисович. Плащ и фуражка полковника Приходько уже висели на вешалке.

— Ага, вот и наш Шерлок Холмс, — улыбнулся полковник. — Соскучились, поди, по нас.

— Соскучилась.

— Вот и мы тоже. Уезжали тут на днях с Борисом Борисовичем. В Среднюю Азию. По маку пришлось работать.

— По маку?.. Ах, опиум! — догадалась я.

— Он самый.

— Интересно было?

— Давненько с такими пакостными людишками дела не имел. Борису Борисовичу костюм там попортили.

— Стреляли?

— Нет, ножом. Пришлось новый костюм в починку отдавать.

— А Бориса Борисовича?

— Ему ничего — обошлось.

— Закончили всё?

— Нет. Следствие идет. Еще съездить придется.

Борис Борисович уже нес свой подносик. Мне было не до чая, хотелось начать свой рассказ, и полковник Приходько это заметил.

— Вижу, что у вас новости есть, Евгения Сергеевна. Жду их с нетерпением. Рассказывайте.

Свое сообщение я продумала заранее и постаралась, чтобы оно было обстоятельным и кратким. Совмещать два столь трудносовместимых свойства не просто, но в школе милиции этому уделяли серьезное внимание.

Я изложила только факты, избегая своих выводов.

На это у меня были уважительные причины.

Когда-то преподаватель школы милиции подполковник Свиридов, анализируя одну из моих учебных инспекторских работ, сказал, что в выводах у меня слишком много интуитивного домысла. Действительно, мне частенько не хватало терпения скрупулезно разыскивать факты и складывать из них, как из кирпичиков, фундамент для обобщающего вывода. Частенько я сооружала этот фундамент, руководствуясь одной интуицией, одним махом... и подчас он оказывался из песка. Некоторые мои однокурсники, с которыми я должна была выполнять учебные задания, даже заявляли, что со мной трудно работать. В таких случаях подполковник Свиридов, не говоря лишних слов, передавал мое дело другому партнеру, чаще всего курсанту Аксенову, уже имевшему опыт практической работы в должности следователя.

— Он фантастику любит почитывать. Думаю, с ним вы найдете общий язык.

Не хочу сказать, что наши дела с Аксеновым всегда заканчивались блестяще, но нам иной раз удавалось разгадать весьма запутанные головоломки.

Я не была уверена, что полковник Приходько любит фантастику. Поэтому только изложила замеченные мною факты и сообщила о подозрительной фактуре; записав номер фактуры и другие данные, я передала листок полковнику.

За время моего доклада он не сказал ни слова. Он не переспрашивал меня, не помогал подсказками, когда я останавливалась, подыскивая точное выражение. Он только утвердительно покачивал головой, и мне трудно было судить, где он доволен мною, а где нет.

Постукав ребром блокнота по столу, он повернулся к Борису Борисовичу:

— Что ты скажешь?

— Толково сработано.

— Да, с умом сработано! — подтвердил полковник. — Вы молодец, Евгения Сергеевна. Даже удивили меня своими успехами.

Смешавшись от неожиданной похвалы, я покраснела, но этого, кажется, никто не заметил — полковник Приходько тут же перевел разговор на деловые подробности.

— Давайте вместе попробуем сделать одно предположение по поводу такого, вроде бы мелкого, факта, что замначальника Торга Королев пришел к своей подчиненной Аллаховой на склад в старом пальто, а ушел в новом. Конечно, он мог за пальто это там же и уплатить, хотя и знал, что так делать не полагается. А вот если он за это пальто вообще не заплатил? Как вы думаете, Евгения Сергеевна? Это просто интуитивное предположение, которое ни один следователь не занесет в свой протокол.

— Можно думать, что не заплатил.

— Вот именно: можно думать, что не заплатил. Наводящие обстоятельства: вино, выпивка и прочее. Значит, он рассчитывал, что Аллахова сумеет свести концы с концами, не будет же она платить из своего кармана. В таком случае, он знает, что такое Аллахова. Выражаясь языком наших следовательских протоколов, вступил с нею в преступную связь. Тогда понятно, почему до сих пор ничего подозрительного на Главном складе не обнаружили.

— Ревизии назначает Королев?

— Конечно. И ревизии, и ревизоров. И всегда может Аллахову предупредить. Ревизия, о которой знают, обычно ничего не находит. А Королеву верят — бывший фронтовик, и все такое. За его спиной Аллахова — как за щитом. Уж коли мы предположениями занялись, продолжим их дальше. Чем его Аллахова расположить могла? Неужели деньгами?

Я колебалась секунду. Но я же была на работе...

— Шерше ля фам.

— Так. Значит, ищите женщину

Подозревать лично Аллахову я не решалась, все же у нее был молодой муж. Рассказала о ее бронзово-рыжей заместительнице.

Полковник сильно потер подбородок ладонью.

— Да... Боевой офицер. Ранение имеет... А вот — шерше ля фам...

Он сердито двинул по столу стакан. Мне показалось, что он недоволен мною, моими, прямо говоря, унизительными для Королева предположениями. Но что поделать, если они были. Мне вовсе не хотелось заводить такой разговор.

Полковник Приходько меня понял.

— Только не подумайте, Евгения Сергеевна, что мне чем-то не понравились ваши рассуждения. Вы еще и смелая женщина, скажу вам это без комплиментов, да-да! Вот ты, Борис Борисович, давно знаешь Королева, вместе работали когда-то. Можно подумать о нем такое?

— Можно, — кивнул Борис Борисович.

— Вот видите, Евгения Сергеевна. Можно! Так что не переживайте, никого вы здесь не обидели. А ей-богу, как было б хорошо, если бы вы оказались не правы... Ладно. Хватит нам предположений, перейдем, как говорят, к фактам, — полковник Приходько развернул блокнот, в котором делал записи по ходу моего рассказа. — Согласен, фактура весьма подозрительная. Что ж, теперь будем ждать, где эта фактура появится. Жаль, что получатель не указан, однако номер есть, товар известен — найдем, думаю. Это уже наша забота, Евгения Сергеевна. Лишь бы только она где-нибудь да появилась, эта фактура. Может быть, за нее мы и потянем. Значит, говорите, Бессонова отказалась подписать?.. Жаль девчонку, конечно. Догадалась бы сама к нам прийти.

— Не придет, побоится.

— Но рассказывать будет?

— Рассказывать, думаю, будет.

— И то хорошо. Теперь, Евгения Сергеевна, откройте нам свои производственные секреты. То, что вы порядочных людей к себе располагаете, — я понимаю. А вот как вы с этой компанией сблизиться могли?

По тону вопроса можно было понять, что полковник Приходько задал его не только в интересах дела, но и просто из участия ко мне. Я рассказала про свой метод «непорядочного» поведения.

— Что ж, не скажу, чтобы ваш «метод» так уж мне нравился, но ничего лучшего посоветовать не могу. Вы в стае волков. Кстати, как вы с жильем устроились?

Я рассказала про Петра Иваныча.

— Да, на него положиться можно, — согласился полковник. — Бывал он у нас как-то, помню я его. Только он меня, наверное, уже позабыл. Давно было. Ребят-газетчиков многих вырастил. Навещают они его?

— Ходят. Максим Крылов частенько заглядывает.

— Крылов, говорите? — удивился полковник. — Так, так, значит, Крылов... Вкусный ты чай научился заваривать, Борис Борисович. Фамильные секреты имеешь?

Борис Борисович улыбнулся.

— И откуда у тебя такие таланты, — продолжал полковник, — может быть, зря в милицию пошел, а не по линии народного питания. Почет бы там тебе был, уважение. А у меня чем занимаешься? Жене, детям и рассказать нельзя. Вот работенка, а? Налей еще стаканчик... А вам, Евгения Сергеевна, на прощание, пожалуй, скажу одну вещь.

Полковник Приходько замолчал, поглядывая на меня весело и интригующе. Я подумала, что на самом деле сейчас удивлюсь.

— Первым сигналом, после которого мы начали приглядываться к делам Главного склада, была статья в «Советской Сибири», которая появилась еще два года назад. О непорядках в системе Горторга. Тогда-то и была создана специальная ревизионная комиссия.

— Создана Королевым?

— Королевым. Ревизия ничего не обнаружила. Газете пришлось извиниться перед работниками Торга. Автору статьи крепко дали по шее. Он перевелся в районную газету.

— Максим Крылов?

— Совершенно верно. Статья так и была подписана: «М. Крылов».

Когда я вернулась домой, то сразу заметила на вешалке светлое женское пальто.

Петр Иваныч вышел из комнаты.

— Женя, зайдите ко мне.

— У вас гости?

— Там моя жена... Бывшая.

Марии Семеновне было лет около пятидесяти, некоторые женщины как-то умеют надолго задерживаться в этом возрасте. Седоватые, тщательно уложенные волосы, мелкие черты лица, подкрашенные губы. Умные, чуть усталые глаза, окруженные морщинками.

Она сразу же овладела разговором и повела его так, будто мой приход был задуман лично ею.

— Очень рада вас увидеть. А то мне Петр Иваныч все уши прожужжал про свою соседку. Вы откуда к нам приехали?

Я ответила.

— А как вы попали именно сюда, на квартиру?

Я объяснила.

— Ах, вы родственница Сережи. Так, так... Я очень рада за тебя, Петр Иваныч. То у тебя был в соседях такой хороший молодой человек. А теперь — такая милая молодая женщина. Хотя последнее — не удивительно. Тебе на женщин всегда везло.

— Везло?

— Конечно. Разве тебе со мной не повезло?.. Нет, вы только посмотрите. Он еще в этом не уверен. Мы с тобой встретились, отдали всему должное, затем расстались «без слез, без сожалений». Ты можешь заявить, что это я от тебя ушла. Но, признайся, ты меня не очень-то и удерживал.

Петр Иваныч промолчал.

— Мы разошлись, обогащенные опытом семейной жизни. Я этот опыт решила использовать.

— Я тоже, — усмехнулся Петр Иваныч.

— Ты хочешь сказать, что не женился второй раз. Положим, это не стоило тебе особого труда. Ты из той породы мужчин...

— Мария Семеновна!

— Ах, прости, разговор тебя шокирует. Тогда, может быть, ты приготовишь нам свой кофе по-бразильски, а мы пока поговорим о женских делах. Иди, Петр Иваныч, не беспокойся, я больше ничего про тебя Жене не скажу.

С уходом Петра Иваныча разговор наш утратил веселое настроение.

— Живу на юге, в Краснодаре, — говорила Мария Семеновна. — Решила посетить старые пепелища. Не была здесь два года, с тех пор как развелась со вторым мужем. Завтра уезжаю обратно, домой. Пойдемте на кухню, Женя. А то Петр Иваныч, чего доброго, сюда все задумает тащить.

Мы расположились на кухне за столом.

Петр Иваныч поставил на стол мою бутылку.

— Смотри-ка, — удивилась Мария Семеновна, — у него появился хороший коньяк?

— Это мне Женя купила.

— Молодец. Не ты, конечно, а Женя. Разбирается в хороших винах.

— Еще как, — заметил Петр Иваныч. — Каждый день приходит домой на бровях.

— Петр Иваныч! — возмутилась я.

— Не слушайте его, Женя. Не обращайте внимания. Вернее, не придавайте значения тому, что он говорит. На него самого можете обращать внимание сколько угодно. Это вполне безопасно, даже если бы ему было не шестьдесят, а тридцать, и тогда бы вы могли жить с ним рядом, и он не смутил бы вас ничем. Если бы вы только сами не захотели смутиться. Не смотри на меня с выражением, Петр Иваныч, Женя — взрослый человек. Налей-ка нам по рюмочке... Ты, Петр Иваныч, отстал от жизни. Посмотрел бы, как пьет твоя дочь. Нет, ты не подумай еще что-нибудь...

— Давно ее видела? — перебил Петр Иваныч.

— Была этим летом.

— Как они живут? Ребенка не завели?

— Конечно, не завели. Они мыслят вполне реалистически. Пока не будет двухкомнатной квартиры, законченной диссертации и так далее... Мне кажется, они будут счастливее нас с тобой. Оба друг друга стоят. Два сапога — пара...

— Возможно, — согласился Петр Иваныч.

Мария Семеновна задумчиво повертела в пальцах рюмку.

— Все же... надо было Елене родиться в тебя. Все нормальные дочери рождаются в отца, а тут получилось наоборот. Она была бы порядочной... и несчастной.

— Ты считаешь, порядочность приносит несчастье?

— Нет, просто непорядочные люди чаще бывают очень довольны собою... Впрочем, это моя субъективная точка зрения.

— Существенная поправка. Что же ты рассталась со вторым мужем? Судя по твоим словам, у него хватало непорядочности, чтобы выглядеть счастливым.

— Может быть, мы и выглядели счастливыми. К сожалению, он слишком много внимания обращал на женщин. Я сочла это неопрятным и ушла. С тех пор и живу одна. Кстати, он тоже не женился, хотя один не жил, конечно. Недавно вышел на пенсию, но продолжает работать — торгует газетами в киоске на улице Горской. Богатый холостяк.

— Богатый?

— Своему единственному сыну купил в подарок «Москвича».

— Так выгодно торговать газетами?

— После того, как я от него ушла, он работал главным бухгалтером какого-то комбината.

— Давно его не встречал.

— Все такой же. Привычек своих не меняет. Уверена, что по-прежнему два раза в день бреется.

Петр Иваныч машинально потер подбородок.

— Два раза?

— Да, утром и вечером. По-английски... Хотя чего это мы с тобой о нем разговорились. Вон и Женя заскучала от наших воспоминаний.

Мария Семеновна вскоре ушла.

Нет, мне не было скучно во время ее разговора, когда она подводила какие-то итоги прожитой жизни. Запомнились ее «пепелища» — одно есть и у меня. Запомнился ее второй муж — непорядочный, но два раза в день бреется. По-английски...

На склад мне позвонил Колесов.

Мы с бухгалтером сидели в «конторе» и занимались своими делами. Риты Петровны не было, на ее месте расположилась Маша и развлекала нас воспоминаниями о своей жизни в родном Чугунаше. Голос у нее был звонкий, и не слушать ее было нельзя, а заметить ей, что она мешает работать, у нас не хватало характера — все равно, как обидеть ребенка.

Бухгалтер усиленно дымила «Шипкой», я старалась слушать вполуха.

— Я Димке говорю: «Отстань», а он, ну, никак. Все притесняется и притесняется. А руками туда-сюда, туда-сюда! Я говорю: «Димка, руку убери — вдарю!», а он все лезет и лезет, да ка-ак...

Волнующую историю дослушать не удалось, возле Маши зазвонил телефон. Она испуганно ойкнула, потом обеими руками осторожно сняла трубку, приложила к уху и закричала что есть мочи:

— Я слушаю!.. Да, да, склад это, склад... ково, ково? Здесь она, здесь.

Она глядела на меня, и я взяла у нее трубку.

Колесов поинтересовался, с кем это он сейчас разговаривал.

— Это наша Маша, — объяснила я. — Нет, она очень милая девушка. Если вы к нам придете, я вас обязательно с ней познакомлю.

Маша прыснула, прикрывшись ладонью, и выскочила в коридор. Следом за ней со стола полетели бумаги. Я подняла их, продолжая слушать Колесова. Он сообщил, что у Аллаховой сегодня день рождения и меня тоже будут ждать. Сказал адрес и повесил трубку.

Аллахова приглашает меня на день рождения!

Счастливые случаи продолжают сыпаться на меня. Я мысленно плюнула трижды через левое плечо — не сглазить бы!

Значит, нужен подарок!

Букет махровых гладиолусов обошелся мне в пять рублей. Цветы были великолепные, и дома Петр Иваныч сразу спросил:

— Сколько отдали за цветы?

Я возмутилась:

— Почему вы думаете, что я их купила? Вы уверены, что никто мне не может их подарить?

— Из ваших знакомых — никто. Такой букет мог бы подарить вам только я.

— Или Максим.

— Согласен, или — Максим. Но его сейчас в городе нет. А все ваши знакомые, в лучшем случае, могли бы потратиться на пол-литра, а не на такой роскошный букет. И купили его, конечно, не для себя. У кого-то день рождения?

— Ох, Петр Иваныч! Все-то вы угадываете. Как волшебник...

— Милая Евгения Сергеевна. Я не угадываю. Я старый и мудрый, я давно все знаю, к сожалению.

Я достала из шкафа брючный костюм и единственное приличное платье, купленное мною специально для «представительства» — оно было ярко-красного цвета, как светофор, и если я его надевала, то не заметить меня было невозможно.

Я не знала, как мне одеться. Не знала, кто будет у Аллаховой, какой характер примет торжество, придется мне завоевывать чьи-то симпатии или, наоборот, защищаться от проявления чужих. Судя по всему, на меня имеет виды Колесов. Как я должна повести себя?..

В дверь постучал Петр Иваныч.

— Уже собираетесь?

— Тащите шахматы, Петр Иваныч, часок у меня еще есть.

Петр Иваныч привычно начал расставлять черные фигуры. «Как-никак, а вы все же женщина!» — объяснил он мне свою уступку. «Спасибо, вы очень тонко это подметили», — поблагодарила я.

Я с первых же ходов увлеклась атакой, но мои фигуры стояли неудачно, и пришлось перейти к защите. Подумав немного, я молча начала расставлять новую партию.

— Не любите вы защищаться, — проворчал Петр Иваныч.

— Не люблю.

— В жизни часто приходится это делать.

— По возможности нужно защиту заменять нападением.

Вторая партия протекала с переменным успехом. Мне даже удалось создать серьезные угрозы на королевском фланге противника, но тут я зевнула «качество».

— Грабитель вы!

— «Приличий тут уж нет!» — процитировал Петр Иваныч. — Шахматы — самая жестокая игра. Милосердие здесь исключается самой логикой борьбы.

Мне пришлось сдать и эту партию.

— Ладно, — сказала я. — Может, мне в любви повезет.

Петр Иваныч сердито посопел своей трубкой и принялся искать по карманам спички.

— Опять напьетесь?

— Бог с вами, когда это я напивалась?

— Самое отвратительное зрелище, — бурчал Петр Иваныч, — это пьяная женщина, потерявшая чувство собственного достоинства.

— Я не буду терять собственного достоинства, Петр Иваныч, не ворчите на меня. Лучше посоветуйте, что надеть. Вот этот «светофор» или брюки?

— Конечно, брюки.

— Вы считаете, что мне они более к лицу?

— Я не знаю, что вам более к лицу, как вы изящно выразились, я только считаю, если вы свалитесь под стол, то в брюках будете выглядеть все же более прилично.

— Никогда не падала под стол. И вообще, обещаю, что буду вести себя прилично... насколько позволят обстоятельства. Послушаю вас и надену брюки...

Переодевшись, я показалась Петру Иванычу. Он глубокомысленно оглядел меня:

— Знаете, я предпочел бы все же платье, если бы только вам не пришлось падать под стол.

Он ушел, прихрамывая, окутанный дымом.

Пока я завертывала гладиолусы в целлофан, он вернулся.

В руках его был стакан, наполненный какой-то маслянистой на вид жидкостью.

— Вот выпейте.

— Что это?

— Пейте, пейте!

— А все-таки?

— Старинное гусарское средство, чтобы не опьянеть.

— Вы были гусаром, Петр Иваныч?

— Дед мой был гусаром, болтливая вы девчонка.

— Вы сами-то хоть пробовали ваше средство?

— Мне не требовалось. У меня никогда не было этих... обстоятельств. Но моему деду, говорят, помогало. А ему можно верить, он дослужился до командира полка. Пейте залпом.

Смесь отдавала сливочным маслом и еще чем-то. Петр Иваныч смотрел на меня сердито и заботливо, как будто отправлял неопытного разведчика в лагерь врага для выполнения опасного задания. Впрочем, именно это мне и предстояло.

Как хорошо, что такие люди, как Петр Иваныч, попадаются тебе на пути!..

И я невольно расчувствовалась, у меня, что называется, даже защипало в носу. Пришлось прятать глаза.

Аллахова жила в пятиэтажном доме, первый этаж которого занимал магазин электротоваров.

Возле магазина стоял грузовик с открытым задним бортом. Двое мужчин поднимали в кузов новый холодильник «ЗИЛ». Их действиями руководила полная энергичная дама, — я сразу ее узнала: она собиралась перекупить у меня воротник. По тому, как она покрикивала на одного из мужчин, можно было безошибочно заключить, что это ее муж.

— Гоша, Гоша, осторожнее! Ты не можешь его приподнять, что ли? У тебя отсохли руки?.. Ты поцарапаешь на нем всю емаль.

Она так и сказала «емаль». У нее были слишком яркие губы, фиолетовые подглазья, и вся она показалась мне до предела вульгарной и пошлой. Гоша — тоненький и субтильный — натужно кряхтел где-то под холодильником, второй мужчина, видимо, шофер, принимал холодильник, стоя в кузове грузовика, и не очень-то старался.

Мне стало жаль Гошу.

— Подержите!

Я сунула оторопевшей даме в руки свои цветы и шагнула на помощь Гоше. Вдвоем мы задвинули в кузов белую тушу холодильника. Я забрала цветы и в ответ на благодарность с удовольствием повернулась к даме спиной.

Из магазина вышла продавщица в сереньком «фирменном» халатике.

Дама заспешила ей навстречу.

Мне захотелось проверить свою догадку, я оглянулась.

Так и есть, дама засовывала что-то в карман серенького халатика. Продавщица, для вида, отказывалась. Она показалась мне совсем молоденькой, и если эти деньги, засунутые ей в карман, были первыми незаконно заработанными деньгами, то теперь уж не последними. К ним привыкают быстро, как к рюмке водки, суммы их увеличиваются, и способы их получения делаются все более преступными... Остановить здесь может только случай или ОБХСС.

Меня очень тянуло вернуться, вытащить из кармана фирменного халатика эту отраву, вернуть ее пошлой, вульгарной бабе... но это опять была не моя роль.

Мне очень не хотелось идти к Аллаховой. Хотелось домой. Посидеть с Петром Иванычем у телевизора. Почитать книжку, которая хорошо кончается. Мирно улечься спать и забыть, что есть на свете Главный склад Торга...

Дверь открыла сама Аллахова.

— Наконец-то!

Я вручила ей цветы, она чмокнула меня в щеку.

В брючном костюме из яркого трикотина она выглядела очень эффектно. Неловко было думать, что эта красивая женщина по сути дела — воровка, и самой подходящей одеждой для нее был бы черный стеганый бушлат.

— Рада, что ты пришла. Проходи. Там Олег Владимирович тебя заждался.

Она перешла на «ты», но я решила соблюдать субординацию.

В просторной комнате, где на полу лежал ковер и на стене висел ковер, где в одном углу стоял телевизор «Радуга», а в другом — сервант с антикварным фарфором, за столом сидело шесть человек.

С тремя из них я была уже знакома. Четвертого тоже знала, но вот он меня еще не знал.

— Наше начальство, — представила его Аллахова. — Аркадий Игнатьевич Королев.

Королев приподнялся, я поклонилась.

Двоих я видела впервые. Пожилой круглолицый дядя, простецкой внешности, но с хитрющими маленькими глазками, был Саввушкин, директор пошивочного ателье. Второй — моложавенький и слащавенький — оказался мужем Аллаховой. Лет ему было не более тридцати, Аллахова называла его просто Санечка и ничего большего, на мой взгляд, он и не заслуживал.

Знакомыми были Валюша Бессонова, Тиунова и Колесов, конечно. Он вскочил, подвинул мне стул, и я села между ним и Валюшей.

Тиунова привалилась к Королеву плечом и что-то прошептала тихо. Он приподнял брови и пригляделся ко мне более внимательно. Саввушкин, видимо, тоже расслышал и тоже пощупал меня глазками.

— Санечка, — сказала Аллахова, — Евгении Сергеевне налей коньяку.

Санечка послушно отставил в сторону бутылку «Ркацители» и налил мне коньяку. Аллахова приглашающе подняла рюмку. Я понимала, чего от меня ждут, поздравила новорожденную и молодецки «хлопнула» рюмку.

— А теперь штрафную, — сказала Тиунова. — Чтобы не опаздывала.

Под любопытными взглядами окружающих я так же лихо выпила и вторую. Рюмки были большие, граммов на пятьдесят, — конечно, придется пить еще. Теперь вся надежда была на «гусарское средство» Петра Иваныча.

На окружающих мой дебют, кажется, произвел впечатление.

Колесов запоздало засуетился, схватил мою тарелку. На столе были и балыки, и крабы, даже — икра, которую я не видела бог знает сколько. Я сделала вид, что занялась едой — уж коли могу пить, так могу и есть! Мой пример оказался заразительным. Окружающие переключили свои интересы на бутылки и закуски.

Последовали новые тосты в честь виновницы торжества.

Валюша сидела молчаливая, отрешенная. Сама наливала себе, пила одна и тоже коньяк, курила сигареты, которые брала у Колесова. Она не глядела ни на кого, и никто не обращался к ней. Только Аллахова изредка посматривала в ее сторону.

Колесов пил много, говорил мне всяческие любезности, и вскоре я почувствовала его руку на своем колене. Пришлось терпеть.

Настроение у окружающих повышалось.

Это сборище внешне ничем не напоминало классическую воровскую «малину». Здесь собрались благопристойные, преимущественно семейные люди. Собрались поздравить именинницу, выпить и пошутить. А попутно и приглядеться друг к другу — все они были связаны одной веревочкой, и судьба каждого находилась в руках его соседа.

Мне было понятно, что Аллахова нуждалась не только в исполнителях вроде Бессоновой, Тиуновой или Колесова. Ей нужен был еще и опытный организатор, который, действуя за пределами Главного склада, помогал бы ей прятать концы в воду.

Кто же этот организатор? Тут он или нет?

Из присутствующих двое привлекали мое особое внимание.

Против меня за столом сидел Саввушкин. Судя по тому, как он держал себя с Аллаховой, можно заключить, что он знает ее давно, но полковник Приходько о нем ничего не говорил, значит, Саввушкин умеет держаться в тени. Он был старше Аллаховой лет на десять, видимо, опытнее ее. Но вот признаков ума Саввушкин не обнаруживал. А когда он рассказал за столом анекдот — неприличный и глупый — и сам первый расхохотался, я решила, что Саввушкин не тот человек, которого я ищу.

Думать очень плохо о Королеве мне мешали орденские колодки на его пиджаке, там была и красно-белая ленточка ордена Красного Знамени. После окончания войны он долго служил в армии. Потом учился — некогда ему было набираться практики в мошенничестве.

Тогда что ему нужно здесь, возле Аллаховой? Или кто-то ему нужен?

Тиунова?

Но ради нее он вряд ли бы стал потворствовать Аллаховой, да и встречаться с Тиуновой мог бы и в других местах...

Тут Аллахова включила радиолу и моим размышлениям пришел конец. Санечка пригласил Бессонову. Колесов меня, конечно, но я отказалась, сославшись на усталость. Тогда он подвинулся поближе и опять положил руку на мое колено.

Саввушкин танцевал с Тиуновой что-то азартное, похожее на «цыганочку», хотя Аллахова объявила твист. Тиунова отчаянно вертела задом, Валюша Бессонова только слегка переступала с ноги на ногу, лицо ее по-прежнему было отрешенным и злым. Санечка вывертывал ноги самым невероятным образом.

Аллахову пригласил Королев. Но едва они оказались у дверей, как тут же покинули комнату. Никто на их уход не обратил внимания.

Никто, кроме меня.

Саввушкин плюхнулся на стул, вытирая платком вспотевшую шею. Но Тиунова только разошлась, она потащила за собой Колесова и на время освободила меня от него.

Я встала и не спеша вышла из комнаты. Мне захотелось выпить на кухне холодной воды.

На кухне были Аллахова и Королев.

То ли они неплотно прикрыли дверь и она открылась, то ли вообще не закрывали ее.

Меня они не заметили. Да и никого они бы не заметили — они были заняты только собой.

Я вернулась в комнату на свой стул.

Значит, так!

Я угадала: действительно «шерше ля фам!» Только «ля фам» оказалась не та. Тиунова была ширмой, как для Аллаховой муж.

Пластинка закончилась, автомат щелкнул и остановил диск. Тут и отсутствующие вернулись в комнату. Аллахова шла впереди и говорила Королеву через плечо что-то спокойное и шутливое. Все опять уселись за стол, на «второй заход». Только Тиунова осталась на ногах. Она взяла бутылку и сама налила всем коньяку. Валюшу было обошла, но та сама подвинула рюмку.

— Валюша! — сказала я. — Не нужно тебе пить.

— А, подите вы все...

Она выругалась, выпила рюмку, сморщилась, потащила из пачки сигарету, но никак не могла зажечь спичку. Я помогла.

Остатки коньяка Тиунова выпила прямо из горлышка. Она так и не присела, а стояла возле стола, притопывая каблучками.

— Таня! — сказал ей Саввушкин. — Исполните!

Он приглашающе похлопал в ладоши. К нему присоединился и Королев, и остальные.

— Просим, Танечка!

Видимо, Тиунова только и дожидалась приглашения, она победно тряхнула бронзовой головой, посмотрела на Аллахову. Та кивнула ей, они вдвоем вышли из комнаты.

— Что сейчас будет? — спросила я.

— Сама увидишь! — зло уронила Бессонова.

Она стряхнула пепел с сигареты прямо в коробку с сардинами. Колесов многозначительно ухмыльнулся и выразительно пожал мою коленку.

Первой вернулась Аллахова. Она выключила люстру, оставив гореть угловое розовое бра. Потом поставила пластинку, что-то вроде медленного фокстрота.

И тогда в комнате появилась Тиунова.

Волосы ее были распущены по плечам. Шерстяной шарф, заколотый на бедре безопасной булавкой, изображал юбочку. Больше на ней не было ничего. Кожа у нее была загорелая, и только там, где сходились концы шарфа, виднелась белая полоска не загоревшего под купальником бедра.

Конечно, нагое тело — еще не порнография. Оно может быть прекрасным. Но здесь не было красоты. Перед нами бесстыже кривлялась голая пьяная женщина — лет ей уже за тридцать, и ноги у нее были некрасивые, и...

— Шлюха!

Валюша сказала это негромко, но Тиунова услышала. Она остановилась, посмотрела в нашу сторону. Подошла к нам улыбаясь. Улыбка ее и сбила меня с толку, все произошло так неожиданно и быстро, что я ничему уже не успела помешать.

Тиунова остановилась против Валюши и вдруг сильно ударила ее по щеке.

Валюша выронила сигарету на стол. Рука ее заскребла по скатерти. Я едва успела отодвинуть в сторону вилки и ножи. Тогда она схватила дымящуюся сигарету и сильно, как в пепельницу, вдавила ее в голый живот Тиуновой.

Потом были крики, звон стекла, хруст осколков под ногами. Валюша рвалась из моих рук и кричала:

— Сволочи вы все, сволочи!..

Я прикрывала ее от Тиуновой, с которой никак не мог управиться Колесов. Шарф с Тиуновой свалился, и зрелище это — даже с большой натяжкой — нельзя было назвать привлекательным...

На улице сыпал мелкий холодный дождь. Мокрый асфальт серебряно блестел под светом люминесцентных уличных фонарей.

Валюшу совсем развезло, нам с Колесовым не столько приходилось ее вести, сколько просто тащить. На углу она начала вырываться.

— Отпустите ее, — сказала я Колесову.

Валюша качнулась к стене дома, оперлась руками, ее стошнило. Из водосточной трубы текла тоненькая струйка, я вымыла Валюше лицо, вытерла его платком.

После скандала, обливаясь злыми слезами, она устремилась домой. Прилечь на диван в соседней комнате отказалась наотрез. Мне уже нечего было делать у Аллаховой, я вызвалась Валюшу проводить. Со мной вместе отправился и Колесов. Лишь тогда Аллахова не стала нас задерживать. Я сообразила, что ей просто не хотелось оставлять Валюшу со мной наедине.

Бессонова жила недалеко от остановки «Березовая роща» — ехать почти через весь город. Садиться в троллейбус с ней было рискованно, с первой же милицейской машиной водитель мог отправить ее в вытрезвитель. На наше счастье, у соседнего дома из такси высадились пассажиры. Правда, шофер, взглянув на Валюшу, заявил, что ее не повезет. Но Колесов сунул ему всемогущую «трешку», и мы поехали.

В такси все пошло удивительно мирно. Валя привалилась к моему плечу и сразу уснула. Когда мы приехали, мне кое-как удалось ее разбудить. Полусонную, мы потащили ее по лестнице на пятый этаж. Лампочки горели только на первом и, кажется, на третьем этажах. Валюша запиналась на каждой ступеньке. Колесов уже растерял все свое терпение и ругался вполне неприлично.

Ключ от дверей квартиры я кое-как разыскала в кармане Валюшиного плаща.

Колесов быстро нашел выключатель, зажег свет в передней, затем в комнате. Он помог мне стянуть с Валюши пальто. Потом я прислонила ее к косяку, расстегнула «молнии» на сапогах и сдернула сапоги. Провела Валюшу в комнату, усадила на кровать.

Это была обычная малогабаритная однокомнатная квартира, грязноватая, неухоженная, обставленная разностильной, хотя и дорогой мебелью: мягкие стулья, большое кресло, кровать полированного дерева.

Глаза у Валюши были закрыты, она безвольно покачивалась из стороны в сторону, и не придерживай я ее — она упала бы на пол.

Колесов сдвинул шляпу на затылок.

— Фу! — сказал он. — Даже жарко стало. Выпить бы сейчас чего-нибудь холодненького.

На кухне у самой двери стоял холодильник, Колесов открыл его, забрякал банками и бутылками.

Я стянула с Валюши чулки.

— Евгения Сергеевна! — крикнул Колесов. — Компот есть. Вишневый. Хотите?

Я отказалась.

Пока я раздевала и укладывала Валюшу в постель, Колесов сидел в кресле, прихлебывал компот прямо из банки и сплевывал вишневые косточки за дверь кухни. Он довольно свободно себя чувствовал в комнате Валюши, и у меня создалось впечатление, что он здесь уже бывал. Ну, что ж...

Я закрыла Валюшу одеялом, она свернулась калачиком и сразу уснула.

Хмель у меня начал проходить. На смену взвинченности пришла тяжкая усталость. Во рту было противно и сухо, хотелось пить. А тут еще вернулся Колесов и начал весьма выразительно поглядывать на меня.

Я вышла на кухню.

По пути щелкнула каким-то выключателем, но это оказался не тот выключатель, я не стала искать другой — на кухне хватало света, падающего из комнаты.

Возле раковины стояла газовая плита, рядом небольшой столик, на нем никелированный чайник и несколько стаканов. Мне захотелось холодной воды, прямо из водопровода. Я отвернула кран и взяла со столика стакан. Колесов, видимо, зашел следом за мной, в раковине шумела вода, я не слыхала шагов, но почувствовала его руки на своих плечах.

Я все же думала, что смогу спокойно напиться, но тут он обнял меня.

— Эй-ей! — сказала я.

Он сжал меня сильнее. В стакане оставалось немного воды, я наугад плеснула через плечо.

Колесов тут же убрал руки.

— Ну, вот... Теперь рубашка мокрая.

Он достал из кармана платок, вытер лицо. Вид у него был сконфуженный, мне даже стало его жалко.

— Ничего! На рубашку попало совсем немного, — утешила я его. — Пойдемте домой.

Мне не хотелось, чтобы он меня провожал, но выхода у меня не было, не оставлять же Колесова здесь. Я еще раз подошла к Валюше, она спала, подложив ладошки под щеку, совсем как девочка-школьница, у которой самым большим несчастьем в жизни была двойка в дневнике. Я открыла пошире форточку, натянула одеяло на голое плечо Валюши.

— А где ключ от дверей?

— Вон, на столе, — сказал Колесов.

Мы вышли и захлопнули дверь на американский замок. Сразу стало совсем темно. Кто-то выключил свет на лестничных площадках.

Осторожно шагнув вперед, я нащупала перила лестницы. Колесов наткнулся на меня, обнял. Я вертела головой, и его поцелуи попадали то в ухо, то в лоб. Он хотел схватить мою голову руками; мне удалось вырваться; держась за перила, я побежала вниз. И тут же наткнулась на кого-то.

Очевидно, это был мужчина, он крепко держался на ногах и даже не покачнулся. Мои руки ощутили мокрый плащ, плотную фигуру. Отчетливо запахло одеколоном.

— Осторожнее! — услыхала я.

— Простите, пожалуйста.

Мужчина отступил в сторону, и я опять побежала вниз. Колесов догонять меня не стал и, видимо, никого не заметил. Из подъезда мы выбрались уже без осложнений.

Нам повезло, мы захватили на остановке «двойку». Конечно, на этот раз Колесов решил проводить меня до дома. В подъезде я опять попала в его объятия. Легко было положить всей этой лирике конец, но не хотелось откровенно грубить, да и шуметь на лестнице тоже не следовало, могли услыхать жильцы первого этажа. Наконец, я удачно вывернулась и поднялась к себе наверх.

На площадке перед своими дверями остановилась перевести дыхание и поправить волосы. Шел второй час ночи, но Петр Иваныч мог не спать. Мне совсем не хотелось попасть ему на глаза растрепанной, с покрасневшим, зашлепанным поцелуями лицом.

Я выдернула из кармана платок, с ожесточением вытерла лицо, щеки и даже уши — везде, где могли остаться следы губ Колесова. Хотела бросить платок, но он утром попал бы на глаза соседям, пришлось сунуть его в карман.

Осторожно вставила ключ в замок, открыла дверь.

И увидела перед собой Петра Иваныча.

Все-таки он услыхал мою возню и хотел открыть дверь сам. Я некстати зацепилась каблуком за порог и совсем по-пьяному ввалилась в прихожую.

Петр Иваныч отступил на шаг. Оглядел меня внимательно, но без осуждения, скорее как больную, которая может нуждаться в помощи. Мне нужно было сейчас перевести все на шутку, но я растерялась, и ничего подходящего не приходило на ум. Молча сбросила сапожки; пришлось опереться о стену, после всех сегодняшних событий почувствовала отчаянную усталость.

— На кухне в термосе кофе, — сказал Петр Иваныч. — Выпейте, вам станет легче.

Я взялась за отвороты его домашней куртки и, стараясь дышать в сторону, прикоснулась щекой к его лицу:

— Петр Иваныч... милый Петр Иваныч! Спасибо вам. За гусарское средство спасибо и за кофе. Я бы поцеловала вас, славный Петр Иваныч, но... но я не могу вас поцеловать. Я пойду и выпью ваш кофе, выпью, что угодно, а вы идите спать, и все будет хорошо...

Будильник я, конечно, забыла завести и утром проспала бы обязательно.

Меня разбудил Петр Иваныч.

Голова болела отчаянно, даже повернуть ее на подушке стоило труда. Туфли спрятались куда-то под кровать, разыскивать их было свыше моих сил, я так и прошлепала в ванную босиком. Чтобы не мочить голову, натянула купальную шапочку. В зеркале отразилась физиономия, на которую не хотелось и смотреть. Я пустила в душ холодную воду, потом горячую, потом опять холодную, пока не посинела вся, пока не почувствовала озноба. Затем свирепо растерлась полотенцем.

Я пила кофе, а Петр Иваныч выговаривал мне:

— Когда пришел вас будить, вы спали так невинно, что мне не верилось: это та самая девочка, которая каждый день упивается в стельку и скоро будет ночевать на улице под забором.

— Этого не случится.

— Почему же?

— Сейчас в городе забора не найдешь. Современный пьяница сейчас ночует в вытрезвителе.

Перед уходом я подошла к Петру Иванычу, вытянула из его рта трубку, потерлась щекой о его щеку, вернула трубку на место и вышла.

Это выглядело не очень умно, но я не знала, как вести себя умно с человеком, который может подумать о тебе бог знает что, а ты так ничего и не сможешь ему объяснить.

На улице опять сыпал дождь, мелкий, как пыль. Возле гастронома жалась кучка выпивох, в пиджаках с поднятыми воротниками.

Проходными дворами, мимо разнокалиберных частных гаражей, запертых громадными «купеческими» замками, через маленький скверик я вышла на проспект. Граждане штурмовали подошедший троллейбус, я тоже втиснулась в толпу и прибыла к своему складу с опозданием на десять минут.

— Господи! — встретила меня Рита Петровна. — Что с тобой! Заболела, что ли, зеленая вся?

Я пожаловалась на голову.

— Вот еще новости. С чего бы ей у тебя болеть? Пойдем, пирамидону дам.

Пирамидон помог мало. А тут еще надо было ехать на базу за товаром. Рита Петровна заменить меня не могла, дожидалась ревизора по уценке. Пришлось ехать мне.

Машину вел уже знакомый Топорков. На этот раз он держался вполне пристойно. А когда мы прибыли на базу и оказалось, что нужно подождать с погрузкой, он отвел машину в сторонку и предложил мне вздремнуть на сиденье. Даже положил мне под голову свою стеганку.

Вернулись на склад мы во второй половине дня.

— Зайди ко мне, — сказала Рита Петровна.

— Сейчас, помогу машину разгрузить.

— Не твое дело ящики таскать. Вон Топорков поможет.

— А я тоже не обязан.

— Знаю, что не обязан. Поэтому и прошу. Давай, зачтется тебе.

— На том свете угольками.

— Ладно, вам и на этом свете перепадает.

Бухгалтера в конторе не было. Рита Петровна уселась за стол, смахнула с настольного стекла заметные ей одной пылинки. Переложила стопку накладных с одного угла на другой.

Я терпеливо ждала.

В коридоре послышался знакомый топот, и в дверь ввалилась Маша.

— Рита Петровна! Куда пустую тару убирать?..

— А, чтоб тебя... Чего орешь, как родить собралась?

— Ну уж... вы скажете — родить! — Маша фыркнула в кулак. — Тару, говорю?..

— Да сложи ее в угол, что ли. Брысь!

Маша развернулась, как гусеничный трактор, и вынеслась в коридор. Загрохотал фанерный ящик, попавший ей под ноги.

— Лошадь, прости господи! Прикрой дверь.

Она поставила локти на стол и посмотрела на меня строго и вопросительно:

— Тут из милиции звонили. Утром, как ты уехала. Из Дзержинского отделения, следователь. Фамилию я записала — следователь Заплатова. Спросила: работает ли на складе Евгения Грошева? Я сказала, что работает. Нельзя ли ее к телефону? Я говорю: нельзя, на базу уехала. А когда приедет? Да сегодня, говорю, и приедет, не ночевать же там останется. Тогда пусть мне позвонит, как приедет. Обязательно! И телефон дала. А больше ничего объяснять не стала.

Рита Петровна ожидала от меня разъяснений, но я понимала не более ее. У меня не было дел с Дзержинским отделением милиции.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Звонить сейчас будешь?

— Сейчас и позвоню.

Мне сразу же ответил молодой женский голос: «Следователь Заплатова слушает». Я назвала себя. «Мне нужно вас видеть. По неотложному делу. Можете приехать сейчас?»

— Поезжай! — сказала Рита Петровна. — Я нашим пока ничего не говорила про вызов. Вернешься, сама расскажешь. Если захочешь.

По пути я, на всякий случай, позвонила Борису Борисовичу, но его не оказалось у телефона.

В Дзержинском отделении милиции я только собиралась постучать в кабинет следователя, как дверь открылась и навстречу вышел Колесов. Я совсем не ожидала его здесь встретить, но он, увидя меня, не удивился, а сказал: «Вот и вы, наконец!» Вид у него был какой-то встревоженный, но поговорить мы не успели. Следователь пригласила войти.

Я увидела два стола, четыре стула, несгораемый шкаф в одном углу, вешалку в другом. Некую индивидуальность казенному кабинету придавал кактус, пузатый и ершистый, который стоял в глиняном горшочке на подоконнике, да еще висевшая на стене литография с картины Левитана «Над вечным покоем». С кактусом я согласилась, но «Вечный покой» здесь был, по-моему, ни к чему.

Следователь Заплатова оказалась совсем молодой, не старше меня, лицо у нее было свежее и чистое, и китель на ней был свежий и чистенький, а звездочки на погонах поблескивали, как будто их только что купили в магазине Военторга.

Лейтенант Заплатова, следователь по уголовным делам.

Уголовным делам?..

Несмотря на свою молодость, следователем она оказалась настоящим. Только я поняла это не сразу.

Начальную часть мы закончили быстро. Фамилия, имя... место работы... не судилась... за дачу ложных показаний... Я уже протянула руку, зная, что сейчас нужно расписаться. И вот тут следователь Заплатова посмотрела на меня внимательно.

— Почему вы знаете, что здесь нужна ваша подпись?

Я сообразила, что веду себя неосторожно. Без разрешения полковника Приходько я не имела права рассекречивать себя даже здесь. Пришлось на ходу придумать историю, где якобы я выступала в роли свидетельницы. Затем подписала: «Несу ответственность...» — и подумала, что мне говорить, если меня спросят, чем я занималась два последних года. Пришлось бы повторить запись в трудовой книжке, хотя и запись, и сама трудовая книжка являлись тем самым «ложным показанием».

Наконец следователь Заплатова положила авторучку и, глядя на меня, оперлась локтями на стол. А я тут невольно вспомнила, сколько раз тренировала себя перед зеркалом, вырабатывая вот такой «профессиональный» следовательский взгляд. Очевидно, какая-то веселость промелькнула в моих глазах, и следователь Заплатова тут же спросила:

— Чему вы улыбаетесь?

Я смутилась:

— Да, так... от необычности обстановки.

— Что ж, это хорошо, что вы улыбаетесь. Для вас хорошо.

— Не понимаю.

— Это я вижу. Иначе вы бы не улыбались. Скажите, пожалуйста, как вы относились к Бессоновой.

Я обратила внимание на прошедшее время глагола — «относились». Значит, Валюшу арестовали, теперь она человек, которого называют уже не «товарищ», а «гражданин», а об отношениях с ним говорят уже в прошедшем времени.

— Я хорошо к ней относилась.

— Она была вашей хорошей знакомой?

— Почему — была? Она и сейчас моя хорошая знакомая.

Следователь Заплатова промолчала. Она взяла ручку, что-то поправила в своем протоколе, кажется, поставила запятую. Эта молчаливая пауза сразу встревожила меня.

— Что случилось?

— Вашей хорошей знакомой уже нет. Бессонова умерла.

Когда Валюша утром не явилась на работу, никто на Главном складе не встревожился. Случалось такое и раньше. Перепила немножко, с кем не бывает! Отоспится — придет...

Но вскоре на склад позвонили жильцы — соседи Бессоновой по квартире. На лестничной клетке появился сильный запах газа. Достучаться к Бессоновой не могли, решили, что она ушла на работу и позабыла закрыть газ. Недавно в соседнем доме из-за подобной оплошности произошел взрыв. Повезло — обошлось без человеческих жертв.

Узнав, что Вали нет и на работе, соседи встревожились. Вызвали техника. Вскоре прибыла милиция. Дверь взломали.

Валю нашли в постели скрюченную, посиневшую.

Уже мертвую...

— Отравление газом, — сказала следователь Заплатова. — На плите стоял чайник с водой, газ был открыт, но не зажжен.

— Несчастный случай?

— Вот это нам и хочется уточнить. Скажите, она не походила на человека, собирающегося покончить с жизнью?

Мне пришлось подумать над ответом. Я не стала упоминать об истинных переживаниях Вали — здесь разговор пошел бы о вещах, которые следователю мог бы объяснить только полковник Приходько.

— Нет, не походила, — ответила я. — Правда, веселой тоже она не была, ее жених уехал в командировку, она тяжело переживала эту разлуку. Но она его ждала.

— Понятно. Мне тоже не кажется это самоубийством. Не похоже, чтобы, решив умереть, она перед этим захотела бы напиться чаю и поставила чайник на плиту. Не так ли?

— Да, я тоже так думаю.

— Но чайник на плиту мог поставить кто-то другой?

Вот тут я поняла следователя Заплатову.

Ей известно, что мы с Колесовым были у Вали за какие-то часы до ее смерти. Следователь Заплатова выясняла, не могли ли мы оказаться пусть невольными, но тем не менее виновниками ее гибели, по какой-то роковой нашей небрежности.

— С Колесовым я уже говорила. Теперь прошу вас подробно вспомнить все с того момента, как вы покинули квартиру Аллаховой.

— Хорошо.

Я решила не говорить о пьяном скандале, считая, что Колесов об этом тоже не стал бы рассказывать.

— Бессонова выпила лишнее, и мы с Колесовым решили проводить ее домой.

— Кто из вас первым высказал такое желание?

— Кажется, я. Колесов решил мне помочь.

— Его помощь была необходима?

Вопрос поначалу показался мне даже не относящимся к делу. Но я сообразила, что отвечать на него нужно точно, иначе в дальнейшем мне будет еще сложнее.

— Нет, — сказала я. — Пожалуй, я смогла бы отвести Бессонову и одна, хотя мне было бы труднее.

— Чем же вызывалось это желание Колесова? Сочувствием к Бессоновой? Или здесь была другая причина?

Ничего не скажешь, вопросы она ставила тактично и умело. Видимо, следователь Заплатова хотела выяснить мои отношения с Колесовым, чтобы решить, в какой мере будут искренни мои показания на его счет.

— Думаю, что ему хотелось побыть со мной.

Я ожидала следующего вопроса, который сам напрашивался. Но следователь Заплатова только кивнула головой. Больше она меня не перебивала до момента, когда я упомянула, что прошла на кухню.

— Теперь постарайтесь точно восстановить все, что вы делали на кухне. Даже то, что вы думали на кухне, если сможете это вспомнить. Вы ведь сами были не очень...

— Да, — ответила я. — Сама я была не очень. Во всяком случае, не настолько, чтобы что-либо забыть. Мне захотелось пить. Я вначале собиралась налить из чайника, потом передумала и наполнила стакан холодной водой из-под крана.

— Это вы точно помните? — спросила следователь Заплатова. — Что вам захотелось именно холодной воды, а не горячего чая, скажем? В тот вечер на улице было довольно холодно.

— Да, на улице было прохладно. Но нам столько пришлось повозиться, чтобы доставить Бессонову на пятый этаж. Потом я ее раздевала, укладывала в постель, и мне стало даже жарко. Хорошо помню, как взяла со столика стакан, отвернула кран, попробовала воду рукой и уже потом наполнила стакан.

— А где стоял чайник?

— На кухонном столике.

— Не на плите?

— Нет, на кухонном столике.

— А пока вы пили воду, что делал Колесов?

— Колесов сидел в кресле и пил вишневый компот. Потом...

Я замешкалась. Разговор подошел к таким вещам, о которых мне не хотелось бы упоминать, но и не говорить о них тоже было нельзя. Следователь Заплатова уловила мою заминку.

— Евгения Сергеевна, — сказала она, — мне, видимо, придется уточнить одну вещь...

Догадаться было нетрудно, и я сама пошла навстречу ей.

— Я понимаю вас. Нет, я равнодушна к Колесову. Более того, он мне неприятен. Он мой случайный знакомый, у меня нет личных причин как-то выгораживать его или защищать. Но он тоже не прикасался ни к чайнику, ни к плите. Пока я пила воду, он стоял за моей спиной.

— Вы могли его видеть?

— Нет.

— Тогда почему вы так уверены, что он, незаметно для вас, не мог протянуть руку и открыть газовый кран на плите?

— Потому... потому, что его руки лежали на моих плечах.

Следователь Заплатова промолчала. Конечно, все это плохо увязывалось с предыдущим заявлением, что Колесов мне неприятен, но объяснять я ничего не стала.

— Потом вместе с Колесовым мы вышли из кухни, вернулись в комнату. Бессонова спала. И тогда мы ушли... Да, перед тем, как выйти из комнаты, я приоткрыла форточку.

— Приоткрыли или прикрыли?

— Открыла. Открыла форточку настежь. Мне показалось, что в комнате душно.

— Это не мог быть запах газа?

— Нет, просто было душно. Я помню, как в форточку сразу подуло с улицы и я поправила на Бессоновой одеяло.

— Сантехник сказал, что форточка была закрыта. Он открыл ее сам, когда проветривал комнату.

— Вот как? Значит, Бессонова закрыла ее, когда вставала. Если бы форточка была открыта...

— Тогда, вероятно, Бессонову удалось бы спасти. Самое логичное — предположить, что погибла она от собственной неосторожности. Легко представить, как все произошло. Проснулась с затуманенной с похмелья головой. Налила чайник, поставила на плиту. Открыла газ и не зажгла. Прилегла в постель и уснула.

— Да, вероятно, так, — согласилась я. — Надо было мне остаться у нее ночевать. Кто мог подумать...

— Скажите, Евгения Сергеевна, вы, когда укладывали Бессонову в постель, не обратили внимания, где стояли ее туфли?

— Туфли?

— Да, ее домашние туфли.

— Не заметила.

— Они оказались возле дивана. А Бессонову нашли в постели. Естественно предположить, что она ходила по комнате босая. Так вот, ни в комнате, ни в кухне я не обнаружила на полу следов босых ног. Правда, их могли и затоптать. В квартире народа побывало достаточно: слесарь, сантехники. Трогать, правда, они ничего не трогали, оперативники за этим последили, но грязи натащили порядочно, на улице шел дождь.

— А в туалете?

Заплатова взглянула на меня с одобрением.

— Правильно, в туалете могли бы и не затоптать. Но в туалете следов вообще не оказалось никаких. Другими словами, у нас нет доказательств, что Бессонова вставала с постели. Это и заставило меня так подробно расспрашивать вас и Колесова.

— А что сказал Колесов?

— Примерно то же, что и вы. Правда, узнав о смерти Бессоновой, он разволновался. Но на это у него могли быть личные причины. Он тоже заявил, что не прикасался ни к чайнику, ни к плите.

— Вообще-то это легко проверить, — заметила я.

Но вот тут-то за все время нашего разговора мне впервые стало не по себе. Я подумала, что если кому-нибудь понадобилось бы избавиться от Бессоновой, то лучшего способа нечего было и искать. Запасной ключ к дверям, перчатки на руках — и злое действие надежно прикрывается видимостью несчастного случая...

— Попрошу вас, — сказала следователь Заплатова, — присядьте, пожалуйста, вон за тот стол, там есть бумага. Опишите все, что мне рассказали.

Мысль о возможности преступления уже не покидала меня, мешала сосредоточиться... Не мог ли Колесов вернуться на квартиру Бессоновой? Судя по тому, как он вел себя при расставании, вряд ли такая мысль могла держаться в его голове.

А если не он, то кто?..

На столе у следователя звякнул телефон. Заплатова сняла трубку.

— Меня спрашивают?.. Прохорова?.. Какая Прохорова?.. Соседка Бессоновой по квартире? Хорошо, пропустите ее ко мне.

Следователь Заплатова медленно опустила трубку на рычаг.

— Любопытно! — произнесла она.

Маленькая кругленькая женщина не вошла, а будто вкатилась в комнату, как на роликовых коньках. Без всякого стеснения, которое обычно испытывает любой человек, попадая в следовательский кабинет, она присела к столу, отодвинула в сторону мешавшую ей папку и удобно оперлась круглым локотком.

Говорить она начала прежде, нежели следователь Заплатова успела задать обычные вопросы.

— Валюшу нашу, значит, не оживили?.. Вот горе, такая молодая, красивая — жить бы ей да жить. Говорила я своему Николаю Степанычу, закрутилась наша Валюша, ох, закрутилась. Сама в торговой сети работаю, там аккуратность требуется. А у нее всё гулянки да праздники, вот и получилось. Конечно, вроде бы и несчастный случай. Сама газ открыла, сама спать легла — вроде бы всё так...

Рассказчик она, судя по всему, была опытный и выбрала точное место для интригующей паузы. Следователь Заплатова тут же спросила:

— А вы думаете, что всё не так?

— Что ж! — запальчиво подхватила Прохорова. — Может, и думаю. Только вы позвольте мне, я все по порядку расскажу. Если не по порядку, так я еще заговорюсь не туда.

— Пожалуйста.

Следователь Заплатова улыбнулась. Она тоже поначалу не приняла новую свидетельницу всерьез.

— В прошлый вечер, вчера, значит, мы с Николаем Степанычем ходили в кино. На последний сеанс, да еще удлиненный. Да пока в трамвае обратно ехали, до дому добрались уже в первом часу ночи. Глядим, в нашем подъезде темно. Николай Степаныч говорит: «Опять молодежь на лестнице шуры-муры разводит — свет выключили!» Пока он там выключатель щупал, я вперед пошла. По лестнице я завсегда вперед иду, на ногу шустрее, нежели он. Тут свет загорелся, я ходу прибавила и слышу, вверху, похоже на нашей площадке, дверной замок щелкнул. Тихонечко так щелкнул. А там только у Валюши такой тихий замок. У нас и у соседей Петровых замки здоровые, кассовые их зовут, и звук у них совсем другой. Я подумала, что Валюша впереди нас прошла, только чего же она по темной лестнице поднималась, свет не зажгла. Только подумала, вдруг чую — на площадке одеколоном попахивает...

Вот с этого места я уже слушала Прохорову внимательно.

— Может быть — духами? — спросила следователь Заплатова.

— Что вы, да неужели я духи от одеколона не отличу. Я же в ЦУМе, в галантерее работаю. И в парфюмерном приходилось торговать. Так что я эти запахи различаю.

— Ну тогда — конечно.

— Вот-вот, разбираюсь. Слышу — «Шипром» пахнет. А «Шипр», если знаете, мужской одеколон. Думаю, может, Валюша не одна пришла. А с кем она еще придет? У нее жених есть, а он в командировку отбыл, это я знаю... Ну, всякое я тут подумала... Николаю Степанычу говорю: «Слышишь запах?». А он: «Это, наверное, у Петровых полы красили». Ну, никакого чутья у человека нет! Поговорили мы с ним, на том и дело закончили. А утром я к восьми на работу, бегом, опаздываю, как всегда. С работы вернулась, говорят, так вот и так. Я сразу про мужской одеколон и вспомнила. Кто же, думаю, у нас на лестнице еще был?..

Более Прохорова ничего не знала, поэтому пустилась в дедуктивные размышления. Говорила она складно, может быть, в другое время ее и стоило бы послушать, однако сейчас следователь Заплатова вежливо, но решительно остановила ее, записала все необходимое и тут же отпустила. Та ушла неохотно, ей еще хотелось поговорить.

— Как вы считаете, — спросила меня Заплатова, — не могла Прохорова все это придумать? Уж очень она словоохотливая. От Колесова вчера не пахло одеколоном?

— От Колесова не пахло. Не знаю, как в отношении замка, но в одном Прохорова права. Человек на лестнице был.

Я рассказала о своей встрече в темноте.

— Вот как! — удивилась Заплатова. — Почему же вы мне этого раньше не сказали?

— Как-то разговор к этому не подходил. Больше думала о том, что в тот вечер сама делала и что могла делать Бессонова, а не о чем-то другом. Поэтому про мужчину вспомнила не сразу.

— Он поднимался по лестнице?

— Не знаю. Когда я на него наткнулась, он стоял.

— Вы не могли его разглядеть?

— Нет, не могла. На лестнице было совсем темно, а мы только что вышли из светлой комнаты.

— А Колесов?

— Он так и прошел, никого не заметив.

— Вы узнаете того мужчину, если встретите?

— В лицо не узнаю. Голос его, пожалуй, запомнила, он сказал мне: «Осторожнее!» И запах одеколона. Но «Шипр» такой общеупотребительный одеколон.

— Может быть, ваш мужчина спешил на свидание к Бессоновой?

— Вряд ли. Она любила своего летчика, и она его ждала.

Следователь Заплатова посмотрела на лежащий перед ней чистый лист бумаги.

— Заинтересовали вы меня этим мужчиной. Куда он направился после встречи с вами? Вверх или вниз по лестнице?

Она посмотрела на меня задумчиво, но я больше ничем не могла ей помочь. Мыслей у меня появилось множество, однако надо было в них вначале разобраться самой.

— Вы пока допишите свои показания, — сказала Заплатова.

— Я уже это сделала.

— Когда же вы успели?

— Пока вы беседовали с Прохоровой. Я вспомнила про свою встречу, как только она упомянула про запах одеколона.

Пока Заплатова перечитывала мои записи, я размышляла о том, говорить ей о своих подозрениях сейчас или посоветоваться вначале с полковником Приходько.

А тут он сам весьма кстати появился в дверях и избавил меня от необходимости решать все вопросы самостоятельно.

Ничего не было удивительного в его приходе. Как я узнала потом, он услыхал о происшествии от дежурного по Управлению. Знакомая фамилия пострадавшей заставила его заинтересоваться подробностями, он прибыл за ними сюда, в отделение.

Он вошел не постучав. Следователь Заплатова поднялась, как положено. Мне полковник Приходько только кивнул коротко, как незнакомой женщине, и я поняла, что он и здесь не собирается раскрывать мое инкогнито.

— Вы скоро освободитесь? — спросил он у следователя.

— Уже заканчиваю.

По ее просьбе я подписала отдельно каждый листок своих показаний, как будто никогда раньше не слыхала о таком правиле, и полковник Приходько глянул на меня одобрительно.

Я ушла, оставив их вдвоем.

Холодный ветер гнал по проспекту листья тополей, подталкивал меня в спину. Встречные прохожие придерживали полы плащей и пальто. Я брела вслед за шуршащими листьями. Невесело было у меня на душе.

Сказать, что смерть Вали Бессоновой была для меня тяжелым ударом, — означало мало что сказать.

Я начала подозревать, что здесь не несчастный случай, а преступление.

Раскаяние Вали Бессоновой, ее ненависть к Аллаховой и всем прочим участникам — опытным расхитителям, которые втянули наивную девчонку в свои грязные дела, конечно, видела не только я, но и те, кому признания Бессоновой грозили тюремной решеткой.

Спасая себя от возможных разоблачений, ее решили убрать.

Это было, понятно, только предположение. Но многое, что я услыхала в следовательском кабинете Заплатовой, заставляло меня сейчас так думать. Однако если мои подозрения верны, тогда я виновата в том, что сама не сообразила это вовремя.

Я думала, что если бы на моем месте оказался оперативник с более тонкой интуицией, с большим профессиональным опытом, он смог бы заранее сопоставить факты, сделать соответствующие выводы и помешал бы преступлению совершиться.

А что сделала я?

Человек, с которым я столкнулась на лестнице, конечно, поднимался наверх, к квартире, где спала беззащитная Валя Бессонова. Я столкнулась с ним нос к носу и позволила пройти. Конечно, трудно было все предвидеть, все предугадать, но я считала, что обязана была это сделать.

И вот Валя Бессонова мертва. Возможно — убита...

Ощущение вины заставляло меня много раз возвращаться в мыслях к прошедшей ночи, и я попыталась представить себе, как все могло произойти.

Если человек на лестнице был участником шайки Аллаховой, то он мог иметь ключ от дверей Бессоновой, — подделать его или выкрасть не составляло труда. Возможно, Аллахова позвонила ему после вечеринки, он знал, что Бессонова, мертвецки пьяная, спит в своей постели и ничем не может ни защитить себя, ни помешать открыть газовый кран...

Я высказала все свои соображения полковнику на следующий же день.

Как всегда, Борис Борисович принес нам чаю, а сам сидел на диванчике тихий и незаметный. Никогда не встречала человека, который мог что-то делать и вести себя так тихо и незаметно, как Борис Борисович.

Мне было не до чая, но полковник Приходько выпил стакан, пока я вела свой детективный монолог. Потом достал сигарету, размял ее в пальцах. Борис Борисович зажег спичку.

— Ну, как? — спросил его полковник.

— Хорошо рассказала.

— Очень увлекательно. И складно, прямо как Жорж Сименон.

Тут я спохватилась, что речь моя, вероятно, была излишне эмоциональна, что я веду себя не как оперативник — работник милиции, а как девочка-школьница.

Кажется, я покраснела даже.

Полковник Приходько встал, жестом показал, чтобы я сидела, а сам прошелся по комнате, поглядел на меня сбоку.

— Вы за Сименона на меня не обижайтесь, Евгения Сергеевна. Сказал это совсем не в насмешку. Свои соображения вы изложили весьма связно и последовательно. И взволнованности вашей нечего вам стесняться. Она идет от увлеченности делом, а без этого у нас работать тоже нельзя. Вот только сокрушаться, что вы всего не предусмотрели, не нужно. Вы можете потерять уверенность, станете всего бояться, везде оглядываться, пребывать во всяческих сомнениях, будете топтаться на месте, вместо того чтобы идти вперед. Если говорить правду, то подобного резкого хода я от наших подопечных тоже не ожидал. Можно заключить, что этот ваш незнакомец, который прячется за спиной Аллаховой, играет ведущую роль в ее ансамбле, и грехов за ним поднакопилось порядочно, коли он пошел на такое... Да и вся группа Аллаховой предстает в новом свете.

Полковник Приходько опять сел за стол, помолчал и добавил:

— Если, конечно, принять за факт, что это — убийство.

— Вы все еще сомневаетесь?

— А вы так уж абсолютно в этом уверены? Ваш человек на лестнице может оказаться совершенно непричастным к тому, в чем мы его подозреваем.

— Чего тогда ему нужно было в подъезде?

— Мало ли чего, мы же не знаем. Случайный человек, пришел — ушел. Чтобы следователь мог занести наши подозрения в протокол, нужно доказать, что наш незнакомец побывал на квартире Бессоновой.

— А звук закрывшегося замка?

— То-то и оно, что это — единственное показание свидетельницы, которая могла и присочинить.

— Зачем?

— Хотя бы для занимательности. Разве вам не приходилось слышать, какие истории зачастую придумывают так называемые очевидцы, только что предупрежденные об ответственности за ложные показания? Человеку хочется сообщить что-то интересное, поэтому он и пускается на всяческие выдумки. Делать это любят не только рыбаки и охотники.

О таких случаях я, конечно, знала, только сейчас не хотелось о них думать. Но и возразить мне тоже было нечего.

Полковник Приходько сунул сигарету в пепельницу.

— Следователю Заплатовой я о наших подозрениях все же намекнул, — продолжал полковник. — Вчера она вместе с экспертом вторично побывала на квартире Бессоновой. Специально ради этого. Отпечатки пальцев они уже не искали: если ваш мужчина там побывал, то, конечно, постарался их не оставлять. Но по воздуху ходить он, разумеется, не мог. Следов там нашлось достаточно, и техники, и слесари потоптались порядочно. Словом, сейчас там уголовный розыск разбирается, что и к чему.

— Трудное дело.

— Куда труднее. Даже если мы найдем доказательства, что ваш незнакомец заходил в квартиру Бессоновой. Подозрений против него, конечно, прибавится, но он может заявить, что кран не открывал.

— Зачем тогда приходил?

Полковник только взглянул на меня молча, и я поняла, что задала такой вопрос сгоряча, не подумав.

— Дело усложняется тем, что сама-то Бессонова была в таком состоянии, что могла совершить любой неосознанный поступок. В том числе и кран открыть, и газ не зажечь. Словом, пока Уголовный розыск проверяет там следы, мы — ОБХСС — будем отыскивать свой след. Денежный.

— Фактуру?

— Да, фактуру № 895. Может быть, она нас к чему-то существенному и приведет. Тоже нелегкое дело. Очень много торговых и прочих точек снабжает Главный склад Торга. Где может объявиться эта фактура — один бог ведает.

Тут я вспомнила про Саввушкина.

Прошедшие события на время вытеснили у меня из памяти встречу с ним у Аллаховой, слова полковника напомнили о нем.

— Ателье Горшвейпрома, говорите, — переспросил полковник. — Очень интересно. Хотя бы тем, что мы про Саввушкина пока еще не слыхали ничего...

Валю Бессонову похоронили.

Самый большой и самый красивый венок на могилу положила Аллахова. Я приглядывалась к ней украдкой и думала, что скорее всего именно она позвонила кому-то в тот вечер, сообщила о пьяной Вале... Но сейчас, применительно к обстоятельствам, лицо ее выражало скорбь, и больше ничего на нем прочесть я не могла.

Близких родственников у Бессоновой не оказалось. По немногим письмам, найденным в квартире, узнали адрес ее сестры, проживающей в Саратове. Сестра приехала уже после похорон и первым делом заинтересовалась, когда может забрать вещи. Но квартира Вали пока оставалась опечатанной.

Мальчик Леша летал где-то на Таймыре. Я послала туда телеграмму, наудачу, «на деревню дедушке», и телеграмма его нашла. Может быть, ничего здесь не было особенного и удивительного. Люди, разбросанные среди бескрайних ледовых пустынь, всегда знают друг о друге, знают, где и кто находится: жить иначе там нельзя. Леша прилетел сразу. Мы вместе сходили на могилу Вали, он положил на глинистый холмик букет белоснежных флоксов. Наверное, это была первая серьезная беда в жизни Леши, лицо его потеряло мальчишеское выражение, стало взрослым и суровым. Знаю по себе — взрослость приходит через страдание...

Смерть Вали Бессоновой не прошла бесследно и для меня.

Если раньше я порой испытывала неловкость от необходимости притворяться, кого-то выслеживать, то сейчас делала это с полной убежденностью, понимая, что другого пути к решению задачи у меня просто нет.

Я находилась среди людей, которые были не только ворами, но которых можно было подозревать и в убийстве. Они могли украсть у общества не только деньги, но и человеческую жизнь.

Я должна была подумать об этом раньше. Тогда, возможно, Валюша Бессонова была бы жива.

Как бы ни были логичны утешения полковника Приходько, я обвиняла только себя и мучилась от ощущения своей вины.

Я скрывала свое настроение, как могла, но на весь день меня не хватало. Петр Иваныч заметил это. Он не спрашивал меня ни о чем, только поглядывал участливо и заботливо. Не напрашивался на откровенность, но, наверное, обижался все-таки, что я скрытничаю.

Поэтому, когда вскоре позвонил Борис Борисович и попросил прийти, я пошла без всякой радости.

На этот раз полковник Приходько встретил меня еще в дверях. Вид у него был торжественный. С шутливой церемонностью он провел меня к столу, на котором стояли торт, видимо, только что купленный, и кофейник.

Меня усадили за стол. Борис Борисович положил мне на тарелочку кусок торта. Полковник Приходько разлил кофе в чашечки.

Поначалу я несколько растерялась от торжественности такой встречи, но потом сообразила.

— Накладную нашли?

— Прямо насквозь всё видите, — сказал полковник. — Нашли, Евгения Сергеевна. Ухватили за кончик ниточку. А я от лица отдела выражаю вам благодарность. Неофициально, конечно, так как в приказе все равно пока ничего не напишешь.

Мне было известно, что нужно отвечать при официальном объявлении благодарности, но я не знала, что говорить сейчас, поэтому сказала: «Спасибо!» и спросила:

— У Саввушкина нашли?

— В бухгалтерии комбината. Саввушкин только расписался, а на складе его ателье воротников из чернобурки нет. Проверили. Но по бухгалтерскому учету комбината фактура уже прошла.

— А кто там главбух?

— Некто Прокушев.

— А может, он не знает, что фактура бестоварная, фальшивая.

— Думаю, что знает. Уж очень смело Аллахова действует. Видимо, дорога эта проторенная и пользовались ею уже не раз.

— Нельзя его понюхать, этого главбуха?

— Понюхать?

— На предмет одеколона.

— Я его видел. Маленький, худенький — под ваше словесное описание не подходит. Притом молодой и в комбинате работает чуть более года. Следовательно, грехов накопить много еще не успел. А может, и вовсе безгрешен — и такое возможно. Решили пока дело не поднимать. Вы там очень хорошо устроились — может быть, и еще на кого выйдете. Честно говоря, ваш «человек на лестнице» меня тоже заинтересовал. Если он к Бессоновой шел, то зачем? На амурные дела не похоже. Вы говорили, что она своего летчика ждала?

— Ждала, — подтвердила я. — По-настоящему.

— Тогда этот ваш «человек» мог навестить Бессонову по подсказке Аллаховой. И ключ у него мог быть — дело прошлое. Но вот доказательств, что он у Бессоновой был, — у нас никаких нет. Уголовный розыск пока ничего там не нашел.

— Да, — согласилась я. — Один только след и остался — запах «Шипра».

— Понимаю вас, Евгения Сергеевна. Пока вы мне тут рассказывали, я так и чувствовал ваше желание проверить свою догадку до конца.

— Очень хочу. Денежный след к нему нас не приведет. По другим следам идет уголовный розыск, и, как я понимаю, у них пока тоже не получается. Остается один след.

— Ваш запах одеколона?

— Да, запах «Шипра». Может быть, мне повезет, и я выйду на того человека, который нам нужен.

— Знаете, мне нравится ваше стремление проверить догадку. Конечно, арестуй мы всю шайку, то ваш незнакомец — если он на самом деле виноват — насторожится. А прятаться он, как видно, умеет. И тогда отыскать его будет значительно труднее... — полковник помолчал, размышляя. — Что ж, Евгения Сергеевна, недельку мы можем подождать. Ищите. Никаких советов я давать вам не берусь. Вы сами, что называется, унюхали этот след, вам его и проверять. Поступайте по собственному усмотрению. Только вот что... мы с Борисом Борисовичем опять уедем, дней на пяток. Все по тому же маку, в Среднюю Азию. Вы останетесь здесь без нас. Поэтому будьте осторожны. Если ваши подозрения верны, то незнакомец с лестницы — человек решительный. Он, почувствовав слежку, поймет, что терять ему, по существу, уже нечего. Может пойти на все. Поэтому не рискуйте, дождитесь нас. А на всякий случай вот вам телефон моего заместителя подполковника Орлова. Запомнили номер?

— Запомнила.

— Вот и хорошо.

Полковник улыбнулся мне по-отечески ласково:

— Ну, мой милый Шерлок Холмс, ни пуха ни пера.

Я промолчала.

— Понимаю! Субординация не позволяет ответить, как положено, — усмехнулся полковник Приходько. — А любопытно все-таки, Борис Борисович! «Запах «Шипра»! Пожалуй, можно даже закодировать таким образом операцию по разыскиванию незнакомца на лестнице. «Запах «Шипра»! Так и просится в заглавие повести. Такое махрово-детективное заглавие, а? Даже у Сименона такого нет.

И я отправилась на поиски «человека на лестнице» по следу давно исчезнувшего запаха одеколона «Шипр».

У Риты Петровны болел муж, и это обстоятельство позволило мне планировать свой день по собственному усмотрению. Оставив склад на меня, Рита Петровна забегала к нам всего на час-другой. Все шло ладно, и я бессовестно использовала свое бесконтрольное положение. За два дня я обошла все отделы Торга, оба комбината, места, где работали Саввушкин и Колесов, несколько магазинов.

Дважды у меня замирало сердце — до меня доносился знакомый запах, но это была ложная тревога — ничто не напоминало моего незнакомца.

На третий день я зашла в ЦУМ, купила в парфюмерном отделе флакон «Шипра» за рубль тридцать пять копеек и начала «лабораторные исследования». Запах одеколона был резкий и грубый, мне не хотелось, чтобы Петр Иваныч обвинил бы меня еще и в вульгарном вкусе, поэтому все опыты я проводила тайком, в помещении склада, где всяких ароматов было более чем достаточно. Одеколон я прятала в старых ящиках, и там его случайно обнаружила Маша. Никто не признал находку своей собственностью, и Маша пустила ее в дело. Весь склад и наша «контора» немедленно наполнились пронзительным запахом, и я искренне сожалела, что не выбросила одеколон на помойку.

Я установила, что запах «Шипра» резкий, но не стойкий, и в обычных условиях выветривается, исчезает за несколько часов.

Я начала рассуждать:

от моего незнакомца, когда я ночью наткнулась на него, пахло еще вполне отчетливо, значит, он пользовался одеколоном где-то к вечеру;

все известные мне мужчины не употребляли одеколон просто так, перед выходом на улицу — как делают женщины, а применяли его обычно после бритья;

как правило, мужчины бреются утром и в виде дополнения — вечером, скажем, перед походом в театр;

вряд ли мой незнакомец направился к Бессоновой из театра, вернее всего, он был дома, куда ему и позвонили по телефону, и брился он дома, не специально, конечно, а по заведенной привычке, возможно, и утром брился тоже... такой аккуратный мужчина, два раза в день бреется... по-английски.

Вот тут я вспомнила про мужа Марии Семеновны.

Но он же пенсионер, торгует газетами? Хотя год-два тому назад еще работал... главным бухгалтером. Богатый холостяк, любитель женщин...

Где же он торгует? Его киоск на улице Горской, кажется...

Какой бы случайной ни была эта находка, следовало ее проверить. Хотя бы потому, что ничего другого мне не приходило в голову.

Я села в троллейбус, проехала по мосту через Обь, выбралась на остановке «Горская». Обошла все киоски на улице и ничего интересного не обнаружила. Везде работали женщины, и на табличках, висевших на витринах, значились женские фамилии. Только один киоск, старенький, в стороне от улицы, оказался без продавца. На табличке значилось: «Г. Башко»— фамилия могла относиться как к мужчине, так и к женщине. Кто же этот киоскер? Он или она?

На обратном пути я купила «Вечерку». Пока ехала в троллейбусе, просмотрела последнюю страницу и наткнулась там на коротенькую заметку-информацию под заголовком: «Осторожно — газ!» В заметке упоминался несчастный случай, происшедший на квартире молодого торгового работника В. Бессоновой. «Горгаз» призывал граждан к аккуратности при пользовании газовыми плитами...

Я подумала, что заметка появилась, вероятно, не без подсказки моего полковника. Он стрелял сразу по двум зайцам. Если это на самом деле несчастный случай — упоминание о нем пойдет всем, кто пользуется газом, на пользу. Если верно мое предположение, то заметка может успокоить преступника, притупить его внимание...

Дома я застала Максима.

Он приехал из Ордынска на своем «Запорожце». Завтра предстоял выходной день. Максим привез с собой бутылочку, на этот раз коньяку. Я выпила рюмку за компанию, отказалась от второй под недоверчивое хмыканье Петра Иваныча.

Максим остался у нас ночевать; он делал это и ранее, до меня, его раскладушка так и хранилась на балконе у Петра Иваныча. «Запорожец» ночевал на улице, под окном.

Мы сидели на кухне втроем, плечо Максима касалось моего плеча, а я думала о Вале Бессоновой, о своих делах, и мне было холодно и неуютно. Я очень неуклюже отозвалась на шутку Петра Иваныча.

— Извините меня, — сказала я. — Что-то мне сегодня не по себе. Может быть, мужчины пойдут смотреть телевизор, а я пока вымою посуду.

— Вам помочь? — спросил Максим и с готовностью поднялся.

— Что вы, не нужно. Мытье посуды — привилегия женщины.

— Самокритичное утверждение, — заметил Петр Иваныч, — Максим, оставим «кесарево кесарю», а сами займемся высокими мужскими делами. Включим голубой экран.

— Я подожду «кесаря», пойдем смотреть вместе.

— Мой мальчик, в обращении с женщинами нельзя быть излишне великодушным, иначе — как при игре в шахматы — рискуешь проиграть... Поэтому уступай женщине только в автобусе, а в жизни свои права отстаивай отчаянно.

— Я рискну, — сказал Максим.

— Хорошо. Рыцаря нельзя оставлять одного. Я буду с тобой.

Они поставили рядом табуретки, сидели и покуривали, а я занялась посудой. Наконец, я уронила стакан.

— Разбила! — резюмировал Петр Иваныч.

— Это — к счастью, — успокоил его Максим.

— Вот я и говорю, мой любимый стакан.

— Не будете смотреть под руку, — оправдывалась я.

— Да мы и не смотрели! — возмутился Петр Иваныч. — Максим, ну скажи.

— Я смотрел, — признался Максим.

— Ох, Максим, Максим! Попаду я с тобой в историю.

Пока я собирала осколки стакана, Петр Иваныч взял «Вечерку» и тоже обратил внимание на заметку «Горгаза». Прочитал ее вслух.

— Бессонова? — заинтересовался Максим. — Так я ее знал. Молодая женщина, кладовщик Главного склада Торга.

— Ах, это из той самой истории, — сказал Петр Иваныч.

Тут я вспомнила, что говорил о Максиме полковник Приходько, и навострила уши.

Но Максим только отмахнулся:

— Неинтересная история. Дела давно минувших дней...

Потом мы смотрели по телевизору «Кинопанораму», а я размышляла, как заставить Максима разговориться.

Проснулась рано, но вставать не хотелось. Был выходной день, торопиться некуда. Услыхав разговор в соседней комнате, я догадалась, что мои рыцари тоже проснулись и не выходят из комнаты, ожидая, когда поднимусь я.

Пришлось вставать.

На кухне Петр Иваныч затарахтел кофейной мельницей, а я начала жарить гренки к кофе.

За окном расходился пригожий осенний день. С тополей падали листья, поблескивая на солнце, как латунная чеканка. Петр Иваныч пытался наладить общий разговор, но мое хмурое настроение, видимо, передалось и Максиму.

— Вот что, — заявил Петр Иваныч, — смотреть мне на вас тошно. Не уберетесь ли вы с моих глаз куда подальше? На лоно матери-природы. Рысак у крыльца.

— А что, — оживился Максим. — Поехали ко мне, Евгения Сергеевна.

— Далеко.

— Пустяк, сто километров — два часа ходу. Дочку мою посмотрите. На море заедем.

— А вы, Петр Иваныч, не хотите?

— Вам нужна горничная, не решаетесь одна ехать с молодым мужчиной?

— Да ну вас!

— Вот именно! Поезжайте. Только ты, Максим, у меня смотри. Я тебя знаю.

— Вы о чем? — заинтересовалась я.

— Лихач он, водитель-любитель. Женя, вы его придерживайте.

— А он мне порулить даст?

— Конечно! — сказал Максим.

Мое водительское удостоверение было выдано на прежнюю «замужнюю» фамилию и лежало в сейфе полковника.

Петр Иваныч только всплеснул руками:

— И она тоже! Господи, в руки твои вручаю... Пожевать захватите чего-либо.

— Не нужно, — отрезал Максим. — У меня дома пообедаем.

Сборы были недолгими, я облачилась в свои студенческие джинсы, накинула куртку. Мы спустились к машине. Две молодые женщины с продуктовыми сумками, проходя мимо, посмотрели на нас откровенно насмешливо. Я поняла их, как только увидела правую дверку. На вишневой эмали было нацарапано коротенькое словцо. Максим тоже взглянул и смущенно присвистнул:

— Черти ребятишки, напакостили-таки. Вот, научили деток грамоте. Не ехать же так.

— Может быть, заклеить?

На дверях подъезда висел рекламный плакатик: улыбающаяся девушка в пилотке предлагала всем летать только самолетами «Аэрофлота». Максим вырезал из плаката картинку, налепил ее на дверку, и «Запорожец» сразу приобрел залихватский вид.

— Ваша фамилия не Козлевич? — спросила я.

— Садитесь, — пригласил Максим. — Эх, прокачу!

Или он внял совету Петра Иваныча, или тот наговаривал на него, но по городу мы проехали спокойно. На улице Горской я запоздало вспомнила про газетный киоск, обернулась, когда проехали.

— Вы что?

— Так, показалось, что знакомого увидела.

На загородном шоссе мы проскочили под транспарантом «Счастливого пути!» и завернули к бензозаправочной станции. Возле колонки стояла небольшая очередь: два «Москвича» и «Волга» с шашечками. Максим пристроился сбоку и пошел к стеклянной будке раздатчицы.

Возле «Волги» стояли двое. Мужчина с золотым зубом и пухлым лицом, видимо, был сам шофер-таксист. Он внимательно осмотрел меня и сказал своему спутнику:

— В лесок поехала.

И прибавил несколько слов, поясняя, зачем возят в лесок таких, как я.

— Тише ты! — урезонил его собеседник.

— А пусть слушает.

— Может, это его жена.

— Ну нет. Я, брат, вижу уже, кто жена, а кто не жена. Сколько я их сам перевозил.

Он сплюнул и повернулся ко мне спиной, продолжая объяснять собеседнику, кто я такая.

Мне сразу стало жарко. Я вздохнула глубоко, пытаясь унять закипающую злость, и не смогла.

Быстро передвинулась на водительское место, выжала педаль сцепления, включила скорость и повернула ключ зажигания. Мотор взревел сразу, я отпустила педаль, бросив машину рывком вперед. Шофер обернулся, хотел отскочить в сторону, запнулся за бампер надвигающегося «Запорожца» и повалился на капот, цепляясь пальцами за облицовку. Пухлое лицо его побелело от испуга.

Я нажала на тормоз, машина послушно остановилась сразу.

Шофер сполз с облицовки и направился ко мне. Не знаю, что он собирался делать, но на его пути встал подоспевший Максим. Он был настроен мирно, не зная причины наезда. Возможно, объяснил это моей неловкостью.

Шофер размахивал руками и кричал. Вытащил из кармана блокнот, начал записывать наш номер, призывать соседей в свидетели. Тут водитель «Москвича» выбрался из своей машины, подошел к таксисту, выдернул из его рук блокнот и сунул ему обратно в карман.

— Спрячь свои протоколы, не то мне тоже придется составлять — только не на нее...

Он выразительно посмотрел на шофера, тот сразу притих, забрался в свою «Волгу» и уж больше не вылезал из нее.

Максим не стал меня ни расспрашивать, ни шутить. Сел рядом, положил свою руку на мою и успокаивающе кивнул. Я хотела ему улыбнуться, но у меня не получилось.

Заправившись, мы опять выехали на шоссе. Максим предложил мне свое место, попробовать «Запорожца».

— Хватит, — отказалась я. — Уже попробовала.

Перед самым Ордынском нас остановил инспектор ГАИ. Это оказался знакомый Максима из местного управления милиции. Он ничего не стал проверять, только взглянул на меня, дружески кивнул Максиму и махнул полосатой палочкой.

Дочь свою Максим называл Аленкой. Она без всякой робости протянула мне ручку и внимательно разглядывала меня за обедом. Сестре Максима было лет за сорок, она тоже приглядывалась ко мне украдкой — любая женщина возле ее брата могла стать и ее будущей родственницей.

Я с удовольствием посидела на веранде, заплетенной вьюнком, покачалась в качалке, и мы поехали домой.

Возле дорожного указателя «с. Шарап» Максим свернул с шоссе.

— На море поглядим. Место хорошее. Машин, правда, бывает много, но ничего, весь берег не займут.

Мимо базы рыболовов и охотников мы выехали на пологий мыс, далеко вдавшийся в море. Рос мелкий ельник и березняк. Южный ветер гнал на берег крутую прибойную волну.

Максим вытащил из багажника холщовый половичок, расстелил его возле березок. Было совсем не тепло, но он решил искупаться. Дно опускалось отлого, ему пришлось долго брести против волны. Мне тоже захотелось побродить, я стянула джинсы и зашла в воду. Волны сильно били в колени.

Потом Максим выбрался на берег, развел небольшой костерок и растянулся возле него. Я удобно привалилась к пеньку, подбрасывая в огонь сосновые шишки, они топорщились и трещали. В лицо попахивало дымком, и, когда я закрыла глаза, в окружающем мире все показалось мне тихим и покойным...

— Максим, о какой истории вспоминал вчера Петр Иваныч?

Он сломал сухую веточку, бросил в огонь. Ему явно не хотелось начинать разговор на эту тему, но мне нужно было знать. Я ждала.

— Обыкновенная история, — сказал он наконец. — Хрестоматийная басня о торжестве хитрой кривды над простоватой правдой. Как один журналист — усердный, но в житейском отношении неопытный — случайно наткнулся на факты, из которых мог заключить, что некоторые торговые работники живут явно не по средствам. Он решил, как говорится, сделать свои наблюдения достоянием общественности и написал злой фельетон. На его несчастье, фельетон так понравился главному редактору, что сразу его напечатали. Торговое начальство, защищая «честь мундира», тут же создало ревизионную комиссию. Пригласили специалиста-ревизора, со стороны. И ничего не нашли. Мои факты не подтвердились. Автор фельетона, решила комиссия, субъективен. Все было сделано ловко и внешне вполне убедительно. Газете пришлось извиниться. Ну, а журналисту крепко дали по шее. За клевету.

— Понятно.

— Куда понятнее. В нашем журналистском деле субъективность — вещь опасная.

— В нашем — тоже.

— В каком — вашем?

— В торговом, разумеется, — спохватилась я. — Только рубли-копейки, больше никаких фантазий.

— Да, рубли-копейки... Кстати, почему вы пошли в торговлю?

— А что?

— По-моему, неподходящее для вас занятие.

— А чем мне надо бы заниматься, по-вашему?

— Ну, хотя бы исследовательской работой.

— Хорошо, приму как комплимент.

На обратном пути Максим включил приемник, настроился на чей-то концерт, его нам хватило почти до самого города. Мы опять выехали на улицу Горскую. Теперь я была уже настороже, еще издали заметила не обследованный мною киоск.

На этот раз в нем кто-то сидел.

— Максим, остановитесь, пожалуйста. Я куплю «Смену» Петру Иванычу.

Совершенно не пойму почему, но я вдруг разволновалась. Даже забыла, как открывается дверка у машины, и бестолково задергала ручку. Максим открыл дверку сам. Пока шла к киоску, постаралась приглушить свое непонятное беспокойство.

Возле киоска стояла женщина и выбирала поздравительные открытки.

Киоскер был мужчина.

Он разговаривал с покупательницей, и я могла его не спеша разглядеть.

Крупными чертами лица он напоминал римского императора на рисунке в школьном учебнике по древней истории. Крепкий, упитанный, лет пятидесяти на вид. Выражение лица его было мягким и приветливым — на злодея он не походил. Над стеклом витрины по-прежнему висела табличка: «Киоскер — Г. Башков, с 11 до 8 час.»

Оказывается, Башков, а не Башко, — когда я впервые увидела табличку, последняя буква фамилии была закрыта уголком журнала «За рулем». Сейчас цветная обложка не мешала прочесть фамилию полностью.

Женщина расплатилась и ушла.

Я нагнулась к окошечку, сильно потянула носом... и ничего не почуяла.

Г. Башков смотрел на меня вопросительно.

— «Смену», пожалуйста!

Он задумчиво повел взглядом по полке — на витрине журнала не было, еще раз взглянул на меня и решительным жестом вытянул из-под прилавка портфель, порылся в нем и достал «Смену». Значит, он отобрал какие-то журналы для себя и вот уступил один из них мне.

Я только успела положить на тарелочку двадцать копеек, как тут же к окошечку протиснулась пара юных филателистов и потребовала кубинских марок. Я сказала «Спасибо!» и вернулась к машине.

Запоздало спохватилась, что не заговорила с киоскером, но уже не было ни уверенности, ни настроения возвращаться.

Максим тронул машину.

— Чем вы расстроены? — спросил он.

— Разве?.. Не знаю. Может быть, просто устала на воздухе.

— Вы знаете этого киоскера?

— Первый раз вижу. Почему вы спросили?

— Вы так внимательно его рассматривали.

Тут мне нечего было возразить.

— А вот я его знаю.

Максим замолчал. А я уставилась на него, мне нужно было, чтобы он продолжал, но и просить его об этом не хотелось. Из бокового проезда с визгом выскочила «Аварийная». Максим тормознул резко, я сунулась носом в ветровое стекло.

— Извините, — сказал Максим.

Я свернула журнал в трубку... принюхалась к нему, потом еще раз. Максим взглянул вопросительно.

— Странно пахнет типографская краска.

Мне нужно было убедиться, я поднесла журнал к его лицу. Максим понюхал тоже.

— По-моему, это не краска. Скорее — духи. Или одеколон.

Я опустила журнал на колени.

— А кто этот киоскер?

— Бывший бухгалтер комбината. Он был экспертом-ревизором в комиссии, которая проверяла факты моего фельетона.

Максим высадил меня у подъезда. Сам он заходить не стал, а только помахал Петру Иванычу, который увидел нас с балкона, и уехал.

Я медленно поднималась по лестнице.

То и дело подносила «Смену» к лицу, принюхивалась к ней. И хотя уже не могла разобрать, пахло ли чем-то от обложки, но была уверена, что свой «запах «Шипра» я нашла.

Петр Иваныч встретил меня у дверей.

— Что-то долго поднимались. Устали, наверное?

— Нет, задумалась.

— Есть над чем?

— Кто знает... Вот вам «Смена» с задачками.

— Спасибо. А вам звонили.

— Мужчина, надеюсь?

— К сожалению, женщина. Но пьяная.

— От нее пахло?

— Не знаю. Она говорила вот так...

Петр Иваныч довольно точно воспроизвел интонации голоса Аллаховой.

Я решила позвонить ей утром из автомата. Вечер у меня прошел в размышлениях. Я вышла на запах «Шипра», но не почувствовала уверенности, что Г. Башков — тот человек, которого я ищу.

Его открытое добропорядочное лицо, его улыбка, словом, весь его облик никак не увязывался у меня с мыслью, что этот человек мог открыть кран газовой плиты и уйти, оставив Валю Бессонову задыхаться в газовом чаду.

Я знала, что каждый следователь обычно приглядывается к внешности своего подследственного. Старается догадаться, что же он представляет собой на самом деле в отличие или в подтверждение того, что о себе говорит. Нигде и никому так много не врут, как следователю. И мало кому другому так важно суметь отличить правду от лжи. Вот здесь и может помочь та самая интуиция, о которой подполковник Свиридов говорил, что она должна помогать следователю находить факты, но не заменять их. Когда я смотрела в глаза Г. Башкову, моя интуиция не подсказывала мне ничего.

Чтобы убедиться в чем-то, мне придется встретиться, мне необходимо еще раз встретиться с Г. Башковым...

В одном у меня не было сомнения, что он второй муж Марии Семеновны. А если это так, можно надеяться, что интерес к женщинам у него еще не угас. На этом интересе я и решила построить свой расчет...

К Аллаховой я поехала сразу после работы.

Заранее зная, что там придется пить, я наведалась в «свое» кафе. Оно оказалось закрытым. Никаких объяснений на дверях не было. А есть мне хотелось. Я спустилась с крыльца, решив подкрепиться в бутербродной ближнего гастронома.

В это время двери Главного склада открылись и в просвете пронзительно заголубел знакомый джемпер продавщицы.

Она была не одна. Ее провожала Аллахова.

«Вот оно как!» — запоздало сообразила я.

Мне очень хотелось послушать, о чем они говорят, но я побоялась, что меня заметят, и быстро отступила за угол. Там и стояла, пока по крыльцу не простучали каблучки и на дверях не звякнул отпираемый замок.

Как же я не подумала об этом раньше? Теперь поздно было сокрушаться. Буфетчица кафе, из окон которого я так внимательно наблюдала за дверями Главного склада, оказалась знакомой Аллаховой. Хорошей знакомой — случайных знакомых не провожают до дверей.

Мне оставалось только проверить свои подозрения.

Я вошла в кафе, неторопливо просмотрела меню. Кроме меня и буфетчицы, не было никого. Я взяла беляши и стакан кофе и пошла на свое место, возле окна. На этот раз я уже не смотрела на двери склада. Усердно жевала беляши и рассеянно поглядывала по сторонам, не выпуская из виду прилавок и буфетчицу. Буфетчица тайком наблюдала за мною, хотя это у нее получалось неважно — слишком заметно.

Как давно она начала следить за мной?

Вывод напрашивался один. Я сама была столь неосторожна, что в конце концов привлекла внимание буфетчицы. Она заподозрила что-то неладное и, вероятно, уже сообщила об этом Аллаховой.

Плохо ты работаешь, товарищ инспектор ОБХСС!

Отступать было некуда. Да и незачем. Конечно, теперь они могут насторожиться. Но фальшивая фактура уже лежит в сейфе полковника Приходько. А мне нужно идти на сближение с противником. Ничего нового они обо мне не узнают, а у меня остается еще много нерешенных вопросов. Хотя бы о связи Аллаховой и Г. Башкова.

Я направилась к складу.

Чтобы увидеть, куда я пошла, буфетчице нужно было выйти из-за прилавка. Возле дверей склада я быстро обернулась и заметила за окном, возле которого только что стояла, ее лицо.

Аллахова встретила меня приветливо, как всегда, без тени сомнения или подозрительности.

Я извинилась за опоздание и сказала, что мне нужно позвонить домой. Аллахова пододвинула телефон. Я набрала номер, зная, что мне никто не ответит, потом опустила трубку на рычаг, не выпуская ее из руки. Тут телефон зазвонил, я как бы машинально поднесла трубку к уху и услыхала голос буфетчицы. Я сразу узнала ее, как только она произнесла: «Светлана Павловна?» Мне так хотелось ответить: «Да!» — и послушать ее сообщение, но Аллахова уже протянула руку к трубке.

— Позвоните мне потом! — она положила трубку. — Я думала, опять Олег Владимирович. Он уже звонил, что не придет. Неприятности у него.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Я тоже надеюсь.

Тут появилась Тиунова, а вместе с ней неизвестная мне женщина неопределенного возраста.

Оказалось — новая кладовщица вместо Бессоновой.

— А вот наша Лиза-Лизавета! — представила ее Аллахова.

Глазки у Лизаветы были юркие, мышиные. Одета она была в бумажный свитер, мятую юбку и старые сапоги. Но курила сигареты «Советский Союз», а в ушах носила серьги, похоже, с настоящими бриллиантами.

Стакан с коньяком Лизавета — мне все время ее хотелось называть Лисаветой — держала двумя пальчиками...

Опять мне пришлось пить. Поминать Валю Бессонову с виновниками ее гибели.

Но под действием коньяка все разговорились, а у Лизаветы язык был подвешен хорошо, и быть в центре внимания она хотела.

Аллахова слушала со снисходительной внимательностью.

Я приглядывалась к ней, но если она в чем-то и подозревала меня, то это решительно никак не проявлялось. Она даже меньше обращала на меня внимания, нежели прежде.

Как могло получиться, думала я про Аллахову, что эта неглупая, сильная женщина выбрала в жизни такой скользкий и рискованный путь. Так же, как и мы, она училась в советской школе. Наверное, была пионеркой, комсомолкой, писала сочинения о любви, о дружбе, о честности. И вот, окончив школу, молодая девушка попала в торговую сеть. Запаса школьных убеждений не хватило, чтобы противостоять появившимся соблазнам. Дорогие вещи, «легкая жизнь», ощущение своей власти и значительности... а все остальное показалось ненужным и наивным, как первая девчоночья любовь.

Лизавета, прихлебывая из стакана коньяк, рассказывала, что случилось с ее приятельницей. История выглядела такой непотребной и грязной, что у меня возникло мерзкое ощущение, будто меня окунули в помои.

— Так я же знаю эту Фролову. Замужем она сейчас. Когда такое с ней могло случиться? —удивилась Аллахова.

— Это еще при дяде Гоше, — пояснила Тиунова.

Вот только здесь Аллахова бросила на меня быстрый вопросительный взгляд — слышала ли я? Но я удачно занялась своей рюмкой.

Дядя Гоша! Мой знакомый с улицы Горской именуется Гошей. Г. Башков...

Однако пора было уходить, чтобы Аллахова убедилась: пьяная болтливость собравшихся нисколько не интересует меня. Я уже собралась прощаться, когда Аллахова обошла кругом стол, присела рядом на диван и обняла меня за плечи.

— А что же наша скромница сидит молча, а? Как идут ваши дела, Евгения Сергеевна? Расскажите нам что-нибудь.

— Нечего и рассказывать, Светлана Павловна. День за днем. Акты, накладные. Принимаем, отправляем. Знакомых пока нет. Бываю только у вас, тут лишь душой и отдыхаю...

— Знакомых нет? Такая интересная женщина... Замуж вас нужно выдать.

— Так за чем дело стало, — подхватила Лизавета.

Я попрощалась со всеми. Больше меня не задерживали.

— Заходите! — сказала Аллахова.

Я доехала на трамвае до цирка, с полчаса посидела на скамье в сквере, затем выпила в «Домашней кухне» черный кофе.

Весь вечер старалась не дышать в сторону Петра Иваныча, и, кажется, он ничего не заметил.

И в этот раз на встречу с Г. Башковым я тоже отправилась из вестибюля Торгового института.

Опять на мне было красное платье, только плащ я решила не снимать, на улице было холодно и сыро. Очки надевать не стала, а пустила в ход черный карандаш.

Молоденькая студенточка, занимавшаяся перед зеркалом тем же, чем и я, оглядела меня со вниманием, даже с завистью. У нее были чистые целомудренные глазки, и она тщетно пыталась придать им противоположное выражение...

Г. Башков разглядел меня еще издали. Он тут же закрыл окошко картонкой с надписью: «Ушел на базу», — и, надев плащ, вышел из киоска.

— Здравствуйте! — он двумя оборотами ключа запер дверь. — Извините, я не сумел выполнить обещание. Задержался в нашем Торге. Но журналы приготовил. Они у меня дома, я живу здесь рядом. Зайдемте!

— Не знаю... — начала я. — Удобно ли?

— А чего ж, живу один — никому вы не можете помешать. Наоборот, лично я буду считать за честь, если вы посетите меня.

Считать за честь! В книгах такое я встречала, но в жизни ко мне никто еще так изысканно не обращался. Это была игра в хорошие манеры, один из способов обработки отзывчивых женских сердец.

Коренастый и крепкий, он двигался энергично, и сейчас я могла бы сбросить ему еще лет пяток, дополнительно к тем десяти, которые сбросила при первой встрече.

— Я думаю, — продолжал он, — можно пренебречь некоторыми условностями. Меня некому представить. Разрешите сделать это самому. Георгий Ефимович Башков.

Конечно — Георгий, дядя Гоша!..

После этаких китайских церемоний мы пошли рядом. Он уверенно поддерживал меня под локоть, когда нужно было перешагнуть поребрик, и мне уже нетрудно было представить, как эта рука столь же уверенно открыла кран газовой плиты...

По дороге Башков завел разговор о мужском одиночестве, о том, как только с годами начинаешь понимать, что стоят дружба и близость другого человека... и так далее, и в том же роде. Говорил он умело — это была все та же игра в хорошие манеры. «Русские девушки любят разговорчивых!» — в свое время заявил Тургенев, в этом отношении методы мало изменились с тех пор. Г. Башков сделал такой вывод, очевидно, на основании собственного опыта. Гладкость его монолога заставляла думать, что он повторял его уже не один раз. До девятиэтажки, где он жил, мы дошли за несколько минут.

Лифт поднял нас на пятый этаж.

— Разрешите!

Он достал из кармана большой ключ от «кассового» замка. Мы вошли в маленькую переднюю однокомнатной квартиры. Он помог мне снять плащ.

Большую комнату заполнял рижский гарнитур. Стояла в углу широкая поролоновая тахта, полированный журнальный столик, видимо, при необходимости заменяющий и обеденный стол. В серванте одну полку занимали книги.

Это была комната привыкшего к достатку холостяка, которого посещают женщины. Над сервантом отличная фотография — снимок с фарфоровой купальщицы. Красивое зеркало в резной рамке. На серванте терракотовые статуэтки, фигурки из цветного стекла. Тут же отличный чешский телефон. За стеклом серванта электробритва в футляре и... флакон одеколона «Шипр».

Г. Башков посмотрел в ту же сторону, я сразу переключила внимание на фотографию.

— Хороший снимок со статуи.

— Почему вы не допускаете, что это с натуры?

— Слишком много совершенства.

Он подвинул к столику кресло. Поставил передо мной деревянную резную избушку — коробку с сигаретами.

— Сам не курю.

— Я — тоже.

— Тогда, может быть, кофе или коньяк?

— Лучше — кофе.

Он ушел на кухню, побрякал там посудой, вернулся.

— У вас отличная квартира.

— Да, кооперативная. Одна комната, к сожалению. Когда-то жили в большой квартире. Остался один, разменял квартиру на две, одну отдал сыну.

— У вас здесь сын?

— Да, взрослый. Уже инженер. Шалопай, знаете, ужасный.

— Семейный?

— Вроде бы семейный. Разве у вас, молодежи, сейчас что поймешь. Живет с какой-то студенткой, рыжая такая девица. А в загсе, как я знаю, не регистрировались. Так кто она ему: жена или временная подруга, разберись поди. Вот ваши журналы.

Я достала из портфельчика деньги. Г. Башков поднял руки в шутливом протесте. И хотя от подарков не принято отказываться, но я решила не придерживаться правил хорошего тона.

— Неудобно, знаете. Будто я напросилась на подарок.

Он взял деньги, положил их на сервант.

— Извините, пойду насчет кофе...

— Можно, я ваши книги посмотрю?

— Пожалуйста, ради бога. Только там все более специальные, бухгалтерские.

Г. Башков удалился на кухню. Знакомо завыла кофейная мельница. Я подошла к серванту, отодвинула стеклянную дверку. Пробежала взглядом по корешкам, заметила в сторонке знакомый желто-оранжевый переплет, вытянула книгу. Так и есть — «Желтый пес» Сименона.

Ах, комиссар Мегрэ! Мне бы сейчас ваши возможности. Да и способности тоже. Что бы вы делали на моем месте, комиссар Мегрэ? Искали бы доказательства. Я тоже пытаюсь это сделать.

На полке, кроме книг, ничего не было. Я заглянула на вторую, нижнюю полку. Там стояли фужеры, блюдечки — посуда. В углу приютилась черная палехская коробочка, с тройкой огненно-красных коней на крышке.

В таких коробочках обычно хранят всяческую мелочь, которая не нужна сейчас, но и выбросить вроде бы жалко — старые пуговицы, разрозненные запонки, ключи от потерянных замков — вдруг понадобятся.

Я сунула Сименона под мышку и взяла коробочку.

В коробочке лежали разные пуговицы, запонка и две игральные кости — черные кубики с белыми пятнышками.

Я шевельнула пуговицы пальцем.

Неожиданно в передней резко забрякал звонок.

Я вздрогнула, будто меня застали за таким неблаговидным занятием, как осмотр чужих вещей. Коробка выскользнула из рук. Я успела удержать ее, но все содержимое посыпалось на пол.

Веселый хрипловатый голос громко закричал в передней: «Здравствуй, папуля! Как у тебя...» Затем крик перешел в приглушенный шепот.

Я нагнулась и начала собирать рассыпавшиеся пуговицы. И тут увидела маленький желтенький ключик от американского замка. Он лежал среди пуговиц на полу. Но я не успела его поднять.

В комнату вошел Башков.

Он поставил на стол подносик с чашками.

— Вот, напроказила, — извинилась я. — Понравились мне эти кони на крышке, хотела посмотреть.

— Пустяки какие. Сейчас соберем.

Ключ лежал у самых ног хозяина, Башков поднял его в первую очередь, я так и не успела как следует рассмотреть.

А в дверях уже появился молодой человек; невысокий, черноволосый, с тем же римско-императорским профилем.

Конечно, это был Башков-сын.

Башков-отец ссыпал пуговицы в коробочку.

— Знакомьтесь, Евгения Сергеевна! Легок на помине.

Башков-сын шагнул ко мне, протянул руку. В улыбке его лицо показалось даже приятным.

— Мы с вами нигде не встречались? — спросил он.

— Вероятно, нет. А то бы я запомнила.

Башков-сын коротко хохотнул, давая понять, что понимает шутки, и выпустил, наконец, мою руку. Подтащил к столику две мягкие табуреточки, для отца и для себя. Мне предложили кресло. Пока Башков-отец ставил чашки с подносика на стол, сынок продолжал разглядывать меня. Он, должно быть, знал, что к его отцу временами залетают подобные птицы, и сейчас не удивился этому.

— Евгения Сергеевна интересуется художественной фотографией, — пояснил отец. — Я предложил ей свои журналы.

Башков-сын взял с тахты журналы, полистал их.

— Вы не фотокорреспондент? — спросил он.

— Разве похожа?

— Совсем не похожи. Поэтому и спросил. Но вы снимаете?

— Больше люблю смотреть чужие снимки.

— А сами сниматься любите?

Я сделала неопределенный жест, но отделаться от него было не так просто.

— А как вы хотели бы сняться? Вот так?.. Или так?..

Он показал на страницу журнала. Это были снимки девушек на речном берегу, хорошие снимки — юные тела девушек, одетые только в капли воды, были прекрасны. Это были на самом деле художественные фотографии, просто Башков-сын не желал этого понять.

Вел он себя бесцеремонно да и чего ему было стесняться посетительниц его отца.

Отец, для приличия, пришел ко мне на защиту.

— Послушай, сынок, по-моему, ты хамишь!

— Что ты, отче! Евгения Сергеевна, разве я хамлю?

— Нет, почему же, — сказала я. — Вполне естественные вопросы в вашем возрасте.

— Вот видишь, отец! В моем возрасте... Ну, а все же так? Или вот так?

— Вероятно, это будет зависеть от того, кто будет снимать.

— А если бы я?

— У вас я снималась бы только в шубе.

Башков легонько похлопал в ладоши:

— Хорошо сказали. Сынок, ты — пас.

Но Башков-сын не унимался.

— Вы работаете в школе?

— Почему — в школе?

— Внешность у вас такая, педагогическая.

Надо же! И этот шалопай напоминает мне о внешности. Зря я отказалась от своей «линии поведения» и не согласилась на коньяк...

— Нет, я торговый работник.

— Неужели? Никак не походите. И это тоже умеете?

Он поцарапал пальцами по столу, как бы подгребая к себе что-то. Жест был красноречивым, но вопрос наглый, конечно.

Тут Башков-старший решительно вмешался в разговор:

— Болтаешь ты ерунду всякую. Как старуха, ей-богу!.. Сходи лучше кофе принеси.

— Мне не нужно, — отказалась я.

— Я тоже не хочу, отец. Вот коньячку бы...

— Какой тебе коньячок, ты же на машине.

— То-то, что на машине... Так я жду, отче! Тороплюсь, знаешь. Мне еще за женой заехать нужно.

— За женой... Подождет она, твоя жена. Вот сынок, Евгения Сергеевна! Инженер, да еще старший, а думаете, зачем приехал к отцу-пенсионеру?

— Отче, дай десятку, — предположила я.

— Что вы, Евгения Сергеевна! — оскорбился Башков-сын.

— Не угадали, — подтвердил отец. — Он сказал: «Дай четвертную!» Куда тебе четвертную, хватит три шестьдесят две?

— Отче, ты меня оскорбляешь перед дамой.

Башков-отец поднял с тахты пиджак, вынул бумажник.

— Высшее образование, оклад полтораста рублей.

— Сто тридцать пять всего.

— А у меня пенсия.

— Отец, не нужно про пенсию! Ты когда уезжать собираешься?

Уезжать?.. Это была неприятная новость для меня. Неужели что-то почуял старый хищник и подумывает уносить ноги заблаговременно?

— Да ничего еще не собираюсь, — пробурчал Г. Башков.

— Ты же сам говорил.

— Ну, говорил, говорил... На́ тебе две десятки, обойдешься, думаю.

— Попробую, как-нибудь впишусь.

Башков-сын засунул деньги в карман. Я тоже поднялась из-за стола.

— Вы на машине?

— Да. Вас подвезти?

— Если по пути.

— Какой может быть разговор.

— Ладно! — сказал сыну Башков. — Иди пока, свой тарантас заводи... Да, вы в субботу едете?

— Наверное. Хочешь с нами?

— Ты Евгению Сергеевну пригласи.

— Куда это?

— На море, — сказал Башков-сын. — На бережок. Вы рыбалкой интересуетесь?

— Никогда не пробовала.

— Так папаня вас научит. Он рыболов знаете какой!

— А что, Евгения Сергеевна, — предложил Башков. — Попробуем, составим компанию молодежи.

Мне могли пригодиться любые продолжения знакомства, но пока я уклонилась от определенного ответа.

Башков-сын многозначительно ухмыльнулся и оставил нас вдвоем. Мне нужно было еще встретиться с Башковым. На худой конец, я могла попросить почитать «Желтого пса»... Но хозяин квартиры сам пошел мне навстречу:

— Знаете, я могу вам достать «Фотографию» за весь прошлый год.

— Неужели? Буду очень вам признательна.

Он вытащил из серванта почтовую открытку и написал номер телефона.

— Это мой домашний. Позвоните через денек.

Мы прошли в переднюю. Башков подал мне плащ. Руки его чуть задержались на моих плечах. Осада велась корректно, без хамства, которое сейчас позволил бы себе, скажем, Колесов. Башков действовал осторожнее, расчетливее.

Он хотел проводить меня в лифт, но я ответила, что предпочитаю спускаться по лестнице.

Светлый «Москвич» стоял у подъезда. Он носил на боках и крыльях следы нерасчетливой езды. Башков-сын, по-прежнему ухмыляясь многозначительно, открыл мне дверку.

— Вы поедете за женой?

— Да, а что?

— Тогда я сяду сзади.

— Будет вам!

— Нет, так мне удобнее.

Его жену мы подобрали у подъезда Электротехнического института. Маленькая, рыженькая, в узких — до опасности — брючках, она уставилась на меня. Башков-сын пояснил, как мы познакомились, тогда она протянула мне руку со снисходительной приветливостью — посетительницы Башкова-старшего не вызывали у нее подозрений. Она назвала себя Жаклин. Это имя не шло ей, круглолицей и курносой.

На улице Башков-сын немедленно включился в соревнование с таксистами, которые, что там ни говори, «собаку съели» в городской езде. При выезде с моста наш «Москвич» проскочил под самым носом отчаянно зазвонившего трамвая. Признаюсь, мне стало не по себе, но Жаклин и глазом не повела, привыкла.

Я попросила высадить меня возле ТЮЗа. «Москвич» с визгом и заносом затормозил на обочине.

— Лихо ездите! — сказала я.

— Стараюсь. Так как насчет субботы?

— Пока не знаю.

— Поедемте. Папаня вас развлекать будет.

Он опять подмигнул мне нахально. Я махнула им на прощанье.

— Чао! — кивнула мне Жаклин.

Дойдя до бульвара, я остановилась возле бронзового бюста Александра Покрышкина. Посмотрела на суровое лицо героя-летчика и побрела домой.

Петра Иваныча дома не было.

Я перекусила в кухне, запила чаем из термоса и пошла в свою комнату. Лежа на постели, я размышляла о том, чем жила сейчас, чему были отданы все мои усилия.

Латунный ключик от американского замка появился на какие-то секунды, я даже не успела его как следует разглядеть.

Правда, он очень походил на тот ключ, каким я когда-то открывала дверь в квартиру Вали Бессоновой, но все ключи от американских замков похожи один на другой.

Так что же мне делать?

Сидеть и ждать приезда полковника Приходько?

Но в отличие от меня полковник не убежден, что гибель Вали Бессоновой — результат злого умысла, а подозрение — еще не доказательство. В крайнем случае бывший бухгалтер предстанет перед судом как соучастник воровской компании. А главное его преступление так и окажется нераскрытым.

В любой день Башков может внезапно уехать в неизвестном направлении, и тогда мой поиск неизмеримо осложнится.

Некоторые обстоятельства дают мне основание подозревать Башкова в смерти Вали Бессоновой. Как ни коротко было знакомство с ней, я почувствовала симпатию к этой заблудившейся девочке, соблазненной опытными преступниками.

Приход Петра Иваныча из редакции на время отвлек меня от безрадостных размышлений. После кофе мы сели играть в шахматы. Первую партию Петр Иваныч выиграл быстро, вторую — еще быстрее и, поглядев на меня, начал собирать шахматы.

— Да, — согласилась я. — Окончательно потеряла форму.

Петр Иваныч уложил в коробку фигуры и закрыл крышку.

— Вы, случайно, не влюбились?

— Разве похоже?

— Очень. Рассеянны, и выражение лица такое — отсутствующее. Явные приметы влюбленности без взаимности.

— Это почему же без взаимности?

— Счастья в глазах не вижу. Одни тревожные сомнения. На работе все в порядке?

Врать ему не хотелось, но и молчать было трудно. Ах, Петр Иваныч!.. Не нужно ни о чем спрашивать. Я достала спички, помогла ему разжечь трубку. Он пыхнул дымом и ушел молча. Вечером хандрил, морщился, посасывал валидол. Я с беспокойством на него посматривала. Он рано отправился спать.

Я тоже.

Ночью вдруг проснулась. Не от шума, а от какого-то неприятного ощущения. В комнате, в квартире стояла глухая могильная тишина.

Чувство тревоги нахлынуло, как вода. Я босиком выскочила в прихожую, открыла дверь в комнату Петра Иваныча. Слабый свет далеких уличных фонарей наполнял комнату призрачным сиянием. Петр Иваныч неподвижно, очень неподвижно лежал в постели. Сердце мое забилось испуганно. Я подошла ближе.

Он лежал на спине. Я нагнулась и почувствовала на щеке тепло от его дыхания.

Лицо его показалось мне каким-то особенно похудевшим, осунувшимся. Черные тени лежали во впадинах глаз. На столе лежали рассыпавшиеся таблетки валидола. Видимо, ему опять было плохо, но он не вызывал «скорую», чтобы меня не будить.

Милый, добрый человек!

Мне так захотелось поцеловать его в морщинистую щеку, но он спал, и сон его больному сердцу, наверное, был более нужен, чем мой сентиментальный поцелуй.

Я забралась с ногами в кресло, накрылась курткой Петра Иваныча и сидела, поглядывая на него...

Проснулась оттого, что отлежала ногу.

Петра Иваныча уже не было в постели. Часы на его столе показывали восемь, было светло. Я села в кресле и только тут заметила, что покрыта уже не курткой, а пледом, которым Петр Иваныч застилал свою постель. Я не слыхала, как он ушел.

Вечером был Максим.

Как всегда, мы собрались на кухне и долго распивали чай, но говорили мало. Максим сидел в своем уголке, между столом и холодильником. Он отыскал это место опытным путем — раньше я все время задевала его колени, когда начинала убирать посуду.

Петр Иваныч разжег свою трубку.

— У нас событие, Максим. Женя влюбилась. Без взаимности.

— В кого?

Я мыла чашки в раковине. Вопрос Максима прозвучал непосредственно, даже испуганно. Я рассмеялась.

— Она не говорит — в кого, — продолжал Петр Иваныч. — Видишь, ей смешно. А смешного тут мало. Вдруг она влюбилась в тебя?

— Да, тогда на самом деле не смешно.

— Вот как. Значит, ты был бы этому не рад?

Максим промолчал.

— Женя, вы слышите его?

— Наоборот, я ничего не слышу.

— Вот именно, он молчит. Но его молчание говорит слишком громко. Потребуйте с него объяснений.

— Максим правильно молчит, — сказала я. — Он сомневается, что моя влюбленность принесет какую-нибудь радость. Наоборот, когда в дружеские отношения ввязывается такое одностороннее чувство, оно обычно приносит с собой смуту и принуждение. Я правильно говорю, Максим?

— Максим! Не смей соглашаться с этой философствующей девчонкой. Скажи, что молчал по другой причине... Значит, нужно уметь обходиться без любви?

— Кое-когда — да! — подтвердила я.

— О, боги Джека Лондона! Куда исчезает романтика... Подожди, Максим, а который час?.. Телевизор нужно включать. Вот зараза — этот ящик. Сидели, думали о чем-то, обменивались информацией. Теперь будем молчать, смотреть и не думать. Ох, правильно говорят японцы: телевидение — гибель нации.

— Так не включайте.

— Что вы, Женя! Там Лермонтов, «Маскарад»! Мордвинов играет Арбенина. «Глупец, кто в женщине одной мечтал найти свой рай земной!..» А вы говорите — не включать!..

Я сидела в кресле и смотрела «Маскарад». Знала его почти наизусть, видела фильм с Мордвиновым. Когда-то лермонтовские строки, звучные, словно отлитые из бронзы, приводили меня в трепет. Сейчас я тоже слушала с восторгом, но позволяла моим земным мыслям существовать рядом с бессмертными стихами.

Я смотрела, как Арбенин садится играть в карты у Казарина, вслушивалась в его слова о князе Звездиче:

Я закрыла глаза и на какое-то время отключилась от телевизора. Господи! Только Лермонтов мог найти, соединить и заставить так звучать самые обыденные слова:

А все-таки что же мне делать с моим киоскером с улицы Горской.

Я думала об этом неотвязно. Я слушала знакомые лермонтовские строки и ловила себя на мыслях о том, кого я считала убийцей.

Ложась спать, я с настроением повторила:

Видимо, мозг и ночью вел свою таинственную подспудную работу — утром у меня уже появились соображения, в которых я не решилась бы признаться полковнику Приходько: столь много было в них от моей убежденности в вине Башкова и не очень много от логических доказательств. Но я утешала себя тем, что логика — не всегда самый верный путь к истине.

Чтобы застать Башкова дома, я позвонила ему утром.

Он тут же ответил. Сказал, что достал мне «Фотографию». Все номера за прошлый год. Они лежат у него дома. Когда я за ними зайду?

Я ответила, что, может быть, приду к нему вечером после работы и что заранее сообщу об этом по телефону.

Он самыми восторженными фразами выразил свою радость и сказал, что будет сидеть у телефона и ждать моего звонка.

У меня пока не было точного плана, я еще не знала, как буду себя вести. Многое зависело и от Башкова. Конечно, для него я случайная женщина, одна из многих, залетавших к нему на огонек... Но я считала, что в случае необходимости смогу за себя постоять.

Разумеется, мне придется быть собранной, внимательной ко всем мелочам. И, может быть, я смогу что-либо услышать, увидеть или даже найти.

Да, найти! Если только мне повезет...

Я понимала, как мало у меня шансов отыскать какие-либо следы, но я не могла ждать приезда полковника Приходько — ведь Башков готовился исчезнуть из города.

Я хорошо помнила предостережение полковника: если мои подозрения окажутся справедливыми, то киоскер с улицы Горской станет опасным противником — он не из тех людей, которые затрудняются в выборе средств.

Но я считала, что если при жизни Вали Бессоновой могла пойти на любой риск, лишь бы спасти ее от гибели, то теперь обязана рисковать.

Я колебалась — звонить ли подполковнику Орлову. Но я не знала его, он никогда не видел меня, а в основу всех моих действий была положена, как мне казалось, лишь интуитивная догадка, а не цепь неопровержимых доказательств.

И я не стала ему звонить.

Целый день на работе я была рассеянна. Совсем некстати пришла машина с товаром, я просмотрела описку в фактуре, и если бы не профессиональная наблюдательность Риты Петровны, неизвестно, чем бы закончился мой просчет. Я получила дружеский, но жестокий разнос, и этого заряда мне уже хватило до конца рабочего дня.

Петра Иваныча не было, когда я начала собираться.

Платье-светофор я сразу отложила в сторону и надела брючный костюм. Я понимала, что мне придется пить, нужно будет казаться пьяной и в то же время сохранять ясность ума. Любой просчет мог увеличить степень риска или поставить меня в глупое положение, а последнего я опасалась более всего.

Я не знала рецепта «гусарского средства», поэтому сунула в стакан горячего чая кусок сливочного масла, размешала и выпила эту смесь.

На всякий случай я на 11 часов заказала такси, указав адрес Башкова.

Я решила не предупреждать Башкова о своем приходе, хотя обещала ему предварительно позвонить. Женщина, роль которой я играла, могла не выполнять свои обещания.

К подъезду его дома я подошла в начале девятого.

Уже темнело: кое-где по фасаду светились окна. На лестничной площадке первого этажа горела лампочка.

Я открыла тяжелую, громыхающую — как в камерах предварительного заключения — дверь лифта, и он поднял меня на пятый этаж.

Башков действительно ждал меня.

В светлых, безукоризненно выглаженных брюках, в кремовой шелковой рубашке, чисто выбритый и свежеподстриженный, он выглядел молодо и энергично.

В передней пахло «Шипром»...

Знакомый запах помог мне сразу войти в роль.

Башков снял с меня плащ. Он не торопил события, боясь навязчивостью отпугнуть свою гостью.

В комнате на журнальном столике стояла керамическая чаша с грушами и большими гибридными апельсинами. В хрустальном бокальчике развесили пушистые венчики белые хризантемы, на серванте, в кувшине, — махровые гладиолусы. Конечно, за цветами ему пришлось съездить на Центральный рынок.

Принимали меня изысканно.

— Прекрасные хризантемы!

— Специально для вас, Евгения Сергеевна!

— Спасибо!

— Что вы! Это я должен вас благодарить, что вы решились посетить мое одинокое жилище. Вот журналы, думаю, вы успеете посмотреть их дома. А пока мы должны выпить. Совсем немножко, за знакомство. По хорошему русскому обычаю.

Он усадил меня за столик. Достал из серванта бутылку «Ркацители» и коньяк. Этикетка на бутылке с коньяком показалась мне знакомой. Конечно, это был «Арарат», вероятно, из запасов Колесова. Интересно, сказал ли он Колесову, для кого берет коньяк? Вряд ли...

— Если не возражаете, мы начнем с коньяка.

Я не возражала. Он налил мне и себе поровну, две рюмки из светло-желтого чешского стекла. Красивые рюмки, он понимал толк в красивых вещах.

Я выпила свой коньяк, правда не «махом», рисоваться перед ним не было надобности.

В это время зазвонил телефон. Башков махнул рукой.

— Пусть его! Меня нет дома. Поверьте, Евгения Сергеевна, весь день я ждал вашего звонка. Сидел у телефона и ждал. А если был на кухне и телефон начинал звонить, я бежал к нему со всех ног... Мы выпили с вами за начало знакомства. Давайте выпьем за его продолжение.

Он налил опять.

— Вы не представляете себе, Евгения Сергеевна, как я рад видеть вас у себя.

— Не представляю, — согласилась я.

— Конечно, вам, молодой красивой женщине, разве можно понять тоску одинокого пожилого мужчины, скромно доживающего свой век. Вы для меня как райская птица...

Мое участие в разговоре было невелико, я только поддакивала, где было нужно. Сольную партию успешно вел сам хозяин. Он смотрел на меня с выражением ласковой нежности. И странно, чем больше ласки слышала я в его голосе, тем холоднее и жутче становилось у меня на душе, тем крепче становилось убеждение, что он — убийца Вали Бессоновой.

Я не берусь объяснить, почему это происходило. Но в конце концов ощущение это стало таким тягостным и явным, что мне стало не по себе. Я побоялась, что он догадается об этом по выражению моего лица, встала и подошла к радиоле. Она стояла возле окна, раньше ее не было.

На подоконнике лежали пластинки.

Он поднялся следом за мной.

— Вот хозяин, называется. Заговорился, забыл о музыке. Потанцуем, Евгения Сергеевна. Только знаете, я к старинке тяготею, современных шейков и прочего не люблю.

Он поставил медленный фокстрот.

Танцевал он неплохо, я все время чувствовала его инициативу, не назойливую, но уверенную. Его ладонь лежала на моей спине. И вдруг мне представилось, как его рука поднимается все выше и выше, касается плеч, шеи... ощущение стало таким жутким, что я невольно сбилась с такта.

— Извините меня!

Пластинка закончилась, он подвел меня к креслу.

— Вы великолепно танцуете. На самом деле, вы самая послушная женщина, с которой я когда-либо танцевал.

— Вам показалось.

— Пусть показалось. Все равно, я в восторге от вас, Евгения Сергеевна. Выпьемте еще!

Я подняла рюмку, но пить не стала, пьяной мне нужно было только казаться.

— Хотите, я вам спою? — спросил Башков.

— Конечно.

Я не заметила гитары, она стояла в углу за тахтой. Башков взял несколько аккордов.

— Смеяться не будете?

— Зачем же. Уверена, что у вас хорошо получится.

— Вам, поди, сынок про меня наболтал?

— Сынок про вас мне совсем ничего не говорил.

— Ну, конечно...

Он подстроился под гитару и запел: «Гори, гори, моя звезда». Пел он негромко и, пожалуй, верно. Смотрел на меня и припускал в голос задушевности...

— Совсем неплохо, — похвалила я.

— Правда?

— Почти профессионально.

Он приглашающе поднял рюмку.

— Спаиваете вы меня. И так уже пьяная.

— Ну, что вы. Хотите кофе?

— Пожалуй.

Он вышел.

Я тут же подошла к серванту, отодвинула дверку и открыла крышку знакомой коробочки с огненно-красными конями. Шевельнула в ней пальцем.

Латунный ключик лежал на месте. Вот так!..

Тогда я вышла к вешалке, где висел мой плащ. Из кухни вешалка не просматривалась. Прислушиваясь к бряканью посуды, я осмотрела всю одежду. Кроме моего плаща, здесь висел болоньевый плащ хозяина, осеннее пальто и простой плащ из синей диагонали. Болоньевый плащ исключался, я бы узнала его на ощупь. Пальто — тоже, в тот вечер шел дождь. Оставался плащ из синей диагонали. Я закрыла глаза, прислонилась к нему щекой, потрогала ладонью... да, ощущение было похоже. Без всяких угрызений совести я сунула руку в один карман плаща, затем в другой. Вряд ли он воспользовался платком, вернее всего, надел перчатки...

Но перчаток в плаще тоже не было.

На полу под вешалкой стояли большие грубые ботинки — туристские — и коричневые туфли. Но что могло остаться на ботинках, когда хозяин добирался в них до дома через весь город, из Дзержинского района в Кировский, да еще когда на улице шел дождь?

Я вернулась в комнату и присела за стол.

Башков вышел из кухни.

— Скоро будет кофе. Потанцуем пока, Евгения Сергеевна.

Он опять завел тот же медленный фокстрот.

Вот на этот раз мне уже пришлось защищаться. Он был очень сильный, а я старалась действовать деликатно, грубить не хотелось, но и не хотелось дать себя в обиду.

Наконец, он все же меня отпустил. Я поправила волосы и молча уселась в кресло.

— Простите меня, Евгения Сергеевна... Но вы такая милая и желанная женщина. Конечно, я не пара вам, понимаю. Я гожусь вам в отцы. Но что могу поделать, я уже люблю вас...

— Будет вам...

— Вы обиделись на меня?

— Там кофе, наверное, уже готов.

— Ах, да... кофе, кофе...

Он опять отправился на кухню.

Я опять осталась одна со своими нелегкими мыслями и сомнениями.

Плохи твои дела, товарищ инспектор ОБХСС! Нет у тебя никаких вещественных доказательств. Одни подозрения. Чем ты их можешь подтвердить? Даже для санкции на производство обыска повода нет.

Есть только убежденность.

Но что толку от моей убежденности? Ее не положишь на стол следователю как вещественное доказательство.

Башков может спать спокойно.

Он и спит спокойно. Его не мучают опасения и тревоги, что он будет разоблачен. Он может приглашать женщин, чтобы разделить с ними «тоску мужского одиночества». Может тратить наворованные деньги, за которые пока тоже не несет ответа. А Вали Бессоновой нет...

Только я одна держу в руках тоненькую ниточку, которая может оборваться в любой момент.

Но Валюши нет в живых, и я не хочу уйти отсюда просто так.

Он спокоен только потому, что поверил уже в свою безнаказанность. Уверен, что из квартиры Бессоновой к нему не протянется след.

Он не знает, что осталась одна улика.

Я сама.

Он забыл про эту улику. Я ему напомню про нее...

Я взяла из вазы апельсин и начала его очищать. Вздохнула поглубже, как перед прыжком в воду.

Настоящая дуэль начнется только сейчас.

— А вот и наш кофе! Перед кофе по рюмочке, Евгения Сергеевна!

Он сидел передо мной, опершись локтями о стол, такой нежный и внимательный. Мирный, домашний, пьяненький. Совсем не страшный. Видно было, что никакие тревоги или переживания не беспокоят его сейчас... А может быть... может быть, он и на самом деле не виноват? Может, все мои подозрения — нелепое совпадение случайностей... встреча на лестнице... ключик... Интуиция?...

Я допила свой кофе. На дне фарфоровой чашки остался осадок — кофейная гуща.

Как это раньше ворожили на кофейной гуще?

— Вы меня совсем не слушаете, Евгения Сергеевна. Наверное, уже утомил вас своими разговорами.

— Голова что-то шумит.

— Вам, наверное, скучно со мной?

— Что вы, совсем нет.

Это была правда, уж что-что, а скучно с ним мне не было.

— Я все болтаю и болтаю, а вы молчите, Евгения Сергеевна. Что-то вы задумчивая сегодня. Расстроены чем-то?

— Вспомнилась одна история.

— Вот и расскажите.

— Страшная.

— Люблю страшные истории.

— Боюсь вам настроение испортить.

— Будет вам, Евгения Сергеевна. Я человек с крепкими нервами.

Он взял из вазы апельсин и одним движением большого пальца вспорол его оранжевую кожуру. Я смотрела на его руки. Мне было трудно смотреть ему в лицо.

— Подруга у меня была. Милая, хорошая девушка. Тоже работала в торговой сети. Вот только недавно мы поминали ее. Она работала кладовщиком на Главном складе Торга. У Аллаховой. Слыхали, может быть?

Его пальцы замедлили движение.

— Аллахова, говорите?.. Что-то слыхал, кажется. Знаете, не работаю там давно, забывается как-то.

— Вот у нее и работала моя подруга. Жила она в однокомнатной квартире по улице Гоголя. Собралась выйти замуж. А тут однажды не вышла на работу. Начали ее искать, стучаться к ней в квартиру. Потом взломали дверь...

— Знаю, — даже обрадовался он. — Читал в «Вечерке». Отравилась газом. Так она была ваша подруга?

— Была.

— Печальная история. Что поделать, Евгения Сергеевна. Такие несчастные случаи у нас еще встречаются...

Он отделил одну дольку апельсина и начал очищать ее от волокон.

— Мне кажется, это был не несчастный случай, — сказала я.

— А что же?

— Это было убийство.

Он уже очистил дольку апельсина и хотел отправить ее в рот, но положил на скатерть. Это могло быть простым непроизвольным движением заинтересованного слушателя. Ничего не скажу — нервы у него на самом деле были крепкие.

Я подняла на него глаза.

Я постаралась, чтобы в них не было даже намека на угрозу. Мне, кажется, это удалось. А может быть, и нет. Но он встретил мой взгляд спокойно. Правда, он уже не улыбался. Но улыбаться и на самом деле было нечему.

И тем не менее какое-то внутреннее ощущение говорило мне, что я попала в цель.

— Почему вы так думаете? — спросил он.

— Сама не знаю — почему. Дело в том, что это я привела ее домой с вечеринки у Аллаховой. Пьяную.

— Вы?

Голос его прозвучал чересчур громко, и вопросительная интонация показалась слишком резкой. Хотя опять же это могло мне почудиться. Рука моя лежала на столе, наручные часы показывали половину одиннадцатого. В одиннадцать должно приехать такси... Пока не нужно ускорять события.

Я спокойно пожала плечами:

— Мы вместе были на вечере, и я пошла ее проводить. А чему вы так удивились?

— Я?.. Что вы, просто спросил. Продолжайте, продолжайте.

— Когда я укладывала ее спать, она все жаловалась мне... говорила, что кого-то боится. Ей не хотелось оставаться одной, она просила меня ночевать у нее. Надо было мне остаться, тогда ничего бы, может, и не было. Но я ушла. А на лестнице было темно, очень темно, и я вдруг натолкнулась на мужчину. Он поднимался наверх.

— Ну и что?

— Как «ну и что»? Вот он зашел к Бессоновой, она была пьяная, ничего не слышала, а он открыл газ и ушел.

— Зачем он это мог сделать?

— Ну... мало ли зачем.

— Он мог к этой... Бессоновой и не заходить. Шел по своим делам.

— Он ни у кого не был. И никто его там не ждал.

— Откуда вы это знаете?

— Следователь сказал.

— Вы были у следователя?

— Конечно. Ведь я оказалась последней, кто видел Бессонову живой. Мне целый час пришлось рассказывать следователю, что и к чему. Он очень заинтересовался этим мужчиной.

Башков давно уже оставил апельсин. Руки его лежали на столе. Пальцы были большие и сильные. Я чуть выпрямилась на стуле. Нет! Он не рискнет. Он вначале выслушает все до конца. И даже, выслушав все, не проявит себя больше ничем. Слишком неожиданно нависла над ним беда, и в душе его еще не накопились сомнения и тревоги: а не оставил ли он за собой каких-то улик?..

Я не знала, что делать. Взяла свой апельсин и начала отдирать от него остро пахнущую маслянистую кожицу.

— Вижу, что заинтересовала вас своей историей?

— Да, занятный детектив.

Руки его пришли в движение, он взял очищенную дольку, пожевал, причмокнул. Да, нервы у него были хоть куда!..

— А вы, — он сунул в рот вторую дольку, — а вы, значит, так и не разглядели того мужчину?

— На лестнице было темно...

Я старательно отдирала кожицу от апельсина. В комнате повисла тревожная тишина. Внезапно она наполнилась нарастающим гулом, над городом шел на посадку тяжелый рейсовый самолет. Он шел низко, в окнах даже задребезжали стекла. Потом все стихло.

И тут резко брякнул дверной звонок. Башков вздрогнул.

Ага, значит, он тоже может пугаться...

— Это за мной, — сказала я.

— За вами?

— Я заказала на ваш адрес такси. Не хотелось одной идти пешком. Это, наверное, шофер. Он вовремя приехал, мне пора домой. Откройте ему, пожалуйста.

Башков молча вышел в прихожую.

Я сунула в портфельчик «Фотографию» — я же приезжала за ней. Шофер — мужчина лет сорока — стоял в дверях и хмуро поглядывал то на меня, то на хозяина.

— Кто заказывал?

— Я заказывала. Сейчас иду.

Шофер отступил за порог, Башков прикрыл за ним дверь и снял с вешалки мой плащ. Я без колебаний повернулась к нему спиной. Он опять чуть задержал руки на моих плечах, потом деликатно поцеловал меня за ухом. Я промолчала.

— Мы еще увидимся с вами, Евгения Сергеевна?

— Конечно! Должна же я рассчитаться с вами за журналы.

Я выскользнула на площадку. Он вышел следом. Я махнула на прощание рукой и побежала вниз. На лестнице было пусто, тускло светили на площадках запыленные лампочки. Уже на площадке первого этажа я услыхала, как глухо щелкнул вверху кассовый замок...

Утром меня разбудил телефонный звонок.

Я спросонья добралась до аппарата, взяла трубку, но сколько ни кричала в нее: «Да, да, я слушаю!» — телефон молчал.

При дневном свете все мои вчерашние подвиги показались дешевой авантюрой. За такую самодеятельность мне могло крепко влететь от полковника Приходько.

Позавтракав, я вошла в комнату Петра Иваныча, взяла старую «Смену», начала решать в уме задачу-двухходовку... и незаметно для себя уснула. Удивительным свойством обладало это старое кресло...

Меня опять разбудил телефон.

Видимо, звонил он уже давно, — я какое-то время слышала его сквозь сон. Но мне опять никто не ответил; в трубке шуршало, пикало что-то, но звонивший молчал. Я положила трубку на рычаг.

Радио сообщило сводку погоды: «...усиление ветра до двенадцати-пятнадцати метров в секунду, резкое похолодание...» Рано нынче начались холода, но ведь это была Сибирь...

Услыхав звонок, я пошла открывать.

За дверями стоял Башков-сын.

От неожиданности я растерялась.

— Вы меня не узнали, Евгения Сергеевна?

— Почему же, узнала.

— Смотрите, как будто я тень отца Гамлета.

— А вы всего-навсего — тень Башкова-отца. Входите, пожалуйста.

Он вошел и немедленно оглядел меня с головы до ног, быстро и бесцеремонно.

— Не знала, что это вы.

— А то бы не пустили?

— Нет, я вначале бы надела шубу.

Башков-сын рассмеялся весело и непринужденно, я невольно подумала, что он все же несколько облагороженная тень своего отца. Он приятно смеялся.

— Я за вами, — сказал он. — Собирайтесь, едем на море.

— Что-то не хочется. Холодно, наверное.

— Будет вам. Папаня позвонил мне, чтобы я заехал за вами.

Тут я немедленно освоилась с положением.

— Он просил заехать за мной?

— Конечно.

— Он тоже едет?

— Евгения Сергеевна, я вас что-то не пойму. Вы, может быть, не выспались?

— Наверное, — согласилась я. — Кто вам дал мой адрес?

— Папаня, конечно. Он же вам звонил? Мне он сказал, что звонил.

Так вот кто был на том конце провода. Почему же он молчал? И как он мог узнать мой адрес, я ему его не говорила. Только у Аллаховой...

— Да, звонил, кажется.

— Он и мне сказал, что вы дома.

— Конечно... А когда мы вернемся?

— Завтра.

— Так нужно как следует собраться.

— А я уже за вас собрался. Все есть. Палатки, одеяла. Спальный мешок даже на вас захватил. Поехали.

— Подождите, не могу же я ехать вот так, — я показала на свой халатик.

Башков-сын рассмеялся еще задорнее.

— Ладно, одевайтесь, мы подождем.

— А кто еще едет?

— Ну, кто... Жаклин со мной. Борька Звягин — дружок, тоже с женой на «Победе». Папаню по дороге заберем.

Башков-сын с грохотом скатился на каблуках по лестнице. Право, я относилась бы к нему совсем по-другому, будь у него иная фамилия...

Я облачилась в свои студенческие джинсы, захватила поролоновую куртку.

Ехать было нужно. Меня приглашал сам Башков. Может, он решил продолжить наш разговор? А если этот диалог повернется для меня очень круто? Ничего, управлюсь как-нибудь. Я не Валя Бессонова.

Значит, он звонил Аллаховой. Она могла ему что-то про меня сказать. Поделиться своими подозрениями. Следовательно, подозрений прибавилось и у него. И он меня все-таки пригласил на эту прогулку...

У подъезда стояли две машины. Приятель Башкова-сына на «Победе» показался мне вполне положительным человеком, но его жена была под стать Жаклин. Тем не менее вся эта компания никак не походила на сборище злодеев, которые собираются свести счеты с женщиной. Значит, на худой конец, мы встретимся с Башковым-отцом один на один.

Жаклин открыла дверку «Москвича», я села рядом с ней. На остановке «Институт» нас дожидался Башков-отец. Я не сразу узнала его. В спортивном костюме, толстой куртке и резиновых сапогах он выглядел как заядлый рыбак-охотник. У ног его стояла большая хозяйственная сумка.

— А вот и папаня с погребком, — сказал Башков-сын.

Башков-отец кивнул мне спокойно и приветливо, как будто и не было вчерашнего вечера. Поставил на сиденье, рядом со мной, свою сумку.

— Я к Борису сяду, — сказал он сыну.

— Со мной не хочешь?

— У меня от твоей езды сердце заходится. А у вас, Евгения Сергеевна, ничего?

— Терплю.

— А вот я уже не могу. Давайте трогайте.

Мы сорвались с места. «Победа» отстала еще в городе. Проехав по шоссе километров десять, Башков-сын остановился — подождать отставших. После напрасного ожидания мы вернулись назад и увидели нашу «Победу» на обочине шоссе. Борис и Башков-отец разбортовывали пробитую покрышку.

Запасное колесо тоже оказалось не в порядке, пришлось тут же, на дороге, заняться ремонтом камеры. Башков-сын ругался. Провозились долго. Солнце закрыли тучи, ветер усилился. Потянуло холодком.

— Ничего! — успокоил всех Башков-сын. — В лесу будет теплее.

Жаклин достала из «погребка» бутылку «Старки». Все — за исключением водителей — выпили по стаканчику. Я стала в позицию «делай как все!» и тоже выпила. Башков-сын собирался приложиться к бутылке, но Жаклин вовремя спохватилась:

— Уже раз права отбирали, хватит!

Перед самым Шарапом Башков-сын едва избежал неприятности. Как он загодя не заметил инспектора, не знаю — на этот счет глаз у него был наметан. Он пошел в обгон «Запорожца», водитель которого тоже оказался с гонором и тоже прибавил ходу. Так они и помчались рядом по шоссе, заставив встречный грузовик выбраться на обочину. Вот тут впереди и появилась фигура с полосатой палочкой.

Башков-сын выругался и затормозил.

Инспектор — кстати, знакомый Максима — заглянул в машину. Он, кажется, узнал меня. Почувствовав винный перегар, он попросил водителя выбраться из машины. Убедившись, что тот в норме, прочитал ему лекцию о правилах обгона. Я ожидала дырочки в контрольном талоне, но инспектор смилостивился и вернул документы.

Мы проехали Шарап по уже известной мне дороге и высадили Башкова-отца у охотничьей базы, на берегу Обского моря.

— Папахен лодку пригонит, — объяснил мне Башков-сын.

Остановились мы за мысом, где когда-то я сидела с Максимом. Погода отпугнула туристов, машин на берегу виднелось немного, все они стояли поодаль от нас, под защитой леса. На плесе водохранилища ветер поднял большую волну, но здесь, в заливе, было сравнительно спокойно.

Наши мужчины оказались опытными туристами, лагерь развернули умело и быстро. Установили большую палатку, раскладные столик и стулья. На лодке подъехал Башков-отец, забрал Бориса, и они отправились рыбачить. Я почистила картошку, собрала в лесу хворост для костра.

Рыбаки вернулись уже перед вечером, привезли десятка два приличных окуней.

Под уху все изрядно выпили. Женщины здесь не отставали от мужчин. Мое присутствие возле шестидесятилетнего пенсионера дало повод для всяческих пикантных острот. Шутили они зло и непристойно, я то отшучивалась, как умела, то отмалчивалась.

Наконец, воспользовавшись паузой, я покинула шумную компанию и села на борт лодки, лежащей на берегу.

Ветер шумел в верхушках сосен. О берег билась частая волна. Было темно и холодно. На мне был толстый шерстяной свитер, можно было накинуть еще и куртку, но не хотелось возвращаться за ней к костру. Уж очень неприятна была эта компания!

Я начинала жалеть о поездке.

Весь вечер Башков вел себя по отношению ко мне спокойно и предупредительно, как человек, к которому рассказанная мною история не имела никакого отношения. А может, он просто обдумал все и понял, что, по сути дела, я ничем не могу быть для него опасной. Тем более, он уверен, что я не узнаю его в лицо. Ведь он сам тоже не мог разглядеть меня на лестнице в темноте.

Я представила себе, как буду объяснять свои действия полковнику Приходько, и мне стало совсем неуютно.

Я была готова бросить все и уехать в город, домой.

Он подошел незаметно, я даже вздрогнула.

— Прокатимся, Евгения Сергеевна?

— Ветер.

— А мы вдоль бережка, потихонечку.

Он нагнулся к лодке, разобрал весла.

Жаклин что-то сказала в наш адрес. Я плохо разобрала слова, но по дружному смеху всей компании могла догадаться о содержании. Сразу вспомнился шофер-таксист... и хорошо, что до Жаклин было далеко...

— Поехали! — согласилась я.

Червячок сомнения все же шевельнулся в груди. Но я успокоила себя. Он — старик, пенсионер, я моложе его в два раза. Да и по плаванию у меня первый разряд...

Мы столкнули лодку. Я села на корму. Башков взмахнул веслами.

Башков-сын крикнул от костра:

— Папаня! Не гуляйте далеко.

Жаклин опять прошлась по нашему адресу... Я опустила руку за борт в черную холодную воду.

Нужно заканчивать эту дурацкую комедию! Я устала уже от этих сальных шуток, от фальшивости своего положения, от напряженного ожидания.

Башков-отец размашисто греб, поглядывая через плечо вперед. Лодка шла у самого берега, мелкие беспорядочные волны в заливе звонко шлепали по бортам. При вспышках костра я видела впереди черную оконечность мыса, а за ним белые гребешки высоких валов.

— Вспоминаю вашу историю, Евгения Сергеевна. Думаю, — заговорил Башков.

— О чем же?

— Чувствую, вам хотелось бы того... ну, мужчину с лестницы разыскать.

— Хотелось бы.

— Как же вы узнаете, если не разглядели его лица?

Он перестал грести. Слабый отблеск костра мелькнул на его лице. Он ждал. Я молчала. Тогда он опустил голову, сделал сильный гребок, лодка поравнялась с оконечностью мыса. Ветер сразу нажал мне в спину.

— Я попробую его узнать и так.

Он еще на что-то, видимо, надеялся. Хотя перестал грести, поднял голову, я опять увидела отблески костра в темных пятнах его глаз. И тогда я сказала, четко разделяя слова:

— От вас так сильно пахло тогда вашим любимым одеколоном «Шипр».

Он рассмеялся.

Я опешила.

Он смеялся весело и беззаботно, как человек, который удачно «разыграл» приятеля и, наконец, не выдержал и расхохотался.

Я растерянно смотрела на него.

Продолжая смеяться, Башков еще раз взмахнул веслами, сильно послав лодку вперед. Набежавший вал положил ее на бок. Волна плеснула в лодку. Я невольно отклонилась.

Внезапно Башков бросил весла, ухватился за борта лодки и разом ее перевернул.

Сбитая с толку его смехом, я не успела ни собраться, ни ухватиться за лодку. Меня сильно ударило бортом по виску, на какое-то мгновенье я потеряла сознание.

Холодная вода хлынула в лицо и сомкнулась над головой...

Конечно, он все продумал заранее и решил воспользоваться удобным случаем, чтобы разом избавиться от опасного свидетеля. Расчет его был точен и прост. Как в случае с Валей Бессоновой, все выглядело бы внешне вполне правдоподобно и ничем не напоминало убийство. На самом деле — изрядно выпили, поехали кататься, лодка перевернулась... и его спутнице не повезло.

Сам он утонуть не боялся, в лодке лежал пробковый пояс.

Да и до берега было не так далеко...

Я вынырнула сразу.

В голове шумело от удара. Волна качнула меня, плеснула в лицо. Рядом было черное днище лодки, я потянулась к нему и только тут вспомнила про Башкова.

Я оглянулась.

Он вынырнул за моей спиной. Мы разом увидели друг друга.

Волна подняла его надо мной. Он рванулся, вцепился в мои плечи. Я только успела вдохнуть — и мы вместе ушли в воду. Глубина была небольшая, я почувствовала под ногами песок.

Башков придавил меня ко дну.

И я забыла все, чему научилась в школе милиции.

Он держал меня крепко, и воздуху мне уже не хватало, в голове застучал молоток. Я в яростном отчаянии сама вцепилась в него. Он хотел освободиться, но я не отпускала его.

Наверное, мы так и утонули бы вместе... Молоток в моей голове застучал все сильнее, сильнее... и тут я уперлась ногами в живот Башкова, сильно оттолкнулась вбок и вверх... Уже выныривая, я опять ударилась затылком о борт перевернувшейся лодки.

Не знаю, что меня спасло. Не помню, как удалось поднять над водой лицо и сделать спасительный вдох...

Утром ко мне пришел полковник Приходько.

Я уже подумывала, как бы мне ему позвонить, а он явился сам, без звонка.

В просторном пиджаке под белым халатом и мешковатых брюках он выглядел как-то очень по-домашнему. Я невольно подумала, что форма, конечно, помогает соблюдать субординацию.

Из бумажного кулька полковник вытащил два большущих румяных яблока и положил на тумбочку возле кровати.

— Это вам от Бориса Борисовича. Еще там, в Алма-Ате, купил. Я вот не догадался, а он вспомнил. Понравились вы ему. И вообще, как я гляжу, многим вы тут успели понравиться. Крылова здесь в проходной встретил. Очень он сюда стремился, но меня увидел и свою очередь уступил. Узнал, встречались в прошлом. «Здравствуйте, говорит, товарищ полковник!» Свой халат мне отдал. «Я, говорит, после вас». А я его от имени Управления поблагодарил.

— За что?

Полковник глянул на меня неодобрительно.

— За что?.. Хотя бы за то, что возле вас так вовремя оказался.

Я подумала, что к делам Управления это, пожалуй, имеет мало отношения, но не сказала ничего.

— Орлову успел позвонить, — продолжал полковник. — Забрали мы всю компанию. Колесов даже сам прибежал.

— Чего это он?

— Почуял неладное, испугался.

— Аллахова сама не пришла?

— Вот Аллахова не пришла. За ней ехать пришлось. Деньги по знакомым прятала.

— А Башков?

Полковник помолчал.

— Башков ушел. Успел. Только сапоги нам свои оставил. Так торопился, что даже домой не забежал.

— Значит, все же ушел... — Я тоже помолчала. — Если я что напортила, так ругайте уж сейчас. Уже можно.

— Думаете, доктор разрешит?

— Разрешит.

— А есть за что ругать?

— Вы же сами знаете, что есть.

— А может, вначале расскажете про свои подвиги?

Я постаралась быть краткой.

— Ну и ну! — только и сказал полковник Приходько. — Это надо такое придумать...

— А что мне оставалось делать?

— Орлова предупредить. Меня бы подождали.

— А если бы Башков уехал?

— А если бы он вас пристукнул в лесу? Или утопил?.. Вы понимаете, что вам просто повезло?

Я уже не стала говорить, как думала быть собранной, осторожной, не верила, что могу позволить захватить себя врасплох. Да, на самом деле повезло!..

— Всех забрали, а Башков таки ушел, — сказала я. — То, что он на меня напал, — это для следствия не материал, как понимаю.

— Найдем к нему и другие доказательства. Колесов говорит, что именно с Башкова все и началось. Он тогда был главным бухгалтером Торга и прятал в своей отчетности все их воровские дела. Словом, начали следствие.

— Следствие начали, а главного виновника нет.

— Отыщем.

— Спрячется. Он хитрый.

— Куда ему прятаться. По железным дорогам розыск объявили. Приметы... Не успеет спрятаться. Найдем. Так что лежите спокойно, Евгения Сергеевна, поправляйтесь. Закончился ваш «Запах «Шипра».

Полковник встал, отодвинул стул.

— Крылову-то хоть спасибо сказали?

— Сказала.

— Какой все-таки молодец, а?

На следующий день Максим принес мне пижаму. Пока он разыскивал кресло-каталку, няня помогла мне одеться. Ноги меня все еще не слушались.

Вернулся Максим ни с чем. Свободных каталок не было.

— Ну, как же? — расстроилась я. — Максим!

— Ничего! Сейчас что-нибудь придумаем.

Он нагнулся и взял меня на руки. Я обхватила его за плечи. Няня побежала открывать двери.

Он нес меня по коридору. Встречные больные и сестры смотрели на нас — кто удивленно, кто сочувственно и понимающе. Нетрудно было догадаться, что они думали. Но они ошибались. Просто один очень хороший человек нес меня на встречу с другим очень хорошим человеком.

И больше здесь ничего не было...

Башкова сняли с товарного поезда на перегоне Новосибирск — Ачинск раньше, чем я вышла из больницы...

О том, что Башков — бывший бухгалтер Новосибирского Торга — сумел сбежать из-под стражи еще до начала следствия, я узнала, как только выписалась из больницы.

Хотя могла бы догадаться об этом раньше.

Навещавший меня полковник Приходько привез мне в больницу по моей просьбе — как-никак, я имела самое непосредственное отношение к тому, что вся шайка расхитителей оказалась под следствием, — копии первых следственных документов, но о побеге главного бухгалтера ничего не сказал. Не найдя протоколов допросов Башкова, я подумала, что следователи решили на первых порах допросить второстепенных участников.

Все оказалось не так...

В больнице я пробыла более недели. Невольное купание в осенней воде Обского моря обошлось мне дороже, нежели я могла предполагать: не считала себя неженкой, да и по плаванию имела первый спортивный разряд. Жестокий приступ радикулита несколько дней не давал мне даже подняться с постели.

Полковник Приходько предлагал место в городской больнице Управления, но я попросила оставить меня в Ордынске.

На это были свои причины.

Во-первых, Петр Иваныч тоже лежал здесь, только на первом этаже, в кардиологическом отделении. Оставлять его одного не хотелось, а двигаться врачи ему запретили настрого.

Во-вторых, меня — в свою очередь — мог чаще навещать Максим Крылов.

Он заходил каждый день, приносил неизменную бутылочку с облепиховым соком, и все это, вместе взятое, видимо, ускорило мое выздоровление.

Меня выписали, а Петру Иванычу пришлось еще остаться.

Он храбрился, говорил врачу, что чувствует себя «превосходно!» — его любимое слово — и порывался уехать вместе со мной, но лечащий врач заявил, что, учитывая характер больного, ему будет полезно полежать еще с недельку.

Домой в Новосибирск меня отвез на своем «Запорожце» все тот же Максим.

День был самый осенний, пасмурный и холодный. Деревья и кусты по сторонам шоссе понуро опустили к земле тяжелые ветви с желтыми мокрыми листьями. Максим нарядил меня в свою меховую куртку и такие же сапоги, которые взял у своей сестры. Всю дорогу рассказывал занимательные редакционные истории — подозреваю, он кое-что и присочинял для пущего интереса.

Конечно, он догадывался, что я работаю в милиции, хотя бы по тому, как часто навещал меня полковник Приходько; хотя тот приходил в штатской одежде, Максим знал его в лицо. Однако в больничной карточке я была записана как товаровед — и для всех я так и должна была оставаться товароведом, пока мое начальство не сочтет нужным сделать гласной мою настоящую профессию.

Видимо, Максим это понимал и не проявлял излишнего любопытства.

Город встретил нас мелким дождем, пополам со снегом. На четвертый этаж в свою квартиру я поднялась не так резво, как раньше. Максим шел позади и, наверное, заметил это, но, зная, как я не люблю ненужного сочувствия, промолчал.

Я оставила его пить кофе.

На кухонном столе уже изрядно запылившаяся — так давно здесь не было хозяев — лежала записка Петра Иваныча: «Уехал с Максимом в Ордынку. Вернусь завтра!» Ниже моя приписка: «Уехала на море. Вернусь завтра!»

Восклицательный знак был поставлен мною ради бравады... а он чуть не оказался последним восклицательным знаком в моей жизни. И это «завтра» для нас обоих растянулось чуть ли не на полмесяца...

Максим на кухне занял место у стола — там я не запиналась за его ноги. Я включила чайник, сняла с полки жестяную банку с кофе, и тут какая-то зловредная соринка попала мне в глаз. Она была острая и неудобная, попытка промыть глаз водой ни к чему не привела. Тогда Максим зачинил спичку столовым ножом, усадил меня на стул. Я запрокинула голову, он низко наклонился...

— Вот она! — Максим победоносно поднял спичку.

Я плохо видела сквозь слезы и поверила ему на слово.

— Не мешает? — спросил Максим.

— Не мешает, спасибо... А я ожидала, что вы меня поцелуете... попутно.

Почему мне нравилось смущать его такими бестактными, если не дурацкими фразами, я и сама не знала. Может, это было бессознательное женское кокетство, а может, мне просто нравилось ощущение власти над сильным мужчиной, когда чувствуешь, что он к тебе неравнодушен и твои слова что-то для него значат. Петр Иваныч говорил, что каждая женщина старается завоевать мужчину, подчинить его волю своей, а если это ей в конце концов удается, она часто не знает, куда с таким мужчиной деваться.

Мне вспомнилось вдруг — когда я в больнице спросила Максима, какими способами ему удалось привести меня в чувство, он так же смутился, покраснел и сказал, что ничего, кроме растирания, не пришло ему в голову. Он как бы извинялся за такой недозволенный способ, когда спасал меня, окоченевшую, от возможной смерти.

Вот и сейчас он не стал отшучиваться.

— А вам хотелось, чтобы я вас поцеловал?

Тут мне самой пришлось задуматься.

— Не знаю, Максим.

— Вот и я не знаю. Не уверен, что вы этого желали.

Я тоже без улыбки посмотрела в его темные спокойные глаза:

— Хороший вы человек, Максим. В вас, наверное, часто влюблялись женщины.

— Что-то не замечал.

— Наверное, потому, что вообще мало уделяете им внимания.

Меня тянуло спросить, много ли внимания он уделял своей жене, но ее уже не было в живых, вопрос был явно неуместным... Тут зашипел чайник, и я принялась готовить кофе «по-бразильски», по рецепту Петра Иваныча.

Если у вас дома телефон, то большинство новостей приходит к вам вместе с телефонным звонком.

Я сняла трубку.

— Да! Слушаю вас...

До меня доносились только тихие потрескивания с линии. Мне казалось, что я слышу дыхание человека, но трубка молчала. Я невольно вспомнила, как несколько дней тому назад вот так же позвонил Башков, чтобы только узнать, дома я или нет.

Я положила трубку. Телефон зазвонил опять.

Некоторое время я смотрела на него с недоверием. На другом конце провода оказался полковник Приходько.

Он спросил, как я себя чувствую. Я ответила в стиле Петра Иваныча. Тогда полковник попросил разрешения навестить меня дома вместе с Борисом Борисовичем.

Я наспех вытерла пыль, подмела пол. Вытащила из шкафа свой брючный костюм, осмотрела его при дневном освещении. На куртке обнаружились пятна — следы памятной вечеринки у Аллаховой, — я замыла их и загладила утюгом. На вороте свитера, в котором я купалась в Обском море, заметила кровяные следы, но их тоже мне удалось вывести. Одевшись, по частям оглядела себя в нашем зеркале — целиком я в него не входила. И невольно подумала, как давно не надевала свой форменный китель с серебристыми погонами лейтенанта, — говорили, что он мне очень шел. Но китель, вместе с погонами и милицейскими документами, по-прежнему хранился где-то в Управлении.

Прибирая, я не забывала поглядеть через кухонное окно на наш подъезд, ожидая, что мои гости подъедут на машине, — на улице было грязно. Но увидела их на дорожке, которая тянулась к нам от соседнего дома.

Значит, свою машину полковник оставил за углом. Он и Борис Борисович были в штатских пальто и шляпах. Из этого я сделала вывод, что мой начальник не собирается рассекречивать своего сотрудника.

Приходько шел, засунув руки в карманы пальто, сдвинув шляпу на затылок. Невысокий и грузный, он сейчас более чем когда-либо походил на комиссара Мегрэ, каким его изображал артист Тенин, — не хватало только трубки. Это сравнение первым пришло мне в голову. Его помощник Борис Борисович — я никогда не видела его в форме и не знала, в каком он звании, — шел на полшага сзади за полковником и нес объемистый портфель. Я примерно догадывалась, что в портфеле: уже изучила привычки своего начальника.

Пока мои гости поднимались на четвертый этаж, я успела достать и протереть стаканы — бокалов ни у меня, ни у Петра Иваныча не было; стаканы составила на подносик вместе с хрустальной вазой (единственный наш предмет изящной сервировки подарили Петру Иванычу к какому-то дню рождения). Ваза предназначалась для пирожных, которые тоже должны быть в портфеле — полковник держался стандартных представлений о женских вкусах. Лично я сладости не любила, но не считала нужным сообщать об этом. Правда, на этот раз я приятно ошиблась, вместо пирожных в портфеле оказались груши. И, конечно, бутылка шампанского.

Полковник видел меня в больнице всего день назад, но заметил, что в домашней обстановке я выгляжу куда лучше. Борис Борисович даже поцеловал меня в щеку, — полковник сказал, что занесет это действие в разряд служебных мероприятий.

Я принимала гостей в своей комнате, застелив старенький письменный стол скатертью, которую стащила со стола из комнаты того же Петра Иваныча, свою я так и не удосужилась завести.

Вероятно, шампанское согрелось в машине, да еще взболталось по дороге; когда Борис Борисович освободил пробку, она вылетела со звуком пистолетного выстрела. Я даже вздрогнула от неожиданности, хотя в свое время выстрелов наслушалась предостаточно. Видимо, нервы мои пока еще не пришли в норму.

— Ты, Борис Борисович, поосторожнее с пробками-то, — сказал полковник. — Мой приятель, майор от авиации, вот так же под Новый год открывал бутылку, а пробка и угоди ему в глаз. И что ты думаешь, пришлось заказывать стеклянный.

— Так сразу и стеклянный? — усомнился Борис Борисович.

— Представь себе. Войну прошел. Сколько смертей его миновало, а глаз за столом потерял. И не смешно. Какой там смех, комиссовали его после Нового года. В гражданскую оборону работать перешел. Вот тебе и пробка!.. Ну, Евгения Сергеевна, доброго вам здоровья!

Груши были на редкость вкусными и сочными — пришлось достать бумажные салфетки.

— Отличные груши! — похвалила я. — Неужели из магазина?

— Где там! На рынок с Борисом Борисовичем ездили. Я выбирать не умею, он и покупал. Торговался даже... Ты обратил внимание, Борис Борисович, когда тебе тот черноглазый красавец сдачу отсчитывал, какую папушу денег из кармана вытащил? С подушку добрую. Ох-хо-хо! Не доходят руки у наших снабженцев, чтобы такие груши в магазин привезли.

— Руки у них доходят, — заметил Борис Борисович, — вот груши до нас не доходят.

Полковник Приходько долго и старательно — слишком долго и слишком старательно — вытирал пальцы салфеткой. Борис Борисович уже не улыбался, а как-то выжидающе на него поглядывал. Пауза затянулась, я забеспокоилась.

— Неприятности какие-то?

Полковник скатал салфетку, положил на стол:

— Есть немножко.

— А что случилось?

— Ваш бухгалтер сбежал.

— Как сбежал?

— Очень просто, как обычно бегут. Там же, в Ачинске, где с поезда сняли, там и сбежал. Так уж ему повезло. Сначала нам повезло, что сразу задержали: проводник на него наткнулся. Без билета, без документов — сообщил о нем в милицию. А в милиции уже наш запрос лежал. Словесный портрет. Ну, Башкова к нам и решили отвезти. Дело ночью было. И надо же, пьяный шофер на ЗИЛе в милицейский «газик» врезался. Шофера и конвойного помяло, а вашему бухгалтеру хоть бы что. Когда люди подбежали — его и след простыл. Мало того, он успел у конвойного деньги из кармана вытащить, зарплату тот как раз получил. Да еще его пистолет с собой прихватил.

— Вот пистолет-то ему совсем не нужен.

— Конечно, не нужен. Что, он нас напугать думает? Не видали мы пистолетов. Вот, старый уже, а глупый.

— Давно сбежал?

— Той же ночью, как задержали. Неделю тому назад.

— Мне ничего не сказали.

— Расстраивать вас не хотел попусту... Да вы не огорчайтесь, Евгения Сергеевна, не пропали ваши хлопоты даром. Воровскую «фирму» всю задержали — вам спасибо! И бухгалтера найдем, куда он от нас денется.

— Трудно будет искать.

— Труднее, согласен. Осторожнее станет.

— Почему он в Ачинск побежал, может, у него кто там есть?

— Посмотрели его личное дело, поспрашивали — вроде бы никого нет. Сунулся в первый попавшийся поезд. Борис Борисович его делом занимался, проверял.

Борис Борисович кивнул молча. Как обычно, он сидел тихий, безучастный вроде, но я знала, что он все слышал, и память у него была, как у электронно-счетной машины. Возможно, за эти качества и держал его при себе полковник Приходько.

— С юга он, с Кубани, — сказал Борис Борисович. — На ачинский поезд мог случайно заскочить. Торопился очень.

— Торопился, — согласился полковник. — Даже домой за деньгами не зашел. Понимал, что по его следу уже идут.

— В Новосибирске с пятидесятого года живет, — продолжал Борис Борисович. — И знакомые у него все здешние, местные, знают его.

— На юг ездил частенько.

— А чего было не ездить, — вставил полковник. — Деньги были, холостой, одинокий.

— Ну, не всегда одинокий, — сказала я.

Полковник покосился на меня:

— Само собой — не всегда. Но с женой развелся, говорят, лет десять тому назад.

— Шесть лет, — сказал Борис Борисович.

— Жену его я знаю, — сказала я. — Тоже на юге живет. Она сюда к Петру Иванычу приезжала. Она же бывшая жена Петра Иваныча.

— Скажи-ка! — удивился полковник. — Мало того, что он в государственный карман забраться сумел, он другой рукой еще чужую жену увел. Ну, ловкач! А чего ей с ним не пожилось, не говорила?

— Сказала, что ушла от него сама. По моральным соображениям.

— По моральным?

— Женщины! — пояснил Борис Борисович. — Говорили, что покойная Бессонова его любовницей была.

Тут уж удивилась и я:

— Разве? Ведь у нее жених был.

— Так это еще до того.

Я вспомнила Валюшу, и мне не хотелось верить. Такого поворота я не ожидала. Здесь было над чем подумать. Полковник только вздохнул молча, не глядя на меня.

— Деньги! — произнес Борис Борисович. — Приучила девчонку Аллахова к деньгам, приохотила. А денег у Башкова, видимо, было много.

Я и верила, и не верила. Полковник перебил мои размышления:

— Я на него пока гласный розыск не объявил. Тем более, что фотография у нас старая, из личного дела. А там он еще с усами снят.

— Усов у него уже нет, — сказала я.

— Я попросил нашего фотографа его «побрить». Покажи, Борис Борисович, что получилось. Похож?

Я пригляделась к фотографии:

— Весьма приблизительно. Сейчас он совсем не такой. Думаю, трудно будет тому, кто его в глаза не видел, по этой фотографии распознать.

— Трудно, значит? Что ж, другой у нас пока нет. Вот я и не вывешиваю. Пугать Башкова заранее не хочу.

— А он здесь, думаете?

— Если он даже прятаться собрался, паспорт ему новый нужен. А здесь кое-кто из друзей-приятелей еще на свободе, помогут. Хотя бы этот... директор ателье.

— Саввушкин, — подсказал Борис Борисович.

— Вот, этот самый. У него тоже рыльце в пуху.

— Саввушкина не взяли?

— Пока бегает. Нет у нас против него явных улик. Одна накладная липовая и боле ничего. Он пока у нас как свидетель проходит. Если Аллахова молчать будет, мы к Саввушкину не подберемся.

— А она молчит?

— Не то, чтобы совсем молчит, но и ничего серьезного не говорит. Опытная... Так, по мелочам признается. И то, когда носом ткнут. «Ах, я же совсем забыла!» Актриса, куда там. А время идет. Чувствую, что у прокурора продления срока следствия просить придется. А что я могу? Два ревизора днем и ночью сидят, бумажки перебирают. А их там... Да еще уничтожено много... Как в потемках, ощупью действуем.

— А если не найдете?

— Вы мне этого слова и не говорите. Вот, ей-богу, если бы Башков к нам пришел, да рассказывать начал — мужчина, все-таки, я на мужчин больше надеюсь, я бы на него первый ходатайство написал. Учитывая, мол, добровольное признание....

— А как же Бессонова?

Здесь полковник задумчиво посмотрел на меня.

Я понимала его. Мой начальник мыслил профессионально и заключения свои делал только на основании бесспорных фактов. А фактов, прямо уличающих Башкова в смерти Бессоновой, ни у следователя, ни у полковника Приходько — да и у меня тоже — не было.

Но и разубеждать меня полковник тоже не стал.

Он так же задумчиво постучал пальцами по столу и заключил:

— Нужен нам Башков, очень нужен. Искать будем. За паспортом, за деньгами ли, а в Новосибирске он появится. А деньги у него где-то здесь прячутся. Опять же, сын у него здесь в городе живет...

— Ну, сыночку он свои капиталы не доверит.

— Почему так думаете?

— Видела я его — за деньгами к папочке прибегал.

Полковник Приходько с улыбкой глянул на Бориса Борисовича:

— Ты погляди, какой у нас детектив. Даже и с сыном встречалась.

— Удачливая! — согласился тот.

— Удачливая — это верно. Да, да, вы не обижайтесь, Евгения Сергеевна, не умаляя ваших профессиональных заслуг, — поработали вы хорошо, — скажу: к вам еще и судьба благоволит. Счастливые случайности в нашем деле вот как редки, а вам, скажу, везет. Тьфу-тьфу, конечно!.. Даже там, где, что называется, на рожон лезете — и то сходит... А вот был у нас оперативник, как его...

— Батюшков, — подсказал Борис Борисович.

— Вот, вот — Батюшков! Такой был усердный, такой исполнительный, поищи, не найдешь. А что ему ни поручи — всё завалит. Вроде все по правилам делает, по уставу — не придерешься. А получается и не то и не так. Да еще что-либо себе схлопочет, либо железкой по голове, либо на ножик налетит. В угрозыске работал — из госпиталя не вылезал.

— Вроде меня.

— Вроде вас! — возмутился полковник. — Да на вашем месте он утонул бы, обязательно.

— А где он сейчас. Живой?

— Живой. В паспортном отделе работает.

— Да... — протянула я невольно. — Не хотелось бы мне в паспортный отдел.

Полковник Приходько похлопал меня по руке:

— Будет вам, Евгения Сергеевна! Мы еще с вами половим жуликов.

В прихожей, уже надев пальто, полковник вдруг остановился.

— Вооружился, значит. Ах, дурень! А поди, и стрелять не умеет.

— Умеет, — сказал Борис Борисович. — В армии был. Я его личное дело смотрел.

— Ну и что?

— Младший лейтенант. Во время войны находился при штабе дивизии.

— Поди, писарем каким?

— Ранение имеет и медаль «За боевые заслуги».

— Вот как!

Полковник Приходько застегнул пальто, взял шляпу и постоял некоторое время в задумчивости.

— Как его судьба развернула, за тридцать-то лет. В фашистов стрелял, а теперь в нас с тобой стрелять собирается. Нехорошо выходит, Борис Борисович, а?..

Гости ушли.

Я опять переоделась в халат. Унесла на кухню посуду. Пока мыла стаканы, невольно вспомнила свой последний визит к бывшему главному бухгалтеру Торга, когда-то защищавшему на фронте свою Родину, а потом разменявшему совесть на ворованные рубли.

Вспомнила, как он встретил меня, провел в комнату, где на столе в высоком синем бокале белели хризантемы, а в хрустальной граненой вазе оранжево светились апельсины. Он бренчал на гитаре, поглядывая на меня выразительно. Мы пили коньяк, танцевали даже. Я играла роль, хотя мне совсем не хотелось походить на одну из женщин, которые, как я догадывалась, залетали к нему на одинокий хмельной огонек. Кажется, он почувствовал это, держался со мной вежливо и пристойно; сорвался он всего один раз, но мне не стоило большого труда поставить его на место... Я уже знала, кто он, а вот он еще не догадывался об этом. Мне же нужно было, чтобы он начал меня подозревать; я затеяла рискованную игру, которая чуть не закончилась для меня плохо.

Повезло! — как сказал полковник.

На самом деле повезло...

И все впустую, он на свободе, и никто не знает, где его искать. Надо было ложиться спать, но я чувствовала, что мне не уснуть, и направилась в комнату Петра Иваныча, сбросила тапочки и забралась с ногами в его старое покойное кресло, которое обладало удивительным свойством — в нем я обычно быстро засыпала. На этот раз что-то разладилось или в кресле, или во мне, я долго вертелась, устраивалась так и этак и вроде бы начала уже дремать, как меня разбудил дверной звонок.

Звонок был осторожный, короткий — я вначале подумала, что ослышалась. Звонок не повторялся, но какое-то внутреннее чутье подсказывало мне, что звонок был. Что тот, кто звонил сейчас, стоит за дверью и ждет, когда я открою.

Я накинула на плечи плед, зацепила пальцами ног тапочки и, то и дело теряя их на ходу, полусонная прошлепала в прихожую и зажгла свет.

Не сразу справилась с замком, чертыхнулась про себя и с досадой резко распахнула дверь.

Почему-то я не испугалась, даже не удивилась.

Узнала его сразу.

Чуть более недели тому назад он сидел передо мной в лодке, которую сильно качала волна, я глядела ему в лицо, освещенное отдаленными отблесками костра, и пыталась увидеть в его глазах хотя бы следы растерянности или страха, когда я сказала, что именно с ним встретилась той ночью на лестнице, возле квартиры Бессоновой, а ее потом нашли в постели, задохнувшуюся в газовом чаду. Тогда он только рассмеялся мне в лицо. И тут резко качнул лодку и опрокинул ее...

Повторяю, сейчас я не испугалась.

Да и он смотрел на меня без угрозы, мягко и даже как-то просительно, как бы извиняясь за неожиданный поздний визит.

— Здравствуйте, Евгения Сергеевна! — сказал он.

На площадке, этажом ниже, хлопнула дверь. Он глянул вниз, потом поверх моего плеча в прихожую, видимо, желая убедиться, что там никого нет.

— Здравствуйте! — наконец ответила я.

— Мне показалось, что вы меня не узнали.

— Нет, узнала. Просто удивилась.

— Можно мне к вам зайти?

Я ответила не сразу.

Перед моими дверями стоял человек, бежавший из-под стражи, его разыскивает милиция, следовательно, я должна помочь его задержать. Могу тут же захлопнуть дверь, быстро позвонить, пришлют «оперативку», район оцепят, и, вероятно, он не успеет уйти... И тут же решила, что делать этого не нужно.

— Я ненадолго, Евгения Сергеевна.

— А вы не ошиблись? — спросила я. — Вам на самом деле нужно ко мне, а не в милицию?

— Нет, не ошибся. Именно к вам.

В левой руке его были перчатки, правая глубоко опущена в карман пальто. Он опять глянул поверх моего плеча, а я пристально на его правую руку, он перехватил мой взгляд и тут же вынул руку из кармана.

— Тогда проходите, — сказала я.

Он вошел в прихожую, я закрыла за ним дверь.

— Может быть, я не вовремя?

— Нет, в самый раз. Только что вспоминала о вас.

— Вспоминали?

— А что же вы думаете? Слишком дорого обошлось это знакомство.

— Да. Мне — тоже.

— Раздевайтесь!

Он снял мокрую шляпу, аккуратно стряхнул ее в углу, стянул пальто, повесил на вешалку. Что-то стукнуло о стену. Я догадалась.

— Кроме меня никого в квартире нет. И никого не жду. Ботинки можете не снимать.

— Спасибо.

— Только подождите минутку. Я чуть приберу в комнате.

— Пожалуйста. Вы извините меня...

— Ничего. Я быстро.

Я вошла в комнату, застелила постель. Сняла халат, надела джинсы и свитер. Открыла дверь в прихожую. Башков стоял, засунув руки в карманы пиджака и поглядывая на дверь. Кто-то громко топал, поднимаясь по лестнице.

— Это не ко мне, — сказала я. — Проходите и устраивайтесь, где вам удобно.

Проходя мимо меня, он придержал правой кистью карман пиджака, и я поняла, что он переложил туда пистолет из пальто. Присел к столу, положил руки перед собой, крепко переплел пальцы.

Я молчала.

Пауза затянулась. Он отвернулся, уставился на свои переплетенные пальцы и трудно вздохнул:

— Вот... пришел. Извините, что поздно. Гости у вас были, ждал, когда уйдут. Сам полковник Приходько, собственной персоной.

Он взглянул на меня. Я опять не сказала ничего.

— Евгения Сергеевна, вы в милицию позвонить не желаете?

— А вы хотите, чтобы я позвонила?

— Нет, не хочу. В милицию я мог пойти и сам.

— Тогда будем считать, что вы у меня в гостях.

Он похудел за эти дни, черты лица стали резче, грубее. В углах губ прорезались глубокие морщины. Но как и раньше, он был аккуратно подстрижен, чисто побрит, воротник рубашки свеж и поглажен, и галстук завязан правильным узлом.

Вот только «Шипром» от него уже не пахло.

— По грузинскому обычаю, — сказал он, — даже враг, приходя в гости, может рассчитывать на гостеприимство хозяина, так, кажется?

— По-грузински так.

— А у вас?

— И у меня так. Пока вы гость.

— Понимаю.

— А я вот в этом не уверена. Уж коли вы вспомнили про обычай — когда идут в гости, оружие с собой не берут.

Башков повернулся ко мне, прищурился, на щеках его заходили злые желваки. Но я с упрямым спокойствием встретила его недоверчивый взгляд. Башков тут же отвел глаза, плечи его обмякли, он достал из кармана пистолет, подал его мне, но я не протянула руку, тогда он встал, положил пистолет на тумбочку возле кровати и опять вернулся к столу.

— Так зачем же вы ко мне пришли?

Он положил руки на колени, опустил голову.

— Смешно, конечно...

— Да нет, — возразила я. — Мне, например, не смешно.

Тогда он исподлобья быстро взглянул на меня.

— Вам неприятно мое присутствие? Может, вы боитесь меня или еще что, тогда скажите сразу, и я уйду.

— Нет, я вас не боюсь. Я вас просто не понимаю.

— Совсем не понимаете?

— Могу только догадываться, но все это на вас так не похоже. Вы — такой здравомыслящий человек, расчетливый.

— Как же — бухгалтер!

— И вдруг...

— ...веду себя так глупо и нелепо. То собираюсь вас утопить, потом бегу из-под стражи и опять прихожу к вам — к женщине, благодаря которой под эту стражу попал. Да еще рискую, что она позвонит по «ноль-два», и я опять отправляюсь туда же, откуда бежал. Вы это хотите сказать?

— Примерно.

— Да, на бухгалтера не похоже...

— Оправдываться пришли?

— А вы поверите?

Я помедлила:

— Не знаю.

Он опять потупился:

— Ну, поверите там или нет, а уж коли пришел... Утопить-то вас я по-настоящему хотел.

— Поняла уже, что не шутили.

— Не шутил, верно. Не до шуток мне было. Особенно, когда дали вы мне понять, что охотитесь за мной. Как кошка за мышью. И все у вас по форме сходится. Ведь на самом деле заходил я к Бессоновой, только убивать ее у меня и в мыслях не было. А тут вы на меня такую бочку катите, мне и посторониться некуда. Все подозрения на меня, и оправдаться нечем. И такое меня тут зло на вас разобрало. Раздумывать-то некогда было, вот и решил... концы в воду!.. Пьяный был, на трезвую голову такое бы не пришло.

Он замолчал, ожидая каких-то моих слов. Но говорить мне пока было нечего. Я не очень ему верила. Слишком уж прочно засела во мне убежденность в его вине.

— Поймали вы меня на испуг, — продолжал он. — На запахе «Шипра» и поймали. И здорово у вас получилось, ничего не скажу. Умница вы, Евгения Сергеевна... Ну, да я сейчас не о том говорю...

Он сильно потер лицо ладонью.

— Потом уж сообразил, кто вы и чего ради всю эту охоту на меня затеяли. А ведь когда в лодку садились и разговор свой завели — понимали, что рискуете. Что опасно со мной вам, женщине, в такие игрушки играть. Но пошли вы на этот риск, и не ради выгоды какой-то, а по убеждениям своим. А даже сквозь всю вашу игру порядочность ваша чувствовалась. Только это я уже потом понял. А когда понял, то, может быть, впервые над своей жизнью задумался. Ведь я на фронте был, воевал. И бухгалтер был, как говорили, — от бога. Не хвастаюсь, сколько раз на Доске почета висел, грамот у меня — папка целая. А тут разок у Аллаховой легких денег хлебнул, и все сразу пошло-поехало. Заторопился жить, радоваться, веселиться. Деньги, всё деньги — за деньги и все радости, тряпки, гулянки... С женой развелся — совсем просторно стало. Женщины пошли всякие, чего ж скрывать. Только возле денег какие женщины, так... — он словно отмахнулся от кого-то ладонью. — И вдруг — вы! Поверьте, я не комплименты пришел говорить, в отцы вам гожусь...

Он переплел и крепко сжал пальцы, так что побелели суставы.

— Может, и не поверите, а я всю эту неделю, как сюда приехал, о вас думал. Вроде и не до того мне было — на вокзале ночевал. К сыну идти побаивался — подвести не хотел, он хоть и барахло, а все-таки сын... Сяду на электричку до Черепанова, четыре часа туда — четыре обратно. Сижу, дремлю. А если не дремлю — вас вспоминаю. Как вы у меня в гостях были, кофе пили вместе. Пел я вам что-то, на гитаре бренчал, а вы слушали. И улыбка у вас была такая... хорошая улыбка. И так мне хотелось еще раз на вас посмотреть. Поговорить. Чтобы вы меня последним подлецом и убийцей не считали. Пойду, думаю. При́мет — не при́мет, а я пойду. А при́мет, так расскажу все, как есть. Вот и пришел. Раньше бы пришел — в больнице вы лежали. Понимал, что из-за меня, да ничего не поделаешь. Сколько раз туда звонил, узнавал, когда выпишетесь.

Больничные нянечки передавали мне о звонках, я думала, что звонили с работы или из Управления.

— Домой ко мне сегодня тоже вы звонили?

— Тоже я.

— Трубку положили.

— А что мне оставалось делать? Не мог же я сказать, что в гости к вам собираюсь. Вы же думать стали бы, маяться, как вам быть... Вот и пришел просто так, незваный, негаданный... Евгения Сергеевна, у вас стаканчик воды найдется? В горле что-то пересохло.

— Я вам кофе заварю.

— Стоит ли затрудняться.

— Какой труд. Кроме того, я перед вами в долгу. Правда, принять вас, как вы меня принимали, не смогу. Да и не ожидала, признаться.

— А то бы позвонили по «ноль-два»?

Я не ответила на его улыбку.

— Может быть, вы есть хотите?

— Нет, нет, что вы, я сыт. На вокзале буфет работает. Только пить.

Я прошла на кухню, налила в кофейник горячей воды, насыпала кофе. Присела на табуретку.

Неожиданный приход Башкова заставлял меня заново пересмотреть свои удобные — уже ставшие привычными — представления о нем, как о простом жулике и возможном убийце. Его взволнованное признание казалось мне искренним. Я догадывалась, что в темной душе моего бухгалтера сейчас идет жестокая ревизия прожитого, переоценка ценностей, борьба между злом и готовностью ответить перед людьми за это зло. И как бы ни была мала и случайна причина, толкнувшая на такую ревизию, она заставила его совершить необычайный в его положении поступок — прийти ко мне.

Как я должна ответить на такое доверие?

Позволить ему уйти?

Я не имею права так поступить, раз взяла на себя определенные обязательства перед законом.

Я сидела понурившись и думала, что, наверное, я все-таки никудышный работник милиции, если не могу в такой ситуации выбрать для себя точную линию поведения.

Конечно, рано или поздно Башкова возьмут и без меня. Как загнанного хищника, прижмут рогатиной в углу и возьмут. И другой судьбы у него нет... И все же, если у него достало решимости прийти ко мне, можно думать, что ее хватит и на другой, более смелый поступок — прийти самому в милицию.

Явка с повинной...

Кофейник на плите зашипел и зафыркал, как бы возмущаясь тем, что я собираюсь пристроить слишком уж красивый конец к этой нелегкой, непростой и совсем некрасивой истории...

Когда я с чашкой кофе и вазочкой с овсяным печеньем вошла в комнату, то увидела, что Башков спит, положив голову на сложенные на столе руки.

Осторожно поставила чашку и вазочку на стол, взглянула на тумбочку. Старенький «Макаров» с протертыми до блеска гранями лежал на месте. Я присела на кровать, она скрипнула. Башков быстро вскинул голову, встревоженно повернулся.

— Пейте кофе, — сказала я.

— Уснул, извините. На вокзале пришлось спать, а там сон, сами понимаете, какой.

Он взял чашку обеими руками, выпил залпом. Вытер губы ладонью.

— Налить вам еще?

— Нет, спасибо большое.

— Как вы узнали, что я в больнице?

— Сказали тут... — уклонился он.

— Поди, Саввушкин?

Он усмехнулся.

— Саввушкин меня пуще чумного боится. Сам висит на ниточке. Да и другие тоже... А я хожу по городу, не прячусь. Будь что будет. В кустах отлеживаться не хочу... И вот странно мне, Евгения Сергеевна, что я на вас не в обиде. Вроде бы ненавидеть должен лютой ненавистью. Всю жизнь мою разрушили. Оставили одну тревогу.

— Избавьтесь от нее.

— Каким же путем?... Самому в милицию прийти — это не по мне. Пусть ищут, пусть берут, такая у них служба, за это им зарплата идет. Когда меня с поезда сняли, я подумал: ладно, всё! Смирился. И вдруг судьба подбрасывает шанс. Подумать, шофера и конвойного оглушило, а мне хоть бы что. Вот — повезло.

— И с деньгами повезло.

— Да, хорошо, что напомнили.

Он достал из кармана толстую пачку денег, отсчитал несколько десятирублевок, положил на стол.

— Что это? — не сразу сообразила я.

— А это я у конвоира позаимствовал, попутно. Надо же было как-то домой добираться, вот и взял, заимообразно. Когда вы полковнику Приходько обо мне рассказывать будете — деньги передайте. Пусть их конвоиру вернут.

— В благородство играете?

— Ах, Евгения Сергеевна... Ну, а если и играю, то чуть-чуть всего. Порядочным, конечно, через это я для вас не стану, но и простым карманником выглядеть тоже не хочу. Конвоир — работяга простой. У него, поди, семья, каждая копейка на счету. А у меня пока деньги есть... Деньги... ох уж эти деньги! Поздновато я им цену определил. Поверьте, если бы мог все государству вернуть...

— Всего не вернете.

— Верно, не верну. Потратился.

— Я говорю не про деньги.

Я хотела возобновить разговор о Бессоновой; даже если поверить Башкову, что он в ее смерти не виноват, — здесь я, честно говоря, все еще сомневалась, — то в том, что она, совсем еще молодая девчонка, стала воровкой, есть и его доля вины. Я бы завела беседу об этом, но тут не ко времени звякнул телефонный звонок.

Башков напряженно выпрямился, вопросительно и тревожно взглянул на меня.

— Это телефон, — сказала я. — Чего вы забеспокоились, вы же у меня в гостях. Извините, я подойду. Некому вроде бы, двенадцатый час уже.

Я вышла в прихожую, оставив дверь открытой. Так и есть, кто-то звонил в гостиницу, а попал ко мне.

Я вернулась к своему гостю; он уже поднялся со стула.

— Пойду, Евгения Сергеевна. Засиделся.

Он поглядел на пистолет.

— Оставьте его здесь, — сказала я мягко. — Не нужен он вам, поверьте...

Ничего не ответив, он не спеша взял пистолет с тумбочки. Подбросил его на ладони, как бы взвешивая, задумчиво глядя перед собой на темное окно. Потом положил пистолет обратно на тумбочку.

— И то правда. Все карманы им порвал...

Он повернулся ко мне, чинно, одной головой поклонился и вышел. Натянул в прихожей пальто. Долго застегивал пуговицы. Взял шляпу.

— Евгения Сергеевна, как я понимаю, вам нужно будет полковнику позвонить, когда я уйду?

Я промолчала.

— Конечно, нужно... Так разрешите, я сам ему позвоню. Только не отсюда, а вот выйду и с автомата позвоню.

— Зачем это вам?

— Избавлю вас от лишних объяснений. Я обязательно позвоню. Вы мне верите?

— В данном случае — да.

— В данном случае?.. Ну и на том спасибо. И за гостеприимство ваше тоже спасибо. За кофе. Отличный вы варите кофе, Евгения Сергеевна.

Уверенно и сразу открыл замок, распахнул дверь и вышел не оглядываясь. Я слышала его шаги, как он спускался по лестнице, услыхала, как хлопнула дверь подъезда. Подумала, что если сейчас сама позвоню в наше железнодорожное отделение, то через какие-то пять минут дежурная «оперативка» будет возле нашего дома... Я пошла на кухню, выключила свет, поглядела в окно и увидела темную фигуру, которая завернула за угол, где стояла будка телефона-автомата.

На черные оконные стекла вместе с капельками дождя ложились белые пухлые снежинки. Какую-то секунду они ярко поблескивали в отраженном свете электрической лампочки, горевшей в передней, потом тут же таяли, а на их место ложились новые, такие же белые и пушистые, и тоже таяли, превращаясь в мутные капельки...

Позвонил полковник Приходько.

— Евгения Сергеевна?.. Фу, а я напугался тут, признаться. Дежурный мне передал. Бухгалтер Башков вас навестил?

— Был, товарищ полковник.

— Ну и что?

— Поговорили.

— Он вам не угрожал?

— Что вы, наоборот. Пистолет мне оставил.

Полковник только хмыкнул в ответ, я не разобрала — сердито или весело.

— Я собирался «оперативку» в ваш район послать.

— Поздно, по-моему.

— А почему раньше не позвонили?

Я помедлила чуть:

— Не могла.

Видимо, в моем ответе прозвучало сомнение в необходимости этого звонка, и полковник Приходько уловил его. В трубке что-то затрещало, он подождал, когда утихнет линия.

— Знаете, Евгения Сергеевна, я предполагаю, что у вас новые мысли появились по этому поводу.

— Появились, товарищ полковник. Не совсем, правда, ясные...

— Вот и у меня появились. Полезно нам будет обменяться мыслями-то, как вы думаете? Не по телефону, конечно.

Ночью долго не могла уснуть. Утром встала с головной болью. Готовить себе ничего не хотелось, да и есть не хотелось, на кухне все валилось из рук; любимая чашка Петра Иваныча не разбилась только чудом.

Я бродила по квартире, сердито жужжа себе под нос, как осенняя муха.

Максим бы позвонил, что ли!

Но Максим не звонил; и никто не звонил, никому я со всеми своими настроениями не была нужна на всем белом свете. И я занялась тем, чем обычно занимается женщина, когда никого не ждет и самой ей не к кому идти — уборкой квартиры.

Я вытащила из-под кровати старый пылесос. Конечно, он не работал, но это меня уже не могло остановить. Я сняла с него крышку, забралась в его электрическое нутро. Вспоминая школьную физику, а главное, что ток течет по проводникам, я нашла неисправную щетку, и пылесос заработал. Ковров у нас с Петром Иванычем — слава богу! — не было. Я прочистила пылесосом, где могла, и вымыла там, где могла. И как только сама стала под душ, тут, конечно, и зазвонил телефон.

Мне не хотелось выбираться из ванной, но на телефоне мог быть полковник Приходько. Я замоталась полотенцем и прошлепала в прихожую.

Это оказался Максим.

Он звонил из своей Ордынки, в трубке что-то храпело и сипело, я слышала Максима плохо и попросила говорить громче, а он сказал, что уже кричит на всю Ордынку, и если я высуну голову в форточку, то услышу его и так. Придерживая локтями сползающее полотенце, — от дверей здорово дуло, — я наконец разобрала, что он только что вернулся из больницы, что Петр Иваныч чувствует себя превосходно (иначе он себя никогда не чувствовал!), что беспокоится, как я тут одна, а главный врач обещал выписать его в начале будущей недели.

После разговора с Максимом и после душа у меня восстановилось любопытство к окружающему миру, и я решила навестить Риту Петровну. Кстати, это избавляло меня от возни на кухне, рядом с Главным складом Торга имелась кафе-закусочная.

У соседнего подъезда я увидела знакомое пальто. Остановилась сразу, пригляделась. Нет, ошиблась. Пальто похожее, но его обладателем был не Башков.

Трамвай привез меня в Дзержинский район.

Давно я не была в этом кафе. Все в нем осталось на своих местах, включая столик у окна, из которого проглядывались входные двери Главного склада Торга.

Вот только буфетчица оказалась уже другая. Не прежняя вульгарная баба в мохеровой кофте с золотыми кольцами на руках, а молоденькая девушка, видимо, только что из торгового училища. Обслуживала она посетителей грубо и неприветливо, с видом оскорбленного достоинства, — кстати, таким выражением часто отличаются многие молоденькие официантки и продавщицы. Удивительно, когда они успевают приобрести эти «профессиональные» качества.

Я взяла три беляша. Взяла бы еще, но постеснялась своих соседок по столику, милых девушек, которые взяли всего по два и, оттопырив мизинчики, ели беляши не спеша и аккуратно. Я тоже элегантно вытерла пальцы салфеткой и покинула кафе.

С некоторым волнением переступила порог Главного склада, — как-никак, он оказался для меня сценической площадкой, на которой я играла свою первую роль в уголовной пьесе, где режиссером был полковник Приходько. Здесь клали в свои карманы многие тысячи государственных рублей Аллахова и ее компания, а их дела надежно прикрывал главный бухгалтер Торга.

Сейчас мне любопытно было посмотреть, как тут устроилась добросовестная Рита Петровна.

Перемены я увидела сразу. Пышный, обтянутый красным бархатом «альковный» диван, который когда-то находился в кабинете Аллаховой, стоял в вестибюле.

Рита Петровна встретила меня у двери.

— В окно увидела, что ты идешь.

Она сердечно обняла меня, потом оттолкнула, оглядела критически:

— Похудела! Не кормили тебя там, что ли?.. Ну, да кости целы — остальное нарастет. Все собиралась к тебе приехать, а тут такое закрутилось — спать некогда. К себе не приглашаю, там ревизор с бухгалтером бабки подбивают. Посидим здесь. Смотри, какой диванище я получила в наследство. В кабинете стоял.

— Чего ж выставили, сидели бы на нем сами.

— Да зазорно мне, старухе, с таким диваном-то. Прямо — кровать двуспальная. Да еще красный! Теперь сторожиха на нем спит. Присядем пока и мы здесь.

Я рассказала все, что могла рассказать. Про поездку на море в веселой компании Башкова, его сына и приятелей. Про неудачную прогулку на лодке, которая привела меня в ордынскую больницу. Рита Петровна многое уже знала, конечно. Вероятно, ожидала от меня больше подробностей, кое-какие слухи, несомненно, дошли и до нее. Всю правду говорить ей я не могла, а врать не хотелось, — меня выручило случайное обстоятельство, как говорится, появление третьего лица.

За дверями послышался тяжелый топот, дверь с шумом распахнулась и в вестибюль ввалилась, как тяжелый танк, Маша — Маша из Чугунаша — грузчик с восьмого склада Торга, которую Рита Петровна, конечно, забрала с собой и сюда.

Маша обрадованно кинулась меня обнимать, потом с маху плюхнулась рядом на затрещавший диван.

— Тише ты! — сказала Рита Петровна. — Который стул мне ломаешь, а это диван. Вот лошадка, прости господи!.. Иди скажи Федору, чтобы ящики с польским гарнитуром в сарай перенесли, а то дождь намочит. Да с гарнитуром ящики, а не с кафелем, поняла?

— Поняла!

Маша так же стремительно кинулась к дверям, и если бы входящий посетитель вовремя не шарахнулся в сторону, то быть бы ему придавленному к косяку.

Я его узнала, хотя видела всего второй раз.

Маленький, кругленький, он походил на смазанный маслом колобок, который и от дедушки ушел, и от бабушки ушел... Саввушкин — директор пошивочного ателье — тоже снабжался материалом с Главного склада Торга. Я встретилась с ним на вечере у Аллаховой, он был давним ее знакомым и, — как считал полковник Приходько, — более чем вероятно, причастен к ее делам. Но пока Аллахова молчала, улик против него не было.

— Рита Петровна, голубушка! — закричал он еще от дверей. — Здравствуйте! Вот прибежал, все накладные привез.

— Неужели? — усомнилась Рита Петровна.

— Точно, все до единой. Сам с бухгалтером отбирал, даже ему не доверил. Вот они тут, в папочке.

— Пойдемте, коли так, — поднялась Рита Петровна. — Как раз бухгалтер с ревизором у меня сидят. Покажете, что нашли, авось обрадуете. Ты меня извини! — повернулась она ко мне.

И тут Саввушкин увидел меня.

— Вот так-так! Евгения Сергеевна!

Он стремительно кинулся ко мне, — я невольно отклонилась к спинке дивана.

— Знакомы? — неприятно удивилась Рита Петровна.

— А как же, как же! — говорил Саввушкин. — Встречались, встречались. Здоровье-то ваше как? Мне тут рассказывали, надо подумать, какое несчастье.

— Так я пойду, — повернулась я к Рите Петровне.

— Куда пойдете? — закричал Саввушкин. — Отвезу.

— А может быть...

— И не думайте, Евгения Сергеевна. У меня же машина здесь. Я скоро. Вот только накладные ревизорам передам. Подождите меня, обязательно.

Рите Петровне заметно не понравилось мое знакомство с Саввушкиным. Однако она сказала:

— Ты заходи. Место твое я так за тобой и держу.

Я не собиралась всю жизнь работать товароведом, но и не знала, какую и когда еще работу найдет мне полковник Приходько. Если опять по «торговой» части, то должность товароведа Главного склада может оказаться удобным прикрытием.

Поэтому я ответила, что выйду на работу, как только меня выпишут врачи.

Саввушкин задерживался в кабинете. Уже пожалев, что дала согласие его дождаться, я встала, поправила спинку у дивана, которую сдвинула Маша, и заметила торчащий из-под спинки уголок розовой бумажки. Будь это любой другой диван, я бы не стала приглядываться к нему и не обратила бы на такой пустяк внимания. Но диван стоял в кабинете у Аллаховой, на нем сиживали ее клиенты, и не было такой мелочи, относившейся к Аллаховой, которая не могла бы меня заинтересовать.

Я чуть приподняла спинку и вытащила заинтересовавший меня листок.

Это оказался билет на самолет.

Старый использованный билет Сочи — Новосибирск. От апреля сего года — значит, полугодовой давности. Фамилия на билете: «Щуркин В. В....» ничего мне не говорила. Я знала многие фамилии, многих людей из орбиты Аллаховой, но среди них не было Щуркина В. В. Я вложила билет в записную книжку и сунула ее в карман.

Из кабинета выскочил Саввушкин.

— Извините, Евгения Сергеевна, заставил ждать. Ревизоры, сами понимаете. Что да почему — ну их к богу! В каждом человеке жулика видят. Нет для них ни честных, ни праведных.

С истинно гусарской церемонностью он пропустил меня в дверях. Мы вышли на улицу. Я увидела стоящий у подъезда красный «Москвич» и пожалела, что не уехала на трамвае. Что бы мне выглянуть на улицу минутой раньше...

Красный «Москвич» был мне знаком. И молодого человека за рулем я тоже знала — это был сын моего вчерашнего гостя — Виталий или Владимир, я что-то уже и забыла. И женщину в рыжем парике, сидящую рядом с ним, знала тоже — его, Виталия или Владимира, жена с французским именем Жаклин. Словом, это были люди из той самой компании, с которой я ездила недавно на море.

Сын Башкова, увидя меня, удивился вполне натурально:

— Вот так встреча! Не ожидал...

Жаклин только посмотрела в мою сторону, тут же отвернулась и не сказала ничего.

Если Башков, побывав у сына, даже ничего не рассказал про меня, а, судя по его визиту ко мне, так могло быть — то у сообразительного Саввушкина хватило ума связать воедино детали моего появления в их компании и все последующие события и сделать из этого какие-то выводы. Я поняла, почему он так просил меня остаться. Рассчитывает в разговоре со мной убедиться в своих подозрениях. Если Башкову-сыну и его жене крушение старшего Башкова несло только материальные убытки, лишало в будущем денежных подачек и подарков, то Саввушкину грозили более серьезные неприятности.

Но делать было нечего, я забралась на заднее сиденье, мы поехали, а я приготовилась к расспросам.

Разумеется, они тут же последовали. Лицом своим Саввушкин владел мастерски, и в его маленьких глазках было выражение самого искреннего сочувствия.

— Как же вам так не повезло, — начал он. — Георгий Ефимович — рыбак опытный и вдруг, на́ тебе — перевернулись?

— Ветер был, волны захлестнули лодку.

— Да, ветер был... Холодно было. Простудились, говорят?

— Простудилась.

— Надо же.

Мне надоели хождения вокруг да около, я пошла ему навстречу:

— А как Георгий Ефимович после купания, здоров?

Я постаралась, чтобы вопрос мой прозвучал вполне натурально. Жаклин только дернула молча рыжей головой, но промолчала. Саввушкин если и догадался о моей игре, то вида не подал.

— Разве вы ничего не знаете?

— Что именно?

— Георгий Ефимович после плаванья, того... исчез.

Взглядом Саввушкин готов был просверлить меня насквозь.

— Как исчез? Утонул, что ли?

— Нет, сбежал. Милиция его разыскивает.

— Милиция? А в чем дело?..

На какое-то мгновение выдержка изменила Саввушкину, злые искорки сверкнули в его глазах, но тут же угасли. Рассеять его подозрений я, конечно, не могла, но и воевать со мной открыто он не собирался.

— Подумать только, — продолжал он, — сколько несчастий произошло, как вы появились у нас. Исчезает Георгий Ефимович. Арестовывают Светлану Павловну. Непонятно!.. Отличный работник, отмечена премией Торга, на Доске почета висит... Вам не кажется это странным?

Саввушкину очень хотелось бы узнать, нужно ему бояться меня или нет. На самом деле я только товаровед, или...

Я пожала плечами:

— Думаю, скоро все выяснится.

Тут Жаклин резко повернулась и спросила грубо и зло:

— Что выяснится?

Она не скрывала своей неприязни ко мне и хотела сказать, наверное, что-то оскорбительное в мой адрес, но Саввушкин положил ей руку на плечо и она тут же утихла. Нетрудно было догадаться, что он не первый раз выступает здесь в роли советника и с его мнением привыкли считаться.

— Переживает! — объяснил он мне почти ласково. — Георгий Ефимович был для нее вместо отца.

Переживания Жаклин были мне вполне понятны. Я не сказала больше ни слова. Возле Дома офицеров выбралась из машины. Простился со мной только Саввушкин. Башков-сын тронул машину прежде, чем я успела закрыть дверку.

Тут же какой-то высокий парень в коричневой вельветовой паре, не обратив на меня внимания, обернулся к «Москвичу», пригляделся и, шагнув навстречу, поднял руку. Машина остановилась у обочины. Жаклин высунулась в окно, приветливо помахала вельветовому парню, приглашая сесть в машину. Он открыл заднюю дверку. Я заметила массивное золотое кольцо с камнем на его левой руке.

Меня не интересовали знакомые Жаклин. Но я невольно обратила внимание, как блеснул в лучах осеннего солнца камень на кольце, блеснул ярко, будто внутри его вспыхнула лампочка...

В шестнадцать ноль-ноль я была уже у «дома под часами». Вошла в подъезд, начала подниматься по лестнице. Давно не приходила сюда, на нашу «явочную квартиру». Какой-то мужчина вошел следом, я замедлила шаги, он тоже. Тогда я остановилась на площадке, пропустила его вперед. Он внимательно присмотрелся ко мне, я забеспокоилась. Это мог быть просто любопытствующий, любитель «случайных встреч», а мог быть... в моем положении все могло быть.

Я подождала, когда он пройдет, когда затихнут его шаги на лестнице, и только тогда вышла на свой этаж и позвонила у знакомых дверей.

Как всегда, мне открыл Борис Борисович.

Как всегда, он вначале глянул поверх моего плеча в коридор, потом улыбнулся и закрыл за мной дверь.

Борис Борисович тоже соблюдал правила игры, предложенной полковником Приходько. Поначалу все это казалось мне несерьезным, взрослые дяди и тети играют в сыщики-разбойники. Но сейчас, садясь за стол и чувствуя, как у меня побаливает спина, и поправляя волосы, чтобы прикрыть свежий шрамик на виске, я уже так не думала.

Это была далеко не детская игра...

Ожидая полковника, я разговорилась с Борисом Борисовичем.

— Который раз с вами встречаюсь, сколько вашего чаю перепила, шампанского даже, а все не знаю, в каком вы чине-звании.

— Какое там звание, так себе — капитан в отставке. Когда полковник еще в уголовном розыске работал, я был у него оперативником. Неудачно провел задержание, получил пулю в легкое. Застряла — где-то возле позвоночника.

— Так и не достали?

— Врачи решили не рисковать. Пусть, говорят, полежит. Не мешает пока, и ладно. Мешать будет — тогда достанем. Вот так с пулей и живу. Но из оперативников пришлось уйти. А когда полковник в ОБХСС перешел, то опять меня к себе пригласил. Наши жулики — народ спокойный. Поймают его за руку — он сразу лапки кверху: «виноват, прошу учесть добровольные показания!» Это ваш бухгалтер исключение, можно сказать. Так ведь он не простой вор.

— Не простой, — согласилась я.

— Вот и заведую этой квартирой, — продолжал Борис Борисович. — Встречаемся кое-когда, кое с кем.

— Неужели специально для ОБХСС такую квартиру завели?

— Что вы, конечно, нет. Следователю нашему, холостому, эту квартиру выделили. А он на курсы уехал. На специализацию. Вот мы ее пока и заняли. Командированные наши изредка здесь ночуют. Соседи здесь самые что ни на есть подходящие — старички-пенсионеры. Удобная квартира.

— Да. Башков от такой, думаю, не отказался бы...

— Полковник рассказывал, Башков у вас успел побывать?

— Навестил.

— А потом полковнику позвонил.

— Было такое.

— Полковник вначале разгорячился, хотел две «оперативки» в ваш район послать. Не послал, раздумал.

Я достала из сумочки «Макарова», положила на стол.

— Подарок мне оставил.

— Вот фокусник!

Борис Борисович взял пистолет, оттянул затвор, заглянул в ствол, нет ли там патрона, потом сообразил, что, конечно, я это уже сделала, не понесла бы я в сумочке пистолет, поставленный на боевой взвод.

— Извините! — улыбнулся он. — По привычке.

— Ничего. Я понимаю.

— Полковник будет доволен. Не то, чтобы он пистолетов боялся, но все же не любит свою молодежь на вооруженных преступников посылать. А вот и он сам! — услыхали мы звонок.

Борис Борисович открыл дверь и прошел на кухню готовить чай, до которого полковник Приходько был большой охотник.

Полковник тяжело опустился на стул, вздохнул и тут увидел лежавший на столе пистолет. Посмотрел на него задумчиво. Повернулся ко мне.

— Все же занятный вы человек, Евгения Сергеевна. С вами, как говорят, не соскучишься. Ей-богу, с той поры, как вы у нас работаете, никогда еще мне так весело не было. Да-да, если я шучу, так самую малость: только я собираюсь объявить на бежавшего всесоюзный розыск, как он заявляется к моему инспектору. Приходит прямо на дом. Разоружается даже. А вдобавок, звонит мне по телефону и говорит, что встреча прошла в теплой и дружеской обстановке. Каково мне такое слышать? Вроде бы всякое в моей практике случалось, а такого, признаюсь, не было.

— В моей практике тоже не было, — вставила я.

— Еще не обещал заглянуть?

— Нет, ничего не сказал.

Полковник шутил, но мне было совсем не смешно.

Борис Борисович внес подносик с чайником и чашками и вазочку с пирожными, специально для меня, к которым я уже начала привыкать.

Полковник, как обычно, слушал мой рассказ, не перебивая и не переспрашивая, только поглядывал на меня поверх стакана.

— Все понятно, Евгения Сергеевна! — сказал он. — Вы знаете, я всегда с удовольствием вас слушаю. Как будто вы мне кинофильм рассказываете, серьезно... Тут недавно по телевизору я одну историю смотрел, на школьную тему. Про учительницу, которая понимала своих учеников, а они за это ее только на руках не носили. Милая такая учительница, на вас походит внешностью. Вы не смущайтесь, Евгения Сергеевна. Как, Борис Борисович, симпатичный у нас инспектор?

Я уже успела привыкнуть не только к пирожным, но и к таким шутливым рассуждениям своего начальника. Но полковник Приходько никогда не шутил просто так, подоплека его шуток всегда была серьезной.

— Вы хотите сказать, что в школе я была бы более на месте и могла бы работать лучше, нежели сейчас в должности инспектора?

— А вот этого я и не говорил. Вы отлично знаете, как я отношусь к вам, как к нашему работнику, и поэтому не напрашивайтесь на комплимент. Я не об этом. Как бы здесь точнее выразиться... Там, в школе, вся ваша внешность и ваша порядочность работали бы по прямому направлению, вызывая у ребят ответные чувства. А в милиции, по моей милости, вам приходится вести себя так, как вы никогда бы себя не вели, работая, скажем, в той же школе. И вы понимаете, что здесь не театр, здесь жизнь, и люди — пусть даже недостойные — принимают вас за того, кого вы изображаете. И только так и должны принимать, иначе вы будете плохой работник, и наша служба не для вас. Так вот, было все это когда-либо предметом ваших размышлений, сомнений, угрызений совести даже? Мне интересно знать, что думает мой инспектор о своей работе.

Если бы полковник Приходько задал такой вопрос в начале моей работы, я, возможно, и затруднилась бы с ответом. Но сейчас, когда я уже прошла «школу» в воровской шайке Аллаховой, когда разглядела, что там были за люди и сколько зла они успели посеять вокруг себя...

— Конечно, попав к вам, я не ожидала, что мне сразу же придется вспомнить свою работу в студенческом театре. Труднее было привыкнуть к тому, что здесь уже не театр, что все гораздо серьезнее, что вместо разбавленного чая, изображающего коньяк, приходится пить коньяк настоящий; знать, что тут все делается набело, без черновиков. Но я понимаю, что мое «неблаговидное» поведение все же работает на будущее человеческое счастье... хотя, может быть, это и звучит сентиментально.

— Совсем нет, — сказал полковник. — Нормально звучит.

— Ваша учительница делает все для того, чтобы в будущем порядочных людей было больше, —закончила я свою мысль. — Я помогаю ей с другого конца, — стараюсь, чтобы в будущем плохих людей стало меньше. Меньше зла — меньше заразы. И тогда труды школьной учительницы не пропадут даром, как это еще часто бывает сейчас.

Я замолчала — мне стало даже неловко за столь длинный монолог.

Но полковник Приходько кивнул одобрительно:

— Значит, не жалеете, что со мной связались?

— Не жалею.

— Вот и я не жалею. Ну, обменялись любезностями, а теперь вы мне скажите: Башков приходил к вам оправдываться?

— Вроде того.

— Поверили?

Я замешкалась с ответом. Уловив это, полковник продолжал:

— Я к чему говорю — биографией его поинтересовался. Башков в армию пришел младшим лейтенантом, работал при штабе дивизии. Попадал в окружение, участвовал в боях, получил боевую награду. Тут он сорвался, за пьянство был разжалован в рядовые, но в боях под Курском опять отличился, был восстановлен в прежней должности и звании. Как видите, может быть и таким, и этаким. И бухгалтер был отличный — пока с Аллаховой не связался. В уме ему не откажешь. Какую бы вы там легкую бабочку у него ни играли, а он за вашей игрой порядочность вашу рассмотрел. Аллахова — та не рассмотрела, а он рассмотрел. И потянулся к вам. А как догадался, кто вы, вот тут опять сорвался. Импульсивный он человек, да и подумать ему времени не было. С ходу решил... Это он уже потом задумался, тогда и к вам пришел.

Я удивилась, как точно проследил логику поведения Башкова полковник Приходько, — он сказал то же, в чем признался мне Башков недавно.

— Это хорошо, — продолжал полковник, — что вы на него зла в душе не держите: оно в нашем деле советчик плохой. Про Бессонову что-либо говорил?

— Сказал, что у него и в мыслях не было ее убивать.

— В мыслях не было?.. Вот и следователь уголовного розыска тоже ничего определенного сказать пока не может.

Полковник посмотрел на пистолет, лежавший на столе, даже потрогал его.

— Нет, надо же!

И вдруг без всякого перехода спросил:

— Так как же нам с вашим бухгалтером быть, Евгения Сергеевна? Вас я понимаю, иначе вести себя вы и не могли. А что делать нам, милиции? Мне — начальнику отдела?

— Думаю, что вы тоже поступите так, как подсказывают вам сегодняшние обстоятельства.

Полковник откинулся на стуле и посмотрел на меня весело:

— Нет, ты погляди, Борис Борисович, какая хитрая. Ты слышишь, про обстоятельства-то? А обстоятельства таковы, что Башков — человек крепкий, опытный, концы в своей бухгалтерии прятал надежно и догадывается, конечно, что пока мы против него улик никаких еще не нашли. И рассказывать нам ничего не будет. Как и Аллахова. Так вы думаете, Евгения Сергеевна?

— Примерно так.

— Вот и появится у нас еще один молчун на казенных хлебах. Толку-то нам от него. Но Евгения Сергеевна питает надежду, что побегает, побегает ее бухгалтер, да и поумнеет, в конце концов. Пришел же к ней, может быть, и к нам придет. Сам придет. Вот тогда дело Аллаховой мы сразу и до конца распутаем. А пока Башков не поумнел, трогать, мол, его не нужно. Ты понимаешь, Борис Борисович, на что толкает нас с тобой наш оперативник?

— Как не понять, — улыбнулся, как обычно, Борис Борисович.

— Я про кое-какие обстоятельства тоже подумал. Поэтому и «оперативку» не послал. Подполковник Орлов мне говорит: «Что же, выходит, он так и будет вокруг нас бегать? Брать его надо, паразита. Посидит в КПЗ и поумнеет». Орлов у нас человек решительный, он всю эту, по его выражению, «мерехлюндию» не любит. «А если, говорит, бухгалтер куда сбежит, тогда что?» А если сбежит, отвечаю, сам искать буду, тебя не позову... То, что Башков пистолет отдал, — уже хорошо. Но, вот что к нам придет — сомневаюсь, и очень. А в то же время торопиться брать его, думаю, пока не нужно. Следствию, как я понимаю, он плохой помощник. Пусть погуляет. Фотографию его я транспортникам передал, на всякий случай. Может, на свободе он нам полезнее окажется, чем в КПЗ. Денег-то мы у Аллаховой так и не нашли. Конечно, я не думаю, что Башков нам денежки на тарелочке с голубой каемочкой принесет...

Тут я вспомнила про деньги, положила на стол:

— Просил передать. То, что он у конвойного взял.

— Вот тебе еще неожиданность... Мог ведь не отдавать. Однако — вернул. Конвойный все еще в больнице лежит, помяло его сильно, деньги ему, конечно, пригодятся. Возьми, Борис Борисович. Адрес узнаешь — перешлешь. Если бы нам Аллахова свои денежки принесла... Не принесет, где там. А есть у нее они. Не могла она такую прорву деньжищ истратить. Лежат у кого-то до поры.

Я вытащила записную книжку, достала авиационный билет. Я не забывала о нем, просто разговор пока шел не о том. Пока я разворачивала билет, полковник следил за моими действиями с веселым любопытством.

— Смотри, Борис Борисович, Евгения Сергеевна нам еще какого-то кота из мешка вытаскивает.

— Билет авиационный, всего-навсего.

Я рассказала, где его нашла.

— А больше у вас там ничего нет? — поинтересовался полковник. — Скажем, ключика от квартиры, где у Аллаховой деньги лежат? Жаль, а то я уже было подумал... Что ж, билет так билет. Щуркину В. В.

— Совершенно верно, — подтвердил Борис Борисович, — Владислав Витальевич Щуркин. Это же первый муж Аллаховой.

Полковник уставился на него:

— А почему она — Аллахова?

— Когда разошлись, она снова на свою девичью фамилию перешла. Не без умысла, наверное. А муж у нее в Сочи уехал. Он тоже по торговой части работал. И дочь их сейчас с ним живет.

— А почему не с матерью?

— У Аллаховой новый муж — молодой. А дочь — студентка уже, взрослая. Аллахова как замуж за своего спортсмена вышла, так дочь к бывшему мужу отправила.

— Понятно... — протянул полковник. — Подальше от греха. А откуда ты все это знаешь?

— Поинтересовался, когда дело на нее завели.

— Может, ты знаешь, зачем этот Владислав Витальевич полгода тому назад к Аллаховой приезжал?

— Вот этого не знаю, — усмехнулся Борис Борисович.

— Конечно... Хотя вопросик-то, сам понимаешь... мог же бывший муж к своей жене заглянуть.

Полковник повертел в руках билет, даже посмотрел на его обратную сторону, как бы надеясь там отыскать какие-то дополнительные сведения о бывшем муже Аллаховой.

— А ведь воровать-то она начала, пожалуй, еще при нем, — протянул он задумчиво. — Любопытно бы поглядеть на этого В. В. Щуркина... Вопросы ему задавать бесполезно... пока. А вот посмотреть хотя бы... Там у Аллаховой семейные альбомы были, кажется. Ты поинтересуйся, Борис Борисович.

Когда я вернулась домой, меня встретил сияющий Петр Иваныч. Я ожидала его в понедельник.

— Сбежали?

— Выписался на законном основании. С приложением документов, удостоверенных подписями и печатями. Показать?

— А где Максим?

— А Максима нет, он до понедельника в командировке. Я приехал автобусом.

— Это надо же! Сто километров. Да, поди, всю дорогу стояли на ногах.

— Нет, стоял километров десять. Там сидела такая симпатичная девушка, я ей сказал: «Доченька, неужели тебе мама не говорила, что в автобусе положено уступать место женщинам и старикам?» И представьте себе — встала! А я сел. Такая милая девочка, не то что вы, несносная ворчунья. Я по вас соскучился.

Я обняла его:

— Фу! Отправляйтесь в душ, сию минуту.

— Я чистый.

— От вас так и несет больницей. А я пока кофе заварю.

Сытый голодного не разумеет, здоровый больного — тоже. Когда Петр Иваныч после купанья, свеженький, розовенький, сел за стол, а я уже взяла его чашку, он громко и выразительно вздохнул. Тут до меня дошло.

— Вам же нельзя кофе. Что же вы мне не сказали?

— Но вам-то, надеюсь, можно.

— Мне пока можно.

— Пока!.. — поехидничал Петр Иваныч. — Поди, опять тут хлестали коньяк со своими приятелями.

— Коньяку не было, к сожалению. Но шампанское попивала.

— Так я и думал. Налейте мне водички, я ее облепиховым соком закрашу. Мне Максим бутылочку приносил, еще осталось.

Петр Иваныч меня ни о чем не расспрашивал, болтал о разных больничных пустяках. Но все же заметил:

— Полковник Приходько ко мне заходил. Навестил старика.

Конечно, он догадывался, что полковник бывал и у меня. Но он предоставил мне самой сказать это, если захочу.

— Давно с ним знакомы? — спросила я.

— Еще когда он в Уголовном розыске работал. Я о его делах очерки писал. А когда он в ОБХСС перешел, о нем уже другие стали писать. Я его спрашиваю: «Вы-то сюда зачем, неужели наш главный врач на марле проворовался?» А он спрашивает, как я сюда попал. Говорю, связался с одной знакомой на старости-то лет, она и довела.

— Не связывались бы.

— Так, нечистый попутал... А вы бы на себя поглядели, когда вас Максим из лодки вытащил. Скрюченная, посиневшая, в крови вся... во сне увидишь — в пот бросит. Подумал: ну, все, неживая уже!.. И тут меня словно кто под вздох ударил... Максим видит, я с ног валюсь, и не знает, что делать. Беги, говорю, ее оттирай, замерзла она, а я нитроглицеринчику проглочу и тебя дождусь, не бойся. Вот он и потащил вас. Оттер-таки.

— Да. До сих пор ссадины на боках.

— Молодец, успел. А потом и за меня взялся. Так сразу двоих в больницу и привез.

Петр Иваныч, старый опытный газетчик, конечно, понимал: если я о чем-то умалчиваю, то меня незачем и расспрашивать. Может быть, он еще до несчастного случая на море уже догадывался, но помалкивал, делая вид, что принимает меня такой, какой я хочу казаться.

Я мыла посуду, Петр Иваныч пристроился к окну с газетой.

— Ну, вот! — воскликнул он. — Пожалуйста! Трое мальчишек — старшему восемнадцать лет — напали в лесу на пенсионера-грибника. Отобрали грибы, избили старика. Да еще ножом ткнули.

— И что?

— И всё! Случайные люди подобрали, увезли в больницу, но поздно. Старик умер. Нет, вы подумайте, человеческая жизнь и какие-то там грибы!

— Грибы, наверное, уже ни при чем.

— Да, вы правы. Могли быть ягоды... Или ни ягод, ни грибов... Просто было три молодых человекоподобных существа. Только в их юных головах, в мозговых извилинах, где должны быть заложены понятия любви, гуманности, уважения к человеку, там было пусто. И пустые места немедленно заполнили жестокость, эгоизм... Конечно, был катализатор вредоносных эмоций, вот «...три бутылки «Вермута»... А дальше вспышка, никакими духовными тормозами не сдержанная, и один из них становится убийцей. Сейчас, перед следователем, размазывает, простите, сопли и хнычет: «Я не хотел его убивать, я просто ткнул его ножом...» Два раза «просто» ткнул человека ножом — ведь это же надо суметь! Как, где, когда могла сформироваться в его сознании такая отчаянная жестокость? Ведь не сразу она у него появилась. Накапливалась исподволь. И кое-кто это замечал.

— Замечали, наверное.

— Жестокость нужно лечить.

— Лечим. Заполняем пустующие извилины в коре головного мозга.

— Чем же?

— Увлечениями. Спортом, техникой, искусством.

— По-моему, плохо помогает.

— Здесь многое зависит от врача.

— А если врача нет, — нападал Петр Иваныч, — и ничего такого нет для заполнения? Тогда мы ждем, когда жестокость вызовет преступление?

Я пожала плечами. Но Петр Иваныч не унимался:

— Вот только тогда мы за леченье и беремся всерьез. Год, два, десять лет изоляции. Трудовая колония. Мера социальной защиты... Вы считаете это надежным лекарством?

— Других у нас пока нет.

Петр Иваныч сложил газету, похлопал ею по коленке:

— Десять лет тому назад у нас в городе произошло несколько дерзких нападений на сберкассы. Преступники были квалифицированные, действовали днем, в масках, с пистолетами. Инкассатора убили.

— Даже так?

— Да, вполне серьезные были грабители. И умелые — следы за собой не оставляли, милиция долго за них зацепиться не могла. Но даже самый осторожный, самый предусмотрительный преступник рано или поздно промашку даст. Нашли вначале одного, другого, а там и на главаря вышли, на организатора и убийцу. Заинтересовался я. В прокуратуре мне его старые дела разыскали. Оказывается, он уже два раза был под судом. Первый раз за воровство. А вот второй раз — уже за вооруженный грабеж, милиционера подстрелил, женщину ножом ударил. От расстрела его спас указ об отмене смертной казни, но по тем временам дали ему двадцать пять лет, из них десять лет тюрьмы, как особо опасному преступнику. Он среднюю школу в тюрьме окончил, десять классов. Шестнадцать лет отсидел, день в день. Учился, работал хорошо, рационализатор-общественник, был председателем совета колонии, замполит им нахвалиться не мог. Вроде другим человеком стал. Выпустили его по указу, досрочно. Паспорт выдали, у жены прописали — дождалась она его, подумайте. А через год он банду организовал, сына в нее втянул. И человека убил.

— Расстреляли? — спросила я.

— Нет.

— А сколько дали?

— Ничего не дали.

— Как так?

— Он сумел повеситься до начала следствия. Но высказать свою позицию все же пожелал. Письмо оставил. Оно-то меня и заинтересовало, как сейчас его помню, я его в очерке своем привел: «...настал мой черед поставить точку в этом затянувшемся деле. Я сам подписал свой приговор, а процесс пусть идет без меня...» и далее, в таком же духе. Но закончил так: «Только жаль жизнь, прожитую ни для чего». Шестнадцать лет мы его лечили, воспитывали изо дня в день...

— Что ж — Ломброзо? Теория о врожденной преступности?

— Нет, согласиться с Ломброзо я тоже не могу. Больше верю тем, кто утверждает: в каждом преступнике живет порядочный человек. Вот только обстоятельства...

Петр Иваныч замолчал.

— Да... обстоятельства...

Я невольно вспомнила своего бухгалтера. Поставила на полку последний стакан, он скользнул по краю и упал на пол.

— К счастью, — сказал Петр Иваныч.

Я взяла веник, замела в угол осколки. А Петр Иваныч закончил задумчиво:

— Мы примерно знаем, как из человека получается зверь. Но вот как из зверя сделать человека, похоже, этого пока не знает никто.

Последствия моих осенних подвигов опять тревожили меня всю ночь. Я возилась в постели, кряхтела, как столетняя старуха. Так и промаялась почти до утра.

Утром пожаловалась Петру Иванычу.

Он посоветовал мне баню.

— Еще чего, — возмутилась я. — Бабушкино средство. Атомные реакторы изобрели, пенициллин — а вы мне баню.

— Так радикулит, милая девочка, и есть самая бабушкина болезнь. Вот только веника березового нет. Нынче атомный реактор, пожалуй, легче достать, нежели веник. А без веника — не баня.

Днем, едва я задремала после бессонной ночи, забрякал телефон. Очень не хотелось вставать, и я стала думать, что это не ко мне.

Трубку снял Петр Иваныч.

Он быстро сказал, что «она спит!», но тут же постучал мне в дверь. Я не ответила, притворившись, что на самом деле сплю. Тогда он осторожно приоткрыл дверь, вошел и остановился возле кровати.

Я открыла один глаз.

— «Вставайте, ваша светлость! Вас ждут великие дела...»

— Это еще откуда? — проворчала я.

— Читать нужно биографии знаменитых людей. А у телефона полковник Приходько.

Шутки закончились. Уж коли звонил сам полковник, значит, где-то на самом деле начались «великие дела». Петр Иваныч важно удалился из комнаты, как лорд-камергер из опочивальни королевы... Я набросила халат и выскочила в прихожую.

— Разбудил! — сказал в трубку полковник. — Предлагаю прогулку на машине по свежему воздуху.

— Куда? — спросонья я еще плохо соображала.

— Будем у вас через пять-восемь минут. Дело срочное. Желателен какой-либо камуфляж.

Тут я уже все поняла.

Плеснула на лицо холодной водой. Быстренько оделась. Петр Иваныч появился из кухни с чашкой горячего чая.

— Некогда. Спешу.

— Ничего. Впереди у вас не Ватерлоо. Успеете.

Я наскоро выпила чай.

— Можно мне надеть ваш берет?

— Мой берет?.. Ах, берет... Конечно, какой разговор. И куртку мою возьмите, она с шалевым воротником, поднимете в случае чего. Черные очки не предлагаю — нету.

Петр Иваныч тоже все понял.

Я натянула поролоновую куртку, сунула в карман берет и выскочила на площадку. Когда выбежала из подъезда, черная «Волга» уже заворачивала за угол нашего дома. Я забралась на заднее сиденье. Полковник был в пальто и шляпе. За рулем сидел Борис Борисович.

Я сказала: «Добрый день!», опустив официальное обращение «товарищ полковник», считая, что кое-когда можно и нарушать надоевшую субординацию.

— Торопись, Борис Борисович, — сказал полковник. — Сорок пять минут осталось. Чего было Яковенко пораньше позвонить.

— Поздно заметил, говорит.

«Волга», визжа покрышками, выскочила на асфальт проспекта. Полковник спросил меня:

— Что же не интересуетесь, куда едем?

— Догадалась уже. Аэропорт.

— А может — вокзал?

— На вокзал бы не торопились. Он рядом.

— Когда вы с вашим бухгалтером любезничали, он случайно не намекнул, что уезжать собирается?.. Нет, значит. А может, там и не он... Оперативник у нас в Толмачевском аэропорту — Яковенко. Позвонил: вроде бы, говорит, похож по фотографии. Но не уверен. Раньше его не видел. Так что, кроме вас, удостоверить некому.

Я подивилась, как профессионально, мастерски вел машину Борис Борисович. В перегруппировках у светофоров он уверенно вступал в соревнование с шоферами такси, которые, как известно, сами любят брать «на испуг»; смело вклинивался в вереницу автомашин, памятуя правило «береги радиатор и правый бок!». Проскочил впереди автобуса, которому пришлось резко притормозить. Водитель высунул голову и прокричал что-то вслед.

— Ругается! — улыбнулся Борис Борисович.

— А ты бы не ругался на его месте? — сказал полковник. — Ему пассажиры сейчас «спасибо» говорят за такую езду... Не мог Яковенко хотя бы на полчасика пораньше позвонить.

— Он же его у кассы увидел, тот свободный билет брал. Всего за час до посадки. Пока дежурному сообщил... Успеем!

Мы миновали мост, проскочили, не снижая скорости, контрольный пункт ГАИ, где стояла дежурная машина. Инспектор засвистел нам вслед.

— Некогда! — сказал полковник.

Борис Борисович глянул в зеркальце:

— В машину садится.

Борис Борисович попытался обогнать колонну грузовиков, но шоссе было узкое, шли встречные машины. Оранжевые «Жигули» с синей полосой поравнялись с нами, инспектор показал на обочину.

Борис Борисович вопросительно глянул на полковника.

— Остановись!

Молоденький лейтенант не спеша выбрался из машины, направился к нам. Полковник Приходько вынул служебное удостоверение, нетерпеливо помахал им. Инспектор что-то сообразил, двинулся быстрее. Козырнул лихо.

— Вот что, лейтенант, — сказал полковник, — уж коли ты тут подоспел, включай свою «мигалку» и обеспечь нам «зеленую улицу» до аэропорта. Да торопись, милый, опаздываем!

Лейтенант уже бегом вернулся к машине. «Жигули» юзом выскочили на дорогу. Отчаянно завыла сирена. Все машины, как встречные, так и попутные, послушно прижались к обочинам, пропуская нас. Возле площадки аэропорта Борис Борисович свернул в сторонку за стоящий у обочины грузовик. Машина инспектора притормозила впереди.

— Хорошо, хоть догадался перед аэропортом сирену выключить. Перепугал бы тут всех.

Лейтенант подбежал к нам, но полковник сказал:

— Ладно, ладно, инспектор, не привлекай внимания. Можешь быть свободным. Теперь мы и одни управимся. Вот сюда, Евгения Сергеевна, сторонкой пойдем.

Он повел меня через боковые двери, один раз ему пришлось показать удостоверение, и мы вышли на летное поле, миновав толпу пассажиров, ожидающих посадки. Белая туша самолета стояла на полосе, посадочный трап уже подкатил к объемистому брюху, ожидая пассажиров. По громадному полю аэродрома разгуливал холодный ветерок, вполне уместно было поднять воротник куртки и натянуть берет.

Полковник огляделся.

— Где же нам пристроиться?

Возле железной решетки, ограждающей летное поле, стоял служебный автобусик. Шофер, присев на корточки у переднего колеса, затягивал гайки воротком. Лицо у шофера было красное и злое.

Полковник ласково потрепал его по плечу.

— Сынок! — сказал он. — Открой нам дверку, мы в твоем самокате посидим чуток.

Шофер медленно выпрямился, недоуменно моргнул, нахмурился, а увидя меня, изумился уже окончательно. Но сказать он ничего не успел, полковник показал ему удостоверение.

— Поторопись, пожалуйста!

Ничего еще не понимая, однако подчиняясь повелительному тону полковника, шофер послушно забрался в кабину, повернул рычаг, открывающий дверку.

— Полезайте, Евгения Сергеевна!

Полковник поддержал меня под локоть, поднялся сам, и тут же искаженный динамиком голос дежурного объявил посадку на самолет Новосибирск — Сочи. Мы присели на заднем сиденье, шофер, прямой и настороженный, остался на своем месте за рулем, ему очень хотелось обернуться и разглядеть нас повнимательнее, но он опасался показаться излишне любопытным. Удостоверение полковника сразу настроило его мысли на детективный лад, и фантазировать можно было сколько угодно.

Из дверей аэровокзала вышла девушка в голубой пилотке, за ней цепочкой потянулись пассажиры.

Когда я увидела Башкова, мне стали понятны сомнения оперативника Яковенко. В нахлобученной на глаза серой мохнатой шляпе, закутанный до ушей в цветной шарф, бухгалтер мало походил на то изображение, которое лежало в кармане дежурного... Надо было отдать должное зоркости оперативника: он сумел заметить Башкова в толпе пассажиров.

Полковнику Приходько было уже легче: он был готов его увидеть и узнал прежде, чем я успела показать.

— В серой шляпе?

— Да, это он.

Мой бухгалтер шел налегке, не нес с собой ни сумки, ни портфеля. Шел спокойно, заложив руки в карманы пальто. Не вертел головой, слегка сутулясь, глядел под ноги. Я могла догадаться, что он сейчас думает. Он знает, конечно, что в залах аэропорта дежурят работники милиции, что у них есть его старая фотография. Но вот опознали его по ней или нет — этого он пока не знал и мог ожидать, что события развернутся на самых последних минутах, при посадке в самолет.

Какая-то женщина, пробираясь вперед, нечаянно толкнула его. Он замер на мгновение, напряженно повернулся и последовал дальше, еще ниже опустив голову и еще глубже засунув руки в карманы.

Пассажиры один за другим поднимались по трапу к открытому люку, где их встречала голубая стюардесса. Она улыбалась пассажирам профессиональной «аэрофлотовской» улыбкой — пожалуй, самолеты у нас единственный вид транспорта, где пассажира встречают так приветливо. Она улыбнулась и моему бухгалтеру, кажется, даже сказала что-то. Но он, не повернувшись к ней, не задержавшись ни на секунду, шагнул через порог и исчез в недрах самолета.

Я взглянула на полковника.

Уже в машине я поняла: если это действительно окажется Башков, мы не будем его снимать с самолета, в таком случае полковник заранее прихватил бы с собой еще пару оперативников, чтобы исключить неожиданности при задержании. Следовательно, он уже согласился с тем, что Башков, покинув Новосибирск, выйдет из-под наблюдения работников местного ОБХСС.

Я не думала, что только мои соображения в отношении Башкова толкнули полковника на такой рискованный ход.

— Побаиваюсь, конечно! — сказал он задумчиво, как бы отвечая на мой немой вопрос. — А что делать? Будем продолжать, как начали. Пусть летит. В Сочи, кстати, у меня старый приятель в отделе работает, попрошу, чтобы сам последил. Интересно, все же, посмотреть, к кому ваш бухгалтер направился...

— У него жена в Краснодаре живет.

— Может быть, может быть... Что-то очень уж много ниточек от Аллаховой на юг потянулось. Щуркин с дочкой, опять же. И большие подозрения у меня к этому В. В. Щуркину появились. Сегодня появились.

— А почему сегодня?

— А потому, что вчера их еще не было.

Естественно, что у меня завертелись в голове всякие вопросы, но я вовремя прикусила язык. Шофер открыл нам дверку, полковник спустился первым, подал мне руку.

— Вы идите к машине. Борис Борисович вам пока наши новости расскажет.

— А вы?

Мое любопытство, видимо, не показалось полковнику неуместным.

— А я к здешней администрации загляну. С Яковенко поговорить. Надо нам узнать, под какой фамилией Башков билет получил.

Нашу «Волгу» я нашла на прежнем месте, за грузовиком. Борис Борисович открыл было переднюю дверку, но я опять забралась на заднее сиденье. Он включил отопление салона.

— Замерзли?

— Нет, мы в машине устроились.

— Узнали?

— Конечно.

— А что полковник?

— Пусть, говорит, летит. А сам к администрации направился. Он намекнул, что у вас вроде новости появились?

— Ну, новости не бог весть, но на какие-то размышления наводят.

— По-моему, размышлений у нас и так более чем достаточно.

— Да, размышлений много, вот фактов нет... Словом, пока ревизоры там бумажки перебирают, полковник решил к Аллаховой с другого боку подойти. Распорядился, чтобы дело ее передали другому следователю. Есть у нас такой, лейтенант Елистратов. Молодой, на вид простачок простачком. Полковник ему наказал, чтобы он Аллахову допросами не прижимал, вроде по неопытности. Лейтенант дело так тонко повел, что даже Аллахову убедил. Она и предложи ему взятку.

— Вот как. А за что?

— А пока ни за что. Намекнула ему, что если он ее на девяносто третью тянуть не будет, то и она в долгу не останется. Десять тысяч обещала.

— Ничего себе.

— Следователь, конечно, возмутился. Но надежду у нее все-таки оставил.

— Думаете, поверила?

— Так ведь, Евгения Сергеевна, это мы с вами не поверим. А она столько лет ворует, столько людей за деньги купила. У нее уже и психология соответственная выработалась, что любого купить можно. Дело только за ценой.

— Понимаю, — протянула я. — Теперь Аллаховой нужно где-то эти деньги достать.

— Правильно. А нам нужно за этим последить... Вот и наше начальство шагает.

Полковник Приходько уселся рядом с Борисом Борисовичем, хотел захлопнуть дверку, задержался.

— Забыл спросить, где самолет промежуточную посадку делает.

— В Оренбурге, — сразу сказал Борис Борисович.

— Как бы он не вздумал в Оренбурге сойти. Сколько до Оренбурга лететь будет?

— Часа два, не меньше.

— Тогда я из Управления позвоню. Поехали!

Борис Борисович выбрался на шоссе, обошел пару грузовиков, пристроился за вишневой «Ладой». Она шла быстро, на заднем ее стекле болталась на присоске пластмассовая розовая ладошка с надписью по-английски: «Вау! Вау!»

— Вот пижоны! — ворчал полковник. — Хлебом не корми, только дай какую-нибудь побрякушку к машине прицепить. Юмор, видите ли!

Поднимающийся самолет пролетел где-то над нами, затих надсадный рев реактивных моторов. Полковник повернулся вполоборота ко мне.

— Полетел ваш бухгалтер. Павлов — теперь его фамилия. Василий Васильевич Павлов. Достал-таки паспорт, как я и предполагал.

— А если он там спрячется? — предположила я.

— Если спрячется... Придется тогда нам с тобой, Борис Борисович, на пенсию идти. Заведем лодку, будем на море ездить, рыбку ловить.

— Рыбку?.. — вздохнул Борис Борисович. — Забыл уже, за какой конец удилище держат.

— А ты Евгении Сергеевне наши новости рассказал?

— Новости рассказал.

— А про планы наши?

— Планы? А какие у вас планы? Нет, про планы ничего не говорил.

— Тогда я сам расскажу. Евгения Сергеевна, подвиньтесь поближе и дайте мне вашу руку... Борис Борисович, ты не на меня смотри, ты на дорогу смотри, а то как раз «Ладе» в «вау! вау!» въедешь... Это какая у вас рука, правая? А кольца на какой носят?

— Смотря какие.

— Ну, не обручальные же.

— Кажется, на левой.

— Кажется... Вы что, никогда колец не носили?

— Терпеть их не могу.

— И обручальное?

— Обручальное тем более.

— Ну-ну! Смотри, какая... Ладно, давайте вашу левую руку.

Полковник Приходько достал из кармана кителя бумажный пакетик, развернул осторожно... и надел мне на средний палец кольцо.

— Вот, носите на здоровье.

Совсем уже ничего не понимая, я присмотрелась к кольцу. Повертела его на пальце и так и этак. Оно было золотое и составлено из четырех тонких отдельных колечек, которые не были спаяны, а, хитро изогнутые, держались одно за другое.

Я пригляделась внимательнее.

— Интересно... где-то я его уже видела.

— Так-так...

— Конечно! Это же Аллаховой кольцо.

— Точно!

— Тогда...

— Почему оно появилось и зачем оно вам? А для представительства. Как пароль. Вроде: «У вас не продается славянский шкаф с шишечками?» Не догадываетесь?.. Слава богу, хоть чем-то ее удивил. А то у нас с тобой, Борис Борисович, такой пронзительный оперативник, даже что-то и рассказывать ей неинтересно — все уже знает! А вот тут не знает. Ты про уборщицу ей ничего не говорил?

— Так я и сам еще ничего не знаю. Выпустили вы ее или нет?

— Выпустили, выпустили. А то как бы я это кольцо достал. Не снимать же его было у Аллаховой... Тут такое дело, Евгения Сергеевна. Аллахова в следственном изоляторе, как положено, отдельно от своей компании сидит. А мы с ее склада еще и уборщицу забрали — помогала она Аллаховой, по мелочи. И решили мы уборщицу пока выпустить. Сказали ей об этом, а пока документы оформляли, сунули ее, как бы по ошибке, в ту камеру, где Аллахова сидит. Та сразу к уборщице, а дежурная все это заметила. Вызвали мы уборщицу в следственный кабинет. Расплакалась она и достала вот это кольцо. Оказывается, Аллахова просила ее слетать в Сочи...

— К Щуркину? — догадалась я.

— Конечно! Показать ему кольцо — записку, мол, писать некогда было, — и пусть он срочно везет сюда пятнадцать тысяч, свою бывшую жену выручать. А кольцо призна́ет, говорят, он его сам Аллаховой на день рождения подарил. И даже если он денег не привезет, то встревожится, конечно. Может, и с места стронется. Словом, проиграть нам нужно эту версию.

— Понятно, — уже сообразила я. — А когда лететь?

Тут полковник Приходько замолчал и вполне натурально вздохнул:

— Совестно мне, по правде сказать, посылать вас, Евгения Сергеевна. Только из одной передряги выпуталась, бюллетень еще не закрыт... врач узнает — меня живьем съест.

— Да что вы! — заторопилась я. — Сочи — это же юг, курорт! Одно удовольствие. А здесь я от безделья только хуже раскисну. Когда лететь?

— Ну, что нам торопиться...

— Нет, серьезно.

— А если серьезно, то чем скорее, тем лучше. Вот завтра и полетите. Успеете собраться?

— Чего мне собираться?

— Ну, там, платья — тряпочки. Курорт, все-таки. Чемодан-то у вас есть?

— Куплю я чемодан, долго ли.

— А зачем покупать. Борис Борисович, лежит у тебя в багажнике чемодан?

— Лежит. Я думал, вы себе купили.

— А мне зачем, я же на курорт не лечу. Чемодан, Евгения Сергеевна, видите, уже есть. Хороший чемодан, легкий, модный — в клеточку. С другими не спутаете.

— А билет?

— А билет... билет вот он. Место — возле окошка, специально просил. Жаль, сезон поздний, холодно. А то покупались бы там. Позагорали бы. Если повезет, своего Ромео встретите — совсем весело будет. Только вот что, Евгения Сергеевна, нас там рядом с вами не будет, так я очень прошу...

Я летела в Сочи в гражданской одежде. Полковник Приходько на этот раз выдал мне служебное удостоверение — все же я направлялась в другой город, в другое Управление, где меня никто не знал. Но регистрацию в порту прошла, конечно, по паспорту.

Кольцо Аллаховой я так и оставила надетым на палец. Когда сняла его, оно рассыпалось на отдельные колечки, цепочку тонких, причудливо изогнутых звеньев — я кое-как собрала их опять в целое кольцо. Даже не могла запомнить, как мне удалось это сделать, поэтому решила больше кольцо не снимать. Кольцо — как кольцо. Только приглядевшись, можно было заметить необычность его конструкции.

Вчера, вечером же, мы перебрали с полковником Приходько несколько легенд для сочинского варианта. Поразмышляли над темой будущего разговора с бывшим мужем Аллаховой. Конечно, все это были приблизительные прикидки, все должно определиться на месте, все зависит от того, как меня встретит, как поведет себя Всеволод Витальевич Щуркин. Мы мало знали о нем, — смутные воспоминания бывших сослуживцев да фотография шестилетней давности. Щуркин был снят за городом, на фоне травки и березовых кустиков. Полный, лысоватый, с тонкими губами, тонким и острым носом и маленькими острыми глазками — внешность его была весьма несимпатичная.

В этом же альбоме нашлись и фотографии дочери Аллаховой Эмилии — Милочки. Несколько снимков в детстве и девичестве. Последняя фотография была уже из Сочи, пляжный снимок — тоненькая девушка в смелом «бикини». У меня не появилось к ней каких-либо претензий, даже к ее рискованному позированию перед фотоаппаратом... вот только лицом она уж очень походила на отца.

Полковник Приходько продолжил тему, начатую еще в машине:

— Вы поосторожнее там, Евгения Сергеевна, с вашими импровизациями. Всего предусмотреть, разумеется, нельзя, а в нашей работе часто присутствует и некоторая доля риска. Но у вас эта доля бывает слишком велика. Я понимаю, всё от молодости, от нетерпения. Все же постарайтесь там больше думать и поменьше действовать. Надеюсь, вы правильно истолкуете мой совет. Подполковнику Григорьеву я уже звонил. Не давайте ему повода сказать: «Ну и ухари там у полковника Приходько работают!».

— Постараюсь.

— Не заставляйте нас здесь чрезмерно беспокоиться.

— А почему вы так тревожитесь?

— Признаться, не нравится мне физиономия этого Всеволода Витальевича. Да и по всему видно — человек он скользкий и вокруг пальца его, пожалуй, не обведешь. Как бы он сам вас не обвел...

В Адлере было тепло.

Перекинув на руку куртку, помахивая своим «модерновым» чемоданчиком, я вышла на привокзальную площадь. К сочинскому автобусу, стукаясь и цепляясь чемоданами, спешили пассажиры. Женщины попутно прихорашивались, поправляли прически, мужчины приглядывались к соседкам, — новые встречи, знакомства. Курорт...

Я осмотрелась и пошла в сторону стоянки такси, возле которых тоже собирались пассажиры, выясняющие «кому куда?» Все такси были стандартного светлого цвета, а одна черная машина, но тоже с «шашечками», стояла в сторонке с погашенным зеленым фонариком. Водитель, открыв дверку, благожелательно поглядывал на пассажиров и коротко вежливо отвечал: «заказан».

Я прошла мимо, но вдруг он окликнул меня:

— Вам в Сочи, девушка?

Мне не очень понравилась избирательность его внимания. Я молча покосилась на него. Он был молод и улыбнулся мне мило и просто, и я решила простить ему эту «девушку».

Две женщины с тяжеленными чемоданами заспешили было к нему, но он опять сказал:

— Извините, гражданочки, заказан!

Он подождал, когда они отошли, и сказал тихо:

— Садитесь, Евгения Сергеевна!

Он взял у меня чемоданчик, положил его на заднее сиденье, открыл дверку. Я села рядом с ним. Вырулив на шоссе, он повернулся ко мне и представился:

— Лейтенант Ковалев!

— Как вы меня узнали?

— Словесный портрет. И чемоданчик, опять же.

— И чемоданчик?

— А как же, очень заметный чемоданчик. Я его раньше, чем вас, разглядел.

Я догадывалась, разумеется, что меня будут встречать, но, признаться, ожидала чего-то другого, более оригинального, что ли, нежели этот достаточно потертый «таксомоторный» вариант. Однако вскоре я решила, что нечего было в этом случае тратить порох на какие-то сюжетные новинки, вроде: «у вас продается славянский шкаф с шишечками?»

— А куда едем? — спросила я.

— Приказано устроить вас не в гостинице, а на частной квартире.

— Кто приказал?

— Мой начальник, подполковник Григорьев. Там вам будет лучше. Жить будете одна, в отдельной комнате. Место удобное, до моря недалеко и до нас тоже недалеко, — улыбнулся он. — Правда, без этих самых удобств. Зато на квартире есть телефон. Если вам нужна будет наша помощь, позвоните. Номер простой, запомните и так. В телефонной книжке его нет, а вам ответят: «Бюро находок слушает!». Вы попросите меня, и я вам или позвоню, или приеду. И все.

— Просто.

— Конечно. И всем удобно.

— А хозяева квартиры — тоже ваши?

— Нет, вот хозяйка у вас будет самая настоящая, частница. Старушка — два рубля в день за отдельную комнату.

— Я, конечно, не об этом. Звонить буду — она услышит.

— А она глухая.

— Совсем глухая?

— Не совсем чтобы... Если погромче кричать — услышит. А так очень удобная старушка, вне подозрений. Сама в прошлом фарцовщицей была. Валютой промышляла. Мы ее давно знали, но не трогали. Через нее на крупных деляг можно было выходить. А тут она впуталась в историю, да не с валютой, а с золотом. Чего-то там не поделили, ее и стукнули кастетом. Так стукнули, что еле-еле отошла. Но слух у нее повредился. Она по-прежнему многих знает, но сама это занятие уже бросила. Здоровье не позволяет. Я к ней клиентов вожу.

— По золоту, — улыбнулась я.

— Нет, — он тоже усмехнулся. — Уже нет. Сейчас — просто курсовочников, отдыхающих. Ну, и по нашей части кое-кого.

— А она не догадывается, какой вы таксист?

— Нет, конечно. Для нее я самый настоящий автоизвозчик. Я ей клиента, она мне на бутылку.

— Значит, и за меня получите?

— Само собой. На бензин хватает.

За разговором лейтенант Ковалев вел машину не спеша. Нас обогнало настоящее такси, багажник был приоткрыт от выпиравших из него чемоданов. На заднем сиденье целовались молодой человек с девушкой, причем она обнимала его, нимало не смущаясь присутствием сидевшего рядом пожилого пассажира.

— «И жить торопится, и чувствовать спешит...» — прокомментировал мой водитель.

Я ждала, когда он начнет рассказывать, как здесь приняли моего бухгалтера, но Ковалев молчал. Я спросила его об этом.

Он помедлил с ответом.

— Стыдно вам говорить, — сказал он. — Ушел он от нас.

— Опять? — невольно вырвалось у меня.

— Да, вот так, — хмуро согласился Ковалев. — Знаете, на ходу рассказывать трудно, сейчас проселок будет, я сверну в него. Там и поговорим. Движение по проселку небольшое, а если кто нас и заметит, так, наверное, что-нибудь свое подумает. Вы не возражаете, если подумают?

Он шутил, хотя уже не улыбался. Мне тоже было не до улыбок.

— Не возражаю, — согласилась я. — Пусть думают.

Свернув с шоссе, мы пропылили метров двести по разбитой дороге и остановились за кустиками. Я выбралась из машины, Ковалев тоже. Солнце здесь грело совсем по-летнему, я уже соскучилась по теплу.

То, что рассказал мне лейтенант Ковалев, несколько улучшило мое настроение, тем более, что печальный конец истории, который так удручал моего рассказчика, меня не тревожил.

Георгия Ефимовича Башкова встречали в Адлере лейтенант Ковалев и сержант Кузовкин. Оба были, конечно, в штатской одежде и приехали не в такси, а на развалюхе-«газике», который специально выделялся для подобных целей, как совсем не привлекающий к себе внимания. Развалюхой, похожей на видавшую виды машину какого-нибудь нерадивого водителя, «газик» был только по внешнему виду; на самом деле на нем стоял новый мотор, вся ходовая часть была в отменном порядке, — объяснил мне лейтенант Ковалев.

Башков в толпе пассажиров спустился с самолета, сел в автобус — вместе с Кузовкиным, а Ковалев двинулся на «газике» следом за автобусом. В городе Георгий Ефимович сошел возле Главпочтамта, Кузовкин последовал за ним, — Ковалев ехал поодаль, стараясь не терять их из виду, на тот случай, если Башков решит взять такси. Но он завернул в комиссионный магазин, сдал там золотое кольцо, получил деньги, зашел в ЦУМ и купил себе новый пиджак, за который расплатился — как заметил Кузовкин — из тех денег, которые получил за кольцо. Пиджак надел в примерочной, а старый попросил завернуть и взял с собой. Из ЦУМа зашел в ресторан, сдал сверток со старым пиджаком в гардероб, а сам некоторое время разглядывал на себе свою обнову в зеркале вестибюля и, по заключению того же Кузовкина, остался весьма недоволен покупкой. После обеда он взял сверток, направился в туалет, туда Кузовкин уже не пошел, тем более, что Георгий Ефимович тут же вышел, уже переодетый в старый пиджак, а новый он нес завернутым в бумагу. Желая расстаться с неудачной покупкой, он посетил комиссионный магазин, сдал новый пиджак на комиссию.

— Понимаете, Евгения Сергеевна, — рассказывал лейтенант Ковалев, — вроде бы мой Кузовкин не попадался ему на глаза, но у нас обоих создалось такое впечатление, что ваш бухгалтер мог думать, что за ним следят. Что все его действия — это разыгранный по такому случаю спектакль... Он вышел из комиссионного магазина, и вот здесь мы его и потеряли. И даже не потому, что он собирался удрать, скрыться от возможного наблюдения. Нет, все получилось просто: возле магазина останавливается такси, выходит пассажир, он садится на его место. А Кузовкину уже места нет, и других машин поблизости нет, светофор движение перекрыл. Я в квартале от магазина стоял, вижу такое дело, иду на красный... и надо же — детский сад через улицу пошел, девушка впереди и малыш с красным флажком — минуту я потерял, и такси ушло. Нашли мы это такси. Через полчаса нашли. Водитель рассказал: пассажир, который сел возле комиссионного магазина, выбрался в районе автовокзала. Побегали мы там, побегали... Подполковник мне строгача пообещал, а фотографию Кузовкина самолично с доски Почета вытащил. Осрамили, говорит, меня перед новосибирскими товарищами, где хотите, там и ищите, а чтобы был потерянный. Так что виноваты мы перед вами, Евгения Сергеевна.

И лейтенант Ковалев сокрушенно вздохнул.

— Но вы не тревожьтесь, найдем! — успокаивал он. — Наши его в аэропорту сфотографировать успели.

— Интересно! Покажите, как получился.

Снимок был шесть на девять — поясной четкий портрет Георгия Ефимовича на фоне самолетного трапа. Снято было, конечно, телеобъективом.

— Удачный снимок! Подарите мне, у нас такого нет.

— Пожалуйста, Евгения Сергеевна. Могу даже на память подписать, — невесело пошутил Ковалев.

— А я вашему горю попробую помочь.

— Это как?

— По-моему, с автовокзала он уехал в Краснодар. У него там жена.

— Жена?!

— Разошелся с ней шесть лет тому назад. Я ее знаю. Живет одна, и он вполне мог приехать к ней, так как она еще ничего не знает о нем. И то, что его милиция разыскивает, не знает тоже. А кроме нее ему здесь приютиться, по-моему, не у кого.

— Евгения Сергеевна! Да вы нас просто спасаете.

— Запросите Краснодарское отделение.

— А вы ее имя-фамилию знаете?

— Конечно. Даже адрес.

— Так я и запрашивать не буду, сам поеду — надежнее. Нет, сам не могу... Я Кузовкина пошлю.

— Не спугните Башкова.

— Что вы, да Кузовкин там на цыпочках ходить будет. Как призрак. Только бы на месте оказался.

Думаю, оперативники подполковника Григорьева действовали вполне профессионально и все шло как должно, пока в их действия и планы не вмешался всемогущий Случай...

— А вот что за спектакль он здесь устроил, — сказала я Ковалеву, — это нужно проверить. Пройдусь я завтра по его следам. Проиграю его программу.

— Вам чем-либо помочь?

— Нет, лучше, если я одна прогуляюсь. Вы дайте мне что-нибудь для комиссионного магазина, понимаете?

— Понимаю, — Ковалев задумался на секунду и вытащил из кармана авторучку. — Вот, «Паркер», с золотым пером.

— Даже с золотым?

— Юбилейный подарок. Такие ручки наш «Интурист» продает. Запросите за нее рублей восемьдесят. Не дадут, конечно, но повод для захода в комиссионку будет.

Ковалеву не терпелось проверить мою версию. Мы забрались в машину и до места моего будущего жилья доехали уже без остановок.

Маленький домик за каменной оградой выглядел вполне мило и невинно, ничто не напоминало, что здесь когда-то разыгралась драма, которая чуть не стоила жизни его хозяйке. Чистенькая старушка встретила нас во дворе. Вполне симпатичная, как и ее домик, и нельзя было подумать, что она была замешана в весьма неблаговидных делах. Лицо — зеркало души, все это, конечно, так, но я как-то присутствовала на закрытом процессе, где судили зверского растлителя с лицом симпатичным до чрезвычайности...

— Она самая, Ирина Васильевна, — сказал Ковалев.

Он прокричал ей на ухо, кто я и зачем.

— Пожалуйста, пожалуйста! — пригласила нас Ирина Васильевна.

При этом она улыбнулась так задушевно и так ласково, что я подосадовала на природу, которая отпустила Ирине Васильевне столь много привлекательности, наверное, в ущерб тем, кто этого вполне заслуживал.

Она пропустила меня вперед, а сама вытащила из кармана пестренького халатика свернутую зеленую бумажку и ловко сунула ее Ковалеву. Тот не менее ловко ее принял. А когда Ирина Васильевна отвернулась, подмигнул мне весело и удалился.

Внутри домик был такой же светленький и чистенький, как и его хозяйка. Перегородка делила его на две половины. В проходной комнате стояла кровать хозяйки, никелированная и даже с шишечками, а также круглый обеденный стол с самоваром. Комната за перегородкой была обставлена более современно: поролоновая тахта, покрытая пледом, — одеяло и постельное белье убирались в тумбочку у изголовья, два мягких стула, полированный журнальный столик с телефоном, полочка с книгами. На стене, оклеенной обоями цвета морской волны, над тахтой висела фотография с роденовской скульптуры «Амур и Психея», которая, видимо, должна была настраивать обитателя или обитательницу комнаты на соответствующий лад.

Я потыкала пальцем в тахту, поглядела на Родена... беззаботно пожить здесь с недельку было бы неплохо.

Ирина Васильевна пригласила меня к чаю. Самовар, правда, был электрический, зато варенье вполне натуральное, кисленькое, как раз в моем вкусе, только я так и не поняла, из чего оно. Разговаривать с хозяйкой было трудновато, она еще не научилась угадывать слова по движению губ собеседника, зато сама поговорить любила, как все старухи. Я ограничивалась пока тем, что покачивала головой в нужных местах.

После чая я познакомилась с наличием духовной пищи на книжной полке — несколько разрозненных журналов и выпусков «Роман-газеты», очевидно, оставленных моими предшественниками по тахте. На обложке журнала столбики цифр, то ли подсчитывали командировочные, то ли подводили итог расходам...

Позвонила по телефону; энергичный мужской голос ответил: «Бюро находок слушает!» У меня пока не было вопросов к «бюро находок», я положила трубку.

Вечером спустилась к морю.

Солнца уже не было, дул холодный ветерок, море недовольно морщилось. Любители позднего купания уже все повыбирались на берег. Я присела в сторонке на еще теплый, нагревшийся за день галечник. Без особенных эмоций поглядывала на пустынный морской горизонт.

Завтра придется отправиться в путешествие по еще горячему следу моего бухгалтера. Каждый, с кем он встретился в ювелирторге, в ресторане, в комиссионном магазине, мог иметь отношение к его, а следовательно, и моим делам. Нужно подумать и попытаться разгадать, что скрывалось за покупкой нового пиджака, если он опасался, что за ним могут следить. В пиджаке легко что-то получить, а также легко и передать. Что, кому и зачем?..

Пологие волны лениво, без плеска накатывались на берег. Пожалуй, я бы и еще посидела, но тут на пляже появилась компания с транзистором. «Девушка, почему вы одна? Вам не скучно?..» — и я ушла домой.

Я начала с ювелирного магазина.

У окошка приемщика стоял, растопырив локти, молодой парень в защитного цвета рубашке, из распахнутого ворота выглядывала застиранная «морская душа». Приемщик был старенький и серенький, как мышь, в потертых сатиновых нарукавниках. Он сдвинул на лоб лупу, через которую рассматривал массивный браслет в виде свернувшейся змейки с синими камешками на месте глаз.

— Из Индии? — спросил он.

— А что? — насторожился парень.

— А ничего.

Приемщик подал браслет обратно его владельцу.

— Не берете?

— Такие вещи не берем. Подарите браслет своей девушке. Она, уверен, не разберется. Вполне сойдет за золотой.

— Как?..

— Очень просто — подделка.

— Так проба же...

— И проба тоже.

Парень отодвинулся от окошечка и растерянно повертел в руках браслет. Насупился, ушел.

— Что у вас?

Я развернула бумажный пакетик и подала ему заранее снятое кольцо. Оно тут же рассыпалось в руках оценщика на отдельные звенья.

— М-м!.. — протянул он. — Знакомая конструкция. Похоже — Египет?

— Не знаю. Мне его подарили.

— Что ж, нормальное золото, только низкой пробы. Высокой пробы такие кольца делать нельзя, звенья были бы мягкие, а им нужно сохранять форму. Иначе кольцо не сложишь. Я бы не советовал вам сдавать его на вес, как золото. Выгоднее сдать его на комиссию. Можно получить за него раза в полтора больше.

Я сделала вид, что колеблюсь.

— Я подумаю.

— Правильно, подумайте. Зачем в таких делах торопиться?

Пока я ничего не узнала.

— Скажите, а вы один здесь работаете?

— А вы желаете обратиться к другому оценщику?

— Нет, просто хотела узнать... Видите ли, вчера мой знакомый сдал вам золотое кольцо...

Приемщик пригляделся ко мне, еще выше сдвинул лупу на лоб.

— Скажите... — протянул он. — Какая погода у вас в Новосибирске?

— Погода? — опешила я. — Обыкновенная погода. Вчера снег шел.

— Вот он так же сказал. Вижу, удивил вас вопросом?

— Признаюсь.

— Был у меня гражданин, сдал золотое кольцо. Паспорт у него оказался с новосибирской пропиской. Я спросил, почему он не сдал кольцо у себя, он сказал, что некогда было. Фамилию его... вот фамилии у нас не принято говорить, знаете. Он, что — сдал ваше кольцо?

— Что вы, совсем нет.

— А то я подумал... Извините, что спрашиваю. Но я принял у человека золото, мне не хотелось бы услышать, что оно не его.

— Мы вместе летели самолетом, — пришлось сочинять на ходу, — он увидел мое кольцо, предложил сменять. А тут я узнаю́, что кольцо он уже сдал.

— Зачем вам менять? Его кольцо — простой ширпотреб. Золото — и ничего более. А ваше — ручная работа, мастер выковывал его молоточком на наковаленке. Кольцо с сюрпризом.

Он подал мне кольцо, распавшееся на звенья и ставшее похожим на цепочку.

— Сложите, его, пожалуйста, — попросила я. — Я всегда так долго вожусь.

Несколькими точными движениями оценщик собрал все колечки в одно, я протянула руку, он таким же точным движением надел кольцо на средний палец.

— Спасибо!

— Вам очень нужны деньги?

— Нет, не особенно.

— Тогда носите его на здоровье. У вас красивые пальцы, это кольцо вполне будет на месте.

Я поблагодарила любезного приемщика. На сообщника фирмы Аллахова — Башкова он никак не походил.

Затем я посетила ЦУМ. В отделе мужской одежды у молоденьких продавщиц я узнала, что вчера работали они же. На всякий случай спросила, нет ли среди них Эмилии Щуркиной. Затем прошла в ресторан, уселась за тот же столик в углу, где сидел незадолго до меня Башков, разговорилась с официанткой, черноглазой, улыбчивой украинкой, которая одновременно работала и училась на курсах поваров.

Ничего существенного ни в ЦУМе, ни в ресторане я не узнала.

Находка ожидала меня в комиссионном магазине.

У дверей «Прием вещей на комиссию» расположилась небольшая очередь, четыре женщины с сумками и свертками, последним был мужчина, устало отдувающийся, вытирающий шею платком, — возле уличных дверей магазина стоял здоровенный полированный шифоньер, очевидно, его.

Я дождалась своей очереди и вошла.

За большим гладким, как у закройщицы, столом сидела приветливая молодая женщина, я поглядела на нее и разочарованно подумала, что «горячий» след, похоже, никуда меня не привел. Подала женщине «Паркер», назвала цену.

— Так дорого?

— Импортная, — пояснила я. — Всемирно известная фирма. С золотым пером. На любителя.

— Понимаете, я в магазине недавно. Наш главный оценщик в отпуске. Но вы подождите минутку. Он в отпуске только с сегодняшнего дня. Я ему позвоню. Он опытный товаровед и, конечно, уже встречался с подобными вещами.

Она искренне хотела мне помочь. Я присела на стул. Возле телефонного аппарата лежала затертая картонка с номерами телефонов сотрудников торгового управления и вообще нужных людей и учреждений. Она провела пальцем по номерам, повторив вслух фамилию, затем номер телефона... и пока она звонила, я повторила этот номер несколько раз, уверенная, что записывать его мне не придется.

— Это из комиссионного магазина... Владислав Витальевич... ах, его нет... будет позднее. Извините меня, пожалуйста.

Она положила трубку, повернулась ко мне. Но я уже узнала, что хотела узнать. Я поблагодарила женщину и ушла. Она не поняла, за что я ее благодарю, и несколько недоуменно и озадаченно поглядела мне вслед.

Я вышла из магазина на улицу.

«Поменьше действуйте — побольше думайте!» Я действовала целый день и решила, что настало время подумать. А где было удобнее всего думать, как не на морском берегу.

Тяжелые тучи затягивали небо, дул холодный ветер, слегка штормило. Купальщиков не было. Кое-где на берегу сидели одинокие фигуры, поглядывая на море. Я выбрала место у самой границы прибоя. Тяжелые волны накатывались на берег, с шипением гасли, оставляя на гравии чуть заметный пенистый след.

Поразмышляв пять минут, я убедилась, что мой сегодняшний успех вопросов не убавил.

Скорее, наоборот.

Когда Башков несколько дней тому назад произносил слова сожаления и раскаяния — я ему верила. Тогда он был искренним — я не ошибалась.

Я ошиблась, когда подумала, что это раскаяние будет длительным, стойким. Слишком крепко держала его липкая паутина стяжательства, привычного эгоизма, чтобы он свернул с пути — с волчьего следа, по которому шел все последние годы.

Полковник Приходько решил подождать с арестом Башкова. Теперь я понимала: полковник был куда дальновиднее, нежели я, решив, что, оставаясь пока на свободе, Башков будет нам более полезен.

И вот Башков привел меня к Щуркину...

Опасаясь слежки, Башков на всякий случай разыграл этюд с пиджаком. Чтобы иметь повод для встречи и — вероятнее всего — что-то с пиджаком передать.

Что?

Письмо? Вряд ли... Можно думать — деньги. Но зачем он вез их через всю страну, да еще с риском, что его задержат по дороге?

На этот вопрос ответа не находилось. Видимо, здесь мне придется спросить самого Башкова. Или — Щуркина...

Море равнодушно подкатывало к моим ногам волну за волной. Я сгребла горсточку гравия и сердито швырнула в воду.

Что же из себя представляет Щуркин?..

Дома Ирина Васильевна пожаловалась, что не может купить свежей рыбы на завтрак. Что местные рыбаки обленились, предпочитают ходить за рыбой не в море, а в соседний «Гастроном», что их вполне устраивает скумбрия в томатном соусе или рыбный паштет.

Ирина Васильевна долго говорила о том, какую рыбку она едала раньше, и надоела мне несказанно.

Наконец она захватила хозяйственную сумку и ушла.

Господи! Какой простой, и бесхитростной, и бездумной может быть жизнь...

Я присела к телефону и позвонила по номеру, который узнала в комиссионном магазине. Разумеется, у меня был адрес Щуркина, но для предстоящего разговора нужна была нейтральная обстановка.

Мне ответил молодой женский голос:

— Владик! К тебе опять из комиссионки. Когда они оставят тебя в покое, человек в отпуске...

Голос не мог принадлежать Эмилии — Милочке Щуркиной, дочь позвала бы отца иначе. Вероятно, это была его жена.

«Щуркин у телефона!»

Чуть смешалась, услыхав этот спокойный бесцветный голос — будущего противника, с которым мне предстоит начать словесную пока схватку.

— Я приехала из Новосибирска. Очень нужно с вами встретиться. Не могли бы вы подойти к комиссионному магазину?

— А в чем дело?

Он чуть помедлил с вопросом, я чуть замедлила с ответом:

— Видите ли, это не телефонный разговор.

По напоминанию о Новосибирске Щуркин мог догадаться, что разговор пойдет о делах его бывшей жены. А если он, в свою очередь, еще связан с ее делами, то не может быть уверен в неуязвимости и своего положения, поэтому любая информация в этом направлении должна будет его заинтересовать.

Он же сообразительный человек и должен это понять.

На этом я и строила свой расчет. Даже при самом надежном алиби любой преступник постоянно испытывает опасения — не осталось ли за ним каких-либо не замеченных им следов.

Щуркин мог отказаться от встречи. Сказать, что ему некогда, что он уезжает, да мало ли что можно придумать. В той игре, какую я начинала, все козыри были в его руках. И если он откажется от встречи со мной, придется мне переписывать свою роль, и новый вариант неизбежно будет хуже первого.

От его ответа зависело многое, и я невольно затаила дыханье.

— Хорошо! — услыхала я. — Приду через полчаса.

До комиссионного магазина было минут пятнадцать ходьбы, у меня оставалось время, чтобы еще раз продумать предстоящий разговор. С полковником Приходько мы сочинили только весьма приблизительную схему, дальнейшее будет зависеть от того, как поведет себя при встрече Владислав Витальевич. А судя по всему, он не из тех людей, которых можно водить за нос или напугать.

Он, конечно, уже знает об аресте своей жены и подготовился на случай, если им заинтересуются работники ОБХСС.

Единственное, чего он не мог предусмотреть, — моего появления.

Что-то не очень спокойно я себя чувствовала. Разговор предстоял нелегкий, пожалуй, труднее, нежели в свое время с Башковым.

Возле комиссионного магазина шныряли какие-то «жучки» в потрепанных пиджаках, молодые люди в простроченных куртках и джинсах «Вранглер» или «Большой Джон».

Я разглядела Щуркина еще на другой стороне улицы. Он мало изменился с того времени, когда кто-то из его родных или знакомых нажал на спуск фотоаппарата. Пожалуй, выражение его лица стало еще более расплывчатым и скрытным. Пока он переходил улицу, я успела подумать, что в жизни он, вероятно, придерживался иных методов защиты, нежели Башков; если тот мог позволить себе риск, идти напролом, то Щуркин предпочитал прятаться в нору и действовать исподтишка, из-за угла.

И еще подумала, что ничего полезного предстоящий разговор мне не принесет.

Я пошла навстречу, пристально глядя на него.

Он заметил меня, замедлил шаги.

— Это я вам звонила, — сказала я. — Пройдемте куда-нибудь. Хотя бы на набережную.

Я пошла не оглядываясь, уверенная, что если он пришел к магазину, то пойдет и дальше за мной. Дойдя до парапета набережной, я остановилась. Слева и справа поодаль от меня сидели и стояли приезжие всех возрастов, их легко было отличить от местных жителей, которые чаще всего по-деловому торопливо проходили по набережной, даже не взглянув в сторону моря.

Он подошел и остановился рядом.

Я положила руку на парапет.

— Надеюсь, вы узнаете это кольцо?

— Нет, не узнаю.

Он ответил сразу, не приглядываясь, не задумываясь. По одному этому можно было заключить, что он врет. Я чуть подождала, торопиться мне не следовало, разведка шла на чужой территории.

Но он продолжал молчать. Говорить пришлось мне:

— А Светлана Павловна была так уверена... Она передала мне кольцо уже после ареста, ей некогда было писать записку, она сказала, что это кольцо может убедить вас, что я тот человек, которому она доверяет и которому, следовательно, можете довериться и вы...

Тут он молча глянул поверх моей головы... повернулся и ушел.

Вот так, не промолвив ни слова, просто повернулся и ушел, я услыхала четкий перестук каблуков, когда он ровным шагом переходил улицу. А я осталась у парапета набережной одна, с чужим кольцом на руке и вопросами, на которые не получила ответа. И, очевидно, не получу.

Я растерялась.

Неужто я сделала что-то не так, не так себя вела, не то сказала? Не могла его ни заинтересовать, ни обеспокоить — он просто отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи.

Нельзя было бежать за ним, напрашиваться на разговор, — тогда мое поведение выглядело бы более чем легкомысленным. В таком случае моя настойчивость наводила бы на мысль, что я мелкая шантажистка, которая хочет погреть руки, используя попавшие к ней чужие секреты и чужое кольцо.

Мой личный розыск закончился ничем.

Придется обратиться за помощью к подполковнику Григорьеву; это значило проявить полную свою несостоятельность, неумение вести подобные дела. Да и подполковник Григорьев мало чем мог здесь мне помочь.

В отчаянии я поглядела в одну сторону, в другую... и увидела Ирину Васильевну.

Она шла по набережной с кошелкой, сквозь петли которой поблескивало тусклое серебро рыбьей чешуи. Рысьи ее глазки тут же заметили меня. Вероятно, она разглядела меня даже раньше, нежели я ее.

— Гуляете, Евгения Сергеевна? Это хорошо. С молодыми людьми разговариваете... Это кто же там, уж не Владислав ли Витальевич?

— Не знаю... подошел, спросил, который час. Ваш знакомый?

— Знакомый, как же. Встречались. Раньше-то чаще встречались, это сейчас я стала старая да увечная, никому не нужна... Деловой был мужчина, Владислав Витальевич, деловой. Значит, который час, спросил? Так, так... А я вот свежей рыбки купила, сподобилась. Вы когда-нибудь свежую скумбрию кушали? Ну где там, чего я спрашиваю, она же в вашей Сибири не водится. К ужину не опаздывайте. Попробуете, что такое наша черноморская скумбрия.

Ирина Васильевна просеменила мимо.

Владислав Витальевич был уже на другой стороне улицы. Но вот он замедлил шаги, оглянулся вслед моей хозяйке. И только здесь я догадалась наконец, почему он ушел.

Я тут была ни при чем.

Когда Ирина Васильевна скрылась за углом, он повернулся и пошел обратно ко мне. Видимо, он тоже не возражал против конспирации. Если он желает прятаться, значит, у него есть причины на это...

Я уже не смотрела на него, как будто меня ничуть не обеспокоил его уход. Присела на парапет в рассеянной позе скучающей женщины, которая приехала на юг развлечься, оставив дома все правила хорошего тона, и ничуть не будет возражать против новых знакомств. И тут же немедленно возле меня остановился некто, кругленький, вертлявый, с маленьким ротиком и в кремовых брючках, он уже готовился произнести первую дежурную фразу, но я побоялась, что он спугнет осторожного Владислава Витальевича, и сказала с прохладной выразительностью:

— Проходите, пожалуйста! Если я кого и жду, то не вас.

Он захлопнул свой птичий ротик, сделал ручкой некий неопределенный жест и удалился — этакая кустарная подделка под курортного донжуана.

Владислав Витальевич подошел, пододвинулся поближе, опершись локтями на парапет, рассеянно поглядывая на море. Играть он умел, я уже начала побаиваться, как бы его игра не оказалась лучше моей...

— Откуда вы знаете эту женщину? — спросил он.

— Ирину Васильевну? — удивилась я. — Так она же моя хозяйка. Я у нее живу.

— Вы знали ее раньше?

— Откуда? Меня привез к ней шофер, прямо из Адлера. Похоже, он всегда поставляет ей клиентов. Она вам чем-то не нравится?

— Сплетница! — сказал он. — Так с чем вы прибыли ко мне от Светланы Павловны?

Ага, значит, мою причастность к Светлане Павловне он все-таки признал.

— Ни с чем, — спокойно возразила я. — Будет вернее, если вы спросите: зачем?

Он чуть взглянул на меня.

— Хорошо. Зачем?

— Думаю, вам уже известно, что с ней случилось.

Моя пауза здесь была естественна, однако он промолчал, предоставляя мне самой отвечать на мои вопросы... Какому святому молились раньше русские моряки, отправляясь в трудное плаванье? Приходилось принять его молчание за утверждающий ответ.

— Она...

И вдруг он перебил меня:

— Можете не продолжать. Я догадываюсь. Я ее предупреждал.

— Она рассчитывает на вашу помощь.

— Вот как? Мы расстались со Светланой Павловной столько лет назад. Я переехал сюда. С тех пор мы ни разу, понимаете, ни разу с ней не встречались.

Это «ни разу!», да еще повторенное дважды, мне уже понравилось.

— У меня здесь семья, Светлана Павловна это знает. Чем я могу отсюда ей помочь, на что она надеется, вы не расскажете подробнее?

Ага! Значит, кое-что его все-таки беспокоит...

Я начала свой рассказ с правды, назвав себя, свое место работы товароведа, перешла на полуправду и закончила настоящей выдумкой, которую мы отработали с полковником Приходько. Собственно, автором выдумки была Светлана Павловна, мы с полковником только чуть-чуть подправили изложение, чтобы оно годилось и для нас. Это был не бог весть какой надежный ход — история с подкупом следователя, но другого повода для обращения к Щуркину у нас не было. «Если он про вас еще ничего не знает, — заключил полковник, — то это сойдет. Ну, а если знает...»

Владислав Витальевич спокойно выслушал меня, поглядывая то на ненастное невыразительное небо, то на такое же море.

— Сколько же она обещала следователю?

Кажется, поверил! Для меня деталь с подкупом следователя казалась самой ненадежной, и тем не менее она сработала и у Аллаховой, и здесь, у Щуркина. Воистину был прав Борис Борисович, что психология у этих людей работает по другой программе...

— Десять тысяч, — сказала я.

— Так много?

— Ну, знаете, дело идет о ее судьбе. Здесь не приходится торговаться, лучше передать, чем недодать.

— И она считает, что я смогу достать десять тысяч рублей?

— Она надеется.

— Почему она не поищет их у своих знакомых?

— Арестовали всех ее знакомых. Даже бывшего бухгалтера Торга и того забрали.

Я закинула этот крючок, чтобы выяснить, как отреагирует Владислав Витальевич — он же видел Башкова не далее как вчера. Но Щуркин, что называется, и ухом не повел.

— Странно, — продолжал он, — почему она так надеется именно на меня. Мы живем с женой на одну зарплату. У нас здесь дочь. Правда, Светлана Павловна изредка посылала дочери денежные подарки...

Что ж, подумала я, настал, видимо, момент выложить единственный козырь, который имелся у меня. Единственный. Если он не поможет, то другого у меня нет...

— Светлана Павловна сказала, что в апреле, когда вы были у нее...

Я остановилась, как бы подбирая наиболее тактичное продолжение разговора, словно решив напомнить ему существенную деталь, о которой я знаю, а он почему-то решил забыть. Ни я, ни полковник, разумеется, не знали, зачем прилетал к Аллаховой в апреле ее бывший муж. Мы предполагали, что она передала ему деньги, предусматривая возможные осложнения с ОБХСС. Но она могла ничего не передавать... И если он сейчас спокойно согласится и скажет: «прилетал, ну и что?» — то, как говорится, крыть нам с полковником эту карту будет нечем.

Владислав Витальевич промолчал. Ну, а мне и вовсе нечего было больше говорить. Пауза затянулась. Я решила чуть подтолкнуть его:

— Поэтому она рассчитывала на вас.

Вообще-то это не было ложью. Это было правдой. Только сказать эту правду должен был другой человек, не я.

Владислав Витальевич решительно выпрямился:

— Хорошо! Я попытаюсь ей помочь. Но десять тысяч, согласитесь — сумма!

— Сумма, — согласилась я.

— Ее так сразу не соберешь. Вы меня понимаете?

— Понимаю...

Я на самом деле начала понимать, вернее, даже не понимать, а чувствовать, что он ищет способ уйти от меня.

— Мне нужно день-два, лучше, наверное, два дня — быстрее я не могу. Сегодня у нас четверг. Скажем, в субботу... У Ирины Васильевны, кажется, был телефон?

Я уже плохо слушала.

— Телефон... Да, да, есть телефон. Вам нужен номер?

— Я знаю ее номер. Сделаем так: в субботу я звоню вам до двенадцати часов. Скажем, в одиннадцать дня. Мы встретимся, я передам вам деньги. Сам я поехать не имею возможности, да и не нужно мне там быть, понимаете?

Это я тоже понимала, он уходил от меня, и мне нечем было его задержать. А я не могла сидеть и ждать его звонка, у меня не было никакой уверенности, что я увижу его через два дня. Нельзя также просить отдел подполковника Григорьева следить еще и за Щуркиным, хватит им и одного Башкова. И у меня нет никаких оснований для подозрений. Но я должна как-то зацепиться за него...

— Я передам вам деньги и билет на самолет. А там вы сами найдете способ передать их Светлане Павловне. Итак, до субботы...

— Одну минутку.

— Что еще?

— Светлана Павловна просила меня повидать ее дочь.

— Дочь?.. Это еще зачем?

Он неожиданно резко повернулся ко мне.

За все время нашей беседы он держался спокойно, чуть равнодушно даже, как будто разговор шел о вещах, уже мало его касающихся. Я догадывалась, что это поза. Он хотел узнать, что я представляю собой, что знаю и могу ли оказаться опасной, так как все, что имело отношение к Аллаховой и ее деньгам, в какой-то мере относилось и к нему. Он понял, что весьма нехитрой ложью легко может от меня отделаться. И вдруг мой, казалось, вполне невинный вопрос о дочери застал его врасплох.

Почему ему изменила выдержка?

— Зачем вам нужна моя дочь? — повторил Щуркин.

— Светлана Павловна просила...

— Мне кажется, — перебил он, — Эмилии незачем знать, что случилось с ее матерью.

— Милочка — взрослая девушка и сумеет понять...

— Она ничего не сумеет понять... — оборвал он. — Впрочем... — он посмотрел на меня прищурившись. — Встречайтесь, если хотите. Только здесь я вам ничем помочь не могу.

— Разве дочь живет не с вами?

— Именно, не с нами. Она поссорилась с моей женой и перешла в общежитие. Я сам не видел ее давно, она не бывает у нас. Итак, до субботы. Ждите моего звонка.

Я сидела на парапете набережной и смотрела вслед уходящему Владиславу Витальевичу. Я не опасалась, что он оглянется, он догадывался, что я могу смотреть ему вслед, и шел уверенно и неторопливо, всем своим видом показывая, что разговор со мной его ничуть не потревожил. Я дала ему понять, что знаю, что деньги у него есть, стараясь, чтобы это не походило на шантаж. Он спокойно согласился, уверенный, что ничего опасного в его признании нет, так как все это были слова и только слова. Но вот в простом разговоре о дочери выдержка ему вдруг изменила. Правда, он тут же разыграл роль отца, обиженного на свою дочь, но это была уже новая роль, он к ней не подготовился, и она плохо ему удалась.

Я убедилась, что приезжал он к Аллаховой именно за деньгами и эти деньги хранятся у него. Но пока Аллахова молчит, мои догадки будут выглядеть как беспочвенные подозрения.

Программа на сегодня была закончена.

Потерянный след моего бухгалтера меня не особенно тревожил. Почему-то я была сейчас стопроцентно уверена, что сам он сидит в Краснодаре у своей жены. Во всяком случае, сержант Кузовкин, конечно, уже там, и завтра я узнаю от Ковалева все новости.

Размышляя на ходу, я незаметно добралась до дома. Отворив уличную калитку, почуяла аппетитный запах жареной скумбрии. Негоже было к такому столу прибывать с пустыми руками, я вернулась к ближайшему «Гастроному» и купила бутылку вина, надеясь, что качество его будет пропорционально цене, так как название вина мне было незнакомо.

Рыба на самом деле оказалась превосходной — готовить Ирина Васильевна умела. Не знаю, как по части иностранной валюты, но в гарнирах к рыбе она тоже разбиралась, и давно я не ела с таким аппетитом. Под рыбу мы выпили по стаканчику. Ирина Васильевна не отказалась повторить еще и еще. Я пропустила свою очередь. Мне хотелось поговорить с ней о Владиславе Витальевиче, но при открытых окнах разговаривать на деликатные темы с Ириной Васильевной было затруднительно. Тут еще пришла ее соседка, ей тоже налили стаканчик. А я отправилась спать.

Поднялась рано. Гимнастика йогов всегда казалась мне наиболее подходящей в новой обстановке, когда не хочешь тратить много времени на монотонное махание руками или бесконечные приседания.

Ирина Васильевна еще спала, звучно похрапывая в своей кровати с никелированными шишечками.

Я прошлась по просыпающемуся городу, побродила по пляжу. Поймала зазевавшегося крабика, который изловчился и больно ущипнул меня за палец, я выронила его на песок, он тут же втиснулся в чью-то норку под камнем; весь он туда не вошел, поэтому спереди прикрылся клешнями. Я протянула к нему руку, он сердито отмахнулся клешней, и я оставила его в покое.

Прячущийся краб вернул мои мысли к Башкову, я подумала, что пора поинтересоваться, в какой норе он решил спрятаться.

Я вернулась домой. Поднявшаяся Ирина Васильевна уже вскипятила самовар, а сама устремилась по хозяйственным своим делам.

Я позвонила в «Бюро находок». «Ковалева нет, — ответили мне. — Что ему передать?» Я попросила, чтобы он позвонил мне, когда окажется поблизости. Я не назвала себя, ожидала, что меня спросят, но мне ответили: «Хорошо, передадим!» Сотрудники подполковника Григорьева работали четко.

Затем набрала номер квартиры Владислава Витальевича. Просто так, чтобы только услышать его, но мне опять ответил женский голос, и я положила трубку.

Чем больше я размышляла, тем меньше оставалось уверенности, что дождусь его звонка. Мне нужно было как-то ускорить события, сидеть сложа руки я уже не могла.

Я решила, что пора встретиться с его дочерью.

У меня не было к ней каких-либо вопросов, она случайно возникла в моей программе. Но повидать ее было нужно, посмотреть, что за дочь растет у такого ловкого отца. И почему отцу так не хочется, — а это я вчера ощутила, — чтобы я с ней встретилась.

Он уверенно заявил, что дочь у них не живет, понимая, что это легко проверить, поэтому, думаю, не врал.

Я направилась к киоску «Адресное бюро», сделала заявки на две фамилии — Щуркиной и Аллаховой. Я надеялась, что она еще не успела сменить одну из этих фамилий на третью.

Через несколько минут у меня был адрес студенческого общежития, где прописалась Эмилия Всеволодовна Щуркина[3] — у нее оказалась отцовская фамилия. Любезная девушка из «Адресного бюро» узнала также и телефон общежития, и даже сама позвонила туда. Там ответили, что Эмилия Щуркина проживает в 34-й комнате, но сейчас ее там нет, она приходит после трех.

У меня появился вынужденный тайм-аут, я решила подождать звонка Ковалева дома. Взяла с полки первый попавшийся журнал и начала читать что-то без начала и с продолжением в следующем номере — мне даже показалось интересным восстановить прошедшее и догадаться о последующем... Тут звякнул телефон, кто-то осведомился об Ирине Васильевне и тут же повесил трубку, а я подумала, как он собирается разговаривать с глухой старухой, если я разбирала его слова с трудом.

Следом позвонил Ковалев.

Очень обрадовалась его звонку — хоть кто-то знакомый появился на моем тусклом горизонте, — да и у Ковалева голос был веселый.

— Полный порядок! — заверил он. — По тому адресу, какой вы сказали. Сидит и никуда не выходит. Даже заходить не пришлось, чтобы убедиться.

— Это как же?

— Повезло! У нашего краснодарского товарища квартира оказалась в доме по соседству. Из нее тот дом хорошо просматривается. Мой Кузовкин теперь его караулит.

— Один?

— На пару с краснодарским товарищем. Так что — не беспокойтесь. Теперь не упустим. Подполковник Григорьев Кузовкину командировочную выписал — тоже доволен, что нашелся наш беглец. В ножки, говорит, ей поклонитесь — это вам, значит, — что найти помогла. Просил спросить, как ваши дела?

— Пока не очень. С Щуркиным повидалась, об этом при встрече расскажу. Думаю навестить его дочь.

— Наша помощь не нужна?

— Пока нет. Вот в дальнейшем...

— Не стесняйтесь, когда нужно будет.

— Какие тут стеснения. Хотя к Щуркину присмотреться бы не мешало. Как он, кто он — может, что и узнаете.

— Ладно. Щуркиным я сам займусь.

Положив трубку, я почувствовала себя увереннее, менее одинокой, рядом, на другом конце телефонного провода, сидели мои товарищи...

Помня известную поговорку: «Если хочешь быть здоров — делай в день десять тысяч шагов!», — я направилась к студенческому общежитию пешком.

Дежурная по общежитию, хмурая женщина гренадерского телосложения, с профессиональной подозрительностью — которой, кстати, отличаются все вахтеры — некоторое время разглядывала меня. Ее несколько успокоило то, что мне нужно видеть студентку, а не студента, но все же она хотела выяснить причины моего посещения. Зная по опыту, что для посторонних вахтер общежития и царь и бог, я смиренно ответила на все ее вопросы.

— А то, знаешь, много кого тут ходит. Вот на прошлой неделе трубу унесли.

— Трубу?

— Из красного уголка, из оркестру. На которой играют.

— Понимаю.

— Здоровущая, вот такая! А уперли, дьяволы.

— Как же ее мимо вас пронесли?

— Наверное, с этажа в окошко спустили. Кто-то мне тут зубы заговаривал, а другой трубу спущал. Вот так, организация!.. Значит, ты говоришь, из Сибири самой?

— Из Новосибирска.

— От ейной матери, значит, Щуркиной.

— От нее.

— А тут к ней уже гражданин приходил.

— Какой гражданин? — встрепенулась я.

— Пожилой уже, пожилой. Солидный такой. С портфелем вот таким, здоровущим. Я хотела сюда ее позвать, а он говорит — документы ей подписать нужно, а здесь неудобно. В портфеле документы. И прошел. Недолго побыл. Из порта, говорит. Портовские у нас часто ходят, студенты там на практике работают.

Мне очень бы хотелось уточнить внешность посетителя, но вахтерша уже потеряла ко мне интерес, подошло время обеденного перерыва, уборщица принесла кастрюлю с борщом и булку хлеба. Вахтерша вытащила из стола ложку.

— Ну, иди, иди! Чего стоишь. Раз от матери, значит, иди. Третий этаж, как с лестницы направо — санузел, а там найдешь. Грамотная, поди.

Я поднялась на третий этаж. Нашла нужную дверь. Постучала легонько, потянула. Дверь была закрыта. Постучала сильнее. «Кто там? — спросили меня. — Подождите, минутку!»

Если вы работник милиции и у вас появилось основание не доверять человеку, который в данный момент разговаривает с вами из-за закрытой двери и не спешит ее открывать, хотя на это у него могут быть вполне благовидные причины, — недоверие ваше к нему не уменьшается.

В комнате послышались торопливые шаги, что-то стукнуло, зашуршало.

Затем дверь открылась.

Невысокая тоненькая девушка, в шелковом халатике, наскоро наброшенном, поясок завязывала уже в дверях. У нее были черные волосы до плеч, красиво посаженная головка, и вообще она хорошо бы смотрелась — ее портили маленькие прищуренные глазки и тонкие холодные губы. Можно было не спрашивать — это была Эмилия Щуркина и никто более. Кроме того, я же видела ее на фотографии.

Халатик на ней — насколько я разбиралась как товаровед — был, похоже, японский, стоил дорого и, конечно, был куплен не на студенческую стипендию.

— Здравствуй, Милочка!

— Здравствуйте...

— Приехала к тебе от мамы.

Я сразу перешла на «ты», считая, что такое обращение придаст большую непосредственность нашему последующему разговору.

Я ожидала, что она удивится, — и ошиблась.

— Проходите! — сказала Милочка.

В небольшой чистенькой комнатке стояли две кровати. Нетрудно было догадаться, на какой спит Милочка. Если одна кровать была застелена серым «казенным» одеялом, то вторую покрывал дорогой шерстяной плед, а подушку — кружевная накидочка. Накидочка сдвинулась набок, а подушка выглядела так, будто под нее что-то засунули. Это «что-то» и сейчас лежало там — из-под подушки торчал белый матерчатый уголок. Вернее всего, она «что-то» примеряла перед моим приходом, она и сейчас выглядела несколько смущенной, я чуть подивилась такой застенчивости.

Я присела на стул возле ободранного письменного стола с грубо намалеванным на дверке инвентарным номером — на этот счет у всех завхозов привычки одинаковы, могут написать свой номер на передней стенке полированного шкафа.

Милочка устроилась на кровати. Когда я повернулась к ней, подушка была уже поправлена и из-под нее ничего не торчало.

Я еще раз удивилась. Пожалуй, мне нужно было тогда поменьше удивляться...

— Как дела у моей мамы?

Вопрос был, что называется, «нейтральный», я ответила так же:

— Видела ее два дня тому назад.

— У нее... надеюсь, все хорошо?

Я внимательно посмотрела на Милочку, она тут же застенчиво опустила свои мышиные глазки. Но вот здесь-то она уже не могла меня обмануть. Унаследовав от отца его внешность, она еще не успела развить врожденный актерский талант. Это приходит не сразу, а в процессе практики. Врать тоже нужно уметь. Нигде и никому, пожалуй, так много и изобретательно не врут, как на допросах следователю ОБХСС. За время практики по следовательской работе я такого вранья и сама успела наслушаться достаточно. Несомненно, Милочка уже что-то знала о своей матери, во всяком случае, о ее аресте и следствии. И сведения эти получила от своего отца, хотя он и уверял меня, что дочери незачем это все знать. Более того, у меня появилось убеждение, что мой приход ее тоже не удивил, а вот об этом ее мог предупредить только «солидный гражданин из порта, с большим портфелем».

Почему Владислав Витальевич так воспротивился поначалу моему намерению встретиться с его дочерью, а затем и сам прибежал к ней, чтобы предупредить ее об этом?

Несомненно, у него были на это какие-то важные причины.

И я пожалела, что заранее сказала ему о своем желании увидеть его дочь. Приди я неожиданно, возможно, я узнала бы больше. Теперь было уже поздно. «Ревизия, о которой предупредили, обычно не находит ничего!»

Когда я шла сюда, я не собиралась посвящать Милочку во все подробности. Какой бы плохой Аллахова ни была, она была ее мать. И заботилась о дочери, как могла. И дала ей все, что могла дать, — деньги и вещи, обеспеченную бездумную жизнь. Большего она дать ничего не могла, потому что у нее самой больше и не было ничего. Ни моральных, ни нравственных начал. Я надеялась, что «разумное, доброе, вечное» как-то еще могло отложиться в сознании дочери благодаря школе.

Нет, и этого я не заметила.

Воспитывать Милочку было уже поздно.

Но правду я ей должна сказать. Пусть знает, куда приводят кривые дороги, по которым пошла ее мать.

— Я встречалась с твоей мамой у следователя.

Милочка удивленно вскинула глазки, на этот раз у нее получилось даже вполне натурально, но я уже не верила ничему.

— Твою маму арестовали за хищение народного имущества. Идет следствие. Когда оно закончится, твою маму будут судить. Будут очень строго судить. Ей могут дать лет десять, а то и пятнадцать лишения свободы.

— Ужасно...

— В колонии строгого режима, без свиданий, без амнистий, без передач.

— И ничего нельзя сделать?

Я опять взглянула на Милочку, но она уже не смотрела на меня. Она перебирала тоненькими пальчиками складки халатика из блестящего японского шелка и не поднимала глаз.

«А что если...» — подумала я.

— Твоя мама считает, что ей еще можно помочь. Только нужны деньги. Очень много денег. Десять-пятнадцать тысяч рублей.

— Так много... Где же их взять?

— Твоя мама направила меня к твоему отцу. Он сказал, что поищет. Может быть, и найдет. Он обещал мне позвонить.

— Когда? — быстро спросила Милочка.

— В субботу.

Я пристально смотрела на Милочку, но она по-прежнему не поднимала на меня глаз. Она была достойная дочь своего отца, я уже ничего не могла разглядеть на ее лице.

Делать мне здесь больше было нечего. Я могла спросить, был ли у нее Владислав Витальевич, но уже знала, что она соврет.

— Ты помнишь это кольцо?

— Конечно. Это кольцо мамы, папа подарил ей на день рождения.

О кольце предупредить Милочку Щуркин не успел. Я сняла кольцо с пальца.

— Я передам его тебе. Дай-ка мне руку, а то сама можешь не надеть. Нет, не правую, это еще не обручальное.

Кольцо плохо держалось на тоненьком пальчике. Милочке пришлось сжать руку в кулачок.

— Носи и вспоминай почаще о своей маме.

Она проводила меня до дверей.

Пройдя коридор, я быстро обернулась. Притворив двери, она смотрела мне вслед, как бы желая убедиться, что я действительно ухожу.

Так зачем же к ней приходил Владислав Витальевич?..

Дома у Ирины Васильевны был гость.

Я услыхала его прежде, чем увидела. Они беседовали о прошлогоднем осеннем сезоне, и, думаю, не только я, но и жители соседних домов могли быть в курсе их разговора.

Когда я открыла калитку, они сидели на крыльце. Это был молодой мужчина самой курортной внешности, томный и вкрадчивый, в замшевой куртке и вельветовых шортах, со сверкающей впереди застежкой-молнией.

— Мой прошлогодний жилец, — представила его Ирина Васильевна.

Он назвал имя, я не стала его запоминать. Ирина Васильевна собиралась было устроить коллективное чаепитие, молодой человек с готовностью ее поддержал, с надеждой поглядывая на меня. Я не возражала бы против стаканчика чайку с домашним вареньем, но без добавления к этому еще и молодого человека в вельветовых шортах.

По примеру лермонтовских барышень сослалась на больную голову и прошла к себе.

Ирина Васильевна проводила гостя до калитки, но и оттуда я слышала их разговор... тут позвонил Ковалев и, не вдаваясь в подробности, сказал, что подъедет к столовой. «Есть новости!» — добавил он.

По своему, пусть небольшому, опыту я уже знала, что когда в нашей работе появляются новости — это, чаще всего, плохие новости.

К столовой я прибыла раньше, чем Ковалев.

Он приехал на такси, я побыстрее забралась в машину, удачно опередив многих желающих. Ковалев свернул в первый же переулок и выехал на малопроезжую улицу. Он не торопился начинать разговор, но по его лицу я уже догадалась, что предчувствия меня не обманывали.

— Да говорите, что случилось! — не выдержала я. — Георгий Ефимович сбежал?

— Нет, Георгий Ефимович сидит, как мышь в норе.

Других несчастий вроде у меня не предвиделось, я несколько успокоилась.

— Даже на улице не показывается, — продолжал Ковалев. — Кузовкин только в окошке его и видит.

— Как это ему удается?

— Оптика.

— Тогда какие еще новости?

Ковалев пропустил на перекрестке «скорую» и повернул следом.

— Ваш Щуркин потерялся.

— Это еще как?

— Говорят, улетел сегодня в Москву. Я после нашего с вами разговора к нему зашел. Дома его уже не застал.

— Может, он от вас спрятался?

— Нет, я пришел чинно-благородно, как страховой агент.

— Он застрахован?

— Конечно. На пять тысяч рублей. Меня встретила его жена. Она мне и сказала, что у Владислава Витальевича — туристская путевка в Болгарию. Местный комитет комиссионного магазина его наградил за отличную работу.

— Вот не вовремя его наградили.

— Срок начала путевки через три дня. Но он решил улететь пораньше, в Москве у него дела. Так сказала жена. И в комиссионном магазине неожиданно взял отпуск раньше, чем собирался прежде... Даже отпускные не получил.

— Зачем ему теперь отпускные, у него и так денег полон карман. А может быть, он в Новосибирск улетел, а жене сказал... хотя вы, конечно, это проверили.

— Конечно, проверили. Он на самом деле зарегистрировался на московский самолет, рейс, номер — все совпадает. Мог зарегистрироваться и не улететь, так мы, на всякий пожарный случай, связались с бортом самолета. Попросили второго пилота посмотреть, что за гражданин летит на восемьдесят четвертом месте. Пилот посмотрел, обрисовал.

— Обрисовал?

— Полный, лысоватый. Глазки маленькие. Нос и губы тонкие.

— Он.

— Так что Щуркин сейчас уже гуляет по Москве.

— Может быть, за деньгами полетел. Так нет, не должен, деньги у него с собой, конечно. Здесь где-то были. От меня он просто отмахнулся, чтобы ждала. А сам выручать свою подругу, попавшую в беду, видимо, не пожелал.

Мне было приятно говорить с Ковалевым, проверить свои предположения и сомнения — надоело вариться в собственном соку.

— Не пожелал, — согласился Ковалев. — Звериный закон — хромого волка в стае загрызают.

— А может, я его спугнула? Что-то почуял старый хищник и убрался загодя.

— Тогда он деньги просто с собой захватил.

— В Москву?

— В Болгарию.

— Что он с ними будет делать в Болгарии?

— Припрячет где-либо. В валюту переведет. Мы тут с подполковником даже подумали: возможно, он из туристской поездки возвращаться не собирается.

— Останется в Болгарии?

— Зачем в Болгарии, может и в Турцию махнуть. Он из тех людей, которые ради денег на все готовы. Болгария — Турция, это же рядом...

— Здесь всех бросит, жену, дочь?

— А что ему жена, дочь?

— Вот так так... Об этом я, признаться, не подумала.

— Так и я не подумал. Это мой подполковник предположил. Даже проверить решил, не бывал ли Щуркин раньше за границей.

— Проверили?

— Бывал. Правда, не в Болгарии, а в Румынии, но это тоже рядом. Так что вполне мог кое-какие знакомства там завести, на будущее.

— Ну, в таких делах у меня опыта никакого нет. Здесь вашему подполковнику, конечно, виднее. Но если так, то деньги у Щуркина с собой. А что делать? Не можем же мы на основании одних подозрений его в Москве задержать. Ни один прокурор санкции на обыск не даст. И ваш подполковник настаивать здесь не будет.

— Вообще-то, он человек решительный.

— Но в сомнительные дела ввязываться, конечно, не станет.

— Само собой. Он сказал: задерживать Щуркина в Москве нет смысла, денег при нем может и не быть. Но в Болгарию он их постарается захватить. Поэтому подполковник решил связаться с московскими товарищами, чтобы последили за Щуркиным, где нужно. И на границе тоже.

— Найдем мы здесь деньги или не найдем, а уезжать буду, обязательно постараюсь к вашему подполковнику зайти, «спасибо!» сказать. Если примет, конечно.

— А почему — не примет? Он у нас молодежь любит. И про вас меня спрашивает, как и что...

Ковалев остановил машину на перекрестке. Откинулся на спинку, поглядывая на красный огонек светофора.

А я перебирала в уме варианты, внезапно возникшие в связи с «заграничной» версией подполковника Григорьева. Понимала, что сделать сама здесь уже ничего не смогу, Щуркин вышел из сферы моего наблюдения. Осталась его дочь... Милочка Щуркина — дочь своего отца... я задумалась.

Загорелся желтый, Ковалев включил скорость.

— Что решили с Башковым? — спросил Ковалев.

— Что?.. Не знаю. Пока не знаю.

— Кузовкин там его караулит.

— Пусть еще денек покараулит. Башков, по-моему, пока никуда бежать и так не собирается. Думаю, он тоже Щуркина ждет. Что-нибудь тот ему пообещал, чувствую. Ведь Башков не знает, что Щуркин собирается удочки сматывать. А пока не знает, будет сидеть и ждать. Вот и пусть посидит и подумает. Ему есть о чем подумать.

— А может, ему в КПЗ будет лучше думаться?

— Трудно сказать... Сейчас у меня Владислав Витальевич Щуркин, что называется, из головы не идет. Ваш подполковник меня надоумил. Может оказаться, что Щуркин на запрещенные «заграничные» приемы мастер. Он человек сообразительный, рисковать не будет и на прямой «заграничный» ход не пойдет. Ох, Ковалев, что-то другое Владислав Витальевич затевает. Мне бы с ним еще разок потолковать... Но до него далеко, к сожалению. А вот до студенческого общежития отсюда уже близко. Высадите меня здесь, пожалуйста.

— Что вы собираетесь делать?

— Что?.. Не знаю еще что. Посмотрю на его дочь.

— Зачем?

— Проверю еще раз теорию наследственности, — отшутилась я.

О том, что отец собирается в Болгарию, дочь, наверное, знала. Не могла не знать, зачем еще он заходил к ней перед отъездом. Разумеется, я не рассчитывала получить какие-то точные сообщения — дочь, судя по всему, стоила своего отца. Но она еще не так ловко умеет пользоваться лживыми словами, как ширмой, за которой можно прятать свои мысли и намерения. И если я умело поведу разговор и буду внимательна, возможно, у меня появятся дополнительные соображения о планах ее отца.

В данном случае я не боялась оскорбить любовь детей к родителям и родительскую привязанность к детям — в создавшейся ситуации не было и намека на эти святые извечные чувства. Была игра двух сообщников — совместная подозрительная игра...

А вот какая — это мне нужно было обязательно разгадать.

Монументальная дежурная общежития была на своем месте.

— Трубу не нашли? — спросила я.

— Какую трубу?

— Которую украли. Из оркестра.

— А-а! — узнала она меня. — Не нашли. В милицию заявили, так там разве найдут.

— Бывает, находят, — заступилась я. — Щуркина у себя?

— Щуркина?

— Из тридцать четвертой...

— Ах, та? А ее нет. Ушла. С чемоданчиком.

— С чемоданчиком? — всполошилась я. — Она что, тоже... уехала?

— Нет, сказала, что белье в прачечную понесла. Если кто спрашивать будет, так она скоро придет, так и сказала. Пусть, мол, подождут. Вот и ключ висит — значит, нет.

Я вышла из общежития, нашла неподалеку скамеечку, с которой хорошо просматривался подъезд, присела. Сидела долго, около часа. И чем дольше ждала, тем меньше у меня оставалось уверенности, что я ее здесь дождусь. Ушла в прачечную, скоро вернусь. Пусть подождут!.. Уж не отцовский ли приемчик употребила дочь?..

Я вернулась в общежитие.

— Не пришла! — подтвердила дежурная.

— А ключа на вешалке нет.

— Так это ее сопарница взяла, Егорова. Они вместе живут. Тебе зачем Щуркину-то?

— Хотела повидать перед отъездом. Может, письмо матери захочет написать, передала бы.

— Вот-вот! Мать, поди, по дочери скучает, ночами не спит, а той письмо написать времени, видите, нет. Так ты пройди в комнату, с Егоровой потолкуй. Спроси, может, она знает, куда Щуркина ушедши.

Я поднялась на третий этаж. Дверь на этот раз была открыта.

Егорову — «сопарницу» Милочки Щуркиной по комнате — звали Анюта, так она сама представилась, протянув мне по-детски маленькую узенькую ладошку. У нее были пухлые щечки и покрытый симпатичными конопушками носик. Она пила чай за столом. С одной стороны чашки стояла коробка с сухарями «Кофейные», а с другой лежала раскрытая книжка, но явно не учебник.

Анюта предложила мне чаю. Я не отказалась. И пить уже хотелось, и торопиться мне, как я думала, было пока некуда.

Мы макали сухари в чай и не спеша беседовали.

— Значит, вы от ее мамы?

— От мамы.

— Хорошо иметь такую маму.

— Какую?

— Богатую. Правда, что ее мама — директор магазина?

— Вроде того.

— Подарки ей присылает какие! Деньги, посылки разные. Халат такой, знаете, японский. С птицами. Красивый — ужасно!

— Что, подарки прямо сюда приходили, в общежитие?

— Что вы. Она за ними ходила. На почту. До востребования.

— А у тебя мама есть?

— Есть-то есть... — протянула Анюта. — Гардеробщица она, в драмтеатре. У нее кроме меня еще двое. Отец сначала был, а теперь его нет... А у Милочки и отец солидный такой. В прошлом году ей путевку достал. В Болгарию.

— В Болгарию? — переспросила я.

У меня даже дыханье чуть сбилось от неожиданности. Если до этого я просто пила чай, грызла сухари и просто так разговаривала с Анютой, а мои смутные подозрения бродили где-то по обочинам сознания, то сейчас они начали выстраиваться в четкую мысль.

Очевидно, это отразилось на моем лице.

— Вы мне не верите? — не поняла Анюта.

— Почему же, верю, верю...

— Она, знаете, из Болгарии туфли привезла. Парижские!

— Неужели?

Я думала о другом и произносила первые попавшиеся слова.

— А свитер, — рассказывала Анюта, — белый, и слова на нем разные напечатаны. По-английски, конечно. А может, по-французски — не знаю. Слева, вот здесь — «экспорт!», а справа так же — «сюрприз!» А посредине девушка в черных очках из пистолета целится. Видели такие?

— Такой не видела. Похожие — встречала...

— Шикарный свитер, наверное, дорого стоит.

— Наверное. Спросила бы...

— Постеснялась. Вам налить еще?

— Спасибо! — Мне было уже не до чая. — Ты давно здесь с Милочкой живешь?

— Еще с прошлого года. Как Милочку сюда к нам перевели. Она из другого института. Я еще учусь, а она уже на практике.

— Где же ее практика?

— В Управлении Морфлота.

— Что она там делает?

— Так она на спецкурсе. Вроде как по торговой части. Грузы разные принимает, определяет, что куда. На теплоходе, значит. На сухогрузах. Знаете, такие есть с кранами разными.

— Видела.

— Туда, на спецкурс, трудно было попасть. Наверное, опять ей отец помог.

— А почему трудно попасть?

— Английский хорошо знать нужно. А Милочка его знает.

— Английский-то там зачем?

— Как зачем? Так со спецкурса они в загранплаванья ходят.

Вот тут все стало на свои места, и в те слова, которыми я возразила Анюте, я уже не верила и сама:

— Какое там загранплаванье? Плавают, должно быть, вдоль побережья — от Батуми до Одессы.

— Что вы! Да они и в Турцию ходят, в Константинополь, в Стамбул. И в Грецию даже.

Я не спорила с Анютой. Конечно, ходят! Это я понимала и сама. Сидеть и дожидаться Милочку я уже не могла. Ее нужно было искать. И я чувствовала, что не успокоюсь, пока ее не разыщу.

— Долго что-то Мила не возвращается. Повидать мне ее нужно перед отъездом. Может быть, она на работе?

— Может быть. Только я не знаю, как ее искать. Вы позвоните в деканат!.. Хотя уже поздно, короткий день, и в деканате никого нет. Тогда прямо в пароходство. Телефона, правда, я не знаю. Но вы и так найдете.

— Попробую.

Я встала. Анюта проводила меня, задержалась у дверей.

— Подождите, я вам ее туфли покажу. Загляденье — не туфли.

Анюта открыла шкаф, достала коробку с французской надписью на крышке и лакированным изображением длинных женских ног в туфлях.

Коробка оказалась пустой.

— Странно... — удивилась Анюта. — И свитера ее нет. Она его на работу никогда не надевает, ни свитер, ни туфли. Куда же это она собралась?..

С первого же автомата я позвонила в «Бюро находок» — Ковалева не было. Я не знала, когда буду дома, но просила передать ему, чтобы он позвонил, но предупредила, что могу сама позвонить еще раз.

Поймала на улице такси и поехала в Управление.

Был конец рабочего дня, а завтра — выходной. Люди, которые оставались на своих местах, не очень понимали, как мне помочь. «Эмилия Щуркина, говорите? Студентка на практике... Да, может быть, и работает где, вы знаете, сколько их у нас, практикантов. Очень нужна? Ах, от матери приехали, из Новосибирска... понимаем, понимаем! Только где ее сейчас искать. Может быть, подождете до понедельника, все будут на своих местах, и Щуркина тоже. Через отдел кадров сразу и найдем. А сейчас, понимаете, трудно. Отходят ли какие суда из порта и когда?.. А вас, гражданочка, почему это интересует?..»

Я не стала доставать свое служебное удостоверение. Конечно, ко мне отнеслись бы с бо́льшим доверием, но тогда мне пришлось бы искать начальника, который мог бы ответить на интересующие меня вопросы, объяснить, почему я интересуюсь Эмилией Щуркиной... этот медлительный путь я отвергла.

Звонить отсюда при незнакомых людях в «Бюро находок» я не хотела. Нужно было срочно попасть домой.

Я помахала на улице водителю-любителю, который был не прочь заработать тройку на бензин для своих голубых «Жигулей».

В общежитии и в Управлении я потеряла почти два часа. И не знала, что потеряй еще полчаса, то вернулась бы из своей командировки ни с чем. Но мое беспокойство, превратившееся после разговора с Анютой в уверенность, что меня собираются провести, — если еще не провели, как школьницу, — заставило торопиться.

Ирины Васильевны дома не было. Я открыла дверь своим ключом, который она мне доверила. Позвонила Ковалеву.

На мое счастье, он ответил сразу.

— Очень нужно! — сказала я. — И очень срочно. Узнайте в Управлении Морфлота, где и в какой должности проходит практику студентка Эмилия Щуркина.

Ковалев сразу догадался о причинах моей тревоги, которую я, кстати, и не пыталась скрыть.

— Узнаем, конечно! — успокаивал он меня. — Вы не тревожьтесь, сейчас все выясним. Еще что?

— И какая вероятность, что она может попасть на судно, направляющееся в заграничный рейс? Весьма опасаюсь, что, пока отец отвлекал наше внимание на себя, дочь могла отправиться с деньгами за границу.

— Даже так?

— Да, очень подозреваю, что именно так.

Я сидела на тахте и смотрела на телефон. На часы и на телефон. Ждала. Вышла из комнаты, налила холодного чаю и, когда Ковалев, наконец, позвонил, кинулась к своему столику, едва не уронив стакан.

— Вы оказались правы, Евгения Сергеевна!

— Неужели опоздали?

— Еще не знаю. Но Эмилия Щуркина проходит практику на сухогрузе «Нахимов». Сегодня днем, в одиннадцать ноль-ноль, «Нахимов» отправился в Новороссийск. Там примет груз и пойдет в Стамбул.

— А имеет право практикантка Эмилия Щуркина во время стоянки «Нахимова» в Стамбуле покинуть судно и территорию порта и выйти в город?

— Имеет право, — ответил Ковалев. — Может покинуть порт, предъявив при выходе соответствующие документы. Они у нее есть.

Мне показалось, что я молчала очень долго.

Я пыталась сообразить: что еще можно предпринять... Не может быть, что уже ничего нельзя сделать, уже нельзя вмешаться в ход событий и они будут раскручиваться, подчиняясь чьей-то программе. Чьей-то чужой программе, а не моей...

Ковалев, озадаченный моим молчанием, спросил, слушаю ли я его.

А когда я высказала ему свои соображения, замолчал уже он. И хотя сейчас каждая минута у меня была на счету, я терпеливо ждала. Я знала, о чем он сейчас думает, и поэтому не торопила его.

— Понимаете... — наконец сказал он, — фактического материала у подполковника Григорьева маловато, чтобы так решительно действовать. Но наши предположения — это ведь тоже материал, если их серьезно рассмотреть и, главное, — в них поверить. До новороссийского прокурора мы уже не дозвонимся, поздно.

— Тогда постарайтесь добраться до здешнего прокурора. Доставайте все документы и поедем в Новороссийск. Сколько до него?

— Часа за три доедем.

— А сколько потребуется времени здесь, на оформление и всё?..

— Трудно сказать. Да и прокурора на месте может не быть.

— Ковалев, голубчик, сделайте все, что можно. Деньги либо у отца, либо у дочери. Вернее всего — у дочери. Кроме того, отца мы еще можем придержать, проверить. А дочь — уже нельзя, если только мы с вами не поспешим. Обидно будет, если мы, догадываясь обо всем, ее за границу выпустим.

— Это я понимаю. Думаю, подполковник нас поддержит... Словом, ждите у телефона.

— Долго?

— Ну, час-полтора, может быть.

— Ковалев!..

— Быстрее, ей-богу, нельзя. Бумажки, печати, подписи — вы что, не знаете? Минуты лишней не задержусь!

Я опять прошла к Ирине Васильевне. Выпила холодный чай, который налила. Налила второй стакан, уже не знаю зачем — пить мне вроде не хотелось. Вернулась в комнату: присела на тахту. Легла. Уже старалась не смотреть на часы, а, закрыв глаза, лежала и ждала телефонного звонка... Я не знала, сколько может простоять под погрузкой «Нахимов». Ковалев тоже не знал, да и поздно уже было что-то узнавать. И задерживать судно в порту у нас тоже не было никакого права. Нужно ехать вот сейчас и надеяться застать «Нахимова» еще у причала.

Мне показалось, что телефон еще только собирался зазвонить, как я схватила трубку.

— Все в порядке, Евгения Сергеевна! Подполковник Григорьев поддержал наши предложения. Прокурора прямо из машины вытащили, в Хосту собрался ехать, отдыхать. Недовольный — страсть! Но обещал, главное. Ждите у столовой...

Время стало моим противником, оно работало на Милочку Щуркину, а не на меня.

Уже возле столовой вспомнила, что еще не обедала и вообще не ела с самого утра, если не считать сухарик за чаем у Анюты. Народа в столовой было много, с трудом нашла место возле окна, из которого просматривалась площадка перед подъездом. Официантка приняла заказ и довольно быстро принесла солянку, которая на какое-то время даже отвлекла меня от циферблата часов.

Но вот второе пришлось ждать.

Затрепанная поговорка на тему «ждать и догонять...» как нельзя лучше могла передать мое состояние. А мне сегодня предстояло и то и другое. Я вертелась на стуле и смотрела уже в окно, а не в сторону кухни. И когда знакомая «Волга» развернулась на площадке, я положила на стол деньги, метнулась к дверям, кого-то задела, извинилась и выскочила из столовой, как чертик из коробочки. Ковалев даже улыбнулся сочувственно мне навстречу.

Я забралась в машину, и тут какой-то гражданин с чемоданчиком выскочил на дорогу. Ковалев вынужденно притормозил.

— До Адлера! — завопил гражданин. — Опаздываю...

— Не могу, не по пути. Отойдите, пожалуйста, тороплюсь!

— Заплачу́!..

Гражданин потащил из кармана две пятерки.

— Еще раз повторяю, — посуровел Ковалев. — Вон за нами «Жигули» стоят. Помашите водителю своими пятерками, довезет.

Ковалев юзом выскочил на магистраль. Я только молча взглянула на него. Он успокаивающе похлопал по боковому карману пиджака.

— Всё здесь!

— Неужели?.. И санкция прокурора?.. Вы просто золото, Ковалев. Что бы я тут делала без вас.

— Подполковнику скажите спасибо, это он все так быстро прокрутил. Прокурор было засомневался, на самом деле — документов-то пока никаких. Тогда подполковник говорит прокурору: пока мы из Новосибирска документов дождемся, они нам уже не нужны будут. И валюта за границу уплывет. Может уплыть... Убедил-таки. Просил передать вам: «ни пуха, ни пера!»

Я только покачала головой:

— Ох, и тошно мне будет, если мы «Нахимов» застанем, а денег у Милочки Щуркиной не найдем. Тогда мне к вашему подполковнику на глаза показаться будет стыдно.

— Не переживайте вы, Евгения Сергеевна! Мы что, сами не понимаем — всякое бывает, конечно. И мы не в шахматы играем. А если наворованные деньги за границу уплывут — это хорошо будет? Там их не мало, надо полагать.

— Надо полагать. Если это Аллаховой добыча, то денег там много. С малыми деньгами за границу не побегут. Что там делать без денег... Только бы «Нахимов» в порту захватить.

— Захватим. Наши товарищи сказали, он обычно там задерживается. Пока догрузится, документы оформит, то да се... А вы пообедать успели?

— Наполовину. Второго не дождалась.

— Так я и думал. Час пик — курортники. Вон, на заднем сиденье, пакет.

— А что там?

— Пироги. С мясом. Жена напекла и на дорогу в карман сунула.

Я достала пакет, развернула. Попробовала.

— Ковалев, у вас чудо, а не жена. Какие пироги! Можно, я еще один съем?

— Да ради бога, хоть все!

Наконец мы выбрались из города, оставив светофоры позади. Холодный ветер рванулся в окна кабины. Я подняла стекло.

Ковалев включил радио, предложил мне самой поискать что-нибудь занимательное. Я повертела ручку, переключила диапазон — «Маяк» передавал песни и музыку из кинофильмов: «...свистят они, как пули у виска, — мгновения, мгновения, мгновения...»

Сейчас эти мгновения проносились с пулевым свистом мимо закрылков нашей «Волги». Ковалев вел машину так быстро, как позволяла дорога, которую он, видимо, хорошо знал, не снижал скорость даже там, где, казалось, снизить ее не мешало бы.

Разумеется, я сидела и помалкивала, а если чуть ежилась, особенно на виражах, когда задние колеса юзом входили в поворот, то старалась делать это незаметно, и мы обгоняли всех, кто шел впереди нас.

Почти без задержек проскочили Туапсе.

На одном из поворотов встречный грузовик загнал нас на обочину, задние колеса занесло по гравию. Ковалев помянул чёрта, выровнял машину, не сбавляя хода.

Солнце уже садилось, длинные черные тени перечеркивали дорогу. Вот показались дома... светофор...

— Новороссийск! — сказал Ковалев. — Приехали.

Он вырулил к порту. Затормозил у ворот. Показал удостоверение дежурному.

— «Нахимов» где?

— Погрузился уже, ушел.

— Как ушел, куда?

— В Турцию, в Стамбул.

— Давно?

— Да, пожалуй, с часок тому назад. Вон он, еще виден.

Я посмотрела на море и возле самого горизонта увидела четкое белое пятнышко.

В учебниках географии — в доказательство того, что земля круглая, а поверхность моря, следовательно, выпуклая, — частенько помещают рисунок, где наблюдатель, стоящий на берегу, видит, как за чертою горизонта постепенно исчезают вначале корпус, палубные надстройки, а затем и мачты уходящего корабля.

Вот и я, как тот наблюдатель из школьного учебника, сейчас наглядно убеждалась: да, земля круглая! — за выпуклой синей чертой исчезал белый корпус «Нахимова». Скоро он скроется совсем, затем исчезнут надстройки, трубы, а с ними и мои надежды, что новосибирский ОБХСС, посылая меня сюда, не потратил деньги даром и операция «Сочинский вариант» будет успешно завершена, а не останется только на бумаге.

Я смотрела на горизонт и молчала.

Ковалев быстро глянул на меня:

— Ладно! Не расстраивайтесь, что-нибудь придумаем.

Я только махнула рукой. Я уже не знала, что можно было тут придумать...

— По радио связаться можно. Но — бесполезно. Айда к таможенникам.

— Чем нам помогут таможенники?

— Какой у «Нахимова» ход? — спросил Ковалев у дежурного.

— Да какой у него ход — калоша старая. Узлов десять-двенадцать, не более.

— У таможенников катер запросто дает тридцать пять, а то и сорок. Мы за час нагоним в море эту посудину. Только бы катер был на месте. Поехали!

К таможенникам Ковалев направился один. Я сидела в машине; Ковалева не было долго — шесть минут. Корпус «Нахимова» почти полностью скрылся, начали исчезать, как бы укорачиваться надстройки. Скоро, очень скоро на море опустились быстрые ночные сумерки, а за ними и ночь.

Наконец, Ковалев появился в дверях.

Рядом шел, чуть по-морскому покачиваясь, вразвалочку, невысокий, почти квадратный мужчина в синем кителе с нашивками на рукавах — я не разбиралась в морских знаках различия.

— Вот, Евгения Сергеевна, знакомьтесь, капитан Звягинцев — можно сказать, командующий флотом таможенной службы.

Я быстренько выбралась из машины.

— А это, — представил меня Ковалев, — работник новосибирского ОБХСС. Прибыла по особому заданию.

Ладонь у капитана Звягинцева была тоже квадратная, шершавая, как невыстроганная доска, но рукопожатие мягким и вежливым. И улыбался он тоже мягко и деликатно.

— Значит, уплывает ваше особое задание на «Нахимове»?

— Уплывает, товарищ командующий.

— Какой там командующий, — усмехнулся капитан Звягинцев. — Все суда в ремонте. Считай — один катер на ходу.

— Но «Нахимова» ваш катер догнать сможет?

Капитан Звягинцев неторопливо глянул вслед уходящему теплоходу.

— А чего ж не догнать. Засветло еще достанем. Пойдемте к причалу.

Я еще не верила, что все уже решилось так буднично и просто. А Ковалев за спиной капитана Звягинцева сделал мне энергичный ободряющий жест: «Вот видите, я же говорил!»

Мы прошли через порт, спустились к набережной. Уткнувшись носом в причальную стенку, покачивался на волне беленький катерок с застекленной рубкой на носу. Он показался мне совсем крохотным. Дежурный матрос в дырявой тельняшке ширкал шваброй по борту.

— Кончай аврал, Позвонков! — сказал капитан Звягинцев.

— А куда, Степаныч? — начал было Позвонков, но, увидя посторонних, бросил швабру на причал и отчеканил в положении «смирно»: — Есть, кончать аврал. Машину готовить?

— Готовь, готовь... Вон, видишь — «Нахимов» в море?

— Вижу, товарищ капитан.

— Догнать нужно.

— Есть догнать! Через час будем у борта.

— Так уж и через час?

— Товарищ капитан, у нас же мотор — зверь! Сорок пять узлов, запросто...

— Из тридцати пяти бы вылез. Запускай свой самовар, балагур. Пошли в рубку, товарищи!

Но Позвонков, видимо, умел не только говорить, мотор заработал — мы еще не успели расположиться в каюте. Катер лихо развернулся «на пятке». Я качнулась на Ковалева.

— Тихо ты, лихач! Гостей у меня повалял.

Разводя в стороны белопенные усы, — как их рисуют и как любят снимать в кино, — катер выскочил из акватории порта и помчался, всплескивая и подпрыгивая на волнах. Капитан Звягинцев попросил у меня разрешения закурить, предложил и Ковалеву, тот отказался. Волна была пологая и не такая уж большая, но катер шел наискосок волне, входил на нее справа по носу, и его начало валять с боку на бок. И вот тут я почувствовала себя неуютно. Я никогда не плавала по настоящему морю и сейчас догадалась, что меня укачивает.

«Вот еще будет скандал! На катере — укачало...»

Я крепилась, как могла, хотя по лицу, наверное, было заметно, что мне не по себе. Ковалеву было хоть бы что, он попробовал занять меня каким-то «морским» разговором, но я почувствовала себя совсем плохо. Звягинцев догадался о моем состоянии и сказал Позвонкову:

— Возьми круче на волну.

Тот оглянулся вначале на капитана, потом на меня и тоже понял.

— Есть, круче на волну.

Теперь катер перестало валять с боку на бок, он стал просто прыгать с волны на волну, мне стало полегче. Мужчины дипломатично затеяли беседу между собой, а я, стиснув зубы, напряженно уставилась в окно, стараясь отвлечься зрелищем: из-за горизонта постепенно появлялись белые надстройки «Нахимова», а затем показался и корпус корабля.

Вскоре громада его борта закрыла все окно.

— Сколько времени прошло, товарищ капитан? — спросил Позвонков.

— Ладно тебе, хвастун! — капитан взял со стойки мегафон. — Пойду покричу вахтенному. Взбунтуется, наверное, кэп, не положено в море задерживать. Скажет, чего в порту смотрели?

Он вышел из кабинки.

— Эй, на «Нахимове»! — услыхали мы.

Как и ожидал Звягинцев, там наше требование приняли без всякого удовольствия. Но бурун за кормой корабля погас, с борта на катер упал веревочный трап. Корпус «Нахимова» прикрыл нас от волны, под бортом было сравнительно тихо, однако пологая волна поднимала и опускала катер, он стукался о борт корабля, хотя Позвонков предусмотрительно свесил за борт катера автопокрышку.

— Эй, на катере! — свесился с мостика вахтенный. — Краску нам на борту не покорябайте своей скорлупой!

— Ладно! — огрызнулся Позвонков. — Не покорябаем. Была бы тут краска.

Он пренебрежительно оттолкнулся ногой. Веревочная лестница уходила прямо вверх. Корпус корабля отвесно нависал над головой. Ступеньки лестницы зыбко покачивались из стороны в сторону.

— Подниметесь? — спросил Ковалев.

— А как же, — ответила я. — Мне туда нужно.

— Я тоже с вами, — сказал капитан Звягинцев. — Вас здешний кэп не знает, так я представлю. Ворчать будет, конечно.

Мой брючный костюм пришелся кстати, хотя и не думала, что мне придется карабкаться по веревочной лестнице на высоту примерно третьего этажа. Я храбро ухватилась за перекладину и полезла, стараясь не выглядеть неуклюжей, хотя никогда до этого не лазила по веревочным трапам. Добралась уже до фальшборта, когда вахтенный, разглядев, что поднимается женщина, крикнул:

— Эй, Миронов! Помоги на борту.

Но я уже перекинула ногу через железный поручень. Для Ковалева, а тем более капитана Звягинцева процедура подъема на борт по веревочному трапу не составила проблемы.

Вахтенный спустился с мостика, вежливо представился нам с Ковалевым — капитана Звягинцева он уже знал — как старший помощник капитана Еремеев и добавил, что капитан ждет нас в каюте.

— Рассердился, наверное, Федор Андреевич-то? — спросил Звягинцев.

— А как вы думаете? Мы и так из графика выходим, с погрузкой задержались. Думали, в море нагоним, а тут вы со своим дополнительным досмотром.

— Ничего, до Стамбула еще далеко, успеете войти в свой график за ночь. Если, конечно, рулевой за штурвалом спать не будет.

Капитан был худощавый, седой и встретил нас весьма неприветливо. Увидев меня, чуть удивился, кажется, немного подобрел. Капитан Звягинцев представил меня и Ковалева и лаконично изложил причину, которая так экстренно и несвоевременно привела нас на борт его корабля.

— Эмилия Щуркина? — удивился капитан. — Такая милая девушка. Студентка, очень расторопная, знаете. Она уже месяц у нас, впечатление самое хорошее... Не знаю, право, не знаю. Впрочем, вам, как говорится, с горы виднее, — заключил он неодобрительно. — Проверять так проверяйте. Документы соответствующие у вас, надеюсь, имеются?

— Имеются! — подтвердил Ковалев.

Капитан поморщился и повернулся к помощнику:

— Что ж, Борис Петрович, проводите их, коли так. Практикантка Щуркина сейчас свободна. Я видел ее за ужином. Только поскорее, если можно.

Мы прошли по коридору. Он был похож на гостиничный — двери налево, двери направо. Толстая краснощекая женщина в беленьком коротком халатике стучала в одну из дверей.

— Мила! Мила!.. Вот заспалась, господи! Да открой же, это я — Глаша!..

— В чем дело, Табакова? — спросил старпом

— Достучаться до Милочки не могу. Скажи, спит как крепко. А я с дежурства только, вот на койку свою не попаду.

Тут дверь открылась и на пороге возникла сама Милочка Щуркина, весьма натурально протирающая глазки.

— Это ты, Глаша... Извини, заспалась я... Ох, простите!..

Милочка увидела нас и запахнула воротник халатика. Все это выглядело вполне естественно, но я ей уже не верила.

— Эмилия Щуркина, — обратился к ней старпом. — Вот товарищи из таможни. У них дело до вас.

— Дело? — удивилась Милочка. — Пожалуйста...

Несколько минут спустя присутствующие здесь смогли убедиться, что перед нами выступала способная актриса. Ее непосредственность произвела впечатление не только на старпома, но и на Ковалева, кажется. Однако документы были у него, и он обратился к женщине в белом халатике:

— Товарищ Табакова, вы живете в одной каюте с гражданкой Щуркиной?

Он с профессиональной четкостью подчеркнул слова «товарищ» и «гражданка». А Табакова только сейчас заметила нас, посторонних людей, и растерянно одернула полы своего кургузого халатика.

— Да, вместе... — пролепетала она.

— Мы обязаны провести обыск в вашей каюте. В личных вещах гражданки Щуркиной. Я приглашаю вас быть понятой.

— Понятой?..

— Свидетельницей.

— Я не знаю... хорошо, я буду свидетельницей. Обыск?..

— Да, обыск, — повернулся Ковалев к Милочке. — Вот предписание, ознакомьтесь.

Он протянул Милочке ордер, но она только покачала головой.

— Я не понимаю... пожалуйста! А в чем дело, что вы собираетесь у меня искать?

В коридоре уже начали собираться любопытные из судовой команды.

— Пройдемте в каюту, — предложил Ковалев.

Он быстрее меня вошел в свою роль, хозяйским жестом пропустил Милочку в каюту, следом Табакову, меня, старпома и вошел сам. В двери торчал ключ, он повернул его.

— Гражданка Щуркина Эмилия Владиславовна?

— Да, это я.

— Ваши документы, пожалуйста... Спасибо! Вы подозреваетесь в том, что везете с собой большую сумму денег.

— Что вы, каких денег?

— Не принадлежащих вам и не заработанных вами, — вставила я.

— А... — Милочка как будто только что заметила меня. — Здравствуйте, мы с вами...

— Да, я у вас была. Так вот, мы спрашиваем вас, не везете ли вы с собой деньги, наши или иностранные, большую сумму?

— Большую сумму?

— Скажем, несколько тысяч рублей.

— Что вы, откуда?..

— Значит, — опять вступил Ковалев, — вы утверждаете, что с вами, в ваших вещах таких денег нет?

— Конечно, откуда бы?

— Тогда разрешите осмотреть ваши личные вещи. Где ваша койка?

— Вот эта.

— Товарищ Табакова, присядьте, пожалуйста, на свою койку. Товарищ старпом, вы можете присутствовать в роли второго понятого?.. Можете, очень хорошо. Вот табуретка. А вы, Евгения Сергеевна, пока рядом с товарищем Табаковой. Вы разрешите?

— Конечно, пожалуйста! — подвинулась Табакова.

Ковалев принялся за осмотр половины каюты, которую занимала койка и вещи Милочки. Признаться, я смотрела не на него, я смотрела на Милочку. Она стояла возле стола, лицом к нам, опершись о стол закинутыми за спину руками. Халатик на ней был затянут пояском. И вот я смотрела на этот поясок, который туго перетягивал пополневшую талию Милочки.

— Откройте, пожалуйста, ваш чемодан, — попросил Ковалев.

Милочка поставила чемодан на кровать, отстегнула крышку. Я не смотрела на чемодан, я знала, что в чемодане денег нет. Деньги были здесь, в каюте, но не в чемодане.

Я взглянула Милочке в лицо. Но ее маленькие настороженные глазки бесстрашно встретили мой взгляд. Да, все-таки она была достойная дочь своего отца.

— Товарищи мужчины! — обратилась я. — Могу я попросить вас покинуть на время каюту?

Старпом удивленно глянул на меня, но Ковалев понял сразу — все же он был настоящий оперативник. Он кивнул мне, открыл дверь, пригласил старпома.

— Пожалуйста, выйдемте на минутку.

Я подождала, когда за ними закроется дверь.

Милочка по-прежнему стояла возле стола. Она смотрела на меня, а я на нее. Тень беспокойства появилась на ее лице.

— Снимите ваш халат! — тихо сказала я.

— Что?

— Не нужно, хватит уже. Снимите халат, покажите, что у вас под ним.

— Как вы смеете?

— Смею.

Я встала с койки, достала из заднего кармана брюк служебное удостоверение, раскрыла его, показала. Милочка, как бы не доверяя, взяла удостоверение, откинула свободной рукой волосы, упавшие на глаза. Долго вчитывалась, затем медленно сложила удостоверение. У нее вздрогнули губы.

Она швырнула удостоверение мне в лицо.

Она бросила его сильно и точно, я не ожидала этого, не успела отвернуться. Твердая картонка удостоверения больно ударила чуть ниже левого глаза.

Я слыхала, что у людей в приступе дикой ярости белеют глаза. Я никогда не видела этого раньше и сейчас увидела в первый раз. Глядя на меня маленькими, страшно побелевшими глазками, она громким шепотом выдохнула сквозь сжатые зубы:

— Дрянь... притворщица... казенная дрянь!

— Замолчите, вы!..

Я тут же взяла себя в руки, нагнулась, подняла удостоверение, положила его обратно в карман.

Милочка шагнула к своей кровати, упала возле нее на колени, уткнулась лицом в подушку. Рыданий не было слышно, только плечи ее задрожали мелко-мелко. Табакова глядела на эту сцену, что называется, во все глаза и, конечно, пока не понимала ничего. Мне нужна была вторая свидетельница. Я посмотрела на дрожащие плечи Милочки и решила, что обойдусь и одной.

— Хватит! — сказала я. — Снимите халат. Снимите, что у вас надето под халатом. Быстрее!.. Судно стоит, нам некогда ждать. Или я буду вынуждена просить о помощи мужчин...

Конечно, мы не имели права так делать, я даже не имела права так ей угрожать. Но глаз у меня болел, и сдерживаться мне было трудно.

Не вставая с колен, Милочка непослушными пальцами развязала поясок халата. Что-то расстегнула под ним, сильно дернула. И к моим ногам увесисто упало нечто, похожее на стеганый купальный костюм или длинный корсет. Он был тяжел и набит плотно.

Это его уголок я увидела под подушкой в общежитии...

Милочка села на койку. Она не глядела на меня и уже не плакала. Губы ее тряслись, лицо кривилось. Она вытерла глаза рукавом халатика, запахнула его, завязала поясок.

Я открыла дверь.

— Можно войти!

Следом за Ковалевым вошел и старпом.

Оба вопросительно уставились на то, что я держала в руках. Хотя Ковалев, думаю, уже догадался.

— У вас есть нож?

Он достал из кармана перочинный нож, раскрыл, подал мне. Я вспорола одну стежку и вытащила плотную пачку. Срезала обвертку.

— Господи!.. — охнула Табакова. — Денег-то...

Нам некогда было возиться с пересчитыванием, чтобы не задерживать судно. Понятые подписали акт, что у гражданки Щуркиной обнаружен надетый на тело матерчатый корсет с зашитыми в него пачками денег — советских и иностранных.

У капитана нашелся инкассаторский мешок, мы вложили в него корсет, капитан наложил свою печать и выдал нам судовые документы на имя Эмилии Щуркиной.

Взглянуть на нее он не пожелал.

Побледневшая Милочка собрала свои вещи, и мы покинули теплоход. Больше она не произнесла ни слова. Послушно села там, где ей указали. Мотор взревел, катер помчался по темной воде. В порту уже зажгли огни. Так же молча Милочка встала, когда катер привалился бортом к причальной стенке. Ковалев взял мешок и чемодан, пропустил ее вперед.

А я кивнула капитану Звягинцеву и крепко пожала его твердую ладонь.

Милочка ожила в машине... Ковалев сидел за рулем, а я с ней на заднем сиденье. Она привалилась в угол, почти не различимая в наступивших сумерках, да, признаться, я и не смотрела на нее. Машины шли с зажженными фарами, то и дело луч света пробегал по кабине, и тогда краем глаза я видела лицо Милочки.

Уж не знаю, что пришло ей в голову.

Я только заметила, как она вдруг шевельнулась, напряглась, беспокойно задвигалась.

Я успела только крикнуть:

— Ковалев!..

И поймала ее за левую руку. Но она перекинулась через спинку сиденья и вцепилась правой рукой в рулевое колесо.

Ковалев рефлекторно бросил машину вправо: безопаснее было слететь в кювет или удариться о поребрик, чем выскочить на полосу встречного движения, по которой с тяжелым гулом проносились автобусы и тяжелые грузовики. Сделал он это скорее инстинктивно, но и нажать на тормоз тоже успел.

Мы уперлись во что-то колесом. Машина остановилась.

Я держала Милочку за левую руку, Ковалев за правую. Она побарахталась еще немного, хотела ударить меня головой в лицо — я подставила плечо. Тогда она затихла. Мы отпустили ее. Она опять забилась в угол, тяжело дыша.

Ковалев вылез на дорогу:

— Что нам делать с этой истеричкой? Наручников нет. Не связывать же ее...

Он тоже разозлился. Под грузовик мы вполне могли попасть. И удар пришелся бы по левой стороне, по нему и по мне. Имелся у Милочки здесь какой-то расчет или это просто была вспышка ярости и отчаяния — я не знаю.

— Садитесь к ней сюда, — предложила я. — Вам легче ее удержать, чем мне. Да и рядом с вами она успокоится вернее. А я поведу машину. Только водительских прав у меня с собой нет.

— Ладно, — согласился Ковалев. — Если ГАИ остановит, объяснимся как-нибудь.

Я села за руль, Ковалев на мое место. Правую руку положил на спинку переднего сиденья, отгородив таким образом Милочку от меня. Но она на протяжении всего пути даже не шевельнулась ни разу.

Домой от Сочинского отделения милиции я пошла пешком. Ковалев предложил довезти, но я отказалась. Мне нужно было прогуляться перед сном.

Ирина Васильевна сидела возле горячего самовара. И только тут, дома, увидев, как она наливает мне чай, я почувствовала, как устала, как у меня сухо во рту и как я хочу пить. У меня даже руки затряслись, когда я прикоснулась губами к чашке.

— Хорошо прокатилась? — спросила Ирина Васильевна.

— Отлично. Давно не получала такого удовольствия.

— Ну-ну! — только и сказала Ирина Васильевна.

И внимательно посмотрела на меня своими цепкими хитрыми глазками.

Осталось съездить в Краснодар.

Честно говоря, я побаивалась этой поездки. Понимала, что мне предстоит опять трудный разговор, «игра на чужом поле». На душе становилось тревожно, как, скажем, бывало в школе милиции перед экзаменом у кандидата юридических наук подполковника Петрова. Этот желчный старик был убежден, что работа в милиции — занятие мужское, и поэтому спрашивал девушек с особым пристрастием.

Но дело Башкова нужно было заканчивать.

Я уже не опасалась, что он попытается скрыться. Зная размашистую натуру его, считала, что вряд ли он согласится жить как загнанный волк, озираясь и опасаясь каждого встречного. Но, кто знает, что вдруг может прийти ему в голову.

Словом, откладывать поездку было уже нельзя.

Я позвонила в «Бюро находок».

— Сколько? — спросила я Ковалева.

Он сразу понял.

— Восемьдесят тысяч рублей нашими и в иностранной валюте на семнадцать тысяч долларов.

— Только-то?

— Да, всего-навсего. Моя зарплата до самой пенсии, не более того. Что собираетесь делать?

— Ехать нужно к моему бухгалтеру.

— Может быть, вас отвезти?

— Не нужно. Доберусь автобусом.

— Не торопитесь — вижу?

— Как вам сказать... Пока время терпит.

— Подполковник Григорьев хотел бы вас видеть...

— Он у себя?

— Был у себя.

— Тогда немедленно иду к вам.

Ковалев встретил меня у дверей.

Видимо, о моем приходе уже знали и поглядывали на меня с любопытством.

Начальник Ковалева был худощав и быстроглаз. Ему было за пятьдесят, благородная седина уже как следует высеребрила когда-то темные волосы, подстриженные коротким ежиком.

Он вышел из-за стола мне навстречу.

— Смотри, каких полковник Приходько сотрудников себе набирает. У него еще такие есть?

— Не знаю, товарищ подполковник. Я у него недавно. Пока знакома только с его помощником.

— Это оруженосец-то его, Борис Борисович?

— Да, товарищ подполковник.

— А что вы все: «товарищ подполковник, товарищ подполковник!» Это ваш начальник к такой строгой субординации вас приучил?

— Нет, это еще со школы.

— Ах, со школы... Ну, школа — школой, а у меня от этой субординации иногда в ушах звенит. Да вы садитесь, садитесь! И не обращайте внимания, если я по комнате бегать буду. Привычка, знаете, такая, говорить и думать на ходу. Не пробовали?

— Нет, не пробовала.

— Ну, вы еще очень молоды. А мне, старику, для согревания извилин часто побегать хочется.

Стилем разговора Григорьев чем-то напомнил мне моего начальника. Может быть, сказывалось в этом отношение ко мне, молодой женщине, работающей в обстановке и условиях, которые они оба никак не могли признать подходящими для меня.

— Нравится вам у Приходько?

— Нравится.

— Вот-вот, знаю, что нравится. Он на всякие выдумки мастер. И всегда таинственность ценил. Как граф Монте-Кристо. Поэтому молодежь у него работать любит. Романтику в работе он умеет находить. Ведь наша служба, если по правде, только в кино занятная. А на самом деле от одних бумажек угореть можно. Пишешь их, пишешь. Протоколы, донесения, акты-отчеты... Правда, ведь?

— И такое, конечно, есть...

— Тут мне Приходько по телефону про ваши успехи рассказывал. Что ж, победителей и сейчас не судят. Наше начальство тоже такого правила придерживается. Рисковал, получилось — ладно. Не получилось — пеняй на себя. Не так ли?

Подполковник Григорьев пробежался по диагонали кабинета, стремительно повернулся в углу.

— Вот и с Эмилией Щуркиной. Рисковали мы с вами? Рисковали. Конечно, да еще как. Полной-то уверенности не было ни у вас, ни у меня. Если бы деньги не нашли, так нам бы шею намылили. А что было делать? Не моторы ремонтируем, людей исследуем. В уголовном розыске, я считаю, проще. А наш хапуга — он такой скрытный да хитрый, с ним ухо надо востро держать, ворон считать некогда. Нет, с Эмилией Щуркиной — это вы молодец! Даже прокурор поинтересовался, как это нам удалось, это он после, когда все определилось, такой добрый стал. Я ему объясняю: к нам специальный инспектор прибыл из Новосибирска, на интуиции работает... Прокурор просил передать вам его «спасибо». Вот, передаю, с удовольствием.

Я не знала, как и что здесь ответить, и промолчала.

— Значит, едете к своему «подшефному», в Краснодар?

— Еду. Нужно.

— Нужно... А не объясните мне, чего вы вздумали с ним в кошки-мышки играть. Краснодарское отделение уведомить. Цап-царап — и делу конец.

Пришлось рассказать кое-какие подробности. Подполковник Григорьев даже перестал бегать из угла в угол, он остановился возле стола, поглядывая на меня как-то сбоку.

— Вон какие у вас, оказывается, романы с продолжениями... Ну и ну! Если бы я вас не знал, то подумал, что мне басню рассказываете. Значит, это ваше изобретение, можно сказать, а полковник его поддержал. Да он сам-то верит, что Башков поумнеет бегаючи?

Я сказала, что не очень верит.

— Как же он решил его из своих рук выпустить?

— Нужно было узнать, к кому он полетел. Ведь это он, Башков, вывел меня на Щуркина. Правда, я к Щуркину и ехала, но их встреча прибавила мне уверенности, что мы на правильном пути.

— Так-то оно так... А вдруг ваш бухгалтер здесь бы сбежал?

— Полковник на вас надеялся.

— Надеялся... Это хорошо, что он на товарища надеялся. Приятно услышать, конечно... Но ведь в нашем деле на товарища надейся, но и сам не плошай! Я, признаюсь, снял бы прямо с самолета. Конечно, надежды мало, что Башков начал бы рассказывать. Зато на душе спокойнее, здесь он, под руками, искать не нужно... Кто знает, может, вы и правы. Человек — это не таблица умножения. Всего не рассчитаешь. А ваш Приходько смелый. И на психологии он любит поиграть. Чего греха таить — кто бы из нас, начальников, на такое согласился. Раз подозреваемый, да еще из-под стражи сбежал, — хватай и не пущай! А всякие психологические, так сказать, опыты — в этом, мол, пусть суд разбирается. Начальству важно, когда ты дело закончишь и в суд сдашь. Ну и торопишься, естественно. А вот Приходько любит к подследственному приглядеться. И своих следователей этому учит. Вы знаете, сколько ему благодарных писем приходит из колоний, от осужденных, он вам не говорил?.. Вот скромничает. Я сам читал: «...вы первый во мне человека увидели, спасибо вам...» Многим из нас так напишут?.. А Приходько — пишут... Вот это, по-моему, в нашей работе очень важно. И вы тоже так думаете, я знаю. Пока так думаете. Как лет через двадцать думать будете, не поручусь, но пока так думаете.

Подполковник Григорьев опять пробежался по комнате и остановился в другом углу.

— Я вот еще о чем: приедете вы к своему бухгалтеру, все новости расскажете и о Эмилии Щуркиной, и об ее папочке. И поймет Башков, что вы ему последнюю тропочку перекрыли. Не придет ли ему в голову что-нибудь такое.

И он сделал рукой энергичный жест.

— Кто знает... Но думаю, что больше не придет. Это уже раз приходило ему в голову.

— Не от того ли случая у вас меточка осталась?

Я погладила шрамик над бровью:

— Думается мне, что такого он больше уже не повторит. Он человек разнообразный...

— Разнообразный... У вас хоть пистолетик какой с собой имеется?

Я невольно рассмеялась:

— Последний раз держала его еще в школе.

— Хотите, я вам свой подарю? Трофейный, так сказать. В сейфе моем давно лежит. Самый дамский, вот такусенький... Не желаете вооружаться? Ну, вам виднее...

До Краснодара доехала автобусом.

В дорогу взяла с собой потрепанный журнал из запасов на моей книжной полке. В журнале было окончание детективной повести американского писателя Стаута «Бокал шампанского», — что еще берут с собой в автобус или самолет.

Я листала этот роман раньше. Прочитала еще раз о хозяине частного бюро Ниро Вульфе, который, не выходя из-за своего письменного стола, решал уголовные ребусы, пользуясь помощью наемных детективов. По Стауту выходило, что преступное начало — почти как наличие аппендикса, он есть у каждого человека, но вот будет аппендицит или нет — это как бог пошлет...

В Краснодаре оставила журнал в автобусе — пригодится следующему пассажиру.

Адрес Марии Семеновны у меня был.

Долго ехала троллейбусом, почти на окраину города. Наконец, увидела нужный мне чистенький деревянный домишко за щелястым заборчиком. Он дожидался своего скорого сноса, приютившись под боком у новенькой девятиэтажки. На каком-то из этажей находилась квартира сотрудника районной милиции, у окна которой сейчас наблюдал Кузовкин.

Как я убедилась спустя полтора часа, Кузовкин недаром получал свои командировочные, меня, во всяком случае, он разглядел...

Щеколда на покосившейся калитке поднималась размочаленной веревочкой, и весь домик выглядел вполне по-деревенски, если бы не большое — вполстены — современных очертаний окно.

Когда я вошла, за тюлевой занавеской промелькнуло чье-то лицо.

Меня увидели.

Я уже подошла к крыльцу, когда в доме стукнула дверь. На крыльцо вышла Мария Семеновна. Я ее узнала, а она меня — нет, и довольно неприветливо спросила:

— Вам что, гражданка?

Я поднялась на одну ступеньку:

— Здравствуйте, Мария Семеновна!

Она близоруко прищурилась, несколько напряженно улыбнулась:

— Господи! Это же Евгения Сергеевна! Какими ветрами...

Я прошла за ней в переднюю. Пока снимала свою куртку, оглядела вешалку в углу. Нет, там ничего не было из мужской одежды, только возле женских сапожек на полу лежала перчатка, на мой взгляд, великоватая для женской руки. Башков был здесь, значит, он прятался от случайных посетителей, вернее сказать, его прятала Мария Семеновна. Рассказал ли он ей всю правду о себе? То, что он скрывается от следствия, она, должно быть, знала. И все же дала ему приют. Что ж, по-человечески понять ее можно...

Первая комната была, как видно, и кухней, и столовой. Дверь в следующую комнату была закрыта, и оттуда не доносилось ни звука.

Мария Семеновна предложила мне стул, я села спиной к дверям.

С трудом уговорила Марию Семеновну не поить меня чаем. Когда встречают хлебом-солью и ты не сможешь от этого отказаться, потом трудно бывает себя вести, как обязывают обстоятельства. А обстоятельства обязывали меня задать хозяйке неприятный вопрос, на который ей нелегко будет ответить.

Я бы очень хотела, чтобы хозяйка пошла мне навстречу, — тогда можно было обойтись без вопросов. Но она не знала, кто я, и надеяться на это было нечего. Я терпеливо вела обычный разговор, отвечала на дежурные вопросы. Она расспрашивала меня о Петре Иваныче — ее первом муже — и пока ни слова не произнесла о втором.

Я спросила про него.

Я смотрела на нее внимательно. Не хотелось, чтобы Мария Семеновна начала мне врать. Но она по моему тону догадалась, что это не праздное любопытство, смешалась и покраснела.

За моей спиной скрипнула дверь, Мария Семеновна испуганно глянула поверх моего плеча, я с трудом удержалась от желания обернуться.

— Ладно, Мария Семеновна, — услыхала я. — Придется, видимо, мне самому занимать нашу гостью. Ведь пришла она не к тебе, а ко мне. Вернее — за мной. Здравствуйте, Евгения Сергеевна! Опять вы меня удивляете, не ожидал вас здесь встретить.

— Рада вас видеть.

— Так уж и рады? — усмехнулся Башков.

— Конечно, рада, что не приходится вас долго разыскивать и вы сами появляетесь, когда нужны.

Он поставил к столу еще один стул. Сел против меня.

— Опять я вам нужен... Вы мой злой дух, Евгения Сергеевна.

— А может быть, не злой?

— Ладно, не будем играть словами. Мария Семеновна, да не пугайся ты, ничего страшного не случилось. Просто ты знала нашу гостью только как соседку Петра Иваныча, как работника новосибирского Торга, и, конечно, не догадывалась, что она еще и офицер милиции. Ты удивлена? Я в свое время, догадавшись об этом, тоже удивился и куда больше, нежели ты.... Не знаю, какой она товаровед, но инспектор, могу сказать, неплохой. Если бы она была плохим инспектором, то я не сидел бы здесь у тебя, Мария Семеновна, как жук в коробочке. И вообще, все было бы иначе.

— Почему иначе? — спросила я. — Вместо меня здесь сидел бы другой инспектор.

— Может быть, — кивнул он. — Так уж пусть лучше вы... Мария Семеновна, угощай нас чаем. Евгении Сергеевне теперь нет причин отказываться, все уже сказано, все стало на свои места...

Мария Семеновна вскочила, засуетилась, словно обрадовавшись возможности перевести разговор на менее острую тему. Принесла большой термос, чайник. Поставила вазочки с вареньем.

Башков налил мне чаю.

— Свежий, только что заварил. Собирались за стол садиться — вижу в окно: вы идете. Мария Семеновна перепугалась отчаянно. Если бы не она — я и прятаться бы не стал, ей-богу. Просто решил дать ей время успокоиться. Ведь скрываться мне незачем, да и некуда. Даже догадываюсь, что вы мне сейчас скажете. Что напрасно сижу и чего-то жду. Значит, ничего не вышло у Владислава Витальевича?

— Не вышло.

— Я так и подумал.

— И вообще, зря вы ждали Щуркина. Он уже в Москве.

Башков быстро взглянул на меня, хотел что-то спросить или сказать, но промолчал.

Я отодвинула стакан с чаем.

— Что же вы не расскажете, как собирались с Щуркиным сбежать в Болгарию?

— Значит, его все-таки допрашивали?

— Нет. Еще не допрашивали. Это сообщила его дочь. А он еще ничего не знает. Даже не догадывается, что незачем ему ехать в Болгарию. А тем более — в Турцию. У него нет денег.

— Как нет?

— Сколько вы ему здесь дали?

— Двадцать тысяч. Все, что у меня было.

— Не много ли за подложные документы?

— Обещал половину вернуть... Там, за границей. Валютой.

— Щуркин не собирался что-нибудь вам возвращать. Он просто решил присвоить ваши деньги, как присвоил деньги Аллаховой. Хотя и эти деньги не ее, как ваши — не ваши, но не будем уточнять. И ваш Владислав Витальевич не просто вор, он еще очень осторожный вор. Опасаясь, что его накроют на границе с деньгами, он приспособил для своих дел и свою дочь — Милочку Щуркину. Передал ей деньги и валюту. Ее сняли с теплохода.

Башков слушал, не поднимая глаз. Услыхав о Милочке Щуркиной, он только кивнул, как бы говоря, что знает, чего она стоит.

Мария Семеновна сидела, низко склонившись над столом, молча и нервно кроша на тарелку кусочек печенья.

— Щуркину нечего делать ни в Болгарии, ни в Турции, тем более — никому он там без денег не нужен, — закончила я. — Да и вы там никому не нужны. Признаюсь, не думала я, что вы ударитесь в такие бега.

Он положил ложку на стол и так же, как когда-то у меня в комнате, сильно потер лицо ладонями.

Вот тут Мария Семеновна впервые взглянула на него. У нее мелко задрожали губы, но она сдержалась. Вероятно, она все еще любила своего непутевого мужа.

А он улыбнулся криво и безрадостно:

— Вы правы — никому я там не нужен. Ни там, ни здесь. Прости, Мария Семеновна, но такой я и тебе не нужен.

Она молча, порывисто поднялась. Прошла в угол к этажерке с книгами, дрожащими пальцами выдернула из пачки сигарету, закурила. Она так и стояла там, не обернувшись ни разу к нам, сильно и часто затягиваясь и пуская струю дыма в угол под потолок.

— Да, никому... — повторил Башков. — Вот только вам нужен. Вам да полковнику Приходько... мне уже все равно, поверите вы или нет, но когда сюда ехал, не думал я бежать ни в Болгарию, ни в Турцию. Не по себе мне стало в Новосибирске, да и устал я уже, решил немного у Марии Семеновны отсидеться. Вы уж не вините ее за это. Ей я ничего не сказал...

— А я и не виню.

— Перед тем как ехать, я Щуркину в Сочи позвонил. Старые знакомые все-таки. При нем все наши дела с Аллаховой начались. Верили ему и я, и Аллахова. А верить-то, выходит, нельзя было. На деньгах была замешена наша дружба, я это уже здесь понял. По телефону я намекнул ему, что у меня кое-что с собой есть. Он говорит, когда приедешь, зайди. Я и зашел. Пиджак захватил для отвода глаз. Деньги в карманы натолкал. Вот Щуркин и предложил мне эту самую... Турцию. Деньги я ему отдал. Документы он обещал достать, валюту. А я подумал: будь что будет. И не хотелось мне в эту Турцию, да и здесь, вижу, уже не жизнь. И согласился.

Он встал, засунул руки в карманы пиджака, устало повел плечами, ссутулился. Прошелся по комнате, остановился. Еще раз прошелся к столу и обратно.

В далекой юности, когда жив был мой отец, он повел меня в зоологический сад. Остановились возле клетки с волком. Зверь бродил возле решетки и отрешенно смотрел поверх голов стоящих у клетки людей. И во всем его обличье я не почувствовала тогда той волчьей свирепости, о которой рассказывали детские сказки. Я сказала об этом отцу. Он объяснил мне, что волк — хищник, недавно пара волков зарезала в местном совхозе два десятка ягнят. Мне стало жаль ягнят, которых убили злые волки, но сейчас было жалко и волка, и я спросила, можно ли его приучить питаться травой?

— Нет, нельзя! — ответил отец...

Башков опять подошел к столу.

— Что думаете делать? — спросила я.

— А что вы мне предлагаете?

— Моя командировка закончилась, завтра я возвращаюсь в Новосибирск. Могу предложить вам...

Он перебил меня:

— Вы меня задерживаете?

— Я вас приглашаю, — подчеркнула я. — Вам удобнее вернуться в Новосибирск со мной, нежели одному.

— А по приезде сдадите меня полковнику Приходько?

— Вы напрасно торгуетесь. Задержать вас можно было и в Новосибирске. Мы же видели, как вы садились в самолет.

— Вот как...

— Да, так!

— Значит, все еще не потеряли надежды сделать из меня кающегося грешника?

— Так вы летите со мной или нет?

— У меня нет денег, — огрызнулся он.

— Я куплю вам билет.

— Не хочу ехать за ваш счет.

— Я впишу стоимость билета в авансовый отчет по командировке.

Он усмехнулся как бы сам над собой.

— Вам еще не надоело возиться со мной?

— Мне надоело разговаривать с вами в таком тоне.

— Да, да, конечно...

У Марии Семеновны вырвался не то кашель, не то судорожный вздох. Башков быстро оглянулся на нее.

— Хорошо! — сказал он. — До Новосибирска, во всяком случае, нам по пути. Но я вам ничего не обещаю...

— А я и не прошу вас что-либо обещать! — Я встала. — Буду ждать вас завтра в Адлере в аэропорту.

Он устало прикрыл глаза. Сказал тихо:

— Хорошо.

— Не опаздывайте. А то...

— А то?..

— А то билет пропадет... Прощайте, Мария Семеновна! Не поминайте лихом.

Она ничего не ответила, даже не обернулась. Он вышел следом за мной в переднюю, подал мне куртку.

По зеленому дворику я вышла на улицу. Металлически резко щелкнула щеколда. Не сразу сообразила, в какую сторону идти к троллейбусной остановке. Возле крайнего подъезда девятиэтажки сидел на скамейке молодой человек в сером плаще и кепке и весьма внимательно просматривал газету. Я невольно зацепилась за него взглядом. Люди его возраста обычно не сидят в одиночестве с газетами — находят более интересные занятия.

Я прошла мимо него. Проверяя свою догадку, быстро обернулась. Молодой человек сложил газету и направился к подъезду. Наверное, сейчас поднимается в квартиру, откуда хорошо просматривался весь дворик соседнего домика.

Можно было догадаться, что подполковник Григорьев по телефону распорядился, чтобы сержант Кузовкин спустился вниз и был поближе к месту моей встречи с Башковым.

Так, на всякий пожарный случай...

За вечерним чаем Ирина Васильевна спросила сочувственно:

— Невесела приехала из гостей?

И в самом деле я еще и еще перебирала в памяти свой разговор с Башковым, словно бы прокручивала раз за разом запись на магнитофонной ленте и, слушая себя, искала более убедительные, более точные слова, которые нужно было сказать и которые я так и не сказала. Впрочем, я не находила этих слов и сейчас. Мне не хотелось думать, что темная душа Башкова уже закрыта для хороших слов и хороших поступков на тяжелый замок...

В Управлении Ковалева не было. Я сделала заявку на два билета, на самолет. Называя фамилию своего попутчика, вначале обмолвилась, произнесла настоящую, потом спохватилась и переправила на ту, под которой Башков прилетел сюда.

Нужно было проститься с заботливым подполковником Григорьевым.

Я увидела его в коридоре.

— Ну-ка, ну-ка! Зайдемте ко мне. Поделитесь со мной, стариком, вашими молодежными приемами в наставлении грешников на путь праведный.

Мы поднялись в его кабинет. Он предложил мне кресло, а сам опять, уже привычно для меня, забегал по кабинету от стены к стене и из угла в угол.

Подполковник слушал меня внимательно.

— Придет, думаете?.. Впрочем, я тоже думаю, что придет. И в Новосибирск полетит, конечно, — деваться ему уже некуда. Ну, а там-то? Телеграфировать, чтобы вас наряд милиции встречал, вы — как я понимаю — не будете. Джентльменское соглашение, так сказать...

— Телеграфировать не буду. Но и уверенности, что он меня там не покинет, никакой у меня нет.

— Понимаю. Уж очень быстро согласился. Сообразил, что с вами безопаснее вернуться. Так думаете?

— Примерно так.

— А если он все же спрячется? Правда, денег у него сейчас нет, прятаться уже труднее. Хлопот-то сколько — разыскивать...

Не дождавшись моего ответа, — да и что я могла ответить подполковнику Григорьеву, — он снова заговорил:

— Грешен, думаю, опережает Приходько время. Конечно, общество развивается, НТР и все прочее. Формируется человек по-новому. Обеспеченнее стал, образованнее — обязательное среднее... Телевизор каждый день смотрит. И наш хапуга на уровень тянется. Своего ближнего уже не обкрадет — карманников не стало, домушников тоже мало — не профессия! Стыдно! Но вот в государственный карман руку запустить — это еще можно. И ведь не от нужды лихой, а чтобы лишний рубль в кармане забренчал. И дача есть, и машина, и ковры, и Рижское взморье — нет, всё мало. Пока мы не придержим. По старинке — за ушко! Интересно, что нам в будущем светит, как вы думаете, Евгения Сергеевна?.. Преступников не будет, а будут нарушители общественного порядка. Вежливые такие нарушители, культурные. И мы, хранители порядка, будем их к себе приглашать по телефону, или что там будет — видеофон, что ли. «Уважаемый гражданин, не заглянете ли к нам в свободное время...»

Подполковник Григорьев очень похоже передал интонации моего начальника, я улыбнулась невольно.

— Вот жизнь у нас начнется, а?.. Только я через два года на пенсию уйду. Ну их, устал уже! Это уже вы будете в беломраморных дворцах их перевоспитывать. А на мой век этого добра, вроде Эмилии Щуркиной, еще хватит.

— А как со Щуркиным?

— Путешествие в Болгарию ему отменили. Обходительно попросили прибыть в Сочи для дачи дополнительных разъяснений. Дочь все на папу с мамой свалила. И деньги не ее, и она тут ни при чем. И за границу не собиралась — ее, видите ли, папочка уговорил. Хотите почитать?

— Нет, не хочу!

Вероятно, это прозвучало у меня излишне категорично, и подполковник Григорьев глянул на меня понимающе, с сочувствием.

— Надоели, чувствую. Вам, молодой женщине, и с этим жульем возиться. Уж на что я — старый зубр, привык вроде, а тоже временами устаю навоз разгребать. Ведь этот навоз куда гаже настоящего. На том — хлеб, цветы вырастить можно. А на этом? Послал я копии допросов Приходько, пусть покажет мамочке, посмотрит она, какое добро вырастила. А если говорят, что дочь характером чаще всего в отца, то, надо полагать, и Щуркин такого же поля ягода...

Он проводил меня до дверей.

— Привет сердечный вашему начальнику передавайте, как водится... И знаете, нравится мне, что Башков согласился с вами вернуться. Что там дальше будет — не знаю. Но вот сейчас, сам, без конвоя!.. Рассказывать буду — не поверят. Фантастика!..

В Адлеровский аэропорт меня отвез, конечно, все тот же Ковалев.

Перед зданием аэропорта он, вдруг притормозив, свернул в аллейку, за пышные кусты какой-то незнакомой мне южной растительности. Я не поняла.

— Сидит! — сказал Ковалев.

— Кто сидит?

— Взгляните вон туда, за кустики.

Я выбралась из машины. В отдалении на скамейке, подняв воротник пальто, нахлобучив серую шапку, одиноко сидел Башков. Хмурый, неподвижный. На других скамейках сидели люди по двое, по трое, с ним же рядом никого не было.

— Не буду вас провожать, — сказал Ковалев. — Еще застесняется.

Я взяла с заднего сиденья свой «диккенсовский» чемоданчик. Ковалев достал из кармана «Паркер», с которым я ходила в комиссионный магазин.

— От доктора Ватсона, — сказал он. — На память!

Говорят, слово «да» имеет в произношении куда меньше интонаций, нежели слово «нет!». Хорошие чувства тоже выражаются малым запасом слов.

— Спасибо! Большое спасибо вам за все...

Что еще я могла сказать лейтенанту Ковалеву? А он улыбнулся, тронул машину и исчез из моей жизни — может быть, навсегда, — хороший человек, лейтенант Сочинского отделения ОБХСС — Ковалев...

В самолете мы сели на свои места, согласно купленным билетам: Башков — у борта, я — с краю. За дорогу несколько дежурных, ничего не значащих слов. Он уже не разговаривал со мной — видимо, ему было не до того. Он даже не глядел на меня. Как и в аллее на скамейке, сидел сосредоточенный, отстранившийся. Иногда возился в кресле, устраиваясь поудобнее, и опять неподвижно замирал, уставясь в спинку переднего кресла.

Я не вызывала его на беседу, предоставив ему держаться, как он хочет. Даже пробовала задремать.

В Оренбурге самолет делал посадку. Пассажиров попросили пройти в аэровокзал. Когда объявили продолжение рейса, я оказалась в самолете одной из первых, села на свое место, откинулась на спинку сиденья и вдруг забылась в каком-то тревожном полусне. Очнулась, когда взревели моторы, самолет готовился к взлету. Двери были уже закрыты, зажглась надпись: «не курить...»

Место рядом со мной было пустым.

«Ну и черт с ним!» — ожесточилась я. Нервно и зло застегнула ремни. Опять закрыла глаза.

— Вам плохо?

Возле меня стояла стюардесса.

— Нет, спасибо...

Стюардесса улыбнулась и прошла мимо.

Я опять закрыла глаза. Услыхала, как кто-то тяжело подошел ко мне.

— Давно вошел, — сказал Башков. — Увидел, что спите, решил не беспокоить. Занял чье-то пустое кресло. Позвольте, я сяду на свое место. Устали?

— Немножко.

— Крепкие у вас все же нервы, Евгения Сергеевна.

— Если бы. Уснуть не могу.

— Я мешаю?

— Нет, не вы. Мысли о вас мешают.

За иллюминатором самолета внизу виднелась белесая туманная муть. Мы пролетели, наверное, с полтысячи километров, когда он опять заговорил:

— Благодарен я вам, Евгения Сергеевна.

— Это еще за что?

— За то, что не спите из-за меня. Думаете про меня. Не важно, что думаете, важно, что про меня. Вы — единственный человек, который думает обо мне.

— Ваша жена тоже думает.

— Жена... Жена — это совсем другое, она по-своему думает. Обязанность ее такова.

Я хотела сказать, что и моя обязанность такова, но промолчала, он тоже замолчал, отключился. До самого Новосибирска мы не произнесли ни слова. Когда самолет уже сел и очень долго подруливал к своему месту, разворачивался, Башков выпрямился. Я почувствовала, что он глядит на меня, но упрямо не поворачивалась к нему. Он сказал:

— Я могу уйти, Евгения Сергеевна...

Он не спрашивал разрешения, он как бы напоминал мне об уже разрешенном, договоренном.

— Идите...

— Мне хочется быть честным перед вами...

— Вы бы лучше постарались быть честным перед всеми. Что это за выборочная честность? Впрочем, ваше дело. Не буду вас уговаривать. Мне просто по-человечески вас жалко. Не сегодня-завтра вас обложат, будут брать, как медведя в берлоге... Ведь рано или поздно вам придется...

— Не придется!

Я пристально посмотрела на него.

— Я серьезно, Евгения Сергеевна. Без рисовки...

— А ну вас!..

Я отвернулась и закрыла глаза. Слышала, как пассажиры потянулись к выходу.

Я сидела и ждала, когда он уйдет.

Видимо, запасы моей нервной энергии подходили к концу. Я боялась, что из-за какого-нибудь пустяка я сорвусь и даже расплачусь по-бабьи тут же, в самолете, а потом никогда этого себе не прощу.

Он повозился, встал, тихо произнес:

— Спасибо вам.

Я не шевельнулась.

Не открыла глаз, не ответила ничего. И он ушел. Я осталась сидеть.

Знала, что мне нужно быстрее покинуть самолет и с первого автомата позвонить, чтобы срочно гнали «оперативку» к аэропорту, что нужно обо всем сообщить полковнику Приходько... а я все сидела, будто ждала какого-то чуда...

— Что с вами?

Я открыла глаза. Опять она — стюардесса.

— Простите, зазевалась.

Я встала.

Стюардесса опять улыбнулась, подняла с полу листок бумаги, сложенный вчетверо.

— У вас упало что-то.

— Это, кажется, не мое.

— Бумага лежала у вас на коленях.

Я развернула листок. И увидела длинный столбик цифр. Номера, даты, суммы в рублях. Не сразу поняла, что это такое.

Стюардесса вопросительно глядела на меня.

— Да, вы правы, — сказала я. — Спасибо. Это не мое, но это написано для меня.

Город встретил пронзительным ледяным ветром, проникавшим в рукава и за воротник куртки. Колючие снежинки пополам с песком больно хлестали по щекам, песок хрустел на зубах. С аэровокзала позвонила Борису Борисовичу, мне никто не ответил.

Зато Петра Иваныча, приехав, застала дома.

Обрадовался он мне очень. Помог снять мокрую куртку, разыскал и принес мои шлепанцы. Терпеливо ждал за дверью, пока я переодевалась, и с трудом расстался со мной, когда я направилась в ванную.

Увы! горячей воды не оказалось.

— Только что была, — оправдывался Петр Иваныч. — Это наши отопленцы мудрят, чтоб им пусто было. Готовятся, видите ли, к зимнему сезону, линии проверяют, паразиты... Но я могу предложить лучший вариант. Загодя подумал.

— Какой же? Согреете чайник и вымоете меня в тазике?

— Да... — вздохнул он. — А ведь совсем недавно я мыл в тазике свою дочь. Ей сейчас столько же лет, сколько вам. Господи! всего четверть века тому назад. Как жаль, что вам не два года...

— Мне тоже жаль.

— Вот я и предлагаю вам грандиозное мероприятие, для оздоровления вашего тела и души.

Петр Иваныч достал из тумбочки березовый веник.

— Это еще что?

— Не видите — веник, березовый.

— Это я вижу. А что с ним делать?

— Удивительно бестолковая девчонка. Забирайте веник и идите в баню.

Я бог весть сколько лет уже не была в бане, никогда не парилась, вообще представляла это только по кинокартинам. Но... баня так баня! Все равно горячей воды не было, а вымыться и погреться мне было необходимо.

В бане я по инструкции Петра Иваныча распарила в кипятке веник и вошла в парную. На верхней полке какая-то любительница усиленно хлестала себя по спине.

Было нестерпимо жарко. Я присела на нижней ступеньке. С сомнением повертела свой веник. Женщина откинула волосы с лица, и я узнала Жаклин.

Надо же случиться такому!

Мне совсем не хотелось с ней встречаться, тем более здесь. Я готова была уйти, но Жаклин уже разглядела меня.

— Вот встреча... — протянула она. — Ты зачем сюда?

— А вы?

— Ну, я. Жиром обросла, ни в какие брюки не влезаю. А тебе, по-моему, сбавлять нечего.

Она упорно говорила мне «ты». Спустившись на ступеньку ниже, она оглядела меня нагло и вызывающе.

— Вот где свиделись. — Лицо Жаклин было распаренным, красным и неприятным. — Хотя здесь даже лучше, две голые бабы — всё на виду. Понимаю нашего папочку, чего он на тебя позарился.

Жаклин явно напрашивалась на ссору.

— А я все думала, что ты просто очередное папочкино увлечение... Много их было. А ты, оказывается, вон кто, из этих самых...

Веник лежал у меня на коленях Я по одному обрывала с него мокрые листочки.

— Получаешь-то как, поштучно или на окладе?

Я отломила всю ветку.

— Вот что...

Мне казалось, что я говорю спокойно и что выражение лица у меня спокойное, но Жаклин вдруг выпрямилась и даже приподняла руки, как бы защищаясь.

— Вот что! — повторила я. — Твое счастье, что мы здесь, в бане, две голые бабы, как ты изволила выразиться. Но говорить с тобой я не хочу — противно. Поняла? А поэтому уходи отсюда. Ты слышишь, уходи сейчас же...

Она молча сползла по ступенькам и пошла к дверям.

Когда я вернулась домой, там уже пахло кофе «по-бразильски». Петр Иваныч усадил меня на почетное место в углу, налил кофе, поставил сковородку с «фирменными» гренками; открыл банку шпрот, уронил тарелку — к счастью. Принес из своего шкафчика бутылку «лекарственного» коньяку. Мы выпили — «под легкий пар!» — по рюмочке сосудорасширяющего.

Петр Иваныч все разглядывал меня, по-птичьи поворачивая голову с боку на бок; он утверждал, что перемена позиции, как считают йоги, обостряет зрительное восприятие.

— Ну, и что же вы увидели? — спросила я.

— Недовольная вернулась с юга. Не все получилось?

Мне пришлось согласиться:

— Да, не все.

— Но в море, хотя бы, выкупалась?

— Куда там. Холодно было.

— Вот вам и юг! А у нас было тепло. Мы с Максимом даже на рыбалку ездили.

— Не знала, что вы еще и рыбак.

— Она не знала! Да я...

— Только не показывайте, каких вы ловили щук, а то посуду побьете. Скажите, как там Максим?

— Все в норме у него. Сегодня был, уехал. Я говорю, подожди, Евгения Сергеевна приедет.

— Вам-то кто это сказал?

— Чувствовал.

— Ну, разве так... А куда на море ездили?

— Туда же, в Шарап. Попросил Максима показать, где он вас нашел. Побывали на островке, куда вас волной выбросило. Вот я там и подумал — повезло! Чуть в сторону — и вас бы пронесло мимо. До другого берега там километров семь-восемь, не менее.

— Да, повезло...

— Еще кофе?

— Нет, спасибо.

— Полчаса тому назад, без вас, значит, мужской голос звонил. Серьезный мужской голос, кажется, с погонами. Я сказал, что вы пошли в баню.

— Вы что — серьезно?

— Вполне. А что особенного — пошла в баню! Хотя я не помню, может, я сказал, что пошла на концерт, в консерваторию, слушать Баха...

Нет, с Петром Иванычем невозможно было разговаривать серьезно.

— Я не о том. Почему сразу мне не сказали?

— Что я должен был сказать?

— Что мне звонил этот... мужской голос, с погонами.

— А чтобы вы не спеша допили свой кофе. А то суматошились бы... Да не беспокойтесь, позвонит еще... Ну, что я вам говорил?

Звонил Борис Борисович. Поздравил меня с приездом. Спросил, не могу ли я прийти к ним в «домик под часами» к восемнадцати ноль-ноль.

На этот раз двери открыл сам полковник Приходько.

Он шутливо заглянул мне за спину, посмотрел в коридор, даже за дверь. Догадаться о смысле намека было нетрудно.

— Одна, к сожалению, товарищ полковник.

— Вижу. И то хорошо. Рад вас видеть, Евгения Сергеевна. Без вас мы тут с Борисом Борисовичем заскучали. Тихо, ни беспокойства, ни переживаний. Сюжетов нет, словом. Хоть у Бориса Борисовича спросите.

Он вежливо открыл дверь в комнату, пропустил меня вперед.

Я увидела на столе бутылку шампанского, вазу с виноградом. Вошел Борис Борисович с чайником и — подумать только — тарелкой с беляшами. Я ошибочно решила, что здесь счастливое совпадение случайности с моими вкусами.

Мы сели за стол. Борис Борисович разлил шампанское, — уж и не знаю, где он достал бокалы.

Полковник Приходько встал. Мы с Борисом Борисовичем, естественно, тоже.

— Как положено, начнем с торжественной части. Приказом по Управлению лейтенанту Грошевой Евгении Сергеевне за успешное выполнение задания по разоблачению группы расхитителей досрочно присвоено очередное звание старшего лейтенанта, она премирована ручными часами с соответствующей надписью.

Полковник выслушал мой ответ и вручил коробочку.

— В дополнение к приказу я лично, как начальник отдела, благодарю Грошеву Е. С. за удачное завершение операции «Сочинский вариант» и от имени товарищей по работе уполномочен вручить небольшой подарок.

Он положил передо мной на стол новенькие погоны старшего лейтенанта.

Мы сели.

— Ешьте беляши, Евгения Сергеевна. Я как-то Петру Иванычу звонил, о его здравии справлялся. Не надо ли, думаю, чего. Один остался, все-таки. Так он нам сказал, что вы беляши любите, а сладкое не любите. А мы вас пирожными закармливали. Борис Борисович сегодня за беляшами специально к ЦУМу ходил.

Полковник глянул на часы.

— Совещание у генерала в девятнадцать тридцать. Отчитываться будем. Я в том числе. Подполковник Григорьев и письменно, и по телефону сообщил о подробностях в самом восторженном стиле. Слушать его мне, как вашему начальнику, было и приятно, и интересно, но в таком тоне докладывать генералу не будешь. Так что вы расскажите сами.

Я рассказала, как шла по следу Башкова. Как встретилась с Щуркиным и его дочерью. Как мы снимали ее с теплохода. Затем рассказала, как была у Башкова, как мы летели с ним из Сочи.

Здесь я остановилась и вытащила из кармана куртки вчетверо сложенный листок бумаги.

Я подала листок полковнику и объяснила, как он попал ко мне.

Приходько пробежал взглядом по столбикам цифр.

— Скажи, голова какая у человека. Ведь это все он на память написал, уверен. Возьми, Борис Борисович! Сегодня же ревизорам передай. Значит, Евгения Сергеевна, правильно мы не сняли тогда Башкова с самолета. Выходит, оправдался наш риск. Не чурбан же он все-таки — человек. Но вот сам к нам прийти так и не пожелал. И думаю, не придет.

— Я тоже теперь думаю, что не придет.

— Значит, так, Борис Борисович! — Полковник постучал пальцами по столу, помолчал, потом положил ладони на стол. — Башков отказался добровольно явиться. А теперь он нам нужен. По закону нужен. Будем искать. Саввушкин его к себе не пустит, побоится.

— Саввушкин пока на свободе? — спросила я.

— Пока ходит, до поры... К сыну Георгий Ефимович сам не пойдет.

— У сына гараж есть, — сказал Борис Борисович. — Теплый.

— Когда это выяснили?

— Сегодня. Когда проверяли, откуда у сына машина взялась.

— Ну, и как?

— Папин подарок. На ворованные деньги куплена.

— Значит, поставим вопрос о конфискации.

— Сынок — пьяница, соседи по дому жалуются, — продолжал Борис Борисович. — Гулянки на квартире, парни подозрительные шастают. «Малина» целая. И жену сынок подобрал соответственную.

— Жаклин, — подсказала я.

— Эта самая Жаклин по паспорту Анна, — пояснил Борис Борисович. — Уже два раза ее задерживали. Спекулянтка, за коврами в Среднюю Азию ездит, потом здесь продает. Простили ее на первый раз.

— Зря, наверное, простили, — заключил полковник. — Но машину следует конфисковать, это уже точно.

Два дня подряд шел дождь пополам со снегом. Ветер обрывал последние листья, тополя уныло покачивали голыми черными верхушками. В окно даже не хотелось смотреть.

Как обычно, к непогоде побаливала спина.

Ходила в поликлинику, там — вопреки моим ожиданиям — врач продлил бюллетень еще на три дня.

Поехала к Рите Петровне.

На трамвайной остановке увидела Саввушкина — он, очевидно, возвращался с Главного склада. Хотела разойтись с ним, будто не заметила, но не удалось.

Саввушкин растерял свою показную веселость, обычно свойственную ему. Сумрачный, потухший, он заметно похудел за эти дни. Даже со мной разговаривал без присущей ему сладковатой любезности.

Но любопытство у него еще осталось. Впрочем — расчетливое любопытство.

— Отдыхать, говорят, ездили?

О моей поездке знали только в Управлении и дома — Петр Иваныч и Максим.

— В Сочи ездила. К знакомым.

— Хорошо иметь в Сочи знакомых.

— А знакомых иметь всегда хорошо.

Тут я догадалась, что знакомые в Сочи были не только у меня, но и у Саввушкина. Скорее всего, Саввушкину позвонил из Сочи Щуркин после встречи со мной, и Саввушкин мог высказать ему все догадки и предположения на мой счет. Поэтому Щуркин так заторопился с отъездом и попытался отправить с деньгами дочь. Излишек информации на пользу ему не пошел...

— Что же вы сегодня на трамвае? — спросила я.

— А на чем еще?

— Возили вас, кажется.

— Возили... — он колюче взглянул на меня. — Не знаете?

— А что я должна знать?

Он помолчал; но расстройство его оказалось сильнее недоверчивости ко мне.

— Отобрали у Виталия машину. Пострадал за отцовские грехи... Так ничего и не знали?

— Я же сказала.

— Ну-ну! Понятно...

Он явно не верил мне ни на грош. Его глазки пристально буравили меня, выражение их стало откровенно недобрым. Много у него накопилось злости, если она пересилила сейчас обычную его осторожность. Я почувствовала, что Саввушкин без колебаний, даже с великим удовольствием толкнул бы меня под колеса трамвая, если бы это, разумеется, ему безнаказанно сошло.

Не прибавив больше ни слова, он повернулся и шагнул к дверям остановившегося вагона.

Я недолго пробыла на Главном складе. Рита Петровна уехала в управление Торга. Ревизоров тоже не было, видимо, проверяли полученные номера по проводкам в бухгалтерии Торга. Я вернулась домой и увидела возле подъезда знакомый «Запорожец».

Петр Иваныч и Максим играли в шахматы. Максим встал мне навстречу. Я очень ему обрадовалась, обняла и чмокнула в щеку.

— Продолжайте, я отвернусь, — иронично хмыкнул Петр Иваныч.

— Воспитанные люди делают это молча и заранее.

— А я — невоспитанный.

— Не хвастайтесь, это и так заметно. Почему вы не накормили Максима?

— Он утверждает, что не хочет.

— Он воспитанный, не в пример вам, поэтому застенчивый.

— Мы ждали вас, — пояснил Максим. — Петр Иваныч сказал, вы скоро приедете.

— Откуда он мог это знать?.. Хотя он уже объяснял мне, что как-то это чувствует. А вы, Максим, так не можете?

— Нет, я могу только догадываться.

— Тогда догадайтесь, чем я собираюсь вас угостить.

— Что тут догадываться, — злоязычил Петр Иваныч. — Гренки с сыром.

— А что, — заметил Максим. — Гренки с сыром мне очень нравятся.

— Еще бы они тебе не нравились.

— Максим, не слушайте Петра Иваныча. Пойдемте на кухню. Я вас угощу чем-то вкусным. А вот этого вкусного Петр Иваныч не получит ни кусочка, в наказание за свое ехидство.

Конечно, я тут же простила Петра Иваныча, мы пошли на кухню, и я угостила мужчин жареной индейкой, которую успела купить по пути домой. Петр Иваныч вытащил было коньяк, но вспомнил, что Максим на машине и ему нельзя. Мы пили кофе, Петр Иваныч задирал нас — «молодежь» — рассуждениями на моральные темы. Максим отшучивался за себя и за меня. А я просто смеялась, слушая их пикировку и глядя на них.

Давно мне не было так хорошо и безмятежно-весело.

Уже наступал вечер. Перед тем, как зажечь свет, я глянула в окно и увидела желтую «оперативку» с огоньком на крыше. Она остановилась перед нашими домами, из нее выскочили два милиционера и побежали куда-то за угол. «Оперативка» проехала еще немного и опять остановилась.

Город жил своей вечерней жизнью. И не всем, видно, было так хорошо и беззаботно, как мне...

На другой день мне позвонил полковник Приходько.

— Все верно, — сказал он. — Показали список фальшивых фактур Аллаховой. Надо было вам на нее поглядеть. Не ради какого-то удовольствия, конечно, человековедения ради. Поняла, что молчать бессмысленно. Добавила еще с десяток фактур по своим личным делам.

— И много получается?

— Много... Еще раз спасибо вам, Евгения Сергеевна!

— Мне-то за что? Башкову спасибо скажите.

— Скажу! Как только найдем, обязательно скажу.

Дома у нас, как и на улице, было холодно. Вместе с горячей водой выключили и отопление. Петр Иваныч возмущался, звонил в домоуправление, там ему посоветовали обратиться в теплосеть, тем дело и закончилось. Теплее в комнатах не стало.

Вечером попробовали сыграть в шахматы — не пошло, ссыпали свои черно-белые полки обратно в коробку.

Долго читала в постели. Петру Иванычу тоже не спалось, я слышала, как он брякал стаканами на кухне, должно быть, пил свой облепиховый сок. И конечно, как только уснула, зазвонил телефон.

— Вас девичий голос спрашивает, — сказал в дверь Петр Иваныч.

— Девичий?

— Так мне ухо подсказывает.

Я нехотя натянула халат.

— А еще что оно вам подсказывает?

— Она непорядочная девушка.

Я никак не могла разыскать вторую туфлю.

— Это — почему?

— Порядочные девушки не звонят в одиннадцать часов. В одиннадцать часов они спят.

— Разве?.. А она это слышит?

— Нет, конечно!

Я нашла, наконец, свою туфлю и выбралась в коридор. Пока Петр Иваныч меня ждал и говорил со мной, он держал трубку в кармане пижамы.

— Это я, Жаклин. Здравствуйте!

Я не очень даже удивилась. За эти дни столько свалилось на меня всяческих неожиданностей, что я начала к ним привыкать. Повысился порог восприятия, как объясняли нам на лекциях по психологии.

Жаклин перешла на таинственный шепот, я попросила ее говорить погромче.

— Я из автомата говорю. Вы не обижайтесь на меня... Ну, за баню, ладно?

И сразу же выпалила:

— Папочка наш объявился!

Вот тут я уже не знала, что ей сказать. Неужели Башков спрятался у сына, а Жаклин таким ходом решила поправить в глазах милиции свои покосившиеся делишки? Она вполне могла это сделать. Да, но в таком случае она обратилась бы, вероятно, не ко мне...

— Вы меня слушаете?

— Да-да, слушаю. Он сейчас у вас?

— Нет, он просил вам позвонить. Ему нужно с вами встретиться.

— Зачем?

— Не знаю.

— Почему он сам мне не позвонил?

— Боится выйти на улицу.

— Где он меня ждет?

— Я вас провожу. Я говорю из автомата возле остановки «восьмерки». Знаете?

— Знаю. Ждите меня там. Буду через десять минут.

Петр Иваныч, разумеется, всполошился.

— Это еще куда? Двенадцатый час — не рабочее время.

— Не все у людей укладывается в рабочее время.

— Одевайтесь потеплее!

Я надела джинсы и толстый шерстяной свитер. Тот самый, в котором была на море. Мне в нем всегда везло... Но что надеть на ноги? Сапоги? Тогда джинсы придется выпускать поверх сапог, нехорошо!

— Надевайте ботинки! — посоветовал Петр Иваныч. — Ботинки налезут на шерстяные носки.

Я вытащила из угла туристские ботинки. Уж не помню, по какому случаю их купила, а надевала всего раз или два. Это были тяжелые ботинки на резиновой рубчатой подошве, с твердым, как копыто лошади, каблуком... А ведь могла надеть и сапоги на мягкой микропорке... Сколько еще бывает в нашей жизни таких вот непредугадываемых случайностей, от которых зависит иногда многое...

На улице было темно и холодно. Ветер забрасывал за воротник колючие снежинки. Земля была мерзлая и скользкая, и я почему-то подумала, как неприятно упасть и лежать, прижавшись щекой к этой скользкой холодной земле.

Мне было несколько беспокойно, но и не идти я не могла. Слишком много вложила сил, нервов, переживаний в эту чужую изломанную судьбу, чтобы отказаться от сомнительной встречи... Как Жаклин могла все так верно рассчитать, чтобы выманить меня из дома, не знаю до сих пор. Воистину, нет у женщины более лютого врага, нежели женщина!..

Еще издали я заметила темную фигуру возле телефонной будки. Вначале мне показалось, что там двое, но, подойдя поближе, увидела одну Жаклин, в дубленке и мохеровом беретике. Она вышла мне навстречу.

— Пойдемте, это недалеко.

Мы прошли квартал, свернули в туннель между домами. Жаклин уверенно направилась к рядам индивидуальных гаражей. Я не могла понять, куда она идет, но послушно следовала за ней, скользя и запинаясь на рытвинах и замерзших застругах, следах автомобильных колес.

Свет с улицы сюда не проникал, между гаражами было темно.

Откуда-то сбоку вышли две мужские фигуры, пересекая нам дорогу, Жаклин ойкнула и остановилась. Фигуры подвинулись ближе и материализовались в двух добрых молодцев. Лица их в темноте я разглядеть не могла. Один был повыше и потоньше, второй пониже и пошире, шел вперевалочку, засунув ладони рук в карманы светлых тренировочных брюк.

Они остановились перед нами. Подвинулись ближе. Остро пахнуло водочным перегаром.

Тот, что повыше, протянул руку к Жаклин:

— Подай-ка сумочку!

Жаклин отступила, повернулась ко мне.

А я смотрела на молодцев, и какая-то ненатуральность чувствовалась во всей этой уголовной ситуации. Что именно — понять я не могла, но фальшь ощущалась. Почему-то я ждала, что они скажут: «Девушки, мы пошутили, идите спокойно!»

Тот, что повыше, вырвал у Жаклин сумочку и повесил себе на левое плечо.

— Ребята, что вы, ребята... — залепетала Жаклин.

И это показалось мне тоже ненастоящим.

— Тихо, мымра! — Высокий шагнул ко мне. — Девочка, пошарь в кармашках, на бутылку нам не хватает. Кому говорю!

Он ухватил меня за воротник, я резким движением освободилась.

— Скажи, она еще брыкается.

Вдруг второй схватил меня сзади за локти и заломил руки за спину. Я запоздало рванулась. Но держал он крепко.

Высокий не спеша взял меня за отвороты куртки, неожиданно и сильно ударил ладонью по лицу.

Боли я не почувствовала.

Только сверкнуло что-то перед глазами.

Жаклин за моей спиной твердила сбивчиво: «Ребята, что вы, ребята... возьмите сумочку, только не бейте...»

Высокий ударил еще раз. Я успела чуть нагнуться, и попал он не по лицу, а по голове, прямо по свежему еще шраму.

Вот тут-то мне стало больно.

Возникло ослепляющее ощущение ярости. Я дернулась изо всех сил, но тот, сзади, был тяжелее меня. А длинный левой рукой стянул на моем горле отвороты куртки, чтобы я не могла повернуть голову. Я подумала, что, пожалуй, достану зубами до его руки. Тут что-то блеснуло на его пальце — красноватая искорка, как отблеск тлеющей сигареты.

Я узнала кольцо.

И тут же узнала высокого. Тот самый, кто остановил машину Башкова-младшего возле Дома офицеров, разговаривал с Жаклин, потом уехал вместе с ними и Саввушкиным.

Все стало понятным.

Меня заманили в ловушку, решили проучить. Изобьют и оставят лежать здесь, между гаражей, на холодной мерзлой земле. Это — месть за ушедшее денежное благополучие, за отобранную машину, и режиссура, конечно, Саввушкина...

Что делать?.. Что-то нужно сделать...

Высокий готовился ударить еще раз, я втянула голову в плечи, насколько позволял сдавивший мне горло ворот куртки, нагнулась вперед... и увидела ногу того, кто меня держал сзади, ногу в светлой брючине... Ведь на мне ботинки! Я уже не следила за высоким. Пусть бьет!..

Я согнула колено и что есть силы ударила каблуком по ноге в светлой брючине.

Я почувствовала, что попала. Не хотела бы я быть на его месте, каждый, кто хоть раз ушибал переднюю часть голени, где незакрытая мышцами кость, знает, как это больно. Может быть, я даже сломала ему ногу. Он только охнул глухо, со свистом втянул воздух. Он уже не держал, он сам держался за меня.

А высокий все еще не понимал, что произошло, все еще тянул меня за отвороты куртки, да и реакция у него была плоховатая.

Остальное, как говорят, было делом техники.

В школе милиции на курсе нас было всего две девушки, и лейтенант Забродин специально оставался с нами по вечерам в спортзале. «Вы недостаток физической силы обязаны компенсировать повышенным знанием техники...»

Коренастый опустился на землю, обхватив руками колено. Он покачивался взад-вперед и глухо матерился. Высокий стоял согнувшись, опустив низко голову, не издавая ни звука, и я знала, что ему еще не скоро удастся вздохнуть.

Я шагнула к Жаклин.

Она не стала ни защищаться, ни оправдываться. Прижалась спиной к железной стенке гаража. Ее глаза даже в темноте зло поблескивали, как у кошки. Я с мстительным удовольствием вернула ей одну пощечину. Я ударила хотя и безопасно, но сильно, так что сбила ее с ног.

Не оглядываясь, из гаражного тупичка я направилась прямо к телефонной будке, уже зная, кого там найду. Саввушкин, видимо, принял меня вначале за Жаклин, потом запоздало попытался спрятаться. Я обошла будку кругом и встретилась с ним лицом к лицу. Здесь было светло от уличных фонарей, я могла разглядеть выражение страха на его круглой физиономии.

Не знаю уже, что выражало мое лицо, только он качнулся, как от удара.

— Саввушкин... — сказала я.

Висок у меня болел, в голове шумело, и голос чуть прервался.

— Идите, заберите свою шпану. И свою Жаклин тоже...

Я замолчала, боясь, что не сумею сдержаться, и тогда Саввушкину придется плохо... да и я потом пожалею, что сорвалась... Приказ на арест Саввушкина завтра будет подписан, он этого не знал, но я это уже знала. Я сунула руки в карманы, взглянула в его округлившиеся от страха глазки, маленькие, как у хомяка, и ушла.

Висок болел, и щека наливалась болью.

Я присела на уличную скамейку, сгребла с нее горсть опавших листьев, приложила их к щеке. От листьев пахло тополем, пахло землей, они были холодные, и боль вначале усилилась, но я знала, что она утихнет. И когда она утихла, я встала и побрела домой.

Мои часы показывали половину первого. Я постаралась тихо открыть дверь, но Петр Иваныч не спал. Он вышел из своей комнаты в домашней куртке, — он и не собирался ложиться.

В передней горел свет, я запоздала нагнуться к ботинкам.

— Господи! — только сказал он. — Где это вам повезло?

Больше он не прибавил ни слова. Открыл аптечку, достал бинты, вату, соорудил мне большущий, в пол-лица, компресс, замотал дополнительно теплым шарфом. На кого я стала походить, уж не знаю. Он заставил выпить рюмку «сосудорасширяющего», дал какую-то таблетку, и я отправилась в постель.

Уснула сразу...

Утром, предварительно размотав все шарфы и компрессы, заглянула в зеркало. Конечно, глаз затек, его окружало матовое сияние. Но я ожидала, что буду выглядеть хуже. Видимо, помог компресс, умело поставленный Петром Иванычем.

Я была обязана доложить об этом происшествии. Дозвонилась до Бориса Борисовича. Он порывался было навестить меня, но я его отговорила — не очень хотелось показываться в таком виде.

Целый день просидела дома. Петр Иваныч изображал сиделку возле постели тяжелобольной, я видела, что это доставляет ему удовольствие, и не мешала. А он ни о чем меня не расспрашивал, только временами покряхтывал сочувственно. Днем отлучился на часок, принес полдюжины беляшей — конечно, бегал за ними в пирожковую, — и от товарища — новый номер толстого журнала.

Я весь день читала, ела беляши и чувствовала себя совсем неплохо.

К вечеру опухоль спала. С Петром Иванычем посмотрела международный футбольный матч, — вел передачу Николай Озеров, — а потом отправилась в постель.

Ночью внезапно проснулась.

Часы показывали половину второго. Я накинула халат, вышла в переднюю, думая, что, может быть, что-то случилось с Петром Иванычем. Но он сам выглянул из своей комнаты, накинув на плечи плед.

— Это звонили у дверей, — оказал он. — Спросите, кто там?

С детства привыкла открывать дверь, не спрашивая. Так обычно поступал мой отец, хотя он был работник милиции. Мать, наоборот, всегда спрашивала, даже днем. Привычка отца мне нравилась больше.

Я запахнула халат. И, открыв дверь, увидела Бориса Борисовича.

— Евгения Сергеевна, извините!

Я стояла к нему боком, и на мои синяки он внимания не обратил.

— Ничего, здравствуйте, Борис Борисович!

— Вы нужны полковнику.

— Понимаю. Буду готова через три минуты.

— Подожду вас в машине.

Я закрыла дверь, и тут в прихожей появился Петр Иваныч, наспех натягивая домашнюю куртку.

— Наденьте свитер. И шерстяные носки, обязательно. На улице минусовая температура.

Что-то ворча про себя, он направился на кухню. Когда я одетая вышла из комнаты, он уже стоял у дверей, со стаканом горячего чая, который налил из термоса.

— Я тороплюсь!

— Ничего, подождут. Выпейте, а то замерзнете со сна.

Я отхлебнула из стакана. От чая здорово несло коньяком. Я только покачала головой. Петр Иваныч пригляделся к моему лицу.

— Почти незаметно. Не поворачивайтесь к собеседнику этой стороной. Вот, никогда не думал, что товароведение — такое хлопотное дело...

Я сбежала вниз по лестнице.

На улице было темно, хоть глаз выколи! Только лампочка у соседнего подъезда — наша почему-то не горела — освещала заледеневшие, мутно поблескивающие ступеньки.

Машина стояла за углом.

Борис Борисович открыл мне дверку, я, не хлопая, прикрыла ее за собой, и так же тихо мы отъехали от спящего дома.

А случилось вот что.

Дежурный инспектор на вокзале Новосибирск-Главный заметил среди пассажиров гражданина, похожего на Башкова, — его фотография висела на стенде, возле отделения милиции. Но тут объявили посадку, в толкучке гражданин затерялся в толпе. Поезд отошел, инспектор отправился по вагонам и увидел разыскиваемого в тамбуре. Документов у него не оказалось, инспектор сошел с ним на остановке «Барышевский переезд». Задержанный оказал сопротивление, инспектор — молоденький, неопытный, — схватился за пистолет. Но гражданин сумел вырвать его...

— Сбежал с пистолетом?

— Сбежал, но недалеко. Там охрана, ночной наряд проходил. Словом, держат его.

— Где держат?

— А вот сами увидите. Полковник просил вас привезти.

Мы проехали по ночным улицам города, затем по шоссе. У железнодорожного переезда, в свете фар возник на обочине лейтенант ГАИ. Борис Борисович притормозил.

— К полковнику Приходько? — спросил он.

Лейтенант кивнул и сел на заднее сиденье.

— Через переезд и направо по дороге.

За поселком дорога вышла к лесной опушке. Проехав с километр, мы увидели яркий свет автомобильных фар, выхвативший из тьмы запорошенные снегом сосны.

Фары желтого милицейского «уазика» и «Жигулей» автоинспекции освещали водосток — бетонную трубу, проложенную под насыпью. Труба была около метра в диаметре и метров десять в длину. Оба выхода из нее контролировали сержант и младший лейтенант, причем они старались не показываться в просвете трубы, стояли в стороне. И у того и у другого в руках были пистолеты.

Я выбралась на хрустящую под подошвами мерзлую траву.

— Как в кино! — заметил Борис Борисович.

Да, все это походило на киносъемку. Казалось, что вот в ярком свете прожекторов покажутся актеры и режиссер прокричит в мегафон очередную команду.

Актеров я не увидела, но режиссер был.

В милицейской шинели, в форменной фуражке, низко надвинутой на лоб, привалившись к капоту милицейской «оперативки», стоял полковник Приходько.

Хмуро кивнул на мое приветствие и показал взглядом в сторону трубы:

— Вот, сидит. Отстреливается. У Пилипенко полу шинели прострелил, тот хотел его в лоб взять...

Я уже все поняла.

— Да! — подтвердил полковник. — Хочу, чтобы вы с ним поговорили. В последний раз. Вас выслушает, думаю. Скажите ему, пусть больше не глупит. Все ясно — добегался. Из трубы мы его выкурим, конечно. Лучше ему добровольно выйти.

— Я попробую.

Признаюсь: я помнила совет Петра Иваныча и стояла к полковнику в полупрофиль. Честно говоря, это было наивно — прятать свои синяки, тем более, что Борис Борисович, конечно же, сообщил ему о моих приключениях. Впрочем, в создавшейся обстановке никому не было дела до чьих бы то ни было синяков.

Полковник хотел что-то добавить, но только досадливо махнул рукой.

Я подошла к трубе.

— Куда вы! — остановил меня младший лейтенант. — Он же стреляет.

— Пропусти, Пилипенко! — сказал полковник.

Лейтенант растерянно глянул на полковника и отступил от трубы.

— Вы осторожнее, все-таки... — тихо сказал он.

Я кивнула, давая понять, что ситуация мне ясна и ему нечего беспокоиться. Но лезть в трубу все же не стала.

— Это я! Вы слышите меня?

Башков что-то ответил, я не поняла.

— Я сейчас иду к вам.

Низко нагнувшись, я поползла по трубе, опираясь руками о шершавые холодные стены, задевая своды головой.

Отраженный свет фар проникал в трубу, я могла разглядеть Башкова.

Он сидел, опираясь спиной на стенку трубы. Пистолет лежал на коленях. Он не взял его в руки, не отодвинул, когда я присела рядом.

— Понимаю, — сказал он. — Это полковник вас пригласил.

— Я бы и без приглашения приехала. Если бы знала, что вы в такую нору забрались. Как барсук.

— Все шутите...

— Какие уж тут шутки.

Труба была холодная. Очень холодная. Я подобрала под себя ноги, обхватила колени руками. Видимо, он тоже замерз, поднял воротник пальто, зябко поводил плечами.

Голос его звучал глухо. На меня он не глядел.

— Уговаривать будете?

— Буду. Зачем бы еще полезла сюда?

Я не очень верила, что от моих слов будет здесь какой-либо толк. Но и молчать не могла.

— Вы бы посмотрели, как все это выглядит со стороны. Сидите здесь, в трубе, как загнанный волк. Огрызаетесь и ждете. Чего вы ждете?

— А я ничего не жду. Просто хочу еще полчасика на свободе побыть.

— Это вы называете свободой?!.

Он промолчал.

— Вас просто выкурят отсюда. Зачем вам вся эта возня?

— Не я ее затеял.

— Не передергивайте.

Он откинул голову, опираясь затылком на стенку трубы. Закрыл глаза. Усмехнулся каким-то своим мыслям.

— Вам бы воспитательницей работать, Евгения Сергеевна...

— Мне это уже говорили.

— Правильно говорили. Сеять разумное, доброе...

— Вы считаете, здесь уже нечего сеять?

— Поздно. Земля высохла. Раньше бы... Что ж, я понимаю: провинился — расплачивайся, всё так... Значит, следствие, суд, соответствующая статья... Колония строгого режима, решетка железная. У меня печень больная... к чему мне все это.

Он говорил как человек, который уже все обдумал. Пистолет лежал на его коленях.

— Не обидно? — спросила я.

— А что остается? Не то делал, не так жил. Материальные радости, как говорят. Они дешевые, эти радости, только платить за них нужно очень дорого. Привольная жизнь, беззаботная, сытенькая. Барахло всякое, красивое и не нужное. А оно тоже дорогое — это барахло. Поэтому деньги, деньги... и привыкаешь к этому. А они быстро утекают — и деньги, и радости, и не остается у человека ничего. Обидно за жизнь, прожитую ради этого ничего...

Что-то звякнуло у конца трубы — видимо, лейтенант стукнул нечаянно пистолетом. Башков спокойно посмотрел в ту сторону, опять опустил голову.

— А с Бессоновой получилось нелепо... Когда у вас был, хотел рассказать, да побоялся, что не поверите. Мол, оправдываюсь... Теперь мне оправдываться нечего, чего уж тут... Зашел к ней тогда по старой памяти, ключик-то у меня был... от прежних времен. Выяснить хотел, что она делать думает, — Аллахова упросила. Зашел — она спит. Ночник горит, вижу — пьяная. Сел на стул, думаю, что делать. Разбудить — будет ли толк?.. Тут она сама поднялась, меня увидела: «Ага, говорит, прибежал, забеспокоился!», встала и на кухню прошла, стаканом звякнула — воду пила, похоже. Вернулась, опять легла: «А ты иди, откуда пришел. Завтра в милиции встретимся. А я спать хочу». Вот так и сказала, с шуточкой. Зло меня взяло. «Ах ты, думаю... На чужом несчастье у ОБХСС прощение вымолить хочешь?» Пошел я на кухню... и газ открыл. Поверьте, не ожидал, что так получится. Думал, одуреет немножко, поболеет денька два. А тут — на тебе! Вот так вокруг меня и накрутилось. Выходит, и здесь виноват. Так уж за все и буду отвечать...

Он замолчал, зябко повел плечами.

— Ладно, Евгения Сергеевна, чего вам со мной мерзнуть... Идите.

— Георгий Ефимович, — я первый раз назвала его по имени. — Не нужно, а?.. Отдайте мне пистолет...

— Нет, Евгения Сергеевна. Не дам. Хорошо, конечно, что вы не поленились сюда забраться. Идите, а то простудитесь. Да и я уже замерз.

Он отрешенно отвернулся от меня.

Я выбралась из трубы так же, как забралась в нее.

— Ну, что? — шепотом спросил младший лейтенант.

Я посмотрела на него. Он был очень молод, наверное, только что из школы. Пистолет он держал на весу и даже палец был на спуске, и весь он был готов к действиям и подвигам, и в глазах его так и светился огонек азартного восторга. Я его понимала. Как же, впервые участвует в задержании преступника, да еще вооруженного бандита. Вот, шинель даже прострелили!

— Поставьте пистолет на предохранитель, — посоветовала я. — А то еще невзначай...

Полковник ничего не спросил, — все понял по моему виду.

— Идите, погрейтесь в машине, — сказал он, сердито отвернувшись, но я понимала, что он сердится не на меня, а на упрямца, засевшего в трубе.

Еще не дойдя до машины, я услыхала приглушенный звук выстрела. Я ждала его, поэтому не обернулась, не остановилась. Открыла заднюю дверку кабины, забралась на сиденье, прижалась в углу.

Пришлось достать платок — вытереть глаза.

Но это были не слезы жалости. Это были слезы досады и бессилия, когда встречаешь такое, с чем не можешь ни согласиться, ни примириться, но не имеешь сил и возможности исправить это или предотвратить...

С Аллаховой и всей ее «фирмой» я встретилась уже в зале суда.

Максим заехал за мной на «Запорожце». Одна я бы не пошла. С зимними морозами ко мне опять вернулись боли в ногах и пояснице. Врачи, опять посадив меня на бюллетень, предупредили, что нужно остерегаться холода, простуды, что боли еще будут возвращаться, но к лету должны исчезнуть.

В зале суда на скамейке за барьером я увидела Аллахову и остальных. Аллахова заметно постарела, на округлом ее лице выступили скулы, запали глаза, резче стали морщинки возле губ. Остальные изменились меньше. Только Саввушкин похудел, как будто из него выпустили воздух, когда-то кругленькие, его щечки покрылись мелкими складочками.

Председатель суда читал длинное обвинительное заключение — историю преступлений, начавшуюся еще пять лет тому назад.

Я слушала судью и смотрела на Аллахову. Вдруг она подняла голову, и наши взгляды встретились. И хотя я сидела далеко, она узнала меня. Лицо ее дрогнуло, она глядела на меня несколько секунд, зрители в зале зашушукались. Но Аллахова тут же отвернулась и поникла.

— Пойдемте отсюда! — сказала я Максиму.

На улице светило солнце, ярко и весело поблескивал выпавший снежок. Но я торопилась поскорее вернуться домой.

С трудом забралась на свой этаж.

Петру Иванычу мой вид не понравился. Он и Максим пытались отправить меня в постель, но мне не хотелось оставаться одной. Я устроилась в кресле, а они сели играть в шахматы.

И опять в памяти — в который раз — возник Башков, скорчившийся в холодной цементной трубе... «Они дешевые, эти радости, — вспомнились его слова, — только платить за них нужно очень дорого...»

Петр Иваныч, словно угадав, о чем я думаю, сказал, не отрывая взгляда от доски:

— Да, человек может и должен жить себе на радость и людям на пользу. Мудрости здесь особой не нужно, только захотеть... И еще: не делать ошибочного хода, — заключил он, передвинув фигуру. — Тебе шах, Максим, а через два хода — мат.

Максим подумал и начал заново расставлять фигуры.

— Хорошо в шахматах, — философски заключил Максим, — если ошибся и проиграл — можешь начать новую партию.

И он двинул вперед королевскую пешку.

Приказом по Управлению за успешное расследование дела Аллаховой и всей ее воровской «фирмы» мне, Евгении Сергеевне Грошевой, присвоили следующее звание — старшего лейтенанта, и я уже рассчитывала надеть свою форму, пока хранившуюся в Управлении, и примерить новенькие погоны. Но у моего начальника полковника Приходько появились опять свои соображения.

— Успеете еще обрядиться в мундир, — сказал он. — Подумаешь, чин — один просвет три звездочки. Вот дослужитесь до двух просветов, станете «ваше высокоблагородие», тогда и наденете.

Пришлось вернуться на работу, на главный склад Торга, которым теперь, после Аллаховой, заведовала моя старая знакомая Рита Петровна. Она провела меня товароведом по отделочным материалам, на полставки, так как я все еще числилась студенткой-заочницей Торгового института и липовая моя анкета по-прежнему лежала среди честных анкет прочих заочников, из списков меня не вычеркивали. Работа на складе много времени не занимала, и когда я отлучалась по делам «ведомства полковника Приходько», то мои «отделочные материалы»: разные там облицовочные плитки и сухие штукатурки — спокойно ожидали меня на складе. Рита Петровна — старый торговый работник — женщина была сообразительная и лишних вопросов мне не задавала, даже если они у нее и появлялись...

И вот я опять вошла в знакомый мне «дом под часами» на Красном проспекте, поднялась на третий этаж. И дверь мне открыл все тот же Борис Борисович, капитан Васильев, — правая рука полковника Приходько.

Встреча была назначена на девятнадцать ноль-ноль. Я пришла на полчаса раньше, зная, что Борис Борисович уже на месте. Обычно он был в курсе всех замыслов своего начальника и мог заранее кое-что рассказать. Встретил он меня, как всегда, приветливо, помог снять пальто, подвинул стул к радиатору отопления, помня, что при похолодании у меня частенько побаливает спина от радикулита, который я получила после своих подвигов на Обском море.

Он предложил мне чаю. Я решила дождаться полковника. Борис Борисович понимающе согласился — негоже подчиненным «гонять чаи» в ожидании своего начальства.

— Зачем вы полковнику понадобились, точно не знаю. Сегодня поутру у генерала коротенькое совещание было. Я там не был. А после совещания полковника целый день не видел. У нас тут одно «темное и мокрое» дело появилось, хотя оно и не точно по нашему ведомству, но, думаю, рассказать о нем стоит.

Так я впервые услыхала про Зою Конюхову.

— Поначалу все выглядело достаточно банально — подобралась стайка молодых людей, любителей веселой жизни. Мальчики — девочки, кафе — рестораны, танцы — словом, то самое... И попала в эту компанию молоденькая, совсем еще зеленая девочка. Не разглядела, что парни только снаружи интересные, а по сути пошлые и похабные. Однажды они напоили ее, грязно надругались и выбросили на улицу, как сломанную игрушку. Обыкновенная история, не редкая, к сожалению. Бывали у нас здесь такие девочки, и не раз. Некоторые рассказывали, некоторые молчали от стыда. С травмой на душе, но оставались жить. А вот она не захотела. Да и выпила в тот вечер много, как определили медики. Все и сказалось — алкогольная депрессия, психотравма и девушки не стало...

Борис Борисович сидел возле стола и, легонько постукивая пальцем по клеенке, рассказывал мне эту историю, рассказывал неторопливо, обстоятельно, замолкая иногда на несколько секунд, как бы диктовал стенографистке протокол-заключение и подыскивал точные слова. Он ни разу не сбился с мысли, не забежал вперед, и каждая его фраза была логичным продолжением предыдущей, и слушать его было одно удовольствие, если при этом еще забыть, что он рассказывал не содержание, скажем, прочитанного детектива, а реальную, совсем недавно случившуюся историю, грязную уголовную историю с трагическим кондом... Документов при девушке не нашли, и следователь Никонов — который и приезжал на место происшествия, — получив заключение медицинской экспертизы, из которой следовало, что поступок девушки не просто самоубийство, а такой вот опрометчивый ответ на совершенное над ней преступное насилие, тут же вызвал служебную собаку, снял туфлю с ноги девушки и вернулся на шоссе. Но собака от телефонной кабинки пошла не к девятиэтажке, как ожидали, а вернулась на обочину дороги, прошла десяток метров, спустилась на асфальт... и на этом ее поиск закончился. Судя по всему, девушку сюда доставили на машине, обнаружить какие-либо следы покрышек не удалось.

Следователь Никонов попросил шофера милицейской машины въехать на обочину и осветить фарами место, где стояла телефонная кабинка. И вот тут ему повезло — на мерзлой земле он разглядел уже затоптанный кусочек картона с надписью «Зуб. — 14». Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что это очередь к зубному врачу в одну из поликлиник города. И девушка могла выдернуть его из кармана вместе с носовым платком. По закону парных случаев следователю Никонову повезло второй раз — в первой же поликлинике, куда он обратился, признали картонный квадратик и методом исключения нашли фамилию больной, не явившейся к стоматологу.

Дальше все пошло быстрее.

В тот же день следователь Никонов побывал и в училище, и в общежитии.

Зоя Конюхова поступила в полиграфучилище, окончив восемь классов Тогучинской средней школы. Подруги по общежитию рассказали: по словам Зои, своего отца она не видела никогда, а ее мать, выйдя замуж еще пару раз, устроила дочь в училище, решив, что тем самым выполнила все свои родительские обязанности, и тут же уехала на БАМ, зарабатывать деньгу. Подруги рассказали также, что последние два месяца Зоя частенько, особенно по субботам, возвращалась в общежитие поздно, и от нее попахивало вином. Комендант общежития, не вникая в причины «аморального» поведения, устроила Конюховой разнос, пригрозив выпиской. Зоя Конюхова, обливаясь злыми слезами, заявила, что имеет право на личную жизнь и так далее. Поэтому, когда в прошлую субботу она не вернулась к ночи, подруги решили, что она уехала в Тогучин, пожаловаться на свою судьбу.

Что-либо наводящее на след ее городских знакомых подруги сообщить не могли. Однако добавили, что еще до того, как началось ее «аморальное» поведение, Конюхова, кажется, встречалась с Мишей Севиным из старшей группы линотипистов.

Характеристика, выданная завучем школы в адрес Миши Севина, была довольно прохладной. Правда, записей о каких-либо нарушениях дисциплины в личном деле не было, но и доброго о Севине завуч припомнить ничего не мог.

Поначалу и следователю Никонову Миша Севин не понравился. И разговорился с ним следователь не сразу. Юноша оказался с гонором и заявил, что да, он дружил с Зоей Конюховой, но два месяца тому назад они расстались, больше он с ней не встречается, что это его личное дело и он не собирается об этом что-либо рассказывать. Но узнав, что случилось, смешался, побледнел даже. Следователь было подумал, что он имеет какое-то отношение к этому грязному делу. Когда первое замешательство прошло, Севин рассказал следующее: в их районе есть кафе «Капельки», где по пятницам и субботам выступает джаз и устраиваются танцы. Два месяца тому назад он зашел с ребятами в кафе и увидел Зою за столиком в компании неизвестных ему молодых людей. От объяснений она отказалась, тогда он перестал с ней встречаться, но как-то случайно опять встретил ее возле кафе, в той же компании, и, похоже, — пьяную. Словесные портреты ее спутников нарисовал приблизительно, потом задумался и нерешительно добавил, что, пожалуй, может опознать их при встрече.

Причину своих колебаний он не объяснил, но его предложение было единственной ниточкой, за которую и ухватился следователь Никонов. И по его поручению в очередную пятницу оперуполномоченный лейтенант Сазонов (в гражданской одежде) и Миша Севин отправились в кафе «Капельки».

Кафе было переполнено, но официантка нашла им два места за столиком в уголке.

Танец следовал за танцем, разглядеть кого-либо за плотной толпой не было возможности. Севин решил обойти зал по кругу, поближе приглядеться к присутствующим. Лейтенант Сазонов предупредил его, чтобы он ни в коем случае в какие-либо разговоры не вступал, даже если и кого заметит.

Миша Севин ушел. Через какое-то время он вернулся и заявил, что никого из интересующих их людей не заметил. И сам предложил прийти в следующий вечер. У лейтенанта Сазонова на субботу было запланировано другое мероприятие, но ему понравилось усердие свидетеля, он отложил свои дела и в субботу тоже прибыл в кафе.

Как и в прошлый раз, Севин пошел по кругу, и Сазонов потерял его из виду в плотной толпе танцующих. Он прождал его шесть минут — проверил по часам, — забеспокоился и отправился следом. Обошел зал, затем спустился вниз в вестибюль, где, кроме гардероба, находились и прочие подсобные помещения. Не увидев никого в вестибюле, лейтенант Сазонов, естественно, заглянул в мужской туалет.

Миша Севин лежал на полу, а возле него растерянно топтались два паренька, один из них с испугом смотрел на свои окровавленные ладони. По их словам, зайдя в туалет, они увидели молодого человека, запрокинувшегося в одной из кабинок, подумали — пьяный, подняли и заметили на груди кровь.

На какие-либо поиски уже не оставалось времени, и лейтенант Сазонов постарался сделать все, что мог. Он поставил швейцара к дверям туалета, сам позвонил в «скорую» и в милицию.

А тут как раз закончились танцы, вестибюль заполнила шумная толпа, и вести какой-либо розыск уже не представлялось возможным.

«Скорая» приехала, как и положено «скорой», — через какие-то семь минут, но все равно поздно. Все эти семь минут Миша Севин был мертв. «Проникающее ранение грудной клетки, вероятно, задето сердце, болевой шок... умер, не приходя в сознание».

Проверять всех посетителей, покидающих кафе, смысла уже не было. Правда, работники милиции внимательно приглядывались к уходящим, обратили внимание на одного паренька, который уж очень старательно вытирал платком ладони, но оказалось, что он просто стирал с рук следы апельсинового сока.

— Я не собираюсь ни обвинять, ни оправдывать лейтенанта Сазонова, — продолжал Борис Борисович, — хотя можно было поставить ему в вину, что он отпустил Севина одного, но кто из нас, профессионалов, мог бы бросить в него камень — случилось непредвиденное. Так или иначе свидетель погиб, собираясь нам помочь, и тот, кто обязан был быть с ним рядом, не успел его защитить.

Борис Борисович помолчал, смахнул со стола видимые ему одному пылинки.

— Трудно, конечно, заключить, как все произошло. Несомненно, Севин нашел тех, кого искал. Чем-то он себя разоблачил, а те догадались, чем грозит им эта встреча, и его, как единственного свидетеля, решили убрать. И убрали решительно и умело. Орудие убийства нашли на другой день, специально разобрали сливную трубу туалета и в изгибе ее нашли нож, обыкновенный складной нож, типа монтерских ножей, которые продаются в каждом хозяйственном магазине города. Конечно, все отпечатки были смыты с ножа начисто. Ни швейцар, ни гардеробщик ничего подозрительного не заметили. Когда в вестибюль спустился лейтенант Сазонов, там никого посторонних не было, швейцар выяснял отношения с группой ребят, желающих попасть в кафе, а гардеробщик присел за своим барьерчиком, решил перекусить и тоже ничего не видел и не слышал. Правда, он сказал, что минут за десять до поднявшейся суматохи ему предъявил номерок молодой человек, сказав, что забыл в кармане куртки сигареты. Гардеробщик подал ему куртку, и молодой человек тут же вернул ее обратно. Что можно подумать?

— Можно подумать, — согласилась я. — Танцевать, пусть даже со складным ножом в кармане, неудобно, да и незачем. Поэтому нож могли взять из куртки, когда он понадобился.

— К сожалению, личность молодого человека гардеробщик не запомнил, а куртка была как куртка, темная, поролоновая. Вот только вешалка на его куртке была привинчена маленькими болтиками, для крепости, — эту особенность одежды гардеробщик, профессионально, что ли, заметил. Ребят, которые подняли Севина, расспрашивали уже в милиции и порознь, и вместе, и в правдивости их показаний сомнений не возникало. Студенты, неделю тому назад вернулись с практики из села. В вестибюле они тоже никого не видели, но одну существенную деталь все же сообщили. Когда они спускались вниз, на лестнице их остановила девушка. Или она спускалась тоже, или поднималась — этого они не могли решить, но она остановила их и попросила закурить. Показалась им чуточку пьяной, долго и неловко раскручивала сигарету, порвала ее, извинилась, попросила вторую, долго прикуривала. И вот, после того что они увидели в туалете и услышали в милиции, у них появилось подозрение, что она просто старалась их на лестнице задержать. А если так, то она знала, что происходит в туалетной комнате, дала возможность кому-то свести счеты с Севиным, а потом спрятаться в углу за шторой и, когда Сазонов вошел в туалет, подняться наверх. К сожалению, про девушку они вспомнили уже после расспросов в милиции, просто до этого не могли связать эту встречу с тем, что произошло. Одета девушка, по их словам, была не то в голубое, не то в зеленое платье — здесь у них единого мнения не было, но лицо ее они запомнили хорошо. Когда работники милиции вместе с ними вернулись в кафе, то было уже поздно. Среди немногих одевающихся посетителей девушки не нашли... Этим пока все и закончилось... Вот такая неприятная история. Конечно, и парня жалко, это само собой, да и на нашей репутации пятно — не сумели свидетеля уберечь. — Борис Борисович глянул на часы. — Что-то задерживается наше начальство, это на него не похоже... Ага, вот и он звонит.

И Борис Борисович пошел открывать дверь.

Полковник Приходько хмуро кивнул мне, устроился за столом. Извинился за опоздание.

— Машина подвела. Выехали из Ордынки и стали прямо на шоссе. Я своему шоферу выговор закатил — у милиции машина на полпути останавливаться никак не должна, понятно, кажется. Спасибо автоинспекторам — подвезли... А вам от Максима Крылова привет. Точно не помню, но думаю, что передавал.

— Спасибо! — только и оставалось ответить мне.

Спросить, зачем мое начальство каталось за сто километров в Ордынку и встречалось там с Максимом, не позволяла субординация, и, хотя полковник держался со мной просто, я старалась ее соблюдать. Но я подумала, что мне и так это расскажут. И даже подумала, что это может иметь какое-то отношение ко мне.

Как обычно, Борис Борисович принес нам по стакану крепкого, со вкусом заваренного, чаю. Полковник выпил один стакан, отказался от второго, что, как я уже знала, было признаком его плохого настроения.

— Про девушку, конечно, рассказал? — спросил он Бориса Борисовича.

— Рассказал.

— И про мальчика?

— И про мальчика рассказал. А что, не нужно было?

— Почему не нужно — мне меньше говорить придется. До сих пор не пойму, как это ты догадываешься, что тебе нужно рассказать, а что нет?

Полковник отодвинул стакан, положил локти на стол.

— Вот так! — насупился он. — Прохлопали мальчика, детективы!

Он произнес это таким тоном, что даже я, не имеющая к этой истории никакого отношения, почувствовала какую-то долю вины. Корпоративное мышление, сказал бы Максим.

— Всего не учтешь, согласен, — продолжал полковник, — и рисковать нам зачастую приходится. Так это нам, наш риск — он по уставу положен. А если случилось, что мы человека, который нам помочь хотел, от ножа уберечь не могли — тут уж никакие оправдания в зачет не идут. Никонову попало, конечно, а Сазонова вообще от дела отстранили. И правильно. Даже не потому, что с него главный спрос, а потому, что он уже себя в кафе засветил, и пользы от него не будет.

Я слушала полковника и жалела лейтенанта Сазонова. Понимала, что у него сейчас на душе, хотя, честно говоря, не могла бы его в чем-то обвинить. Случилось непредвиденное, как сказал Борис Борисович.

— И не осталось ни одной зацепочки, — продолжал полковник. — Так, один мираж зелено-голубой. Официанток расспросить, может, и упомнят, кто где сидел. Только, по-моему, пустое это дело. Официантки — народ болтливый, разговоры пойдут, конечно, и мы виновников вообще от кафе отпугнем, а тогда нам их нипочем не найти. Можно, правда, насильников и поискать — Никонов говорит, что девушку, похоже, на машине привезли. Так ведь еще не зима, все машины на ходу, это мы сколько там шариться будем, всё впотьмах. И подумал я к этому делу с другого боку подойти.

Полковник Приходько как-то вопросительно посмотрел на меня. И вот тут-то я начала соображать, зачем он меня пригласил. Я постаралась спокойно и согласно встретить его взгляд, и чуть заметная тень одобрения появилась в его обычно холодных серых глазах.

— Да, Евгения Сергеевна, вижу — догадываетесь. В надежде на вас я и попросил передать это мутное дело в наш отдел. Должны мы с вами разыскать преступников. Любой ценой должны отыскать. Найдем и об этом в газетах напишем, чтобы люди нашу уверенность почувствовали, что никому мы не позволим безнаказанно покушаться ни на чью-то жизнь, ни на девичью честь. Доверил нам народ такие обязанности, и должны мы их выполнять.

Я не сразу нашлась, что сказать, а мне не хотелось, чтобы полковник расценил мое молчание, как некую неуверенность или еще что.

— Буду стараться, — просто ответила я.

— Я это знаю, — кивнул полковник. — Другого ответа и не ждал, но все равно приятно услышать.

Он опять облокотился на стол, взгляд его потеплел, он даже усмехнулся чуть, видимо, каким-то своим мыслям.

— Тут еще такое дело... Мой начальник сегодня мне лекцию прочитал. Ладно, не при всех, а после заседания. А начал он так: «Это, конечно, хорошо, что полковник Приходько промашку ребят из уголовного розыска принял как свою собственную беду и помощь пообещал, и догадываюсь, на кого он рассчитывает. Так не думает ли полковник Приходько, что уж очень он удобно устроился, законспирировал у себя в отделе молодую женщину, на гулянки с хапугами ее посылает, в Обском море чуть не утопил. Правда, дело Аллаховой закончил «на пятерку» и победителей, вроде бы, не судят, но не слишком ли свободно работает начальник отдела, прямо не отдел, а «сыскное бюро полковника Приходько». Вот так он мне выговаривал, а я молчал. Да и что мог сказать? Прав он, если по правде-то. Спаивал вас у Аллаховой и в Обском море чуть не утопил — было такое. Старый стал, видимо, сам путного ничего посоветовать не мог, и не ожидал, что вы такую разведку боем устроите. Не учел. Угнаться за вами, молодежью, уже не могу. Как, Борис Борисович, может, мне уже пора на бережок — рыбку ловить?

— Так вы рыбку-то, по-моему, сроду не ловили, — заметил Борис Борисович.

— Не ловил, верно. Всю жизнь, как помню, только разную шпану да жуликов ловлю. Значит, поздно мне на рыбную ловлю переучиваться. Я тут сам себе однажды ревизию устроил, подумал: узнай я заранее, что вы надумали на Обское море ехать, отговорил бы вас от лишнего риска, и, кто знает, добрались бы мы до фальшивых накладных Аллаховой? Конечно, не в оправдание себе, просто факты привожу. Но, если бы вы тогда с моря живой не вернулись, я бы из милиции ушел. За ненадобностью, как несоответствующий. Все время я за вас в ответе, Евгения Сергеевна, и не забывал этого ни на минуту. Но и вы не забывайте, прошу вас...

— Я не забываю. Спасибо вам, товарищ полковник...

Что еще я могла сказать в ответ на эти по-отцовски теплые слова?

— И все еще вас в секрете держу. Погоны ваши только издали показал. Хотя и собирался было вам форму вернуть, раздумал пока. И начальство со мной согласилось. Понятно, что последняя ниточка по делу Конюховой и Севина в кафе уходит, другой нет. А в кафе оперуполномоченного в форме не пошлешь. Но сказали мне: «Смотри, полковник, все время по краю ходишь, и везет тебе пока что, везет»! Что ж, ответил я, правильно, везет! И оба по столу постучали, шутя, конечно, но постучали, вот как сейчас.

И полковник Приходько даже без улыбки постучал костяшками пальцев по столу.

— Столешница-то пластмассовая, — ухмыльнулся Борис Борисович.

— Да ну? Тогда я по стулу постучу, стул-то, поди, у тебя все же деревянный... Видите, Евгения Сергеевна, расхвастался я перед начальством и отступать после таких заверений некуда. Ловить будем паразита этого. И поймаем, обязательно поймаем. Налей-ка мне, Борис Борисович, еще стаканчик. Я вот на Евгению Сергеевну посмотрел, и настроение у меня, прямо говорю, улучшилось.

Борис Борисович принес полковнику чаю. Я отказалась. Говорить мне было нечего, спрашивать пока тоже не о чем, и я сидела, что называется, «сложа ручки». Но вот полковник Приходько отодвинул пустой стакан, повозился на стуле за столом, устраиваясь поудобнее, — это означало, что инструкция будет длинная, и я приготовилась слушать. Я никогда и ничего не записывала, память у меня была хорошая, полковник это знал, и похоже, ему нравилось, что у меня с собой даже записной книжки нет. Да и записывать пока тоже было бы нечего, план поиска был несложен поначалу, продолжение его зависело от обстоятельств, которые ни полковник, ни я предугадать бы не смогли.

— По убийству Севина шуму в кафе поднимать не будем. Чтобы эту компанию не спугнуть. Судя по всему, бывают они в кафе часто. Даже если главный виновник и притаился, то остальные, думаю, придут, по старой памяти. Бояться им вроде нечего, подозрений на них нет. Да и мы еще наведем «тень на плетень». В «Вечерке» напечатаем статью, вообще, о работе молодежных кафе, что пока там слаб общественный надзор, имеются случаи злостного хулиганства, виновники задержаны, ведется следствие. На «Капельки» ссылаться не станем, и все это будет сущей правдой — есть у нас задержанные из других кафе. Вот за такой статьей я и ездил к Крылову, — работник он опытный, ему много объяснять не нужно. Он тут же при мне и статью написал. А я ее тут же в редакцию «Вечерки» отвез.

— Статью мог и здесь Петр Иванович написать, — заметила я.

— Мог, конечно. Но я подумал, что кафе — тема молодежная и Крылов, как журналист, более подойдет. Притом у меня была к нему просьба, так сказать, частного порядка.

Мне пора было догадаться, что полковник ездил к Максиму не только за статьей.

— Скажите, Евгения Сергеевна, — спросил он, — вы танцевать любите?

— Не очень.

— Да ну? — как бы весьма удивился полковник. — Так совсем и не танцуете?

— Не совсем, конечно. Кто теперь не танцует, тем более что сейчас на это особого умения не требуется. Было бы настроение...

— Вот, вот — настроение. А пока вы у меня работаете, вам было не до танцев?

— Почему же, танцевала и не раз. По долгу службы даже. На вечере у Аллаховой, с Башковым на его квартире. Но я догадываюсь, вы хотите, чтобы я еще потанцевала.

— Правильно догадываетесь, хочу. Очень хочу. Я даже вам и кавалера подыскал.

Теперь все причины поездки полковника в Ордынку стали понятны. Появляться в кафе одной не с руки, прикреплять ко мне кого-либо в спутники из состава милиции полковник тоже не хотел. А Крылов — журналист, и его появление в кафе никаких подозрений ни у кого не вызовет. И конечно, полковник понимал, что в паре с Максимом я буду чувствовать себя свободнее, нежели с незнакомым мне человеком.

Я кивнула согласно:

— Надеюсь, что мы с вашим кавалером станцуемся.

— Я тоже так думаю, — подытожил полковник, причем опять серьезно, без улыбки, как бы давая понять, что шуткам тут уже нет места, идет обсуждение моментов работы, работы серьезной и нелегкой для меня. — Искать зелено-голубую девушку я поручил людям, даже не нашего городского отделения, вместе с ребятами, которые эту девушку видели. Искать будут осторожно, не дыша, на цыпочках. Как найдут, покажут вам издали и сами со сцены долой, — тут полковник глянул на меня и вздохнул чуть. — На этом мой сценарий и заканчивается. Дальше начинается ваша импровизация с Максимом Крыловым. Ваша партия. Как это в балете называется, когда танцуют вдвоем?

— Па-де-де, кажется.

— Вот это самое — па-де-де... Попытаться за эту зелено-голубую зацепиться, а через нее и на остальную компанию выйти. Коли они в это кафе наладились, то — если не спугнуть — еще придут. Молодежь — она осторожничать не умеет. Конечно, пока вы в кафе танцевать будете, мы здесь тоже сложа руки сидеть не станем. Ножичек тот в лаборатории исследуют — может, что-нибудь на нем от хозяина осталось, что не успела смыть вода. Мои Шерлоки Холмсы будут потихоньку район просеивать — машину искать. Если верить собачке, то Конюхову к этой остановке на машине привезли. И почему именно к этой остановке, а не к какой другой? Над этим уже здесь мы будем голову ломать. А вам, главное, за зелено-голубую зацепиться.

— А может, она к нашей истории ни с какого боку? Простая случайность.

— И такое может оказаться. Что делать — версию эту нужно доработать, другой нет. И здесь Максим Крылов вам не везде помощник, придется действовать одной, я думаю. Соло, так сказать.

Полковник Приходько опять взглянул на меня и опять нахмурился. Догадаться, о чем он подумал, мне уже было нетрудно.

— Да, Евгения Сергеевна, да! Пожалейте вы меня, старого, чтобы мне по ночам спокойно спалось. Не испытывайте судьбу, без крайней-то необходимости. Рискованный вы все же человек. А ведь эти молодцы — это вам не наши жулики-хапуги, это молодые люди, и уж коли они за нож взялись... их на сентиментальной лирике не купишь... Единственно, чем мы поначалу сможем вам помочь: там на задах кафе переулочек есть, и в нем по субботам будет стоять машина, «москвичок» зелененький, номер у него 32-71. Шофер в нем наш, естественно, и по радио связь с нами через телефон у дежурного. Это на всякий пожарный случай. Не забудете номер?

— Не забуду, — пообещала я.

Итак... Опять мне предстояло входить в чужой образ, выдавать себя за женщину, которой я не хотела бы в настоящей жизни быть.

Мне на самом деле было нелегко.

Когда-то я успешно играла на студенческой сцене, и там, если мне удавалась роль, были довольны и зрители, и я сама. Но то было искусство, а оно всегда несет радость. Сейчас от того, как я сыграю свою роль, у кого-то надолго сломается жизнь.

Все верно — совершивший зло должен быть наказан. Это закон — мера социальной защиты. Нарушитель с этим не согласен, он прячется. Почти всегда. Прежде чем наказать, его нужно найти. Его можно искать явочным порядком. Современный Шерлок Холмс находит нарушителя, применяя изощренные методы современной дедукции, и мы неизменно уважаем такого Шерлока Холмса. Иногда его уважает даже сам преступник.

В моем случае не так. Мне придется отыскать нарушителя, прячась и подглядывая. И частым приемом моего поиска будет обыкновенная ложь. Ложь — это всегда нехорошо, чего уж хорошего... Но Закон не допускает исключений, и нарушитель должен быть найден.

Любой ценой?..

На этот вопрос нет однозначного ответа. И в моем случае цену поиска определяю только я.

Это была элементарная схема моих рассуждений, которая объясняла, почему мне было нелегко. Преступнику повезло, ему удалось замести все следы, и обязательства, взятые полковником, вынуждали его применить, возможно, единственно надежный способ расследования...

Уже дома, готовясь к посещению кафе, я серьезно задумалась: а в чем я туда пойду. Я должна привлечь чье-то внимание, значит, должна выглядеть соответственно своей роли: молодая незамужняя женщина, не очень строгого поведения, само собой... торговый работник — значит, какие-то возможности одеться. Я могу пойти в кафе и в платье и в брюках. Но брюки — это желательно джинсы «Ренглер». Я знала, конечно, что в последнее время в моду вошли комбинезоны и брюки «бананы». Ни «Ренглера», ни «бананов» в моем гардеробе не было.

Я решила поначалу обойтись тем, что есть. Но все-таки недооценила предусмотрительности начальника. Полковник Приходько, как обычно, продумал все мелочи и учел все возможности, которые были в поле его предвидения.

Я еще размышляла у открытой дверки шкафа, когда нам в дверь позвонили.

Посыльный — молодой человек в пуховой куртке и отечественных джинсах — принес большую картонную коробку. На мой вопрос: не ошибся ли он адресом, так как мы ничего не заказывали, он сказал, что принес точно, куда нужно. Я спросила — откуда у него такая уверенность, он взглянул на меня еще раз и сказал, что все верно, добавив «до свидания!», ушел, оставив меня стоять с коробкой в руках.

— Любопытное кино! — изрек возникший за моей спиной Петр Иванович. — Раньше в таких коробках кавалеры присылали бальные платья дамам своего сердца.

— Вы начитались Бальзака, — заявила я. — Но в данном случае, кажется, недалеки от истины. Если исключить даму сердца, пожалуй.

— А кавалер?

— Да и кавалер, догадываюсь, не тот. Не бальзаковский.

Я развязала ленточку на коробке. На самом деле — там было платье. Вернее, не платье, а тот самый комбинезон. Материал, из которого он был сшит, выглядел скромным на вид. Но я ведь была еще и товаровед и могла распознать качество изделия. На месте была и «фирма» — черная полоска с золотыми буквами на нагрудном кармане, конечно, это был тот самый комбинезон «Ренглер» и о таком комбинезоне женщина моего возраста и другого настроя могла только мечтать.

— Там еще что-то лежит, — заметил Петр Иванович.

Я достала из коробки и развернула бумагу — это оказалась изящная сумочка под цвет комбинезона. Мало того — в сумочке лежала пачка сигарет «Мальборо» и зажигалка фирмы «Ронсон».

Полковник Приходько, как мог, использовал свои возможности.

Петру Ивановичу догадаться о «кавалере» было уже нетрудно, как и сделать вывод, что мне опять предстоит работа «на вражеской территории». Настроения это ему не прибавило, но он соблюдал правила игры и ни о чем меня не спросил.

— Ваша новая спецодежда, — только заметил он.

— Вы намекаете на рабочий покрой? — попробовала отшутиться я.

— Намекаю. Для строителя-штукатура одежда вполне подходящая.

— А в сумочке удобно носить мастерок, — поддержала я.

Полковник Приходько профессионально точно определил мой размер — комбинезон пришелся как нельзя по фигуре. Мне хотелось, естественно, поглядеть, как я в нем выгляжу — мое комнатное зеркало позволяло это сделать только по частям. Большое зеркало имелось в комнате Петра Иваныча — осталось от его жены, он собирался выставить его в переднюю, для меня, но в передней не находилось места. Я направилась к Петру Иванычу. Чтобы меня не стеснять, он вышел на кухню. Я было хотела сказать, что он мне не мешает, но сообразила, что таких слов в данной ситуации говорить мужчине — какого бы возраста он ни был — мне не следовало.

Наглядевшись, я направилась на кухню, показаться Петру Иванычу.

Он кивнул одобрительно.

— Нормально. Как говорят наши высокоученые дети, которым школьный курс русской литературы, к сожалению, не помог обогатить словарный запас.

— Но вы, как-никак, дополнительно упражнялись в русском языке, — напрашивалась я.

— Упражнялся, — сказал Петр Иваныч, — что ж, «моей Людмиле любая шапка хороша...» — уклонился он. — Но, как я понимаю, такое одеяние требует и соответствующую обувь — что-то лаковое и, желательно, на высоком каблуке. Я ни разу не видел вас на высоком каблуке. Видимо, это идет от привычки твердо стоять на земле, а высокий каблук создает ощущение зыбкости, неустойчивости. Кстати — не примите как комплимент, — классические формы тоже обходят высокий каблук. Могли бы вы, скажем, представить Венеру Милосскую в туфлях на высоком каблуке?

— Не могу, — согласилась я. — Но и, вообще, во что-либо одетой ее не представляю.

— Что ж, вы правы — любая тряпка на ней будет выглядеть пошлостью. Но вернемся к нашим... каблукам. А туристские ботинки на «вибраме» в моду еще не вошли?

— Ну что вы?

— Ничего невероятного. Например, я никогда бы не подумал, что покрой комбинезона станет когда-либо бальным платьем. Тем более что туристские ботинки у вас есть, и почти новые.

— Пожалуй, танцевать в них будет неудобно.

— Ах, вы собираетесь еще и танцевать?

— А что же мне еще остается делать в комбинезоне престижной фирмы «Ренглер»? Хотя... я бы с бо́льшим удовольствием отправилась в нем затирать потолки на соседней девятиэтажке.

Поплакаться в жилетку Петру Иванычу не удалось, в дверь позвонил Максим — я уже знала манеру его звонка.

На Максиме был новый костюм и полосатый яркий галстук, который своей нагловатой вычурностью как нельзя более подходил к моему модному комбинезону.

В руках Максим держал коробку.

— Так-так! — подытожил Петр Иваныч. — Максим при галстуке и тоже с коробкой. А мы как раз только что говорили о твоей коробке.

— О коробке?

— Ну, не о ней, а о том, что внутри. Ты не ошибся номером?

— Кажется, нет, — сразу встревожился Максим. — Тридцать восьмой.

— Не ошиблись, не ошиблись, — сказала я, забирая у него коробку. — Вы никогда не ошибаетесь, Максим. Тем более что сейчас у вас такой эрудированный консультант.

Я уже не стала ни удивляться, ни переспрашивать. Я просто вынула из коробки туфли, надела их и прошлась по передней, прищелкивая высокими каблучками.

Нам не было особой необходимости появляться в «Капельках» слишком рано. Вечерняя программа начиналась в семь часов. Не доезжая до кафе две остановки, мы выбрались из троллейбуса и пошли пешком.

Вечер был ясный и тихий. Подмораживало. На улице уже горели светильники Я шла рядом с Максимом, положив руку на его локоть. Мои новые каблучки задорно постукивали по мерзлому асфальту, однако самочувствие у меня было несколько меланхоличное, не было того настроя, который появляется, когда идешь на интересное «дело».

И все же молодого человека в мохеровом беретике я заметила, думаю, раньше, нежели Максим.

Вернее, раньше обратила на него внимание.

Он шел нам навстречу и, зажав в зубах сигарету, весьма натурально — чуточку излишне натурально — ощупывал карманы в поисках спичек.

Я придержала Максима за локоть.

Молодой человек круто повернулся к нам, и я узнала посыльного, который принес коробку от полковника Приходько. Прохожих поблизости не было, тем не менее он держался как посторонний человек, которому просто понадобились спички.

Максим не курил, но я знала, что сейчас у него есть с собой спички и сигареты, впрочем, и у меня в сумочке лежала пачка «Мальборо» и газовая зажигалка «Ронсон».

Максим неторопливо полез в карман.

— Она сидит за вторым столиком, слева от оркестра, — молодой человек говорил тихо и ожидающе поглядывал, как Максим зажигает спичку. — Брюнетка, в красной вышитой безрукавке и белой блузке — не спутаете. Вместе с ней молодой человек. — Он наклонился, дохнул на спичку, она погасла. — Извините! — сказал он и продолжал: — Вторая пара за столиком наши — практиканты из школы милиции. Когда увидят вас, рассчитаются, и вы займете их места. Официантка — Лиля Прохорова — чаевые берет, не стесняется... — он прикурил от второй спички. — Удачи вам, Евгения Сергеевна, — и не взглянув на меня, прошел мимо.

— Так... — сказал Максим.

— Так, — подтвердила я.

— Значит, пришли. Теперь нам нужно без шуму и пыли проникнуть в это заведение.

Мы подошли к кафе. За стеклом двери висела табличка: «мест нет!». Табличка была выполнена со вкусом, золотыми буквами на черном фоне, что, видимо, должно было утешать посетителя, которому отказывают в приеме. Два молодых человека в пуховых куртках и с хорошей шевелюрой, заменяющей им головные уборы, растерянно переминались у дверей. Очевидно, они уже стучали, но уйти не могли — музыка, доносившаяся из кафе, притягивала их, как магнит.

Максим вежливо потеснил молодых людей и постучал в дверное стекло. Ему пришлось стучать, пока за стеклом не возникла сурово насупленная физиономия швейцара в коричневой «фирменной» куртке. Максим достал удостоверение с крупными буквами «Пресса» на картонной обложке, приложил к стеклу и уверенно, даже не дожидаясь реакции швейцара, приглашающе протянул мне руку. Я, признаться, замешкалась — уж очень чугунная была фигура швейцара, закаленного в битвах у входных дверей, однако он, хотя и без особой готовности — как бы в сомнении, — но приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы Максим успел пропихнуть меня и пробраться сам.

Молодые люди наивно сунулись было следом.

— Куды! — только и сказал швейцар и закрыл дверь на задвижку.

Гардеробщик принял нашу одежду, повесил на один номер, Максим сунул номерок в свой карман. Я кивнула в сторону швейцара:

— Очень похож на вышибалу, которого кинорежиссеры ставят в дверях дореволюционных кабаков.

Максим поправлял галстук перед зеркалом:

— Подходит! — согласился он. — Так ему, наверное, и сейчас, в эпоху цветных телевизоров, частенько приходится выполнять дореволюционные обязанности. Современный человек, — философствовал он, посматривая на меня в зеркало, — когда перепьет, то в манерах своих двигается тоже не в будущее, а в прошлое, иногда довольно далеко. Культура — весьма тонкий налет, водка без труда стирает его начисто.

— А ее здесь подают?

— Водку-то? Конечно, нет. Но легкое вино, думаю, есть. А водку, в конце концов, можно и с собой принести.

В танцевальный зал на второй этаж вела широкая лестница с ковровой дорожкой. Двери в туалет находились где-то под лестницей, за тяжелыми шторами.

Я тихо сказала Максиму:

— Загляните туда, где все случилось.

Он достал сигарету, спички и, прикуривая на ходу, непринужденно направился под лестницу, и я сумела убедиться, что из вестибюля вход в туалетные комнаты фактически не просматривается, что в свое время и учел убийца Миши Севина.

Мы поднялись в зал.

Налево у стены на овальной, приподнятой над полом площадке разместился оркестр: аккордеон, две электрогитары и барабан; точнее, барабанов было несколько — три или четыре малых барабанчика вокруг большого. Лихой широкоплечий «ударник» трудился вовсю, задавая основной ритм.

Середину зала заполняла плотная толпа танцующих. Смотреть на эту беспорядочно шевелящуюся толпу было любопытно, но не более того, каждый изображал, что хотел, не интересуясь, как это выглядит со стороны. Я уже несколько поотвыкла от таких массовых зрелищ, невольно вспомнила, как на одном из прошлых институтских вечеров решили использовать старорежимную польку-бабочку, — мне понравилось, но подруги заявили, что это не современный, слишком «запрограммированный» танец.

На краю эстрадной площадки стоял юноша с бакенбардами и пел в микрофон:

Слова куда как подходили к случаю, который привел нас сюда.

Столики в зале располагались полукругом возле трех стен, я ничего не видела за танцующими, но Максим что-то рассмотрел, оглянулся и я пошла за ним.

Второй столик слева от оркестра, как можно было заключить по приборам, занимали четверо, но сейчас там сидели двое, два молодых человека — один в замшевой куртке, второй в пиджаке. Они не спеша потягивали пиво, рассеянно поглядывали на танцующих. Заметив нас с Максимом, коротко переглянулись и разлили остатки пива по стаканам.

У стены, между зашторенными окнами, стоял просторный «ресторанный» буфет, официантка — видимо, это и была Лиля Прохорова — молодая плотная женщина в модном седом парике выставляла на буфетную полку бутылки из ящика. Максим подошел к официантке, она только развела руками, видимо, ответив, что мест нет. Максим улыбнулся просяще — как он вообще никогда не улыбался — и довольно ловко сунул в кармашек белого передничка зеленую бумажку. Прохорова только покачала головой, оглянулась, соображая, куда можно пристроить пару стульев. И тогда один из молодых людей подозвал официантку, быстро рассчитался, и они оба ушли, даже не взглянув на меня.

Тут и барабанщик лихо отбил заключительные аккорды, стукнул по тарелке. Плотная толпа танцующих распалась на отдельные группы, начала редеть, а места за столиками стали заполняться.

Темно-красную безрукавку я заметила еще издали и успела разглядеть девушку, прежде чем она подошла. Максим усадил меня, но сам продолжал стоять у столика, как бы не желая мешать официантке сменить приборы, а я догадалась, что он тоже заметил девушку в красной безрукавке. Кавалер ее шел следом и замешкался, и Максим предупредительно подвинул девушке стул:

— Пожалуйста!

— Благодарю, — коротко уронила она.

Голос ее был глуховатый, равнодушно-спокойный. Она не взглянула на Максима и опустилась на стул, даже не притронувшись к нему руками, как бы заранее зная, что стул окажется на месте.

Она, вероятно, одних лет со мной, четкие крупные черты лица, тонкие губы и хорошо вылепленный подбородок. Не знаю, как там с интеллектом, но характер у нее несомненно был. Глаза серые и холодные, чуть навыкате — как у артиста Дворжецкого, которого я хорошо запомнила по кинофильму «Бег». Она чуть скользнула взглядом по моему лицу, и я почему-то — совершенно непроизвольно — ощутила непонятный холодок тревожного предчувствия.

«Интуиция должна только помогать отыскивать факты, но не заменять их» — эту заповедь полковника Свиридова, который вел спецдисциплины в школе милиции, я запомнила очень хорошо, хотя бы потому, что сама частенько грешила вот такими интуитивными домыслами и получала серьезные замечания от полковника. Но если мои домыслы в дальнейшем оправдывались, он обязательно отмечал это на очередном семинаре, добавляя: «Однако следователь без интуиции и фантазии никогда не станет хорошим следователем».

Я не собиралась подкреплять своей интуицией предположение ребят, которых эта девушка когда-то задержала на лестнице. А мое тревожное предчувствие могло появиться и оттого, что я частенько в воображении проигрывала эту встречу.

Ее спутник остановился возле стола.

— У нас новые соседи, — сказал он.

— Да, если не возражаете, — ответил Максим.

— Почему же, пожалуйста. Парни до вас здесь сидели, куда как скучные.

У него были тонкие губы и внушительный нос, который этаким утесом возвышался на его плоском лице. На убийцу он в моем представлении не тянул, но ко всему остальному... Впрочем, фразу он построил довольно литературно, проявив если не уровень образования, то наличие, во всяком случае, какой-то начитанности.

Официантка успела заменить нам приборы, фрукты уже лежали в общей вазе на столе. Максим заказал бутылку сухого.

— И еще два фужера, пожалуйста.

— Я вам поставила, — сказала официантка.

— Дополнительно, — попросил Максим.

Следуя правилам хорошего тона, Максим отлил вина в свой фужер, затем наполнил три остальных и свой и подвинул два фужера нашим соседям.

— Не откажитесь, — он приглашающе поднял бокал. — За знакомство!

У меня появилось опасение, что Максим слишком поспешно идет на сближение, но у него все выглядело так мило и непосредственно, что трудно было заподозрить со стороны какой-либо корыстный интерес.

Мы познакомились.

Девушка назвала себя Лара, — не знаю, как она была записана в паспорте, могла быть и Валерией, и Калерией, и Ларисой. Молодой человек, сообщив, что он Вика — Викентий, — особых детективных проблем у меня не вызывал. Пригляделась к его узкоплечей фигуре, чистеньким пальчикам и тому, с каким изяществом он держал тоненькую ножку фужера... — нет, вряд ли эта рука могла ткнуть ножом Мишу Севина, именно ткнуть расчетливо и сильно, а не ударить с размаху, когда не уверен, куда попадешь.

На буфете у Лили Прохоровой стояли в стаканчике белые хризантемы. Максим опять отправился к официантке, еще одна бумажка опустилась в ее кармашек, и он вернулся с двумя хризантемами. Я пристроила цветок в нагрудном кармане комбинезона; у Лары такого кармана не было на безрукавке, я достала из сумочки безопасную булавку (всегда стараюсь иметь при себе пару таких булавок, при необходимости им можно найти и неожиданное применение, в чем я убедилась в той же школе милиции, когда один наш оперативник-практикант вышел из затруднения с помощью такой вот булавки), и Максим учтиво и ловко пристегнул вторую хризантему к отвороту темно-красной безрукавки и заработал сдержанное «благодарю!».

Барабанщик на эстраде приглашающе ударил колотушкой по тарелкам, молодой бард с норвежскими бакенбардами выбросил перед собой черную змейку микрофонного шнура:

Вика поднялся, вопросительно глянул на меня. Тогда и Максим подал руку своей соседке и повел ее следом за нами.

Современный танец хорош тем, что при желании можно установить какую-то дистанцию между собой и партнером и даже замкнуться на себе, не выглядя при этом ни невежей, ни недотрогой. Вика не настаивал на тесном контакте и солировал против меня, резво покачиваясь с боку на бок.

Максим танцевал с Ларой неподалеку от нас, я поймала его взгляд, одобряюще чуть улыбнулась ему, Вика принял это на свой счет и усиленно заработал плечами.

Закончив играть, оркестранты сели за свой столик и принялись за пиво, устроив таким образом длинный перерыв.

Пока Лара не проявляла ко мне какого-либо заметного любопытства, и это меня беспокоило — нужно было как-то закрепить случайное знакомство. Зато Вика усердно старался привлечь мое внимание. Как я уже заметила, в начитанности ему отказать было нельзя, но пользовался он своими знаниями неумело, шутки его были плоски, а темы скучны. Лара слушала Вику со снисходительной усмешкой, и можно было безошибочно заключить, что какими-либо симпатиями у нее он не пользовался. Нет! Если даже направление нашего поиска правильно, не ради него она рисковала тогда на лестнице, это лишний раз убеждало меня, что к приключению в туалете Вика не имеет прямого отношения.

Кафе закрывалось в одиннадцать часов. Наша программа с Максимом была отработана заранее. Где-то после десяти он раза два взглянул на ручные часы.

— Не опоздаешь? — спросила я.

— Пожалуй, нужно идти. Пока до Толмачева доберусь.

— Улетаете? — спросила Лара.

— Да, в командировку. Оставляю вам на вечер Женю. Не давайте ей скучать!

— Постараемся! — с готовностью откликнулся Вика.

— Пойдем, — сказала я Максиму, — я тебя до дверей провожу.

Максим положил на стол деньги, чтобы официантку не обеспокоил наш обоюдный уход, поклонился Ларе, кивнул Вике, и мы спустились в вестибюль.

Получив свое пальто, Максим передал мне номерок с вешалки. Выразительно поглядел на меня. Говорить было нечего, все уже было обговорено заранее, а рядом находились швейцар и гардеробщик. Конечно, он хотел бы сказать, чтобы я вела себя поосторожнее... Я только кивнула ему, поцеловала в щеку и он ушел.

Я вернулась в зал. Лара сидела за столиком одна.

— А Вика? — спросила я.

— Знакомых увидел.

За пятым от нас столиком шумела подвыпившая компания. Вика был среди них.

Я понимала, что кафе вот-вот закроют, это обязывало меня как-то поторопиться. Пока я не знала о Ларе — кроме имени — ровным счетом ничего. Со спокойным холодком она держалась в отдалении, я не находила уместного пути к более тесному знакомству. В любую минуту она могла просто уйти, не приходить больше сюда, и с таким трудом закинутая паутинка может оборваться надолго, если не навсегда.

И пока я маялась, отыскивая какие-либо ходы, полковник Приходько уже нашел их раньше меня.

Лара обратила внимание на мой комбинезон.

Престижность и ценность нынешнего швейного — да и не только швейного — изделия определяется его фирменной маркой, и если раньше ее скромно ставили где-либо на подкладке, то нынешние фавориты моды навязчиво выносят знак своей фирмы на видное место: либо на задний карман, либо спереди, на оторочку грудного кармана, как на моем комбинезоне.

Фирма «Ренглер» была, разумеется, Ларе знакома, и она поинтересовалась, где я сумела достать такой шикарный комбинезон. И когда узнала, что я работаю у самых истоков импортного благополучия, ее интерес ко мне несколько возрос. Я подтвердила свои возможности, рассчитывая, конечно, на полковника Приходько, так как швейный импорт на наш склад обычно не попадал.

— Мне звонить не стоит, телефон у завскладом на столе стоит, — сказала я.

— Понятно. Тогда я вам свой телефон напишу, — она вытащила из стаканчика на столе бумажную салфетку. — Вот только чем?

Я могла бы сказать, что мне достаточно его услышать, но решила не показывать здесь своих способностей, а достала из сумочки долгопишущий стержень от авторучки — в моей сумочке было достаточно таких вроде бы случайных вещей, начиная от кусочка пластилина, уже упомянутых булавок и бритвенного лезвия, завернутого в ленточку лейкопластыря.

Лара записала телефон на салфетке.

— Домашний? — поинтересовалась я.

— Какой домашний? В новостройке живу. Это — поликлиника районная.

— А кого спросить?

— Да, чего же я, — и она приписала: «Лариса Шарапова».

— Врач?

— Стоматолог.

— Это хорошо.

— Чего хорошо?

— Прибегу к вам, когда зубы заболят.

Я засунула салфетку в сумочку. Шарапова подняла бокал, допила вино. Поставила бокал, задумчиво повертела его на столе.

— Скажите...

— Да, — отозвалась я.

— Максим, конечно, вам не муж?

— Конечно, не муж. У Максима жена — геолог. Он сидит в редакции, она путешествует с экспедицией по тайге.

Я немного, что называется, брала грех на душу, так говоря про Максима, — на самом деле у него была жена геолог, только сейчас ее не было в живых. Но сейчас она была мне нужна, я уже догадывалась, в какую сторону повернет наш разговор.

— Счастливая жена, — заключила Лара. — Я бы так не смогла.

— Что не смогли?

— Оставлять мужа одного и не беспокоиться, видимо. Вас-то она хотя бы знает.

— Ах, вы вон о чем... Мой дядя знал Максима еще школьником, он Максиму почти как отец, Максим извечный дядин партнер в шахматы, и я для него значу меньше, чем пешка на шахматной доске.

— Так уж?

— Представьте себе. Я живу у дяди недавно, никого здесь не знаю, никуда не хожу, — я начала играть свою роль. — Сегодня дядя упросил Максима вывести меня в люди. Максиму нужно ехать в командировку, но он согласился показать мне кафе. И вот я здесь, одна. Поэтому так рада нашему застольному знакомству.

Шарапова взглянула на часы.

— Заканчивается наша программа, кафе в одиннадцать закроют.

— Как жаль! — и я забросила еще паутинку. — С удовольствием продолжила бы наш вечер. Но мой дядя рано ложится спать.

Шарапова поколебалась чуть. Лично ее, видимо, не тянуло к продолжению знакомства, но она опять взглянула на черную полоску с золотыми буквами на кармашке моего комбинезона... Вряд ли у меня что-либо получилось бы без забот полковника Приходько.

— Можно пойти ко мне, — нехотя сказала она. — У меня дяди нет.

— Но музыка, надеюсь, есть?

— Вот музыки навалом.

— Ну и чудесно!

— Только соседи, понимаете?

— Мы потихоньку.

— И выпить ничего нет.

— А это мы устроим. — И я забросила еще одну паутинку: — Вот танцор у нас один.

— Танцор? — Шарапова взглянула на меня пытливо, как бы стараясь понять, какой я в эти слова вкладываю смысл. Усмехнулась, — неприятная у нее получилась усмешка, что ж, я сама на нее напрашивалась. — Слушай! — она впервые обратилась ко мне на «ты». — Вон взгляни на тот столик, где Вика. Видишь, он с таким жгучим брюнетом разговаривает. С усами.

— Вижу с усами.

— Пашка Фоминых. Только он себя Полем зовет, как бы по-французски, хотя Францию, пожалуй, на карте не найдет. Экспедитор в гастрономе. Но танцует хорошо, спортсмен, все-таки, в прошлом. Вот его и пригласим для комплекта.

Я вначале было зацепилась за «спортсмена», но тут же сообразила, что Шарапова — по всему похоже — равнодушна и к нему.

— Так он, вроде, в той компании на месте, — сказала я.

— Нет, там случайный набор. Пашка погулять не дурак, а своей зарплаты ему на неделю не хватает.

В это время Вика и черноусый Поль оглянулись на наш столик, видимо, разговор шел обо мне — новая дама в их колоде. Лара коротко махнула рукой, и Вика тут же подошел.

— Чего там Поль отирается?

— Известно чего. Девчонки парня привели с деньгами. Ну и Поль тут же, сбоку.

— Так и думала. Иди зови его, ко мне поедем.

— Кого звать — парня?

— Вика, золото мое бестолковое, Поля зови.

— Так не пойдет.

Я достала из сумочки четвертную, положила ее к деньгам, которые оставил Максим, подвинула их Вике.

— Пожалуйста! — попросила я. — Сообразите у нашей официантки, что нам понадобится... Нет, не нужно ее сюда звать, что вы? Идите к ней, пока она возле буфета. Карманы у вас в пиджаке имеются, надеюсь. Попутно за столик рассчитайтесь, — расщедрилась я.

— Да не блести там бутылками-то, — сказала Шарапова. — Подведешь Лильку под монастырь.

— Ее-то? — восхищенно удивился Вика. — Что ты. Да Лильку никаким рентгеном не высветишь.

Он отправился к официантке. На вазе нашего стола осталось последнее яблоко, Лариса разрезала его пополам.

— Тебе половина и мне половина... — припомнила она слова хорошей старой песни, и только я понимала, как такие хорошие слова не подходят нам сейчас.

Вика вернулся с оттопыренным карманом пиджака и бумажным кульком.

— Лилька закуски подбросила.

— Иди зови Поля. Теперь придет.

На самом деле Вике уговаривать Поля не пришлось, там за столом кроме даровой выпивки, видимо, ему больше ничего «не светило», а тут имелся свежий «кадр» и можно было на что-то рассчитывать.

Когда они подходили к нам, я пригляделась к Полю — стесняться мне было уже нечего, я вошла в роль. Если Вика был не очень, то Поль с его нагловатой улыбочкой, черными вульгарными усиками и плотными ляжками, затянутыми в джинсы, совсем показался мне противным... И вот тут я подумала, что, если бы загодя не подозревала ребят в черном, мерзком преступлении, возможно, мое суждение о них было бы иное, могло случиться, что и Лариса, и все эти ребята ни в чем не виновны и сцена на лестнице — случайное совпадение, которое стало для нас в милиции точкой отсчета, так как ничего другого не оказалось. Настроения такая мысль мне, конечно, не прибавила, но мой режиссер разработал программу, и так или иначе, а мне придется проиграть ее до конца...

Молодой бард на эстраде объявил последним номером «белый танец» — дамы приглашают кавалеров.

— Вы танцуйте, а я с бутылками, — заявил Вика. — Давайте ваши номерки, я одежду получу, а то в очереди стоять придется. Жду в вестибюле.

Лариса равнодушно кивнула мне в сторону Поля, я подала ему руку, и он повел меня в круг. Я полагала, что «белый танец» — это вальс, но здесь каждый танцевал, что хотел. Поль положил мне обе руки на талию, я свои ему на плечи. Ладони у него были горячие, их тепло чувствовалось даже через ткань комбинезона. Я потерпела сколько могла, потом опустила руки, и мы вышли из круга.

Музыкантам на эстраду танцующие бросали смятые рублевки, молодой певец, передвигаясь по эстраде, небрежно подвигал их носками ботинок к барабанщику, тот, пристукивая, палочками по полу, загонял рублевки под барабан.

Лариса поднялась нам навстречу из-за стола.

— Пошли, а то застрянем.

Вика с охапкой наших пальто дожидался в углу вестибюля.

— А мы как? — спросил он. — До утра?

Уверена, что Ларисе он такой вопрос бы не задал, разговор шел, следовательно, обо мне. Она взглянула на меня, видимо, ей было любопытно, как я отнесусь к такому предложению, которое могло обещать мне не только музыку и танцы.

— Что вы? — натурально испугалась я. — Меня дядя потеряет. Я на два часа такси закажу.

— Не закажете, — усомнился Вика.

— Попробую. Я везучая. Говорите адрес.

Лариса опять поколебалась чуть, и я опять не могла понять причины. И это все настораживало меня. Наконец она сказала адрес... Номер дома был мне уже знаком — та самая девятиэтажка. В моем поиске в темноте уже «тепло».

Телефон-автомат находился в углу вестибюля. Я удачно оттеснила двух мальчиков из очереди, они поворчали, но уступили, набрала номер, который сообщил мне полковник.

— Танечка! — закричала я в трубку. — Закажи мне такси на два часа. Обязательно, милая!

«Я вас понял, — ответил спокойный мужской голос. — Такси будет, говорите адрес... Я стою неподалеку от кафе, если нужно...»

Когда мы вышли на улицу, я увидела в полуквартале от нас зеленый «Москвич». Капот был поднят, водитель копался в моторе. Я показала на него Вике.

— Вон машинка стоит, добегите. Может, довезет.

— Так он распрягся.

— Нет, уже капот закрывает. Поторопитесь, а то кто другой раньше вас сообразит.

На самом деле от кафе к «Москвичу» припустил еще один молодой человек. Они подбежали вдвоем. Шофер, не зная, кто имеет отношение ко мне, отказал обоим. Тогда подошла я и «уговорила» водителя.

Я забралась с ребятами на заднее сиденье, привалилась в угол машины, пригляделась к водителю и убедилась, что раньше с ним не встречалась. Он тоже взглянул на мое отражение в зеркале. Машину вел мастерски, легко и плавно вписывался в повороты и, переключая скорости, не захватывал головку ручки в горсть, а держал ее свободно, как держат теннисный мяч. Рация у него была, вероятно, встроена в приемник, который сейчас голосом Толкуновой мурлыкал: «Поговори со мною, мама!»

Он высадил нас возле той самой телефонной будки.

Я подала ему тройку, он взял ее и незаметно пожал мне пальцы.

— Спасибо! — сказала я и выбралась из машины.

Это было то самое место, где когда-то подняли мертвую Зою Конюхову. Я невольно пригляделась к поребрику дороги, как бы ожидая увидеть там какие-либо оставшиеся следы. Это получилось непроизвольно, и я тут же подобралась внутренне — в моем положении нельзя позволить себе проявление незапланированных эмоций.

Лифт у девятиэтажки уже не работал: хочешь развлекаться вечером — ходи пешком! Правда, этого не было написано на железной табличке, привешенной к дверке, там стояло деловитое: «лифт работает с 7 до 21». И все.

Квартира Ларисы была на пятом этаже.

Однокомнатная, обставленная стандартной мебелью: мягкая широкая тахта, недорогая стенка с керамическими безделушками, праздничной посудой. Несколько десятков книг. Лариса сбросила туфли, забралась с ногами на тахту, предложив мне устраиваться рядом. Вика по-хозяйски отправился на кухню и забрякал там тарелками и стаканами. Поль также уверенно покопался среди магнитофонных катушек на полке, поставил Высоцкого. Потом тоже сел на тахту и сразу же положил руку на мое плечо. Я не стала изображать недотрогу. Вика притащил с кухни поднос с рюмками, тарелками, вилками. Откупорил бутылку коньяку, которой его снабдила официантка. Ребята вели себя просто и непосредственно, но я была уверена, что они здесь только «друзья дома», не более того.

Зоя Конюхова, возможно, тоже побывала у Шараповой. Могла бывать. Но чтобы все произошло здесь?.. Симпатий особых Лариса у меня не вызывала — даже если исключить сцену на лестнице, — но и думать, что она могла опуститься до такой грязи... что-то мне мешало. Нет, последнюю свою ночь Зоя Конюхова провела не здесь...

Набор записей Высоцкого у Ларисы оказался неплохой.

— Так это же все я, — сказал Вика.

Оказалось, что он заведует дискотекой при клубе железнодорожников и все пленки записаны у него. Он поставил танцевальную музыку, меня опять перехватил Поль, отказываться мне было нельзя — я же сама напрашивалась на «танцора». Однако, танцуя со мной, он начал хамить, я перевела все в шутку и также шутя шлепнула его ладонью. Он не обиделся, а Вика, похоже, остался доволен, что я сумела поставить Поля на место.

Лариса присматривалась ко мне, видимо, стараясь понять, что я за птица. Что-то в моем поведении было ей непонятно, но она не спрашивала ни о чем, а, прищурившись, поглядывала на меня.

Наконец в дверь позвонили, это оказался шофер такси — вызывать нас сигналом с улицы он постеснялся и не поленился подняться на пятый этаж.

Вика и Поль без малейшего намека на возможность кому-либо остаться здесь отправились одеваться. Я напрасно ожидала, что Шарапова пригласит меня заглянуть к ней. Не пригласила. Молча проводила до двери, кивнула. И все.

В такси я села рядом с шофером, лицо его было мне незнакомо, похоже, это был настоящий шофер настоящего такси. Ребята жили ближе, нежели я. Они вполголоса о чем-то беседовали на заднем сиденье, кажется, разговор шел о том, кому меня провожать, и я так и не поняла: оставшийся принял это в награду или в нагрузку к сегодняшнему вечеру? Поль попросил водителя остановиться, перегнулся с заднего сиденья, чмокнул меня в щеку.

— Чао, сестренка!

Я остановила такси возле цирка. Вика проводил меня, мне не хотелось показывать, где я живу, остановилась у соседнего дома. Вика остался единственным звеном, которое могло связать меня и с Шараповой и со всеми другими, кто мог быть. Мне не следовало его терять. Он сказал мне номер телефона дискотеки, даже записал его авторучкой на моей ладошке, очень просил позвонить. Я вытерпела неизбежный ритуал прощания и побежала в чужой подъезд, подождала, когда Вика ушел, и поднялась в свою квартиру.

Конечно, Петр Иванович не спал, в комнате его горел свет, он щелкнул выключателем, как только услышал, что я вошла.

— Как я понял, уверенности, что вы вышли на интересующих нас людей, у вас нет?

Я поколебалась с ответом, но решила пока не упоминать про свою интуицию. Да и на самом деле, чем бы я могла эту интуицию хоть как-то подтвердить.

— Полной уверенности нет.

Полковник Приходько, конечно, уловил мою паузу, вероятно, догадался о ее причине, но я больше ничего не сказала, он ни о чем не спросил.

— Вот и у нас полной, — подчеркнул он, — уверенности тоже не появилось. Хотя мы и пытались зацепиться, за что могли. Потихоньку, стараясь не привлекать лишнего внимания, проверили личные биографии ваших знакомых. Что мы там узнали, Борис Борисович?

Если я не жаловалась на память и весьма редко что-либо записывала, то Борис Борисович, по-моему, записей не делал никогда; как принято теперь говорить — память у него была как у электронно-счетной машины.

— Вика, — Викентий Кузнецов, — начал он, — двадцати семи лет, четыре года тому назад закончил музыкальное училище, заведует дискотекой в клубе железнодорожников. Был женат, платит алименты, в каких-либо проступках замечен не был, во всяком случае, у нас таких сведений нет. Живет с родителями, дома сестра — школьница. Автомашины не имеет. Второй — Поль — Павел Фоминых, двадцати шести лет. Был студентом института народного хозяйства, отчислен со второго курса за неуспеваемость. Ходил в спортивную школу, занимался по классу рапиры — бросил. Работает экспедитором в гастрономе. Три года тому назад привлекался по статье двести шестой — участвовал в пьяной драке в подъезде, ударил девушку.

— Вот! — поднял палец полковник. — Единственное, что нашли.

— Получил год условно, другим участникам драки дали побольше. За последнее время замечаний не было. Выпивает, и частенько. Живет с матерью и замужней сестрой в трехкомнатной квартире. Автомашины не имеет.

— Как видите, — полковник развел руками и сложил их опять на коленях, — со стороны квартирных возможностей парни эти не проходят. Анкетой Ларисы Шараповой сам лично поинтересовался. Вполне добрая биография. Хорошо работает на своем месте, фотография на Доске почета висит. Была замужем, разошлась тихо и мирно. Правда, соседи говорят, что, бывает, шумят в ее квартире, музыка, танцы — так ведь молодежь. Единственно, что она в этой самой девятиэтажке живет, куда Зою Конюхову привезли. Почему именно туда ее привезли?.. Даже сам в поликлинике побывал, думаю, взгляну хоть мельком, может, мне, как Евгении Сергеевне, интуиция что подскажет. Самой Шараповой на месте не застал, так ее фотографию на стенде посмотрел. Посмотрел и сомнений у меня не убавилось. Прибавилось даже. Не прилипает как-то к ней такая грязная история. Не увязывается. А у вас, Евгения Сергеевна?

— И у меня не увязывается, — согласилась я. — Хотя Шарапова и одна живет, и Кузнецов и Фоминых бывают у нее частенько, но подумать, что все это произошло у нее в квартире, тоже не могу...

Я помолчала, но полковник точно уловил мое многоточие.

— Так что же? — подбодрил меня он.

— В разговоре Шарапова как-то упомянула о ревности. Мне показалось, что это для нее не отвлеченное понятие, а что-то свое, личное, наболевшее и живое. Тогда у нее кто-то должен быть. Не Фоминых и Кузнецов, к которым она по сути равнодушна, а человек, которого она любит.

— Так, так... — продолжал полковник с любопытством.

— Характер у нее есть, натура она сильная, чувство ее может быть такое же, и ради него она может пойти на многое. Пока я говорю, исходя из сцены на лестнице, если принять наши предположения. Но кто этот человек, пока я не знаю. Ребят расспрашивать было мне не с руки. А сама Шарапова ко мне относится с холодком. Если бы не ваш «Ренглер», она бы к себе и не пригласила.

— Второй «Ренглер» мы достали, — сказал полковник. — Это для нас не проблема.

Борис Борисович положил на стол аккуратную коробочку, обвязанную кокетливой ленточкой. Сумки у меня не было, и, чтобы коробка не бросалась в глаза, когда я понесу ее домой, он завернул ее в газету и обвязал простой веревочкой.

— Со своего боку, — продолжал полковник Приходько, — мы тоже кое-что делаем. Опросили, тихонечко так, жильцов из девятиэтажки. Никто ничего подозрительного в ту ночь не заметил. Поискали, да и сейчас ищем, машину, на которой Зою Конюхову к остановке могли привезти. В таксомоторном парке такой нет, это мы, вроде бы, убедились. Значит — частная. А это уже куда труднее. Так что продолжайте разрабатывать свою версию до конца. Другой, более подходящей, нет. Ищите в окружении Шараповой... Тут вам может помочь одна деталь, судя по анкете, у Шараповой как раз в следующую субботу — день рождения. Может, отмечает она его как принято. А если отмечает, значит, все друзья ее соберутся? Есть у вас возможность к ней попасть?

— Попробую, — неуверенно ответила я.

— Будем думать, что подобреет Шарапова, когда вы ей «Ренглер» вручите, и пригласит.

— Может, и пригласит.

— А мы, на всякий случай, для именинницы и подарок приготовили.

Борис Борисович поставил на стол узкий высокий флакончик в прозрачной пластмассовой коробочке.

Я пригляделась.

— Бог ты мой! Неужели настоящие?

— Подделок не держим, — ухмыльнулся полковник.

— «Черная магия»!

— Слыхали про такие?

— Ну кто же из нас, женщин, про них не слышал.

— Что-то я не улавливал, чтобы от вас духами пахло.

— А я лично духи не люблю.

— Подумать, — развел руками полковник. — За то время, пока вы у нас работаете, сколько мы узнали ваших «не люблю». Пирожные не любит, кольца на руках не любит. Духи вот тоже не любит. А мы было собирались лично вам еще флакончик преподнести.

— Пожалуй, не нужно. Не ко времени.

— Думаете, Петр Иваныч удивится?

— Петр Иваныч еще ничего, он поймет. А вот если на работе моя Рита Петровна унюхает — вопросы задавать начнет. А она женщина дотошная. Эти духи — не одеколон «Шипр», ими сегодня надушишься — неделю пахнуть будешь.

— На самом деле?

— Попробуйте! — улыбнулась я.

— А я было собирался пакетик вскрыть. Узнать, чем парижанки пахнут. А, Борис Борисович?

— Коли так, опасно открывать-то.

— Теперь и сам побаиваюсь. Еще заявишься с таким букетом домой. Вот бы моя Лидия Петровна подивилась. Уж она-то бы унюхала, с каким запахом ее муженек с работы вернулся...

Из регистратуры поликлиники мне ответили, что стоматолог Шарапова работает во вторую смену.

Тогда я позвонила после четырех.

Меня попросили подождать, затем сказали, что врач занята с больным, освободится через десять минут. Через десять минут трубку сняла сама Шарапова. Я сказала, что собираюсь приехать к ней, завезу комбинезон и попутно попрошу оказать профессиональную услугу.

— Зубы? — спросила она. — Приезжай, я сегодня до семи, — и положила трубку.

Где-то меня даже устраивала неприветливость Шараповой, — я бы менее уютно чувствовала себя, встретив с ее стороны дружескую расположенность. Конечно, в любом случае я пряталась сама от себя, хотя и понимала всю необходимость своей неблаговидной игры. Не от хорошей жизни полковник Приходько предложил мне такую трудную роль. Мы ищем убийцу и версию «девушка на лестнице» обязаны проследить до конца.

«Зубную» причину мне пришлось придумать, чтобы лично посетить поликлинику. Мне захотелось взглянуть, где работает стоматолог Лариса Шарапова, посмотреть на ее фотографию на Доске почета, заглянуть к ней в кабинет; меня интересовало все, что могло относиться к ней, — никогда заранее не можешь знать, где и как вдруг зацепишься за какую-то мелочь, деталь, которая может оказаться нужной и что-то прояснит для меня.

За свою пусть недолгую практику я успела заметить, когда находишься в трудном и затяжном поиске и настойчиво разрабатываешь какой-либо вариант, нередко неожиданная случайность вдруг попадает, что называется, в «цвет твоих забот». Может быть, это запоминается по той же особенности «сбывающихся» снов, когда помнишь именно те, какие совпадают с дальнейшими событиями... Я взяла коробку с комбинезоном и отправилась на трамвайную остановку. На городском транспорте был обычный для конца рабочего дня час пик, и пассажиры дружно штурмовали подходившие трамваи. Я, не желая отставать от других, протиснулась к дверям нужного мне номера, даже успела зацепиться за поручень одной рукой — в другой у меня была коробка — и было утвердилась на нижней ступеньке, но тут плотный дядя мощно протиснулся впереди меня, потеряв равновесие, я уже собиралась спрыгнуть, как чья-то рука подхватила меня за спину, помогла удержаться, пока не закрылась дверь.

Я оглянулась.

Молодой человек в коричневой вельветовой куртке с откинутым капюшоном уже убрал руку и сейчас стоял ко мне спиной, не ожидая какой-либо благодарности за столь незначительную услугу, и отрывал листок абонементного талона. Я через его плечо протянула ему свой, он сложил их вместе, кому-то подал и так же через плечо вернул мне.

Он был без головного убора. Густые темные волосы гладко зачесаны назад, я обратила внимание на его уши — большие, как бы расплющенные, плотно прижатые к голове. Попутно вспомнила и заключение криминалистов, считающих, что форма ушей у каждого человека так же индивидуальна, как и папиллярные линии на пальцах.

Я не видела его лица, но уши у него были некрасивые.

На следующей остановке добавочная порция пассажиров разъединила нас, продвинула меня в глубь вагона, и, когда мне нужно было выходить, я с трудом протиснулась к дверям, выслушивая гневные замечания граждан, которые ехали дальше.

Выбравшись на тротуар, я увидела впереди коричневую вельветовую куртку и черноволосую голову с плотно прижатыми ушами.

Он шел не спеша, не было смысла его обгонять, я уже начала догадываться, что дальше произойдет. Мой попутчик остановился у подъезда поликлиники, секунду как бы раздумывал, затем решительно открыл двери и вошел. На больного он как-то не походил, встречаться с ним еще раз мне не хотелось, я прошла мимо поликлиники до конца квартала, затем вернулась к тем же дверям.

В вестибюле у окошечка регистратуры стояла небольшая очередь. Молоденькая сестра в белом «докторском» колпачке, лихо — как у гвардии старшины — заломленном на ухо, вела запись больных. Рядом было второе окошечко, там сидела вторая сестра, такая же молоденькая, но без колпачка. Она явно бездельничала, игнорируя хлопоты пациентов, отрешенно разглядывала маникюр на своих растопыренных пальчиках.

Я обратилась к ней:

— Шарапова в каком кабинете работает?

— А вы назначены?

— Нет, не назначена.

— Тогда зачем?

Я помолчала. Спокойнее, сказала я сама себе, чего это вздумала заводиться на пустяке...

— Я вас спрашиваю: в каком кабинете работает зубной врач?

Девушка вскинула на меня голубенькие глазки.

— В двенадцатом! — буркнула она и занялась своим маникюром.

Доска «Лучшие сотрудники поликлиники» висела рядом с гардеробной. Я согласилась с полковником — Л. В. Шарапова на фотографии выглядела милой и симпатичной, и я невольно подумала, что и главная хищница Горторга, делами которой я не так давно занималась, также была на Доске почета и тоже смотрелась хорошо, лучше, чем выглядела в действительности. И еще подумала, как трудно бывает расследовать дела людей, о которых в коллективе сложилось хорошее впечатление, когда все вокруг думают о них хорошо, а ты этому, вроде бы, не веришь.

Я заглянула в гардеробную и, не увидев на вешалках заметной коричневой вельветки, уже не удивилась: «теория вероятностей» начала работать на меня. Я прошла мимо, выглянула в коридор, где на скамеечках и стульях расположились больные, ожидающие приема.

Он сидел у начала коридора в трех шагах от меня. Я попятилась назад за угол. В профиль он выглядел несколько лучше, даже его плоские уши так не бросались в глаза. Опустив голову, зажав коленями переплетенные пальцы рук, он пристально разглядывал ковровую дорожку, тянувшуюся по коридору. Он был в куртке, он шел к врачу, но не на прием. Шарапова стояла возле него, глубоко засунув руки в карманы белого халата, и, часто мигая, смотрела прямо перед собой на крашенную белой краской стену коридора.

Я отошла обратно в вестибюль.

Такие оказались дела! По всему можно заключить, что мой попутчик не просто знакомый Шараповой, как Кузнецов или Фоминых, что их связывают — или, во всяком случае, связывали — далеко не простые товарищеские отношения.

Я знала, что такой человек у Шараповой должен быть, и была уверена, что рано или поздно его найду. Случай пришел мне на помощь — я увидела его даже раньше, чем ожидала. И подумала, что на этом мое везение должно закончиться, что этот человек с некрасивыми ушами вряд ли окажется еще и убийцей Миши Севина. Даже если я верно иду. В лучшем случае, он просто звено в той цепочке, конец которой мне еще искать да искать.

Можно сейчас подойти к Шараповой и, как бы ничего не заметив, нарушить их тяжелую паузу. Но Ларисе сейчас будет явно не до меня. Никакого разговора не получится, и вряд ли она представит меня своему знакомому. Мое появление на сцене окажется преждевременным, и даже «Ренглер» положения не спасет.

Пусть свой нелегкий разговор Шарапова закончит, как сможет, без меня.

Я спустилась с крыльца поликлиники, перешла улицу, остановилась на противоположной стороне возле билетной будочки. По моему разумению, молодой человек не долго задержится там в коридоре. И он появился в дверях через каких-то пять-шесть минут. Постоял на крыльце в хмурой задумчивости, потом быстрыми шагами направился к трамвайной остановке. Я проводила его по другой стороне улицы, видела, как он вошел в трамвай. У меня появилось большое желание сесть в тот же трамвай, но пока я взвешивала «за» и «нет» — трамвай ушел.

Я вернулась к поликлинике.

Молодой человек, так неожиданно возникший на моем пути, теперь уже не скроется в неизвестности, я с ним еще встречусь. Проще всего это получилось бы на вечере у Шараповой, если, конечно, такой вечер состоится — я же не знаю, чем закончился их разговор. И если меня на этот раз пригласят.

А вот в этом у меня уверенности уже не было.

Тем не менее, «Ренглер» отдать нужно. Я вошла в поликлинику, сняла пальто в гардеробной и с пакетом в руках прошла в коридор. Возле кабинета «12 — стоматолог» стулья были заняты. Я остановилась возле дверей, подождала, когда войдет очередной больной, и вошла следом.

Увидев меня, Шарапова показала больному на кресло:

— Садитесь. Сейчас я вас приму.

Мы вышли в вестибюль. Она не глядела на меня, глаза ее были измученные, сухие. Я подала ей коробку.

— Спасибо. Сколько?

Я назвала магазинную цену. Она достала деньги из кармашка халата.

— Лечиться будешь?

— Нет, раздумала. В другой раз. В субботу в «Капельки» придешь? — задала я наводящий вопрос. Мне было жалко ее сейчас, но что мне оставалось делать.

— Не знаю... — сухо уронила она. — Ну, извини, больной ждет. Пока. Звони, если что.

До субботы, до дня рождения Шараповой, оставалось два дня.

Я позвонила с автомата в клуб железнодорожников, где Вика Кузнецов заведовал дискотекой.

Поначалу мне и тут не повезло, задорный женский голос переспросил, по какому делу меня интересует Кузнецов? Хорошо, он сам оказался поблизости и взял трубку. Но, когда я назвала себя, он секунду помолчал, даже не ответил на мое «здравствуйте!» и перешел на официальный тон: «Дискотека работает по средам, пятницам и субботам...» Я поняла его — видимо, женский голос, ответивший мне, был тому причиной, не тратя лишних слов, тихо сказала, что жду его в кафе «Капельки», сегодня, в восемь. Он ответил нейтральным: «Да, можно, дискотека работает при клубе...» — и я повесила трубку, рассчитывая, что мы поняли друг друга.

Понимаю, что вела себя непорядочно, даже нахально... но программа, заданная полковником, плохо увязывалась с правилами хорошего тона.

На возможные посещения кафе полковник Приходько заранее выдал подотчетную сумму. Не желая, чтобы Вика Кузнецов расплачивался за мое приглашение своими деньгами, я положила в сумочку полсотни рублей. Женщинам, как принято думать, разрешается опаздывать на свидания, даже если они и сами его назначили — я пришла в кафе в девятом часу.

Вика дожидался меня за столиком тет-а-тет с бутылкой пива. Видимо, он пребывал в сомнении, правильно ли я истолкую его телефонный код, и, увидев меня, оживился. В кафе был обычный будний день, без оркестра и без танцев. Я дала понять Вике, что взятую на себя инициативу встречи желаю продолжить и в отношении денежных расходов. Чтобы не задеть его мужского самолюбия, заявила, что получила премию на работе, которую нужно употребить с пользой.

Коньяку в кафе, конечно, не было, но фирменный салат «Сибирская осень» оказался, к моему удивлению, хорош.

В отношении меня Вика, видимо, не знал, как ему держаться. Пока он мог отметить, что женщина я свободная, при деньгах, и хотя не даю особых поводов, но и вроде бы не строю из себя недотрогу... ну, а дальше видно будет. Примерно так я проиграла для себя ход его не слишком сложных умозаключений. Я находила в нем зачатки даже какой-то мужской порядочности, и мне не хотелось думать, что он тоже мог быть участником той грязной истории.

И неожиданное сегодняшнее свидание с ним я объяснила — и, надеюсь, он поверил — просто скукой, одна в чужом городе и все такое прочее...

Вика прихлебывал из фужера, поглядывал на меня, закусывал «Сибирской осенью» и помалкивал.

Тогда я прицелилась более точно.

Спросила, как живет Лариса Шарапова, — не сообщая, разумеется, что виделась с нею сегодня, — сказала, что с удовольствием вспоминаю тот вечер, что мне понравились записи Высоцкого и я бы с удовольствием послушала их еще раз.

Колебания Вики были заметны, но я не могла понять их причины.

— Ларису, конечно, мы можем навестить, — нерешительно протянул он. — Это не проблема.

Я решила его подтолкнуть:

— У меня сложилось впечатление, что она не желает со мною больше встречаться.

— Правильно сложилось, — ухмыльнулся он. — Не желает. Побаивается она. Женщина ты свободная, ну и привлекательная, — снизошел он. — Ревнива она, как дикая кошка.

Я не знала, как там с ревностью у диких кошек, но решила принять заявление Вики, как исходную гипотезу.

— К кому она может меня ревновать? — удивилась я. — Уж не к тебе ли?

Вика поверил в мою наивность.

— Еще чего! Да она ко мне ни с какого боку.

— Так за кого она опасается, уж не за Поля Фоминых?

— Какой там Поль? — удивился Вика моей бестолковости. — Что, ты не видишь, что Пашка для Ларисы — нуль без палочки. — Вика принялся за кофе, а я продолжала таращиться на него как можно вопросительнее. — Есть тут у нее... ну, инженер один, Вадим Тобольский. Она из-за него, можно сказать, со своим прежним мужем разошлась, думала Вадима на себе женить. А он — парень оказался такой... — Вика повертел ладонью. — Словом, тянет резину да по сторонам поглядывает. Ну, Лариса, естественно, расстраивается. Она из-за Вадима всех девчонок от нашей компании отвадила. Осталась только Тамара, — мы ее царицей Тамарой зовем, — так у нее Геночка есть, она к нему намертво приклеена. Да еще Катюшка. Ну, Катюшка, вообще, не в счет — простой трамвайный вагоновожатый.

— Вагоновожатая?

— А что? — заступился Вика, — Катюшка в компании девчонка звонкая. Зарплата большая, когда нужно на вечерок сброситься — не скупится. На лицо, правда, не очень. Зато фигура — дай бог! И «барыню» танцует, не стесняется.

— Чего же стесняться «барыню» танцевать?

— А это смотря как танцевать, — ухмыльнулся Вика. — Даже не как, а в чем танцевать, — пояснил он.

— В чем же ваша Катюшка танцует «барыню»?

— А ни в чем.

— Как? Совсем?..

— Совсем. Без ничего. Я говорю — фигура у нее, любая девчонка позавидует. Я таких даже на картинках не видел. Ее модельершей приглашали — не пошла. На трамвае, говорит, удобнее, день работаешь — два гуляешь. И зарплата, опять же. У художников в студии была.

— Ну и что?

— Отказалась, говорит — старики, а тоже, лезут... Хоть бы молодые были. Она девка прямая.

— Так, — подытожила я. — Катюшку — вагоновожатую Лариса не боится, а меня, значит, опасается. Да не нужен мне ее Вадим. А что, он такой уж парень, неотразимый?

— Парень как парень, — ничего особенного. Чего она к нему так прилепилась? Вас, девчонок, разве поймешь?

— Да, — согласилась я, — понять нас бывает трудновато. А так хотелось бы мне еще раз Высоцкого у нее послушать. Хорошие записи, никогда таких не слыхала.

Записи у Ларисы на самом деле были отличные, и я знала, что их сделал у себя на студии Вика, но также знала, что на студию он меня не пригласит, побоится. Кто-то там, у него, видимо, был.

— К Ларисе мы зайдем, — сказал он. — У нее в субботу день рождения, вот мы и придем, поздравим.

— Неудобно. На день рождения собирают обычно друзей.

— А я ей кто? Я ее еще со школы знаю.

— Ты другое дело. А тут она про меня такое думает.

— Ну и пусть думает, мало ли какая дурь ей в голову взбредет. Ты же со мной придешь, со мной и уйдешь. А если Вадим на тебя и взглянет разок, так Ларисы от этого не убудет.

Мы договорились встретиться в субботу возле цирка. Вика проводил меня к тому же подъезду, был на удивление корректен при прощании.

— Эх, жаль, пригласить мне тебя некуда.

— Да, жаль, — сказала я. — Посидели бы еще.

Дверь нам открыла сама Шарапова.

Она была в новом «Ренглере» и прическу сделала, видимо, в парикмахерской.

Не знаю, кого она ожидала увидеть, во всяком случае не меня. С ее лица тут же исчезло застольное оживление, она нахмурилась, я ожидала, что она вот сейчас передо мной захлопнет дверь. И, не будь рядом Вики, возможно, она так бы и сделала. Во всяком случае мне дали понять, что присутствие мое здесь нежелательно, и если по совести, то мне нужно было извиниться и уйти.

Но уйти я не могла.

Я была на работе. Я не имела права ни на обиду, ни на самолюбие. И Лариса Шарапова была не простой моей знакомой, а человеком, которого подозревали, — да, подозревали! — в причастности к тяжелому преступлению, и очень многое может проясниться хотя бы потому, что здесь Тобольский. А он был, конечно, здесь, иначе у Ларисы не было бы такого счастливого лица, когда она открывала нам дверь.

— Извини, без приглашения... — сказала я.

— Это я ее пригласил, — выступил вперед Вика. — Она не хотела идти, стеснялась, а я ее уговорил. Чего же ты нас, гостей, на пороге держишь?

Вику суровость Ларисы нимало не удивила, он же объяснял мне ее причину, поэтому сейчас он просто подтолкнул меня к дверям. Шарапова отступила в прихожую. Вика тут же вручил ей свой подарок — плюшевого чертика с головой, качающейся на пружинке.

Я достала из сумочки свою коробочку.

Лицо у Шараповой чуть оживилось, да и какая женщина осталась бы здесь равнодушной.

— Сколько раз про эти духи слышала, — призналась она, — а вижу впервые.

Она прикоснулась губами к моей щеке.

Я заметила на вешалке уже мне знакомую коричневую вельветку. Пока Вика пристраивал мое пальто, я пригляделась к вешалке на вельветке — вешалка как вешалка. Пришитая. Болтиков не было.

Мы не слышали, как он подошел. Я заметила его, когда он протянул руку из-за плеча Шараповой и взял у нее из рук флакончик.

— На самом деле — Франция! — голос спокойный, глуховатый. — Все верно — «Мажи нуар», — он правильно произнес французское название духов — «Черная магия».

— Вадим! — улыбка исчезла с лица Ларисы. — Это Женя.

Когда я видела его одетым в куртку, он казался мне более солидным. В костюме, белой рубашке с отложным воротничком он выглядел щуплым, узкоплечим. Маленькие темные глаза, — я согласилась с оценкой Вики — на рокового покорителя женских сердец он не походил, даже эти прижатые уши... уже потом я подумала, наверное, такие уши могли быть у толстовского Каренина.

Я протянула руку.

Я специально подала ему руку. Пальцы его были мягкие и длинные, рукопожатие вежливым, слабым — это была рука научного работника, привыкшая к авторучке, электрокалькулятору, пишущей машинке, в конце концов. И опять мне было трудно представить в этой руке нож и точный сильный удар прямо в сердце Миши Севина.

Я не исключала совершенно такой возможности, просто не могла этого представить. Интуиция моя молчала — на роль убийцы Вадим Тобольский тоже не тянул...

Он чуть улыбнулся мне, так же вежливо и невыразительно — и странно, улыбка не сделала его лицо более привлекательным.

С того вечера, как я услышала от Вики это новое для меня имя и фамилию, прошло двое суток, и я уже знала о нем все, что можно было узнать из официальных документов, не расспрашивая специально ни его знакомых, ни сотрудников по работе, — полковник Приходько по-прежнему был осторожен, боясь лишней гласностью в чем-то мне помешать и даже, как я догадывалась, где-то опасаясь за меня...

Вадим Тобольский — двадцать восемь лет, работает в расчетном отделе научно-исследовательского института, до прошлого года был женат, развелся. В ожидании квартиры пока живет в деревянном домике, доставшемся ему от родителей, которые перебрались в дачный пригород (эта квартирная изоляция единственно стоящая деталь в его биографии). Машины не имеет...

Я первая прошла в комнату.

За столом сидели еще четверо. Уже знакомый мне Поль обнимал за плечи девушку, невысокую, складную, круглолицую и курносую. «Катюшка!» — подумала я. Та самая, что «барыню» танцует без ничего. После наводящей информации Вики ошибиться было бы трудно. «Царица Тамара» — полная, флегматичная девушка, строгих очертаний лица, с пышным валиком белокурых волос, вполне соответствовала своему прозвищу. Ее Геночка был просто Геночка — черненький, щупленький, пожалуй, моложе своей подруги.

Лариса представила меня как работника «сферы удовлетворения наших материальных потребностей».

— Смотрите, что мне подарили!

«Черная магия» пошла по кругу. Катюшка о Диоре, похоже, не имела представления, но «царица Тамара» слышала: «Ах, Франция! Ах, «Черная магия»!» — и далее в таком же роде.

Когда мы подняли рюмки и Вика, как вновь прибывший, говорил в адрес «новорожденной» какие-то обязательные слова, я попутно пригляделась к рукам Геночки и решила, что эти пальчики никогда не имели дела с автомобильными ключами, отвертками и покрышками. Вспомнила руки Максима, как он ни следил за ними, его «Запорожец» все-таки оставлял на них заметные следы. Своей машины у Геночки, очевидно, тоже не было.

Царица Тамара — как сообщил Вика — работала медсестрой в поликлинике вместе с Ларисой, этим и объяснялось ее присутствие. Геночка, как видно, всегда был при ней и эту пару можно было с уверенностью исключить из участия в грязной истории. У меня опять появилось смутное сомнение в правильности моего поиска, и я постаралась от него избавиться, потому как тогда мне нужно было просто уйти и не вносить своим присутствием лишние тревоги в душу Ларисы Шараповой.

Пока меня удерживал здесь Вадим.

Я не знала, бывала ли здесь Зоя Конюхова. Возможно — бывала. Но не в последнюю в своей жизни ночь. Свою последнюю ночь она могла встретить у Вадима Тобольского, в его отдельном домике, у начала улицы Дуси Ковальчук... А уже оттуда на чьей-то машине ее привезли сюда, на автобусную остановку возле девятиэтажки, где жила Лариса Шарапова. Почему сюда? Не знаю... Пока не знаю. Ответы на эти вопросы мне придется поискать у Вадима Тобольского. О том, что это всё одни предположения, мне не хотелось и думать.

Вадим Тобольский за столом говорил мало, не смеялся, только уголки его тонких губ поднимались чуть. По тому, как Лариса смотрела на него, затихала, когда он начинал говорить, можно было догадаться, что она его просто-напросто любит и ради этой любви могла бы пойти на многое... На меня Тобольский пока особого внимания не обращал, а надо бы... Встретиться с ним мне еще придется.

Застольное веселье разворачивалось обычным порядком. Много пили, и пили обычную водку — очевидно, в этом заключался особый «шарм». Вика следил за моей рюмкой, я пропускала свою очередь как могла.

Остроумничали в меру способностей.

— Значит, так, — говорил Поль, со вкусом пришлепывая своими толстыми губами, — сидит в поликлинике, в очереди к гинекологу, мужчина...

И совсем неприличные анекдоты рассказала Катюшка — грубые, солдатско-старорежимные анекдоты, — чувство юмора у нее отсутствовало, над ее анекдотами никто не смеялся, даже не улыбались, просто выслушивали с любопытством, что еще она может отколоть.

— Бабка попу говорит...

Ума не приложу, где эта восемнадцати-девятнадцатилетняя девчонка могла набрать такой запас непристойностей.

Парочкой свежих анекдотов — на всякий пожарный случай — меня снабдил Максим; своих, подходящих к обстановке, у меня не было, студенческие позабылись. Максим, хотя не был особым ценителем фривольного жанра, но в своей журналистской среде слышал многое и для меня кое-что отобрал, — Петру Иванычу, однако, я бы не решилась их повторить.

Геночка пробовал было подражать Катюшке, но царица Тамара легонько шлепнула его по губам.

— Танцевать! — заявила Лариса.

Она включила магнитофон. Пока Вика выбирался из-за стола, меня шустро перехватил Геночка. В его танце было много занятной эквилибристики, но ритмом он владел, и это позволяло мне держаться возле него. Вадим танцевал с Ларисой, она с задором и настроением, он вяло и скучно, как отбывая повинность, но Лариса этого или не замечала, или просто не хотела замечать.

Потом Вика взял гитару и захрипел под Высоцкого, и все же слушать его было можно, на гитаре он играл неплохо.

А Поль все поглядывал в мою сторону, и я догадывалась, что он что-то готовил специально для меня — все же я была здесь новым человеком и меня можно чем-то удивить. Они переглянулись с Викой, тот согласно кивнул, взял на гитаре нескольких звучных аккордов «барыни».

Катюшка встрепенулась, как гусарская лошадь, услышавшая звук гвардейской трубы, и вышла из-за стола. Поль вытащил откуда-то бубен — настоящий бубен с погремушками, — вероятно, Вика отыскал его среди своего музыкального реквизита.

Катюшка подняла бубен над головой, прихлопнула:

Голос высокий и звонкий, даже приятный на слух, если не вдаваться в смысл того, что она поет, а я сразу вспомнила, откуда это ее начало: «Васса Железнова», еще с участием Жарова — эту пьесу я слышала по радио.

Она закончила озорно и нецензурно, а я вспомнила того же Горького, который говорил, что всякое великорусское сквернословие и пьяное непотребство — это еще не порок... И, глядя на Катюшку, согласилась с Горьким еще раз — Катюшку, на самом деле, нельзя было назвать порочной, на это у нее просто не хватало воображения.

Слегка притопывая и постукивая в бубен, она повернулась к Полю, и он, так же притопывая, начал расстегивать пуговицы на ее блузке, стянул один рукав, Катюшка перехватила бубен, Поль стянул с ее плеч блузку и повесил на спинку стула. Потом распустил застежку-молнию на боку юбки, Катюшка крутнула бедрами, и юбка скользнула по ногам, Поль положил и ее на стул. Наконец упала на пол и комбинация, чулок на Катюшке не было, возможно, она загодя приготовилась к «номеру». Она повернулась к Полю спиной, он расцепил застежку лифчика. На Катюшке остались коротенькие плавочки.

Вика был прав — фигура у Катюшки была куда как хороша.

Присутствующие отбивали такт ладонями, с веселым любопытством поглядывали на меня — для них это чем-то особенным уже не было. Как, впрочем, и для меня — я уже видела нечто похожее на вечере у Аллаховой, только в худшем исполнении. «Номер» был стар, как мир, некий дополнительный штрих в него добавил Поль, думаю, что ни он, ни Катюшка до этого не додумались, тему им мог подсказать тот же Вика.

Поль уже протянул руки к Катюшкиным плавочкам, но она что-то застеснялась — возможно меня, увернулась от его рук, бросила ему бубен, сделала неуклюжий реверанс, схватила свою одежду и побежала на кухню, сопровождаемая аплодисментами.

Поль стукнул в бубен и с поклоном протянул его мне.

Конечно, это был розыгрыш, не более того, все можно было перевести в шутку. Однако я не стала отказываться. У меня было в запасе лучшее продолжение. Я взяла бубен, поднялась со стула, и это озадачило присутствующих. Вика воззрился на меня с удивлением, даже Поль несколько оторопел, однако тут же нашелся:

— Вам помочь?

— Нет, — сказала я, — в другой раз. — Я повернулась к Вике: — Ты «цыганочку» играешь?

— Эту? — он взял несколько аккордов.

— Эту самую. Только начинай помедленнее. Так сказать — «цыганочку с выходом».

Четыре года тому назад, когда я еще училась в торговом институте (куда поступила по настоянию матери и ушла из которого «по семейным обстоятельствам»), я много и усердно работала в клубной самодеятельности. У нас был хороший режиссер, практикант ГИТИСа, мы ставили вполне солидные пьесы, в том числе «Барабанщицу» Салынского, где я играла заглавную роль — Нилы Снижко. Для тех, кто эту пьесу не видел: Нила Снижко — работник нашей военной разведки, — оставшись в оккупированном немцами городе, ведет рискованную работу, играя роль «офицерской девки» и участвуя в пьяной попойке, зарабатывает себе репутацию танцем на столе «в натуральном виде».

Драматург Салынский, введя в пьесу такой эпизод, предоставил режиссеру-постановщику право выполнять его, исходя из насущных возможностей. И наш режиссер, решив, что «танец на столе» не бог весть что, начал не с него, а с лихой зажигательной «цыганочки». Он долго возился со мной и я с удовольствием плясала «цыганочку», чувствуя, что она у меня получается. Потом, по сюжету пьесы, мне таки приходилось в купальном костюме забираться на стол и отбивать там чечетку среди бутылок и стаканов, но «гвоздем» моего номера наш режиссер считал-таки «цыганочку».

Вот на нее я и рассчитывала сейчас.

На мне была короткая кофточка с длинными широкими рукавами с напуском, широкая юбка — наряд мой как нельзя более подходил к «цыганочке», хотя, направляясь сюда, я о ней и не думала. Вика начал медленный «выход», я, постукивая в бубен, прошлась по кругу. Я четыре года не танцевала «цыганочку», мне нужно было войти в ее ритм. Но сомнений у меня не было — танцы, как езда на велосипеде, если научишься, так на всю жизнь.

Вика играл задорно, с настроением, и танец у меня «пошел». Я не глядела на зрителей, скользила взглядом поверх их голов, не улыбалась, не старалась, чтобы мое лицо выражало что-то дополнительное, просто танцевала «цыганочку» и старалась, чтобы получилось хорошо.

Потом я бросила бубен Полю, а Вика точно уловил конец и прижал струны ладонью. Я опустила руки и вернулась к столу.

Конечно, мне хлопали. Вика подвинул мне стул.

— Ну и ну! — только и сказал он. — Вы, случаем, не из ансамбля Моисеева?

Не аплодировала мне одна Лариса. Вадим смотрел на меня, а она смотрела на Вадима, и в ее глазах была горечь и тревога. Мне не довелось испытать, что такое ревность так, как о ней писал Куприн в «Суламифи», но я запомнила: «...сильна, как смерть, любовь, жестока, как ад, ревность, стрелы ее, стрелы огненные...» Я верила мудрому библейскому царю и еще раз пожалела Ларису, — чем бы ни закончился мой поиск, не будет у нее радости с Вадимом...

Опустив глаза, она царапала вилкой по скатерти, потом резко встала, включила магнитофон.

— Если сольные партии закончились... — сказала она.

Я заметила, что Тобольский собирается ко мне подойти, и поспешно протянула руку Вике... и тут звякнул дверной звонок.

Лариса вышла в переднюю. Я бы тоже с удовольствием посмотрела, кто там еще пришел, но бросить Вику среди танца было нельзя, я только постаралась развернуться лицом к двери. Лариса тут же вернулась, кивнула Вадиму, захватила с туалетного столика сумочку, и они вышли в переднюю вдвоем, прикрыв за собой дверь.

Танцуя с Викой, я поглядывала поверх его плеча и заметила, как дверь чуть приоткрылась, мелькнуло чье-то лицо, чьи-то глаза — мне показалось, что разглядывают именно меня.

Потом опять хлопнула входная дверь, Вадим с Ларисой вернулись, она бросила сумочку на столик.

— Послушай! — сказала я Вике. — Хватит двигаться, пойдем покурим.

— Ты же не куришь?

— Иногда курю. Под хорошую выпивку.

Поль тоже вышел вместе с нами, Геночка не курил, но отправился, для компании, за Полем. В передней я взяла у Вики сигарету и, прежде чем он зажег спичку, подошла к дверям, к своему пальто.

И, вдохнув, почувствовала чуть слышный запах бензина...

После вечера у Ларисы прошло четыре дня.

И вот мы сидим с Максимом в его «Запорожце» и ждем.

Ожидание — всегда нетерпеливо. А так как оно чаще всего связано со временем, то обычно проявляется нетерпение у всех одинаково — ожидающий то и дело поглядывает на часы. Что сейчас и делали мы с Максимом — он глядел на свои, а я на свои, хотя могли бы и не глядеть — перед нами, на приборном щитке, были вмонтированы электрические часы, только на них не было стрелок, а были цифры и пульсирующая голубая точечка, которая как-то плохо увязывалась с временем.

Пятнадцать минут пятого — занятия в лабораторном корпусе водного института заканчивались в четыре.

Вначале мы разговаривали о чем-то, потом замолчали, как будто слова могли ослабить наше внимание. Падал легкий снежок, ветра не было, пушистые снежинки мягко опускались на ветровое стекло, таяли, по стеклу бежали извилистые дорожки, и хотя они были прозрачные, но смотреть мешали, и Максим то и дело включал «дворники», которые прочищали два полукруга.

В квартале от нас, в глубине улицы, был виден подъезд лабораторного корпуса. Люди появлялись в дверях, расходились и налево, и направо, и прямо на улицу. Снег налипал на подошвы, на асфальте оставались черные следы, которые опять заносило снегом.

Вадима Тобольского не было.

Мы ждали его и вчера, но так и не дождались. Или он вышел через другие двери, на задах лабораторного корпуса, и пошел в сторону проспекта, хотя это было ему не по пути. А может, мы просто проглядели его среди других сотрудников института и студентов. Собственно, глядела я одна, Максим Вадима Тобольского в глаза не видел.

Как и вчера, на работе Тобольский был, Максим специально звонил по телефону в секретариат института. Лариса работала в поликлинике во вторую смену и помешать нам не могла.

Наша программа была разработана мною. Максим не внес в нее каких-либо поправок и дополнений, сказав, что свою роль, касающуюся автотехники, постарается выполнить, как договорились. Он пробовал шутить, пытаясь за шутками скрыть беспокойство, так как разделял опасения полковника Приходько, что если я иду верно, то, чем дальше вникаю в окружение Ларисы Шараповой, тем ближе подбираюсь к человеку, который, пряча преступные следы, так умело действует ножом. Но все это были только предположения, и рано было говорить о какой-то реальной, грозящей мне опасности, но она могла возникнуть непредвиденно, внезапно — это понимал и Максим, понимала и я, однако «риск нам по уставу положен!» — поэтому о случайностях мы старались не говорить.

А о том, что мне не грозят никакие опасности только потому, что поиск наш неверен, заранее неверен, — мне не хотелось даже и думать...

— Вот он! — встрепенулась я. — В коричневой вельветовой куртке с капюшоном.

— Вижу, — отозвался Максим. — А он не заметит нас?

— Думаю, не заметит. Рядом с нами овощной магазин, мы могли приехать туда за картошкой... Сейчас он пройдет от подъезда на улицу и должен повернуть направо, к остановке троллейбуса. Тогда вы поедете следом, обгоните его и остановитесь... Лишь бы он не повернул в сторону Красного проспекта.

— Да. По проспекту нам нельзя — там «кирпич». Проезд запрещен.

— Вот он вышел на тротуар. Смотрит налево... Нет, пошел к автобусу. Давайте, Максим!..

Помахивая свернутым в трубку журналом, Тобольский прошел половину квартала, остановился, взглянул налево, видимо собираясь перейти улицу. Максим поторопился, миновал его и остановился у бровки. Я открыла дверку.

— Вадим! Здравствуйте.

Он свернул с дороги, подошел к нам.

— Здравствуйте, Женя!

— Вы — домой?

— Конечно, куда же еще. А вы что здесь?

— Заглянули в ваш фруктовый магазин. Садитесь, подвезем. Я вас апельсинами угощу.

Тобольский забрался на заднее сиденье. Я представила молодых людей. Коротко объяснила свое отношение к Максиму, чтобы Тобольский знал, как ему держаться.

— Друг нашего дома, шахматист, — старалась я завязать разговор. — Но играет только с моим дядей, со мной играть отказывается из джентльменских убеждений. Считает шахматы свирепой игрой, как бокс, и боксировать с женщиной не желает. Я согласна с таким заключением и не навязываюсь. Тем более что он шахматист-перворазрядник. Максим! А Вадим Тобольский хороший знакомый Ларисы Шараповой. Да, да, той самой Ларисы, с которой ты так лихо танцевал в «Капельках».

— Вот как? — удивился Тобольский. — Когда это было?

— Да тому назад две недели. Мы с Максимом забрели в «Капельки» и случайно попали за один столик с Ларисой.

— Припоминаю, она что-то говорила об этом.

— Ждала вас, по-моему.

— Возможно. Не мог, к сожалению. Была запарка в лаборатории.

Максим притормозил перед перекрестком.

— Куда ехать?

Я знала куда, но промолчала, конечно. Тобольский объяснил. Я достала из сумки апельсин, протянула Тобольскому. Прежде чем его взять, Тобольский снял перчатку.

«Вежливый! — с недоброжелательностью отметила я. — Аккуратный...» Я не могла отделаться от внутреннего ощущения неприязни, хотя и не могла бы внятно объяснить ее причину — не одни же его приплюснутые уши были тому виной. Вероятно, тень подозрения мешала мне быть объективной, и, конечно, это было плохо и я старалась запрятать свою антипатию куда подальше, не хватало, чтобы он ее заметил, это уж совсем ни к чему. Я по ходу действия решила прибавить в свою роль чуточку развязности и, разломив очищенный апельсин пополам, предложила его Максиму, он, точно подыгрывая мне, повернулся, я сунула половинку апельсина ему в рот. Максим кивнул головой и вкусно зачмокал.

По улице Дуси Ковальчук мы пересекли трамвайную линию, свернули налево, и тут мотор нашего «Запорожца» натужно задергался, заперебоил. Мы подвернули к обочине.

— Максим! — сказала я. — Ты конфузишь меня перед моим знакомым.

— Что делать! — вздохнул Максим. — Мой старичок на что-то жалуется. Похоже — зажигание. Это не страшно. Сейчас я ему дам валидольчику, и он опять побежит.

Максим выбрался из машины, открыл капот сзади над мотором и забрякал ключами, оставив меня с Тобольским наедине.

— Где вы научились так танцевать «цыганочку»? — опросил он.

— Самодеятельность, конечно. Где же еще?

— Очень хорошо!

— У Катюши «барыня» выглядела, по-моему, не хуже.

— Будет вам. Именно — выглядела!

— Чего же вам еще нужно. Фигура у нее отличная.

— Фигура редкостная, согласен. Классически редкостная — даже желания не вызывает.

— Что касается желания — судить не могу, это не по моей части, — сказала я, но разговор в данном тоне надо было продолжать. — Чего же вам не хватает, скажем, для желания?

— Не знаю, — сказал Тобольский, глядя на меня, — наверное — головы. Я подразумеваю — содержания ее. А в голове Катюшки этого содержания не больше, чем у Венеры Милосской.

— Ничем на вас не угодишь. Вам мало фигуры, вам подай еще и содержание.

— Согласен, вероятно, так и не бывает. Сила есть — ума не надо, — Тобольский точно, на мой взгляд, привел смысловое содержание пословицы к нашей теме. — А вы не пробовали выступать в Катюшкиной роли? — спросил он.

— Не пробовала. А вы считаете — стоит?

— Кто знает. Надо бы посмотреть.

Разговор шел, что называется, «на грани фола», я сознательно не уклонялась от пошлого направления, но тут Максим захлопнул капот, вернулся на свое место, и мы поехали дальше. Миновали клуб, свернули в район частных домов. Эта часть района, видимо, подлежала сносу. Кое-где дома были разобраны на дрова.

— Знакомые места, — на всякий случай сказала я, хотя и не бывала здесь ни разу, но уже понимала, что придется побывать. И надо же — увидела вывеску «Промтовары». — А вот и наш магазин!

— Почему ваш? — спросил Тобольский.

— А он кое-чем снабжается с нашего склада. Я недавно приезжала в него по торговым делам.

— Вот как? Значит, вы были недалеко от меня. Вон, видите, домик в тупичке. Это и есть мой особняк. Живу в одиночестве, родители переехали в Дзержинский район. А я ожидаю, когда достроят девятиэтажку на той стороне. Вероятно, не стоит вам в тупичок забираться, еще на гвоздь напоретесь.

В тупичке на самом деле валялось предостаточно гнилых бревен и досок.

— Симпатичный у вас домик, — сказала я. — Даже черемуха сохранилась под окном. Вам не жаль отсюда уезжать?

— А вы могли бы здесь жить? С черемухой, но... без всего прочего?

— Не знаю, — честно призналась я. — Но черемуха летом, наверное, хороша, даже без коммунальных удобств.

Я не спешила выбираться из машины, сознательно затянула паузу.

— Может быть, заглянем ко мне? — наконец предложил Тобольский. — Угостить, правда, мне вас нечем. Но кофе могу сварить. Кофе хороший, недавно ребята из Москвы привезли.

— А печка у вас есть? Для обогрева вашего дворца?

— А как же — плита.

— Дровами топите?

— Когда как. Сейчас преимущественно дровами. Вон их сколько вокруг валяется.

— И можно дверку у печки открыть и вообразить, что сидишь возле камина?

— Конечно, можно.

— Давно живого огня не видела.

— Тогда подворачивайте к дому, ставьте «Запорожец» под окнами.

— Максим, нас Петр Иваныч не потеряет, надеюсь?

Максим только молча пожал плечами, перевалил через валявшиеся доски и приткнул машину возле черемухи.

— Вот вам ключ! — сказал Вадим. — Входите. А я до нашего магазина добегу. Он рядом.

— Не нужно никуда бежать, Вадим. Мы же только что из гастронома.

— Неудобно, хозяину-то...

— Будет вам! Забирай сумку, Максим. Мы как в воду глядели. Там у нас есть все. Даже коньячок. Максиму нельзя, так мы с вами вдвоем хлопнем по маленькой. А Максим будет кофе пить. Мне, главное, возле вашего камина посидеть.

Беленная известкой дощатая перегородка делила дом на две половины, на кухню и комнату. Дверь в комнату была завешена шторой. На кухне стояла большая, аккуратная плита — родители Вадима, старые владельцы дома, были неплохими хозяевами. Все стояло на своих местах — чистенький фаянсовый умывальник в углу, деревянная, но со вкусом выполненная вешалка у дверей. На вешалке висела куртка и старый полушубок. Пока Тобольский принимал у меня пальто, я пригляделась к висящей на вешалке одежде, но ничего интересного не обнаружила.

— Можете пройти в комнату, — предложил Тобольский, — пока я растоплю печь.

— Разрешите, я побуду здесь — хочу присутствовать при сотворении огня — почти забыла, как это делается. Для меня сейчас огонь — это моя зажигалка, да еще когда на улице дорожники разогревают смолу.

— Правда, я не Прометей, но сотворить огонь для меня не проблема. Вы бы задали мне задачу потруднее.

— Не напрашивайтесь, — сказала я. — Может, и задам.

Я балагурила, поддразнивая Максима, который с серьезным видом выкладывал на стол из сумки сыр, батон, бутылку коньяку и апельсины. Тобольский вышел в сени за дровами. Максим коротко глянул на меня и укоризненно вздохнул.

Не знаю, как в комнате, но на кухне было чисто и светло. Покрашенный пол хорошо промыт, и, конечно, это сделали женские руки, что легко определить, если приглядеться к углам. На столе лежала свежая клеенка. Не верилось, чтобы холостяк Тобольский мог содержать свою квартиру в такой аккуратности. Окно было завешено кремовыми шторами. Я пригляделась: конечно, таким же кремовым тюлем были затянуты окна в квартире Шараповой...

Вошел Тобольский с охапкой колотых дров, уложил их в плиту. Достал из тумбочки под умывальником бутылку с чем-то коричневым, плеснул в огонь, бросил зажженную спичку. Сильно рвануло пламя, он захлопнул дверку печки.

— Бензин? — спросил Максим.

— Да. С машинным маслом.

— Не боитесь? Обжечь может.

— Я же аккуратно.

— Керосин безопаснее, — вел свою линию Максим.

— Керосин мне достать труднее, — Тобольский убрал бутылку в тумбочку.

Я, конечно, догадывалась, что Максим отрабатывает версию: «керосин — бензин — машина — шофер...» Все это пока было вокруг да около — мелкие фактики, из которых не вытянешь истину, как из сотни кроликов нельзя сложить одну лошадь. Но в крохотной работе следователя эта мудрая истина вдруг перестала быть истиной, и количество, в совокупности своей, становилось качеством.

— Сейчас дрова разгорятся, я открою дверку — и будет вам камин.

Тобольский подвинул к печке низенькую устойчивую табуретку. Из кухонного шкафчика достал тарелки, вилки, высокие стаканчики. Максим откупорил бутылку с коньяком, плеснул в два стаканчика.

— Я подожду кофе.

— Да, кофе, кофе... — заторопился Тобольский. — Для быстроты я поставлю кофейник на электроплитку.

— А я, — сказал Максим, — чтобы не впасть в искушение, пойду взгляну на своего рысака, что-то капризничает в дороге, — он накинул куртку и вышел.

Тобольский присел к столу. Приглашающе поднял стаканчик. Я взяла свой... «Если Зоя Конюхова бывала здесь, то на них могли остаться отпечатки ее пальчиков...» Тобольский заметил мой взгляд.

— Они чистые, — сказал он.

— Не сомневаюсь, — спохватилась я. — Хочу отметить, что для одинокого мужчины и посуда, и кухня ваша содержатся в отменном порядке.

— Моей заслуги здесь нет, — безмятежно пояснил Тобольский. — Порядок обычно наводит Лариса. Когда у нее появляется соответствующее настроение.

Я пригубила свой стаканчик, поставила его обратно на стол.

— Тогда почему вы ей это настроение портите?

Тобольский только взглянул на меня, пожал плечами. Наклонился к плите, открыл дверку. Сухие смолевые обрезки досок занялись дружно, я подвинула табуретку поближе.

Сидела и молча смотрела на огонь, а Тобольский также молча смотрел на меня: я не видела его лица, но когда тебя внимательно разглядывают со стороны, то обычно чувствуешь чужой взгляд. Нового здесь, разумеется, я ничего не скажу, однако слово «парапсихология», правда, совсем недавно, но появилось и в энциклопедических словарях.

А я смотрела на горящие доски, думала о Ларисе Шараповой, и мне ни о чем не хотелось говорить. Я не сразу заметила протянутый мне стаканчик с коньяком.

— Задумались?

— Задумалась, — сказала я. — Понимаю огнепоклонников, они верили, что огонь не только согревает тело, но и очищает душу — выжигает из нее скверну.

— Неужели вы этому верите?

— Нет, конечно. А хотелось бы.

— Есть что выжигать?

— У каждого из нас, наверное, есть.

Тобольский помолчал, тоже уставился на огонь.

— Я отношусь к огню проще, возле него просто хорошо посидеть вдвоем.

— Так почему вы не сидите вдвоем?

— Я сказал — посидеть. Разок — другой. На более продолжительное сидение меня уже не хватает.

— Вы непостоянный или просто не уважаете женщин?

— Как вам сказать... Вероятно, я отношусь к ним излишне потребительски... — Из печки выскочил уголек, Тобольский ловко подхватил его с полу и забросил обратно. — Для меня женщина... вы извините за цинизм.

— Ничего, продолжайте. В негативной оценке женщин у вас имелись и более именитые предшественники, и, как видите, мы еще живем. И кое-когда нас даже любят.

— Лично я на женщину всегда смотрел, как на инструмент...

— Вроде скрипки, — решила я подсказать.

— Если хотите. Скрипки, на которой можно бы сыграть Крейцерову сонату...

— А у вас получается «барыня»! — закончила я.

— Вот именно — «барыня»... Или, в лучшем случае, «цыганочка», — усмехнулся он и приглашающим жестом поднял свой стаканчик. — Так за «цыганочку»!

— За «Крейцерову сонату»! — отозвалась я.

И тут — как в хорошо отрепетированной пьесе — в дверях появился Максим. Тобольский вспомнил про кофейник, налил кофе в чашку. Максим сполоснул руки возле умывальника, присел к столу. Взял халу, простецки отломил завиток, положил на него пластик сыра.

— «И, благословив, переломил хлеб за столом...» — негромко сказала я.

— «Тайная вечеря»? — вспомнил Тобольский.

— Да, только Максим мало походит на Христа.

Максим коротко взглянул на меня, и я догадалась, что он мог бы сейчас сказать — на кого похожа я...

Я опять отвернулась к огню.

— Как твой рысак? — эти слова были еще из нашего сценария.

— Мне трудно там управиться одному, — так же заученно ответил Максим. — Вы не могли бы мне чуточку помочь? — обратился он к Тобольскому.

— Могу, конечно. Только учтите — я в автомобилях ни бе ни ме.

— Вам только двигатель за ручку повернуть.

Максим допил кофе, Тобольский коньяк. Они натянули куртки.

— А вы, Женя, пока можете пройти в комнату. Там есть свежие журналы, — сказал Тобольский.

Я откинула занавеску и прошла в комнату.

Обстановка была такой же старорежимно-простой, как осталась после стариков родителей Тобольского, и он не пожелал в ней чего-либо заменить, в ожидании коммунальной квартиры, которую мог бы обставить по своему вкусу. Круглый обеденный стол был сдвинут в угол, когда-то он стоял посредине комнаты, прямо под люстрой с тремя латунными рожками, — на полу так и остались следы его ножек; сейчас он выполнял обязанности письменного стола, на нем лежали книги и газеты, в деревянном стаканчике торчали ручки и карандаши. Как и на кухне, пол был вымыт, подоконники протерты — конечно, и здесь порядок наводила Лариса Шарапова.

Возле переборки, в которой прорезана дверь на кухню, расположился широкий расплющенный диван. Очевидно, он служил Тобольскому постелью, в изголовии стояла узкая длинная тумба, в которой хранилось постельное белье.

На тумбочке стояла настольная лампа-ночник, лежала пара журналов «Экран» и — чего я не ожидала увидеть — коробочка с набором детских цветных карандашей.

Я присела на диван, вопросительно поглядела на коробочку с карандашами, взяла «Экран», полистала, увидела фото Андрея Миронова и улыбнулась невольно — Миронову были пририсованы зеленые усы и такая же зеленая борода. Я открыла коробочку с карандашами — черный карандаш там имелся, но художнику понадобился почему-то зеленый, и тогда я решила, что бороду и усы Миронову пририсовала девочка и лет ей было не более трех-четырех.

Зеленый карандаш выскользнул из коробки, упал на пол и закатился под диван, чтобы его достать, мне пришлось опуститься на колени.

И тогда я увидела за ножкой дивана беленькую пуговицу.

Я не стала ее брать в руки, а только подвинула карандашом, чтобы лучше рассмотреть. Это была обыкновенная пластмассовая пуговица, белая, с нанесенным по ободку серебристым пояском. Пуговица, которая могла быть пришита и к мужской рубашке... и к женской кофточке.

Не поднимаясь с колен, я посмотрела на расплющенный диван, но тут же сказала себе «стоп» — материалов для фантазирования, всяческих предположений у меня хватало и без этой пуговицы. Тем же карандашом я подвинула ее на старое место, где она лежала.

Хлопнула дверь на кухне — вернулись мужчины.

Я отряхнула колени и вышла из комнаты.

Мы с Максимом выпили еще по чашке кофе, простились с хозяином. Провожая нас, он вышел на крыльцо.

Максим забрался в «Запорожец», завел мотор. Я задержалась на крыльце. Не спеша застегивала пальто, разыскивала по карманам перчатки. Тобольский заботливо поправил мне шарфик, завернувшийся на воротник. Вкрадчиво провел пальцами по щеке.

Я взглянула на него вопросительно.

— Хотел бы еще встретиться с вами, — объяснил он.

Я ждала приглашения. Вся моя неторопливость была от ожидания этого приглашения. Мне нужно, обязательно нужно еще побывать у него. Следы водителя машины, как мне думалось, уходили в его дом.

— Хорошо! — не спеша протянула я. — Буду в ваших краях, попутно попробую заглянуть и к вам. На живой огонек.

— Всегда рад вас видеть.

— А будет ли рада этому Лариса?

— Что же — Лариса. Она мне не жена.

— Все-таки...

— Нет, Крейцеровой сонаты с ней не получится.

Я натянула перчатки.

— Так ведь и у нас с вами не получится.

— Согласен хотя бы на «цыганочку», — со своей обычной полуулыбкой сказал Тобольский.

Выглядел он сейчас вполне прилично. И намеки его были к месту — я же сама на них напрашивалась, с ними я могла бы примириться, но я никогда не забывала, что тень грязного преступления лежала и на нем.

Максим открыл мне дверку, я уселась рядом и сделала Тобольскому на прощание «ручкой».

Белесые от снега сумерки, Максим включил «ближний» свет. Осторожно объезжая валявшиеся на дороге доски, к которым каждый водитель относится с подозрением из-за коварных гвоздей, Максим вывел машину из тупичка и только завернул за угол, как тут же сбросил газ и остановился возле обочины.

— Что еще? — спросила я.

— Кто-то вошел к Тобольскому.

— Когда?

— Вот только мы к углу подъехали, — Максим показал на зеркальце заднего обзора.

— Нас с крыльца не видно?

— Сейчас уже не видно.

— А кто там был?

— Лица я не разглядел, но, похоже, молодой здоровый парень, пожалуй, повыше меня ростом. В мохнатой шапке, в дубленке нараспашку.

— Нараспашку?

— Вот именно. Как будто откуда-то от соседей вышел. Вроде бы там прохода в тупичок нет, в улочке «газик» стоит. Видимо, только подъехал.

— Почему вы так решили?

— Моторишко у него старенький — дымок все еще по улице тянется.

— Ну, Максим, да вы наблюдательны, как Шерлок Холмс. Если это водитель с «газика», почему он прямо к Тобольскому не подъехал? Гвоздей побоялся?

— Может, рядом живет. Что будем делать?

— Что делать... что делать... Хорошо бы, конечно, узнать, кто там Тобольского посетил. Может, шофер с «газика». Мне шоферы вот так нужны.

— Тогда вернемся. Скажу — перчатки забыл.

— А вы на самом деле забыли?

— На самом деле забыл. Перчатки, правда, старенькие. Я когда с мотором возился, их на завалинку положил. И забыл. Склероз!

Я испытующе поглядела на Максима.

— Ну-ну! Что ж, давайте вернемся. Не пропадать же перчаткам, хотя и стареньким. Попутно на номер «газика» поглядим.

Максим еще не успел завести мотор, как я заметила светлую «Волгу» с шашечками, которая шла нам навстречу, остановилась на другой стороне улицы, напротив нас, и из машины выбралась... Шарапова!

— Максим!.. — зашипела я, как будто она могла нас услышать. — Прячьтесь. Шарапова идет.

Повторять Максиму не пришлось, он тут же нагнулся под рулевое колесо, а я прилегла на бок, на сиденье. Вряд ли Шарапова могла в сумерках разглядеть кого-либо из нас в машине, да еще через улицу, но я не хотела рисковать. На «Запорожец» она, конечно, не обратила внимания.

Проводив ее взглядом, пока она не завернула за угол, видимо направляясь к дому Тобольского, я поднялась.

— Прошла! — сказала я. — Давайте, Максим, уносить колеса отсюда. Мне придется посетить еще эти края, и не нужно, чтобы Шарапова об этом знала.

— Вы думаете, Тобольский ей не расскажет про наш визит?

— Уверена, не расскажет.

Максим тронул машину. На перекрестке, когда мы остановились у светофора, он сложил руки на рулевом колесе, и вид у него был задумчиво-многозначительный.

— Итак, — подбодрила его я, — доктор Ватсон слушает ваши предположения, мистер Холмс?

Светофор подмигнул нам желтым, затем зеленым. Максим тихо повел машину в правом ряду, но сзади на нас надвигался тяжело груженный МАЗ — дымил и ревел он отчаянно, Максим прибавил скорость до следующего поворота и за ним опять поехал не спеша.

— Да, любезный доктор Ватсон, — принял он мой тон, — если согласиться с выводом, что молодой человек в распахнутой дубленке, так неожиданно возникший на крыльце, — шофер с «газика», то, думаю, кроме него, домик Тобольского посещает еще один шофер.

— Вот это мне бы ни к чему, — сказала я. — А через какую такую лупу вы углядели его следы, мистер Холмс? Или это ваша прославленная дедукция?

— Без всякой дедукции, невооруженным глазом я углядел на подоконнике кухни старую автомобильную свечу.

— Так она, может, с того же «газика»?

— Нет. Как мне известно, у «газика» свечи другой формы, с укороченным резьбовым концом. А это свеча от легковой машины, предположительно типа «Жигули» или «Москвич».

— Значит, еще один шофер? — огорчилась я.

Максим кивнул.

Он остановился возле нашего подъезда. Я расстроилась и не торопилась выбираться из машины — хотелось поплакаться Максиму в жилетку, но ему до дому еще пара часов езды. Он понял, сочувственно, легко, по-товарищески, обнял меня правой рукой, я привалилась к его надежному плечу.

— Ах, Максим! — вздохнула я. — Почему вы не мой брат?

— Ну, не знаю... — протянул он с сомнением. — Я как-то в этом направлении не задумывался.

— Так и я стараюсь не задумываться.

— Когда к Тобольскому?

— Не знаю. Не хочется, но придется. Вы же видите, что все следы шоферов ведут в его дом.

— Может быть, мне попробовать разок съездить? За перчатками.

— Не надо бы, Максим. Бог с ними, с перчатками. Вы там еще наткнетесь на Шарапову. Не думаю, что вам удастся соврать, она сразу догадается, что мы бывали у Тобольского. Главное, что я бывала.

— Ну и пусть ее догадывается.

Я помолчала. Но высказать свое мнение было нужно, конечно.

— Вы когда-нибудь кого-либо ревновали?

— Не помню. Вроде бы нет.

— Даже свою жену?

— Я про жену и говорю.

— Вот и я, вроде бы, не ревновала. Куприн, например, пишет, что ревность — чувство весьма сильное, оно с трудом поддается как прогнозированию, так и коррекции. Как себя поведет в таком случае Шарапова — ума не приложу.

Кто-то вышел из нашего подъезда. Я прикоснулась щекой к лицу Максима и выбралась из машины.

Неспокойно было у меня на душе.

Петр Иваныч, взглянув на меня, ничего не сказал и, конечно, не спросил, а направился на кухню, заваривать кофе «по-бразильски». Догадаться о моем настроении труда не составляло, вечер прошел у нас преимущественно в молчании, но развлекать меня в такие минуты Петр Иваныч никогда не пробовал, считая, что любое утешительное похлопывание по плечу и разные там отвлекающие разговоры унижают обоих.

Я подвела невеселый итог моей хлопотливой деятельности.

Круг моих знакомых расширялся, раздваивался, следовательно, предстояли новые знакомства, новые версии. Я уже со многими встречалась, много разговаривала и до сих пор не слышала не только упоминания, но даже намека на имя Зои Конюховой; или она так мало оставила воспоминаний по себе, или, наоборот, имя ее опасались произносить из страха ответственности за пусть косвенное, но соучастие в преступлении.

Но больше всего я опасалась, что вообще могу не услышать имя Зои Конюховой на пути моего расследования. Что поиск мой так и закончится ничем...

Утром я позвонила в регистратуру поликлиники, нужно было узнать, чем объяснить появление Шараповой в районе дома Тобольского в ее рабочие часы. Мне ответили, что из-за неисправности электропроводки несколько кабинетов остались без тока и стоматолог Шарапова ушла домой, не закончив приема больных...

Наличие промтоварного магазина неподалеку от дома Тобольского намного облегчало мою задачу — появилось удобное место, из которого можно наблюдать и за посетителями домика в тупичке, и оправдывало мое появление в этих местах. Магазин к нашему складу отношения, правда, не имел — снабжался из другой организации, — но кто из моих новых знакомых мог об этом знать?

До магазина я добиралась обычно на такси. Причем просила шофера проехать не главной улицей, где и стоял магазин, а по смежной улочке, — там находился еще газетный киоск, куда я заглядывала попутно, а затем, минуя киоск, проезжала по переулку, мимо тупичка с домиком Тобольского, и уже потом заворачивала за угол к промтоварному магазину.

Так я сделала две пустые поездки, на третий раз мне повезло — я увидела «газик», стоявший на этот раз возле самого крыльца дома в тупичке.

Такси я отпустила возле промтоварного магазина, незаметно оглядела улицу, зашла в магазин. Поинтересовалась дверными замками на витрине и наборами напильников, выбралась на улицу, еще раз огляделась, как партизанка, только что наклеившая на стену антифашистскую листовку, и направилась в знакомый тупичок.

Еще издали убедилась, что «газик» пуст. На кухне у Тобольского горел свет, шторы на окнах были задернуты, следовательно, из дома меня заметить не могли.

Я обошла вокруг «газика».

Конечно, это был уже старый, много послуживший ветеран, ободранный и неухоженный, — по внешнему виду машины я составила негативное мнение о ее хозяине. На крыльях были вмятины, которые мало-мальски радеющий за свой автомобиль водитель мог бы без труда выправить несколькими ударами молотка. Осторожно нажала на ручку, дверка открылась, я увидела затертые ободранные сиденья. На ветровом стекле полоской изоленты была приклеена картинка — цветная литография, вырезанная из какого-то зарубежного журнала, — розовенькая девушка сидела за рулем громадного, как танк, роскошного лимузина, открыв дверку, она улыбалась зрителю фотогенично и профессионально. Фотограф был специалист, понимал особенности «жанра». Не думаю, чтобы у водителя «газика» хватило вкуса выбрать эту картинку из числа многих подобных, рассыпанных по страницам рекламных буклетов, — голая девчонка и ладно!

Я пару раз взглянула на номер машины, зная, что уже завтра буду знать о шофере все, что сумеет узнать для меня служба Бориса Борисовича; но сегодня, сейчас мне хотелось взглянуть на самого водителя, составить собственное мнение, попутно взглянуть на вешалку на его дубленке, хотя гардеробщик из «Капелек» говорил вроде про поролоновую куртку, но он мог и запамятовать, вот только вешалку на болтиках он сам придумать не мог.

Я поднялась на крыльцо, прошла темные сени, где сбоку горкой были сложены распиленные на дрова доски. Нащупала дверную ручку, постаралась придать лицу спокойное, непринужденное выражение. Толкнула дверь, спросила: «Можно?» — и, не дожидаясь ответа, вошла.

Они сидели на кухне вдвоем. Скатерть на столе была сдернута набок, стояла ополовиненная бутылка «Столичной», стаканы, хлеб на тарелке, ломтики нарезанного лимона. Торчало ребро крышки вскрытой консервной банки. Печь не топилась и на кухне было прохладно.

— Женя?.. — Тобольский поставил стаканчик и поднялся мне навстречу.

Водитель «газика» сидел спиной к дверям. Он вначале взглянул на вскочившего Тобольского, потом повернул голову ко мне, и уже затем развернулся на табурете сам.

Лицо у него было круглое, темное, глаза черные, нос крупный, чуть расплющенный, как у боксера, но для спортсмена чего-то не хватало в его лице, выражения спортивной собранности, что ли. Видимо, он только что выпил и сейчас жевал — на губах была заметна полоска томатного соуса.

Я остановилась у двери.

— Помешала?

— Что вы? — Тобольский подошел ко мне. — Как раз вовремя. Давайте вашу шубку. А то у нас была скучная мужская компания втроем.

— Втроем? — я взглянула на дверь в комнату.

— Втроем! — подтвердил Тобольский. — Двое мужчин и бутылка — куда скучнее. И вот появляетесь вы — мимолетное видение.

Пока он устраивал мое пальто на вешалке, я присмотрелась к дубленке, которая там висела, рядом с курткой Тобольского. Об этой дубленке поминал и Максим. Но сверху на ней висела меховая шапка, мохнатая собачья шапка, и закрывала от меня вешалку на дубленке.

Шофер продолжал сидеть, хорошими манерами, как видно, он не отличался и разглядывал меня с нагловатым усмешливым любопытством. Да и, вообще, что он мог подумать обо мне хорошего, коли я сама заявилась сюда без приглашения, а такие особы встречались здесь ему, видимо, не раз.

— Это — Виктор Брагин, — представил его Тобольский. — Потомственный шофер, и отец у него шофер, даже мать на бензоколонке работает.

Я кивнула Брагину, подняла руки, чтобы поправить волосы. На мне была белая пушистая водолазка, взгляд черных глаз Брагина скользнул с моего лица вниз по водолазке и джинсам. Оценив мою фигуру, Брагин вновь с нагловатым любопытством принялся рассматривать мое лицо.

Тобольский уступил мне место возле окна, выдвинул из-под стола себе табуретку. Усаживаясь, я взглянула на подоконник и увидела в уголке ту самую автомобильную свечу, которую углядел Максим. Длинная закопченная свеча — след еще одной машины, водителем которой мне так или иначе, но придется поинтересоваться.

Тобольский снял с полки чистый стаканчик.

— Коньяку уже нет, — сказал он, — разве у меня такое задержится. Водки выпьете?

Он поставил чистую тарелку. Налил мне и Брагину.

— Со знакомством! — сказал Брагин.

Голос его был густой и хрипловатый, он выжидающе поднял свой стаканчик. Без лишних церемоний я отхлебнула глоток, пожевала горький ломтик лимона.

— Заходила в ваш магазин, — сказала я Тобольскому.

— Ну и как? Директор еще не проворовался?

— Не проверяла. Я же не из ОБХСС, не ревизор. Мое дело, так сказать, — культура торговли.

Вести связный разговор под бесцеремонным взглядом Брагина было трудновато. Я поднялась, достала из кармана пачку «Мальборо» и «Ронсон». В таких случаях сигарета бывает весьма кстати, пока ее достаешь, прикуриваешь, сосредоточенно поглядываешь на дымок, как будто занят каким-то делом и нет надобности о чем-либо говорить.

Брагин с любопытством пригляделся к «Мальборо».

— Импортные?

Он тоже вытащил из пачки сигарету, я подвинула ему «Ронсон». Он не сразу разобрался в зажигалке, но огонек высек. Я смотрела на его руки — руки шофера, пальцы толстые и сильные, с обломанными ногтями, они умели держать и плоскогубцы и отвертку... Пальцы такие же темные, как и его лицо.

— Значит, заглянули ко мне по пути? — спросил Тобольский. — Если не в магазин, так бы и не пришли?

Я пожала плечами.

— Кажется, мне здесь обещали живой огонь?

— Ах, да... живой огонь. Обещал, да. Дрова вот уже пожег. Сейчас принесу. Живой огонек — это мы сейчас.

Он открыл дверку топки, вытащил из-за печки газету, положил ее на колосники.

— За дровами схожу.

Он вышел в сени. Брагин вытянул ноги под столом, мои колени оказались у него на дороге, я не спеша отодвинула их. Он ухмыльнулся, встал, прошелся взад и вперед по кухне, остановился за моей спиной. Уходить он, видимо, не собирался, и то, что женщина — как он мог бы сообразить — пришла к товарищу и он здесь лишний, это его не смущало. Наоборот, как я тут же убедилась, он сделал собственные выводы. Водка действовала на него элементарно, как обычно, упрощая взаимоотношения с окружающими. Он бросил недокуренную сигарету на плиту, и я почувствовала его руки на своих плечах.

— Ну что, девочка...

Я не шевельнулась. Тогда он прижался щекой к моей щеке, а руки его скользнули с плечей вниз.

Я отклонила голову и ударила его затылком прямо по носу. Ударила не сильно, но попала, как оказалось, хорошо. Он сопнул от боли, выпрямился, закрывая лицо ладонью.

Краем глаза я следила — от Брагина всего можно ожидать, и характера он, вероятно, взрывного. Но сейчас, как мне показалось, хотя я могла и ошибиться, — он больше удивился, нежели разозлился. Он шагнул к умывальнику, намочил ладонь, вытер лицо. Вытащил из кармана что-то, похожее на платок.

Вошел Тобольский с охапкой дров. Посмотрел на Брагина возле умывальника, потом на меня, мирно покуривающую за столом, потом опять на Брагина.

— Ты чего?

Брагин вытер лицо платком.

— А ничего... Табак в глаз попал.

Тобольский бросил дрова возле печки. Брагин подошел к вешалке, нахлобучил шапку, быстро накинул на плечи дубленку — я не успела что-либо рассмотреть. Да и трудно это было сделать с моего места за столом.

— Уходишь? — спросил Тобольский.

— Ухожу. Развлекайтесь возле вашего живого огня.

Брагин быстро глянул на меня, чуть кивнул — а мне вспомнилось: «Ну, заяц, погоди!» — и толкнул дверь в сени.

— Извините! — сказал Тобольский и вышел следом.

Пока они там обменивались мужской информацией, которая могла касаться и меня, я — чтобы не сидеть без толку — сложила дрова в топку, достала из уже известного мне места бутылку с бензином, плеснула на дрова. Спичек поблизости не оказалось, соваться с зажигалкой было бы неразумно, я оторвала щепочку, запалила ее от «Ронсона», кинула на дрова и захлопнула дверку.

Убрала бутылку на место, под умывальник. Сполоснула руки.

Вошел Тобольский.

— Сами сотворили огонь?

Он повесил мне на плечо полотенце. На улице хлопнула дверка «газика». Завизжал стартер, простуженно закашлял двигатель.

— Как же он поедет? — спросила я. — Налетит на дотошного инспектора.

— Он рядом живет.

— «Газик» его собственный?

— Ну, где там. Учрежденческий. Шарашкина контора.

Мы опять сели за стол. Тобольский налил себе водки, я отказалась. Мы опять закурили. Я повернулась к печке, приоткрыла дверку, тяга была хорошая, дрова занялись быстро и дружно.

Я подвинулась с табуреткой к огню.

Делать мне здесь, в общем-то, уже было нечего. Но и уйти так сразу, конечно, я тоже не могла.

Тобольский покуривал молча. Приглядывался. Видимо, в отношении меня он не пришел к какому-либо определенному мнению и сейчас пытался сообразить, что же я такое и с какого бока ко мне подступиться. В отличие от Брагина, он не хотел быть хамом, знакомство с художественной литературой подсказывало ему другой подход.

— Любопытно все-таки, — отправился он в разведку. — Молодая интересная женщина пришла домой к одинокому мужчине. Они сидят рядышком, мирно беседуют и поглядывают на огонь. Но, когда замолкают, о чем-то думают. Хотелось бы знать, о чем думает женщина?

Я взяла кочергу и поправила дрова.

— По правде сказать, эта женщина сейчас ни о чем таком не думает. Вообще, ни о чем не думает. Похоже, как ее прапрапрародственница, которая сотню тысяч лет тому назад вот так же сидела возле костра. Стихов она не знала, строки «...бьется в тесной печурке огонь...» еще не были написаны, и если она ничего не делала в эту минуту, то просто и бездумно сидела и смотрела на огонь. Вот так же и я, просто сижу и смотрю. — Я стряхнула пепел сигареты в топку. — А вот о чем думает этот самый одинокий мужчина?

Было проще передать тему своему собеседнику, что я и сделала. Тобольский развернул табуретку, подвинулся поближе к печке. И ко мне.

— Одинокий мужчина сейчас думает о сидящей рядом с ним женщине. Она привлекательна, смотреть на нее ему интереснее, нежели на огонь. Она появилась в его доме, как блоковская незнакомка, но она вполне материальна, и он может испытывать к ней... скажем, чувственное любопытство. Он хотел бы быть откровенным, любви, в классическом понимании этого слова, он не испытывает; он не путает желание с любовью. Он размышляет, как вести себя, чтобы не оказаться нахальным или банальным.

Если Брагину водка, что называется — развязала руки, то Тобольскому — язык. Но голос у него был приятный, и слушать его было бы можно... а мне так хотелось спросить, знакомо ли ему имя Зои Конюховой?..

— Совсем неплохое начало, — сказала я. — Продолжайте.

— Вы слов не боитесь?

— Разумеется, не боюсь.

Тобольский протянул руку мимо моего плеча и тоже сбросил пепел сигареты в печку.

— Я не скажу чего-либо нового, все было сказано, и не раз, и все же, думаю, в словах можно найти больше разнообразия и более занимательно изложить тот факт, к которому приходят так называемые интимные отношения мужчины и женщины независимо от того, с какими настроениями они начались. Мать-природа свела эти отношения к простому физиологическому жесту, к элементарному контакту двух эпидерм, и не более того. Так все и было в отмеченные вами прапрапрошлые времена. Ощущения от этого элементарного контакта тоже самые элементарные, и развивающемуся человеческому сознанию они давно наскучили бы, но та же мать-природа постаралась обогатить их далеко не элементарным чувством, которое во всем мире называется любовью. И все было бы хорошо, но любовь — в большинстве случаев — оказалась чувством непрочным, скоропроходящим, тогда как то самое физическое желание фабрикуется в человеческом сознании, можно сказать, всю жизнь. И вот, мужчина, как носитель активного начала, и принялся изобретать всяческие приправы к этому элементарному контакту. Он призвал на помощь фантазию, все же — «гомо сапиенс». В Древней Индии, например, искусство этих самых отношений ввели в особый культ...

— Знаю, — сказала я. — «Кама Сутра».

— Вот как. Вы читали?

— Конечно. Чему вы удивляетесь, вы же читали?

— Да, на самом деле, — согласился Тобольский, — чему я удивляюсь? Но этого искусства оказалось недостаточно. Отыскались новые наполнители: извращения, наркотики, малолетние девочки, порнография...

— Насилие, — негромко подсказала я.

Что там ни говори — это была рискованная подсказка, мне некогда было раздумывать, я бросила ее, что называется, под колеса монолога Тобольского, обыденным тоном, показывая, что у меня не было здесь какого-либо провокационного умысла.

Мне показалось, что Тобольский запнулся, пауза у него получилась чуть более длинной... А может, мне это именно показалось, я не смотрела на него, а взяла кочергу и поправила дрова, хотя они и так горели хорошо.

— И насилие, — согласился Тобольский. — Словом, пошли в ход всяческие и примитивные, и более изощренные средства и приемы. Конечно, они осуждаются и с позиций элементарной этики и морали, да и Уголовного кодекса, конечно. Но, тем не менее, они существуют с давних времен, и я не уверен, что человечество найдет способы от них избавиться.

— Это уже по Фрейду, — сказала я.

— А разве Фрейд не прав?

— Кто я такая, чтобы критиковать Фрейда. Как-никак он был ученый и врач. Хотя мне кажется, он слишком категорично обвинил решительно все человечество в том, что оно навсегда и всерьез заблудилось среди своих сексуальных страстей.

— А вы думаете иначе?

— Я думаю, что вами упомянутая мать-природа в дополнение ко всему дала человеку разум и рассудок, чтобы он не стал полным рабом своих неутоленных желаний. Может быть, я слишком упрощенно понимаю Фрейда. Но думаю, что и вам не хочется, чтобы ваш интеллект возглавляли потенции петуха или, скажем, комнатной мухи.

— Вы ловко защищаетесь, Евгения Сергеевна.

— Да совсем я не защищаюсь, просто мы с вами довольно дилетантски пробуем обсуждать Фрейда.

Мы одновременно бросили в печку докуренные сигареты, они упали на угли, бумажные фильтры их вспыхнули и остались две палочки сероватого пепла, по которым пробегали тлеющие искорки.

Тобольский поглядел на меня пристально, и я догадалась, что литературная подготовка закончилась, хотя какие-то сомнения у него и остались, — с позиций его философии он вполне мог оказаться насильником — здесь одно другому не мешало, — но и быть элементарным хамом он, видимо, тоже не хотел.

— Дымит! — сказал он и прикрыл дверку.

Я повернулась к столу. Дожидаться хозяина лежавшей на подоконнике свечи, понятно, не было смысла. Я искала удобный момент, чтобы подняться из-за стола, опасаясь, что тем самым спровоцирую Тобольского на попытку меня задержать. Лишние сцены, в жанре Брагина, мне были ни к чему.

Пока я размышляла, Тобольский вдруг нагнулся, ловко подсунул руку мне под колени и поднял меня с табуретки.

Я не стала барахтаться и отбиваться — тоже не хотела вести себя банально, — я спокойно и выжидающе лежала у него на руках. Он шагнул, откинул занавеску, не выпуская меня из рук, внес в комнату, опустил на диван и присел рядом.

Ничего зазорного в поведении Тобольского пока не было, всего лишь более или менее корректная, хотя и активная, проверка — а как я себя поведу дальше? Ссориться с ним в мои расчеты не входило, наверное, придется побывать у него еще раз, поэтому и грубить не хотелось.

Да и какие при моей роли были основания чем-либо возмущаться?..

Я опустила ноги на пол. Он попытался меня задержать.

— Женя...

Я освободилась по возможности мягко, но решительно. Поднялась, одернула водолазку.

— Мы так хорошо сидели возле вашего огня, — укоризненно заметила я. — Вы прочитали неплохую лекцию по мотивам Фрейда; право, не стоит усложнять наше знакомство этим, как вы назвали — элементарным контактом.

— Почему — усложнять?

— Потеряется непосредственность в отношениях.

Я не торопясь прошла к столу, где лежали газеты и журналы, листки со схемами, придавленные сверху электронным микрокалькулятором. Тут же лежала и коробочка с цветными карандашами, напоминая мне о зеленых усах Миронова.

Тобольский встал с дивана, не взглянув в мою сторону, вышел на кухню.

— Принесите и мне сигаретку! — крикнула я вслед.

Журнала «Экран» на тумбочке возле дивана не было — очевидно, он лежал где-то здесь, на столе. Я подняла микрокалькулятор. Нажала красную кнопку — на табло засветились зеленые нолики, я поставила «двойку», возвела ее в квадрат, разделила на «три» — и «тройка» ушла в период до конца шкалы.

— Все правильно! — сказала я.

— Вы так думаете?

На Тобольском были мягкие домашние тапочки, и я не слышала, как он подошел.

— Это не я так думаю, а так калькулятор показывает. Дома работаете?

— Приходится.

Самолюбие Тобольского было задето, он держался суховато и натянуто; впрочем, я его понимала. Он подал мне сигарету, щелкнул зажигалкой. Я положила калькулятор и тут заметила тот самый «Экран». Щурясь от сигаретного дыма, полистала его до фотографии Миронова.

— Почему зеленые? — спросила я.

Тобольский заложил руки за спину.

— Понятия не имею.

— Художнику нравится зеленый цвет, — развивала я свою тему. — Он не футурист?

— Художнику четыре года, — сдержанно ответил Тобольский. — Дочь моего сослуживца. Иногда заезжает с ней по дороге из садика.

«Заезжает!»

— Да, — согласилась я. — В четыре года еще можно позволить себе раскрашивать окружающее теми красками, какие тебе нравятся, — я положила журнал. — Однако мне пора домой. Дядя меня, наверное, заждался. Я не предупредила его, и он не любит, когда я опаздываю к ужину.

Тобольский не стал меня задерживать. Самолюбия у него оказалось больше, нежели желания, и я решила, что мне не стоит на это обижаться. С той же суховатой вежливостью он подал мне пальто, удержался от каких-либо прощальных нежностей.

Но спросил:

— Заглянете еще, надеюсь? По пути.

— Конечно, — сразу согласилась я. — Где еще я найду такой живой огонек.

Тобольский вышел со мной на крыльцо.

Черное небо висело над крышами домов. Падал снег.

— Я провожу вас до автобуса, подождите.

— Не нужно.

— Темно.

— Будет вам. Мне не четыре года. Ступайте домой, а то простудитесь.

Оступаясь на застругах застывшей земли, я выбралась из тупичка на уличный тротуар.

Не знаю, где меня увидела Шарапова. Вероятнее всего, она уже подходила к дому, когда мы с Тобольским стояли на крыльце. Она спряталась за углом, и я прошла мимо, не заметив ее.

Здесь, на городской окраине, уличного освещения не было. Светильники горели далеко впереди у перекрестка, где проходили маршруты городских автобусов. Белый незатоптанный пушистый ковер покрывал и тротуар и асфальт улицы; редкие следы автомашин продавили темные полосы, убегавшие к перекрестку. Пешеходов тоже не было. Одинокий, торопящийся мужчина шмыгнул мимо, поскользнулся, толкнул меня локтем: «Простите, пожалуйста!» — поправил шапку и быстро прошагал вперед меня, оставляя на снегу черные следы.

Я шла и размышляла, так ли уж мне сегодня повезло, что я нашла владельца свечи, лежавшей на подоконнике в кухне, — домик стоит в стороне от городских маршрутов, и сослуживец Тобольского, конечно, возит дочь на собственной машине. Найти его теперь не составит труда... Но как подозревать в грязных делах человека семейного, отца четырехлетней дочери?

И вот я шла в рассеянной задумчивости, глядя себе под ноги, не смотрела по сторонам и, конечно, не следила, идет ли кто следом за мной...

Мне нужно было перейти на левую сторону улицы. Я сошла с тротуара.

Дорожники, нивелируя улицу, срыли уклон ее бульдозером, опустив полотно дороги, и решили пока не трогать тротуар — покрытая снегом обочина пологим метровым откосом спускалась вниз на дорожный асфальт. По снегу скользнули лучи фар подходившего грузовика, он шел по моей стороне, и я остановилась на самом краю обочины, чтобы его пропустить.

И тут же, боковым зрением уловила чье-то движение за своей спиной, быстро мелькнувшую тень. Я только успела повернуть голову и отклонилась назад.

Шарапова промахнулась в толчке, ее вытянутые руки, которые должны были ударить меня в спину, только царапнули по рукаву и сорвались. Шарапова поскользнулась, сбила меня с ног, и мы вдвоем покатились с откоса обочины на дорогу, прямо под колеса приближающейся машины.

Снег был скользкий, Шарапова пыталась удержаться, но не смогла. Она так и скользила впереди меня, и машина первой ударила бы ее. Мне удалось рывком развернуться на живот, я ухватила Шарапову за пальто, а сама раскинула ноги и носками сапог зацепилась за неровности обочины. Водитель грузовика все видел, он, конечно, нажал на педаль тормоза и отвернул влево передние колеса, сколько успел.

Если бы он не нажал на тормоз, то машина спокойно прошла бы мимо. Но зажатые намертво задние колеса пошли юзом, их заносило вбок, и они стремительно надвигались на нас.

Больше я ничего сделать уже не могла, я только откинула голову в сторону и подтянула Шарапову к себе. Черное колесо ударило Шарапову по боку, и машина тут же остановилась.

Я не сразу смогла подняться.

Лежала на откосе, а мои ноги, раскинутые циркулем, где-то вверху по-прежнему цеплялись носками сапог за края обочины. Опираясь руками, я сползла на дорогу. Увидела на снегу свою шапку, кое-как надела ее и уже потом поднялась на ноги.

Шарапова не шевелилась. Я не беспокоилась, догадываясь, что у нее шок, шок от испуга. Резиновая покрышка колеса плашмя ударила ее по боку, ударила не сильно. Руками удерживая Шарапову, я хорошо ощутила толчок — серьезно пострадать она не должна была.

Шофер, выскочивший из машины, стоял возле нас, застывший как столб.

Я наклонилась, подхватила Шарапову под мышки. Тогда она сама, цепляясь за колесо, встала вначале на колени, потом на ноги. Повернулась ко мне, качнулась. Я хотела ее поддержать, она отшвырнула мою руку.

Свет лампочки заднего фонаря отражался в ее глазах, я несколько секунд молча смотрела на нее, затем повернулась к шоферу. Тот же фонарь освещал и его лицо — шофер был молодой, совсем юноша, щеки его от испуга были белые, как падающий снег, он не мог выговорить ни слова и, кажется, даже не дышал. И только увидя, как Шарапова поднялась на ноги, он зашевелился, заморгал глазами, растерянно задвигался.

— Вот что, паренек! — сказала я. — Не пугайся. К счастью, ничего страшного не случилось, ты ни в чем не виноват. Это мы сами поскользнулись на дороге. Но вот подруга моя, кажется, ушиблась. Ты довези ее до дому.

— Да, да! — закивал шофер. — Довезу, конечно, довезу...

— Садись в машину, — сказала я Шараповой.

Она продолжала молча смотреть на меня. Я отвернулась.

— Дура ты, Лариса! — тихо сказала я и, обойдя машину, перешла улицу.

Я не оглядывалась. Услышала, как за моей спиной хлопнула дверка кабины, загудел мотор и машина ушла. Тогда я обернулась — на дороге уже никого не было.

Я достала платок, отряхнула пальто и джинсы. Пушистый снег смягчил падение, немножко побаливали колени, которыми я ударилась, пытаясь задержаться на откосе, и джинсы на коленях были сырые. Дома, вероятно, обнаружится два-три синяка — пустяки.

Не трудно было догадаться, как Шарапова появилась здесь, хотя работала в вечернюю смену. Брагин не хотел остаться передо мной в долгу — видимо, я сильно ударила его головой по носу, — он быстренько съездил за Шараповой в поликлинику, обрисовал ей ситуацию и привез сюда. Выпивший — мог наткнуться на инспектора, но рискнул. Шарапова не успела захватить нас с Тобольским и, увидя меня уже уходящей, — пошла следом. Шла и думала, конечно, думала, — чем могло закончиться мое свидание с Тобольским. Возможно, собиралась остановить меня, бросить в лицо оскорбление, сказать что-то, и не находила слов...

Моя остановка на обочине, появление машины — и распаленное ревностью сознание толкнули ее на отчаянный поступок.

Признаюсь, все-таки я не ожидала от Шараповой такой свирепости — ведь она толкнула меня навстречу смерти. Мало чего изменили в наших эмоциях появление цветных телевизоров и микрокалькуляторов. Мы по-прежнему, как и во времена строительства пирамид, можем неуправляемо и любить и ненавидеть, и сейчас мне было даже странным, что я могла думать иначе.

Я не села на автобус, прошла мимо остановки — на ходу лучше думалось.

Что там ни говори, а Брагин сделал хороший ход. Еще бы чуть-чуть...

Я спросила себя: не многовато ли в моей работе этих самых «чуть-чуть»? И в деле Аллаховой, когда я разоблачила бухгалтера Башкова, а он перевернул лодку, в которой мы сидели. Я могла бы и утонуть, и замерзнуть в осенней холодной воде Обского моря... да и замерзла бы, наверное, не разыщи меня Максим... Могла быть избита дружками мстительной Жаклин, неосторожно попавшись на нехитрое ее приглашение... Может, где-то я себя опрометчиво веду? Да вроде нет — простое соединение случайностей. Доля риска, конечно, есть... Так риск, как говорит мое начальство, нам по штату положен.

Снеговой заряд прошел, отдельные крупные снежинки еще ложились на лицо, я либо смахивала их перчаткой, либо они успевали растаять и холодными капельками сбегали за воротник.

Наверное, не нужно рассказывать полковнику о сегодняшнем происшествии. К делу, которое я веду, это отношения не имеет, как я считаю. А полковник Приходько может заключить, что я излишне резво начала входить в опасное сближение со своими подозреваемыми, и если это те самые, которых мы ищем, то я могу встретиться и с более серьезными неприятностями, и полковник постарается меня от них уберечь и чего доброго передоверит продолжение раскрытия кому-либо другому, более осторожному. А несмотря на все мои сомнения, азарт охотника мешал мне остановиться, я начала этот поиск и сама доведу его до конца...

Вот про пуговицу я расскажу.

— Какая пуговица? — спросил полковник Приходько.

— Обыкновенная, — ответила я. — Пластмассовая, размером с копеечную монету, молочного цвета и с серебристой полоской по ободку. Похожа на пуговицу от женской блузки. Но могла быть пришита и к рубашке самого Тобольского.

— А могла и просто потеряться из домашнего набора, — заметил полковник.

— Могла потеряться, — согласилась я. — Но когда человек собирается пришивать пуговицу и роняет ее на пол, то обычно поднимает ее. Правда, если она закатится под диван и ему лень ее доставать, то он возьмет другую. Но пуговица не похожа на новую, серебристая полоска по ее ребру чуть потерлась и около отверстий остались следы иголки. Пуговица была несомненно пришита и оторвалась. Или ее оторвали... Я, конечно, не брала ее в руки, вероятно, на ней еще остались следы пальцев, и даже если эта пуговица с блузки Зои Конюховой, то отпечатки, думаю, будут не ее.

Полковник Приходько не спросил меня, почему я не захватила пуговицу с собой, видимо, согласился — пусть все подозрительные вещи пока остаются на своих местах.

Достаточно того, что эту пуговицу я увидела.

— Что ж, — заключил он, — хорошо бы, конечно, удостовериться, что эта пуговица с одежды Зои Конюховой. Не нужно было бы вам продолжать, прямо говоря — небезопасные поиски в потемках. А кто хоронил Конюхову? — спросил полковник Бориса Борисовича.

— Ее подруги из училища. Мать не могли найти, она и на БАМе успела сменить место работы. Писем от нее не было.

— Вот — мама! — вздохнул полковник. — Ты все же, Борис Борисович, про пуговицу следователю расскажи. А что мы про шоферов выяснили?

— Пока только анкетные данные. Старый ГАЗ шестьдесят девять, номер двадцать восемь — двадцать пять, приписан к гаражу Геологоуправления. Водитель — Брагин Геннадий Семенович, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. Был женат — разошелся. Сейчас прописан на жительство в общежитии геологов, но частенько ночует где-то в городе. По работе ничем ни положительным, ни отрицательным не отмечен, от ГАИ замечаний нет. Но выпить, говорят, любит. А с Тобольским в институте работает Завьялов Борис Аркадьевич. Живет на Ботаническом жилмассиве с тещей — матерью жены. Жена два года назад умерла от саркомы. Осталась дочь четырех лет. Имеет машину «Жигули» белого цвета, номер тринадцать — тридцать девять. Инженер-электрик, закончил НЭТИ, инженер по приборам. Хорошо работает, фото на Доске почета висит.

— Вот, — заметил полковник Приходько, — и этот на Доске почета. Вроде кругом порядочные люди, а мы за ними в щелочку подглядываем. Нехорошо, а?

— Аллахова тоже на Доске почета была, — не удержалась я.

— Была, — согласился полковник, — но про нее мы уже знали, кто она и что. А вот про сегодняшних наших подозреваемых пока плохого не знаем ничего. Неудобно, поди, подглядывать?

— Бывает, — пришлось согласиться мне.

— Вот то-то, что бывает. А что прикажете делать? Меня начальство уже спрашивало. Так, между прочим. Любопытствовало, — и полковник Приходько повертел ладонью, иллюстрируя, как любопытствовало начальство. — Как мое частное дело движется? Времени-то многовато вроде прошло... Как видите, Евгения Сергеевна, не вам одной неудобно, мне вот тоже неудобно, вроде взял обязательство, выполнять не тороплюсь. Только и сделал, что вас в мутное дело втравил, за порядочными людьми подглядывать. Со всеми, поди, уже познакомились?

— Почти. Бориса Завьялова еще не видела.

— Легки вы на руку, быстро в контакты входите. Удивляюсь вашей общественной коммуникабельности. И не комплименты говорю — на самом деле так. Вон и Борис Борисович головой кивает — соглашается. Выпивать, поди, с новыми знакомыми приходится?

— Иногда приходится. Самый быстрый способ контакта.

— Самый быстрый... — покряхтел полковник. — Как ты, Борис Борисович, на это дело смотришь?

— Да, как смотрю? Нормально смотрю, — улыбнулся Борис Борисович и продолжал уже серьезно: — Программа у Евгении Сергеевны, прямо говоря, — нелегкая. Помочь ей чем-либо — мы не можем. Вся ее роль — сплошная импровизация. А тут уж как обстоятельства подскажут.

— С волками жить — водку пить, — уронил полковник.

— Удерживаюсь, по возможности, — сказала я.

— А как вы вообще к этой компании относитесь, интуиция эта самая ваша?

Я помолчала чуть.

— Пока без интуиции, просто к ним присматриваюсь, за разные мелочи цепляюсь. И хотя прямых улик до сих пор нет... даже могу допустить, что все они к нашей истории отношения не имеют — бывают иногда такие мысли, — но вижу, что они не настолько порядочные, чтобы их ни в чем нельзя было подозревать. Думаю, кое-кто из них способен и на насилие, а может, и на что-либо большее. Вот это и помогает мне, как вы говорите — подглядывать. Жду, может, кто из них случайно имя Зои Конюховой помянет. Или у кого-либо вешалку увижу, на болтиках. Пока только так.

— Чего я побаиваюсь, Евгения Сергеевна, — сказал полковник. — Вот вы, как говорите, к ним приглядываетесь, смотри́те, как бы они к вам приглядываться не начали. После Аллаховой у вас в городе кое-какие знакомые остались, могут догадаться, какую скрипку вы играли в той партии.

— Город большой, — мало вероятности, что меня кто-то увидит. Да и район другой.

— Все верно — и город большой, и район другой, и вероятность мала, вроде бы. У меня сосед пять тысяч по спортлото выиграл, всего одну карточку купил — и выиграл. А там вероятность — одна на миллион. Вот вам и случайность! У вас дело посерьезнее, случайности тут ни к чему.

— Я уже думала об этом.

— Ну-ну! — подбодрил полковник.

— Проиграла за каждого, кто и как себя ведет, если кто-либо что-то услышит про меня и начнет соображать, кто я такая, случайно ли я среди них появилась, а если не случайно, то насколько я опасна для них. Все-таки я больше о каждом из них знаю, чем они обо мне. И думаю о них уже не один день.

— Интересно, и что же надумали?

— Трудно будет им поверить, что я не тот человек, за которого себя выдаю. Ведь в компании Аллаховой самым умным, надо признать, был бухгалтер Башков. Но и он до последнего момента не был уверен, кто я и что собираюсь делать. Я сама пошла на провокацию.

— Это я знаю. Согласитесь, что с Башковым вам еще просто здорово повезло.

— Согласна, повезло. Но и потом у него полной уверенности не появилось и он за ответом ко мне домой пришел.

— Башков-то пришел. Но вы сами сказали, что он умный и понял, что к чему. Но ваши мальчики — это не те умники. Хотя могу согласиться, что подозрение, что вы сотрудник милиции, может где-то вас даже защитить, если они сообразят, что за вашей спиной все УВД, которое так просто вас в обиду не даст. Но это хорошо, если они сообразят. А если они просто перепугаются и с испугу за нож схватятся?

В словах полковника Приходько была своя логика, тут мне нечего было возразить. Я промолчала.

— Вот, вот! — сразу накинулся на меня полковник. — Знаю я вас, Евгения Сергеевна, все-таки не любите вы по сторонам посматривать.

Я, конечно, вспомнила про последнюю встречу с Шараповой, но промолчала.

— Береженого — бог бережет! — продолжал полковник. — Это и про нас с вами сказано... Ну, что вы молчите? Борис Борисович, хоть ты с ней поговори, а то я, вижу, своими лекциями по технике безопасности Евгении Сергеевне уже до смерти надоел.

Борис Борисович кивнул мне.

— Она будет осторожней, — сказал он.

— Я буду осторожной, товарищ полковник, — повторила я.

Новому направлению моих поисков можно было дать кодовое название «шоферы».

Следователь Никонов исходя из материалов, собранных в его тощей папочке, сделал, думаю, верный вывод, что Зою Конюхову к ее последней автобусной остановке привезли на машине, вероятнее всего — легковой, а следовательно — частной. И хотя «газик» Геологоуправления был государственной принадлежности, но, по возможностям его использования шофером Брагиным для личных надобностей, он в число подозреваемых тоже попадал. К шоферу его нужно было приглядеться повнимательнее, сведения Бориса Борисовича требовали уточнения.

Неожиданное обострение моих отношений с Брагиным поставило меня перед дополнительными трудностями.

Я уже тяжело корила себя, что так нерасчетливо и опрометчиво пошла на поводу у эмоций и стукнула — и, видимо, достаточно больно — его по носу. И надо же мне было? Подумаешь, оскорбленная женская добродетель!..

И в то же время до какой ступени я могу позволить себе опуститься.

Полковник Приходько, конечно, догадывался, что в той среде, где я веду свой розыск, моя роль молодой женщины, никем и ничем не защищенной от мужских посягательств, заставит меня входить в какие-то рискованные контакты с теми молодыми людьми, у которых уважение к женщине не является отличительной чертой характера. Это были те самые детали моей работы, о которых он думал, но, разумеется, ничего посоветовать не мог, предоставив мне самой, моему женскому такту и здравому смыслу устанавливать нормы подобных взаимоотношений... но и не забывать о задаче, которую мне так или иначе следовало решить. Все это было за пределами его опыта, его знаний и такта. И сейчас он просто беспокоился за меня, как все мужчины преувеличивая трудности моего положения... Я это чувствовала и была бесконечно благодарна ему за такое отеческое беспокойство.

И в то же время полковник Приходько был человек дела, напоминая мне командиров прошедшей войны, которые самоотверженно посылали в опасные разведки своих сынов и дочерей...

С Брагиным придется подождать, самолюбию его надо дать остыть. А вот с Борисом Завьяловым, отцом футуристки-дочери, для встречи вроде бы помех не было. Он меня пока не знал.

По крайней мере, я тогда так думала...

Все данные о нем, какие собрала служба Бориса Борисовича, ничего мне не подсказывали и ни на что такое не намекали. Нужно было самой поглядеть на него.

Применяя красочный, хотя и поистершийся одесский оборот — я еще не знала, что от этого буду иметь. От интуиции здесь было мало толку, думать о Завьялове плохо мне по-прежнему мешала его четырехлетняя дочь, которая предпочитает черному зеленый карандаш.

Хотя Завьялов тоже посещал домик Тобольского, мне не хотелось повторять испытанную уже схему встречи, как в случае с Брагиным. Однообразие приемов могло выглядеть подозрительно нарочитым и для сообразительного человека могло явиться причиной к дополнительным размышлениям.

Встречаться с Завьяловым в институте, где работал Тобольский, не хотелось по тем же соображениям.

Но каждый день — за исключением субботы и воскресенья — Завьялов утром, перед работой, отвозил дочь в детский садик, а в конце рабочего дня опять ехал и забирал ее домой. Пока была жива его жена, это, вероятно, делала она, так как работала поблизости, в КБ завода, в ведении которого и находился садик. После смерти жены Завьялов не стал ничего менять. Я не знаю, каким он был мужем, но как к отцу у меня к нему вопросов не было.

Узнать адрес детского садика для Шерлоков Холмсов службы Бориса Борисовича проблемы, разумеется, не составило. Они просмотрели списочный состав детей и нашли там среди прочих и Ксению Завьялову, 1980 года рождения. Узнав это, я еще подумала, что дочь Бориса Завьялова вполне может дожить до 2050 года, до времени, когда наука и техника обещают нам и объемное телевидение с эффектом присутствия, и туристические рейсы на Луну, и домашних роботов, и многое другое... Вот только будут ли люди и в 2050 году еще убивать друг друга — об этом ни гуманитарные, ни все прочие науки ничего сказать не могли.

Свою программу я начала с того, что обследовала квартал, где находился данный детский садик, и, конечно, нашла — должно же мне хотя бы в чем-то везти — опять же промтоварный магазинчик «Ткани» — старенький и неказистый, но имеющий большое окно, выходившее на улицу, через которое, если стать вплотную к подоконнику и смотреть налево, можно увидеть подъезд детского садика и калитку в заборчике из зеленого штакетника.

Я знала, что Завьялов по пути из садика частенько заезжал к Тобольскому — это в мою схему не входило, но Борис Борисович помог мне и здесь, он разузнал, что каждую пятницу Тобольский после работы с четырех до шести вечера посещает курсы английского языка, которые проводились там же в институте. Можно было думать, что Завьялов тоже об этом знает и в этот день не поедет к Тобольскому.

Получив все эти сведения, я в эту же пятницу, в четыре часа, сразу со своего склада отправилась в магазин «Ткани».

На улице была оттепель, кое-где даже капало с крыш; служба погоды еще вчера, когда на улице стоял десятиградусный мороз, храбро выдала сводку: повышение температуры до нуля градусов. Я еще удивилась, а Петр Иванович не очень. Он сказал, что Сибирь — женского рода и так же непостоянна в характере своем, и тут сибирская погода свою службу не подвела.

Я бродила по магазинчику среди развешенных тканей, изображая покупательницу, которая толком не знает, какая расцветка штапеля ей к лицу... и старалась держаться поближе к окну, поглядывая в сторону зеленой калиточки, из которой торопящиеся мамы, реже — папы и совсем редко — бабушки и дедушки вывозили на саночках своих будущих Курчатовых, Карповых и Плисецких.

Я не уловила момента, когда на улице появились белые «Жигули», заметила машину, когда она уже стояла неподалеку от детского садика. Номер машины я разобрать не могла, но то, что это «Жигули», разглядела хорошо и поспешила покинуть магазинчик.

У дверей я остановилась и увидела, как к «Жигулям» подходит мужчина в коричневой куртке, мохеровом берете и неизбежных джинсах, а рядом с ним, заглядывая ему в лицо, семенит девочка, в тулупчике и тоже мохеровой шапочке. Очевидно, это был Завьялов с дочерью, и никто другой.

Девочка сама открыла заднюю дверку, вскарабкалась на сиденье и опустила дверное стекло.

И тут же из-за «Жигулей» вывернула синяя «Нива», направляясь в мою сторону. Я подумала, что такая деталь может сработать на меня, быстро шагнула на дорогу и подняла руку. В машине уже сидело трое, я ожидала, что машина не остановится, однако водитель притормозил.

А Завьялов уже садился за руль своих «Жигулей».

Тогда я просто махнула рукой водителю «Нивы», как бы не желая ехать в столь тесной компании, лишив его надежды заработать на бензин, и машина пошла прочь.

Завьялов, видимо, заметил, что я останавливала «Ниву». Подъезжая ко мне, он сам сбавил ход и остановился, прежде чем я подняла руку. Еще не успела ему что-либо сказать, как он повернулся к дочери:

— Как, Сенька, подвезем тетю?

Я выпрямилась и промолчала. А девочка выглянула поверх опущенного стекла, внимательно оглядела меня широко по-детски распахнутыми голубыми глазами.

— Подвезем, — сказала она.

Завьялов с серьезным видом, как будто только и дожидался ее согласия, распахнул мне переднюю дверку.

— Садитесь, Евгения Сергеевна, — сказал он. — Вам до цирка?

В моей пусть пока не так большой работе оперативника, особенно когда выдаешь себя не за того, кто ты есть, я уже стала привыкать ко всяческим неожиданностям и, принимая их как должное, старалась не удивляться, но сейчас, по правде сказать, несколько оторопела и чуть задержалась взглядом на лице Завьялова... Нет! Я была уверена что никогда раньше его не видела, но он таки меня знал, даже знал, где я живу.

— До цирка, — с опозданием ответила я. — Можно я сяду с вашей девочкой?

Я открыла заднюю дверку и устроилась рядом с девочкой.

Завьялов тронул машину.

Я пока не знала, что мне говорить и как мне держаться, ожидая, когда сам хозяин или дочь как-то прояснят ситуацию.

— Познакомься, Сенька, с тетей Женей, — сказал Завьялов, не поворачиваясь. Мы приближались к перекрестку, а там зажегся желтый.

— А почему я ее раньше не видела? — спросила девочка.

— Вот теперь увидела.

Девочка повернулась ко мне, и мне стало чуть не по себе от ее доверчивого любопытного взгляда.

— Меня зовут Ксения, — сказала она. — Это папка меня Сенькой зовет. Но вы тоже можете меня так называть.

— Я буду звать тебя Сеней.

— А папа — Борис Аркадьевич, да вы, наверное, и сами знаете.

Да, я знала, как зовут Завьялова, но он этого, думаю, не знал, а я не могла лгать, глядя в ясные детские глаза, и только молча кивнула в ответ.

— Он вас уже катал на машине?

— Еще нет.

— А почему? Он всех наших знакомых катает, и тетю Тому, и тетю Лару, и дядю Вадю...

— Сенька, — перебил ее Завьялов, — не приставай к тете Жене с вопросами, — поворачивая направо, он быстро глянул на меня с чуть заметной улыбкой. — Озадачил вас, вижу, Евгения Сергеевна?

— Признаюсь.

— Видел вас у Ларисы на дне рождения. Через дверь. Заходить мне некогда было — Сенька в машине ждала. Лариса и объяснила: кто вы и как к ней попали.

— Ясно, — сказала я.

Завьялов притормозил, пропуская замешкавшегося на дороге старичка с авоськой, из которой торчали горлышки пустых молочных бутылок.

Завьялов видел мое лицо в зеркале заднего обзора, а я быстро взглянула на его профиль — как утверждал Грин: профиль более точно передает содержание человека, нежели его фас... Впалые щеки, четко выраженные скулы, жесткие губы, грубоватый короткий нос... моя хваленая интуиция молчала. Вот разве только улыбался он как-то принужденно, как будто совсем этого не хотел, глаза не улыбались — одни губы.

— Евгения Сергеевна, — сказал он, — уж коли случай вас ко мне в машину посадил, просьба у меня к вам... Вы очень торопитесь домой?

— Домой? Нет, не тороплюсь. Вы хотите нас с Сеней покатать?

— Если бы! Тут дело чуть серьезнее, только не обижайтесь на просьбу.

— Пожалуйста.

— Сегодня в ЦУМ детские шубки привезли. Хочу купить Сеньке новую. День рождения у нее скоро. Да и выросла она из своей старой дубленочки.

— Вот! — показала Ксения. — Руки из рукавов вылазют.

— Вылезают, — поправил Завьялов.

— Вылезают. И дырки...

— Хочу вас попросить шубку нам выбрать. Матери у нас нет. А я покупатель плохой. Неудачливый. Не умею покупать.

— Не умеет! — подтвердила Ксения. — Сапожки купил, а они сразу порвались.

— Да, — отозвался Завьялов со своей слабой улыбкой. — У сапожек через неделю застежка отскочила. Так и тут, боюсь, куплю что-нибудь не то. А вы специалист...

— Ну, какой я по шубам специалист.

— Все же лучший, нежели я.

Завьялов знал, не только где я живу, но и кем работаю. И хотя это ему могла рассказать все та же Лариса, у меня мелькнула мысль, что он, кажется, знает про меня больше того, что она могла ему рассказать. Вот тут я вспомнила полковника; «один шанс на миллион...»

— Поедемте, тетя Женя! — и Ксения просительно положила свою ручку на мою. — А то папка шубу купит, а у нее все пуговки сразу пообрываются.

— Поедем, Сеня, — сказала я. — Купим, если есть хорошие шубки. А пуговицы нужно сразу еще раз пришить, плохо это делают в мастерской.

Машину Завьялов оставил на платной стоянке возле ЦУМа. В магазин мы прибыли вовремя, только прошли в отдел детской одежды, как дежурная повесила на входе символическую ленточку.

— Последние десять штук остались, — объяснила она покупателям.

Хотя и из последних, но шубка нам попалась хорошая, из мягкого пушистого меха, почти не отличимого от настоящего. Мне, собственно говоря, негде было и проявить свои способности, я только последила, чтобы шубка не оказалась короткой, или тесной, или перекошенной при пошиве.

Ксения, что ни говори — будущая женщина! — кокетливо вертелась перед зеркалом, голубые глазки ее счастливо поблескивали, я так и оставила ее в новой шубке, а старую попросили завернуть, что продавщица и сделала. Мы возвращались к машине, и Ксения шла, держа меня за руку, и довольная поглядывала то на меня, то на отца, на меня даже чаще, и все расспрашивала, сколько белочек пришлось застрелить, чтобы сшить такую хорошую шубку. Я сказала, что она может быть спокойна, так как на ее шубку белочек не пошло ни одной. Я говорила с ней весело и непринужденно, отчаянно стараясь, чтобы мое лицо выражало именно то, что она хотела бы видеть.

Завьялов шел рядом, молчаливый и суровый, и я могла объяснить это тем, что на моем месте также могла бы идти его жена, может быть, он до сего времени помнил о ней, и все это окончательно не укладывалось в схему моего поиска.

Он открыл дверку кабины, забросил на заднее сиденье сверток со старой шубкой, наклонился, чтобы открыть дверные фиксаторы, и, когда выпрямился, задел головой за верхний край дверки. Воротник куртки отогнулся, а я стояла за его спиной и увидела, как на изнанке воротника сверкнули как бы две заклепки.

Но это были не заклепки.

Медленно поднималась по ступенькам лестницы на свой четвертый этаж.

Как бы несла на плечах тяжеленный рюкзак, возвращаясь из утомительного туристского похода, когда устаешь так, что только о том и думаешь, как бы наконец добраться до дома, сбросить со спины свинцовую тяжесть и сказать облегченно: «Ну, всё!»

Я открыла дверь, сняла пальто, но не смогла освободиться от тяжести рюкзака, так и прошла с ним в комнату и присела на кровать.

Услышала, как на кухне завизжала кофемолка, как забрякали чашки. Я знала, что Петр Иванович уже сидит за столом и ждет, как я войду, скажу «добрый вечер!» и мы будем пить кофе, вернее, кофе буду пить одна я, а Петр Иванович — сердце! — нальет себе из чайника жиденького чайку.

Вешалка на болтиках...

Все, что я увидела за сегодняшний день, весь облик Бориса Завьялова, его отношение к дочери — все это рождало у меня стойкое ощущение протеста против того жестокого предположения, которое мы сделали, услышав от гардеробщика про эту полоску кожи, прикрепленную двумя болтиками к воротнику.

У нас не было ни одного явного, точно уличающего факта, мы хватались за каждую случайную деталь. Были подозрения, я цепляла их одно за другое, пока на конце цепочки не оказалась судьба голубоглазой девочки, которая на многие годы — если не навсегда! — может потерять отца.

Мне не хотелось быть колесом, которое раздавит ее жизнь, но и свернуть в сторону я уже не могла.

«Тетя Женя, вы придете к нам в гости?»...

Нет, милая девочка, в гости к твоему отцу если и придут люди, то незнакомые, чужие люди, но только не я!..

Петр Иванович, удивленный моей необычной задержкой, осторожно постучал в дверь, я сказала: «Да, да!» — он заглянул, встретил мой взгляд и погасил улыбку.

— Я там ваших беляшей принес, — сказал он. — По дороге случайно купил.

Мне уже было известно, как «случайно» попадались ему по дороге мои любимые мясные беляши, — конечно, ходил сам за ними к ЦУМу, где на площадке перед магазином торговали всяческими пирогами из термосов шустрые толстощекие буфетчицы, в белых халатах, натянутых поверх болгарских дубленок.

Я сбросила свою слишком теплую водолазку и надоедливые, назойливые джинсы. Натянула домашний халатик и уютные замшевые тапочки. В ванной комнате вгляделась в зеркало, попробовала проиграть на лице одно из выражений «все хорошо, все хорошо!», но ничего не получилось.

Петру Ивановичу разглядеть мое настроение не составило труда.

Я молча запивала горячим кофе свежие беляши, а Петр Иванович прихлебывал из чашечки свой жиденький чаек и тоже помалкивал. Он догадывался, что у меня что-то не так. И хотя лично знал полковника Приходько и не один год, однако точно понимал, что такое служебная дисциплина, и никогда не любопытствовал по поводу моей «не товароведческой» работы. Так и сейчас, помочь мне чем-либо, каким-то советом он, понятно, не мог, а ободряющие похлопывания по плечу сам не терпел.

Он вышел на мое настроение с другого боку.

— Я был постарше вас, когда стал милицейским очеркистом, — начал он задумчиво, как бы сам с собой, но вслух, — и вскоре убедился, насколько мы, да и не только мы, а все так называемое культурное население планеты, беспомощны в лечении своих общественных недугов. Человек — существо мыслящее и эмоциональное, прогнозирование его поступков и проступков — задача, не имеющая однозначного решения. Появившиеся криминология и криминалистика были и остаются весьма приблизительными науками. Единственную заслугу, скажем, нашей советской криминалистики я вижу в том, что она внесла какой-то порядок в определение проступка, в его оценку. Криминалисты подсчитали — и, на мой взгляд, довольно точно — число всяческих наказуемых проступков, насчитали их двести шестьдесят девять и составили Уголовный кодекс РСФСР. Получился каталог проступков, если хотите — ценник, по которому и определяется плата за каждое то или иное нарушение установленного порядка, или иначе — Закона. Виновника наказываем либо материально, либо лишением свободы. Мы ставим себе в заслугу, что отказались от наказаний плетьми или розгами, так сказать, благородно не оскорбляем человека действием, однако зло по-прежнему пытаемся лечить злом, зная, что это плохой метод лечения, особенно для запущенных нарушителей. Для оправдания часто вспоминаем Маркса и Ленина, однако ничего своего так и не придумали.

— А можно здесь вообще что-либо придумать?

— Это вы меня спрашиваете или интересуетесь тем, что говорят криминалисты?

— Что говорят криминалисты, я и сама знаю. Как-никак — пятерку получила в школе по этому предмету.

— Да ну? — деланно удивился Петр Иванович. — Тогда вы знаете здесь столько же, сколько ваши бывшие преподаватели.

— А психология?

— При чем тут психология? Психологи знают не больше криминалистов. Они то и дело друг на друга показывают.

— Ну не скажите! — заступилась я.

— Я все-таки — эмпирик! — отмахнулся Петр Иванович. — Все проверяется фактами, практикой. И если ваша психология вкупе с криминалистикой сумеют убавить Уголовный кодекс хотя бы на одну статью, я первый на коленях покаюсь в своем заскорузлом недоверии к сим великим наукам.

— Неужели вам, — продолжала я нападать, — за все время, пока вы занимались, да и занимаетесь, милицейскими делами и видели просчеты нашего правопорядка, неужели вам ни разу не приходили в голову какие-либо эмпирические выводы?

— Да как не приходили... приходили, конечно.

— Поделитесь.

— Вам — специалисту, который с само́й криминалистикой на «ты», все это покажется несерьезным.

— Ну, а все-таки.

Петр Иванович задумчиво повозил чайной ложкой по клеенке, затем откинулся на спинку стула и с решительным и задорным видом посмотрел на меня.

— Скажем так... Хотя криминалистика — наука весьма приблизительная, но, думаю, и в ней — как, скажем, в физике — должен сработать закон Бора: хорошая теория, чтобы быть верной, должна быть немножко сумасшедшей.

— Помню такое, — согласилась я. — И что же, у вас появилась сумасшедшая теория?

— Представьте себе!

— Вот это да!.. У него есть готовая теория, а он молчит. Давайте ее сюда.

— Только прошу не смеяться.

— Обещаю. Да какой тут может быть смех...

— Вот именно — какой уж тут смех. Тут не до смеха... А теория, в приближенном ее изображении, такова. Преступление — это вообще-то, конечно, аномалия в нормальном человеческом поведении. В одной и той же ситуации один человек совершает проступок, а другой — нет. Это позволяет сделать вывод, что у преступника в сознании не хватает какого-то качества, если хотите — особого витамина. Назовем его витамин «КУ».

— Никогда о таком не слыхала.

— И не мудрено. Это я придумал такое название: «КУ» — витамин культуры. В общем значении этого слова.

— Весьма любопытно.

— Вы уже ухмыляетесь?

— Боже упаси! Я слушаю.

— Вам — специалисту, на отлично усвоившему криминалистику, — не утерпел все же Петр Иванович, — должно быть известно, что большинство преступающих закон — духовно обедненные люди. У них в сознании, в отделе, где должны храниться, скажем, изображение Сикстинской мадонны, музыка Чайковского, стихи Пушкина и Блока, романы Толстого, Гюго, Тургенева — что в общей совокупности я и называю витамином «КУ», — так у них в этом отделе ничего такого нет. Пусто! Авитаминоз! Ни культуры, ни духовности! А ведь этот отдел очень часто определяет поведение человека. Не всегда, конечно, но в большинстве случаев. Вспомним Горького: «Всем, что во мне есть хорошего, я обязан книгам!» Вот, к примеру, можете вы представить себе молодого человека, который любит, читает и знает хотя бы только художественную литературу, и вдруг он лезет в форточку за чужим добром, а?

Я вспомнила о своих новых знакомых, многие из которых имеют высшее образование — а некоторые почитывают даже Фрейда, — а я подозреваю их, даже не в воровстве, а куда более тяжком преступлении...

— Согласна, — тем не менее сказала я. — Не будем пока говорить об исключениях — можно быть малограмотным и культурным, нравственным человеком.

— Да! — подхватил Петр Иванович. — Обойдем частные случаи. Будем говорить не о порядочных, а о нарушителях.

— Конечно, — опять согласилась я. — Если человек читает мне стихи Есенина и Лермонтова, мне уже не просто представить его в темном переулке, где он собирается стащить с прохожего пыжиковую шапку. Значит, вы называете это — авитаминоз. И что же делать, когда установлен диагноз?

— Лечить его.

— Каким образом?

— А как лечат антабусом хронических алкоголиков.

— В принудительном порядке?

— Именно! В принудительном порядке! Профилактически это сделать трудно. Пока человек на свободе, мы не можем его заставить раскрыть книжку, если уж в школе его не сумели к этому приучить. Но не будем забывать о статистике повторных преступлений. Нарушитель выходит из колонии и часто опять возвращается в нее. Авитаминоз «КУ» — заболевание стойкое. Хроническое. А пока, чем мы лечим такой авитаминоз в колониях? Преимущественно — трудом. Правда, есть в колониях и школы, где мы доводим уровень образования нарушителя до установленного государством минимума. Но, в основном, лечим трудом. Труд — это, конечно, хорошо. Но часто это просто ритмическое упражнение для мускулов, но не для ума... «И сердце холодно, и спит воображенье», но участок серого вещества мозга — «отдел культуры» так и остается пустым. По-моему, если у нарушителя есть хотя бы незаконченное среднее, то физике и химии его уже можно не учить. Ни к чему. Но вот к искусству, к ощущению прекрасного приобщать нужно обязательно. Искусство — это, конечно, и музыка и живопись, но книга проще и доступнее. И приучать его читать книги мы должны обязательно. И сочинения они должны писать, и стихи читать... Все-таки я вижу — вы улыбаетесь?

— Нет, нет, это я так... Просто представила себе, как матерый бандюга и насильник будет читать вслух: «прости, небесное создание, что я нарушил твой покой...»

— Да, согласен — смешно! А вы помните, сколько прогрессивных не ко времени, а поэтому смешных идей похоронили в свое время умные, но недальновидные люди? А эти идеи упрямо возвращались в жизнь, только с опозданием на много лет... Я бы дополнил наши правила содержания нарушителей в колониях статьей: за успешное освоение гуманитарных наук освобождать нарушителя из колонии досрочно! Ну не может же человек не перемениться, — начал уже горячиться Петр Иванович, — если он хотя бы прочитает Тургенева, Джека Лондона и Пушкина. Могучие глаголы гения способны выжечь скверну в самых запущенных сердцах. Мы все одинаковыми приходим в этот мир. Только иным из нас не повезло, и мир прекрасного не пробился в наше сознание. Я как-то писал очерк о матером уголовнике, который провел в заключении шестнадцать лет. Шесть лет в тюрьме, за особо тяжкое преступление. Среднюю школу закончил в колонии. Внешне примерного поведения стал человек. А вышел на свободу, через год опять банду организовал и человека убил. Подумайте, мы его лечили шестнадцать лет! Да за это время его кандидатом наук можно было сделать!

Я с удовольствием смотрела на Петра Ивановича, слушала его пылкие рассуждения о перевоспитании витамином «КУ» погрязшего в грехах человечества. Увлекшись, он храбро потянулся было к кофейнику, — я подвинула к нему его чайничек, и тут заметила, как Петр Иванович стал слегка морщиться и поводить левым плечом, — а я уже знала, что это значит, тут же накапала ему корвалола, прямо в чай, заставила выпить и направила отдыхать. Он еще пытался пробиться на кухню с новыми идеями, но я безжалостно выпроводила его, заявив, что несчастное человечество как-нибудь доживет до завтрашнего утра, а вот ему уже сегодня может понадобиться телефон «03». Петр Иванович поупирался немного, заявил, что я узурпатор, что он может вполне спокойно рассуждать на любую тему, однако я усадила его в кресло, закрыла пледом и принесла отличный детектив братьев Вайнеров.

— Самое здоровое чтение, — сказала я, — и не ухмыляйтесь, пожалуйста, так утверждали Анна Ахматова и Мариэтта Шагинян, а они были умные женщины, значит, понимали, что говорят.

Я вернулась на кухню и невольно подумала: сколько же у Петра Ивановича сохранилось в душе такой юношеской, пусть наивной, но и оптимистической романтики. Витамин «КУ»! Надо же придумать! Я была в два раза моложе его, а такое мне и в голову бы не пришло.

Смешная, но достаточно «сумасшедшая» идея несколько рассеяла мое минорное настроение. Кроме того, дополнительно, я перемыла всю посуду на кухне, а по опыту знаю, что это тоже весьма здоровое занятие — если отнестись к нему с должной старательностью — и хорошо помогает освободиться от неприятных назойливых мыслей. Я позволила себе — в который уже раз! — усомниться в надежности своего поиска. И синеглазая девочка стала на пути моих подозрений, как знак: «Въезд воспрещен», и я уже не возражала свернуть куда в сторону со своей наезженной магистрали расследования. Не было ни надежных улик, ни достоверных фактов, а вешалка на болтиках могла искусственно прилепиться к моим детективным рассуждениям.

Я бы даже согласилась разработать новую версию, в неизвестном мне пока направлении, в надежде, что ребята Бориса Борисовича тоже не сидели сложа руки и, может, отыскали какую-нибудь «зацепочку», как любил выражаться полковник Приходько.

Закончив кухонные дела, я захватила с подоконника «Смену» с шахматными задачками и направилась к себе.

Проходя мимо телефона, почему-то выжидающе задержалась возле него, хотя звонить ко мне, кроме Максима, вроде было некому, а Максим уехал в свою обычную командировку по области...

Нет!.. Пожалуй, рано нам списывать в раздел ненаучной фантастики разные там предчувствия, телекинез и им подобное, только потому, что этого не может быть, потому что не может быть никогда... Телефон зазвонил раньше, чем я дошла до своих дверей.

От первых же услышанных слов на меня как бы повеяло холодком.

Мне звонила Лариса Шарапова.

Звонила ко мне домой по телефону, номер которого она не могла бы вроде узнать, так как он записан на фамилию Петра Иваныча.

«Ты меня прости, пожалуйста... — говорила она и голос у нее был предельно виноватый, а в трубке что-то потрескивало, — знаю, что я ревнивая дура... я уже разговаривала с Вадимом... это все Генка Брагин — приехал, наболтал, вот я и сорвалась...»

Я слушала и размышляла: каким образом она могла выйти на мой телефон; вероятно, звонила на склад и попала на кого-то из сотрудников, так как Рита Петровна мой телефон ей бы не дала... Я отвечала принужденно, кажется, невпопад: «Ладно, пустяки, бывает...» — и все в таком же роде, обещала встретиться и положила трубку.

В задумчивости я стояла возле телефона и, когда он зазвонил опять, даже вздрогнула, сама не знаю почему.

Да, сегодня был мой день. Это звонил Борис Борисович.

Соблюдая наши правила игры, он сообщил свою новость, употребляя общие слова и не называя ни имен, ни фамилий, — да и не нужно было ничего и называть, я все поняла и так... У сестры-хозяйки в больнице, куда «скорая» привезла Зою Конюхову, обнаружилась ее невостребованная одежда: пальто, юбка, белье... и беленькая капроновая кофточка с пластмассовыми пуговками, белыми пуговками с серебристой полоской по ободку. Самая верхняя пуговка была, очевидно, оторвана — сохранились только обрывки ниток...

— Начальство знает? — только спросила я.

— Начальство прибудет в понедельник, — ответил Борис Борисович, выжидающе помолчал, а мне больше не о чем было его спрашивать, сказал: — До свидания! — и положил трубку.

Умница Борис Борисович! Он не стал мне ничего советовать, доверившись моей сообразительности. Полковник Приходько, вероятно, начал бы подумывать, не вывести ли меня из дела, так как по всему видно, что я вроде бы вышла на настоящих виновников. Борис Борисович был моложе своего начальника на десяток лет, и не то чтобы меньше тревожился за меня, но также понимал мое желание довести свой поиск до конца.

Пуговица, конечно, была уликой, но пока только для меня...

Сейчас же я ни о чем таком не думала, я все еще держала в руке телефонную трубку, слушала монотонное: туу... туу... туу... Для меня это был уже не зуммер телефона, а набатный колокол, который нес голубоглазой девочке неизбежную беду.

И до понедельника осталось всего три дня...

Я прошла к себе, забыв возле телефона свою «Смену» с шахматными задачками. Долго вертелась в постели, никак не могла уснуть. Вернулась к телефону за журналом. Попутно прислушалась возле дверей Петра Ивановича — вроде бы он спал спокойно. Опять улеглась в постель, включила ночник у изголовья, раскрыла «Смену». Постаралась отключиться от насущных забот и сосредоточиться на решении сложной трехходовки. Наконец сообразила, что оба хода белые делают одним конем, который и сплетает вокруг черного короля матовую сеть. Решение оказалось непростым, и то, что я таки до него додумалась — значит, еще могу кое-где соображать! Я отложила журнал, уткнулась носом в подушку, спать... спать... — уговаривала я себя и уже совсем забылась, как сквозь полусонное сознание — как бы включили тихую магнитофонную запись — пробился тоненький голосок: «Тетя Женя, а вы придете к нам в гости?» и сон опять ушел от меня.

Я задержалась на складе.

К концу рабочего дня к нам с сортировки пришла машина, груженная ящиками, где на каждом со всех сторон были нарисованы красные рюмки и стояли восклицательные знаки, и грузчик, временно заменивший ушедшую в отпуск нашу Машу-из-Чугунаша, — неприятный дядя в брезентовых штанах, заправленных в импортные меховые полусапожки, и с дальнобойным самогонным запахом изо рта, уронил один ящик прямо на асфальт разгрузочной площадки.

А в ящике были дорогие фарфоровые тарелки.

Уже привыкшая ко всему, терпеливая Рита Петровна на этот раз рассвирепела, велела мне тут же вскрыть ящик, составить акт, который пойдет в управление Торга.

— Зарплаты ты у меня нынче, думаю, не получишь, — обещала она грузчику. — Еще как бы из своих приплачивать не пришлось.

Грузчик пожелал было присутствовать при вскрытии ящика, но Рита Петровна энергично выдворила его со склада. Долгая практика обращения с этим своенравным, ершистым сословием научала ее находить нужные слова.

— Все побитые тарелки мы тебе специально в коробочке принесем. А сейчас, чтобы духу твоего на складе не было. Или я в милицию позвоню, и ты у меня еще дополнительно пятнадцать суток заработаешь.

— За что? — пробовал защищаться грузчик.

— А вот когда милиционер понюхает, чем от тебя на рабочем месте пахнет, он тебе и объяснит за что. Иди отсюда, щеголь!

Грузчик мог бы и усомниться в юридической верности заявлений Риты Петровны, однако решил не «качать права», а благоразумно удалился. А мне пришлось с каждой тарелки снимать бумажную обертку, внимательно осматривать, простукивать концом авторучки; тарелок в ящике было ровно двести штук, словом, провозилась я с ними до позднего вечера.

Я писала акт, когда ко мне заглянула Рита Петровна.

— Часок тому назад тебе из Торга звонили. Кому-то там что-то от тебя потребовалось. Я ответила, что ты занята. Не велики генералы — еще раз позвонят.

Когда я наконец вышла со склада, на улицах уже горели огни. Было морозно, на город спустились зимние белесые сумерки. Небо было черным, а земля белой. Вдали на проспекте Дзержинского из-под дуги трамвая сыпались красноватые искорки.

Я остановилась на крыльце, не спеша натянула перчатки, аккуратно разгладила каждый палец. Мне уже нечего было планировать на сегодня какие-либо «мероприятия» — вчерашнее сообщение Бориса Борисовича подводило под всем моим розыском суммирующую черту. Оставалось дождаться понедельника, дождаться решения полковника Приходько, а оно коснется, конечно, и Завьялова, и мне не хотелось об этом даже думать. Мне хотелось сегодня спокойно посидеть на кухне, за чашкой кофе «по-бразильски», поговорить с Петром Иванычем о витамине «КУ» и не вспоминать ни о беленькой пуговице под диваном Вадима Тобольского, ни о вешалке на болтиках на куртке Бориса Завьялова.

Я уже сделала все, что смогла.

Кажется, всё...

Как обычно я пошла к трамвайной остановке не прямо по улице, а срезала угол возле пивного киоска, чтобы выйти переулком на проспект. Обогнула киоск, где за окошечком висела засалившаяся картонка с надписью «Пива нет!».

И увидела в переулке «газик».

Еще не рассмотрев его номер, по одному только мятому переднему крылу догадалась, чей это «газик». Я много о чем догадалась. И почему он здесь стоит как бы в засаде на улице, и чей звонок был на склад Рите Петровне. Вспомнила спортлото и полковника Приходько и невольно замедлила шаг. Мне только оставалось догадаться, что так встревожило моих новых знакомых, если они сами пожелали встретиться со мной. Уже прошел месяц, как погибла Зоя Конюхова, как убит Миша Севин. Виновники, возможно, решили, что все обошлось, все забылось и они могут спокойно спать, но тут появилась я, с подозрительной последовательностью выходя на каждого из них, и кто-то, наиболее сообразительный, видимо, встревожился, что все это неспроста, и поделился своей тревогой с другими.

Вряд ли они узнали о моей причастности к милиции. У них бы хватило сообразительности, что здесь лишняя встреча со мной ничего хорошего им не принесет. Что им остается сидеть, тревожиться и ждать.

Но они приехали.

Видимо, они просто лишний раз постараются присмотреться ко мне, желая убедиться, что мои встречи с ними простая случайность, что я простой торговый работник, и не более того.

Я могла бы сейчас — они пока меня не заметили — вернуться на склад или пройти следующим переулком к трамвайной остановке. Полковник Приходько теперь может собрать их без меня.

Мое имя не будет упомянуто в допросах, но каждый из них догадается.

И вот тогда я уже не смогу встретиться с голубоглазой девочкой, прийти к ней в гости, как обещала. Я обманом проникла в ее мир и не могу взглянуть ей прямо в глаза...

Я поглубже засунула руки в карманы пальто и решительно пошла вперед, как бы не догадываясь, чей там стоит «газик» и кто меня в нем ждет.

Из-за машины показалась Шарапова.

— Лариса? — удивилась я.

— Долго ты работаешь, — сказала она. — Заждались.

Она протянула руку, и я впервые ощутила по-мужски крепкое пожатие ее сильных пальцев.

— Мы за тобой, — продолжала она.

— А что такое?

— У Бориса сегодня день рождения. Да и мне хочется с тобой рядом посидеть.

Я уже знала, что Борис Завьялов родился десятого мая. Лариса бесхитростно вела свою несложную игру. Я пока — тоже.

— Чего же не предупредили заранее?

— Да все так. Борис вначале ничего делать не хотел. А Вадим говорит: Женю пригласим, может быть, она нам свою цыганочку станцует, а ты знаешь, как она ее танцует? Борис и согласился. Видишь, какая у тебя среди нас репутация. Так что поедем.

— Сразу вот так? Я же с работы.

— Ну и что? Ты и так смотришься.

Хлопнула задняя дверка «газика», и я увидела Поля Фоминых. Он тоже подошел к нам, вид у него был серьезный, и даже, как мне показалось, — решительный. Однако поклонился учтиво.

— Привет, Поль! — сказала я.

Тут и Брагин высунулся из машины.

— Ну, что вы там?

— Поехали? — спросил Фоминых.

— Поехали! — сказала я. — Уговорили.

Мы втроем подошли к машине. Брагин открыл мне переднюю дверку.

— Нет, — отказалась я. — Не люблю ездить на передних сиденьях, да еще на «козле», того и гляди нос разобьешь.

Я не то чтобы опасалась, что со мной в машине, в такой компании, может что-либо случиться. Просто выполняла свое обещание полковнику: «я буду осторожной!» Да и не хотелось мне, чтобы сзади меня сидели Поль и Шарапова. Особенно Шарапова...

Я привалилась в угол кабины, Поль сел рядом, Шарапова с Брагиным впереди.

Брагин долго визжал стартером, мотор не заводился.

— Уберите подсос, — посоветовала я.

— Сам знаю, — отмахнулся Брагин. — Мотор застыл.

— Давно ждете?

Брагин не ответил. Мотор заработал, и в кабину потянуло запахом выхлопных газов.

— Фу! — сказала Шарапова. — Запускай свой катафалк, на ходу проветрится быстрее. Дышать нечем.

Брагин развернул машину и выехал на улицу.

— А кто еще будет?

— А никого, — ответил Поль. — Все свои.

— Все свои, — подтвердила Шарапова. — Борис нам уже рассказал, как вы шубку его дочери покупали. Теперь она его все выспрашивает: «Когда тетя Женя к нам в гости приедет?» Вот и Ксении ты тоже понравилась.

— А еще кому?

— Да всем, как я посмотрю, ты у нас понравилась. Вон, Брагин, всего раз тебя видел и то запомнил. А, Брагин?

— У, зараза!.. — Брагин резко тормознул, вильнул влево, объезжая замешкавшегося на переходе. Асфальт перекрестка был хорошо посыпан песком и солью — нас бросило вперед.

Брагин приоткрыл дверку.

— Глаза дома забыл! — крикнул он растерявшемуся пешеходу. — Песочница старая!

Он захлопнул дверку, рывком включил скорость, нас откинуло назад.

— Не гони ты! — сказала Шарапова. — Куда торопишься?

— Куда, куда... — огрызнулся Брагин.

Шарапова взглянула на него внимательно, прищурилась, но так ничего больше и не сказала. Повернулась ко мне. Огонек светофора блеснул на боковом стекле, красными точками отразился в ее глазах.

— Чего зубы лечить не приходишь?

— Боюсь.

— Это чего боишься-то?

— Бормашины боюсь.

— Даже?

— На самом деле. Самый зловещий в вашей профессии инструмент.

— А щипцов, значит, не боишься?

— Вот щипцов не боюсь... А куда мы едем?

— Как куда? К Вадиму.

— Я думала, к тебе.

— Вадим у меня не любит. Стесняется. Рядом со мной, в соседней квартире, молчун живет. В милицию уже жаловался, что мы после одиннадцати магнитофон гоняем. А сам тихий, как кошка.

Мы вывернули на просторную магистраль Нарымской улицы. Брагин еще прибавил скорость. Старый моторишко потянул натужно, шуму в машине прибавилось, задребезжали створки капота.

— Бегает старичок, — сказала я.

— Бегает, — ответила за Брагина Лариса. — А уже пора старичку на пенсию. Брагин, когда тебе новую машину дадут?

Брагин и тут ничего не ответил, и в разговоре нашем наступила напряженная пауза. Обычно разговорчивый Поль сейчас сидел нахохлившись в углу кабины.

— Закурим! — предложила Шарапова.

— Закурим.

— Поль, дамы курить хотят. Чего ты там притаился в углу, как мышь?

— Кошек боюсь, — нашелся Поль.

Он достал сигареты, я — свой фешенебельный «Ронсон». Мы задымили дружно. Четвертую сигарету Шарапова прикурила и сунула в губы Брагину.

Уже набившая оскомину притча о Наполеоне, который якобы мог одновременно вести несколько дел, — известна каждому. И еще в школе милиции мы — любители «мозгового тренинга» — пробовали одновременно читать в уме какое-либо стихотворение, а вслух — вести легкий разговор. Бывало и смешно, и поучительно. При некоторой тренировке такое раздвоение сознания оказывалось возможным даже для нас, конечно, при каких-то издержках в ту или иную сторону. Вот и сейчас, разговаривая с Шараповой, я в то же время пыталась «просчитать» в уме ситуацию. Конечно, можно, что называется, не ломать голову, а принимать решения в зависимости от возникающих обстоятельств, но мне хотелось самой создать эти самые нужные мне обстоятельства.

Когда мы закурили, напряженность молчания стала менее ощутима, разговор стал прерываться длинными паузами, и у меня появилось больше времени для размышлений. И когда Брагин наконец приткнулся радиатором к черемухе под окнами домика Тобольского, кое-какие линии моего «встречного» поведения у меня определились.

Вроде бы это был не поспешный экспромт в вынужденных обстоятельствах, а в какой-то мере обдуманный ход.

Что последует в ответ, об этом я могла только догадываться, исходя из того, что знаю о каждом из моих новых знакомых. Мне казалось, я могу более или менее точно просчитать реакцию Тобольского, Завьялова, даже Поля Фоминых, но вот поведение Брагина и Шараповой прорисовывалось труднее, здесь много зависело от степени их вины, которую я, разумеется, не знала.

Я представила себе выражение лица полковника Приходько, когда буду рассказывать ему о методе расчета моего незапланированного поступка, и как бы услышала в ответ его сердитое хмыканье, но мне думалось, что я сумею убедить его в том, что доля допустимого риска для меня была в пределах той «нормы», которую допустил бы сам полковник Приходько, если бы я могла заранее все обговорить.

О том, что я вообще могу не увидеть полковника Приходько, такая мысль даже не приходила мне в голову. Хотя, если уж быть до конца честной, некий холодок опасности где-то ощущался мною, но я старалась думать не о нем.

«Тетя Женя, а вы придете к нам в гости?..»

Поглядывая на тонкую стопку — девять страниц, которые написал Тобольский, полковник Приходько по привычке помешал ложечкой в стакане, хотя давно уже пил чай без сахара — врачи нашли диабет в начальной стадии.

— Вы знаете, Евгения Сергеевна, — он прищурился чуть улыбчиво, — пока вы у меня работаете, я даже детективы перестал почитывать; жена у меня увлекается, да и я, бывало, полистывал их перед сном, вместо снотворного. А вот теперь уже какие-то таблетки на ночь пью. Читать некогда. А от ваших детективов не уснешь.

Он допил чай, отодвинул стакан и не спеша прочитал все девять страниц показаний, где пока стояли три подписи — Брагин был еще в бегах, а Завьялов в больнице.

— Грамотно пишет, — сказал полковник.

— Грамотно, — согласилась я. — Инженер-программист все-таки.

— Я даже не в этом смысле. Стиль чувствуется — литература.

Полковник Приходько дочитал последнюю страницу, аккуратно сложил листки стопочкой.

— А теперь рассказывайте, чего здесь нет.

И я начала рассказывать.

Полковник всегда требовал обстоятельности в моих сообщениях, и хотя я старалась пореже упоминать о своих интуитивных домыслах, но, так как они где-то определяли мои поступки, совершенно исключить их не могла. Когда я рассказала, как решила ехать на вымышленный день рождения, полковник только коротко глянул на Бориса Борисовича, но смысл этого взгляда я так и не поняла. Про свой автомобильный пробег я сообщила вкратце, считая, что непосредственного отношения к моему делу он не имел.

— Вот и все! — заключила я, сделав руками неопределенный жест, как бы сожалея, что ничего особо интересного сообщить больше не могу. — А о деталях они, наверное, сами расскажут следователю.

— Думаю, что расскажут... А когда вас пригласили на вымышленный день рождения и вы поняли, что все они чем-то встревожены, вы могли и не ехать?

— Да, могла и не ехать. Я не знала, что их обеспокоило.

— На следствии узнаем. А все же, зачем вы поехали? Опять рискованный эксперимент?

— Не совсем. Я подумала, что они пробуют взять меня на испуг. И решила их опередить. Думаю, мне это удалось. Вот только Брагина я просмотрела. Здесь и виновата.

— И все же решили ехать. Одна против четверых.

— Двое против трех.

— Это как?

— Я была уверена, что Завьялов на моей стороне.

— Опять интуиция?

— Не совсем. Просто я до этого познакомилась с его дочерью. Мы вместе ходили в универмаг, покупали ей шубку. Дочь у Завьялова — милая и ласковая девочка. А генетики говорят, что дочь обычно наследует характер своего отца, как сын — матери. И я тогда подумала, что с этой цепочкой на воротнике получилась какая-то накладка, — ну, не может у такой милой девочки отец быть зверем — расчетливым, хладнокровным убийцей.

— Ну... — с сомнением протянул полковник Приходько, — не совсем убедительный довод. Для меня, во всяком случае.

— Это потому, что вы не видели его дочь, — сказала я.

— Не видел, верно, — согласился полковник. — Ладно, Евгения Сергеевна! А теперь поедем в Управление. Там нас с вами начальство ждет. Желает лично вам свое спасибо сказать.

— Как?.. — растерялась я. — Прямо сейчас?

— Вот именно, сейчас.

— Как же я поеду? Вот так, как есть?

— А чего ж? Не на концерт едем. А вы и так смотритесь. Верно, Борис Борисович?

Я невольно вспомнила, что именно эти слова сказала мне Шарапова. А Борис Борисович со своей обычной улыбкой только кивнул, соглашаясь с полковником.

— Но... — все еще не решалась я, — я у вас в Управлении ни разу не была. Там у вас, поди, простого зеркала нет?

— Зеркала?.. Борис Борисович, есть у нас в Управлении зеркала?

— Найдем, — сказал Борис Борисович.

Он подал мне пальто, а полковник Приходько галантным жестом открыл дверь, пропуская меня вперед.