Имя Геннадия Падерина давно знакомо любителям увлекательного, остросюжетного чтения. В новой книге известного сибирского писателя представлены ранее не публиковавшиеся повесть о буднях сибирских чекистов и несколько рассказов, в числе которых внимание читателей несомненно привлечет неожиданным ракурсом новелла «Как я пригласил в гости Его Превосходительство Президента Соединенных Штатов Америки». Вошел сюда и фронтовой цикл, вобравший личный боевой опыт автора. Он также пополнен новыми рассказами.
Геннадий Никитич Падерин родился и рос в Забайкалье, зрелые годы связаны с Новосибирском. Путь в литературу начинал с журналистики, проработав ряд лет в газетах «Железнодорожник Кузбасса», «Гудок», в журнале «Сибирские огни». Фронтовик. При обороне Сталинграда получил тяжелое ранение. Участие в боях и заслуги в литературе отмечены пятью орденами. Автор книг «Обвиняемый — страх», «На лезвии риска», «С общим мнением не согласен...», «На крутизне поиска», «Были лесной сказки», «Вверх по реке времени», «Вода для пулемета» и других. Лауреат литературной премии имени Н. Г. Гарина-Михайловского. Член Союза писателей СССР.
Жизнь — не киносъемка, в ней дублей нет. Здесь сразу всё без прикидки, без черновика — набело.
В старину существовало поверье: если написать на бумажках цифры 220 и 284, потом скормить одну бумажку юноше, а вторую — девушке, через некоторое время молодые люди начнут испытывать взаимное влечение и беспременно полюбят друг друга.
А какую цифру надлежит преподносить на завтрак Ее сиятельству Музе, дабы она — нет, не заикаюсь о любви! — пусть просто улыбалась бы иногда начинающему автору?
Уверен: такая цифра в природе существует. Однако мне лично открыть ее не посчастливилось. Поэтому, когда набрался смелости принести один из первых рассказов на суд известному сибирскому писателю Афанасию Лазаревичу Коптелову, он, ознакомившись с моим творением, спросил с добродушной лукавинкой:
— У тебя дома какое отопление?
— Паровое, — ответил я, недоумевая.
— Жаль, что не печное, — сказал писатель, — тут двадцать восемь страниц, значит-вот-да, можно бы использовать для растопки... Ну, а вот об этой страничке давай поговорим.
На странице, что держал в руках, были отчеркнуты карандашом два абзаца — как раз те, в которые мне во время работы над рассказом не удалось втиснуть ни одного красивого выражения, ни одной звонкой фразы.
— Здесь живинка теплится. Обещающая живинка, значит-вот-да. Так и нужно писать.
И стал расспрашивать, чем занимаюсь, какие планы на будущее. А в заключение посоветовал:
— Если перо не баловство, надо идти в газету. Лучшей школы не знаю.
Выходила тогда в Новосибирске газета «Железнодорожник Кузбасса», редактировал ее старый партийный работник и опытный газетчик Иван Николаевич Филиппов. Пришел к Филиппову, сообщил о своем категорическом желании пополнить ряды сибирских журналистов.
— А ты писал когда-нибудь для газеты?
— Еще бы, — отвечаю, — в институте ни одна стенная газета без моего участия не обходилась.
— Нет, я не про стенную, а про настоящую спрашиваю.
Чего не было — того не было, до настоящей руки не дошли.
А он дальше спрашивает: что есть за душой, что умею делать, чем могу быть газете полезен?
— Стихи могу сочинять. Вот, к примеру...
— Примера не надо. Стихи в газете — пирожное, а нам хлеба подавай: информацию, фельетон, очерк.
— Ну, что же, можно и хлеб. Надо попробовать. Не боги ведь, это самое...
— Не боги, верно. Можно попробовать. Только возьмем с испытательным стажем. На месяц. Не справишься — уволим. Согласен?
Он спрашивал, я думаю, в надежде, что благоразумие у меня возьмет верх. Ему ведь не было известно, как похвалил мои два абзаца Коптелов.
— Все на летучку! Гармошки с собой!
Никакой гармошки у меня не было, отправился налегке, прихватив на всякий случай чистый блокнот. Но и остальные сотрудники редакции, собравшиеся в кабинете Филиппова, тоже не имели при себе ни гармошек, ни баянов, каждый держал в руках лишь по толстой папке.
Я толкнул локтем Яшу Симонова:
— Где же гармошки?
Яша поглядел на меня с жалостливым выражением на лице: ах, серость!
Он был матерым газетным волком, Яша Симонов, у него за плечами, кроме блестяще пройденного испытательного стажа, насчитывалось уже целых два месяца профессиональной журналистской работы.
— Гармошкой у нас, газетчиков, называется вот это, — показал Яша папку со сдвоенным, наподобие меха, корешком; в папке хранились длинные полоски бумаги с оттиснутыми на них типографским шрифтом столбцами корреспонденций.
Тем временем началось совещание.
— Что мы имеем? — возгласил редактор, оглядывая собравшихся. — Мы имеем почти совершенно готовые внутренние полосы. Только на второй надо поставить манжетку, а на третьей не хватает двух чичирок. В гармошке у Симонова, я вижу, изрядный запас гранок, уверен, есть и мелочевка.
— Вам все кажется, что Симонов не вышел из детсадовского возраста и по-прежнему гонит чичирки, — проворчал Яша, принимаясь тем не менее перебирать оттиски. — Вот видите, именно мелочевки и нет!
— Значит, надо в темпе сделать!
— Ну, если надо...
Совещание продолжалось. В разговор вступил ответсекретарь:
— На третьей полосе еще шапку заменить бы, — сказал в раздумье. — Не очень, как мне кажется, доходчивая шапка.
— Да, шапку следует заменить, — согласился редактор. — А на второй мне, откровенно говоря, не очень нравится верстка: зачем потребовалось втискивать Симонова в сапог, разве не лучше было предоставить в его распоряжение подвал? Тогда и хвост не пришлось бы парню отрезать.
— Симонов сам на сапог согласился.
— Под давлением, — вздохнул Яша. — Вы надавите, так и на верхушку согласишься.
Редактор постучал карандашом:
— Хорошо, не будем препираться... Чичирки наберите светлым петитом, манжетку — боргесом. И разгоните ее шпонами, чтоб воздух был... Что у нас в наличии на четвертую полосу?..
Я чувствовал себя дремучим дикарем, оказавшимся в кругу высокоцивилизованных марсиан, которые запросто отрезают друг у друга хвосты, втискивают один другого в сапоги, добывают с помощью неведомых шпон воздух, набирают светлым петитом чичирки и заменяют не очень доходчивые шапки.
Заканчивая летучку, редактор призвал:
— Больше внимательности, товарищи: корректоры то и дело вылавливают вслед за нами блох.
Ну, граждане марсиане, чего-чего, а такой антисанитарии от вас не ожидал.
Каково бедным корректорам!
Стрелочник прислал в газету письмо — кипу тетрадных страничек, исхлестанных гневными, убегающими книзу строчками.
— Десяток, — сказал редактор, передавая их мне. — Во всяком случае, не больше пятнадцати.
— Чего — десяток?
— Сократи до десяти-пятнадцати строк. Оставь самый смысл, квинтэссенцию. И учти: идет в номер.
Разговор происходил утром, во время летучки. В конце дня, окончательно остановившись на сто шестом варианте и перепечатав его на машинке, принес письмо редактору.
— Всё, — заявил тоном Александра Македонского. — Можно подписывать в набор.
Иван Николаевич несколько раз перечитал заметку, посмотрел зачем-то на оборотную сторону листка, спросил с искренним недоумением:
— Послушай, о чем ты тут хотел сказать?
— Да не я — стрелочник же пишет...
— Действительно, материал авторский, как мы говорим. И какую мысль намерен был выразить автор?
— Ну, как же, — закричал я, — очень же все просто: на станцию не подвезли керосина, поэтому нечем заправлять стрелочные фонари. Это угрожает безопасности движения поездов.
— Вот теперь понятно. Действительно, все очень просто.
Поглядел на меня с усмешкой.
— У тебя как завтра со временем?
— От вас зависит, — пожал я плечами.
— Тогда вот что сделаем: вывесим номер с этим материалом на стенде, а тебя поставим возле, и ты всем читателям будешь разъяснять, о чем твой бедный стрелочник вознамерился поведать общественности.
И вернул письмо — с тем, чтобы я подготовил к печати новый вариант.
На этом, сто седьмом по счету варианте, и остановились. Письмо заняло в газете шесть строк. Шесть строк вместе с подписью автора. И все в нем было теперь понятно.
Но редактор не знал, что дома, ночью, во сне я сочинил еще восемьсот девяносто четыре варианта, и все лучше того, который опубликовали.
Газетчики — удивительная нация: со своими законами, нравами, обычаями и, конечно, со своим языком, словарный фонд которого представляется новичку непроходимой чащобой.
А ведь я пришел не просто в газету, но в газету железнодорожную, и на меня, кроме «петитов», «чичирок», «шпон», «манжеток», низвергнулся еще водопад транспортных терминов, сокращений, жаргонных словечек.
Первым моим педагогом на этом поприще стал Яша Симонов. Собираясь в командировку, предложил:
— Хочешь, поговорю с редактором, чтобы отпустил со мной?
— Еще бы не хотеть!
— Тогда лети на станцию, найди контору путейского околотка и спроси дорожного мастера Андреева: пусть выделит самый быстроходный модерон.
Нет, конечно, я и вида не подал, что не имею о модероне ни малейшего понятия, только позволил себе спросить:
— Разве не на поезде поедем?
Яша вздохнул:
— Что мы имеем на дворе? Мы имеем на дворе лето. А какой уважающий себя журналист ездит летом на поезде!
Больше вопросов не возникло. Я кинулся на станцию, а Яша взял на себя труд разыскать с помощью телефона Андреева, с которым был в приятельских отношениях, и предупредить о моем визите.
Дорожный мастер встретил с непроницаемым лицом. Да, Симонов звонил, и он готов показать все, имеющиеся в его распоряжении, модероны. Так сказать, на выбор.
На задах конторы околотка стоял сарай, в котором хранился различный путейский инструмент. Но Андреев повел не в сарай, а — за сарай: там, приваленные к стене, ржавели махонькие рельсовые тележки, на каких путейцы перевозят костыли, гайки, подкладки и прочую металлическую мелочь.
Сделана тележка так: два колесика (в затылок один другому), над ними — дощечка шириной в две ладони и длиной в полметра, а от нее вверх и чуть вбок — шест, держась за который путеец катит модерон по рельсу.
— Любой, — сказал Андреев. — Какой на вас глядит.
...Я не задушил Яшку лишь потому, что в тот момент, когда мои пальцы готовы были сомкнуться у него на горле, он успел выпалить:
— Дурень, меня самого этак же в первый день разыграли...
Шла подготовка к выборам в Верховный Совет республики. Редактор дал задание написать тематический обзор многотиражек.
— Надо проанализировать, как освещается ход предвыборной кампании.
Я обложился подшивками и, с короткими передышками на обед и сон, просидел за столом без малого неделю. Наконец обзор был готов — одиннадцать, написанных от руки, страниц.
— Перепечатывать пока не нужно, — сказал Филиппов, — вдруг что-нибудь придется поправить.
Внимательно прочитал рукопись, потом вооружился красным карандашом и с угла на угол перечеркнул одну страницу, другую, третью... Когда остались две с небольшим страницы, позвал:
— Бери стул, садись рядом: будем править.
И мы дружно выправили оставшиеся страницы, придав им тот вид, по поводу которого принято говорить: живого места не сыскать. После этого Филиппов взял чистую папку, упрятал в нее рукопись, положил папку к себе в стол, а мне сказал:
— Напиши-ка, брат, весь обзор заново. С учетом, так сказать, сегодняшнего опыта.
Теперь потребовалось на всю работу уже только два дня. И — совпадение — получилось опять одиннадцать страниц. И опять Филиппов, внимательно прочитав обзор, искрестил две трети рукописи, усадил, как и в тот раз, меня рядом, вновь мы выправили оставшиеся страницы, он упрятал их в папку, а мне сказал:
— Попробуй еще разок. С учетом, так сказать, сегодняшнего опыта.
Короче, я написал шесть вариантов обзора. После того, как совместно выправили последний вариант, Иван Николаевич, упрятав его в ту же папку, похвалил:
— Хорошо написал. В таком виде вполне можно бы опубликовать. Но в газете сейчас очень тесно, пока от публикации воздержимся, а папочку возьми на память.
Когда я вернулся в свою комнату, Яша спросил:
— Теперь ты, конечно, хорошо написал?
— Хорошо.
— Но от публикации, конечно, воздержитесь?
— Воздержимся.
— А папочку, конечно, на память?
— На память.
— Все правильно, старик: школа есть школа. А теперь пойдем, покажу тебе, как можно освоить все жанры без пота и крови, и, главное, без этой папочки.
В коридоре висела доска, на которую до этого как-то не обращалось внимания. Просто не до того, очевидно, было. На доске манил, и обещал, и радовал душу благородный заголовок:
— Читай, старик, — покровительственно похлопал по плечу Яша. — Насыщайся, пропитывайся, перенимай. Если возникнут вопросы, не стесняйся.
«Рецепты» содержали рекомендации, как писать передовые статьи, критические корреспонденции, фельетоны, театральные рецензии, очерки:
«Очерк пишется так:
Вступление (четыре фразы) — о тех метеорологических условиях, в которых предстоит жить и творить герою. Желательно с лирическими интонациями.
Два абзаца — завязка, в которой должен содержаться достаточно внятный намек на удовольствие, что ожидает читателя, если он наберется терпения дочитать очерк хотя бы до середины.
Пять слов — об окружающей обстановке.
Пять страниц — воспоминания о прошлом (детство, отрочество, юность), переплетающиеся с историческими сведениями познавательного характера.
Беседа героя с председателем месткома (руководителем предприятия, секретарем парторганизации, представителем главка, заместителем министра), приоткрывающая завесу над теми трудностями, которые предстоит преодолеть герою. Это — три-четыре страницы, не больше.
Пол-абзаца — преодоление трудностей. Кульминация. Философское осмысление морального облика положительного героя.
Заключительный аккорд (полторы страницы) — возвращение героя после работы домой, вечер, половодье огней, гудки автомобилей, негромкая песня, доносящаяся откуда-то из-за невидимой реки, светлая грусть и легкое чувство голода.
Многоточие...»
Рядом с этим рецептом на доске помещалась МЭЖДК — Малая Энциклопедия «Железнодорожника Кузбасса»:
«АБЗАЦ — фраза, начинающаяся с красной строки. Имеется в каждой статье, чего нельзя сказать о мыслях.
АВТОР — человек, который встречает после опубликования своей статьи единственную знакомую строчку — собственную подпись.
БЛОХА (газетная) — особый род насекомого, на которое не действует химия.
ВОДА — жидкость, занимающая четыре пятых поверхности земли. В такой же пропорции содержится в отдельных корреспонденциях.
ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР — человек, главнее которого лишь читатель.
ГОНОРАР — см. касса.
ЗАМЕТКА — см. чичирка.
ИНФОРМАЦИЯ — газетное блюдо, которое рекомендуется подавать в замороженном, подсоленном, маринованном, провяленном (пусть даже чуть с душком), но только не в свежем виде.
КАССА — отверстие в стене, возле которого на память приходят изречения, вроде — «рука дающего да не оскудеет».
НЕЛЬЗЯ — слово, которого не имеет права помнить журналист.
ОПУС — в переводе с латинского — творение, без которого развитие человечества приостановилось бы. Рождается чаще всего под пером начинающих журналистов.
ПОЛОСА — газетная страница. Бывает 1-я, 2-я, 3-я, 4-я, иногда бывает и интересная.
РУЧКА-САМОПИСКА — то же, что скатерть-самобранка. Мечта любого журналиста.
ХВОСТ — нечто, подлежащее усекновению, когда статья не лезет в полосу.
ЧИЧИРКА — тот самый золотник, который и мал, да дорог.
ЯЯ — река, левый приток Чулыма. Хотя имеет два «я», тем не менее ведет себя скромно».
На этом энциклопедия кончалась. Я достал авторучку и приписал под ней: «ЯША — имя нашего сотрудника, которому не грозит опасность умереть от скромности».
Позвал Якова. Он прочитал, восхитился:
— Молодец, старик, делаешь шаги!
Попросил у меня ручку, написал на полях МЭЖДК:
Мне отмщение, и аз воздам...
Написал первый очерк. Пошел он почти без правки. Даже на летучке отметили.
Не удержался — постоял возле киоска, где продаются газеты: понаблюдал за выражением лица, когда люди разворачивали газету и видели в ней мой подвал. Не чичирку, не верхушку и даже не сапог — подвал. И под ним — мою фамилию.
А на следующий день звонит по телефону герой творения, паровозный машинист:
— Что ты наделал, черт бы тебя побрал: все депо надо мной покатывается!
С будущим героем своим я и на паровозе проехал, и в депо возле него потолкался, и с товарищами из бригады поговорил — все легло в очерк, всему нашлось место. И лишь одну-единственную детальку не углядел — она и погубила материал.
У меня там описывалось, как машинист повел тяжеловесный состав на подъем и, движимый естественным чувством тревоги, высунулся из окна паровозной будки, чтобы оглядеть километровый хвост вагонов. Ну, а коль скоро он высунулся наружу, ветер, естественно, не упустил случая и растрепал волосы.
На страницах очерка растрепал, конечно, а в действительности человек оказался... лысым.
Почему я этого не увидел? Во время всех наших встреч мой машинист каждый раз представал передо мной в старенькой форменной фуражке, а мне и невдомек, что под нею могла затаиться этакая мина замедленного действия.
Трагикомическая история пошла, само собой, мне на пользу, с первых шагов научив величайшему уважению к документальному жанру.
И все же «мины» на моих страницах продолжали от случая к случаю взрываться еще довольно длительное время.
Был эпизод, когда, рассказывая о поездном диспетчере, я изобразил совершенно невинную сценку: в минуту отдыха герой достал портсигар и закурил. В чем тут могла быть неточность? На этапе сбора материала я собственными глазами зафиксировал тот непреложный факт, что диспетчер принадлежал к неисчислимой армии курильщиков. Ошибка на этот раз подстерегала с другого, совсем вроде бы неожиданного конца: описываемый мною человек чаще всего курил «стреляные» папиросы и никогда не имел собственного портсигара.
Маленький, едва заметный промах автора, но на него тотчас обратили внимание приятели диспетчера и так стали донимать бедного насмешками, что тот вынужден был раскошелиться и приобрести-таки портсигар.
«Портсигар» запомнился еще и потому, что в очерке, уже после опубликования, обнаружились корявые фразы — они немедленно перекочевали в «Тяп-ляп», редактором которого стал к тому времени Яша Симонов.
— Не расстраивайся, старик, — утешил он, — я тебе покажу прежние выпуски, там еще не такие ляпы встречались.
И показал:
...Железнодорожная станция эта основана князем Владимиром в X веке.
...Остался позади веселый и вместе с тем немного грустный вечер. 102 выпускника ушли в прошлое.
...Миллионы механических конских сил таятся в волнах реки.
...Дело упиралось даже не столько в сам корпус, сколько в отверстия, которые нужно было сверлить в нем.
...Возле веснушчатого, высокого и широкоплечего человека царило оживление, нарушаемое дружным хохотом.
...23 сентября в вагоне было обнаружено птичье гнездо, а через два дня — другие крупные дефекты.
...Ударил его сзади по голове методом, не применяемым даже в американском боксе.
...Приближался День железнодорожника. Местком постановил привить эту дату детям конфетами и печеньем.
...Это было начало дела, или, как говорят спортсмены, финиш...
Я был от души благодарен Яше: учись, как надо писать, учись и тому, как не надо писать. Последнее иногда приносит даже большую пользу.
Письмо начиналось так:
«Вот если токарь там, слесарь или еще кто допустит на производстве брак продукции, его наказывают — штрафуют, объявляют выговор, понижают разряд и т. п. Почему же писатели избавлены от таких мер, если даже печатают явный брак?!»
Слова «явный брак» были дважды подчеркнуты, и эти две злые змейки ужалили меня в самое сердце: письмо пришло как отклик на публикацию очерка, в котором автор разгневанного послания фигурировал в качестве главного героя. Положительного, как принято выражаться, героя. Чем я мог разобидеть его? Да еще до такой степени, что заслуживал штрафа, выговора, понижения разряда?
...Мы «притирались» с ним друг к другу с большим трудом. Будущий герой оказался человеком, перенасыщенным невероятным количеством самых разнообразных знаний и болью давних и недавних обид на тех, кто не понимал или не хотел понять и принять сущности его научных концепций. Он обрушивал на меня и свои знания и свои обиды без какой-либо системы, захваченный единственным желанием — доказать собственную правоту и обрести в моем лице убежденного сторонника и союзника. Беседа наша, подобно плохо объезженной лошади, то и дело выбивалась из колеи, устремлялась на обочину, приходилось хватать ее под уздцы, останавливать, возвращаться вспять. В конце концов неуемный собеседник совершенно меня вымотал и глубокой ночью, увидев, что силы мои на исходе, решил подкрепить их крепким горячим чаем. И почему-то в памяти осталось, будто я пил той ночью чай из непомерно большой емкости — литровой кружки. Литровой и вроде бы эмалированной. Так потом и написал в очерке.
«...Вы там насочиняли — дескать, угощал вас чаем из литровой эмалированной кружки. Может, для вас это мелочь, но уж коли взялись писать документальную вещь, надо во всем правды придерживаться: кружка-то была не литровая, а пол-литровая, и не эмалированная, а фаянсовая...»
Откровенно говоря, в моих глазах это действительно выглядело мелочью. Но почему же такая мелочь оказалась способной задеть самолюбие, даже обидеть? Почему? Размышляя, пришел к выводу, что, видимо, подобная кружка связывалась в представлении автора письма с каким-то дорожным, каким-то временным бытом — ее, такую литровую эмалированную кружку, можно увидеть, скажем, прикованной цепью к питьевому бачку где-нибудь на маленькой железнодорожной станции. А мой герой жил устоявшейся жизнью, в семье, уюте, дорожил этим уютом и гордился им, гордился достатком в доме, обеспеченным годами труда, а хорошая посуда — одно из свидетельств такого достатка... Так, во всяком случае, объяснил я себе обиду на невнимательность писателя.
Герой документального произведения очень раним, он болезненно реагирует на любую, самую незначительную оплошность автора. Удивляться этому не приходится, ведь ты, автор, берешь человека прямо из жизни, берешь вместе с его подлинной фамилией, подлинным именем и отчеством, служебным и домашним адресами, берешь со всем кругом родных и близких, друзей и знакомых, каждый из которых (это-то знаю по опыту) не просто читатель, а дотошнейший ревизор содержания и непреклонный прокурор в суде над писательскими неточностями. И куда бы ни шло, коль скоро за оные неточности краснел один автор — нет, расплачивается за них вместе с ним и ни в чем неповинный «персонаж».
«...коли взялись писать документальную вещь, надо во всем правды придерживаться».
Так случай ткнул носом в истину, непреложность которой, казалось, должен был усвоить с первых шагов на литературном поприще. Впрочем, я и усвоил ее и строжайше следовал ей, только иной раз подводила некая расслабленность, что ли, по отношению к «мелочам».
Правда жизни... А всякую ли правду, если даже она способна прибавить к уже созданному портрету героя какие-то новые штрихи, правомочен автор документального повествования предать огласке?
Как-то, собирая материал для одного из очерков, занес в блокнот факт, в котором, как мне казалось, проглядывала по-особому занятная черточка в характере героя будущего произведения. Однако потом, когда блокнотные записи начали перекочевывать на страницы рукописи, взяло сомнение: не дам ли публикацией факта пищу зубоскалам, какие всегда могут сыскаться подле любого из нас?
Человек этот жил в маленьком рабочем поселке. На снабжение здесь никогда не жаловались, только в доставке молочных продуктов не соблюдалось должной регулярности. А в семье — дети, приходилось держать корову. И вот эта самая корова (в годах уже порядочных была животина), путешествуя в поисках травки повкусней в окрестностях поселка, сломала каким-то образом ногу. Да так, что и не приживить. Ну, бывалые люди совет дают — дескать, прирезать коровенку, мясо на базар (оно в цене как раз), а на выручку купить другую.
Совет практичный, ничего не скажешь, однако не по душе пришелся моему герою: жалко Пеструшку! Но делать же что-то надо, и тогда он ампутирует корове сломанную ногу, заживляет культю и мастерит... протез. И учит Пеструшку ходить на нем. И добивается своего: корова привыкает к деревяшке, ходит в поле, пасется и дает молоко.
В поселке над хозяином Пеструшки посмеивались, называли чудаком. Посмеивались за глаза, конечно. Мне и подумалось: вставь я этот эпизод в очерк — вдруг да отдельные читатели воспримут публикацию как своего рода сигнал к открытому вышучиванию? Не будет ли с моей стороны это равносильно предательству?..
В 1957 году под Новокузнецком, на так называемой Антоновской площадке, началось сооружение гигантского предприятия — Западно-Сибирского металлургического завода. На стройку двинулась молодежь. Со всей страны. Энтузиасты, романтики, горячие головы — задор и сила! С такими горы передвигать, только покажи им цель, нарисуй перспективу. Стратегическую линию, так сказать, определили, чтобы не в потемках шли, не одну свою растворомешалку видели, не в один свой верстак носы уткнули.
Необходимость подобного стратегического осмысления предстоящей грандиозной работы лучше других понимал начальник строительства Николай Трифонович Казарцев. Однажды он собрал съехавшуюся на Антоновскую площадку молодежь и провел трехчасовую беседу, во время которой рассказал и о значении металла в жизни страны, и о реальных возможностях существующих заводов, и о надеждах, возлагаемых на будущий Запсиб, и, само собой, об особенностях его возведения. Об особенностях, о масштабах, объемах, выразив все это в кубах, тоннах, квадратных метрах.
Мне довелось в ту пору побывать на стройке, я собрал материал для очерка, включая и лекцию Казарцева, как назвал для себя состоявшуюся беседу с молодежью. Содержание этого важного разговора постарался воспроизвести в очерке со всей возможной точностью, но, будучи напуганным с первых литераторских шагов профессиональными напутствиями мэтров о противопоказанности художественному произведению «сухой цифири», о том, что на читателя якобы нагоняет тоску уже самый вид чисел — любых чисел (почему, видимо, в иных произведениях даже годы изображаются не цифрами, а словами), — будучи напуганным этим устоявшимся предубеждением, я удалил из лекции Казарцева все кубы, тонны, метры, заменив их художественными, как мне казалось, образами.
Казарцев у меня изъяснялся в стиле начинающего газетчика:
«— Чтобы подготовить к пуску только первую домну — вы слышите? — одну лишь первую домну, наши каменщики должны пропустить через свои руки полтора экватора кирпича.
— Что значит — полтора экватора? — не поняли ребята.
— Это у меня подсчет такой: если весь кирпич, что ляжет в первую домну, вытянуть в один ряд, в цепочку, кирпичная цепочка полтора раза обернется вокруг Земли».
А когда пошла речь о намечаемых земляных работах, он сообщил, что при сооружении фундаментов под основные цеха будет перекопано столько земли, что ее хватило бы на десять пирамид Хеопса.
Общую же стратегию стройки выразил следующим образом:
«— В наши дни каждая большая стройка опирается на трех китов. Первый кит — жилье, второй — промышленная база, третий — подъездные пути. Только после того, как будут загарпунены все три кита, можно приступить к строительству самого завода».
Вскоре после опубликования своего опуса я вновь приехал на Антоновскую площадку. И, как обычно, раньше всего заглянул в редакцию многотиражки. Редактором тогда работал Гарий Немченко — ныне известный писатель. Он хитро улыбнулся и пригласил:
— Ты же с дороги, айда в столовую, подкрепим силы!
И почему-то повел в столовую мимо барака, в котором размещался в то время клуб строителей. И не помню уж, под каким предлогом затащил в клуб. И, как бы между прочим, задержался возле стенной газеты.
То был совсем свежий номер: трехметровое полотнище ватмана, казалось, еще истекало акварельными красками, на которые здешний художник не посчитал нужным скупиться. Мое внимание сразу привлекла галерея дружеских шаржей. И открывал галерею... Николай Трифонович Казарцев. Художник изобразил его на палубе китобойного судна, что бороздило океан вдоль линии экватора — пунктира, составленного из кирпичей; Казарцев стоял у гарпунной пушки, целясь в желтевшую среди зелени океанских волн египетскую пирамиду...
Встретились с Казарцевым. Увидев расстроенное мое лицо, он понимающе улыбнулся:
— Показали уже газету?
И принялся утешать:
— Суть моих речей верно в очерке отражена? Верно! Ну, а насчет формы...
Пожал беспомощно плечами, вздохнул. Я не знал, как расшифровать и этот жест и этот вздох, покорно ждал продолжения. Казарцев помолчал, вновь вздохнул и вдруг начал рассказывать, как в далеком двадцать девятом приехал на строительство Кузнецкого металлургического комбината. Поставили его тогда десятником. Поработал какое-то время — выдвинули на должность начальника стройучастка. А потом доверили руководство строительным трестом... Оттуда, из треста, и пришел на Запсиб.
— Конечно, теперь у меня и опыт не тот, и кругозор, и знания не те, а по душевному настрою так и остался десятником... Ты понимаешь, о чем говорю? Вот! А ты из меня в очерке поэта сделал, лирика-романтика...
Он наговаривал на себя, Николай Трифонович Казарцев. Будь у него душевный настрой десятника, не поднять бы такой стройки, не доверили бы ему Запсиба. Он наговаривал на себя, да, но, что касается «лирика-романтика», — тут попал в точку: не до поэтических образов было в круговороте дел и забот, никогда не стал бы он подсчитывать, какому количеству пирамид Хеопса равнозначны кубы земли, что предстоит вынуть из-под фундаментов строящегося завода. Высокопарную абсурдность такого домысла очеркиста поняли, конечно, и читатели, результатом чего и явился дружеский шарж в газете.
Подобный высокопарный абсурд — явление в очеркистике не столь уж редкое, и если для «постороннего» читателя это лишь повод улыбнуться, то героям таких произведений, увы, не до улыбок. И случись им хотя бы раз искупаться в этаких «лучах славы», потом всю жизнь будут за версту обходить очеркистов.
Во время поездки в один из новых научных центров познакомился с молодым ученым, который все последние годы изучает интереснейшее явление природы — полярные сияния. Изучает глубоко, всесторонне, «влез в проблему» по уши. Близок к тому, чтобы предложить собственное объяснение физических истоков сияний. И человек сам по себе оказался на редкость интересный, со сложной судьбой, с крутыми жизненными поворотами.
Встретились с ним в воскресный день. Разговорились. Да так, что не хватило дня — просидели у него дома до глубокой ночи. Он сначала вспоминал о первой своей экспедиции в Заполярье, потом стал рассказывать о последующих экспедициях, о людях, которые принимали участие в работе, и о себе, естественно, о своих поисках и находках... Наконец я распрощался, хозяин пошел проводить меня, незаметно дошагал со мной почти до самой гостиницы и все продолжал рассказывать. На него, как говорят в таких случаях, «нашло», он испытывал потребность выговориться. А мне, как вы понимаете, того лишь и надо было.
Словом, расстались довольные друг другом. А наутро, что называется, чуть свет, он прибежал ко мне в номер, очень обрадовался, что застал, и огорошил признанием:
— Не спал всю ночь: вдруг вздумаете писать обо мне!
При этих словах по лицу его прошла тень, и мне подумалось, что ему, видимо, доводилось попадать под облучение высокопарного абсурда.
— Нет, на себе такого не испытывал, — с удовлетворенным вздохом улыбнулся он в ответ на мою догадку, — был лишь свидетелем того, как одна наша сотрудница... Мы ей, скажу прямо, не завидовали. Но дело даже не в этом: увидеть нечто о себе в печати — штука, бесспорно, приятная, это ведь признание твоих заслуг, что-то близкое, я бы сказал, к ордену. В то же время это — и некий аванс, как бы публичный вексель, а по векселям положено платить. Хватит ли твоих духовных запасов для такой оплаты?.. И, наконец, главное — для меня лично, во всяком случае, главное, — что если окружающие воспримут публикацию о тебе, как своего рода твою саморекламу? Попробуй докажи потом, что не «верблюд»: не ты, мол, писателя оседлал, а писатель — тебя...
Нетрудно было догадаться: опасения его основаны на определенном опыте — наверное, приходилось наблюдать похожую реакцию в среде молодых ученых. Что же, и такую реакцию нельзя исключать, а предотвратить ее автору очерка можно лишь чувством меры, такта, деликатности, бережным обращением с личностью героя, умением поставить себя мысленно на его место. Как советовал некогда медикам великий Гиппократ: поступай с пациентом так, как поступил бы с ближайшими родственниками или с самим собой.
Лет ему, как я прикинул, чуть за тридцать. Худощавый, невысокий, некрепкого сложения, изредка глухо покашливает, стыдливо прикрывая рот узкой ладошкой. Близорук, носит очки. На голове — тонкий стальной обруч с махонькой пластмассовой коробочкой у виска. От коробочки вьется тонкий проводок, ныряет в нагрудный кармашек. В кармашке — слуховой аппарат.
Собеседник предложил ему сигарету, он отказался, пояснив:
— Не курю. Бросил. Как одно легкое вырезали, пришлось бросить.
— Туберкулез?
— Нет, другая причина...
«Другая причина», как удалось выяснить впоследствии, заключалась в следующем: несколько лет назад человек этот выступил в печати с разоблачением шайки браконьеров. Ему пригрозили расправой, но он не отступил. Его укараулили ночью на окраине села, оглушили, а потом избили так, что врачи с трудом спасли жизнь. Вот тогда-то и удалили отбитое легкое. И тогда же, напрочь лишившись слуха, он стал пожизненным обладателем стального обруча на голове с пластмассовой коробочкой и проводком, ныряющим в нагрудный кармашек.
Выписавшись из больницы, вновь взялся за перо. И довел дело против браконьеров до конца. А потом окончил институт, поступил в аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию, стал крупным специалистом по экономике сельскохозяйственного производства. И по-прежнему продолжает выступать со страстными публицистическими статьями в газетах, в журналах.
Не знаю, как кому, а мне лично представляется несомненным: если браться о таком человеке писать, то произведение должно быть документальным. Подобные своеобычные судьбы несут в себе настолько богатый заряд воздействия на читательское восприятие, что их просто нельзя перемести в рассказ или повесть. Вымысел, каким бы высокохудожественным он ни был, «испортит» тему, лишит материал самого главного — стопроцентной достоверности.
...Ты пишешь книгу, и книга эта — документальная. Ты пишешь и постоянно помнишь: твои герои — люди, взятые из жизни, взятые вместе с их подлинными именами, с их адресами, с их родными и знакомыми... Ты пишешь и знаешь: твоим героям может навредить даже самая махонькая неточность, невнимательность с твоей стороны, могут навредить в одинаковой мере и недосказ и пережим, чрезмерная перчинка и неумеренное подслащивание, избыточная откровенность и не к месту высвеченный факт... Ты пишешь, а внутренний редактор сидит возле кнопки какого-то нашептывающего устройства и время от времени включает запись:
— Жизнь — не киносъемка, в ней дублей нет. Здесь сразу все без прикидки, без черновика — набело!
Конечно, на очерки, которые с достаточно полным основанием можно было считать именно очерками, причисляя их к жанру художественной прозы, я стал замахиваться много позже, а в те дни, когда проходил испытательный стаж в «Железнодорожнике Кузбасса», довольствовался махонькими заметочками, теми самыми чичирками. При этом каждую из них вырезал из газетной полосы и с бережью подклеивал в специально заведенный альбом.
Никогда не забуду, с каким трепетом ждал последних чисел решающего месяца: каков будет приговор редактора? Но минуло тридцать первое — молчит, пошел в раскрут следующий месяц — не вызывает. Промаявшись в подвешенном состоянии несколько дней, не выдержал:
— Как со мной-то: месяц истек еще неделю назад?
Иван Николаевич сжевал уголками губ ухмылку.
— Что такое чичирка, знаешь?
— Слава Богу, уже пол-альбома успел обклеить.
— Что такое блоха, усвоил?
— Только что подковать не смогу.
— Если окажешься перед выбором — отрезать ли абзац от своей статьи, или собственный палец, чем пожертвуешь?
— Пальцем.
— Норма. Для службы в армии пишущих годен...
Не припомню точно, но, видимо, учился в седьмом классе, во всяком случае, не дальше восьмого, когда у нас в Кузбассе начались выборы делегатов на очередной комсомольский съезд. Ну, а поскольку незадолго перед тем всему классу вручили членские билеты, никого не удивил призыв школьного комитета комсомола подумать о подарках съезду. Тем более, в число делегатов попал молодой забойщик из нашего шахтерского городка.
Что могли подарить школьники? Помимо, естественно, образцовой успеваемости? Раньше всего, само собой, модели самолетов и планеров, поделки разные, рисунки; девчоночья команда вызвалась что-то там связать, вышивки сделать. У меня же вдруг с какого-то рожна кольнула под сердцем амбиция: напишу рассказ! Может, из-за того, что рвались наружу летние впечатления.
Минувшее лето выпало провести в родных местах — неподалеку от Байкала, в предгорьях Саян. Горы, когда на них глядишь снизу, зазывно-доступны, так и кажется: шаг, еще шаг — и вот она, вершина! На эту обманку и подловился: едва хватило дня, чтобы подняться на голец (горный исполин, увенчанный голым каменным пиком), возвращаться же пришлось после захода солнца.
Кончилось тем, что заблудился, чудом не сорвался в ущелье и заночевал в полуметре от обрыва. Утром огляделся, оценил обстановку и, не придумав ничего иного, принялся сооружать «лестницу»: разодрал на полосы штаны и рубаху, связал концы. Спускаться предстояло по отвесной гранитной стене, которая далеко внизу переходила в достаточно пологую осыпь каменных сколов. Когда в руках оказался последний кусок штанины, под моими босыми ступнями оставалось еще метра три свободного пространства.
Что было делать? Закрыл глаза и разжал пальцы. К счастью, ничего не сломал, но болевой шок выбил на несколько часов из сознания. Дальнейший путь проделал ползком, в полуобморочном состоянии. Домой пришкандыбал к утру нового дня.
Все это и легло в основу рассказа. Написал, понес было в комитет комсомола, куда сдавали все подарки, но тут подумалось: а почему бы не показать прежде Николаю Петровичу (он вел у нас русский язык и литературу)? Ради того показать, само собой, чтобы заслужить одобрение, только в этом я даже себе стеснялся признаться, объяснив свое намерение тем, что у меня сложились довольно-таки натянутые отношения со знаками препинания. Сие, впрочем, соответствовало истинному положению дел.
— Сколько даешь? — деловито поинтересовался Николай Петрович, затискивая рукопись в брюхатый портфель.
— Чего — сколько? — не понял я.
— Как скоро тебе это нужно? Сколько дней могу подержать?
До съезда, я знал, оставалось еще около месяца, время терпело.
— Все понятно, — буркнул он на прощанье и, пришпорив собственные ноги, умчался разгребать неиссякающий ворох обязанностей и обязательств.
«Сколько даешь?» — передразнил про себя учителя, пытаясь настроить себя на добрую неделю ожидания.
Оказалось, я не имел должного представления о работоспособности этого человека: он принес рукопись — с поправками, пометками и подсказками на полях — уже на следующий день. Возвращая ее мне, спросил:
— Послушай, как ты отнесешься, если я попрошу тебя прочитать это на уроке вслух всему классу?
— А не обсмеют?
— Вот и проверим, чтобы потом съезд не обсмеял.
По-честному сказать, надеялся услышать в ответ совсем не это. Что ему стоило, например, парировать: «Я не обсмеял же!..» Или: «Не Тургенев, конечно, но...»
После звонка он обычно давал нам минуту-другую, чтобы мы привели в норму пульс. Не отступил от своего правила и на этот раз, молча прохаживаясь с опущенной головою вдоль стола.
У него была примечательная внешность, у нашего, совсем еще молодого, литератора: смуглое, с твердыми обводами лицо степняка, привыкшего к седлу и шашке, и вдруг на этом точеном лице — добродушнейший, картошкой нос. Хотя бы усы отрастил, спрятал эту дулю. Да они, поди-ка, и были у него до прихода в нашу школу, гарцевали-таки по-над верхней губой, только отчего-то не прижились. Осталась лишь привычка, которая поневоле обращала на себя внимание: поднесет, забывшись, руку к лицу и сделает пальцами этакое неуловимо-быстрое движение, точно подкрутит-подвострит незримый ус.
— Значит, так, друзья мои, — остановился он, наконец, возле своего стола, легонько пристукнув по нему ладонями, — один из ваших товарищей написал рассказ. То есть художественное, как вы понимаете, произведение. Вам внятно, о чем я говорю? Так вот, он готов вынести его на ваш суд...
Странно, мне послышалось в голосе у него скрытое волнение, словно он готовился вынести на этот суд собственное творение. Еще немного, и это состояние, надо думать, передалось бы мне, но тут его пальцы взметнулись к «усам», он повернулся в мою сторону:
— Приступим?
...Ребята хлопали, не жалея ладошек. Я видел, искренне. Николай Петрович прохаживался с непроницаемым лицом вдоль классной доски. Дождавшись относительной тишины, поглядел на меня изучающе и неожиданно сказал:
— А теперь найди в себе мужество и перед лицом товарищей честно признайся: откуда переписал?
Тишина стала мертвой. Я проглотил комок вмиг загустевшей слюны и не удержал себя — сорвался на девчоночий взрыд:
— Да что это вы придумали-то!
— Хорошо! Ладно! А чем докажешь, что это твое? — и вдруг пошел на меня, выбросив вперед руку с растопыренными пальцами. — Чем можешь доказать?
— И докажу!
— Но чем, чем?
— А я это... Ну, попробую еще чего-нибудь написать.
— Попробуешь или напишешь?
— Напишу! В натуре!
Он удовлетворенно хмыкнул и возвратился на свое место.
— Вот это я и хотел от тебя услышать. Кроме, конечно, жаргонного «В натуре!» А рукопись занеси на перемене в учительскую, я договорился с машинисткой, она перепечатает.
С этого дня я был как бы произведен в генералы. Класс мной гордился, точно знаменем. Девчонки уважительно, без намека на иронию, шептались за спиной: «Вон наш писатель пошел...»
Скоро после того приспела пора осмысления пушкинского «Евгения Онегина». Спасибо, Николай Петрович не устраивал гонок, на сочинение, посвященное художественным особенностям романа, выделил полных три недели.
Надо ли говорить, как я выкладывался! При этом невольно оказался в особом, исключительно выигрышном положении по отношению к одноклассникам, так как знал роман наизусть. От первой строфы до последней.
Должен признаться, это обстоятельство объяснялось не какой-то возвышенной любовью к произведению, хотя оно того и заслуживает, подоплека была прозаически-обыденной: мне страстно хотелось заполучить в свое распоряжение охотничий дробовик, а отец дал согласие на приобретение лишь при условии, если продекламирую ему без загляда в текст пушкинский шедевр за один присест. И без единой заминки.
Но вернусь к сочинению. Получился целый трактат. Переписывая всю работу набело, пришлось даже подужа́ть плечи почерку, дабы уместиться в объемистой тетради, которая в школьном обиходе именовалась общей.
И опять привел в изумление, как в случае с моим рассказом, Николай Петрович: ждали, будет карабкаться к вершинам мысли в наших сочинениях с полмесяца, если не больше, а он перелопатил их, три с лишним десятка, за воскресный день. Верно, ему эта работа не была в тягость. Или, лучше сказать, не в тягость — в радость.
В понедельник урока литературы в расписании не значилось, так Николай Петрович изловил во время перемены старосту класса, попросил убедить нашу вольницу остаться после конца занятий. Тем более, занимались во вторую смену, торопить, чтоб освободили помещение, некому. Разве что уборщица поворчит.
Снизошли. Остались. Да ведь и самим интересно же было узнать, как оценены трехнедельные усилия.
Обычно он приходил к нам с безразмерным портфелем, в чреве которого, помимо книг, журналов, наших тетрадей, могли обнаружиться и холостяцкий бутерброд, и бутылка молока, и смена белья, приготовленного в стирку. На этот раз портфелю был дан выходной, Николай Петрович проделал путь от учительской до дверей класса, торжественно неся стопу тетрадей на вытянутых руках.
Не могу сказать, что мы тогда оценили эту уважительность по отношению к чужому труду в полной мере, но по себе помню: что-то дрогнуло в те минуты в наших сердцах, что-то отозвалось на поразивший нас поступок. И что-то осталось, надо думать, «про запас».
Положив тетради перед собой на стол, он раскрыл классный журнал, оглядел нас и, подкрутив «ус», произнес свое излюбленное:
— Приступим?
Не иначе, ему в жизни выпало все брать приступом. А может, характер был такой. Во всяком случае, мы ни разу не слышали от него «начнем», будто такого слова и не существовало в русском языке.
Могли ли быть сомнения, что разбор начнется с моей работы? Видел, в классе тоже ждали именно этого, поглядывая на меня, как на законного именинника. Особенно близкие друзья, которым успел показать сочинение. Да и «генеральский статус» чего-нибудь же весил!
Но нет, Николай Петрович пошел по алфавиту. Тетради, оказалось, и были уложены в соответствующей последовательности. Он называл (рука так и просилась написать бытовавшее у нас — выкликал) очередного автора, тот поднимался, и они принимались вместе обсуждать достоинства и огрехи сочинения.
Не возбранялось встрянуть и любому из нас. В заключение Николай Петрович оглашал оценку, спрашивая при этом, не считает ли автор необходимым опротестовать ее.
Стопа тощала. Медленно, но неостановимо. Алфавит исправно выполнял свои обязанности. И вдруг — осечка, причем там, где надлежало быть моей фамилии. Сразу все для меня прояснилось: приберегает на конец, для заключительного аккорда.
«У нас осталась последняя работа, — скажет, вскидывая мою тетрадь над головой. — Как вы уже, верно, догадались, это лучшее сочинение. Давайте попросим автора прочесть его вслух, чтобы вы все смогли по достоинству оценить взятую им высоту...»
— У нас осталась последняя тетрадь, — в самом деле сказал Николай Петрович, раздарив стопу. — Что можно сказать об этой работе? Когда от человека многого ждешь, особенно велико разочарование...
...Меня подвел широко распространенный недуг — утрата чувства меры. Зная пушкинский текст наизусть, я вместо исследования художественных особенностей романа сработал многословный цитатник, в который собственные оценки и мысли почти не получили доступа.
Думается, мое тогдашнее состояние не требует расшифровки. Нет, не в эти шоковые мгновения на уроке, а в последующие дни, когда этап первоминутной потерянности сменился беспристрастным осмыслением случившегося. Будучи низвергнутым с воздвигнутого в воображении пьедестала, я ускоренными темпами обучался умению держать удар. Как в боксе. Самым трудным оказалось — устоять на ногах, когда тебя жалеют. Меня, увы, жалели.
Однако вниманию окружающих суждено было вскоре переключиться на новичка — красивого парня с интеллигентной внешностью и не менее интеллигентными манерами. Интеллигентно-независимыми, я бы сказал. Даже с налетом некоей чопорности. Он держался со всеми ровно, специально никого не сторонился, но и на дружбу не набивался. Нам это понравилось.
Звали его Антоном, фамилия, к сожалению, стерлась в памяти, хотя в ту пору была, что называется, на слуху: отец у него работал главным инженером на одной из шахт города, незадолго перед тем его арестовали как врага народа. Почему Антон и оказался в середине учебного года в нашей школе (директор престижной в городе школы № 1, которую парень посещал, начиная с первого класса, «не задерживал» у себя учеников из опальных семей).
Надо, видимо, пояснить, что побудило высветить все эти подробности, касающиеся Антона: именно с ним связан эпизод, о котором намереваюсь теперь рассказать. С ним и с новым сочинением. Его тему Николай Петрович сформулировал так: «Печорин. Взгляд из нашего времени».
Не стану живописать, как я над ним работал, перекраивая по нескольку раз не только всю композицию, но и отдельные куски, абзацы, фразы, мучаясь в поисках тех единственных слов, какие призваны были донести мое понимание лермонтовской эпохи. Перейду сразу к тому дню, когда в сопровождении знакомого уже ритуала началось священнодействие над стопой наших тетрадей.
Опять работал алфавит, чередовались в обычной последовательности разбор, комментарии класса, оценка; стопа медленно, но неостановимо тощала, приближаясь к месту предыдущей осечки — и вот оно, то место, где должна прозвучать моя фамилия...
Прозвучала. На законном месте. Только я не успел даже привстать со стула: Николай Петрович махнул мне рукой, выстрелив скороговоркой:
— Полный успех, «пять» и даже с плюсом!
И тут же пустил тетрадь в зыбкое плавание по рядам по направлению к моей гавани.
Пока я листал страницы своего опуса, знакомясь с пометками, подошла очередь последнего сочинения.
— Ну, а теперь пришла пора назвать лучшее сочинение на предложенную вам тему, — пробудили меня фанфары в голосе Николая Петровича, — оно принадлежит вашему новому товарищу.
Нет, он не доверил эту тетрадь волнам, он прошагал с нею между рядами, неся на ладони вытянутой руки. Антон поднялся навстречу с зардевшимся лицом, от обычной чопорности не осталось и следа.
— Давайте попросим автора прочесть вслух, — предложил Николай Петрович, — чтобы вы все смогли оценить результат...
Странно, его слова показались мне удивительно знакомыми. Где я мог слышать их прежде? «Давайте попросим автора...» Ах, да: они же предназначались когда-то для меня, я придумал их, как бы вложив в уста учителя, а теперь он и впрямь произнес их, переадресовав новому Герою Дня.
Антон принялся за чтение. Я слушал с ревнивым чувством соперника. И постепенно успокаивался: нет, моя работа ничуть не ниже, а кое-что у меня явно предпочтительнее. Но если так, где справедливость?
Наверняка мои чувства отобразились у меня на лице, неслучайно я, переведя в очередной раз глаза с Антона, с его подрагивающих от волнения рук на учителя, увидел вдруг, как тот обеспокоенно прикладывает палец к губам. Как бы заранее предупреждая мой возможный принародный протест.
На этом дело не кончилось. После урока Николай Петрович залучил меня в учительскую, дождался, когда мы остались одни, совсем одни, сказал с необычной для него, а потому сразу обратившей на себя внимание хрипотцой:
— Хочу поговорить с тобой об Антоне...
До сих пор поражаюсь, как он доверился мне, мальчишке, доверился в ту страшную годину всеобщей подозрительности, не побоявшись заявить, что не считает возможным переносить отношение к родителям, какими бы они ни оказались, на детей, сын не должен отвечать за отца.
— Если сейчас, после такого удара Судьбы, не помочь Антону поверить в себя — пусть даже в этакой малости, как школьное сочинение, — он может сломаться, ему не хватит сил на будущую жизнь...
Помолчал, прикрыв глаза ладонью, и вдруг переключился на меня — на мои литературные претензии. Из всего последующего разговора осталось в ушах вместе с его хрипотцой короткое резюме:
— Ты парень обещающий, но подвержен самонадеянности. Бойся ее, это коварнейшая баба.
У него это получилось как-то по-особенному сочно — баба. При этом мой наставник неожиданно улыбнулся и неуловимо-быстрым движением пальцев подвострил незримые усы.
Один из моих рассказов заинтересовал студию телевидения — возникла идея пригласить актера, который прочитал бы рассказ для зрителей, сидя или прохаживаясь перед телекамерой. По закону цепной реакции следом родилась идея пригласить и автора, дабы он, тоже сидя или прохаживаясь перед камерой, предварил бы выход актера мини-исповедью. Ну, и помельтешил бы, кстати, на экране, предоставив зрителям возможность уразуметь, кто есть кто, и не перепутать актера с автором.
Вообще-то, я робею перед камерой. Да что — перед камерой, если несчастная гузка микрофона на радио, где меня никто не видит, грозит нокаутом. Но тут чего-то расхрабрился, дал согласие на съемку.
И, в общем-то, достаточно успешно справился с поставленной задачей. Достаточно успешно и без технических накладок в виде покашливания, сморкания, сопения, моргания. Уехал со студии в сопровождении симфонии поощрительных возгласов всех, кто участвовал в съемке. Спохватился лишь через неделю, когда усаживался в кресло перед домашним экраном, готовясь насладиться объявленным в программе зрелищем собственного лицедейства.
Устроился в кресле, закинул ногу на ногу, укрепил скулу на кулаке и начал перебирать в памяти все сказанное мною во время съемки. Начал перебирать, приблизился к концу — и тут будто током закоротило. Только в эти мгновения я понял, что мне грозила погибель прямо там, в съемочном павильоне, где должен, просто обязан был лопнуть от распиравшего грудь самоуважения. Должен был, обязан — и не лопнул! Сижу вот теперь, живой, здоровый, жду позора.
А было так: глядя, как мне посоветовал оператор, в зрачок съемочной камеры, я поведал о том, как возник замысел рассказа, что́ этому предшествовало и что́ сопутствовало, а в заключение, согласно выработавшемуся стандарту, «поделился творческими планами». И вот тут, на этом витке снизошел — доверительно сообщил будущим зрителям (в те времена еще и не мыслился прямой эфир), какая это многотрудная ипостась — писатель.
— Бывает, сидишь над рассказом и месяц, и два, и три, пока все слова не определятся на положенных им местах. Но, наверное, так и должна создаваться настоящая литература!..
Такой вот выдал пассаж. Как тут было, отрезвев, не покрыться холодным потом!
С домашнего экрана тем временем донесся проникновенный голос дикторши: так и так, редакция литературно-драматических передач предлагает вниманию телезрителей... И вот он — я, вернее, мой экранный двойник, Их Высочество Творец Настоящей Литературы, новоявленный Лев Толстой...
Но что это: вот уже сменились декорации, мое место занял актер, a где же те слова?.. Есть, видно, все же есть на Земле Бог, иначе кто бы надоумил редактора перед запуском пленки в эфир вычленить из нее злополучное откровение — образчик махровой самонадеянности!
Прошли годы, а случай на телевидении все остается со мной, в моем душевном багаже. Тут он не подвластен редакторским ножницам, его не вычленишь. Он остается со мной, подобно старой ноющей ране, и не дает заскорузнуть чувству неловкости перед теми — пусть их было всего несколько человек, — кто участвовал тогда в подготовке передачи, кому «посчастливилось» увидеть отснятый материал без купюр.
Не в силах избавиться и от чувства неловкости перед памятью Николая Петровича. Обронил, выходит, на каком-то из ухабов его уроки — и даже не заметил, пока не споткнулся на ровном, казалось бы, месте. Впрочем, нет, не совсем оно ровное было, там подъем обозначился. К прожекторам. А прожектора — они же слепят.
На службе на государственной не состою, в кооператив никакой не вступал, в услужение к нарождающемуся частному капиталу не успел запродаться — свободная, можно сказать, птица. Нету надо мной власти. Цензура — и та руки умыла, куда хошь, туда вороти, кривая вывезет. А только сажусь поутру за письменный стол, кладу перед собой чистый лист бумаги, и тут же, без промедления вывешиваю на видном месте в памяти незамысловатый плакатик: «Не справлюсь — уволят!»
Помню, повстречались как-то в Москве, на одном из общесоюзных писательских мероприятий с Григорием Анисимовичем Федосеевым — он к тому времени успел перебраться из Сибири в Краснодар, — гуляли по улицам столицы, споткнулись о вывеску: «Библиотека».
— Зайдем, — загорелся внезапно Федосеев.
— Что нам в ней делать? — удивился я. — Если газеты посмотреть, так сейчас в киоске купим, в гостинице спокойно насладимся последними новостями.
— Зайдем, — настаивал он. — Ненадолго. Просто посмотреть, как они тут живут.
Зашли. Федосеев сразу двинулся к стойке, где производится выдача книг.
— Извините, пожалуйста, — обратился он к девушке, сидевшей у столика за деревянным барьером, — нет ли в наличии какой-либо из книг Григория Федосеева?
— Как раз только что вернули «В тисках Джугдыра». У вас какой номер абонемента?
— Видите ли, прежде чем ее брать, я хотел немного полистать, чтобы определить, стоит ли тратить на нее время.
— Ну, тут не требуется особых рекомендаций, за нее говорит, мне кажется, достаточно красноречиво внешний вид...
Достала с полки потрепанную, без обложки, с подклеенным корешком, вдрызг измызганную книжку, положила на стойку перед посетителем. Федосеев просиял и, не притрагиваясь к ней, поспешно раскрыл «дипломат», извлек совершенно новый экземпляр этой самой книги, протянул девушке.
— Очень прошу вас, очень: давайте поменяемся!
Вспоминая этот давний случай, всякий раз с доброй завистью думаю: писатель давно умер, а читатели не увольняют его. И не уволят. Знать бы, что и ты... Что и тебя...
Чу, что-то стеснило дыхание, как бы опять не расперло грудь от самоуважения...
Прошлое не остается там, где было настоящим, оно подобно тени, от которой не избавят ни время, ни хитрость.
Полковник Голиков из всех видов транспорта отдает предпочтение собственным ногам. На работу пешком и с работы тем же манером. Хотя и живет далековато.
Считает: ни к чему набирать вес. Избыточный вес. Кроме того, во время ходьбы нестандартно думается, порой под аккомпанемент уличной сумятицы удается находить подступы к задачам, решение которых утрачивает свой темп в привычной обстановке.
Вроде того, как один из героев Андрея Платонова ходил ловить рыбу и додумывать недодуманные мысли.
Теперь Голикову не восстановить, на какую именно из подобных «недодуманных» мыслей он был нацелен в то мартовское утро, когда к нему неожиданно пристроился на тротуаре, шаг в шаг, бывший его преподаватель из института связи, с вечернего отделения, которое Голиков заканчивал, уже работая в органах государственной безопасности, — нет, этого ему в памяти теперь не восстановить, зато не забылось чувство досады, какое испытал во время беглого с ним разговора.
Причем не столько из-за того, что был сбит с мысли, сколько от ощущения надуманности заботы, которой тот поделился.
— На работу, Константиныч?
— Как и все в этот час, Борис Николаевич, — отозвался Голиков, стараясь скрыть недовольство, неуместное по отношению к человеку, который был намного старше и которого искренне уважал.
Собеседник все же уловил, как видно, нотки раздражения, заспешил, виноватясь:
— Ты шагай, шагай, я тебя не задержу, шагай себе в свое Ка-Ге-Бе, я прямо на ходу, мне только посоветоваться...
Поддайся тогда Голиков чувству досады, не зацепись за странный разговор вниманием, возможно, так и не выплыла бы на свет вся эта история. Никому другому Борис Николаевич уже не понес бы свои сомнения. Никому не понес бы и в себе, надо думать, постарался бы заглушить.
Голикову было известно, тот оставил десяток лет назад преподавательскую работу и целиком отдался давнему, еще юношескому увлечению геологией. Точнее, геофизикой, устремленной на разработку новых методов зондирования полезных ископаемых. Не посмотрел, что годы уже на выдохе, организовал экспедиционный поиск, применив собственного изготовления аппаратуру (вот где пришлась ко двору специальность связиста), обобщил собранные факты, вышел на обещающие закономерности, защитился, теперь работает в крупном исследовательском коллективе. Доволен собой и жизнью, что не часто встретишь в наше взыскательное время.
Ну, а забота, что понудила его «ухватить за полу» бывшего своего ученика, касалась кандидатуры докладчика на предстоящем праздновании Дня Победы у них в институте. На эту роль был утвержден парткомом человек, которому, что называется, и карты в таком деле в руки: доктор наук, руководитель одного из ведущих отделов института, участник Великой Отечественной войны.
— Только партком-то утвердил, а наши ветераны не приемлют. И это не подозрительность, Владимир Константиныч, ты пойми нас правильно, это не подозрительность, просто нашему брату, фронтовикам, обидно, что на трибуну в этот святой день поднимется человек, который — девяносто девять против одного! — не нюхал пороха...
Исследовательский коллектив, любой исследовательский коллектив — организм с весьма сложными внутренними связями, однако и здесь фронтовое братство — над всем остальным. И когда случается старым солдатам собраться вместе, закурчавится над поседевшими головами папиросный дымок, потеснятся, расступятся годы, и пойдет по кругу, точно пароль: «А у нас, помню...»
И поневоле обратило на себя внимание: постоянно выпадал из круга один человек — Василий Иванович Бовин, ни бывальщины от него окопной ни разу не услышали, ни о ком из однополчан не вспоминал никогда, не рассказывал, в каких боях довелось участвовать.
Да и в круг-то чуть ли не силком затаскивать приходилось. И не то, чтобы людей чурался, такого как раз не отмечалось, а именно этих фронтовых посиделок почему-то избегал.
А тут пришел к ним на одну такую встречу корреспондент из газеты, молодой совсем парнишонка, послушал солдатские были и небылицы, а после принялся выспрашивать подробности жизни на передовой. И так получилось — ненароком получилось, без умысла, — что первым, на кого низвергнулось любопытство корреспондента, оказался Бовин. Тот попытался было отделаться общими фразами, но парнишонка попался настырнющий, дотошничать стал, прояснять детали, и Бовин вдруг смешался, по-странному смешался, словно бы никогда не знал или успел начисто забыть самые обиходные приметы нехитрого окопного быта.
В один ряд с этими странностями, по-особому их высветив, встроился и недавний эпизод с орденом Отечественной войны. Началось со стенда ветеранов — решено было поместить на стенд фотопортреты участников войны, сопроводив каждый краткой биографической справкой и списком наград. При этом всех предупредили, чтобы сфотографировались с полной выкладкой орденов и медалей.
Когда представил свой снимок Бовин, поневоле бросилось в глаза, что среди наград на его пиджаке отсутствовал орден Отечественной войны, хотя в списке значился. И в анкете, имевшейся в отделе кадров института, тоже упоминался.
— Сам понимаешь, Константиныч, это не могло не вызвать кривотолков. Наши сразу насели на меня: для чего мы тебя, Меньшов, председателем Совета ветеранов выбрали? Давай, наведи следствие...
В продолжение всего разговора Голиков, шагая, лишь молча кивал время от времени, кивал, давая знать собеседнику, что слушает и вникает в суть. Теперь приостановился, упрекнул:
— Что же вы, Борис Николаевич, самого простого не сделали: прежде-то всего почему бы у него самого не спросить?
— Это за кого же ты нас держишь? Конечно, мы в КГБ не работали, но...
— Прошу извинить. И что же он?
— Уронил, говорит, орден на каменный пол, эмаль покололась, отлетела...
— Орден и без эмали — орден.
— Именно так мы ему и сказали, ну, а он толкует, дескать, вид стал настолько неказистый, что испортил бы общую картину...
— Наивно, конечно, но логика своя есть, — Голиков достал блокнот, шариковый карандаш. — Дайте мне ваш телефон, Борис Николаевич.
— Телефон я тебе дам, это обязательно, только вот доскажу...
Собственно, на досказ можно бы время и не тратить, ничего существенного, как тут же понял Голиков, в добавке не содержалось, однако он сделал над собой усилие и терпеливо выслушал собеседника.
Из сбивчивых сетований Меньшова прояснилось, что снимки для стенда ветеранов решено было сделать в цвете, Бовин же представил черно-белую фотографию. Это действительно испортило бы «общую картину», однако пересняться он категорически отказался. Объяснил отказ так: в ателье, которое по соседству с его домом, цветных фотографий не делают, а куда-то ехать у него нет времени.
Да, Голикову пришлось сделать над собой усилие, чтобы выслушать все это, но после он похвалил себя за терпение: именно на базе этой добавки к основному рассказу Меньшова и родился план операции, которая послужила толчком для всего последующего расследования.
Дом был старой постройки, дохрущевской еще, с квартирами, которые с чьей-то легкой руки стали называть у нас полногабаритными. Овсянников именовал их по-своему: профессорскими.
Входные двери здесь были двустворчатые и раза в полтора выше и шире, чем в малометражках, а бовинская дверь оказалась еще и с дерматиновой (поверх проложенного прежде войлока) обивкой; при таких размерах это придавало ей особую, именно профессорскую, солидность. Под стать облику самого хозяина — упитанного, с большой головой, с массивным, уверенным лицом.
Поднимаясь сейчас вслед за ним на площадку третьего этажа, Овсянников глядел на широкую и тоже уверенную спину, обтянутую дорогим драпом, и думал о том, насколько зыбка граница, отделяющая бдительность от подозрительности. От подозрительности, чреватой разрушением здоровья коллектива, в котором ей позволят прорасти.
Сегодня утром, когда полковник Голиков и подполковник Шуляков ставили перед ним задачу, Голиков так и сказал:
— Наша обязанность, Юрий Петрович, оградить человека, который достоин всяческого уважения, от необоснованных подозрений, восстановить в коллективе климат доверия.
Нет, конечно, Овсянников принял участие в этом походе на квартиру к Бовиным отнюдь не в своей собственной роли сотрудника органов государственной безопасности, не в погонах старшего лейтенанта — нет, он был объявлен Бовину как фотограф. Как специалист цветного фотопортрета.
Сначала, правда, возможность прямого участия в этой операции чекиста вызывала сомнение, обсуждался вариант с привлечением настоящего фотографа, но потом от такого намерения отказались, сознавая, что его роль свелась бы к простой констатации факта: наличествует в доме орден Отечественной войны или его нет?
Между тем тут важны нюансы в поведении и самого Бовина, и домашних, важно зафиксировать и должным образом оценить каждый из моментов действия. И сориентироваться соответственно обстоятельствам, подстроиться под них. И еще: не выпустить из-под контроля реакцию импульсивного Меньшова.
Потому и придумал Овсянникову амплуа фотографа полковник Голиков. Придумал, свел с Меньшовым, а тот уже заявился с ним к Бовину. Прямо в лабораторию. Поставил Бовина, что называется, перед фактом: так и так, уговорил знакомого фотомастера сделать снимок прямо на дому, машина — у подъезда...
И вот сейчас Бовин вел их с Меньшовым к себе домой.
Поднялись на площадку третьего этажа, остановились перед профессорской дверью; хозяин принялся шарить по карманам — не помнил, судя по всему, в каком из карманов обычно носит ключи.
— Черт, надо же, — пробормотал наконец, повернув к ним огорченное лицо, — торопился утром в институт, ушел, как выясняется, без ключей.
— А вы позвоните, Василий Иваныч, — посоветовал Меньшов. — Вдруг да жена успела прийти с работы?
— Да, конечно, это само собой, да, сейчас, как же, обязательно...
Говоря это, тем не менее почему-то медлил, будто что-то мешало поднять руку к звонку. Странная заминка поневоле обратила на себя внимание, и Овсянников, непроизвольно заостряясь, отметил краешком сознания, что обтянутая драпом спина словно бы поджалась. Во всяком случае, не виделась теперь такой уверенной, как минуту назад.
Впрочем, он тут же мысленно посмеялся над собой, подумав о невольной своей предвзятости — первом симптоме проникновения в сознание вируса той самой подозрительности, которую только что осуждал.
Наконец Бовин позвонил. Из-за двери донесся слабый отзвук робкой трели, едва поколебавшей устоявшуюся тишину. Никакого движения в квартире она за собою не повлекла. Бовин вопрошающе оглянулся на Меньшова, но тот лишь молча пожал плечами.
В эту минуту чуть слышно щелкнул дверной замок, и одна из створок бесшумно отошла в глубину прихожей; за порогом стояла пожилая женщина в безрукавом кухонном халатике.
— Ой, извините, — растерянно охнула она, — я в таком виде.
— Ничего, мамочка, ничего, — пробормотал Бовин. — Ты иди, иди к себе... Мы тут с товарищами... Ненадолго...
В прихожей он жестом пригласил Меньшова и Овсянникова раздеться, сам тоже снял пальто. Провел в ближнюю от входа комнату. Оказалось — кабинет. Поистине профессорский: все стены были заставлены книжными стеллажами.
У окна, торцом к нему, стоял двухтумбовый письменный стол. Бовин выдвинул один из ящиков, нашарил пачку сигарет, предложил, жадно закуривая:
— Располагайтесь, курите, вот пепельница, я сейчас...
Отсутствовал с минуту, не больше, вернулся с озабоченным лицом:
— В самой светлой нашей комнате жена затеяла уборку, все разворошила, не знаю даже, где мы сможем все это организовать.
— А мы и здесь прекрасно устроимся, — успокоил Овсянников. — У меня лампа-вспышка с собой.
Бовин покивал в ответ, полез в тот же ящик, откуда брал сигареты, достал картонную коробочку размером с ладонь, оклеенную красной бумагой, вывалил из нее на столешницу горку глухо звякнувшего металла — знаки наград. Похоже, всё медали.
— Вот, — проговорил, досасывая сигарету. — Теперь задача: навесить все это на лацканы. Не простая, скажу я вам, работенка.
— Я помогу, — вызвался Меньшов. — Снимай пиджак.
— Нет, зачем же, это у меня рабочий костюм, для парада другой есть.
Пока хозяин ходил за парадным костюмом, Меньшов разложил на столе награды — в том порядке, в каком надлежало расположить их на пиджаке. Шепнул Овсянникову:
— А ведь нет его тут, с отбитой-то эмалью.
— Может, отдельно хранит? — отозвался Овсянников, готовя к работе камеру.
Вернулся Бовин. Меньшов встретил его вопросом:
— Василий Иваныч, а тут все у тебя награды-то? Что-то боевого ордена не вижу.
На мясистом лице Бовина не дрогнул, как принято говорить в таких случаях, ни один мускул, только чуть приподнялись дородные брови. Он молча, с подчеркнутой аккуратностью разместил на спинке стула принесенный пиджак, взял из пачки сигарету, прикурил, не разминая, порывисто, с давешней, уже знакомой жадностью всосал дым и лишь после этого склонился над разложенными наградами.
— Так вот же он! — ткнул пальцем в орден Трудового Красного Знамени.
— Ты чего это, Василий Иваныч? Или мы к тебе поиграться приехали? Речь же об ордене, у которого, ты говорил, эмаль отбилась.
Овсянников, увидев, что Меньшов начал распаляться, разрешил себе вступить в разговор:
— Борис Николаевич, — потянул Меньшова за рукав, — будьте добры, пересядьте вот сюда, к стене, я на вас видоискатель проверю. Василий Иванович сам со своими орденами разберется.
Меньшов недовольно хмыкнул, перешел вместе со стулом на указанное Овсянниковым место. Овсянников стал настраивать камеру, в то же время наблюдая краем глаза, как Бовин, демонстративно нацепив на нос очки, вертит в руках «Трудовик».
— Совсем ослеп, — пробормотал наконец, — без очков — ни шагу.
Принялся выдвигать поочередно ящики стола, перебирать содержимое. Извлек из одного сложенный вчетверо листок бумаги, осторожно развернул, накрыл короткопалой ладонью.
— Мамочка, — позвал жену, — отвлекись на минутку.
Женщина бесшумно появилась в проеме двери, но в комнату проходить не стала. Теперь на ней было темное, с глухим воротом платье, оттенявшее бледное лицо.
— Мамочка, — обратился к ней Бовин, — у нас в доме происходят странные вещи: мне вот надо сфотографироваться при полном параде, а тут куда-то задевался мой военный орден. Остальные награды на месте, а он исчез. Все ящики обшарил, документ на него нашел, — Бовин похлопал ладонью по бумаге, — а самого ордена нет как нет! Помнишь, у него еще эмаль была отбита?
Женщина провела языком по некрашеным губам, произнесла перегоревшим голосом:
— Прости меня, пожалуйста: делала у тебя генеральную уборку, почистила зубным порошком медали — видишь же, как новенькие теперь! — а на орден тот посмотрела — один срам, ну, и выкинула его.
— Выкинула? Орден? Да как ты могла!
— Сама не знаю. Затмение какое-то нашло, машинально все получилось, — лицо ее стало еще бледнее, она выкрикнула: — Ну, убей меня теперь, если простить не можешь!
Повернулась уйти, Бовин бросил вдогонку:
— Я тебя убивать не стану, ты это знаешь, а вот меня ты действительно убила!
— Зачем вы так? — сказал ему Овсянников. — Если документ в наличии, я думаю, можно обратиться в военкомат, похлопотать о дубликате.
— Документ есть, как же, вот он, — вновь похлопал ладонью по бумаге. — Правда, это, как видите, не орденская книжка. Но на фронте их и не выдавали, орденские книжки.
Придвинул листок к наградам, как бы включая в их число.
Овсянников разглядел издали слова — «Временное удостоверение», они были отпечатаны на пишущей машинке. Дальше машинописный текст чередовался со вставками от руки, чернила выцвели почти добела, круглая печать под текстом тоже едва просматривалась. Как видно, от долгого ношения в кармане бумага на сгибах протерлась, грозила расползтись, по краям теснились следы пальцев.
Молчавший все это время Меньшов сказал, хмыкнув:
— Выходит, фотографироваться нет смысла, бумажку ведь к пиджаку не приколешь.
Бовин промолчал, принялся укладывать в коробочку медали. Овсянников испугался, что вслед за этим он уберет в стол и справку, а ему очень хотелось на нее посмотреть. Внимательно посмотреть. Вчитаться в текст. Не спеша, обстоятельно вчитаться в текст. Глянуть на подпись. Изучить печать.
Ему очень хотелось все это проделать, ибо в его сознании, на той самой границе между бдительностью и подозрительностью, проросла настороженность, а чтобы выполнить задачу, поставленную перед ним полковником, необходимо было от этой настороженности избавиться. И он нашелся:
— Давайте, я вам фотокопию этого документа сварганю, — предложил Бовину. — А то посмотрите, он у вас на ладан, что называется, дышит.
— Да, пожалуй, — согласился тот, вновь потянувшись к пачке с сигаретами. — Если, конечно, не затруднит.
Овсянников, опасаясь, как бы хозяин не передумал, быстро нащелкал несколько кадров, пообещав фотокопию передать через Меньшова.
Бовин проводил их до двери, сказав, что останется дома, поскольку в институт сегодня уже нет нужды возвращаться.
Когда вышли на улицу, Меньшов, прежде чем сесть в машину, спросил у Овсянникова:
— Ну, и как вам весь этот спектакль?
— Не знаю, что думать, — признался Овсянников. — Вдруг да не спектакль?
— У меня, конечно, тоже стопроцентной убежденности нет, но тень на ордене появилась.
Овсянников поколебался, потом все же решился попросить:
— Борис Николаевич, доверьтесь с этим делом нам, мы все выясним, потом поставим вас в известность. А пока хотелось бы, чтобы к этому эпизоду не привлекалось внимания. И вообще лучше бы сейчас Бовина оставить в покое, не наседать на него.
«Дубликат
ПРЕДЪЯВИТЕЛЬ СЕГО ефрейтор Бовин Василий Иванович
НАГРАЖДЕН приказом по 329-й стрелковой дивизии № 0134/Н от 18 ноября 1944 года
ЗА ОБРАЗЦОВОЕ ВЫПОЛНЕНИЕ БОЕВЫХ ЗАДАНИЙ КОМАНДОВАНИЯ НА ФРОНТЕ БОРЬБЫ С НЕМЕЦКИМИ ЗАХВАТЧИКАМИ
ОРДЕНОМ «Отечественная война» II степени
ОРДЕН за № 331120
Командир 344-го артиллерийского полка гвардии полковник — Болдышев
Начальник штаба полка гвардии капитан — Дорошев».
«
Просим проверить, награждался ли в 1944 году орденом Отечественной войны II степени Бовин Василий Иванович, ефрейтор, 1924 года рождения, уроженец г. Орла, служивший в указанное время в 344-м артиллерийском полку. Просьба выслать в наш адрес копию наградного листа.
Начальник отделения УКГБ по Н-ской области — подполковник Шуляков».
«
Орден Отечественной войны я не выкидывала, это я сказала, чтобы досадить мужу, мы с ним были в ссоре. Этот орден был в нашем доме, но за годы 58-60 был потерян. Я думаю, его потеряли дети, т.к. мы жили с соседскими детьми...
Бовина».
«
Институтский Совет ветеранов Великой Отечественной войны считает необходимым пересмотреть кандидатуру докладчика на торжественном заседании, посвященном Дню Победы. Тов. Бовин не имеет на это морального права из-за постыдно халатного отношения к боевым наградам.
Председатель Совета — Меньшов».
На плечах у Владимира Константиновича Голикова большой отдел с большим кругом задач, и каждой задаче он обязан уделить внимание. Выкроить время, уделить внимание. Тем не менее он не счел себя вправе отойти в сторону от истории с орденом, целиком переложив ее расшифровку на отделение Шулякова.
Не счел себя вправе отойти, пусть все это и представлялось неким недоразумением, которое вот-вот разрешится. И не потому только, что был повязан обязательством перед Меньшовым, нет, его побуждало к тому правило, давно ставшее подсознательным: не проходи мимо мелочей, они часто бывают кажущимися.
Когда Шуляков доложил по внутреннему телефону о результатах визита, который накануне нанесли Бовину Овсянников с Меньшовым, Голиков понял, что странности в поведении обладателя ордена теперь будут сидеть в печенках до того часа, пока от тени, упавшей на орден, не останется следа. Спросил:
— Что лаборатория обещает, Валентин Кириллович?
— Если бы у них только овсянниковская пленка в работе была! — вздохнул Шуляков. — Но вообще-то теплится надежда после обеда получить позитив.
— В таком случае есть предложение не тянуть, а сегодня же и собраться. Как только Юрий Петрович возьмет снимок, заходите, я до конца дня на месте.
Обстоятельства, однако, распорядились по-иному, в этот день собраться не удалось. А к новому дню в истории с орденом еще прибавилось сомнений. На них и сосредоточилось главное внимание, когда начали совещаться.
Кабинет у Голикова трехшаговый: три шага вдоль, три — поперек. На этой территории — письменный стол, торцом к нему — столик для «малых совещаний» с двумя стульями по бокам, у стены напротив — добавочный рядок стульев для «больших сборов».
Сегодня сбор был малый, но Овсянников не последовал примеру Шулякова, расположившегося за совещательным столиком, а сел у стены. Голиков сказал ему, усмехнувшись:
— Вы у нас главный докладчик, Юрий Петрович, а садитесь как бедный родственник.
— Какой я докладчик! — вздохнул Овсянников. — Для доклада конкретные предложения нужны, а я пока только поставщик сомнений.
— Не сомнений, а фактов, — поправил Шуляков, растирая пальцами запавшие подглазья, где скопилась застарелая усталость. — Сомнения — это уже следствие, наша с вами реакция на факты. Да, реакция на факты. У каждого, естественно, своя.
Надел очки, подержал перед ними принесенную с собой сплющенную картонную папку, взял из стаканчика на столе у Голикова красный карандаш, вывел на обложке: «Дело об ордене». Положил папку перед Голиковым.
— Не люблю пророчествовать, но боюсь, как бы эта папочка не превратилась в пухлый том.
У Голикова едва не вырвалось — «Типун вам на язык!». Сдержав себя, невольно поглядел на подполковника, сдвинувшего очки на лоб и сразу ставшего похожим на школьного учителя, только что закончившего диктант. Умудренного жизненным опытом учителя, который зрит на три аршина в землю.
Подумалось: интуиция в их работе — не последняя составляющая, ох, не последняя, особенно когда подкреплена таким багажом, как у Валентина Кирилловича: на девять лет раньше сюда пришел, чем он сам. Вслух же проговорил:
— И правильно, что не любите пророчествовать, Валентин Кириллыч, не то у нас ведомство.
В папке лежали фотокопия временного удостоверения, заявление Бовиной, адресованное председателю Совета ветеранов, копия запроса, отправленного в наградной отдел Министерства обороны, а также написанная от руки докладная записка Овсянникова на имя Шулякова с подколотыми к ней листками машинописи.
— Мою докладную лучше не читать, — спохватился Овсянников, забирая ее из папки, — почерк не из образцовых, да и вообще на словах короче расскажу.
Шуляков пояснил, глянув из-под очков:
— Это я попросил Юрия Петровича записать, пока детали из памяти не выветрились. Они ведь порой важнее сути. — И повторил, по своему обыкновению, конец фразы, как бы закрепляя сказанное: — Да, важнее сути.
Голиков молча покивал, вынул из папки фотокопию временного удостоверения.
— Интересно, почему он не обменил это удостоверение после возвращения с фронта на орденскую книжку? — поднял глаза на Овсянникова. — Не возникал об этом разговор, Юрий Петрович? Или посчитали неудобным спросить?
— Я ведь с какой целевой установкой шел туда? Сделать якобы фотопортрет. Ну, а проявить интерес к удостоверению — значило выйти за рамки легенды. Фотокопию удостоверения, и ту не сразу решился предложить ему сделать.
Голиков опять покивал, произнес задумчиво:
— Любопытная бумага...
— Особенно, если учесть, — подхватил Шуляков, — что под ней стоит подпись командира полка, тогда как право награждать орденами на фронте давалось лишь командирам дивизий. Не ниже.
— И, по-моему, не всеми орденами, — вставил Овсянников, — а только орденом Красной Звезды. Все остальные ордена давались по указам Президиума Верховного Совета СССР. Потому и запрос решили сделать.
Голиков возразил, разглядывая неясный оттиск круглой печати под текстом удостоверения:
— Положим, запрос в любом случае следовало сделать, нам в этом деле нужна полная ясность. — Отложил удостоверение, взял тетрадный листок с заявлением Бовиной, высказал догадку: — А это, как я понимаю, Меньшов доставил?
— Мы с ним обменялись, — отозвался Овсянников. — Я ему принес фотокопию для Бовина, а он мне — заявление.
— Что Меньшов рассказывает? Бовина передала заявление через мужа или сама принесла в институт?
— Сама, только не в институт, а подкараулила Меньшова на улице. Вечером вчера. Сильно, говорит, была расстроена.
Шуляков поднялся, задернул от бившего в глаза солнца шторы, проговорил с неожиданно грустным недоумением:
— Если она подыгрывает мужу, то неумно как-то, — пожал плечами, но Голикову показалось, что недоумение выражала вся его сухопарая фигура, — очень неумно. И он тоже хорош: зачем в свои дела жену вмешивать!
— Валенти-ин Кириллыч, — мягко упрекнул Голиков, — это уже не сомнения, а некая уверенность в том, что...
— Не уверенность, Владимир Константиныч, нет, — перебил Шуляков, усаживаясь вновь за столик, но теперь спиной к окну, — а только и от червяка в душе избавиться не могу... Да вы послушайте, обо что Юра... Юрий Петрович споткнулся!
— Что же, давайте исследуем эти спотыкушки...
Овсянников пополнил ряды сибирских чекистов, едва успев пропитать трудовым потом диплом инженера-электромеханика. Его направили в отдел Голикова.
Голиков сразу оценил в нем счастливый симбиоз: молодую энергию плюс вдумчивость. Вот и в истории с орденом — в скорейшей расшифровке этой истории — многое будет определяться именно энергией и вдумчивостью.
Дотошностью. Скрупулезной дотошностью.
— Рассказывайте, Юрий Петрович!
Оказалось, Овсянников поднял анкеты Бовина. Все до одной. Начиная с 1948 года. В педагогическом институте, который в свое время закончил Бовин, в отделе кадров по месту теперешней его службы, в военкомате, в райкоме партии, в партийном архиве.
— Первая странность, которая поневоле настораживает, — вот она, смотрите, — Овсянников положил на стол перед Голиковым листки с отпечатанным на машинке текстом. — Это я снял копии с двух его анкет за разные годы...
Голиков пробежал глазами отмеченные карандашом абзацы:
«22 марта 1924 года я был обнаружен в пассажирском вагоне г. Орел и, по рассказу воспитательницы детдома № 6, я был подобран этим детдомом...»
«Я родился в 1924 году в г. Орле. Родителей своих совершенно не знаю. С ранних лет воспитывался в орловском детдоме № 2...»
В том и другом абзацах были обведены карандашом номера детских домов. Голиков пожевал губами:
— Путаница в номерах детдомов — это вас насторожило? Но ведь разрыв между одним и другим текстами — десять лет, мог и запамятовать.
— Владимир Константиныч, — вскинулся Овсянников, — что это вы такое говорите? Это же все равно, как если бы мы с вами имен своих родителей не помнили!
— Хорошо, — Голиков побарабанил пальцами по выпискам из анкет, — допустим, мы будем исходить из того, что перед нами человек, который по каким-то причинам скрывает свое прошлое...
— Вот именно! — вставил Овсянников.
— Не перебивай, Юра! — одернул Шуляков, поднимая сползшие на нос очки, но все не снимая их.
Голиков вновь побарабанил пальцами по выпискам:
— Допустим, мы станем исходить из того, что он придумал себе место рождения, избрав Орел, который долгое время был под немцами, и надеясь, что в силу этого там не сохранились архивы, как это на самом деле и было на оккупированных территориях, — допустим все это и спросим себя: неужели бы такой человек не затвердил навечно номер придуманного им детдома?!
— У меня эта мысль тоже возникала, — признался Шуляков. — Мельком, правда. И я ее почему-то отогнал. Да, отогнал.
— Можно мне? — совсем по-школьному поднял руку Овсянников. — Я тут снял копию еще с одной анкеты — за 10 марта 48-го года, и в ней упоминается, что в тридцать первом году он поступил учиться в Орле в среднюю школу номер два. Так мне сейчас подумалось: может, когда он в 58-м писал вновь автобиографию, у него произошло машинальное переключение номера школы на детдом?
— Вполне вероятная вещь. И вообще я убежден: недопустимо думать о человеке плохо, если тебя не принуждают к этому факты. Совершенно неопровержимые факты.
Взял у Овсянникова копию автобиографии, стал зачитывать вслух:
«Я, Бовин В. И., родился в 1924 году в городе Орел. Родных своих не знаю. С детских лет воспитывался в детдоме № 6 города Орел. В 1931 году поступил учиться в среднюю школу № 2...»
— Да, номер школы он действительно мог впоследствии машинально перенести сюда, к детдому. Вполне вероятная вещь.
«...поступил учиться в среднюю школу № 2 по ул. Сакко и Ванцети...»
— Все же эта фамилия пишется с двумя «т»: Ванцетти.
— Так было в оригинале, наша машинистка тут ни при чем.
«...по ул. Сакко и Ванцети, 28, в 1938 году окончил семь классов. По окончании НСШ всех воспитанников д/д направили в школу ФЗУ. Мне как отличнику учебы предоставили возможность учиться в средней школе, где я и окончил 10 классов. По окончании средней школы в 1941 году началась Великая Отечественная война и на 2-й день войны ушел добровольно на фронт. Службу проходил в Куйбышевском впу до 1942 года, потом в 808 гап...»
— Что это — впу, гап?
— Военно-пехотное училище, — ответил за Овсянникова Шуляков, — и гаубичный артиллерийский полк.
«...потом в 808 гап в качестве вычислителя-наблюдателя, где находился по март 1944 года. По расформированию этой части меня направили в 344 гап, где и проходил службу в должности писаря-каптенармуса до даты демобилизации.
По демобилизации был направлен по линии комсомола в Алтайский край, в Краюшинский район...»
— Ну, дальше пока углубляться не станем, остановимся на этом периоде. Что здесь, кроме детдома, кажется сомнительным?
Поглядел на Шулякова, тот сказал:
— Здесь Куйбышевский этап в проверке нуждается: года два назад мы выходили по одному поводу на тамошние пехотные училища, так мне запомнилось, что они были созданы в 42-м году. Никак не раньше 42-го.
— То есть может выясниться, что он там и не учился? А вот это уже серьезно. Это очень серьезно. Это может потянуть за собой все другие анкетные данные. Если, конечно, он не допустил тут описку...
— Какая описка, Владимир Константиныч, что вы? — вступил Овсянников, пересаживаясь за столик и отшпиливая от своей докладной, которую все держал в руках, новый листок с машинописным текстом. — Я тут еще одной копией запасся, и вот смотрите, как излагается этот самый момент в автобиографии, которую он написал для военкомата...
Голиков взял у него листок — там значилось:
«...военную присягу принял 7 ноября 1941 г. в Куйбышевском впу.»
— Да, держится своей линии твердо, — вернул листок Овсянникову, упрекнул: — С этого и надо было начинать, факт серьезнейший, а вы, смотрите-ка, развели тут со мной дипломатию. Приберегли сюрприз на конец?
— Это еще не конец, Владимир Константиныч, — вздохнул Шуляков, отодвигаясь вместе со стулом от столика и просительно глядя из-под очков, — еще не конец, еще кое-какие сомнения имеются, а потому предлагаю перерыв. Маленький, минут на пяток.
— Ладно уж, — со вздохом же ответил Голиков, — нарушим сегодня порядок, не гнать же вас на лестничную площадку. Только форточку откройте.
Шуляков кивком показал Овсянникову на форточку, сам нетерпеливо достал пачку «Беломорканала», закурил и с удовольствием, странным на взгляд некурящего, раздул тонкие ноздри. Спохватился, оглянулся на Овсянникова, возвращающегося от окна, подвинул к нему папиросы и спички. Овсянников улыбнулся, качнул отрицательно головой:
— Я из другого поколения, Валентин Кириллыч, воспитан на сигаретах. И люблю прикуривать от зажигалки. Привык.
Голиков терпеливо ждал конца невольной паузы. Овсянников не стал тянуть: закурив, быстро пролистал свою докладную, отсоединил от нее еще порцию «сомнений» — два пожелтевших листка грубой серой бумаги.
— В пединституте откопал. В 48-м в личное дело подшиты, при зачислении.
Это были копия аттестата об окончании средней школы и объяснительная записка к нему. В копии аттестата обращало внимание, что по всем предметам (их значилось шестнадцать) проставлена одна и та же отметка — «Отлично». Хорошо просматривались дата выдачи (15 мая 1946 г.), фамилии в подписях — директора школы (Оводенко) и двух учительниц (Вологодиной и Смыковой), а вот текст на круглой гербовой печати, к сожалению, утратил отчетливость.
В объяснительной записке говорилось:
«К атестату (так в оригинале. —
Шуляков, дождавшись, пока Голиков дочитает, проговорил, раскидывая рукой клочья дыма:
— По аттестату круглый отличник, а по этой записке я ему и «трояка» не поставил бы. Да, не поставил бы!
— И печать, — добавил Овсянников, отгоняя, по примеру Шулякова, сизые пряди, — к печати тоже доверия нет.
Голиков взял со стола папку с надписью «Дело об ордене», стал укладывать в нее бумаги. Сказал мрачно:
— Неужели перевертыш? Так не хочется в это верить!
— Не хочется, верно, — присоединился Шуляков, снимая наконец очки и укладывая их в футляр. — Такое чувство, словно на похоронах присутствую.
Овсянников молчал, дожигая сигарету. Потом спросил, кивнув на копию аттестата:
— Передать криминалистам?
— Вместе с объяснительной запиской, — кивнул Голиков. — А по Куйбышеву — проверить. Срочно. И проверить насчет детдома. И о времени призыва в армию...
«На ваш №... По картотеке воспитанников детских домов нашего управления Бовин В. И., 1924 г. р., не значится.
Начальник управления по розыску Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца — В. П. Фатюхина».
«На ваш №... В архивном фонде Орловского городского отдела народного образования сохранились протоколы заседаний комиссии по разгрузке детдомов, датируемые с 11 июня 1924 г. по 9 августа 1924 г., в которых упоминаются детдома № 2 и № 6... Постановлением оргкомитета ВЦИК по Орловской области № 523 от 7 февраля 1938 г. Орловский школьный детдом № 2 из г. Орла переведен в г. Волхов...
В документах гороно за 1917-1941 гг. Бовин В. И. не значится.
Директор облгосархива — Т. Н. Старых.
Зав. столом справок — Е. П. Илюшкина».
«...В одной из анкет Бовин В. И. назвал среди родственников свою первую жену — Коршунову Марию Сергеевну, 1922 г. р. Однако в ответе на наш запрос Центральное адресное бюро сообщает, что Коршунова М. С., 1922 г. р., не значится, есть Коршунова Мария Сергеевна, 1921 г. р., уроженка с. Антоновка (Новосибирская обл.), которая в наст. вр. там и проживает. Прописку оформила 25.01.80 г.»
Изучите возможность использования Коршуновой в целях проверки личности Бовина.
В. Шуляков»
Согласен.
В. Голиков».
«На ваш №... В архивных документах облвоенкомата на призыв граждан в армию за 1941 г. Бовин В. И., 1924 г. р., не значится.
Военный комиссар Орловской области
полковник В. П. Звездин».
Спускаясь по трапу самолета, Овсянников похвалил себя, что не послушался Галины и не сунулся в здешний апрель в своем сибирском пальто: несмотря на раннее утро, не почувствовал неуюта и в плаще.
Это было первое, что отметил как приятное открытие (и подумал суеверно: добрая примета!). Вторым приятным открытием явилось обилие зелени — густых шапок сирени, акации, шумящих листвой деревьев. Это поневоле бросалось в глаза после оставленных дома тополей с черными, объеденными морозом ветвями.
На зеленый разлив он обратил внимание еще в воздухе, при подлете к городу, и когда не удержался от восхищенного возгласа, услышал от соседа, дремавшего рядом в кресле:
— С этим у нас в Орле неплохо, можно даже сказать, хорошо: по количеству насаждений на душу населения держим одно из первых мест в мире.
Овсянников не стал обижать недоверием: чем черт не шутит?!
На площади перед зданием аэровокзала скучал ранний автобус. И тут Овсянников сделал третье приятное открытие: сосед по самолету оказался соседом и в автобусе, вызвался в пути следования познакомить с городом.
— ...Между прочим, мы — родина писателя Лескова, сейчас будем проезжать его дом. Видите, вон памятник перед домом?..
Бронзовый писатель сидел в бронзовом ажурном кресле, окруженный бронзовыми фигурками героев из своих произведений.
— А вон напротив здание — видите, темно-красное, мощное? — это наш банк, в нем во время войны гестапо размещалось.
Про гестапо в это зеленое утро говорить не хотелось, Овсянников счел возможным напомнить:
— У вас и другой знаменитый земляк был — Грановский...
— А, знаю, он еще в «Известиях» сотрудничал.
— Нет, то наш советский журналист, покойный теперь, его фамилия Аграновский, а я говорю о замечательном историке Грановском, он жил в прошлом веке...
Собеседник пристыженно молчал, и Овсянникову остановиться бы, не добивать лежачего, но его занесло, он вспомнил своего учителя истории, который любил повторять, что без имени Грановского нельзя представить развитие национальной общественно-исторической мысли, и он продолжал демонстрировать эрудицию:
— Тимофей Николаевич Грановский — гордость России, его знаменитые лекции...
— Вы сами-то историк, что ли?
— Нет, я по другому ведомству.
Овсянников только теперь увидел пятна смущения на лице собеседника, спохватился, обозвал себя мысленно петухом, поспешил исправить неловкость:
— А где тут у вас улица Сакко и Ванцетти?
— Что же вы сразу не сказали? Вам же совсем не на автобусе — на трамвае надо, это на окраине, там в основном частный сектор. Какой номер-то нужен?
— Двадцать восемь. Там школа должна быть. Школа номер два.
— Знаю, как же, хотя учился не в ней. Трамвай почти возле нее останавливается. Тогда вам надо на следующей же остановке сойти, а то уедете черт-те куда.
Пришлось сходить. Благо, до управления КГБ, как выяснилось, рукой было подать.
На месте оказался лишь дежурный — молодой парень в форменном кителе с погонами лейтенанта. Он, наскучавшись, как видно, в одиночестве, откровенно обрадовался возможности взбодриться. Сообщив, что телеграмма о предстоящем приезде гостя из Сибири поступила вчера и что гостиница заказана, потребовал:
— Ну, рассказывай!
— О чем?
— Обо всем. Какая жизнь, что почем, куда собираются поворачивать сибирские реки, нет ли мыслишки перекантоваться к нам?..
Овсянников потер отяжелевшие после бессонной ночи веки, встряхнулся и перешел в контратаку:
— У вас все такие или ты исключение? Нет, чтобы предложить гостю какой-нибудь диван до прихода начальства...
Лейтенант рассмеялся, кивнул за окно:
— Наше начальство понежиться не даст.
— Генерал приехал?
— Полковник Герасимов, к которому тебя прикрепили. Герасимов Сергей Георгиевич. Между прочим, почетный чекист, имеет боевой орден — Красного Знамени.
— Фронт?
— Нет, за поимку карателей... Да вообще-то эти операции не жиже фронтовых были.
...На полковнике были гражданский плащ и гражданский костюм, но под ними угадывалась подтянутость человека, для которого привычна и военная форма. Сбросив плащ на спинку стула, он снял шляпу, обнажив при этом крутую седину, и протянул Овсянникову руку.
— Догадываюсь: сибирский посланец? Как добрался?
— Нормально.
— Ну, пошли ко мне, обсудим, как, что и когда. У тебя на какой срок командировка?
— Это как сложится. Наказ получил — не пороть горячку.
В самом деле, когда вызрело решение лететь в Орел, Голиков сказал ему: «Здесь вашу работу, само собой, никто за вас не сделает, она будет вас ждать, но это не значит, что надо там спешить в ущерб поставленной задаче. — Помолчал, счел нужным добавить: — В архив, конечно, там зайдите, вдруг все же что-то обнаружится, какие-то бумаги могли уцелеть, но главное — люди, ищите людей. И не жалейте на них времени».
В кабинете у Герасимова Овсянников коротко рассказал о цели приезда, попросил совета, с чего начать. Тот окинул гостя оценивающим взглядом, «наложил резолюцию»:
— Начать надо с гостиницы. Поспи пару часов, приведи себя в порядок, а где-нибудь между десятью и одиннадцатью за тобой заскочит лейтенант Васин — сейчас познакомлю с ним, — заскочит лейтенант Андрей Васин, двинете в школу. В архив, военкомат — это успеется, раньше — в школу: определить людей, с которыми надо связаться, начать разматывать живую цепочку. Наш город, конечно, не ровня вашим гигантам, но к трети миллиона приближаемся, тут не сразу всех найдешь.
...Типовое трехэтажное здание школы стояло в окружении утонувших в зелени особнячков, но если каждый особнячок был отделен от тротуара палисадником, школьный фасад, в противоположность им, примыкал к тротуару вплотную (двор, включая спортивный комплекс, находился, как потом выяснилось, с противоположной стороны здания).
— У тебя какой любимый предмет в школе был? — спросил лейтенант Васин, выходя из машины. — Я так географией болел.
— А у меня на первом месте физика была, потом еще историей увлекся, — улыбнулся Овсянников и неожиданно для себя процитировал: — «...В тысяча четыреста девяносто четвертом году, осенью, двадцатичетырехлетний Карл двинулся в поход на Италию. У него было около шестидесяти тысяч войска...»
— Никак Грановский? — узнал лейтенант. — Поди, в экзаменационном билете вопрос по нему был?
— Нет, просто вспомнилось. Может, потому, что он из ваших мест.
Овсянников не смог бы объяснить, почему вдруг память извлекла на свет одну из лекций Грановского, читанную им в Московском университете 26 ноября 1849 года. Удивительно, выплыло даже число, хотя он не сдавал по этому разделу истории средневековья экзамена, не зазубривал текст.
Директор школы поджидал их в вестибюле — оказалось, лейтенант озаботился предупредить его по телефону.
— Это вот и есть наш гость из Сибири, — представил лейтенант Овсянникова. — Надо сделать все возможное, чтобы ему не уехать от нас с пустыми руками.
Директору можно было дать что-нибудь лет сорок, так что на его собственный «огляд» рассчитывать не приходилось. Другое дело, если сохранились хоть какие-то документы предвоенной поры.
— Что вы, какие документы! Единственная надежда, что сохранился кто-то из выпускников сорок первого. Ну, и учителей надо попробовать поискать — теперь они, как вы понимаете, на пенсии...
— Тогда что же? — сказал лейтенант Овсянникову. — Тогда ты, наверное, начинай тут с директором разматывать эту цепочку, а мы попробуем организовать поиск с другого конца, по своим каналам. Если что, после обеда буду у себя, вот мои координаты.
Когда проводили лейтенанта, директор сказал, переходя без лишних церемоний на «ты»:
— Я тебе плохой помощник в твоем деле, надо бы дождаться военрука, он задолго до моего сюда пришел. К тому же заведует у нас школьным музеем... Да ты снимай плащик-то, он не раньше, как после обеда появится, военрук-то.
По-видимому, разочарование, которое испытал Овсянников, отобразилось у него на лице, потому что директор вдруг зачастил:
— Да ты не расстраивайся раньше времени, все равно на кого-нибудь да выйдем. У него, по-моему, должны быть сведения о старых учителях, для музея он что-то такое выискивал.
— Ну, а у вас... у тебя, неужели у тебя ни о ком из них ничего не удержалось в памяти? А то чего же я впустую полдня терять буду.
Оказалось, директора как-то тут знакомили с бывшей учительницей географии, которая и живет-то рядом со школой, через дом от нее. Только старушке изрядно за восемьдесят, и ее все чаще подводит память. Овсянников, тем не менее, решил, что должен с ней повидаться, это была хоть какая-то стежка в прошлое.
— Пойдем, провожу, — вызвался директор.
Хозяйку застали на крылечке дома — она грелась на солнышке в наброшенной на плечи шубейке.
— Я шамая и ешть Алекшандра Ларионовна, — прошамкала, щуря на них обесцвеченные глаза. — А учительниши тут нет, не живет учительниша, я живу.
Директору, видел Овсянников, было неловко, что ничем не смог помочь, он попытался расшевелить старую женщину, принялся рассказывать, что работает теперь в той школе, где она когда-то преподавала, но в ее глазах так и не зажегся ответный отблеск.
«...У него было около шестидесяти тысяч войска; впрочем, через Альпы он перешел, имея не более сорока тысяч...»
Теплилась еще надежда на ребят из отдела полковника Герасимова да была тень надежды на областной архив. Если и там ждут подобные результаты, останется лишь повернуть, не солоно хлебавши, обратно «через Альпы». Восвояси.
Как уже пришлось поворачивать, когда перед поездкой в Орел разыскал в далекой Антоновке Марию Сергеевну Коршунову и стал выяснять, была ли она замужем за Бовиным.
— Ты в какой гостинице остановился? — приступил к Овсянникову директор, едва успели попрощаться с учительницей. — Дай телефон, просигналю, как появится военрук.
«Похоже, толку от твоего военрука, сколько и от тебя!» — чуть не вырвалось у него, однако сдержался, объяснил, что гостиничного телефона не записал — не подумал о необходимости записать, но что после обеда сам позвонит в школу. Тем более, намерен поехать отсюда не в гостиницу, а сразу в управление КГБ.
Расспросил дорогу, сел на трамвай. Дома ему добрую тысячу лет не доводилось пользоваться этим транспортом, надобности такой не возникало, поэтому утратил представление, какие теперь курсируют по городским рельсам составы. Орловский трамвай приятно удивил: красно-желтый вагон с элегантными обводами, с дверной пневматикой, предоставлял в распоряжение пассажиров просторный, полный солнца салон, имел уважительно-мягкий ход, на сиденьях, под гранитолевой обивкой, умиротворяюще пружинил поролон.
Эта трамвайная приятность обернулась коварной неожиданностью: Овсянникова... сморила дрема, обыкновенная дрема. Хорошо, догадался перед тем попросить соседку, чтобы подсказала, когда будут подъезжать к нужной остановке.
А сойдя, спросонья никак не мог взять в толк, что с ним происходит: продолжение сна это или уже явь, потому что на остановке его встретил лейтенант Васин. Оказалось, специально караулил.
Подхватил под локоть, повел к машине, объясняя на ходу, что приехал по звонку директора школы: тот порасспросил понастойчивее своих, и вышел на бывшую учительницу начальных классов, которая сама тоже кончала эту же школу и как раз в 41-м.
— Поезжай прямо к ней домой, вот тебе адрес и все остальное. Она теперь на пенсии, должна быть дома.
— Послушай, Андрей, а как...
— Не терпится узнать, что у нас? Есть кое-что, немного пока, но есть, кое-что наклевывается. Но об этом после, с этим успеется, сейчас главное — поймать конец живой цепочки.
— Отдаешь мне машину, а сам?
— Я тут пока загляну в одну контору, а Коля тебя доставит и вернется за мной.
В машине Овсянников вчитался в набросанный на календарном листочке текст, собираясь назвать водителю адрес, но тот опередил, сообщив:
— Лейтенант уже сказал мне, куда ехать: Медицинская, 18.
— Квартира 27, — машинально добавил Овсянников, как будто машина могла доставить его прямо к порогу.
Водитель рассмеялся, приняв это за шутку, кивнул:
— Бу-сде!
После адреса на листочке значилось: «Капустина Евдокия Михайловна, 1923 г. р.» Год рождения породил сомнение: Капустина должна была бы выпускаться не в 41-м, а в 40-м. Неужели опять вместо живой цепочки только мираж?
Подрулили к пятиэтажному дому. Открывая дверцу, Овсянников увидел крупную, статную женщину, которая вышла из второго подъезда с хозяйственной сумкой в руках. На открытом лице читалось: учительница. Подталкиваемый этим наитием, шагнул навстречу.
— Вы кого-то ищете? — проявила «учительница» готовность помочь.
Назвал фамилию, и когда услышал, что это она самая и есть, даже не удивился тому, как точно сработало наитие. Не спрашивая, зачем понадобилась, Евдокия Михайловна протянула ключ:
— Как раз к обеду, вот только за хлебом схожу. Вы пока располагайтесь там: второй этаж, квартира двадцать семь.
Напряжение отпустило Овсянникова, поверилось: здесь помогут. Ключ взял, но остался ждать возвращения хозяйки на улице: по крайней мере, накурился впрок.
В доме представился, показал удостоверение, стал расспрашивать, кого она помнит из числа парней, которые вместе с нею заканчивали 10-й «А» в сорок первом. Евдокия Михайловна сказала:
— Как вы навеличивали-то себя: Юрий Петрович? А можно просто Юра? Так вот, Юра, прежде всего попрошу раздеться и помыть руки, сейчас прибежит из школы внучка, сядем к столу, — и вдруг обронила с болью: — Хоть она тут возле меня крутится, а то совсем одиноко, мужа-то похоронила...
Овсянников снял плащ, сбросил под вешалкой ботинки. Евдокия Михайловна пододвинула тапочки, оставшиеся, как видно, от мужа, провела в тесно заставленную комнату, усадила на диван.
— Вот ты спросил, — это «ты» прозвучало из ее уст как-то совершенно естественно, — с кем, мол, училась? А не можешь прямо сказать, кого найти тебе надо? Так нам проще было бы.
Овсянников назвал.
— Не помню такой фамилии, — огорчилась она. — Нет, не припоминаю, вроде не учился с нами Бовин. И потом — Василий. В классе ни одного Васьки не мельтешило, это вот твердо помню... А что, он что-то сделал?
Овсянников было приготовился ответить по стандарту: «Проверяем». Однако откровенность требовала ответной откровенности, и он сказал:
— Тень на нем. Надо снять с человека эту тяжесть. Если, конечно, подозрения не подтвердятся.
Достал картонку с фотографиями троих молодых мужчин — каждая фотография была заверена печатью. На одной из них бычился Бовин — это был снимок 1948 года.
— Посмотрите, пожалуйста, Евдокия Михайловна, как можно внимательнее: узнаете здесь кого-нибудь?
Нет, и теперь память не смогла ей помочь. И тут она вдруг всплеснула руками:
— Погоди-ка, погоди, где-то же хранится групповая фотография всего нашего выпуска!
Овсянников едва не вскрикнул от радости вслед за ней. Но оказалось, рано порадовался: сумбурные поиски не принесли результата.
— Пообедаем, — вынесла решение хозяйка, — а тогда и возьмусь без суеты. Найду обязательно, не тужи́сь.
Овсянников от обеда отговорился, что касается фотографии, условились, что заедет, чтобы взглянуть на нее, на следующий день. После этого он вооружился карандашом и блокнотом, попросил:
— Понимаете, Евдокия Михайловна, судьба человека решается, я должен, просто обязан опросить всех, кто уцелел из тогдашних выпускников.
— Немного их, уцелевших-то, — вздохнула учительница. — Я и сама-то чудом жива осталась: меня немец угнал на работы в Белоруссию, едва не сгинула там... Ой, что это я о себе, все о себе, не по делу. Значит, пиши прежде всего Володю Цыбина, он здесь, в Орле, только я с ним не общаюсь, с адресом сам определишься. Цыбин Владимир Алексеевич. А жена у него Надя, Надежда Афанасьевна, по фамилии Зубилина, она в 10-м «Б» училась. Про нее надо тебе?
— Обязательно, Евдокия Михайловна, вдруг и ей что-то вспомнится.
— Тогда ладно. Хорошо. Так. А еще здесь же, в Орле, Недотепа с женой...
— Такая фамилия — Недотепа?
— Прозвище. Со школы. Он увалень такой был, никуда никогда не спешил, вот и прозвали Недотепой. А вообще-то с головой и с руками, умелец, увлекся садоводством, на одном стволе семь сортов яблок вырастил... Ой, извини, опять не по делу.
— Это все к делу, Евдокия Михайловна, только еще бы и фамилию.
Как раз фамилию-то она вспомнить и не смогла. Зато продиктовала ему фамилии и адреса двух соклассниц, живущих — одна в Алма-Ате, другая в Москве.
Проводила обещанием:
— Насчет фотографии не тужи, найду. Можешь прямо с утра приехать. И Недотепу вспомню. Успокоюсь — и вспомню. Не тужи.
От Евдокии Михайловны Овсянников отправился в горотдел милиции — там, как она и предсказала, ему действительно помогли с адресом Цыбиных. Причем тут же, сразу. Точнее, все было сделано за те несколько минут, пока он успел сжевать у них в буфете полдесятка бутербродов с подсохшим сыром, запив их стаканом яблочного сока.
Поверх всего этого ему была предложена машина, только ее следовало подождать. Минут, может быть, тридцать-сорок. Он поблагодарил и отказался: такие паузы, считал он, укорачивают жизнь. На что начальник отдела, полковник со смеющимися глазами, возразил, подняв указательный палец:
— Жизнь, милый мой, укорачивает спешка и ничто иное.
Дорога отняла почти целый час — Цыбины жили в новом районе города, — и Овсянников под конец стал жалеть, что не внял доводам полковника.
Зато сам дом отыскал без труда. На зов дверного звонка вышел высокий, сухощавый человек в наброшенном на плечи офицерском кителе без погон (в последующем разговоре выяснилось, что он в отставке, ушел в звании подполковника). Овсянников представился, сказал, что приехал по рекомендации Капустиной.
— Надя, — позвал хозяин, — Надюша, к нам товарищ из КГБ, его Евдокия Михайловна прислала.
Из кухни выглянула пожилая женщина с энергичным лицом, поздоровалась с Овсянниковым, сказала ему:
— Меня Надеждой Афанасьевной зовут, муж — Владимир Алексеевич. А вас как звать-величать?
— Юрий Петрович, — ответил за него Цыбин. — Мы уже познакомились.
Тогда она приказала мужу:
— Что же ты, Володя, приглашай же человека, видишь ведь, я не прибрана.
Сняв плащ, Овсянников прошел вслед за хозяином в комнату. При этом его внимание невольно остановило то, что дверь, ведущая из прихожей, не откинулась, как обычно, им навстречу, а неслышно откатилась в сторону на роликах.
— Как удобно! — непроизвольно вырвалось у него.
Владимир Алексеевич оглянулся, пробурчал сердито:
— Это же одно безобразие, сколько в малогабаритках воруется площади из-за дверей!
Подошла, переодевшись, Надежда Афанасьевна, остановила мужа:
— Чем возмущаться, лучше бы нарисовал человеку схему, смотришь, и он у себя такое смастерит.
Владимир Алексеевич и в самом деле взял карандаш, бумагу, принялся набрасывать план переустройства двери, давая пространные пояснения.
Наконец, слово было предоставлено Овсянникову, и он коротко изложил цель визита. Увы, Владимир Алексеевич не смог припомнить в числе тех, кто с ним учился в 10-м «А», человека по фамилии Бовин.
— А что, он что-то сделал? — не удержался от любопытства.
Овсянников не успел ответить, его опередила Надежда Афанасьевна:
— Чего ты спрашиваешь, Володя, если чекисты ищут, значит, надо!
Тем не менее Овсянников все же объяснил цель поисков, подумав с запозданием, что следовало бы это сделать в самом начале разговора, не провоцируя такого вопроса.
Пришел черед картонки с тремя фотографиями. Он положил ее на стол перед супругами, сопроводив той же просьбой, что и во время посещения учительницы.
Они склонились над нею одновременно, но не стали спешить с заключением — подержали после этого поочередно в руках, сосредоточенно вгляделись в лица. Наконец Владимир Алексеевич покачал отрицательно головой. Тогда Надежда Афанасьевна коснулась мизинцем бовинского снимка, спросила у мужа:
— А не кажется тебе, Володя, что этот человек чем-то напоминает Кремке? Севу Кремке?
— Кремке? Постой, постой! Да. Пожалуй. Что-то общее есть.
Овсянников проглотил слюну, но не позволил себе ни одного вопроса, боясь спугнуть робкое начало узнавания. Владимир Алексеевич счел необходимым пояснить:
— Всеволод учился вместе с Надюшей, в 10-м «Б»...
— Он был немец по национальности, — вставила Надежда Афанасьевна.
— В начале войны, — продолжал Владимир Алексеевич, — в первые буквально дни ушел на фронт, и — все, пропал без вести.
— А вы знаете, — опять заговорила Надежда Афанасьевна, обращаясь к Овсянникову, — Сева очень дружил с Анохиным — вот кто мог бы о нем рассказать. Саша Анохин. Александр Александрович. Вроде бы он теперь вернулся в Орел...
Овсянников с трудом сдержал себя, чтобы не схватить плащ и не ринуться тут же на поиски Анохина. Неужели Бовин — перелицованный Кремке? Немец по национальности, ушел в первые дни войны на фронт, пропал без вести... И всплыл в новом обличье в Сибири? Но зачем, с какой целью?..
— Вполне возможно, у Анохина есть фото Кремке, — подлила масла Надежда Афанасьевна. — Знаете, в те годы было принято дарить друзьям на память свои портреты...
Все же ему удалось совладать с собой и, не попирая приличий, поблагодарить достойным образом людей, которые искренне хотели помочь, откланяться без оскорбительной суеты.
А через час с небольшим он держал в руках листок, на котором значилось: «Анохин Александр Александрович, 1922 г. р., г. Орел, ул. Разградская, 14, кв. 15».
Он держал в руках листок, который мог стать точкой в «Деле об ордене». Листок звал к действию, но Овсянников колебался: день шел на убыль, и пока удастся отыскать Разградскую, не очень-то удобно будет явиться в такую пору незваным гостем.
Тем более с вопросами, которые всплужат на ночь глядя, не могут не всплужить пласты воспоминаний.
В противовес этому толкала в спину мысль: может ведь так случиться, что Анохин еще не на пенсии, в таком случае предпочтительнее встретиться с ним именно сейчас, вечерней порой, нежели пытаться ловить человека поутру, перед уходом на работу, ни свет ни заря.
«...Через Альпы он прошел, имея уже не более сорока тысяч человек. Это было превосходное войско, составленное из французской gendarmerie, из швейцарской пехоты и британских стрелков... Через Медиолан они прошли беспрепятственно...»
Нетерпение перетянуло; поехал.
Увы, закон подлости срабатывает в самый неподходящий момент; дверь оказалась на замке. Он даже ругнулся, выплеснув непрошеную обиду.
— Нет, чтобы на всякий случай записку к двери пришпилить; ушли, мол, в кино, в гости, к черту на рога, вернемся тогда-то...
Посмеялся над своим негодованием, глянул на часы, сказал себе: все, Юрий Петрович, пора дать бренному телу покой! Подумал при этом: если, конечно, удастся заснуть.
Усталость взяла свое; он спал в эту ночь, только во сне все спорил с милицейским полковником, все доказывал ему, что жизнь укорачивает отнюдь не спешка, жизнь укорачивают паузы, вынужденные паузы.
Новый день начался с огорчения; пока он набирался калорий в гостиничном буфете, его, оказалось, разыскивал телефон. Сообщила об этом дежурная по этажу, протянув листок с фамилией звонившего.
— Скочемес? — зачитал Овсянников вслух. — Не знаю, нет у меня знакомых с такой фамилией у вас в Орле. А телефона не оставил?
— Ой, это я виновата, не догадалась спросить про телефон. И он не додумался. Сказал только, передайте, дескать, звонил майор Скочемес, надо встретиться...
— Майор? Не из КГБ ли?
— Ой, вспомнила, про школу говорил. Вроде, военруком там...
Все стало на свои места, на него продолжал работать директор школы.
— Ой, еще вспомнила: просил сказать, что время у него ограниченное, долго ждать не сможет... Вон сколько наговорил, где тут сразу все вспомнить!
Время у него ограниченное... Что же теперь, разорваться? Или поехать к Анохину после того, как побывает в школе? А кто поручится, что застанет тогда его дома? Нет, нет, очередность остается прежней: сперва Анохин, потом — все остальное. Да, именно так: сейчас, не откладывая — к Анохину, а потом, от него — в школу.
Давно, конечно, знал, просто запамятовал: огорчения не приходят в одиночку. Новое посещение Разградской завершилось вчерашним разочарованием, анохинская дверь встретила непробиваемой тишиной. Зато его топтание под чужой дверью пробудило вполне объяснимый интерес соседки, которая тут же и внесла в наболевший вопрос веселенькую ясность:
— Сан Саныч в отъезде, сказали, вернутся через три дня... Когда отъехали? Так вчерашним же днем, вот этак же поутру...
Получалось, пауза растягивалась. Даже учитывая, что сутки с момента отъезда Анохина уже прошли, предстояло ждать еще целых двое суток. Как минимум. Если не заполнить их действием, целенаправленным и осмысленным действием, можно истомиться.
Между тем закон подлости продолжал действовать. Потратив попусту время на поездку к Анохину, Овсянников опоздал и в школу. Опоздал в том смысле, что не захватил майора Скочемеса, дверь кабинета военного дела была на замке. Правда, хозяин оказался человеком обязательным, оставив пришпиленную к двери записку: «Тов. Овсянников, пакет для вас в учительской».
В пакете обнаружился список нескольких выпускников 1940-го и 1941-го годов — восемь фамилий (судя по адресам, пятеро находились здесь, в Орле, один поселился в Харькове, двое — в Москве); кроме того, были названы фамилии тогдашних директора школы и заведующей учебной частью (как удалось потом установить, директор в первые же дни войны ушел на фронт, след его затерялся, а завуч умерла в 1982 году).
Теперь можно было поехать к учительнице, пообещавшей разыскать групповой снимок выпускников сорок первого. Ехал и боялся: вдруг и здесь ждет разочарование? Но Евдокия Михайловна не подвела, встретила с фотографией в руках.
— Из окна тебя углядела.
Овсянников потянулся к фотографии, но она остановила:
— У молодых все так: на бегу, на скаку! А мне, посмотрите-ка на него, внушение делал: судьба человека решается!
Пришлось раздеться, пройти в комнату, занять гостевое место на уже знакомом диване. Евдокия Михайловна пристроилась рядом, скомандовала:
— Доставай свою картонку, сверим.
Овсянников и без картонки видел: нет среди заснятых парней ни одного, кто хотя бы отдаленно был похож на Бовина. Спросил, не может ли она вспомнить фамилии ребят — в том порядке, как они здесь расположены?
— Юра, я же была учительницей в начальных классах...
— И что?
— А то, что эта профессия воспитывает в человеке два важнейших качества: аккуратность плюс педантичность.
Говоря это, она перевернула фотографию, и он увидел на обратной стороне столбики фамилий. По рядам. Бовин здесь не фигурировал.
— Евдокия Михайловна, а из 10-го «Б» кого-нибудь помните? Из парней?
— Опять со мной в прятки играешь? Говори прямо, кто интересует?
— Кремке...
— А, из немцев, помню. Но он наш немец был, советский, на него не греши. Высокий такой, ладный, ему многие из девчонок глазки строили. Кто о нем мог бы рассказать, так это Анохин, Саша Анохин — они были друзьями...
Все сходилось на Анохине. И на Кремке. Как она сказала — высокий был? Что значит — высокий, низкий? Лучше бы с чем-то сопоставить. Если так:
— Евдокия Михайловна, вот вы сказали про Кремке: высокий был. Посмотрите, пожалуйста, на меня, постарайтесь вспомнить: выше был, чем я? У меня, как видите, средний рост.
Она отошла в угол комнаты, оглядела его, махнула рукой:
— Хоть везде и пишут про нынешнюю молодежь — акселераты, дескать, и все такое, а... В общем, ты, Юра, против него мелковат. Не обижайся только. Не обиделся?
Нет, не обиделся — расстроился; у сегодняшнего Бовина рост был именно средний. Впрочем, учительница могла идеализировать тогдашнего Кремке, девушки обычно мечтают о высоких, а мечтам свойственно обретать в воспоминаниях контуры реальности. Так что нечего раньше времени ставить на этой версии крест, надо ждать возвращения Анохина.
Впрочем, допустимо ли раньше времени ставить крест и на утверждении Бовина насчет 10-го «А»? Тот факт, что его фамилию не смогли припомнить ни Евдокия Михайловна, ни Цыбины, еще ни о чем не говорит: слишком много минуло лет. И что на групповой фотографии не запечатлен, тоже еще не доказательство: мог в тот день приболеть, куда-то отлучиться... Да мало ли что?
Значит, что же? Значит, надо продолжить опрос тех из выпускников, кто находится в Орле. Продолжить опрос, не пропустив ни одного адреса. И надо в течение дня выбрать время, позвонить Шулякову, попросить, чтобы послали официальные запросы в Москву, в Алма-Ату, в Харьков — соклассницам, которых назвала Евдокия Михайловна, выпускникам, упоминаемым в списке майора Скочемеса.
Продиктовать адреса, попросить сделать запросы. И не в течение дня позвонить, а прямо сейчас, не откладывая. Поехать к полковнику Герасимову и от него позвонить. Тем более, что если тут, в Орле, день еще только-только начинает набирать обороты, дома время уже к обеду.
Закон подлости продолжал действовать: полковника на месте не оказалось. Не оставалось ничего другого, как обратиться к дежурному, объяснив, для какой цели необходима служебная линия связи.
Так и сделал, и уже через десяток минут услыхал в трубке знакомый голос, только не Шулякова, а Голикова (Шуляков, как сообщил Владимир Константинович, в командировке). Обрадовавшись хорошей слышимости и не зная, как долго она будет сохраняться, прежде всего поспешил продиктовать Голикову адреса тех, кому следовало послать запросы. Потом стал рассказывать о результатах первых опросов, о групповой фотографии, а под конец, стараясь сохранить сдержанность, выложил главное:
— Я тут начал разрабатывать одну версию...
— Версию? — переспросил Голиков.
— Понимаете, Владимир Константинович, у них тут, в этой школе, был еще один выпуск в сорок первом, из параллельного десятого «Б», так там... Короче, через два дня кое-что прояснится, а то по телефону всего не расскажешь.
— Ю-юрий Петрович, — мягко, нараспев, со своей обычной деликатностью проговорил Голиков, — у вас, как я понимаю, начинает складываться убеждение, что наш знакомый — не совсем тот человек, за кого себя выдает?..
И прервался, не то ожидая от Овсянникова подтверждения, не то подыскивая слова, которые донесли бы наиболее полно мысль, в то же время не обидев собеседника. И Овсянникову вдруг зримо представилось, как сидит сейчас у телефона за три тысячи километров отсюда этот 45-летний, всегда собранный человек и как наползает на его смуглое, красивое лицо, неотвратимо наползает тень озабоченности: как бы этот Овсянников не вообразил себя в роли Шерлока Холмса и не позабыл о поставленной перед ним задаче...
— Но я что́ думаю, — продолжал между тем Голиков, — может, нам сейчас не спешить с версиями? У нас же пока этап исследования, идет накопление фактов, здесь, мне кажется, версии преждевременны. Вот когда перейдем от исследования к расследованию, на той стадии допустимо будет строить версии.
— Наверное, я не так выразился. Точнее, не совсем так. Не версия это, конечно, просто дополнительная линия исследования.
Он хотел еще добавить, что полковнику нет оснований беспокоиться, старший лейтенант Овсянников не витает в облаках, понимает, что и зачем, к основной линии внимания не ослабит, но тут Голиков сказал с неожиданно теплыми нотками в голосе:
— А теперь, Юрий Петрович, хочу вас поздравить...
— Что, обнаружилась какая-то новая зацепка? — не дослушав, вырвался вперед Овсянников.
Голиков рассмеялся, спросил:
— Вы что же, кроме запросов, ответов, версий, зацепок, ни о чем другом уже и думать не в состоянии? Домой-то выбрали время позвонить?
Овсянников, увы, не удосужился еще поговорить с женой, ему стало неловко, что дождался такого напоминания.
— Галина не обидится, — попытался отшутиться, — она у меня, как это теперь по-модному, из экстрасенсов, ей и на таком расстоянии ведомо, что муж здесь не прохлаждается... Но я вас перебил, простите!
Оказалось, ему присвоено очередное звание, со вчерашнего дня он уже не старший лейтенант — капитан. Как говорится, солдат спит, а служба идет.
Хотя, конечно, если без ложной скромности, четвертую звездочку на погоны он не выслужил — заслужил, не было такого, чтобы работа его искала, а не он ее. Правда, это воспринимается у них как обыденность. Без придыхания.
Закончив разговор, Овсянников пристроился тут же, возле дежурного, составил «обходной лист» в расчете на два дня. Программа нарисовалась насыщенная. Даже слишком. Впоследствии, оглядываясь на этот двухдневный марафон, сам подивился тому, что удалось перелопатить столько дел.
Больше всего времени ушло, против ожидания, не на опросы бывших выпускников (все пятеро утверждали, что впервые слышат такую фамилию; никто из них не опознал Бовина и на картонке), а на проверку детдомовской линии. Решающее значение имело тут содействие здешних чекистов, которые помогли ухватиться за конец живой цепочки — вывели на бывшую воспитательницу детдома № 2 Раису Ивановну Милютину.
Несмотря на преклонный возраст (год рождения 1904-й), Раиса Ивановна не могла пожаловаться на память. Бовин? Нет, среди детдомовцев предвоенного времени такого не существовало. Твердо.
У Раисы Ивановны сохранился, кроме того, ценнейший документ — групповая фотография воспитанников за 1937 год. Овсянников не нашел здесь ни одного лица, имевшего хотя бы отдаленное сходство с Бовиным.
Старая воспитательница подтвердила данные областного архива о том, что в 1938 году детские дома из Орла были переведены в Болхов — маленький городок в тридцати километрах отсюда, названный впоследствии «Городом детей». Овсянников, потратив полдня, съездил туда, разыскал (по подсказке Раисы Ивановны) еще двух бывших воспитательниц — Павлову О. А. и Курочкину А. И. Обе они с уверенностью опровергли утверждение Бовина о том, будто он воспитывался в этом детском доме.
Помимо всех этих поисков, встреч, бесед Овсянников умудрился втиснуть в двухдневный марафон еще и раскопки в областном архиве (проверил по довоенной переписи, не было ли в Орловской области лиц, носивших фамилию Бовин, — увы, не было), а также в областном военкомате (перепроверил правильность полученного еще дома от них ответа, что Бовин среди призывников сорок первого не значился, — увы, ошибка исключалась).
И не было в течение этих двух дней, до предела насыщенных, не было ни одной минуты, когда бы он не помнил об Анохине. И вот, наконец — встреча:
— Кремке? Да, мы вместе учились в 10-м «Б»... Высокий был, под сто восемьдесят, волосы светлые, зачесывал кверху, вот как у меня... Похоронки не было, но ходил слух, будто погиб под Сталинградом — командовал там вроде бы кавэскадроном...
Овсянников достал картонку.
— Александр Александрович, посмотрите, пожалуйста, повнимательнее: кто-нибудь из этих троих напоминает вам Кремке?
Анохин, не раздумывая, ткнул пальцем в снимок Бовина:
— Такие же, как у Севы, глубоко посаженные глаза. Но это не он. Определенно. Да что нам гадать: у меня же сохранился снимок нашего выпуска!
Принес групповую фотографию, показал на парня в центре:
— Вот он, Кремке... А теперь сравните с вашим снимком. Видите? Разные же совершенно люди...
«...Через Медиолан они прошли беспрепятственно... Когда они заняли Тоскану, Петр Медичи поспешил заключить с ними мир...»
Прощай, Орел, древний русский город, родина Лескова и Грановского. И Кремке, честного немца Кремке, который отдал жизнь, пойдя воевать против немцев-обывателей, продавших души за мираж мирового господства.
А вот Бовин, судя по всему, в родственных отношениях с Орлом никогда не состоял. Ни в близких, ни в дальних.
«...Желание испытать себя в качестве исследователя привело В. И. Бовина в 1958 г. в наш, только что созданный, институт... В. И. Бовин своей располагающей душевной простотой общения и в то же время четкой деловитостью быстро наладил хорошие творческие отношения с ведущими учеными... Научная деятельность В. И. Бовина тесно связана с проблемами, имеющими решающее значение для государственного строительства в СССР...»
«...Бовин В. И. работает в институте с 1958 г., в настоящее время — руководитель отдела. За время работы знакомился с секретными и совершенно секретными документами и материалами, неоднократно участвовал в закрытых совещаниях, является членом редколлегии различных изданий, в том числе закрытого характера...»
«В результате проведенного исследования копии аттестата об окончании Орловской средней школы № 2, выданного на имя Бовина В. И., установлено: на оттиске печати видны буквы, образующие собой следующий текст:
«...инская средняя школа» (буквы расположены ближе к внутреннему кольцу печати),
«...Алтайского края» (буквы расположены ближе к внутреннему кольцу печати, в ее нижней части по отношению к гербу).
При исследовании оттиска печати по его свечению в различных зонах спектра дополнительно к видимому изображению букв другого текста не просматривается.
На основании изложенного можно сделать следующий вывод: копия исполнена от имени дирекции Орловской средней школы № 2, а заверена печатью средней школы одного из районов Алтайского края, имеющего в окончании названия «...инский».
Кроме этого, в тексте копии аттестата, а также в тексте объяснительной записки имеются грубые орфографические ошибки: «аТестата», «прилОгаемой», «утерЕнного»...
Эксперт — Ю. В. Колесников».
«На ваш № ... По данным, имеющимся в Центральном архиве МО СССР, 1-oe Куйбышевское пехотное училище формировалось в феврале-марте 1942 г., 2-е — в августе 1942 г.
Начальник архивохранилища Янкевич.
г. Подольск Московской области».
В просторном кабинете начальника управления два стола: один, рабочий, — в глубине, у задней стены, другой, для заседаний, тянется вдоль окон, едва не через всю комнату, и по количеству стульев нетрудно определить, что при необходимости здесь разместится не меньше тридцати человек.
Они пришли к генералу втроем, и могли, казалось, расположиться у рабочего стола, где имелись как раз под такие случаи и приставной столик, и стулья, однако хозяин кабинета, увидев входивших, поднялся со своего места и жестом пригласил к большому столу. Верно, не рассчитывал обговорить возникшие проблемы накоротке.
— Ознакомился я с материалами, — сказал генерал, кивнув на знакомую папку, которую Овсянников разглядел еще от двери, — получается, никакого пока просвета, одни загадки. Что-то же заставило его сочинить, будто родился в Орле, воспитывался в детдоме, окончил тамошнюю школу? И потом, эта легенда насчет Куйбышевского училища?.. Ну, что аттестат подделал да еще с «пятерками» по всем предметам, — это объяснимо: хотелось поступить в институт. А вот с училищем...
— Тут еще одна загадка добавилась, Николай Степанович, — проговорил Голиков, раскладывая принесенные с собой бумаги. — Только что, перед тем, как пойти к вам, Юрий Петрович получил из Подольска, из Центрального архива Министерства обороны, ответ на наш запрос: Бовин действительно служил в указанных им артполках — 808-м и 344-м...
— Ну, хотя бы в этом пункте оказался правдивым, — вставил обрадованно генерал.
— Не совсем, к сожалению, даты другие...
Голиков протянул ему фирменный бланк архива с отпечатанным на машинке текстом ответа. Генерал быстро скользнул глазами по строчкам, выхватывая суть, но, дочитав, снова вернулся к началу, прошел уже без спешки весь текст. Потом достал из папки с «Делом об ордене» бовинскую анкету, положил на стол рядом со справкой, и Овсянников увидел, как омрачилось его моложавое, гладко выбритое лицо: верно, очень не хотелось сознавать, что под личиной всеми уважаемого человека может оказаться какой-нибудь шкурник или, того хуже, выкормыш гитлеровских разведслужб.
Что касается дат, разночтение между справкой из архива и анкетой невозможно принять за ошибку, допущенную Бовиным при заполнении анкеты: в разрыв проваливались все годы войны. И нельзя было не задаться вопросом: зачем ему потребовалось камуфлировать этот разрыв?
Во всяком случае, именно на этом сосредоточилось внимание самого Овсянникова, когда распечатал давеча подольское письмо. Вывод напрашивался удручающий: видимо, период, не отображенный в анкете, был чем-то замаран. Но чем?
— Действительно, еще одна загадка, — вздохнул генерал, продолжая изучать анкету. — Правда, теперь становится понятным его стремление скрыть место рождения: могли остаться люди, которым известно, чем у него были заполнены упрятанные годы. Выходит, есть что прятать?
— Может, плен? — высказал предположение Шуляков.
— У меня тоже такая мысль возникала, — поддержал Голиков. — Но, с другой стороны, чего ради он так стремился бы утаить факт пленения? Тысячи же людей перебывали в плену...
— А если был там чем-то скомпрометирован? — не сдавался Шуляков.
Генерал посмотрел на одного, на второго, приподнял над столом руку:
— Не вижу смысла строить догадки, давайте думать, как продолжить поиск. — Перевел взгляд на Овсянникова: — А вы чего молчите, Юрий Петрович? Как считаете, в каком направлении дальше нам двинуться?
— Начальству виднее, — прикрылся шуткой Овсянников.
— Зато у молодости пороха больше, — в тон ответил генерал. — А кроме того, начальство же урывками с делом соприкасается, а у вас постоянно голова им занята. Разве не так?
— Хотите сказать, товарищ генерал, и тут количество обязано трансформироваться в новое качество?
— Ну, что-то вроде того.
Посмеялись, Овсянников признался со вздохом:
— Голова и правда постоянно занята, даже во сне не отпускает. Но мысли все какие-то тупиковые, вернее, все в один тупик утыкаются: как отыскать место рождения Бовина?
— Я тоже в этом же тупичке застрял, — признался Шуляков.
Голиков, кивнув на письмо из Подольска, посетовал:
— У нас, Николай Степанович, с этим ответом большие надежды были связаны, а тут — никакой, по сути дела, зацепки.
— И все же согласитесь, Владимир Константиныч, что именно в этом направлении, на этих артполках как раз и следует сосредоточить усилия, — сказал генерал. — Это, на мой взгляд, наиболее реальный путь. Во всяком случае, он реальнее, чем попытки отыскать место рождения.
— Имеете в виду новые запросы, товарищ генерал? — уточнил Овсянников.
— Запросы? Боюсь, на этом этапе запросы мало чего прибавят, надо, видно, вам снова укладывать чемодан.
— Мне и портфеля хватает, — улыбнулся Овсянников. — Когда отправляться?
— Ну, это вы с Валентином Кириллычем обговаривайте, не будем перепрыгивать через голову непосредственного начальства.
Шуляков вскинул кустистые брови, прикидывая, верно, как высвободить Овсянникова, пообещал (без большого, впрочем, энтузиазма):
— Решим, товарищ генерал. Не сегодня-завтра.
— Лучше сегодня, — усмехнулся генерал и повернулся к Овсянникову: — Поднимайте, Юрий Петрович, в Подольске документы обоих артполков, делайте выборку сослуживцев. Всех, кто мог с Бовиным общаться. Хотя бы предположительно...
— Понимаю, товарищ генерал.
— Не рассчитывайте, что все будет как на блюдечке, сведения могут оказаться самыми скудными...
— Понимаю, товарищ генерал.
— Не пренебрегайте ничем, ни одной мелочью. Конечно, потом придется этих людей устанавливать по всей стране, но было бы кого устанавливать...
— Понимаю, товарищ генерал.
— Вот тогда начнутся запросы.
Вступил Голиков, напомнил:
— И по Куйбышеву, Юрий Петрович, необходимо ясность добыть, пройти по спискам обоих училищ. Меня все время точит: не воспользовался ли Бовин документами кого-то из выпускников?
Генерал покивал, присоединяясь, обратился к Шулякову:
— Срок командировки, Валентин Кириллыч, не следует, мне кажется, ограничивать, Юрий Петрович сам на месте определит, сколько ему потребуется времени...
— Там Москва рядом, — проворчал добродушно Шуляков. — Театры, выставки, музеи...
Генерал улыбнулся, подмигнул Овсянникову:
— А вы сами, Валентин Кириллыч, удержались бы, имея под боком электричку? Если пару раз и вырвется для разрядки в театр, делу не повредит.
Вложил анкету и справку из архива в папку, выглядевшую уже как солидный том, протянул ее Овсянникову.
— Прошу вас, Юрий Петрович, помнить главное: удастся там ухватиться за ниточку, весь клубок вытянем!
«...5-00 утра... Разорвавшаяся в нескольких метрах от НП немецкая мина тремя осколками ранила начштаба, убила командира 1-й батареи и контузила разведчика. Обливаясь кровью, капитан Яшков обратился ко мне со словами: «Передай первому, фрицы вот-вот начнут атаковать. До прибытия моей замены корректировку огнем дивизиона приказываю взять на себя...»
...Каждый воин, будь он солдат или офицер, знает: самое трудное — ожидание боя. Какие только не приходят в голову варианты! Мигом прокручиваются и самые худшие: коварство со стороны врага, личный просчет, не подведет ли связь и черт знает что! Но когда бой начался, настоящий воин будет сражаться, подчиняя жесткому контролю чувства долга все свои эмоции, в том числе и страх...»
«...Начав суровую фронтовую жизнь в битве под Москвой, В. И. Бовин заканчивает военную службу в столице Австрии — городе Вене. За боевые заслуги В. И. Бовин награжден орденом Отечественной войны II ст., медалью «За взятие Берлина», другими медалями...»
«На ваш № ... По данным Главного управления кадров Министерства обороны Союза ССР, указанный в запросе Бовин Василий Иванович, ефрейтор, 1924 г. р., уроженец г. Орла, служивший в 344 артполку, в числе награжденных орденом Отечественной войны II ст. не значится. — Каракозов».
Если бы сам не испытал на собственной шкуре, в буквальном смысле этого слова, не испытал, не убедился, ни за что не поверил бы, что, листая в течение дня подшитые листки бумаги — да, листки обыкновенной бумаги, не какой-нибудь там наждачной, а именно обыкновенной, — можно к вечеру отслоить кожу на пальцах до мяса. До кровавого мяса. До синих всплесков в глазах.
— Что же это вы делаете, капитан? — остановился возле отведенного ему для работы стола сатиновый халатик, увенчанный копной оранжевых кудряшек. — Или вы первый раз в архиве?
Овсянников, с болезненной гримасой разглядывавший стертые пальцы, поспешно сунул руку под стол, буркнул отчужденно:
— У вас в Подольске впервые, а вообще-то...
— Ладно, не оправдывайтесь, давайте сюда руку, обработаю вам пальцы... На ночь повязку не снимайте, а завтра, перед тем, как сесть за стол, наденете вот это.
Достала из кармана халатика горсть «сосок», объяснила:
— Спецура архивариусов, без таких напальников мы к бумагам и не подходим.
— Вот уж, действительно, во всяком деле свои тонкости.
— Приходится приспосабливаться... А вы откуда к нам, из Москвы? Из министерства?
— Почему так решили?
— Ну, как же: сегодня только приехали — и нате вам, уже в святая святых. Простые смертные к нам по неделям доступа добиваются, и не каждому удается.
Овсянников рассмеялся:
— Не из министерства я — из Сибири, а к нам, сибирякам, отношение особое.
Его подмывало рассказать этой участливой девушке с оранжевым великолепием на голове детективную историю о том, как удалось не просто проникнуть к ним в «святая святых», но еще и заручиться содействием самого начальника архива.
В самом деле, это смахивало на детектив, когда в городском отделе КГБ, куда он обратился за помощью, дежурный выложил:
— С гостиницей — это да, имеешь шанс, а насчет архива — извиняй, на него наши чары не действуют. Вполне может так случиться, что вернешься в свою Сибирь ни с чем.
— Смеешься? Для чего три тысячи верст пилил?
— Вообще-то, есть там один наш майор... Но тут все от самого тебя будет зависеть, сумеешь столковаться, будешь иметь шанс. Записывай фамилию: Сидоров. Майор Сидоров.
Овсянников на этот раз отправился в командировку в форме, при новых погонах. Подумалось: если будут встречать по одежке, форма за себя скажет. Ну и, чего там кривить душой, форсануть чуток хотелось.
Однако к своему капитанскому званию привыкнуть не успел, и когда на подходе к зданию, куда его нацелил дежурный, услыхал: «Эй, капитан!», даже не поднял головы.
Зов повторился — окликали из распахнутого окна со второго этажа:
— Слышь, капитан, ты, что ли, из Сибири?
Овсянников, наконец, врубился:
— Ну я. А что?
Перевесившись через подоконник, парень в накинутом на плечи кителе известил белозубо:
— О тебе тут по телефону хлопотали, — и добавил, закуривая: — Поднимайся сюда, комната семь. Сидоров я.
Майор Сидоров оказался человеком доброжелательным и, главное, контактным: уже через пару минут у них обнаружился общий знакомый, с которым Овсянников заканчивал институт, а майору довелось служить в армии.
Когда перешли к делу и Овсянников рассказал о Бовине, майор решительно поднялся, позвал:
— Айда к генералу. Сейчас закажу тебе пропуск, и — к генералу.
— А удобно?
— Ты же не из любопытства к нам приехал!
Территория архива поражала воображение: это оказался, в буквальном смысле слова, город в городе. Глядя на бесчисленные корпуса, Овсянников невольно подумал о том духовном богатстве, каким располагает государство, сумевшее сберечь столь большое количество документов, связанных с военной историей отчизны, с мужеством и героизмом тысяч и тысяч ее сынов; документов, хранящих бесценный опыт поколений.
Майор провел его в кабинет начальника архива, представил, сказал:
— Секретоноситель у них один, товарищ генерал, с трещиной оказался, и похоже, трещина еще с войны. Потому капитан и к нам.
— И большой он емкости, секретоноситель ваш? — повернулся генерал к Овсянникову.
— Ко многому доступ имеет. Ученый. Без пяти минут членкор.
— И допуска пока, конечно, не лишили, чтобы не насторожить?
— Решение такое, товарищ генерал: подождать моего возвращения. Смотря что́ от вас привезу.
— Что же, резонно, — оглянулся на майора. — Правильно, что ко мне привел, надо сибирякам помочь.
Придвинул телефон, набрал номер, сказал в трубку:
— Сейчас к вам зайдет капитан... — поднял глаза на Овсянникова, подождал, пока назовется, — капитан Овсянников, да, Овсянников, прошу обеспечить ему режим наибольшего благоприятствования... Именно так, в полном объеме, он скажет, что́ его интересует. И, пожалуйста, не ставьте его в рамки в смысле продолжительности рабочего дня, у него горячие угли пятки жгут...
Нет, Овсянников не стал рассказывать эту историю оранжевым кудряшкам, здраво рассудив, что его роль в ней нулевая, хвалиться нечем, просто ему повезло на людей, которые смогли вникнуть в ситуацию, отнеслись с пониманием.
Пять дней были в работе напальники на руках у Овсянникова, бессчетное количество страниц, машинописных или заполненных писарской скорописью, по-мышиному прошуршало в благоговейной тишине хранилища. Занудное, рутинное занятие. И главная трудность в том, чтобы при убаюкивающем однообразии действий и при столь же убаюкивающем однообразии результата — мимо, мимо, мимо... — не утратить собранности, не позволить притупиться вниманию.
План работы с документами был продуман еще дома, вместе с Шуляковым и Голиковым, и коллективное мнение, после недолгих споров, сошлось на том, что начать следует с изучения списков 1-го и 2-го Куйбышевских пехотных училищ. Да, все правильно: в 1941 году, как уже выяснилось, этих училищ еще не существовало, и, стало быть, Бовин там учиться не мог. Ну, а вдруг он сумел, как предположил Голиков, воспользоваться биографией одного из выпускников, взял его фамилию?..
Мимо, мимо, мимо, мимо... Стоп! 1-е училище, набор 1942 года, курсант 10-й роты 3-го батальона БоТвин... Бовин — БоТвин. А вдруг? Так: Ботвин Алексей Владимирович, 1924 г. р., уроженец Воронежской области, место жительства до призыва в армию — г. Борисоглебск, 2-я Крестьянская, 90. Надо проверить.
Но разве не могло так случиться, что настоящий Бовин Василий Иванович, 1924 г. р., уроженец г. Орла, отдал жизнь за Родину на поле брани, а с его фамилией пошел гулять по свету другой человек? Конечно, невозможно и помыслить, чтобы пролистать списки всех двадцати миллионов, взятых войной, однако вполне по силам пройти по фамилиям, которые начинаются на «Бов»: БОВакшин, БОВилин, БОВтрачук... Мимо!
Теперь — что расскажут списки военнослужащих 808-го и 344-го гаубичных артиллерийских полков?
Все же странная особенность у памяти: если бы Овсянников попытался в другое время воспроизвести автобиографию Бовина, хотя бы один абзац из нее, вряд ли получилось бы. А тут стоило обложиться материалами по двум этим полкам, и тотчас словно отпечаталось:
«...По окончании средней школы в 1941 году началась Великая Отечественная война, и на 2-й день войны ушел добровольно на фронт. Службу проходил в Куйбышевском впу до 1942 года, потом в 808 гап в качестве вычислителя-наблюдателя, где находился по март 1944 года. По расформированию этой части меня направили в 344 гап, где и проходил службу в должности писаря-каптенармуса до даты демобилизации...»
Поневоле подумалось, что все, связанное с Бовиным, будет теперь сидеть в нем, пока не удастся пройти весь трудный, а может быть, и долгий путь к истине.
Прежде чем приняться за изучение документов артполков, Овсянников плотно пообедал, всласть покурил и, устраиваясь за столом и натягивая напальники, сказал пробегавшим мимо оранжевым кудряшкам:
— Ну, Валюша, можешь передать всем девочкам, до завтрашнего обеда, а то и до вечера всем обеспечена спокойная жизнь, никого теребить не стану.
Однако не прошло и четверти часа, как выкрикнул, забывшись, с ошалелым видом:
— Девочки, выручайте, срочно нужен 214-й азсп, — спохватился, расшифровал свистящим шепотом: — армейский запасной стрелковый полк!
— Неужто и вправду, капитан, угли пятки жгут? — посмеялся кто-то из девчат.
— Жгут! — подтвердил он, стягивая напальники и давая отдых рукам. — И пятки, и пальцы.
Его выбила из колеи коротенькая запись, которая как-то мгновенно выпуклилась на затюканной машинописью странице: «...прибыл в 808 гап 03.07.45 г. из 214 азсп. Присягу принял 06.11.45 г. Не ранен. Не награжден.»
Прибыл из 214-го азсп? А ведь ни в одной из анкет, как и в автобиографии, даже намека нет на этот полк! И потом — даты, совершенно же другие даты, что обратило на себя внимание еще тогда, дома.
Принесли затребованные документы. Овсянников погрузился в них с гнетущим чувством ожидания встречи с фактами биографии, которые в очередной раз изобличат во лжи всеми уважаемого, да, всеми пока уважаемого, облеченного доверием Родины ученого. И если по долгу службы Овсянникову хотелось поскорее докопаться до изобличающей сути, то чисто по-человечески он надеялся, все еще надеялся, еще верил, что там, в конце — не сплошная чернота, просто мелкие пятна, лишь забрызгавшие (по молодому легкомыслию), но не замаравшие напрочь начало жизненного предназначения.
Давно хотелось курить (да и поесть не мешало бы), но он не позволял себе расслабиться, перебрасывал и перебрасывал справа налево слежавшиеся листы зажелтевшей бумаги. И вот:
Откинулся на спинку стула, закрыл глаза, отдыхая и в то же время борясь с искушением прорезать одним взглядом по диагонали полстраницы текста, прорезать, выхватить смысл и уже тогда пойти на лестничную площадку, чтобы выглотать там с чувством исполненного долга сигарету. Все же справился с собой и, не открывая глаз, воззвал свистящим шепотом, которому успел здесь обучиться:
— А что, девочки, не могли бы отпустить меня на перекур?
Ждал: сейчас, как обычно случалось в конце рабочего дня, кто-нибудь из сотрудниц скажет со вздохом: «Какой там перекур, капитан, когда пора на заслуженный отдых!»
— Какой там перекур, капитан, — действительно услыхал усталый женский голос, — давно пора зал на охрану сдавать.
Кинул взгляд на часы: ого, к 21 близко!
— Что же никто за рукав не дернул?
— Сильно ухватисто работали, жаль было прерывать.
— А можно еще на пяток минут задержаться?
— Куда от вас денешься!
Ну, вот, дальше оттягивать некуда, сами обстоятельства вынуждают глянуть, что же содержится в личной карточке красноармейца Бовина, в карточке, заполненной в 214-м армейском запасном стрелковом полку.
Окунулся в поблекшую машинопись, донырнул до смысла, сказал себе, проглатывая слюну: «Вот так!» Вернулся к началу, прочитал все сплошняком, без пропусков, содрал напальники, принялся переписывать текст, сокращая слова, не соблюдая знаков препинания, — переписывал и повторял про себя: «Вот так! Вот так!»
Закончил, метнулся к внутреннему телефону: слава богу, майор Сидоров еще не успел управиться с делами.
— Сможешь еще пяток минут задержаться? Мне бы от тебя позвонить домой... Нет, семья в порядке, с начальством надо перетолковать.
Здесь, в Подмосковье — около 21, значит, дома уже ночь. Кого поднимать с постели? Шуляков как-то делился, что привык ложиться пораньше, чтобы пораньше и вставать, встречать рассвет. Голиков, напротив, любит вечерами почитать, вполне возможно, еще и не успел уснуть. Кроме того, Нина Васильевна у него — работник связи, ей не в новинку будет неурочный зов телефона.
Набирая номер, попытался вспомнить, где у Голиковых стоит аппарат. Неужели в коридоре? Вот тебе и хваленая чекистская наблюдательность: как-то провел у них в доме целый вечер и в течение всего вечера восхищался, не скрывая зависти, непривычно просторной кухней, к которой примыкал еще и балкон (новый дом, новая планировка квартир), и кухня, видите ли, заслонила все другие впечатления. Кухня да еще вдумчиво подобранная библиотека...
К телефону подошла Нина Васильевна, спокойно приняла извинения за поздний звонок и столь же спокойно известила, что Владимир Константинович в отъезде.
— Передать что-нибудь, когда вернется? К пятнице должен быть дома.
— Спасибо, к тому времени я и сам надеюсь все здесь закончить.
Шулякова тревожить все же не стал — подумал, что, если трезво рассудить, сделанным сегодня открытием можно будет поделиться и по возвращении домой, а что касается дальнейшей программы, она была определена еще на совещании у генерала: следует выявить всех сослуживцев Бовина по обоим артполкам, возможно, кто-то из них поможет нащупать конец ниточки от всего клубка.
Бовин Василий Иванович, 1924 г. р., русский, учащийся, б/партийный, родной язык русский, знание других языков (прочерк), образование 10 кл. Призван в Советскую Армию 14.05.45 г. в г. Пирна (Австрия). Ранее не служил, прибыл из СПП (сборно-проверочный пункт. —
Прошу исключить из проекта приказа МО СССР на представленных к награждению участников Великой Отечественной войны ниже поименованных лиц:
Бовина Василия Ивановича, 1924 г. р., представленного нами к награждению орденом Отечественной войны I ст.
Военный комиссар Н-ской области».
В связи с неподтверждением биографических данных, вызывающих подозрение в сокрытии государственных преступлений, проверяется Бовин Василий Иванович, который в анкетных данных указывает, что он 1924 г. р., уроженец г. Орла, до 1941 г. воспитывался в орловском д/д № 2 и учился в орловской средней школе № 2, родителей не помнит. В июне 1941 г. якобы добровольно ушел в армию, обучался в Куйбышевском военно-пехотном училище, затем служил в 808 и 344 гап, в составе которых участвовал в боях.
При проверке эти данные не подтвердились. В Центральном архиве МО СССР имеется заполненная на его имя личная карточка красноармейца, в которой с его слов записано, будто он с 21 декабря 1942 г. по май 1945 г. находился в Германии, работал в сельском хозяйстве в дер. Виклиц, является уроженцем г. Орла, воспитывался в Доме приюта. В имеющейся в архиве справке указывается, что он проходил проверку в СПП НКО № 52 и 14 мая 1945 г. направлен в 214 азсп, дислоцировавшийся в г. Пирна.
Дальше, по имеющимся в архиве документам, прослеживается следующее:
— с 14.05.45 г. — рядовой в роте автоматчиков 2 стрелкового б-на 214 азсп;
— с 3.07.45 г. — рядовой взвода управления 2 дивизиона 808 гап;
— с 19.09.45 г. — ефрейтор, писарь-каптенармус управления 2 дивизиона 344 гап. Во время службы здесь он в составе группы из четырех военнослужащих участвовал в лыжном агитпробеге на заставы и посты демаркационной линии, за что был награжден именными часами. В ноябре 1945 г. ему был предоставлен домашний отпуск сроком на 27 дней как отличнику боевой и политической подготовки (есть подозрение, что именно во время этого отпуска он побывал в Орле, где навел справки о существовавших до войны д/д и школах). После демобилизации из Советской Армии Бовин выехал в Алтайский край, откуда впоследствии перебрался в Н-скую область.
В результате изучения материалов Центрального архива МО СССР установлено, что вместе с Бовиным в 808 и 344 гап служил некий..., проживающий в... Просьба провести с ним беседу, в процессе которой выяснить, знает ли он Бовина. В случае положительного ответа: где, когда и при каких обстоятельствах с ним познакомился? Какие ему известны его биографические данные, а также возможные факты преступной деятельности?
В беседе возможно использование указанных нами данных о службе Бовина в Советской Армии, о пребывании его в Германии в 1942-1945 гг., об учебе и проживании (якобы) в Орле. Теперешнее место жительства Бовина не раскрывать.
Для опознания Бовина направляем его фотографию, относящуюся к периоду 1947 г., на которой просматривается характерная примета — положение левой ушной раковины, плотно прижатой к голове.
Приложение: справка адресного бюро и фотография — всего на 2 листах, не секретно.
Начальник отдела УКГБ СССР по Н-ской области — полковник Голиков В. К.»
Из резолюции Голикова: «Шулякову В. К., Овсянникову Ю. П.
1). Составленный вариант запроса считал бы необходимым дополнить след. просьбой к сотрудникам КГБ на местах: по возможности выяснить, кто еще может знать Бовина, получить установочные данные на этих лиц, их теперешние адреса.
2). Дополненный вариант срочно размножить, подготовить для отправки во все 48 точек».
Название дипломной работы звучало как поэма: «Привод подачи вертикально-фрезерного станка». Овсянников защитился на «пятерку», сам привод демонстрировался на ВДНХ, нашел потом практическое применение на электромеханических заводах, и потому окрыленный автор, не успев еще остыть от всего этого, позволил себе, придя в органы госбезопасности, поделиться в кругу новых друзей некоторыми мыслями о возможных путях автоматизации промышленных установок.
Это была, конечно, как он с запозданием понял, непростительная оплошность: тут же превратил себя в мишень для шуток.
Вот и в это утро, ознакомившись с очередными ответами на запрос по «Делу об ордене» и в очередной раз чертыхнувшись, он услыхал, как заструился по их служебному обиталищу (четыре стола плюс четыре сейфа — по паре тех и других слева и справа от метрового прохода) нарочито приглушенный шепот Сергея Пылаева:
— Все же я считаю, Валера, следовало бы как-то поддержать Юру...
Валерий Атаманов включился хотя и не сразу, но тоже на всякий случай принизил голос:
— В смысле?
— В самом прямом: ты же видишь, он у нас, можно сказать, на пороге нервной депрессии...
— А, да, да, за этой текучкой мы, действительно, совершенно забываем друг о друге. Может, организовать что-то вроде диспута о значении для цивилизации привода подачи?
— Зачем так узко? Надо, я считаю, охватить всю проблему развития электромеханических систем воспроизведения движений.
— Не слишком общо? Не утонем? Тогда, что же: вывесим сегодня у нас в столовой объявление?
Овсянников поглядел угрюмо на одного, на второго:
— Может, хватит упражняться?
— Да, — констатировал Сергей, — первые признаки депрессии налицо: не воспринимает шутку... Ну, ладно, Юра, чего там у тебя?
Овсянников протянул ему полученные письма, вздохнул:
— В том-то как раз и дело, что опять ничего. Пусто. «Не помнит, не опознал»... Тридцать две уже таких пустышки.
— А сколько всего-то ответов должно быть? — поинтересовался Валерий.
— Сорок восемь...
Овсянников не зря взял в Подольске на вооружение напальники: привез оттуда фамилии 312 бывших сослуживцев Бовина. Фамилии, имена. И еще сведения о том, кто из них откуда родом.
К моменту его возвращения из Подольска в отделении появилось новое начальство: Валентин Кириллович Шуляков пошел на повышение, а на его место назначили прибывшего из Казахстана на стажировку Бориса Абикеевича Чедуганова. Майор Чедуганов тотчас включился в работу по исследованию обстоятельств, связанных с «Делом об ордене», и по достоинству оценил добытую Овсянниковым информацию.
«Что нам здесь светит? — сказал с чуть заметным казахским акцентом, познакомившись с привезенными материалами. — Нам здесь светит очень, однако-то, важный момент: если мы знаем, где у кого корни, сколько-то веток обязательно найдем...»
Эту зацепку выделил и Голиков. И от нее именно и пошли дальше, опираясь на предположение, что какая-то часть из 312 солдат и офицеров могла после войны осесть в родных местах. Разослали в адресные бюро запросы, и вот в самом деле отыскалось 48 человек.
После этого оставалось лишь подключить местные отделы КГБ — от них теперь и поступали письма, содержавшие результаты бесед с выявленными однополчанами.
— Сорок восемь должно быть, — повторил Овсянников, отвечая Валерию. — Если, конечно, все отзовутся.
— У нас так не бывает, чтобы не отозвались, на этом весь розыск строится, — и, обращаясь к Сергею, попросил: — Читай вслух, хочу определить, стоит ли чертыхаться.
— «На ваш № ... Для сведения: Глушко Николай Павлович по указанному вами адресу фактически не проживает, сдает квартиру молодоженам, сам проживает без прописки в селе под Днепродзержинском, злоупотребляет алкоголем, как личность деградировал, с сослуживцами связи не поддерживает.
В результате беседы установлено, что он действительно служил в конце 1945 г. в гаубичном артполку (номер не помнит). Бовин ему не известен, на фотографии его не опознал.
Нач. Исовтненского РО УКГБ УССР по Днепропетровской области».
— Ну, что сказать? — прокомментировал Валерий. — Ответ объективный, все на месте, просто жизнь в очередной раз демонстрирует свои коленца... Читай второе, Серега.
— «На ваш № ... С целью выяснения интересующих вас вопросов нами проведена беседа с Савинским Василием Гавриловичем, проживающим в с. Гарнышевка Вологинского р-на Хмельницкой области, работающего в колхозе «Заповiт Iллiча» на разных работах.
В беседе Савинский В. Г. сообщил, что он действительно служил с мая 1945 года в 808 гап.
Савинский В. Г. сообщил также, что он служил телефонистом во взводе управления 1 батареи 1 дивизиона.
Савинский В. Г. сообщил также, что после того, как 808 гап был расформирован, часть солдат этого полка попала в 344 гап.
Савинский В. Г. сообщил также, что за время его службы он запомнил два ЧП.
Первое ЧП: майор и старшина (фамилий он не помнит) при попытке выплавить тол из мины подорвались и были очень тяжело ранены.
Второе ЧП: начальник тяги 808 гап (воинское звание ст. лейтенант или капитан, фамилию он не помнит) застрелился.
Савинский В. Г. сообщил также, что Бовина В. И. не помнит, на присланной вами фотографии не опознал.
Фотографию и справку адресного бюро возвращаем.
Приложение: справка адресного бюро и фотография Бовина, всего на 2-х листах, не секретно.
Начальник Вологинского РО УКГБ УССР по Хмельницкой области».
— Лишних подробностей многовато, конечно, — сказал Сергей, возвращая Овсянникову письма. — Но почему тебе сразу не заглядывать в конец?
— Пробовал, — вновь вздохнул Овсянников. — Не получается.
— Вообще-то знакомая картина, — вступил Валерий. — Когда получаю подобные ответы, никак не могу себя заставить сразу выхватить суть, иду от А до Я.
— Верно, именно так, — обрадовался поддержке Овсянников. — Продираешься к зерну через всю мякину, оттягиваешь момент разочарования.
Сергей поднялся из-за своего стола, полез в карман за сигаретами.
— Ну-у, ребята, это уже перебор, это уже лирика. Все говорит за то, что пора подтонизироваться.
— Перекур — святое дело, — присоединился Валерий. — Еще древние говорили, что даже самое маленькое дело должно завершаться большим перекуром. Айда, Юра, поглядим на окружающую действительность сквозь дымовую завесу.
Пока курили, поступила новая порция почты. Овсянников сел за стол, расставил по обе стороны от нового письма локти, упер в скулы кулаки — приготовился к неспешному и сосредоточенному шествию от абзаца к абзацу, через всю «мякину», пока не выклюнется в конце зерно ответа. Расставил локти, упер в скулы кулаки, но вдруг вскинулся, произнес:
— Есть такое дело: «...опознал бывшего сослуживца Бовина В. И.»
— Что значит прислушаться к умному совету, — вставил Сергей. — Давно бы так: заглянул сразу в конец — и душа на месте.
— Да нет, это не конец, с этого и начинается...
«На ваш № ... В процессе беседы с Кротюком Георгием Игнатьевичем ему была предъявлена присланная вами фотография, на которой он опознал бывшего сослуживца Бовина В. И. Последний прибыл к ним в часть (344 гап), когда она находилась на территории Австрии.
О своем прошлом Бовин ничего Кротюку не рассказывал, тому известно лишь, что Бовин был детдомовец и перед демобилизацией говорил, что не знает, куда ехать, ибо не имел родственников. Поехал якобы с рядовым Логиновым (или Логвиновым) в Сибирь, к месту жительства последнего.
Кротюк рассказал о таком факте: их командир дивизиона был родом из с. Шаровка Ярмолинского р-на Хмельницкой области (фамилию не помнит) и говорил Кротюку, что даст ему отпуск, чтобы он съездил за семьей командира, привез ее в Австрию. Однако потом отпуск почему-то получил Бовин, он и поехал за семьей (считаю, не следует исключать возможности того, что Бовин побывал в Орле во время этого отпуска).
В конце беседы Кротюк заявил, что о Бовине сложилось мнение, что он воевал всю войну, был энергичный, умел быстро устанавливать контакты со всеми военнослужащими.
Из числа сослуживцев назвал нач. штаба капитана Яшкова.
Нач. Красиловского РО УКГБ УССР по Хмельницкой области».
В этой же порции почты на стол Овсянникова легли еще два письма, в которых содержались заслуживающие внимания детали. Первое — из Волгоградской области:
«На ваш № ... Сообщаем, что Осокин Борис Николаевич, 1926 г. р., который с конца мая или июня 1945 г. служил во взводе управления 2 дивизиона 808 гап, а после его переформирования во 2 дивизионе 344 гап, нами опрошен. Осокин сообщил, что познакомился с Бовиным В. И. в 1945 г., когда тот прибыл в полк с пополнением. Было это или в г. Амштеттен (Австрия), или в с. Борки (ЧССР).
Бовин служил сначала рядовым, а затем ефрейтором-писарем. Также использовался как вычислитель. По словам Осокина, Бовин был хорошо образован (в объеме не ниже среднего), имел хороший, разработанный почерк, умел хорошо и складно излагать свои мысли на бумаге, в совершенстве знал немецкий язык, отличался очень хорошей подготовкой по всем видам боевой и политической подготовки, считался одним из лучших солдат подразделения.
Из тогдашних разговоров с Бовиным Осокину запомнилось, что тот вырос в д/д, с 1942 г. по 1945 г. находился в трудовом лагере в Германии, работал на сельхозработах у какого-то бауэра. В каких местах Бовин проживал в эти годы, Осокину неизвестно. Подробностей этих разговоров Осокин не помнит, т. к. в то время в подразделении служило немало лиц, находившихся в период войны в трудовых лагерях в Германии.
В период совместной службы Бовин поддерживал переписку с девушкой из Сибири (заочное знакомство), адрес которой ему дал сержант Абросимов.
Наиболее близкие отношения Бовин поддерживал с художником из клуба полка по фамилии Пастернак (или Пастарнак). Кроме этого, был в дружеских отношениях с водителями взвода управления Свинаревым Александром (сибиряк) и Войтовичем (житель Украины), а также с телефонистом по фамилии Жила.
Нач. Краснооктябрьского РО УКГБ по Волгоградской области».
Второе поступило от курян:
«В результате беседы, проведенной с Корченковым Дмитрием Степановичем, 1924 г. р., уроженцем с. Студенок, Железногорского р-на, Курской области, проживающим по месту рождения, установлено следующее:
Корченков Д. С. служил во взводе управления 2 дивизиона 808 гап, а затем во взводе управления 2 дивизиона 344 гап. При предъявлении фотографии Бовина Корченков Д. С. опознал его и без дополнительных вопросов рассказал, что тот служил писарем. После демобилизации они вместе ехали от места службы до г. Киева. О себе Бовин рассказал, что воспитывался в д/д г. Орла. О своем местонахождении в период Великой Отечественной войны ничего не рассказывал.
Корченков Д. С. характеризует Бовина положительно, однако сообщил, что во время службы Бовин занимался подделкой документов. В частности, подделывал денежные аттестаты. Другие факты преступной деятельности Бовина Корченкову неизвестны.
В беседе также установлено, что Бовина хорошо знал командир 2 дивизиона в звании капитана. По его совету якобы Бовин отправился после демобилизации в Барнаул. Фамилию капитана Корченков не помнит.
Кроме того, по его словам, Бовина должны хорошо знать:
Прилуцкий Василий Иванович, 1923 или 24 г. р., уроженец Харьковской области;
Соколов Дмитрий, 1923 или 24 г. р., уроженец Куйбышевской области.
Приложение: справка адресного бюро и фотография Бовина, на 2 листах, не секретно.
Нач. Железногорского ГО УКГБ СССР по Курской области».
К этому письму была приложена справка:
«14.02.51 г. Корченков Д. С., 1924 г. р., уроженец Курской обл., Михайловского р-на, осужден народным судом Михайловского р-на Курской области по Указу от 4.06.47 г. (Указ о борьбе с хищениями государственного и общественного имущества. —
Овсянников так углубился в содержание ответов, делая по ходу чтения необходимые выписки, что не сразу отреагировал на смешки друзей, обсуждавших вопрос: следует ли теперь вывешивать в столовой объявление о диспуте?
— Диспут отменяется, — пробудился он наконец, — надо спешно готовить новые запросы, выявлять новые связи.
— Ты прав, старик, — одобрил Сергей, — началась полоса, которую можно обозначить «Есть такое дело!», тут теперь не до привода подачи.
И ни он, ни Валерий, ни сам Овсянников не предполагали, что полоса «Есть такое дело!» завершится в конце этого же дня открытием, которое послужит точкой отсчета для поиска в совершенно ином направлении.
«На ваш № ... Нами проведена беседа с Сергеевым В. М. Он рассказал, что в 1945 г. служил во взводе управления 2 дивизиона 808 гап. У Сергеева сохранилась фотография дивизиона, относящаяся к периоду июня-июля 1945 г. На обратной стороне перечислены все снявшиеся, но фамилия «Бовин» зачеркнута, вместо нее вписана фамилия Родионенко». Инициалы не изменены. На вопрос, почему исправлена фамилия, Сергеев пояснил, что вскоре после войны познакомился с учителем, который побывал у него в гостях, а увидев эту фотографию, рассказал, что этот человек — его земляк, он его знает с детства, они оба с Брянщины, что, но его мнению, в подписи произошла просто путаница. Показал даже фотографию, подаренную ему этим человеком, — там он был в гражданской одежде.
Фамилия учителя Пожнев, имя Василий, отчества Сергеев вспомнить не смог. Какое-то время они с ним переписывались, учитель тогда жил в селе в Казахстане, в Актюбинской области, название села и района вспомнить не смог, письма той поры не сохранились.
По минованию надобности фотографию просил возвратить.
Нач. Кировского РО УКГБ СССР по Калужской области».
«...— Пожалуйста, товарищ майор, готов ответить на ваши вопросы, мне утаивать нечего: наказание за свою службу у немцев отбыл на полную катушку, без послабления. Но хотел бы знать, почему именно ко мне с этим пришли?
— Нам тоже, однако-то, утаивать нечего, Василий Прокофьевич: надо уточнить некоторые биографические данные кое-кого из ваших земляков. Понимаете? Вот и потребовалась ваша помощь.
— Кто вас конкретно интересует?
— Видите ли, для нас важно, чтобы вы на них вышли без нашей подсказки. Будет какая-то гарантия объективности. Поэтому хорошо бы припомнить всех, с кем в этот период приходилось общаться в родных местах.
— Ну, всех-то навряд ли удастся, столько лет прошло... В общем, значит, так: сам я с двадцать второго года, а родился, как вы уже знаете, в Брянской области — Погарский район, село Случевск. До начала войны учился в городе Новозыбкове в учительском институте. В августе месяце сорок первого года наша местность была оккупирована немцами. Я проживал в оккупированной местности в селе Случевск у своих родителей.
В это же время в Случевске проживали люди разных возрастов мужского пола:
Карцев Степан — поступил на службу к немцам, ходил в их форме. Слыхал, что был осужден. Где находится сейчас и чем занимается, не знаю.
Крохин Михаил — тоже поступил на службу к немцам и служил или полицейским, или в войсках, но носил военную форму. Немецкую. Потом перешел к партизанам. Ему оторвало руку на войне.
Почтовый (это такая фамилия, имени не помню) — был у нас в Случевске при немцах старостой, слыхал, что его потом расстреляли партизаны.
Данченко Иван — его отец был казнен немцами, а сам он поступил к ним на службу, после войны был вроде бы осужден. О дальнейшем не знаю.
Бойко Николай — проживал в Случевске во время оккупации с матерью, куда потом девался, не знаю.
Вот, пожалуй, и все, кого могу припомнить.
Во время оккупации у нас в Случевске немецкие части не стояли, немцы появлялись наездом. Немецкий гарнизон и комендатура находились в Гремяче — это местечко, бывший райцентр, в четырех километрах от Случевска...
— Спасибо, Василий Прокофьевич, дальнейшего можно, однако-то, не касаться, с материалами по вашему делу я ознакомился. Теперь хочу вас попросить вот о чем: посмотрите внимательно на эти фотографии. Нет ли среди этих троих знакомого вам лица?
— Нет, никого не узнаю... Хотя, подождите: вот на втором снимке — этот человек похож на Бойко Николая, который, как я уже сказал, проживал в Случевске во время оккупации.
— Тогда, Василий Прокофьевич, попрошу вас взглянуть на это групповое фото — тут, как видите, наши солдаты. Сорок пятый год. Никого здесь не узнаете?
— Не хочу, товарищ майор, вводить вас в заблуждение: у меня всегда была плохая память на лица.
— А вот вы на том снимке назвали Бойко — среди этих солдат никто на него не похож?
— Да, действительно, этот человек тут тоже есть. Меня сбила с толку одежда: там он — в гражданской, а тут — военная форма.
— Так, хорошо. А сейчас давайте перевернем фотографию, посмотрим в подписи его фамилию: третий слева...
— Все, товарищ майор, сдаюсь, вы меня приперли к стенке: конечно же, это Родионенко, Василий Родионенко, тоже уроженец Случевска. И фамилия Бовин переправлена на Родионенко моей рукой. Когда вы эту фотографию достали, я тут и понял, с какого конца на меня вышли... А что сразу не назвал вам его, так единственно из-за Америки: как он драпанул туда после войны, так мы все вычеркнули его из памяти...
— Откуда у вас сведения, что он эмигрировал?
— Из разговоров. Единственно — из разговоров.
— А где он находился во время войны, чем занимался?
— Чего не знаю, того не знаю. Не осведомлен. Совершенно.
— Вы же, насколько я понял из беседы с Сергеевым, встречались с Родионенко в сорок четвертом или сорок пятом?
— А, да, действительно. Было. Одна встреча. Мимолетная.
— Фотографию свою он вам в тот раз подарил?
— Фотографию? А, да, действительно. Было... Догадываюсь, сейчас спросите: где встречались? На СПП в Пирне. На сборно-проверочном пункте в городе Пирна. Он тогда переслал со мной фото для своего отца и для одной девушки — наверное, уже замыслил свистануть за океан...
— Фамилию девушки назовите, пожалуйста.
— Данченко. Лидия Данченко... Фотографии я передал по назначению, когда ездил в Случевск вскоре после войны.
— А...
— Понимаю: вас интересует фотография, подаренная мне? Сейчас покажу, пожалуйста, секрета из этого не делаю, нет нужды. Могу даже отдать ее вам, для меня она ценности не представляет. Особенно после того, как узнал про Америку. Надо же, прельстился блеском чужой жизни!..
— Всё же убеждены, однако-то, что он эмигрировал?
— Иначе бы какой-то звук подал о себе в родные места. Не стерпел бы. В Случевске все считают, что их Вася за океаном.
— А вы переписываетесь со своими? У вас кто-то остался там?
— Это только любопытство или?.. Я обязан отвечать?
— Что вы, Василий Прокофьевич, это же не допрос — беседа. Просто я подумал, вдруг захотите черкнуть туда со мной пару строк? Я ведь от вас сразу в Случевск...»
Научные командировки планируются, как правило, заранее. Тем более зарубежные. А тут в институте сложилось так, что возникла надобность в срочном порядке направить двух специалистов в Англию. И одним из кандидатов оказался Бовин.
Причем, как выяснилось, выбор пал на него в результате шагов, предпринятых самим Бовиным. В иной ситуации такая инициатива могла бы рассматриваться как проявление естественного желания расширить научный кругозор да заодно обогатиться туристскими впечатлениями, теперь же, в свете вскрывшихся фактов, это воспринималось совсем под другим ракурсом.
Голиков объявил экстренный сбор. Чедуганов, Овсянников, Шуляков.
Шулякову не сразу удалось оторваться от новых забот, пришел, чуть запоздав. И спросил от порога:
— Поди, все уже обсудили?
Голиков сказал ему, жестом приглашая занять привычное для него место у столика (Чедуганов с Овсянниковым разместились на стульях у стены):
— Пока еще думаем, с какого конца начать.
— А тут думай не думай, решение может быть только одно: каким-то образом помешать выезду.
Чедуганов сверкнул на него черными, с характерным разрезом глазами:
— Просто сказать, однако-то: помешать выезду!
— Я и не утверждаю, что это просто сделать, я лишь подвожу мысль к целевой установке, к итогу. Да, к итогу.
— А конституция? — продолжал горячиться Чедуганов. — Он пока еще обладает всеми правами советского гражданина!
Голиков увидел, как Овсянников переводит глаза с одного на другого, спросил:
— А у вас какие соображения, Юрий Петрович?
— Мне кажется, тут не может быть двух мнений, — отозвался Овсянников, — ситуация такая, что мы просто не имеем права спокойно ждать, как решится вопрос с его поездкой за рубеж, мы просто обязаны вмешаться. Только вот в какой форме это осуществить, честно говоря, не знаю.
— Вариантов у нас нет, — вклинился Чедуганов, — форма может быть одна: высказать свои соображения руководству института.
Ни Овсянников, ни Голиков не успели отреагировать, подключился Шуляков:
— Руководству института? — приступил он к Чедуганову. — А что ты ему скажешь, Борис Абикеевич? Скажешь, что Бовин такой-сякой? Все напрямую? Намеками ведь не обойтись...
Овсянников повернулся к Голикову, предложил:
— А почему не поставить перед прокуратурой вопрос об изоляции Бовина? Разве после того, что Борис Абикеевич привез из Случевска, нет оснований просить санкции на арест?
— Именно! — поддержал Шуляков.
Голиков непроизвольно нахмурился:
— Пока в нашем распоряжении нет прямых доказательств его преступной деятельности, мы не получим санкции не только на арест, но и на задержание. Прав Борис Абикеевич: через конституцию не перешагнуть. Бовин находится под ее защитой. Просить санкцию на арест — это значит противопоставлять закону эмоции.
Шуляков вскочил, едва не повалив стул, покружил на пятачке между окном и столиком, вывернул из кармана вместе с подкладом пачку «Беломорканала»:
— Он еще под защитой конституции! — качнулся в сторону Голикова. — Мы еще числим за ним права советского гражданина! — Повернулся к Чедуганову: — Да после того, как Случевск помог сорвать с него маску, все это не более, чем формальность!
— И тем не менее мы не имеем права с этим не считаться, — возразил ему Голиков, потерев пальцами левый висок, откуда начинало знакомо постреливать мигреневой болью в глаз. — И не вам это объяснять, Валентин Кириллыч.
— И не надо объяснять, знаю я границы наших прав, на сто рядов знаю, просто это из меня реакция на Случевск выплескивается.
Голиков показал глазами на пачку папирос в руках у Шулякова:
— Примите успокоительное и давайте думать... Меня вот тут одна мысль точит: что, если нам сделать ход конем, попытавшись решить вопрос о зарубежной поездке Бовина с помощью самого Бовина?..
Все молча ждали продолжения, только Шуляков не удержался, пробурчал:
— Чего не люблю, так это ребусов!
— Сейчас, Валентин Кириллыч, — усмехнулся Голиков. — Мысль такая: почему бы нам не выложить ему впрямую все, что стало о нем известно? Ему тогда, сами понимаете, не до поездки станет...
— Это что-то новое в практике розыска, — вскинулся Шуляков. — Как мы сможем все ему выложить, если он еще пока не под следствием у нас?
— Не под следствием, правильно, но разве мы не можем пригласить его, скажем, на беседу? Помимо того, что это даст возможность откровенно сказать, что нам известно его настоящее лицо, у нас есть к нему и немало вопросов. Не так ли? Конечно, Случевск открыл глаза на многое, но на все ли? И все ли из того, что вскрылось, мы в состоянии подтвердить без помощи самого Бовина? Так, может, и поставить его лицом к лицу с теми фактами, которыми теперь располагаем?
— И что это даст?
— А то даст, что в этом случае ему придется волей-неволей помогать нам, объясняя выявленные факты. Разве не так?
— Так, так. И без беседы не обойтись, однако-то, — поддержал Чедуганов. — Вопросов к нему действительно много. И не только по Случевску. Когда я с Пожневым толковал, он все старался в сторону от Родионенко уйти, сильно старался, даже на фотографии пытался выдать его за другого своего земляка — за Николая Бойко. А почему? А потому, как теперь проясняется, что их связывает общая ниточка, и тянется она далеко за пределы Случевска. Давнее следствие ту ниточку упустило, и Пожнев теперь опасается, однако-то, как бы мы не вышли на Родионенко, а через него — на это темное пятно в их биографиях...
Судили-рядили добрых полдня, цейтнот, в котором непроизвольно оказались, подстегивал, все понимали: шаховать времени не остается, ход должен быть матовым.
Подводя черту, определились:
1. Выйти на прокурора области — просить:
а). Согласия на проведение с Бовиным беседы в стенах областного управления КГБ.
б). Рассмотрения вопроса о задержании Бовина в случае, если в ходе ее будут получены достаточно убедительные доказательства его преступной деятельности.
2. Связаться по ВЧ со следственным отделом КГБ СССР, просить:
а). Согласия на беседу с Бовиным.
б). Санкции на задержание Бовина сразу после беседы в случае, если в ходе ее будут получены достаточно убедительные доказательства его преступной деятельности.
Когда все обговорили, Овсянников спросил, поколебавшись:
— А... как мне-то: присутствовать на беседе или лучше не показываться ему?
— Почему не показываться? — не понял Голиков.
— Ну, он же узнает меня, вспомнит, как я приходил к нему домой с Меньшовым. Тогда назвался фотографом, а тут...
— И пусть узнаёт, теперь нет нужды прятаться. Больше того, я думаю, будет правильно, если всю беседу вы и станете вести, а мы с Борисом Абикеевичем будем со стороны фиксировать реакцию, что-то уточнять, может быть... Ну, и начало беседы на мне.
Овсянников покивал, проговорил, вставая:
— В таком случае, что же, пойти готовить план беседы?
— Ох, торопыга ты, Юра, — притормозил Шуляков, — сначала же Владимиру Константинычу надо у генерала «добро» получить.
— Думаете, может не дать согласия на запросы насчет беседы? Ну, арест, это и в самом деле — через себя перепрыгнуть. А беседа?.. Ведь пиковая ситуация-то, чего тут!
Вмешался Голиков, сказал Овсянникову:
— Ситуация в данном случае — не оправдание, Юрий Петрович, а только вынужденный повод, и намечаемая нами беседа — тоже мера вынужденная, по-хорошему, мы без нее, вернее, до нее должны бы иметь на руках конкретные факты враждебной деятельности Бовина. Так что с нашими доводами могут и не согласиться. Ну, а план — с планом, я думаю, тянуть не надо.
...Начальник управления утвердил всю намеченную программу, только попросил Голикова:
— Письмо наше на имя прокурора области, Владимир Константиныч, следует, мне кажется, подкрепить соответствующими материалами, чтобы наше обоснование было достаточно полным. Не просто информативным, а именно полным.
«В коммунистической партии СССР состою с декабря 1953 года. Партвзысканий не имею. Не судим. В чем и подписываюсь».
«Прокурору Н-ской области.
Лично.
В отношении Бовина В. И.
В областное управление КГБ поступил сигнал о том, что Бовин Василий Иванович, 1924 г. р., уроженец г. Орла, русский, член КПСС, п/б № 10126192, доктор наук, профессор, не может подтвердить наличие у него ордена Отечественной войны II ст., которым якобы награжден на фронте в 1944 г.
В ходе проверочных мероприятий не нашли подтверждения не только данные о награждении названным орденом, но и сведения, содержащиеся в автобиографии. Было установлено, что он уроженец не г. Орла, а села Случевск Погарского р-на Брянской обл., что его фамилия не Бовин, а Родионенко, что в 1942 г., проживая по месту рождения, добровольно вступил в карательный полк «Десна», сформированный немцами для борьбы с партизанским движением, где принял присягу на верность фюреру.
Представление о злодеяниях, творившихся карателями, можно получить из обзорной справки по полку «Десна» (выдержки из справки прилагаются).
Полку «Десна» был придан 621-й артдивизион, в 1-й батарее которого и служил Родионенко (Бовин). Карательная деятельность этой батареи нами прослежена на основе анализа архивно-следственных материалов на ряд сослуживцев Родионенко (Бовина).
Из этих материалов видно, что в период с февраля 1942 г. по декабрь 1943 г. батарея вела активную карательную деятельность против партизанских формирований на территории Трубчевского, Почепского, Мглинского, Навлинского и других районов Брянской области, осуществляя на практике тактику выжженной земли. Все лица, известные по связям с Родионенко (Бовиным), в послевоенный период были осуждены, а командир батареи приговорен к высшей мере наказания.
После окончания войны, при прохождении проверки в СПП НКО № 52, Родионенко сменил фамилию, став с этого времени Бовиным, и вписал при заполнении анкеты вымышленные автобиографические данные. Будучи зачисленным в качестве писаря-каптенармуса в 344-й гаубичный артполк, подделал свой послужной список и изготовил фиктивное удостоверение о награждении орденом Отечественной войны II ст.
После демобилизации из армии получил по поддельным документам копию аттестата об окончании средней школы, использовал эту копию при поступлении в Н-ский пединститут и в 1951 г. закончил его. В 1958 г., используя родственные связи жены, устроился на работу в созданный перед тем научно-исследовательский институт.
В последние годы заведует в этом институте отделом, награжден орденом Трудового Красного Знамени. По роду работы имеет, начиная с 1966 г., доступ к сведениям, составляющим государственную тайну.
Дальнейшее выяснение обстоятельств личного участия Родионенко (Бовина) в карательных акциях, его конкретных преступлений в период службы в полку «Десна» возможно лишь после соответствующей беседы с ним в стенах областного управления КГБ. Просим на проведение указанной беседы вашего согласия.
Санкция КГБ СССР имеется.
Одновременно нами поставлен перед следственным отделом КГБ СССР (просим решить и вас) вопрос о целесообразности задержания Родионенко (Бовина) В. И. сразу после беседы в случае, если в ходе ее будут получены достаточно убедительные доказательства его преступной деятельности.
Вопрос о партийной принадлежности Родионенко (Бовина) будет рассмотрен на бюро обкома КПСС.
Приложение: выдержки из обзорной справки по полку «Десна».
Начальник областного управления КГБ».
Из резолюции: «Страшно, если все так, как есть, и если обнаружится пусть даже частичное участие Бовина в преступлениях, приведенных в справке. Но это личное участие должно быть доказано, тут все надо проверить на семь рядов.
Против беседы возражать не могу, видимо, она необходима, но именно беседа — не допрос. Что касается задержания, не считаю возможным рассматривать этот вопрос до ознакомления с результатами беседы».
«Приложение:
Добровольческий карательный полк «Десна» был создан в феврале 1942 г. с целью противодействия партизанскому движению в обширных лесных массивах в бассейне реки Десна, а также для охраны железнодорожных и других путей сообщения на территории тылового района «Корюк-532». Основанием для создания полка послужил приказ командующего 2-й немецкой танковой армией, выполнение было возложено на штаб тылового района.
Полк создавался на базе существовавшей в тыловом районе «службы порядка». Непосредственное формирование было поручено коменданту Брянского лагеря военнопленных доктору фон Вайзе. Начало полку положил т. н. украинский батальон, сформированный в г. Орджоникидзеграде (ныне Бежецкий р-н г. Брянска). Основу его составили военнопленные, завербованные в Брянском, Орловском, Кричевском, Гомельском лагерях, предатели из состава местного населения, а также некоторые подразделения «службы порядка».
Вслед за этим были сформированы еще три батальона, а в мае 1942 г. им был придан 621-й артдивизион. К осени 1942 г. в полку насчитывалось около трех тысяч человек. На вооружении имелись легкие орудия, минометы, крупнокалиберные пулеметы. Личный состав вооружался карабинами, винтовками, автоматами, ручными пулеметами, офицеры имели пистолеты.
Командирами батальонов и рот назначались немцы, однако на практике они осуществляли лишь общее руководство и контроль, фактически же ротами командовали их заместители из числа предателей. Именно они готовили и осуществляли операции, обучали личный состав
Полк был обмундирован в немецкую форму, но без знаков различия, котловое довольствие выдавалось по норме немецких частей, денежное содержание — в размере 37 марок 50 пфеннигов.
Подразделения полка располагались в ключевых населенных пунктах, в основном по берегам Десны, а также вдоль дорог, блокировали партизанские отряды в лесных массивах. В ходе операций части полка действовали в Брянском, Жуковском, Дубровском, Жирятинском, Клетнянском, Мглинском, Карачевском, Суземском районах Брянской области, а в процессе отступления— в районе Бобруйска.
В своей повседневной деятельности каратели руководствовались приказом генерала Лемельзена от 26 мая 1942 г.:
«В ходе умиротворенческих акций создавать ничейную зону шириной до 10 км, удалять все население, уничтожать дотла деревни, изымать все продовольствие. Любой человек, будь то мужчина, женщина или ребенок, который появится в этой зоне, должен рассматриваться как враг и безусловно уничтожаться...»
На основании этого приказа в 1942-43 годах в лесных массивах пяти районов Брянской области были стерты с лица земли деревни Ворки, Думча, Вздружное, Ст. Лавшино, Фошня, Александровка, Матреновка, Делево, Ким, Журиничи, Ст. Ковали, Велея, Малинное, Ходиловичи, Стеклянная Радица, Николаевка и ряд других. Жители в большинстве своем расстреляны. Зачастую их заставляли перед казнью поджигать свои дома.
Вот несколько конкретных примеров зверств, чинившихся карателями как в 10-километровой зоне, упоминавшейся в приказе Лемельзена, так и за ее пределами.
В Навлинском районе каратели обнаружили в лесу несколько землянок, в которых размещались семьи партизан, и забросали их гранатами. Погибло более 30 женщин и детей, в том числе грудных. Случайно осталась в живых, получив не очень тяжелое ранение, мать двоих малолетних детей, тоже погибнувших, Гаридова.
В этом же Навлинском районе был сожжен поселок Жданово, жителей, кто не успел скрыться, расстреляли и посбрасывали в колодцы (27 человек).
В Трубчевском районе была разграблена, а затем сожжена деревня Уручье, 132 человека (женщины, старики, дети) были расстреляны, оставшиеся в живых 120 человек угнаны в Брянский лагерь.
В районе озера Званое каратели обнаружили партизанскую базу, она была уничтожена, захваченные в плен партизаны расстреляны (общее количество погибших не установлено). Неподалеку от базы располагались землянки мирных жителей — все их повзрывали.
Чтобы сковать активные действия партизан, каратели гоняли женщин и детей из партизанских семей, а также других жителей сел и городов по заминированным партизанами дорогам и железнодорожным путям. Многие подрывались на минах.
Известны случаи, когда каратели в зимнюю стужу, собрав женщин, раздевали, а затем по снегу, под дулами наведенных пулеметов, гнали в лес за Десну — с наказом привести своих мужей-партизан. В противном случае грозили расстрелом заложников — оставшихся в их руках детей и родственников.
К подозреваемым в связях с партизанами подсылали провокаторов, выдававших себя за партизанских разведчиков. В одном из таких случаев в деревне Ивановской, Трубчевского района, патриотки Сыромолотова и Коростелева доверились провокатору Белостоцкому, обе были схвачены карателями и публично казнены.
За любую, самую незначительную, провинность жителей пороли розгами, женщин насиловали, а после этого зачастую убивали.
...В августе 1943 г. полк «Десна», вместе с другими немецкими частями, отступил через Почеп, Жудилово, Мглин, Гомель, Бобруйск на запад. В июле 1944 г. каратели были пленены американцами и переданы в советскую зону (город Риза)».
За окном вяло падал снег. Голиков отворил форточку, но свежая струя снаружи не смогла пробиться в комнату, устоявшийся с ночи воздух оставался недвижным. В который раз подумав, что надо таки установить вытяжной вентилятор, Голиков набрал телефон Овсянникова:
— Как с врачом, Юрий Петрович?
— Жду с минуты на минуту, — доложил тот.
— Машину за «гостем» отправили?
— Борис Абикеевич сам поехал.
— Как было воспринято приглашение?
— Решил, что разговор пойдет о пропавшей карте. Сколько, говорит, можно дергать из-за этой потери?
— Удачный поворот, не будет излишней настороженности.
Недели за две перед тем в отделе у Бовина пропала карта местности засекреченного района, и хотя сразу же было установлено, что сам Бовин к ее исчезновению совершенно не причастен, ему, как руководителю отдела, крепко досталось по административной линии. Получив теперь приглашение в управление КГБ, он, как видно, по законам элементарной логики вычислил мотив приглашения.
Что же, пусть именно так и думает, с таким настроением и едет к ним на беседу, не будет, в самом деле, излишней настороженности, а значит, и собранности, заранее подготовленных ответов.
Голиков прошел из своей комнаты в кабинет, приготовленный для беседы, — он располагался на противоположной стороне коридора (хозяин накануне уехал в командировку). Тут было намного просторнее, чем у него, кроме того, имелась приемная, где можно поместить врача.
О том, чтобы дежурил врач, попросил генерал.
«Приглашая к себе, мы берем на себя ответственность за его жизнь, — сказал он накануне Голикову, — а при таком испытании могут и нервы, и сердце сбой дать».
В кабинете были припасены магнитофон, бумага, шариковый карандаш, сигареты, спички, пепельница, графин с водой, стаканы... Проверив всю деловую наличность, Голиков еще раз оглядел обстановку: так, письменный стол хозяина кабинета с тремя телефонными аппаратами на нем, торцом к нему — столик для посетителей с двумя стульями по бокам, еще пять стульев слева от входа вдоль стены. Сейф. Книжный шкаф.
Все, весь антураж, обычный служебный антураж, ничего лишнего, ничего, что могло бы отвлекать внимание.
Хотя, нет: на окне отсутствуют шторы — верно, отданы в стирку, — а никелированная трубка карниза с крепежными пластинами на ней торчит почему-то в углу, сбоку от окна. Наверняка будет притягивать взгляд «гостя», ведь они посадят его за этот вот столик для посетителей как раз лицом к окну...
Прибрать карниз времени не хватило: Овсянников привел врача — молодую женщину с напряженным лицом. Не составляло труда догадаться, что она успела получить устрашающий инструктаж.
— Мы вас пригласили на всякий случай, — постарался успокоить Голиков женщину, — ваша помощь может и не потребоваться. Просто держите наготове что-нибудь сердечное и что-нибудь успокоительное. И пожалуйста, прошу вас: не нужно белого халата.
Только управились с врачом, появились Чедуганов и Бовин. Оба в зимнем. Овсянников достал из встроенного в стену шкафа деревянные плечики, одни передал Чедуганову, на вторые принял с широких плеч Бовина по-современному легкое, совсем не профессорское пальто. Повесив его в шкаф, повернулся, чтобы принять шапку, и встретил узнающий взгляд Бовина.
Однако тот сразу отвел глаза и, подправляя белой пластмассовой расческой обихоженную шевелюру, без суеты зашагнул вслед за Голиковым в кабинет.
В кабинете Голиков предложил ему место за столиком для посетителей, поставил на столик микрофон, сказал, кивнув на плоский ящичек магнитофона, установленный на письменном столе:
— Мы намерены, Василий Иванович, записать нашу с вами беседу.
— Да, конечно, если это вам нужно, — отозвался спокойно Бовин, останавливая взгляд на пепельнице. — Можно, я закурю?
Голиков молча кивнул, перенес от столика свободный стул к торцу письменного стола, устроился там рядом с магнитофоном. Чедуганов расположился на одном из стульев у стены. Овсянников прошел за письменный стол, занял кресло хозяина, положив перед собой папку с планом беседы.
— Не удивились нашему приглашению? — спросил Голиков, включая магнитофон.
— Да как вам сказать? В общем-то, я предполагал, что рано или поздно такой разговор должен состояться.
— Можно ли это понимать так, что у вас есть желание что-то сообщить органам госбезопасности?
— Видите ли, я полностью разделяю вашу обеспокоенность, случай, конечно же, беспрецедентный: в истории института еще не было такого, чтобы пропадали карты, да еще засекреченные...
— Нет, Василий Иванович, в данном случае нас интересует не факт пропажи карты, нас интересуют некоторые подробности вашей биографии. Не могли бы вы, по возможности в деталях, осветить период между сорок первым и сорок четвертым годами?
Ничего не изменилось ни в позе, ни в движениях левой руки, подносившей ко рту дымящуюся сигарету, прежним осталось выражение лица, все таким же рассеянно-спокойным был взгляд глубоко посаженных темных глаз. Только свободная правая рука непроизвольно вскинулась вдруг ко рту, и пальцы скользнули поочередно по лезвию языка — так завзятый картежник, готовясь сдавать, смачивает «рабочий инструмент».
— Биография? — произнес он в раздумье, и установленный на профессорскую тональность баритон не дал ни одной трещины. — С моей биографией вы могли спокойно ознакомиться, подняв любую из анкет. За свою жизнь я их заполнил не одну и не две.
— Мы ознакомились...
— Тогда зачем эта формальность? — подался он вперед, выбросив перед собой «картежную» руку. — Или вы собрались уличать меня в неточностях, если я что-то запамятую?
«А нервы-то у вас, Василий Иванович, на пределе», — подумал Голиков, а вслух сказал:
— Значит, к тому, что имеется в анкетах, вам добавить нечего?
— Если у вас какой-то донос есть на меня, так будет лучше, если мы сразу перейдем к сути дела.
— Доноса нет, а к сути мы сейчас действительно перейдем, — повернулся к Овсянникову: — Давайте, Юрий Петрович.
Овсянников кивнул в ответ, сказал, как бы извиняясь, Бовину:
— Все же придется начать с элементарных анкетных данных...
— Ну, пожалуйста, пожалуйста, — проговорил Бовин, наклонившись над пепельницей, чтобы загасить сигарету, и метнув исподлобья на Овсянникова напружинившийся взгляд.
— Ваша фамилия? — протокольно-будничным тоном задал вопрос Овсянников.
— Бовин.
— Место рождения?
— Не знаю.
— Где воспитывались?
— В детдоме в городе Орле.
— Где учились?
— Там же, в Орле, в школе номер два на улице Сакко и Ванцетти.
— Кого помните из одноклассников?
— Столько лет прошло...
— Может, сохранились в памяти фамилии кого-то из учителей?
— Увы.
Овсянников раскрыл папку, достал фотографию.
— У меня есть групповой снимок выпускников, взгляните, пожалуйста, может быть, кого и узнаете?
— А, вот, узнаю: это наш учитель физики...
Овсянников вновь порылся в папке, достал другую фотографию.
— Извините, пожалуйста, я перепутал снимки, дал вам совсем не ваш класс, вот ваши одноклассники и учителя.
— Нет, никого не припоминаю.
— Ни одной фамилии?
— Столько лет прошло...
— Может быть, хотя бы по прозвищам?
— У нас это не практиковалось.
Вступил Голиков, сказал:
— Ну, хорошо, давайте двинемся дальше: как складывалась ваша жизнь после школы?
— Какая там могла быть жизнь? Сорок первый год, война, попросился на фронт, но меня прежде направили в Куйбышевское пехотное училище, а потом...
— Минутку, — остановил Голиков, — уточните, пожалуйста, когда были приняты в училище?
— Где-то в июле сорок первого, не позже июля.
Голиков кивнул Овсянникову, тот опять раскрыл свою папку:
— Вот, ознакомьтесь, пожалуйста: это справка Центрального архива Министерства обороны. Видите? Оба Куйбышевских училища были сформированы только в сорок втором году.
Бовин по-прежнему ничем не выдавал внутреннего напряжения, только у него чуть-чуть побелели губы — не побледнели, а именно побелели, покрывшись как бы сухим налетом соли. Он облизал их, проговорил с царапающей хрипотцой:
— Удивлен. Право, удивлен. Выходит, память стала давать осечки, по прошествии лет сместились даты... Можно продолжать?
— Да, пожалуйста.
— Дальнейшую службу проходил в восемьсот восьмом и триста сорок четвертом гаубичных артполках... Впрочем, это все есть в анкете.
— Но в анкете нет того, что вы туда попали из двести четырнадцатого запасного полка...
— А, да. Было. Да. Коротенькая промежуточная стадия. Да.
— И нет в анкете, само собой, упоминания о том, откуда вы попали в двести четырнадцатый полк, в то время как...
— Не надо, — попросил Бовин, слизнув новый слой соли на губах. — Можно, я глотну воды?
Кроме вновь выступившего на губах белесого налета да немного просевшего голоса ничто иное не выдавало его состояния, в наличии натренированной воли ему было не отказать. Да и потом, надо думать, не сегодня и не вчера начал он готовить себя к подобному разговору, на протяжении всех послевоенных лет внутренне шел к нему и сумел, как видно, выработать и линию поведения, и способ держать в повиновении нервы.
Утолив жажду, он предложил, обращаясь к Голикову:
— Если бы вы дали мне возможность минут пятнадцать-двадцать побыть одному, я все изложил бы на бумаге. Мне так привычнее.
— Нет проблем, как теперь принято говорить, — тотчас согласился Голиков. — Только очень хотелось бы, чтобы вы поняли: мы вас специально подвели к той черте, после которой должен начаться откровенный разговор. Полная искренность, полная, это в ваших интересах.
— Хорошо вам говорить о полной искренности, — неожиданно сорвался Бовин, — если вы... если все ваше поколение не знало ужаса войны, ужаса оккупации, если... Да чего там, вы никогда этого не поймете!
— Почему не поймем? — произнес, склонив набок черноволосую голову, молчавший до этого Чедуганов. — Все можем понять, однако-то, в каждую мелочь вникнуть можем, только чтобы правда была. Вот давайте еще раз вернемся к анкете: как ваша фамилия?
— Я должен отвечать? — повернулся Бовин к Голикову, точно определив, что именно этот человек здесь в роли ведущего.
— Да, конечно, мы здесь не задаем вопросов ради праздного любопытства.
— Ну, пожалуйста, пожалуйста, моя фамилия Бовин, Бо-вин, передаю по буквам: Борис, Ольга, Василий...
— Не надо ерничать, — остановил Голиков, — не те обстоятельства.
Тем временем Чедуганов, попросив у Овсянникова его папку, извлек групповую солдатскую фотографию.
— Посмотрите сюда, — положил снимок на столик перед Бовиным. — Кого здесь можете узнать?
— Так это же наш артдивизион!.. Всех узнаю и в первую очередь себя: вот, третий слева.
Тогда Чедуганов показал обратную сторону снимка с фамилиями солдат, где рукой Пожнева была в свое время вписана фамилия Родионенко.
— Как считаете, не пора мало-мало исправлять анкету?
— И не только в отношении фамилии, — вставил Голиков, — но и места рождения...
— И до Случевска, выходит, добрались? — подался вперед Бовин. — Жив там хоть кто-нибудь?
Голиков не удержался, бросил:
— Вам мало было сорока лет, чтобы поинтересоваться этим?
— Боялся, — баритон снова сел на царапающую мель, — всю жизнь боялся обнаружить себя.
Белесые губы запрыгали, стали по-настоящему белыми, на глаза навернулись слезы.
— Отец там оставался, братья...
— И жена еще, однако-то, — подсказал Чедуганов.
Бовин укрыл лицо в ладонях, склонился над столиком; плечи его мелко вздрагивали.
— Юрий Петрович, — шепотом окликнул Голиков, — посигнальте врачу.
Овсянников потянулся было к кнопке звонка, выведенного в приемную, но Бовин, оказалось, словил шепот, попросил шепотом же:
— Не надо, лучше дайте воды.
Сделал несколько глотков, утерся платком, потянулся за сигаретой.
— Ничего не скажешь, крепко вы меня обложили, — проговорил с вымученной усмешкой и повторил давешнее: — Я готов все изложить на бумаге, мне так привычнее.
Голиков придвинул ему стопу бумаги, положил сверху шариковый карандаш.
— И про службу у гитлеровцев, пожалуйста, не забудьте, чтобы нам потом не возвращаться к этому этапу.
Когда готовились к беседе, не исключали и того, что в какие-то моменты придется, возможно, оставлять его наедине с самим собой. С мыслями собраться да и просто расслабиться. Но наедине — не значило без присмотра: в одном из углов кабинета, на шкафу, установили телеглаз — изображение транслировалось на экран в приемной.
На столике перед Бовиным поставили микрофон, объяснив, что с его помощью он может сообщить им, когда будет готов к продолжению беседы; сами переместились в приемную, расположились возле экрана.
Перед тем, как покинуть кабинет, Голиков отворил форточку, и теперь на экране отчетливо изображалась струйка дыма от бовинской сигареты — она, курчавясь, тянулась к серому прямоугольнику окна. Камера фиксировала Бовина со спины, и раньше всего почему-то обращали на себя внимание большие оттопыренные уши, над которыми тускло отсвечивали дужки очков.
— Может, в самом деле раскроется теперь до конца? — шепотом высказал общую надежду Овсянников. — Хоть что-то же должно было его пронять!
Бовину потребовалось чуть ли не вдвое больше времени против того, что запрашивал, да еще возникла необходимость отлучиться «по надобностям», в результате пауза растянулась едва не на час. Наконец, вновь заняли каждый свое место в кабинете, Овсянников взял исписанные Бовиным листки, но, прежде чем начать чтение, сказал, обращаясь к Голикову:
— Магнитофон пока, наверно, можно не включать?
— Почему? Пусть крутится, вдруг да по ходу чтения возникнут какие-то дополнения, уточнения.
Овсянников кивнул, соглашаясь, принялся вслух читать «Чистосердечное и в меру моей сохранившейся памяти признание», как озаглавил Бовин свою исповедь:
— «Я, Родионенко (Бовин) Василий Иванович, родился 22 марта 1924 года в селе Случевск Погарского района Брянской области. Отец — Родионенко Иван Андреевич. Мать умерла, когда мне было три года. Меня взял на воспитание дедушка — Данченко... Тут неразборчиво».
— Архип, — подсказал Бовин.
— «...Данченко Архип. Он жил в этой же деревне. Я закончил Случевскую начальную школу. После нее поступил в Гремяченскую среднюю школу. Село Гремяч находится в Черниговской области, в двух с половиной километрах от села Случевск. В 1941 году окончил восемь классов этой школы. Директором школы был...»
— Керов Лев, — снова пришел на помощь Бовин.
— «...был Керов Лев, он преподавал пение и жил прямо в школе. Началась Великая Отечественная война. Осенью этого же года (1941) в деревню пришли немцы. Жить стало тревожно и тяжело. Моего родственника Данченко Николая (у него был сын Иван, мой одноклассник) немцы обнаружили, когда он пришел ночью домой из леса (он был коммунистом), и расстреляли босого на снегу где-то за нашим селом...»
Голиков приостановил чтение, спросил у Бовина:
— Вам известно, кто предал Данченко? В селе, я думаю, велись какие-то разговоры на эту тему?
— Мы тогда мало друг с другом общались, у каждого своих забот хватало. Кто предал, не знаю.
Овсянников продолжил чтение:
— «...где-то за нашим селом. Я продолжал жить в селе то у одной тетки, то у другой (дедушка к тому времени умер). Иногда заходил к отцу или к его брату (имени уже не помню). По-видимому, родственникам надоело со мной возиться, и они решили меня женить. Уговоры были долгие, и я согласился. Невесту мне...»
— Выбрали, — помог Бовин.
— «...мне выбрали сами — Ульяну Радченко. Никакой регистрации не было, ибо Советской власти в селе не было. Нас с Ульяной Радченко поселили в дом дедушки Архипа, где мы жили без любви и ласки (во всяком случае, с моей стороны) ориентировочно до июля-августа 1942 года. Но тут я должен вернуться немного назад, снова в 1941 год, когда отступавшая из нашего села воинская часть Красной Армии закрепила свои позиции на левом берегу реки...»
— Судасть...
«...реки Судасть, в лесу, в трех километрах от Случевска. Я и мой одноклассник Данченко Иван, о котором я упоминал, сообщали этой части данные о расположении немцев в нашем селе...»
Голиков подал Овсянникову знак приостановиться, обратился к Бовину:
— Хотелось бы, Василий Иванович, прояснить один аспект. По вашим словам, вы информировали советскую воинскую часть о расположении немцев в селе, но почему же вместо этого у вас не возникло желания влиться в состав этой части, чтобы с оружием в руках защищать Родину от насильников?
Бовин пожевал белесыми губами, приподнял дородные брови:
— Так мы же тогда не в возрасте еще были.
— А сколько вам было лет? Вам лично?
— Мне? Ну, я тогда на восемнадцатом году был.
— Так, понятно, — подытожил Голиков и кивнул Овсянникову: — Продолжайте, Юрий Петрович.
— «...сообщали этой части данные о расположении немцев в нашем селе, — пошел по тексту Овсянников. — По этим данным один из снарядов угодил в дом, возле которого на дереве было гнездо аиста — ориентир...»
— Это моей тети дом, — вставил Бовин.
— «...гнездо аиста — ориентир. Снарядом убило и ранило несколько немцев. Кто-то донес, что мы ходим в лес. Меня и Ивана Данченко арестовали и привязали веревками к дереву, где мы привязанными простояли всю ночь и почти весь день. Этот случай должно помнить все наше село. Вечером нас увезли в Гремяч и поместили там в сарай вместе с пленными красноармейцами. Через несколько дней мать Ивана Данченко и ее дочь Лида уговорили немецкого коменданта, что, дескать, ребята просто собирали в лесу грибы, и нас отпустили домой. Я там, то есть в Случевске, продолжал жить со всеми...»
— В неволе...
— «...со всеми в неволе. В это время ко мне несколько раз обращался с уговорами и угрозами немецкий ефрейтор (он сам был немец, из Поволжья, свободно говорил по-русски), чтобы я пошел на службу в немецкую часть, которая стояла на станции Витемля (в семи километрах от нашего села). Я отказывался, но после неоднократного уговаривания и шантажа, имея политическую и общеобразовательную ограниченность в глубинном брянском селе, все же согласился пойти на службу к немцам. В один из (примерно) августовских дней 1942 года он увез меня в эту воинскую часть. Меня одели в немецкую форму. Я выполнял там подсобные работы...»
— Минуточку, Юрий Петрович, — остановил Голиков и повернулся к Бовину. — Что же у вас получается, Василий Иванович: не хотели жениться — вас стали уговаривать, и вы согласились, не хотели идти на службу к немцам — вас стали уговаривать, и вы согласились? При этом и возраст не явился помехой...
— Понимаю, куда вы поворачиваете, — качнул Бовин массивной головой. — Наверно, и в самом деле невразумительно это у меня получилось: не пошел в Советскую Армию, потому что был не в возрасте, а тут... Не знаю, положа руку на сердце, не знаю, какое на меня тогда нашло затмение, а только всю жизнь расплачиваюсь за него. Можете верить или не верить, ни одной ночи не было, чтобы не просыпался с этими думами, с этой болью...
— Ну, хорошо, оставим это. Скажите, во время вашей службы у немцев расстрелы были?
— Нет, не было.
— А случаи угона мирных жителей в Германию?
— Не помню, чтобы при мне было такое, все оставались на местах.
— Не имею пока больше вопросов, — сказал Голиков, одновременно кивнув Овсянникову.
— «...подсобные работы, — пошел по тексту Овсянников, — пилил дрова, ухаживал за лошадьми. И периодически меня ставили ночью в наряд вместе с немцами. Примерно в конце декабря 1942 года бывший старший лейтенант Советской Армии Иванов, а также несколько бывших красноармейцев (не помню фамилий и имен) ночью, будучи на посту, сняли с немецких орудий замки и ушли к партизанам за Десну. На следующее утро...»
Голиков вновь приостановил чтение, обратился к Бовину:
— Видите: ушли к партизанам. А у вас, лично у вас, не возникало такого желания?
— Может, оно бы и возникло, но бывшие красноармейцы почему-то держались от меня и от моих земляков в стороне, чуждались, поэтому мы даже не знали про их намерение.
— Ну, а без них, самостоятельно вы ни разу не приходили к такой мысли? Скажем, когда ночью с оружием заступали в наряд?
— Но ведь я не один заступал. Да. Заступали, например, два немца и я, только так.
— Они же не рядом с вами находились? Неужели ни разу не представилось возможности уйти?
— Я такой возможности не видел, потому что все время под наблюдением... И эти ребята, они же заранее, наверно, готовились. Выждали такой момент, когда немцев не было на проходном участке, и ушли. Их, конечно, хватились, открыли стрельбу, но они скрылись.
— Так, понятно, — заключил Голиков. — Продолжайте, Юрий Петрович.
— «...На следующее утро всех русских, и меня в том числе, немцы под конвоем погнали до железнодорожной станции...»
— Погар...
— «...станции Погар. Там нас погрузили в товарные вагоны, под охраной отправили в город Гомель, где поместили в лагерь военнопленных. Там я пробыл несколько месяцев. Весной 1943 года из лагеря отобрали наиболее молодых и здоровых — группу человек пятьдесят-шестьдесят...»
Теперь вмешался Чедуганов: приостановив чтение, спросил у Бовина:
— Несколько месяцев молодые и здоровые парни просто так, задарма, как это говорится по-русски, ели у немцев хлеб?
— Здоровыми мы были относительно, конечно, а кормили нас какой-то похлебкой — так, чтобы поддержать силы.
— Но чем вы там занимались-то все же? — вступил Голиков. — Не просто же ели да спали?
— На работы на разные гоняли, кого куда...
— Про всех не будем говорить, лично вы чем занимались?
— Ну, это... Вагоны, например, разгружал...
— Так, понятно. Продолжайте, Юрий Петрович.
— «...человек пятьдесят-шестьдесят, куда попал и я. Всех нас снова погрузили в товарные вагоны и под охраной отправили в Германию. В городе...»
— Аахене...
— «...в городе Аахене снова поместили в лагере для военнопленных. Там я сразу заболел брюшным тифом, пролежал в лагерном изоляторе около трех недель. После выздоровления меня взял к себе бауэр — крестьянин Ганс...»
— Кёльц...
— «...Ганс Кёльц. Его большой дом в окружении двух небольших лачуг и помещений для животных находился в нескольких километрах западнее Аахена, недалеко от бельгийской границы. У него было шесть коров, четыре лошади и другие животные. Мне вменили в обязанность кормить их и ухаживать за ними, вывозить навоз на огород. Вместе со мной работал...»
— Француз...
— «...работал француз «Арно из солнечного Марселя», как он себя называл. В начале 1945 года нас освободили англо-американские войска. Мы были свободными. Арно приглашал меня в Марсель, но я пошел вслед за американскими войсками, где пешком, где подвозили негры на машинах. Они чаще всего были шоферами. И постепенно пробирался через Германию...»
— На родину...
— «...через Германию на родину...»
Опять вступил Голиков, сказал, обращаясь к Бовину:
— Вы считаете возможным называть родиной страну, которую предали?
— В данном случае я называю родиной место, где родился.
— Так, понятно. Продолжайте, Юрий Петрович.
— «...на родину. В районе Дрездена скопился большой поток советских, польских и чешских репатриантов. Молодых русских ребят собирали отдельно от других национальностей и направляли на пополнение в воинские советские части. Меня направили в 344-й гаубичный артполк 329-й стрелковой дивизии, где я представился как Бовин Василий Иванович...»
— С версией...
— «...с версией, что проживал в Орловском детдоме. За несколько дней до демобилизации мне полковой писарь из 344-го полка, старший сержант Соколов Дмитрий, посоветовал и с моего согласия оформил и заверил прохождение военной службы в частях, в которых он сам служил, и выписал мне временный дубликат на орден Отечественной войны. С этими документами я демобилизовался. По прибытии в райцентр...»
— Краюшкино...
— «...в райцентр Краюшкино Алтайского края, работал зав. орготделом райкома ВЛКСМ. В 1947 году директор Краюшкинской средней школы — женщина, фамилии и имени не помню — оформила и заверила мне копию аттестата об окончании средней школы, которую я не кончал, и я поступил в педагогический институт. Остальная биография соответствует анкетным данным. Вся практически деловая часть жизни прошла здесь, я стал членом партии, ученым. При рассмотрении моего дела...»
— Чистосердечно...
— «...чистосердечно признаюсь: никаких военных и гражданских преступлений — не грабил, не убивал или подобных других действий — не совершал. С иностранными гражданами или должностными лицами не переписываюсь и не встречаюсь. Я внес определенный вклад в советскую науку, мною опубликовано более ста научных работ, ряд практических разработок внедрено в производство. Имею много...
— Благодарностей...
— «...благодарностей, грамот, награжден орденом Трудового Красного Знамени. В действиях своей молодости раскаиваюсь, мучительно переживал, но не хватало мужества их официально обнародовать. Готов нести ответственность. Прошу возможного снисхождения. Если мне будет предоставлена возможность, я приложу максимум усилий на доверенном мне деле».
Овсянников опустил на стол последний листок, придавил его ладонью.
— Всё.
Бовин сказал:
— Детали, мелочи какие-то трудно вспомнить, но в принципе все, как было.
— А зачем вы решили поменять фамилию? — спросил Овсянников. — Вы же, как следует из вашего признания, ничего не совершили такого, что следовало бы скрывать из-за боязни наказания?
— Видите, в чем дело: когда я соединился с репатриантами, среди репатриантов шел слух, что, дескать, нас всех посадят, поскольку мы были, так сказать, за границей. И будет наказание и так далее. Вот я, боясь, что мне это будет, тем более что я некоторое время служил с немцами... Мне не хотелось появляться в свою родную деревню так вот, представиться в таком виде. Поэтому я счел возможным по своей молодости, глупости придумать такую версию...
— Вы раньше бывали в Орле? — продолжал спрашивать Овсянников.
— В Орле? Не был. Ни разу не был.
— Ну, а как вам удалось так правдоподобно придумать про Детский дом, который действительно оказался в Орле? И про школу на улице Сакко и Ванцетти?
— Видите, как дело было. Я сначала писал в военной биографии, когда поступал в Советскую Армию: школа номер один. Сообразил, что в каждом городе должна быть школа номер один, и она должна быть в центре. Детский дом тоже наугад назвал. А потом, когда уже жил здесь, поехал в отпуск на Черное море однажды и заехал в Орел, разыскал там интернат, мне сказали, что раньше тут был Детский дом, пришел к директору — фамилия его Поликарпов, — сказал, что был до войны воспитанником здешнего детдома...
— Как он это воспринял?
— Что-то, говорит, я вас не припомню, хотя именно мне пришлось увозить детей в эвакуацию. Из старших воспитанников мне тогда Миша Бесфамильнов помогал... И начал мне рассказывать, называть фамилии. Я, конечно, постарался их запомнить, даже записал и потом всегда на них опирался. Вот чистосердечное признание по Орлу. А до этого я в Орле не был, не представлял. Вообще я нигде не был, кроме райцентра Погар...
Вступил Голиков, спросил:
— Скажите, когда вы служили в немецкой части, присягу принимали?
— Присягу? Я даже не знаю, есть ли у них присяга.
— А как же. Когда вам выдавали винтовку, вы должны были принять присягу.
— Насчет присяги не знаю, не помню, а остальное, какие положены атрибуты, было: обмундирование немецкое и все остальное.
— И винтовка?
— Винтовку не давали сначала, я ходил с месяц на конюшню, меня сначала туда поставили. А потом, когда ставили в наряд, давали винтовку. Русскую трехлинейку.
— Дали винтовку, значит, вы должны были принять и присягу на верность фашистской Германии.
— Я же только в наряды...
— А какая разница? Разницы ведь нет.
— Этого я вам не могу сказать, присягал или нет, просто не помню.
— Еще вопрос: вы ведь до прихода в эту часть не имели опыта воинской службы, и вдруг немцы выдают вам винтовку — какое-то обучение они проводили с вами?
— Проводили русские ребята, которые там были.
— Пленные, бывшие военнослужащие Советской Армии?
— Да. Они показывали, как обращаться с оружием. А я, собственно, умел обращаться, потому что у нас в школе был кружок, мы стреляли из мелкокалиберной винтовки. И боевая винтовка у нас была. Мы учились разбирать и собирать ее.
— Выходит, в советской школе обучились, как воевать против Советской власти?
— Так уж получилось.
Подключился Чедуганов:
— Как называлась эта воинская часть?
— Вся часть называлась — полк «Десна», а я служил в батарее 621-го артдивизиона.
— Фамилия командира батареи? Место дислокации?
— Место дислокации — в Сагутьеве. Располагалась в Сагутьеве, несколько километров южнее станции Витемля.
— Это Брянская область?
— Брянская. Это на Десне. Витемля — железнодорожная станция, в семи километрах от Случевска.
— Так кто все же был командиром части, однако-то?
— Какой-то обер-лейтенант. Немец. Да. Старичок, чахлый такой. Унтер-офицер у него был Вольф.
— Чем занималась эта часть?
— У них было много лошадей, были три русских орудия калибра 76 миллиметров. С этими орудиями в основном работали бывшие военнопленные — тоже ходили в форме немецкой. Над ними стояли немецкие унтера...
— Вы не ответили на вопрос: чем конкретно занималась эта воинская часть, что вменено ей было в обязанность немецким командованием?
— А, да, действительно. Значит, чем занималась? Ну, если в общем и целом, то она охраняла берег от брянских партизан.
— Вела борьбу с партизанским движением?
— Непосредственно она не выходила на борьбу. Она стояла, где было затишье. Я помню, всего несколько раз стреляли эти орудия.
— В селе стояла часть?
— В селе. Прямо посреди села, на бугре. Село стоит на большом бугре, обрывистом, внизу — река. На этом бугре, открыто, стояли орудия, солдаты жили в избах.
— Сколько времени вы находились там?
— Месяца три. Точно не ручаюсь.
Чедуганов повернулся к Голикову, как бы говоря, что у него на данном этапе круг вопросов исчерпан. Голиков кивнул ему, спросил у Бовина:
— У кого находились на постое лично вы, не могли бы вспомнить?
— Стояли в специально выделенных домах, из которых выселили местных жителей.
— Их вообще не было в селе?
— Жители были, но из домов вокруг расположения части их удалили. Солдаты жили — отдельно русские, отдельно немцы.
— Кого-то из местных жителей помните?
— Из местных жителей? Я помню, там были девушки, но я с ними общался мало, потому что ко мне приезжали девушки из нашего села.
— Кто из девушек конкретно?
— Ульяна Радченко приезжала раза два...
— А где она сейчас?
— Этого я вам не могу сказать. Она должна жить там, в Случевске.
— Скажите, почему вы не эвакуировались? Почему не предприняли никаких шагов, чтобы не попасть в неволю к фашистам?
— А там некуда было эвакуироваться. Ту советскую часть, куда мы доставляли сведения о немцах, вскоре окружили, всех забрали в плен. Там идти некуда было.
— А до этого, заранее нельзя было уйти?
— Не получилось...
— Так, понятно, — подытожил Голиков и перевел взгляд на Чедуганова: — Борис Абикеевич, у вас еще есть вопросы?
— На данном этапе нет.
— А у вас, Юрий Петрович? — повернулся он к Овсянникову.
— Тоже нет.
— Что ж, будем тогда данный этап, как выразился Борис Абикеевич, считать законченным.
— Почему этап? — всколыхнулся Бовин. — Я все осветил, до конца. Если еще какие детали уточнить надо, пожалуйста, я готов.
— Нет, Василий Иванович, деталями не обойтись, слишком о многом вы умолчали, многое попросту сочинили...
— Сочинил? Я стремился к полной искренности.
— Пока мы этого не увидели. Зачем, к примеру, вам потребовалось сочинять всю эту историю пребывания в услужении у бауэра? Или этот мифический француз Арно из солнечного Марселя? Низкопробный, дешевый детектив какой-то.
Бовин заерзал на стуле, но промолчал.
— И хотя вы утверждаете, — продолжал Голиков, — что осветили все до конца, однако на самом деле конец еще в густом тумане. Тот же Данченко, например, о котором вы здесь упоминали...
— Он что, дал на меня показания? — подался вперед Бовин и вдруг заспешил, брызгая слюной: — Ишь ты, гнида, себя пытается за счет других обелить. Вот уж кто, действительно, служил немцам, как говорится, не за страх, а за совесть, готов был разбиться, выполняя приказания немецких офицеров. Нас чуждался, был замкнутым и злым, мог запросто оскорбить, даже выдать секреты своего сослуживца, если ему от этого будет похвала. При нем не заводилось никаких разговоров или намеков о попытке убежать к партизанам. Дружбы у нас не было, мы избегали друг друга...
Голиков ждал, когда он выговорится, теперь продолжил свою мысль:
— Так вот, тот же Данченко, например, излагает события куда с большим, так сказать, приближением к истине...
— Представляю, что он там на меня наворочал.
— Зачем вы так, Василий Иванович? Мы же ничего не берем на веру, все проверено и перепроверено по другим источникам.
— Могу я спросить, что это за источники?
— Да, конечно. Мы располагаем материалами следствия по делам Хрисанфова, Галкина, Воздвиженского, Лохова и других ваших сослуживцев по добровольческому карательному полку «Десна».
Бовин не опустил глаз, не отвел взгляда, только было видно, как у него стала наливаться кровью и без того багровая шея. Он непроизвольно потянулся к галстуку, ослабил узел. И столь же непроизвольно скользнул языком по белесому налету на губах.
— Да, крепко вы меня обложили, — повторил давешнее и с давешней же вымученной усмешкой. — А не будет это противоречить вашим правилам, если я попрошу ознакомить меня с показаниями Данченко?
— Ну, что же, — согласился Голиков, одновременно показывая Овсянникову глазами на его папку, — пойдем вам навстречу. Правда, с таким маленьким условием: ознакомим вас с ними не сразу в полном объеме, а в два приема.
— Козырную карту оставляете на конец? — понимающе сощурился Бовин.
— Нет, просто нам важно прежде услышать вашу трактовку тех событий, о которых там идет речь.
Бовин качнул головой, принял из рук Овсянникова прозрачный пластиковый пакет с листками машинописи, вооружился очками.
— Если не возражаете, — сказал, обращаясь к Голикову и просительно глядя на него поверх очков, — я потом, как прочту это, опять все изложу на бумаге. Мне так привычнее.
Снова сделали перерыв в беседе, снова оставили Бовина одного, а сами, все трое, переместились в приемную, расположились перед экраном.
На этот раз их напряженное ожидание было скрашено бутербродами и крепким чаем. Бутерброды и чай принесли и Бовину.
— А может, найдется кофе? — высказал он пожелание, не притронувшись ни к бутербродам, ни к чаю. — Хотя бы и растворимый?
Кофе нашелся.
Врачу предоставили возможность подкрепить силы «по-человечески», в столовой.
Бовин, как и ожидалось, буквально вгрызся в показания Данченко. Правда, сначала нетерпеливо пролистал их, что называется, с пятого на десятое, выискивая, верно, места, где встречалась его фамилия, но, когда пошел по второму разу, сделал даже несколько выписок. После этого принялся за новый вариант исповеди.
Как и давеча, курчавился на экране дымок от сигареты, беззвучно бежал по бумаге карандаш. Вскидывалась время от времени, поправляя очки, рука в белой манжете, и тогда в экран вонзался острый лучик от дорогого камня в запонке. Росла стопка исписанных листов.
Голиков отошел к телефону — спросить, не поступало ли сигналов из «горячих точек» (ими были сегодня областная прокуратура и Москва — следственный отдел КГБ СССР). Хотя бы из которой-то одной. На связи, карауля сигналы, специально дежурил Сергей Пылаев.
— Владимир Константиныч, — сказал он с сочувственным вздохом, — я же понимаю, как только будет чего, сразу прибегу.
Заканчивая разговор с Пылаевым, Голиков увидел, как Овсянников, не отрывавший глаз от экрана, поспешно отставил стакан с недопитым чаем:
— Что он делает?
— Совсем, однако-то, с ума сошел! — вырвалось у Чедуганова.
Голиков метнулся к экрану: Бовин с остервенением рвал исписанные листы, складывая обрывки на поднос, с которого перед тем убрал тарелку с бутербродами. Разделавшись со всей стопкой, поднес к бумажному холмику зажигалку.
Овсянников вскочил, готовый ринуться в кабинет.
— Не мешайте ему, — остановил Голиков, — очередное вранье сжигает.
— А если правду? Выложился, а перечитав, испугался?..
«1945 г., декабря 7 дня, г. Гера.
Я, старший следователь 28 гвардейского стрелкового корпуса гвардии капитан Астахов, сего числа допросил задержанного сержанта сверхсрочной службы 64-й полевой авторемонтной базы 28 гск —
Данченко Ивана Николаевича, 1924 г. р., уроженца с. Случевск, Погарского р-на Брянской области, русского, гр-на СССР, из служащих, б/партийного, имеющего образование в объеме 10 классов, холостого, ранее не судимого, в Советской Армии с июня 1945 г.
Об ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупрежден — (подпись Данченко).
Началась война. В августе 1941 г. мы с матерью, братом и сестрой эвакуировались в глубь советского тыла, так как немецкие войска приблизились к нашему району. Отец же, как член партии, был райкомом оставлен в деревне Чаусы для организации партизанского отряда на случай, если наш район будет занят немцами.
Отец проводил нас за Десну и вернулся обратно, а мы поехали дальше на восток. Проехали километров 60-70 и в районе города Середина-Буда попали в окружение немецких войск. Решили вернуться, но не в Чаусы, а в Случевск — там у нас был свой дом. В нем потом и проживали, когда немцы оккупировали наш район. Отец скрылся.
В первой половине сентября 1941 г. я решил бежать из Случевска и пробраться через линию фронта в Советскую Армию, о чем договорился со своим двоюродным братом — Родионенко Василием. Перейти линию фронта нам не удалось: на берегу Десны, на участке, где мы намеревались это сделать, было много немцев. Вынуждены были возвратиться в Случевск.
Когда возвращались, были замечены немцами — они хотели нас задержать, но мы успели скрыться. Через несколько минут после этого наше село подверглось артобстрелу. Фронт в это время находился в 4-6 км от нашей деревни.
После артобстрела за мной и Родионенко пришли немецкие солдаты, отвели нас в свой штаб. На допросе мы с Родионенко заявили, что ходили в лес поискать грибов — так заранее с ним договорились. Офицер ничего на это нам не сказал, стал расспрашивать меня об отце — где он, был ли коммунистом. Я ответил, что он был мобилизован в Советскую Армию, где сейчас, не знаю. Сказал, что беспартийный.
После этого привели жителя нашего села Радченко Семена, офицер спросил у него, был ли мой отец коммунистом. Радченко ответил утвердительно. После этого мне пришлось рассказать правду — что отец являлся членом партии и в последнее время работал председателем колхоза в деревне Чаусы.
Офицер накричал на меня, несколько раз ударил, а потом заявил, что мы с Родионенко ходили не по грибы, а на связь к моему отцу-партизану, чтобы сообщить, что в селе немецкая часть. После этого село и обстреляла советская артиллерия, в результате чего погибло несколько немецких солдат и мирных жителей.
Потом нас с Родионенко водили но селу — добивались, чтобы мы показали дома, в которых проживали коммунисты, а под конец привязали неподалеку от нашего дома к дереву веревками, так оставили на ночь. Этот факт известен многим жителям нашего села.
Наутро нас увезли в город Гремяч, а оттуда — в поселок Михальчина Слобода, это в 10-12 км от Случевска. Здесь оставались три дня в сарае, где находилось человек 20 пленных красноармейцев. За это время меня и Родионенко по разу допросили — кто мы, откуда, где и когда задержаны, по какому поводу? Мы снова рассказали про поход за грибами.
Нас освободили, снабдив запиской на немецком языке, чтобы на пути домой никто не задерживал.
После этого я оставался в Случевске, никаким преследованиям со стороны немцев не подвергался. В ноябре 1942 г., по повестке старосты Почтового, я и еще несколько наших парней были направлены на работы в Германию, но в пути следования, в городе Клинцы, мне, как и всем остальным, предстояло пройти медкомиссию. Здесь знакомая девушка (фамилии ее не помню) помогла через свою подругу, работавшую в поликлинике, обзавестись справкой, будто у меня бывают периодически припадки. Биржа труда в Клинцах разрешила мне вернуться обратно в Случевск.
Оставался в Случевске до марта 1943 г., в марте немцы собрали в Случевске сход, офицер объявил: Германии нужны рабочие руки, немецкое командование обращается с призывом к мужчинам села. Добровольцев не оказалось. Тогда наш староста Почтовый зачитал список молодежи — в списке значился и я. Нам приказали после схода явиться в здание школы, имея при себе на 2-3 дня продуктов.
Однако все, кто значился в списке, стали прятаться. Тогда немцы начали ходить со старостой по домам, собрали несколько человек — там были я, Карцев, Крохин, Бойко...
В этот же день нас увезли в село Витемля, это в 6-7 км от Случевска. Там переночевали, наутро поехали в деревню Сагутьево, до которой от Витемли 3-4 км. Здесь дислоцировалась немецкая воинская часть, предназначенная для проведения карательных операций против партизан. На вооружении были 76-мм пушки.
Здесь я находился около месяца, работал на строительстве блиндажей и ходов сообщения. Потом мне было объявлено, что меня зачисляют на службу в немецкую армию — в 1-ю артбатарею, которая входит в состав полка «Десна».
Прошло несколько дней, и случилось ЧП: из батареи, испортив замки орудий, сбежало несколько человек, отобранных немцами из числа военнопленных. В связи с этим меня и других русских взяли под стражу и увезли в Гомель, в лагерь военнопленных. Тут я заболел брюшным тифом и до июля 1943 г. находился на излечении в госпитале.
После выписки получил направление в Брянск, на пересыльный пункт, но туда не поехал, отправился домой, к матери. Через несколько дней сюда приехали из нашей 1-й батареи повидаться с родными Василий Пожнев и Василий Родионенко, и с ними — два немца: офицер и старшина. Эта компания день гуляла у Пожнева, потом у Родионенко. Присоединился к ним и я. Вечером вместе с ними возвратился в свою 1-ю артбатарею.
Ну, и потом, многие у нас не сомневались в окончательной победе немцев. Нам один раз прокрутили ихнюю кинохронику — там было, как они крушили танками советскую оборонительную линию. А потом показали Гитлера: он разговаривал со своими генералами, веселый, что-то показывает им на карте и смеется, и вдруг — раз ладошкой по колену. Мне Родионенко говорил после, мол, один этот жест Гитлера лучше всей немецкой агитации убедил его: сила на их стороне.
В артбатарее исполнял обязанности связиста, обеспечивая телефонную связь орудийных расчетов со штабом и с квартирами, в которых размещались расчеты.
В сентябре 1943 г. наша батарея, в связи с успешными наступательными действиями Советской Армии, стала отходить в глубь немецкого тыла. В это время меня перевели в Восточную учебную батарею Намурского полка. Здесь я стал исполнять обязанности ездового, кроме того, на меня возложили задачу доставлять продовольствие.
В декабре 1944 г. наша часть была расформирована, а личный состав был направлен на Западный фронт для строительства военных укреплений в р-не города Дюрен. Здесь я сговорился с военнопленным по фамилии Михайлов, уроженцем Ленинграда, и мы бежали. Добрались до города Плохинген, явились в лагерь для восточных рабочих, нас приняли без лишних вопросов.
Это было уже в конце января 1945 г., а 23 апреля этого года мы были освобождены американцами. Те разрешили идти, куда кто захочет. Я ушел во французскую зону, в деревню Кляйн-Энштинген под городом Ройтлинген. Тут оставался до июня 1945 г., а потом в порядке репатриации был передан Советскому командованию.
В июне же 1945 г. был мобилизован в Советскую Армию, скрыв факт службы в немецкой армии. В марте 1947 г. был демобилизован, но остался на сверхсрочную службу, где и нахожусь по настоящее время.
Я лично, помимо выполнения обязанностей связиста, нес охрану от партизан населенных пунктов, в которых размещалась батарея, а так же мостов через Десну. Батарея сначала размещалась в селе Сагутьево, а затем в селах Темное и Монастырищи.
В сентябре 1943 г. под городом Мглин принимал участие в бою против партизан — стрелял из винтовки по их скоплению. Батарея вела обстрел села, где находились партизаны, было разрушено и сожжено много домов и других построек. Партизаны оставили село.
В октябре 1944 г., уже на территории Германии, между 2-й и 3-й линиями Зигфрида, принимал участие в боях против англо-американских войск. Нес здесь службу как линейный связист, часто бывал на Н/П, откуда корректировал огонь своей батареи. Получил награду — медаль «За храбрость» II степени.
Первый случай — в деревне Темная Трубчевского р-на. Расстреляны были за попытку перехода к партизанам бывший старший лейтенант Красной Армии Романенко и рядовой Семенов, тоже из военнопленных. Как их поймали и где, не знаю.
Второй случай — в маленькой деревушке Уручье или Уручише, это между Трубчевском и Почепом. Сначала перед строем был зачитан приказ о том, что, дескать, солдат Головцов предал нас — был схвачен при попытке перехода к партизанам. После этого Головцова расстреляли.
Прошло какое-то время, и через местных жителей до нас дошло известие, что отец расстрелян, труп брошен неподалеку от деревни Чаусы. Мать поехала, привезла тело домой, и мы похоронили его на кладбище в Случевске.
Допрос прерван.
Допрос начат в 10.00 ч., окончен в 16.00 ч.»
Бовин стряхнул на бумагу пепел, вытер носовым платком поднос и сказал в микрофон:
— Наверно, можно продолжить...
Прошли в кабинет. Овсянников демонстративно потянул носом, сказал, ни к кому не обращаясь:
— Из форточки, что ли, нанесло: как будто гарью пахнет?
Бовин со всхлипом проглотил слюну, криво усмехнулся:
— Это я вторую часть «Мертвых душ» огню предал. На этом вот подносе. — И после недолгой паузы добавил с новым всхлипом: — Не могу собраться с мыслями, все куда-то в сторону ведет.
Голиков включил магнитофон, кивнул на лежавшие перед Бовиным листки машинописи:
— И Данченко не помог?
Бовин поморщился и брезгливо, одним мизинцем отодвинул от себя стенограмму давнего допроса.
— Что бы я вам ни написал, вы все равно поверите ему, а не мне... Разрисовал, гнида: и служить-то мы с Пожневым к немцам чуть ли не с радостью пошли, и пили-то, гуляли-то мы с ними, и про какую-то немецкую кинохронику с участием Гитлера насочинял... По колену, видите ли, этот маньяк ладошкой стукнул, и я сразу прослезился, уверился в их силе... Гнида — больше никак его не назвать.
— Так, понятно, — сказал Голиков. — Написать не получилось, станете устно рассказывать?
— Вы спрашивайте, что вас интересует, я готов ответить. В меру памяти, конечно.
— Хорошо, попробуем так, по системе вопрос — ответ. Вопрос такой: с какого момента в вашем давешнем признании изложение событий перестало совпадать с действительностью?
— Про бауэра я в самом деле нафантазировал, служил в немецкой армии до конца, то есть до начала апреля сорок пятого года.
— Пожалуйста, с подробностями.
— После перехода бывших советских военнопленных к партизанам всех русских из нашей батареи действительно отправили в Гомель, в лагерь, где мы находились около двух месяцев. Потом объявили, что немецкое командование нас прощает, и мы были возвращены в свою часть — она в то время располагалась в Трубчевском районе, в деревне Сельцо...
— Чем там занимались?
— Задача батареи оставалась прежней: препятствовать проникновению партизан на правый берег Десны. Но летом 1943 года все подразделения полка «Десна» и в том числе 621-й артдивизион были сняты со своих позиций и поэтапно начали отход в западном направлении по маршруту: Трубчевск — Погар — Почеп — Мглин — Клинцы — Новозыбков — Гомель — Бобруйск. Этот отход по времени занимал примерно с июня по декабрь 1943 года...
— Сколько времени батарея оставалась в Бобруйске?
— До января 1944 года. И не в самом Бобруйске, а на маленькой станции неподалеку от него. Там в январе 1944 года погрузились в железнодорожный состав и были отправлены в польский город Млава, где собрались и другие подразделения полка «Десна». В Млаве происходило переформирование частей. Было объявлено, что после переформирования нас отправят в одну из стран Европы для создания оборонительного вала от возможного вторжения англичан и американцев...
— В какую страну были отправлены вы лично?
— В феврале или марте было объявлено совсем о другом: кто желает попасть на Восточный фронт? Записались многие, и я в том числе. Взяли не всех. Отбирали группами человек по 10-12 (по состоянию здоровья, образованию и степени знания немецкого языка). Одну из таких групп в сопровождении немца отправили в 9-й гаубичный артполк 4-й танковой армии...
— Кого можете назвать из состава этой группы?
— Были Гришин из Горького, Перепелица из Одессы, Марукович из Белоруссии. Других не помню. В артполку — он был чисто немецкий — нас распределили по одному русскому в каждую батарею...
— Где располагался полк?
— Местоположение полка сначала было в городе Кельце, потом в городах Гливице, Оппельн, Герлиц, Дрезден, Либерец. Я служил в батарее в качестве вспомогательного лица: рыл блиндажи, готовил площадки для орудий, выгружал с машин снаряды, подносил их к орудиям и так далее. За время пребывания у немцев никаких наград не имел. Был контужен от разрыва советского снаряда и находился несколько недель в госпитале под Дрезденом...
— Это все 44-й год?
— Нет, из госпиталя я вышел уже в марте 45-го. А в начале апреля 45-го сбежал из части в районе Рудных гор, переоделся в гражданскую одежду — к этому времени я уже возил ее в рюкзаке — и влился в группу работавших на немцев в Чехословакии советских ребят и девушек, насильственно угнанных из своей страны. Ну, а что было дальше, я рассказывал — там все соответствует...
— Так, понятно, — подвел черту Голиков и поглядел поочередно на Чедуганова и Овсянникова. — Что, двинемся дальше или по этому этапу еще есть вопросы? Как, Борис Абикеевич?
Чедуганов качнул головой и повернулся к Бовину, готовясь задать вопрос, но Бовин опередил его — брызнул слюной в Голикова:
— Теперь-то о каком этапе речь, куда еще дальше двигаться, если и так всего меня наизнанку вывернуть успели? За какими еще призраками гоняться собрались?
— Васи-и-лий Иванович, — проговорил укоризненно Голиков, — призраки — это не по нашей части, нам бы к истине пробиться.
Сделал знак Чедуганову, переключая на него напряжение беседы. Чедуганов сказал:
— Хотя этот вопрос до перерыва уже возникал, считаю необходимым теперь снова, однако-то, вернуться к нему: были ли во время вашей службы у немцев расстрелы и приходилось ли вам в них участвовать?
Бовин непроизвольно поежился, слизнул на губах соль.
— В показаниях Данченко упоминаются такие факты — два таких факта, я их тоже теперь вспомнил. Первый случай — это когда на окраине села Темное была построена батарея или ее часть (точно не знаю, поскольку я в это время дежурил на Н/П, метров за 400 от батареи), и я услышал выстрелы. Были расстреляны Романенко и Семенов — оба из числа советских военнопленных. Их расстреляли за попытку перехода к партизанам.
Второй случай расстрела, при котором я присутствовал, был в маршруте, между Трубчевском и Почепом, в деревне Уручье. Там нас построили, чтобы расстрелять бывшего советского военнопленного Головцова, которого схватили при попытке перехода к партизанам. Нас построили, зачитали приказ, и командир взвода тяги нашей батареи Клибатенко дал команду «Огонь!»
Вся батарея выстрелила, и я в том числе, а Головцов побежал живой. То есть все стреляли мимо. Тогда Клибатенко догнал свою жертву и пристрелил. Он был жестокий каратель, Клибатенко, имел крутой крав, лично руководил рядом расстрелов сослуживцев. Все его боялись, больше, чем немцев. В нем чувствовалась классовая ненависть к Советскому строю...
— У меня больше нет пока вопросов, — сказал Чедуганов Голикову.
— У меня тоже нет, — присоединился Овсянников.
Голиков кивнул тому и другому, сказал:
— В таком случае переходим к следующему этапу, будем надеяться, что он станет последним, — поднял на Бовина глаза. — У нас, Василий Иванович, есть основания не поверить в изложение событий того периода, который начался в вашей жизни в 44-м году, вслед за расформированием в Млаве полка «Десна»...
Бовин, как это уже было незадолго перед тем, стремительно подался вперед:
— Это какие же такие основания?
— Мы их от вас не утаим, можете не сомневаться, но хотелось бы, чтобы вы не ждали, когда мы, что называется, припрем вас к стене...
— Это не в ваших интересах, — вставил Чедуганов.
— Чего теперь говорить о моих интересах, когда все вверх тормашками летит.
— Вверх тормашками летит неправда, которая, как вы сами говорите, мучила вас всю жизнь, — сказал Овсянников и, достав из папки написанное Бовиным «Признание», зачитал вслух: — «В действиях своей молодости глубоко раскаиваюсь, мучительно переживал, но не хватало мужества их официально обнародовать». Теперь у вас появилась такая возможность — наконец-то освободиться от этого груза.
Бовин поглядел на него затравленно, перевел взгляд на Голикова, потом на Чедуганова, просипел севшим на мель баритоном:
— Лихо у вас дело поставлено: трое на одного.
— Не трое на одного, — возразил Голиков, — а правда против неправды, один на один. Но мы ушли в сторону: что же было в действительности после Млавы?
— Хорошо, я все расскажу, я действительно устал от неправды, все расскажу, а там что будет, то и будет. Сам не понимаю, зачем после Млавы надо было мне придумывать про отправку на Восточный фронт. На самом деле нас в Млаве погрузили в феврале или в начале марта сорок четвертого года в вагоны и отправили вовсе не на восток, а в западном направлении...
— Весь полк или только вашу батарею?
— Нет, я говорю о батарее. Правда, в нее добавили еще людей из другой батареи этого же 621-го артдивизиона. Ехали долго, так как железнодорожные центры Германии были тоже разрушены и завалены от бомбежек. Через несколько дней прибыли в город Аахен — это крайний запад Германии. Да я уже называл его в своем признании...
— Там, где писали про работу в хозяйстве у бауэра?
— Да, про бауэра мне было легко придумать, поскольку за время пребывания в Аахене я хорошо изучил окрестности и знал, что в хозяйствах немецких крестьян батрачат русские парни и девушки...
— Так, понятно. Продолжайте.
— В Аахене нас сначала поместили в школу, где мы прошли карантин, потом перевели в стандартную казарму. Здесь велась строевая подготовка, изучалась матчасть орудий...
— Вы не оговорились: велась строевая подготовка?
— Именно, да. Не знаю, зачем это делалось, но так было. Когда нас поселили в казарме, меня определили денщиком к унтер-офицеру Утцу, я получал ему паек, ходил на городской рынок за свежими продуктами. Пропуск давался разовый, на несколько часов...
— Так, понятно. Эти детали можно опустить. Скажите, во время службы у немцев вам доводилось сочинять стихи?
— Стихи? — Бовин скользнул языком по белому налету на губах. — Ну, какие же там могли быть стихи? Постоянно точила мысль, что ты в стане врагов твоего народа. До стихов ли было!
— Нам тоже так представлялось, что вроде бы не до того, но тут обнаружился один ваш стихотворный автограф...
— Н-не помню, чтобы занимался этим. Можно взглянуть?
Голиков повернулся к Чедуганову.
— Это можно, однако-то, — кивнул тот.
Прошел к столу, порылся в овсянниковской папке, извлек тронутый желтизной фотоотпечаток в половину почтовой открытки — с него глядел молодой щеголь, гладкий, сытый, с пышной, обихоженной шевелюрой, в сером пиджаке в крупную полоску, с цветастым кашне на шее.
Показал снимок Бовину.
— Узнаете?
— Для родных фотографировался, в Случевск потом отправил. Там взяли?
Чедуганов вместо ответа повернул фотографию обратной стороной, прочитал вслух надпись:
Бовин сидел, огрузнув над столиком, прикрыв ладонью глаза, точно свет зимнего серого дня слепил его. В наступившей тишине стала слышна степенная поступь настенных часов.
— По молодости кого только в друзья себе не запишешь, — проговорил наконец, поднимая глаза на Голикова. — Он что, тоже дал на меня показания?
Голиков оставил его вопрос без ответа, спросил в свою очередь:
— Что можете рассказать о Пожневе, о ваших взаимоотношениях — тогдашних и теперешних?
— О каких теперешних? — вскинулся Бовин. — Я сто лет не знаю, где он и что с ним.
— Вы спокойнее, — посоветовал Голиков, — я не имел намерения что-то приписывать вам, просто спрашиваю. Итак — о Пожневе.
— Я готов, пожалуйста. Да. Начать, наверно, надо со Случевска. Там я с ним общался как-то мало и припоминаю его смутно. Помню только, что был он коренастый и подвижный. Начало его службы у немцев тоже не вспомню, мне кажется, что в полку «Десна» он появился позже меня. Возможно, месяца на два. И служил не со мной, в другой батарее. До Клинцов, до города Клинцы, то есть до октября или ноября сорок третьего года, я не припоминаю, где находился Пожнев...
— Что было в Клинцах?
— Это было не в самих Клинцах, а под Клинцами. Однажды через расположение нашей батареи, мимо одинокого домика с сараем, где мы как раз находились, проследовало несколько повозок с убитыми карателями. Человек восемь или девять, и среди них некий Половинкин, которого ставили в пример верности немецкому командованию. Оказалось, эти люди из батареи, в которой служил Пожнев...
— Как вы об этом узнали?
— Увидел Пожнева, подошел к нему. Он рассказал, что его взвод попал в партизанское окружение, из которого пробивался с боем. После я узнал, что их батарея потом, не жалея снарядов, долго обстреливала лесной массив, где располагалась партизанская база...
— Что вам известно о карательной деятельности Пожнева?
— По рассказам сослуживцев по батарее, Пожнев участвовал в карательных операциях при прочесывании лесов. Фактов его участия в расстрелах партизан или мирных жителей не знаю, как не знаю и того, участвовал ли он в операциях по угону людей в Германию. И вообще в этот период характер моих взаимоотношений с Пожневым был эпизодический...
— Где вы подарили Пожневу свою фотографию?
— Там же, в Аахене.
— А где фотографировались?
— Все там же, в Аахене. Ходил как-то на рынок и зашел к частному фотографу. Он дал мне свой пиджак и шарф — в таком вот виде и сфотографировался.
Голиков сделал знак Овсянникову: тот перебрал лежавшие в папке бумаги, достал листок с машинописным текстом, заверенным печатью, прочитал вслух:
«Криминалистический анализ фотобумаги, на которой был отпечатан в 1944 г. позитив снимка В. Родионенко, показал, что она принадлежала бельгийской фирме «Agfa».
— ...бельгийской фирме «Agfa», — повторил Голиков вслед за Овсянниковым.
— Аахен в двух шагах от границы с Бельгией, — нашелся Бовин, — и перейти эту границу в то время не составляло никакого труда. Вполне возможно, тот фотограф таким способом и добывал для себя эту бумагу.
— Так, понятно. Теперь хотелось бы уточнить: вы прибыли в Аахен в марте сорок четвертого?
— В конце февраля или в начале марта.
— И как долго здесь находились?
— Пока не пришли американцы. Они сначала подошли близко к Аахену, но немцы их отпугнули, затем они появились вторично, и немцы им сдались...
— И все это время изучали материальную часть орудий, занимались строевой подготовкой?
— Не понимаю, почему на этом заострилось ваше внимание?
Голиков потер пальцами левый висок, пытаясь загасить в зародыше тупую боль, сказал устало:
— Василий Иванович, эта ваша очередная версия противоречит не только правде, но и элементарной логике: немцы проигрывали войну, на счету был каждый, кто мог носить оружие, под пули гнали стариков и подростков, а тут, по вашей версии, в тылу прохлаждалась, занимаясь строевой подготовкой, целая боевая часть, оснащенная пулеметами, минометами, пушками, не говоря уже о личном оружии...
Бовин молчал, потупившись, ломал в пальцах сигарету, которую не успел прикурить, из-под пальцев сыпалась на столик табачная крошка.
Голиков повернулся к Овсянникову:
— Юрий Петрович, где там у вас заключительная часть показаний Данченко?
— Давно держу наготове, мы же обещали Василию Ивановичу, что ознакомим.
— Вот и ознакомьте, пожалуйста.
«1945 г., декабря 14 дня, г. Гера.
Я, старший следователь 28 гвардейского стрелкового корпуса гвардии капитан Астахов, сего числа продолжил допрос задержанного сержанта сверхсрочной службы 64-й полевой авторемонтной базы 28 корпуса — Данченко Ивана Николаевича, 1924 г. р., уроженца с. Случевск, Погарского р-на, Брянской области, русского, гр-на СССР, из служащих, б/партийного, имеющего образование в объеме 10 кл., холостого, ранее не судимого, в Советской Армии с июня 1945 г.
Об ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупрежден — (подпись Данченко).
Крохин Михаил, лет 20, перешел потом к партизанам, вернулся после войны в Случевск;
Пожнев Василий, лет 23, теперешнее местонахождение мне неизвестно;
Савченко Михаил, лет 24, кажется, вернулся в Случевск;
Родионенко Василий, лет 20, теперешнее местонахождение мне неизвестно;
Карцев Степан, лет 20, кажется, вернулся в Случевск.
Каждый из них принял присягу на верность германскому командованию, все имели винтовки, принимали участие в артобстрелах лесных массивов, где располагались партизаны, участвовали в бою в районе города Мглин, о чем я рассказывал во время предыдущего допроса.
Голиков дождался, когда Бовин дочитает стенограмму допроса Данченко, сказал:
— Давайте, Василий Иванович, теперь окончательно уточним: где в этот период, то есть с весны 1944 года, дислоцировалась немецкая часть, в которой вы с Пожневым служили?
Бовин не отозвался — сидел с отрешенным, потемневшим лицом, из-под мясистого наплыва щек прорезались заострившиеся скулы. Голиков проследил за его по-странному сосредоточенным взглядом, устремленным куда-то левее окна, догадался: тот уцепился за никелированную трубку карниза, стоявшую в углу комнаты. Вспомнилось: перед началом беседы он намеревался ее убрать, но так и не сделал этого.
— Все правильно, да, — сказал наконец Бовин, не отводя глаз от трубки, — мы действительно стояли в Бельгии, в городе Вервье...
Он прервался, ожидая, очевидно, вопроса, но его не последовало, и тогда он с тем же выражением отрешенности на лице, никак не вязавшимся с напряженной сосредоточенностью взгляда, стал рассказывать обесцвеченным голосом:
— Только никакая это была не разведшкола, стояла наша батарея, усиленная пополнением из других батарей. Почему вместе со мной оказался и Пожнев. Мы там стояли, чтобы Бельгия не вздумала выйти из-под влияния Германии. С этой же целью, для устрашения населения, время от времени выезжали из расположения батареи с орудиями, курсировали по улицам...
Вновь сделал паузу и, опять не дождавшись вопроса, продолжал:
— Понимаю, может возникнуть вопрос: чем занимался личный состав, кроме таких вот выездов? Все тем же, что вызвало недоумение: изучением матчасти орудий, строевой подготовкой... Конечно, было и свободное время, разрешалось выходить в город, только не по одному, а в группе или хотя бы в паре с кем-нибудь...
Прервался, помолчал, не то в ожидании вопроса, не то собираясь с мыслями, заговорил вновь:
— Обычно я объединялся с Пожневым. Бродили, глазели, разговаривали. Он несколько раз высказывал свое намерение вернуться на родину. Представлял это в варианте, если попадет в плен к англичанам или американцам. Тогда было уже известно, что предполагается высадка десанта или, точнее, открытие второго фронта...
Опять умолк, поджав в раздумье белесые губы. Его не торопили.
— Еще что запомнилось, — двинулся дальше после паузы, — как ходили с Пожневым к бельгийцу, который держал магазинчик неподалеку от казармы, пили там лимонад...
— Как вы сказали? — не удержался Голиков.
— Ходили, мол, пить лимонад. Хозяин сам его готовил...
— Так, понятно.
— Он был сладкий...
— Понятно.
— И что было ценно, готовился не на сахарине, а на сахаре, в ход пускался только натуральный продукт. Хозяин не решился бы на подлог, он нас боялся...
— Еще бы.
— Нет, мы не угрожали ему. Но и не сюсюкали, это не поощрялось нашим командованием...
— Само собой.
— Не знаю, где он в то трудное время добывал натуральный сахар, это была не наша забота, главное, лимонад получался сладкий. Пили всегда с удовольствием. Организм ведь тогда нуждался в сладком, недополу...
Вдруг словно сработал внутренний тормоз, Бовин оборвал себя на полуслове, и выражение отрешенности на его лице уступило место осмысленности, а взгляд переместился наконец из угла комнаты на собеседника.
Голикову подумалось, что, возможно, Бовина пронзило в эту минуту осознание несоизмеримости, вопиющей несоизмеримости всего того, о чем он только что рассказывал, с голодом, с ужасом и нечеловеческими страданиями, охватившими тогда полпланеты, с гибелью миллионов соотечественников, в том числе сверстников, на брустверах отчизны.
Впрочем, так ли это было, на самом ли деле какой-то свет достиг его сознания, оставалось лишь гадать.
— Извините, я тут ударился в воспоминания, ушел куда-то в сторону, — сказал он после недолгого молчания, при этом в голосе у него так и не появилось красок. — У вас, очевидно, есть более существенные вопросы? Пожалуйста, я готов.
Голиков внимательно на него посмотрел и, помедлив, спросил:
— Скажите, Василий Иванович, что вас в свое время привлекло в вашей теперешней жене?
— Меня? В жене? Но какое это имеет... Впрочем, прошу извинить, забыл, что здесь вопросы задает одна сторона... Ну, как охарактеризовать, что конкретно в ней привлекло? Могу сказать только, что это брак по любви...
— А предыдущие три жены — с ними что, соединялись по расчету?
— Без любви и ласки, — не удержался от реплики Овсянников.
Бовин метнул в него бессильную молнию, повел плечами:
— Какие это три жены вы мне насчитали?
— Ну, как же: одну вы оставили в Случевске, другую на Алтае, и была еще некая Коршунова Мария Сергеевна, которую нам пока не удалось установить.
— Всю мою жизнь под микроскоп поместили?
Овсянников промолчал, вступил Голиков, напомнил:
— Но вы не ответили: что именно привлекло вас в теперешней, четвертой по счету, жене?
— Что могло в ней привлечь, кроме молодости и чистоты. Она была студенткой...
— Она в ту пору действительно была студенткой. Ну, а что представляла собой ее семья, родители?
— Родители? Мать — домохозяйка, отец — он был научный работник.
— Руководящий научный работник, добавьте, занимал руководящую должность в том самом научно-исследовательском институте, где...
— Пользуетесь информацией на уровне сплетен? — перебил истеричным выкриком Бовин. — Знаю, давно идет по нашему институту болтовня, будто после моей женитьбы на его дочери он помог мне устроиться в институт, а потом помогал готовить диссертацию, поспособствовал назначению на должность заведующего отделом...
— Почему это на уровне сплетен? — с обидой в голосе возразил Овсянников. — Я проверил по многим каналам, информация объективная, что было, то было.
Бовин развернулся в сторону Овсянникова, навалился грудью на стол:
— И куда же эта информация вас выводит, на какие мысли? Считаете, женился со специальной целью — проникнуть в этот институт?..
Овсянников не успел ответить: зазвонил внутренний телефон. Он поднял трубку, послушал, сказал невидимому собеседнику:
— Хорошо, Сережа, сейчас, — повернулся к Голикову: — Владимир Константиныч, Пылаев в приемной.
— Пойдите к нему, — попросил Голиков, — пусть свои соображения изложит на бумаге.
После этого обратился к Бовину:
— Скажите, вы рассказывали когда-нибудь жене о своем прошлом? Не намеками, а в открытую?
— Нет, она ничего об этом не знает.
— И не догадывается?
— Я постарался оградить ее от ненужных переживаний.
— А история с орденом? После этой истории разве не состоялся у вас откровенный разговор?
— Я объяснял все молодым легкомыслием, глупостью. Да это и была самая настоящая глупость.
Возвратился из приемной Овсянников, положил на стол перед Голиковым листок бумаги — там значилось:
«Москва вопрос о задержании предлагает решить на месте. Областной прокурор против немедленного задержания, поскольку нет конкретных фактов личного участия объекта в преступных действиях карателей».
Голиков дочитал записку, произнес, забывшись, вслух:
— Есть такие факты!
Передал записку Чедуганову, сам продолжил диалог с Бовиным:
— Василий Иванович, я вас спросил, знает ли о вашем прошлом жена, вовсе не имея в виду приглашать и ее на такую вот беседу, просто мне хотелось понять, способны ли вы на полную откровенность.
— Жена — это есть жена, я ее действительно оберегал, что бы вы там ни думали...
— Нас оберегать не надо, однако-то, — вставил Чедуганов.
Бовин втянул в себя со всхлипом воздух, спросил, устало понурившись:
— Какого признания вы от меня ждете? Что в разведшколе у немцев учился?
— Давайте сделаем перерыв, Василий Иванович, — предложил Голиков, — вы, я вижу, устали. Соберитесь с силами, все спокойно обдумайте и напишите, так будет вернее.
— Только действительно с полной откровенностью, — добавил Овсянников.
Бовин поднял голову, поглядел на сгрудившиеся возле Овсянникова телефонные аппараты:
— Я ничего не взял с собой, не знал же... Ни туалетных принадлежностей, ничего... И вообще, надо же сообщить домашним...
— А о чем вы собрались сообщать? — сказал Голиков. — В институт вам, как я понимаю, вряд ли стоит возвращаться, никого там уже не застанете, так что поезжайте прямо домой.
— Я вас сюда доставил, — поднялся Чедуганов, — я и домой провожу.
Овсянников снял трубку внутреннего телефона:
— Сейчас вызовем машину...
Бовин повернулся к Голикову, белесые губы искривила вымученная усмешка:
— Не боитесь, что сбегу?
— Смысла в этом не вижу, — серьезно ответил Голиков.
Бовин тоже погасил усмешку, проговорил с загадочным видом:
— Истинный смысл любого деяния всегда скрыт от постороннего глаза, — помолчал, добавил обреченно: — Впрочем, куда от вас сбежишь, вы же глаз с меня теперь не спустите.
Голиков промолчал. Да и не нужны они были здесь, слова, всем все было понятно без слов.
Сторож садоводческого кооператива, увидев свежего человека, в двадцатый, по-видимому, раз принялся зацикленно рассказывать:
— ...Чего это, дескать, говорю ему, мы станем, Василий Иванович, коньяк-то, на ночь глядя, с тобой переводить? А он...
— Коньяк с собой принес? — перебил Голиков. — Или у вас в запасе имелся?
— У меня в запасе кус хлеба, и тот позавчёрошннй. На мои доходы не разбежисси. Ну, правда, сало еще есть...
— Чем объяснил причину приезда?
— А чего ему объяснять? Его дача, он хозяин, когда вздумается, тогда приедет.
— В поведении вас ничего не насторожило? Ну, нервничал или еще что?
— Я, значит, на закуску отвлекся, надо же, подумал, чего-ничего под коньяк собрать...
— Так, понятно. Вы пока, пожалуйста, не отлучайтесь, вдруг еще вопросы возникнут.
— Какой разговор, я тут, при месте.
...Снег во дворе лежал нетронутый, только за распахнутой настежь калиткой, сколоченной из такого же штакетника, каким был обнесен весь участок, тянулась к маленькой веранде свежая торенка.
Голикову подумалось, что тем, кому выпало прошагать тут после хозяина дачи, ничего не стоило проторить сбоку свою стежку, оставив его последние следы в неприкосновенности. Нет, конечно, Голиков не надеялся по ним что-либо прочесть, просто безотчетно жалел, что их так бездумно порушили.
Хотя, кто мог предполагать, что они окажутся последними из числа оставленных им на земле.
«Не боитесь, что сбегу?»
Голиков остановился у калитки, оглядел территорию, обозначенную пунктиром штакетника. Это были, судя по всему, обычные садоводческие четыре сотки, одну из которых (если не больше) занимал дом с притулившейся к нему верандой. Стены дома были обшиты свежим тесом, тес желтел и на стенах мансарды, врезанной в двускатную островерхую крышу.
Голикову бросилось в глаза, что крыша свободна от снега. Совершенно. Как видно, снег не удерживался на крутых скатах.
Внимательно оглядывая все это, давая мысленно всему оценку, поймал себя на том, что просто-напросто тянет время, непроизвольно отодвигает минуту, когда придется зайти в дом. Зайти в дом, осмотреть труп, принять участие в составлении документа, в котором будет зафиксирован факт самоубийства.
На крылечке веранды показался Овсянников — в зубах у него тлела сигарета. Увидев Голикова, не стал возвращаться в дом, верно поджидая его, чтобы не хлопать лишний раз дверью в напружинившейся тишине. Голиков сказал ему, вскинув руку с зажатыми в кулаке перчатками:
— Иду, Юрий Петрович, — но тут разглядел у него за спиною знакомого майора из горотдела милиции, тоже с сигаретой, повторил, уже адресуясь к ним обоим: — Иду, товарищи, иду.
Однако еще постоял у калитки, вновь оглядывая дом, мансарду, лезвие крыши, вспоровшее зимнее низкое небо, подступившие к дому сугробы, оглядывая и пытаясь представить, с каким чувством смотрел на все это в последние свои минуты их недавний собеседник.
«Не боитесь, что сбегу?»
Как видно, беседа, помимо того, что они успели узнать, взбередила со дна души самый потаенный слой ядовитой мути, настолько ядовитой, что, выплеснись наружу во время дальнейшего следствия, а потом и суда, она могла бы испятнать, проесть сердца близких ему людей.
Возможно, именно этим был предопределен шаг за черту. Но Голиков не исключал, не мог исключить и предположения, что уход этого человека из жизни не был добровольным, что он поступил так по принуждению. По принуждению обстоятельств. Неожиданный их расклад заставил на такое решиться. Уйти из жизни, дабы унести с собой концы тайных связей.
Почему Голиков не попытался обосновать перед руководством необходимость задержания Бовина сразу после беседы, почему не настоял на таком ее завершении, отпустив преступника, что называется, с миром? Одной из причин и были связи — надежда на возможность выявить связи. Думалось, экстремальная ситуация понудит Бовина воспользоваться предоставленной ему паузой, и он рискнет установить контакт. Казалось, все предопределяло именно такой с его стороны ход.
Не рискнул. Понимал, что с него действительно не сведут теперь глаз? Или контакт на такой случай вообще исключался? Предусматривался единственно возможный путь — подчиниться обстоятельствам? Жесткому, без свободы выбора диктату обстоятельств?
«Не боитесь, что сбегу?»
Сбежал.
И унес с собой тайну этого шага.
И тайну связей.
Если, конечно, они существовали. И не были занафталинены.
Эти, оставшиеся без ответа, вопросы не дадут отныне спокойно спать. Предстоит поиск, трудный и, возможно, опасный. «Дело об ордене» не подлежит пока сдаче в архив.
Голиков сделал над собой усилие, одолел остававшиеся до веранды метры.
— А что, Юра, — сказал Овсянникову, только что выплюнувшему в снег еще живой окурок, — если и мне испортить сигарету? Выкроишь из своего резерва?..
«При осмотре места происшествия зафиксировано следующее. Прямо, как войдешь с улицы, — кухня, из нее — ход в комнату. Слева от входной двери — лестница на мансарду. Под лестницей — окно, у окна — круглый стол.
На столе: темный галстук, открытая пачка сигарет «Астра», пустая пачка из-под сигарет «Вега», очки, кухонный нож, коробок спичек, отвертка, пластмассовая бутылочная пробка, пластмассовая шариковая ручка, две записки (одна — на визитке, вторая — на клочке бумаги).
За столом, в углу — холодильник. На полу, между столом и холодильником — две пустые бутылки: одна с этикеткой «Водка русская», вторая — «Карачинская».
На краю стола со стороны лестницы, на клеенке — следы обуви. Над столом свисает от верха лестницы сдвоенная бельевая веревка, концы разлохмачены.
На верхней ступеньке лестницы, у входа на мансарду, вбиты вместе два гвоздя размером 200 мм, за них захлестнута сдвоенная веревка.
Труп на полу под лестницей, на спине, головой к выходу из дома, ноги — между двумя стульями у стола, на шее — поперечный кровоподтек от уха до уха.
Одежда: серый пиджак, серые брюки, серые носки, черные ботинки, светлая рубашка в клетку.
На левой руке — часы послевоенного выпуска марки «Полет», ход не нарушен, время — с отставанием на 2 мин.
В карманах пиджака обнаружено: паспорт на имя Бовина В. И., шариковая ручка черная, пластмассовая, расческа белая, пластмассовая.
В карманах брюк обнаружено: кошелек с наличностью 17 руб. 63 коп., носовой платок».
«Начальнику областного управления КГБ.
Сначала о себе: докт. наук, ст. научи, сотр. НИИ, фамилия Колосков М. И., адрес: Северная, 26, кв. 7.
Обо всем, что изложено ниже, собирался сначала просто прийти и рассказать, но потом понял, что собьюсь, настолько это меня потрясло.
Дело касается Бовина В. И. Мы с ним знакомы по совместной работе еще с 1958 г., последние 15 лет жили в соседях, близко общались с его семьей.
Это — вместо предисловия, в порядке пояснения, а суть такова: приходит к нам на квартиру в совершенно расстроенных чувствах его жена и рассказывает мне, что ее муж вовсе не Бовин, что он в течение всей войны служил немцам. И что сейчас все это вскрылось. И спрашивает совета: как им быть, что делать?
Я стал ее, как мог, успокаивать, говоря, что все поправимо, все утрясется, а сам, по правде говоря, принял ее слова за какой-то болезненный бред.
На следующий день, в институте, меня попросил зайти к нему в кабинет сам Бовин и стал тоже мне рассказывать, что в течение всей войны служил немцам, что, более того, закончил ихнюю разведшколу и вернулся по окончании войны на родину под вымышленной фамилией.
Спрашивал, как, на мой взгляд: расстреляют его или только посадят в тюрьму? В том, что исключат из партии, не сомневался. Потом стал просить совета: сейчас ему застрелиться или подождать, чем кончится следствие?
Весь этот разговор настолько меня обескуражил, что я смог только задать в растерянности такой глупый и никчемный вопрос: долго ли, дескать, он привыкал к вымышленной фамилии? На этом разговор прервался, т. к. в комнату вошли посторонние.
В течение всего разговора я был очень удивлен, что он держался совершенно спокойно, я бы сказал, безразлично, как если бы разговор шел об обыкновенных текущих делах...»
«КГБ, Голикову.
Моя семья честная, чистая, трудовая. Мне стоило больших усилий скрыть от них свое прошлое.
Жить охота, но я избрал сегодня этот жалкий путь... Бовин».
«Двадцатью артиллерийскими залпами...» Нет, это лишь нам казалось, лишь думалось тогда, в мае сорок пятого, будто победные залпы салюта раз и навсегда подведут черту под самой кровавой из войн, под всем ее святотатством. Да, лишь казалось, лишь верилось в такое, на самом же деле Акт о безоговорочной капитуляции Германии положил конец боевым действиям, но не войне.
Кто возьмет на себя смелость определить, где будет поставлена точка? Кому по силам поставить ее в памяти старых — теперь уже старых — солдат, в сновидениях вдов, на страницах книг, в спектаклях и фильмах, в осмыслении историков и военной науки?..
Не поставлена в той войне точка и для чекистов. Родине по-прежнему нужна их очистительная миссия. У преступлений против народа нет и не может быть срока давности.
Война продолжается...
Рецепт кока-колы нигде не записан, сокровище носят в памяти четыре человека из числа особо доверенных сотрудников фирмы.
В «Известиях», на самых на задворках, появляются время от времени сообщения, публикуемые от имени Инюрколлегии: «По наследственным делам разыскиваются...» Подобное объявление возникло вдруг в моем воображении, когда однажды утром обнаружил в почтовом ящике письмо из США.
Каюсь, всю жизнь открещивался в анкетах от возможной закордонной кровности, а тут сразу ощутил прилив родственных чувств к неведомому корреспонденту: чем черт не шутит, может, наследство свалилось. Несчитанные миллионы, завещанные каким-нибудь российским эмигрантом из неизвестного мне ответвления по маминой либо отцовой линии.
Начало письма занимало почти полстраницы, хотя тут могло набраться едва ли три десятка слов. Они были старательно выведены от руки необычно крупными буквами. Как для глухого, до которого нужно докричаться через океан.
«My dear![1] САЛЮТ ОТ ДАВНО ЗАБЫВАННЫЙ СВОЙ ПАРЕН ДЭВИС ИЗ ШТАТЫ. ОЧШЕН hurry[2] ИНФОРМ ТВОЙ ПЕРСОНА ОЧШЕН ВАЖНО ПРОБЛЕМ, НО РАШЕН ГРАММЕТИК ОЧШЕН ТРУДНО, БОЮС ДЕЗИНФОРМ, ЛУЧШЕ НАХОДИ НЕСКОЛЬКО ДОЛЛАР experienced translator[3]. О’КЕЙ?»
Дальше шел отстуканный на машинке английский текст. Пришлось обратиться за помощью к приятелю, владеющему английским языком, и он за вечер (в сопровождении рассказа о том, как вошел в мою жизнь «свой парен Дэвис») сделал вполне сносный перевод.
Но раньше хочу познакомить и читателей с историей нашего с Дэвисом сближения. Оно началось что-нибудь около грех десятков лет назад. Если полистать газетные подшивки, не составит труда назвать и более точный срок: Дэвис входил в число журналистов, сопровождавших американскую делегацию во время ее визита к нам во главе с Ричардом Никсоном, тогда вице-президентом США, а этот визит подробно освещался в печати.
Приехали американцы летом, не то в июне, не то в июле. Той порой, когда у нас в 11 вечера — еще светло, в пять утра — уже светло, когда днем солнечное пиршество, но без жары, а ночи прямо-таки крымские, с поволокой, с влажным запахом от привольной реки. Самое то, чтобы угостить иноземцев нашей Сибирью.
Накануне их приезда собрали в Большом доме журналистов и писателей (кто не успел уйти в отпуск), закрепили по одному, по двое за прибывающими с делегацией представителями прессы. Поименно, поскольку список корреспондентского корпуса уже имелся.
Мне повезло с напарником: меня объединили с Сергеем Осиповичем, давним и добрым товарищем, который к тому же мог без усилий расположить к себе любого человека. Он, Сергей, и сообщил мне обо всем, позвонив вечером домой (сам я присутствовать на совещании не смог).
Тут же, по телефону, мы распределили с ним и обязанности. Я выразил готовность освободить его от всякой черной работы, лишь бы он согласился взять на себя общее руководство.
— Общее руководство — это можно, — сказал Сергей, — это не проблема. Проблема в другом: что будем делать без переводчика?
Как выяснилось, предстояло обходиться своими силами. Сергей не стал возводить данное обстоятельство в ранг трагедии:
— Ладно, сориентируемся по ходу.
Наутро встретились в гостинице. Мой лидер, оказалось, не терял даром времени:
1. Установил и уточнил на пять рядов, что зовут нашего подопечного Дэвис («Вчера на совещании назвали фамилию, но запоминать не стал, нам она ни к чему»).
2. Обзавелся предположением, что звание журналиста у этого Дэвиса — прикрытие, на самом же деле это кадровый разведчик («Матерый, видать, волчище, тюху-матюху не послали бы, ну, да и мы не зайцы, постараемся прижать ему хвост»).
3. Узнал, что поселили его на третьем этаже, в комнате № 327, с окном во двор («Номер — не люкс, даже не полулюкс, без удобств, вид из окна дрэковский, так что предстоит промаргиваться»).
Масштабно и четко были определены и наши задачи:
1. Помочь гостю забыть в номере фотоаппарат.
2. Замкнуть все внимание гостя на себе, чтобы у него не осталось ни времени, ни сил глазеть по сторонам, что-то там выуживать, выведывать, а тем более фотографировать, если все же возьмет камеру с собой.
3. Не возбраняется ознакомление гостя с достопримечательностями по индивидуальной программе («Сам напрашивался на черную работу, теперь и соображай»).
Внедрив таким образом в меня понимание, осознание, осмысление и ощущение значимости и ответственности, Сергеи достал из внутреннего кармана пиджака нечто вроде колоды карт: они были вдвое крупнее игральных, а вместо дам, королей и прочего на них рябил машинописный текст.
— Здесь классика, — пояснил, протягивая колоду. — И отечественная, и зарубежная.
Он все рассчитал с точностью до микрона, мой руководитель: для успешного выполнения обязанностей мула и гида мне особой подготовки не потребуется, зато роль развлекателя предполагает наличие соответствующего багажа. В том числе и в виде анекдотов.
Поступившая в мое распоряжение подборка представляла собой часть его личного «алмазного фонда». Одно меня смущало: как донести эти сокровища до сознания гостя без переводчика?
— Язык анекдотов понятен всем, — успокоил Сергей. — Особенно если подкрепить мимикой, жестами. И потом, я же буду рядом.
После этого оставалось лишь приступить к реализации поставленной перед нами задачи.
Отыскали 327-ю комнату. Сергей, зачем-то откашлявшись, деликатно прикоснулся костяшками пальцев к двери. Ответа не последовало.
На мой взгляд, деликатность была столь высока, что звуку не удалось преодолеть ее барьер, он остался по эту сторону двери. Однако Сергей сделал иной вывод:
— Красиво будет, если мы его прокукарекали. Поди, давно поднялся и с утра пораньше где-то, что-то хапает на фотопленку.
— Но ты уверен, что именно в этой комнате его поселили?
— А для чего, по-твоему, я до твоего прихода точил лясы с администраторшей?
Он прижался к двери ухом, похмыкал, потом саданул в нее кулаком и на весь этаж запустил:
— Хеллоу?
На этот раз из комнаты донесся хрипловатый, явно спросонья, возглас:
— Yes, yes![4]
Дверь приотворилась, хозяин комнаты высунул в проем голову.
— Хеллоу! — повторил свой пароль Сергей, прикрываясь ладошкой от солнца. — Нам нужен мистер Дэвис.
Тот гостеприимно распахнул дверь и повел рукою в сторону диванчика, стоявшего у стены напротив кровати. Сам начал одеваться.
— Америка — она и есть Америка, — сказал мне вполголоса Сергей, когда устроились с ним на диванчике, — либо деньги делать, либо спать. Третьего не дано.
Неожиданно выбросил вперед растопыренную пятерню и, обращаясь к американцу, прокричал:
— Значит, это... Хеллоу, плис, йес, о’кей... В общем, не тушуйся, с нами не пропадешь.
Мне показалось, того даже качнуло. Во всяком случае, он не сразу попал длинной ногой в тесную штанину. Наконец, справился, повернулся ко мне и сказал по-русски, причем довольно бегло, хотя и несколько деревянно:
— У наш друг такой громкост, как испорчен радио. Yes?
И — без перехода:
— Где можно чут-чут промачиват здес? — показал на горло. — Чут-чут beer?.. Э-э, пи-во?
Я не успел ответить: Сергей метнулся к нему, схватил за плечи и принялся трясти, выкрикивая при этом:
— Ну, Дэвис, ну, чертушка. Мы, понимаешь, это, а он... Нет, это же надо. А я голову ломаю, где раздобыть переводчика.
Сорвал у себя с руки часы, сунул ему, постучал ногтем по циферблату:
— Засекай: полторы минуты.
Выметнулся из комнаты.
— Пи-во? — догадался Дэвис, и лучики света собрались вокруг зеленых глаз.
Он был примерно наших лет, и я мысленно упрекнул себя: вот, американский журналист бегло говорит по-русски, а нам с моим другом нечем похвалиться, кроме туристского набора: хеллоу, плис, йес, о’кей...
Поинтересовался, где он осваивал наш язык.
— Колледж. У профессор хистории рашен журналистика. — И, помолчав, добавил с виноватым видом: — Практик очшен чут-чут.
Я успокоил, сказав, что Сергей без практики не оставит.
— Любого разговорит.
— Сер-гей, Сер-гей, — повторил он, словно заучивая. — А можно так: Сер-жант?
За меня ответил сам Сергей, появившийся на пороге с бутылками в руках и карманах:
— Зови, дружище, как тебе сподручнее. Сержантом так Сержантом. Если что, я и на Генерала отзовусь.
— Генерал? — Дэвис с дурашливой придирчивостью оглядел несколько мешковатую фигуру Сергея, как бы проверяя, соответствует ли столь важному званию. — Yes, yes: не Сержант — Генерал.
— Заметано! — подытожил Сергей и, выставляя на подоконник бутылки, сообщил: — Там на завтрак приглашают.
Дэвис отмахнулся.
— Как это ест пословиц: завтрак отдаваем враги?
— Ужин отдай, не завтрак — ужин, — поправил, смеясь, Сергей и, хлопнув его по плечу, произнес с чувством: — А ты, просто-таки, свой парень.
— Что ест это — свой парен? Тоже генерал?
— Выше! — убежденно ответил Сергей.
— Хемингуэя знаешь? — включился я.
— Yes, yes. Папа Эрни — yes.
— Тогда о’кей.
Моя мысль сводилась вот к чему: Хемингуэй — большой писатель, большой человек, а любой рыбак может запросто хлопнуть его по плечу: свой парень.
— Fellow[5], если по-вашему.
Дэвис быстро перевел глаза на Сергея:
— О?
— Ну, примерно так. Близко около этого.
Дэвис отставил бутылку с остатками пива, порывисто обнял Сергея.
— Thank you very much[6], — отер губы, чмокнул Сергея поочередно в обе щеки. — Спаси-бо, Генерал.
С этого момента между нами установилось полное взаимопонимание. Нет, я не имею в виду взаимопонимания, если можно так выразиться, языкового, речь идет о взаимопонимании более глубоком, личностном. Нас радовало само общение друг с другом.
Нам довелось провести вместе чуть больше двух суток, причем это «вместе» включало в себя и обязательное участие в общих для всей делегации мероприятиях, неизбежных во время подобных визитов. И тем не менее мы успели разглядеть друг в друге человеческую основу, обещавшую надежность в дружбе.
Да, времени нам было отпущено в обрез. Без преувеличения, считанные часы. Хорошо, не пришлось тратить их, чтобы убедиться в отсутствии у нашего подопечного двойного дна. Это стало понятно с первых минут.
Вполне допускаю, кое-кто из числа сопровождавших Никсона лиц действительно использовал журналистское звание лишь в виде прикрытия, только к Дэвису это отношения не имело.
О чем мы с ним говорили? Он охотно и без прикрас рассказывал о своем житье-бытье, о нравах и обычаях страны, Сергей и я отвечали той же доверительностью.
И жалели — и он, и мы — о кратковременности визита. И что примечательно, ни Сергею, ни мне даже не вспомнилось о наличии «алмазного фонда», он так и остался нетронутым.
Но пора перейти к эпизоду, о котором необходимо рассказать в связи с письмом, полученным от Дэвиса. Произошло это во время поездки с гостями по реке на прогулочном теплоходе. В последний день их пребывания у нас.
Наша река сонная, с темной водой, оберегающей глубины от стороннего любопытства. Теплоход гнал по ней волну — она катилась наискось к берегу, накрывала желтую полоску прокаленного солнцем песка, и песок, напитавшись, становился таким же темным, как сама река. И тогда казалось, что кусты, взбегающие позади песчаной каймы на увал, к соснам, растут прямо из воды.
Мы стояли втроем на верхней палубе, облокотившись на высокий борт. Дэвис посасывал давно потухшую трубку, а Сергей с ревнивым чувством хозяина то и дело заглядывал ему в лицо — проверял, оседает ли хоть что-нибудь на донышке зеленых глаз.
Дэвис не остался равнодушным: вынул трубку и, обняв нас за плечи, принялся вспоминать речку своего детства. Это на дальнем западе его страны, на том Западе, который еще в начале нынешнего века называли диким...
Стоим мы на палубе, разговариваем, и тут неожиданно Сергей, кивнув в мою сторону, говорит Дэвису:
— Между прочим, рядом с тобой советский буржуа, владелец недвижимости: вон на том мысу — жаль, сосны мешают, не разглядеть — у него дача...
Теплоход пересекает зону отдыха горожан: плывем вдоль берега, который арендуют у государства дачные кооперативы.
Дэвис морщит лоб:
— Что ест это: да-ча?
— Жаль, сосны мешают, не разглядеть, — повторяет вместо ответа Сергей. — Там у нашего друга буржуйский особняк. И плантации вокруг. Особняк и плантации. По-вашему сказать, ранчо. Гасиенда. Латифундия.
— О? — поворачивается ко мне Дэвис, и я вижу, как остывает улыбка на его лице.
Пожимаю плечами: как объяснишь, что такая у Генерала манера шутить?
Тут спохватывается сам Сергей — верно, осознает, что Дэвис, чего доброго, так и уедет к себе в Америку с убеждением, будто советские писатели сплошь латифундисты. Подыскивая слова, начинает лепить реальный образ моего владения: бревенчатый домишко об одну комнату плюс летние пристройки, да огородик, да несколько кустов малины и смородины.
— Короче, обыкновенная загородная отдушина обыкновенного советского интеллигента.
— Отду-шина?
— Ну, отверстие, что ли, через которое человек получает воздух, свежий воздух...
Дэвис вскидывает обе руки — знак того, что все уяснил, но Сергей продолжает:
— Дачу я почему отдушиной называю? Сюда можно на летнее время детей вывезти, чтобы городскую пыль не глотали... Сосны, небо, река и воздух, много воздуха.
— Yes, yes. Это ест наш Airhole. Отду-шина.
Кладет мне на плечо руку, лукаво этак щурится и вдруг заявляет, что ему было бы очень интересно взглянуть на обыкновенную отдушину обыкновенного советского интеллигента. Сергей тут же заводится:
— А наш друг пригласит тебя в гости, — оглядывается на меня: — В самом деле, почему бы тебе не пригласить Дэвиса?
— Пригласить в гости? — раздумываю я вслух. — Но каким образом? Сейчас просто не успеть... Разве что... Послушай, Дэвис, приедешь в следующий раз, не обойди, пожалуйста, меня, будь моим гостем. И не только на даче, но и в городском доме.
— Thank you very much, — кивает с улыбкой Дэвис.
Между тем лидера неостановимо несет дальше — ему мало на мне топтаться, он теперь готов пуститься прямо-таки в пляс:
— Только ведь вот какая штука: если Дэвис приедет опять с правительственной делегацией, то, я думаю, ее будет возглавлять уже не вице-президент, как сейчас, а сам Президент. И получится не очень корректно, если ты вместе с Дэвисом не пригласишь к себе и Его Превосходительство.
— Президента? — невольно переспрашиваю; еще есть время обратить все в шутку, но меня заносит: — А что? Пусть и он погостит у меня.
— О? — вырывается у Дэвиса.
— А что? — повторяю, закусив удила. — Будь добр, Дэвис, выбери подходящий момент и передай, пожалуйста, Президенту Соединенных Штатов Америки, что советский писатель, никакая не знаменитость, а рядовой труженик пера, был бы рад видеть его в качестве личного гостя. Его самого и супругу. Да, вместе с супругой.
— О! — снова произносит Дэвис, только уже совсем с другой интонацией — по-видимому, он все это сейчас прокручивает в голове.
Я, подумав, добавляю, что было бы желательно принять их троих, то есть Дэвиса и Президента с супругой. Только троих, без какого-либо сопровождения. Чтоб ни журналистов, ни переводчиков, ни даже телохранителей.
— Это мое маленькое условие, если вообще допустимо ставить условия Его Превосходительству. Но понимаешь, если затевать все это, хотелось бы, очень хотелось бы, чтобы встреча прошла без чужих глаз. По-домашнему.
— Very well![7] — кивает Дэвис. — Я все делает, как ты спрашивал.
Поворачивается ко мне всем корпусом, находит мой взгляд. Понимаю: ему важно убедиться, что собеседник в трезвом уме и светлой памяти. Обмениваемся с ним рукопожатием.
Мало того, он толкает локтем Сергея, и тот, мгновенно сообразив, что от него требуется, кладет на сцепленные наши руки свою массивную ладонь.
— Заметано.
И Дэвис вслед повторяет торжественно:
— Заме-тан-о.
Так это все началось, здесь истоки письма, которое я получил теперь из-за океана.
«Вполне допускаю без какой-либо обиды, — писал мой американский друг, — что ты уже забыл о моем существовании. Столько прошло лет. Но напряги память, это нужно и важно. Не из-за меня.
Год я тебе не назову, никак не вспомню, но было так: наша делегация во главе с Никсоном посетила во время визита к вам в страну твой город. Я входил в состав корреспондентского корпуса, и ко всем к нам, к каждому из нас, вы приставили своих людей. На мою долю досталось даже два гаучо, это были ты и Генерал.
Ну, теперь вспомнил? Да, да, да, это тебе пишет тот самый Дэвис, свой парень, как назвал меня по-дружески Генерал. Не знаю, как ты, а мне до сих пор тепло на душе от тех двух дней нашего общения.
Правда, в самом начале я относился к вам обоим с опаской, подействовало предупреждение наших опекунов: «Будь начеку, тебя будут пасти двое профессиональных разведчиков». И почему это мы в каждом русском видим разведчика? Впрочем, и вы по отношению к нам подвержены той же болезни. Или я ошибаюсь?
Но — к делу. Если помнишь, ты тогда, в последний день нашего пребывания у вас, сказал, что в следующий наш приезд хотел бы видеть в качестве своих личных гостей меня и нашего Президента. Приглашение Президенту ты передавал через меня.
Не располагаю данными, в какой мере доступен для ваших журналистов Кремль. Все ли имеют туда доступ? У нас, чтобы попасть в Белый дом, надо обзавестись в аппарате высоким знакомством. Мы это называем — лобби.
После долгого перерыва оно вновь у меня появилось, и я сразу подумал: другого случая, чтобы выполнить твое поручение, может и не представиться, нельзя упускать этот шанс.
Не буду вдаваться в подробности, как мне организовали свидание с Президентом. Коротенькое, буквально на несколько секунд. Зато с глазу на глаз.
Сначала в двух словах выдал ему информацию о поездке с Никсоном, о знакомстве с тобой, о твоем приглашении, а потом говорю (эту тираду, как ты понимаешь, отрепетировал со всей тщательностью):
— Мне, само собой, известно, господин Президент, что программа любой зарубежной поездки оговаривается заранее, все дозируется до грамма, вымеряется до сантиметра, но если вы дополните ее получасовой встречей с писателем — не запланированной встречей, как бы импровизированной, — другая сторона вас, конечно же, поймет. Не так ли?..
В этом месте у меня была предусмотрена пауза: не скажет ли чего? Однако он молчал, и тогда я выложил главное:
— Это же так интересно — побывать в гостях у советского писателя. Не у какого-то там литературного босса, а у рядового труженика пера из провинции. Лично я, господин Президент, будь на вашем месте, не упустил бы такой возможности.
Президент рассмеялся и сказал:
— А что? В этом что-то есть.
Появилась супруга Президента, с ней — какие-то люди, и стало ясно: мое время истекло.
От двери я оглянулся. Президент посмотрел на меня и, мне показалось, подмигнул.
Такая получилась встреча. Когда шел туда, боялся, скажу честно, загадывать, каким будет результат, и вот... В общем, будь в готовности. Ну, не в готовности № 1, но все же. Одно дело, сам понимаешь, принять у себя дома меня, и совсем другое — главу государства.
Обнимаю тебя, старина, не поленись — дай знать, получил ли мое послание.
Сердечный привет Генералу, вспоминаю его с чувством глубокой симпатии.
Письмо, однако, на этом не кончалось, тут же, на свободном от текста месте, Дэвис приклеил цветную фотографию, отпечатанную в виде узкой ленточки с четырьмя кадриками. На всех улыбалась одна и та же мальчишечья рожица, только улыбки были схвачены камерой под разное настроение — от грустного до беззаботно-озорного.
В подписи говорилось: «ЭТО ЕСТ СВОЙ ПАРЕН ДЭВИС-ТРЕТИЙ».
Ниже имелась приписка на английском: «Наверное, ты таки будешь удивлен: чего ради после стольких лет я вдруг принялся хлопотать о твоей встрече с Президентом? Ответ на этих снимках: мне страшно за него. Особенно стало страшно теперь. Так что можешь считать меня эгоистом, поскольку я лично заинтересован в укреплении, как пишут у вас в газетах, дружбы между народами. А собирая воду на эту мельницу, нельзя пренебрегать ни одной каплей. О'кей?
Еще раз обнимаю. —
Правду сказать, письмо поначалу привело в замешательство. Действительно, думалось мне, одно дело — принять журналиста, с которым успел подружиться, и совсем другое — Президента. И как это угораздило меня прокукарекать тогда на теплоходе. Но и Дэвис хорош с его усердием, мог бы все за давностью предать, что называется, забвению.
Такие поначалу гнездились мысли. После, немного успокоившись, стал перечитывать и наткнулся на каплю. На фразу о капле. Оказывается, при первом чтении она осталась как бы вне поля зрения, затененная громадой сообщения о возможном визите Президента. А теперь — высветилась, наполнилась смыслом. И начала долбить сознание, рождая ощущение некой личной причастности к всепланетным заботам. Причастности и ответственности.
Это помогло встряхнуться. Ситуация диктовала необходимость четкой программы действий хотя бы на первый период подготовки к приему гостя. Требовалось немедленно подключить жену. Не избежать было внеочередного «пленума».
Жена обреталась на даче. На той самой, факту существования которой и был обязан сегодняшний узел. «Пленум» открылся ее обычным вступительным словом (справедливости ради, преувеличений в нем не содержалось):
— Позор! — констатировала она, откладывая в сторону плотницкий топор. — Нет в доме мужика, все черные работы на бабе.
По опыту зная, что попытка внести какие-либо коррективы чревата расширением перечня моих грехов, молча протянул письмо от Дэвиса — подлинник письма с подколотыми к нему листками перевода.
Увидев английский текст, жена сказала с упреком:
— Знаешь ведь: я изучала немецкий.
— Тут имеется перевод.
— Да? В самом деле. Но жаль времени. Давай так: я пока закурю, а ты — в двух словах квинтэссенцию.
Изложил. Ожидал — взволнуется, на худой конец — рассердится, однако не произошло ни того, ни другого.
— Когда намечается визит? — поинтересовалась деловито.
— Думаю, в июне-июле. Впрочем, не исключается и август,
— Ориентируйся на худшее: бери июнь. Значит, времени у тебя, можно сказать, в обрез... Да, да, у тебя, роднуля, у тебя. На мне — огород, строительство, внуки, так что с Президентом справляйся сам.
— Дай хотя бы наметки. Общие контуры. С какого конца и в каком направлении?
— Какие еще контуры? Тебе надо прямо сейчас, без всяких контуров, не раскачиваясь, засучить рукава и вкалывать.
— Я готов, я засучу, я — пожалуйста, только скажи: с чего начать?
— Добрые люди всегда начинают с наиболее трудного. В данном случае самая трудная позиция — белила. Цинковые белила. С них и начни.
Затоптала окурок, снова взяла в руки топор. На участке у нас была в разгаре очередная «стройка века»: сооружался парник.
— А по другим аспектам, — добавила, — посоветуйся с Натальей, для нее иностранные визитеры — дело привычное.
И верно, как это я выпустил из вида Наталью Алексеевну, соседку по лому. Будучи полномочной представительницей мира науки, она постоянно контактирует с иностранными коллегами, в том числе и с американскими. То есть может дать дельный совет, наставить, что называется, на ум в столь необычном предприятии.
По счастью, застаю Наталью Алексеевну дома: обложившись книгами, вырезками из газет и журналов, готовит какой-то доклад. Знаю, трата времени на извинения в этом доме не поощряется, пришел — выкладывай. Начинаю рассказывать о предполагаемом визите. Коротко. Пунктирно. В письмо не лезу, лишь демонстрирую его в виде вещдока.
— А дело-то серьезное, — проникается Наталья Алексеевна. — Что ж вам посоветовать? Значит, так: начать надо, как вы понимаете, с самого трудного...
— С белил?
— Почему с белил?.. Ах, да: косметика. Через косметику не перешагнуть, это так, у вас окна и двери не лучше, чем у меня. Но я о другом, другое имею в виду — программу «У самовара»...
— ?
— Не водкой же его поить.
Внушив мне, что без чаепития не обойтись, Наталья Алексеевна четко обозначает ключевые моменты:
а). Самовар должен быть на углях (электрический — профанация).
б). Чай — высшего сорта, но отечественного сбора (индийский, цейлонский — профанация).
в). Посуда — достаточно изысканная, но без перехлеста и, само собой, отечественного производства (китайский или саксонский фарфор — профанация).
г). Варенье — из сибирских ягод, собственной варки (торты, конфеты — профанация).
д). Сопроводительная беседа — на отвлеченные темы, желательно с сибирской подсветкой (политика — профанация).
— По двум, а может быть, даже и по трем из этих пунктов можете рассчитывать на мою помощь.
Возвратившись от Натальи Алексеевны к себе в квартиру, продолжаю осматриваться: с кем еще совет держать? Спохватываюсь: Сергей. До сих пор не сообщил о письме Дэвиса Сергею.
Звоню. Излагаю. Передаю привет от Дэвиса.
— Письмо на русском?
— Нет, но удалось сделать перевод.
Зачитываю три абзаца, в которых самое-самое.
— Лирики многовато, — говорит Сергей. — А так всё по уму. И смотри, какой обязательный человек: пообещал — сделал.
— Пообещал — сделал, — передразниваю, не сдержавшись. — А мне теперь каково?
— Я тебя на произвол судьбы не брошу. Тем более, тут есть мой вклад. Главное, не вешай носа и не опускай рук. Сейчас тебе что надо сделать? Мобилизоваться.
Сообщаю, что эта стадия уже пройдена, необходим совет, что делать дальше.
— Начни с наиболее трудного...
Интересно, что еще в списке свалившихся на меня забот может быть зачислено в категорию первоочередных?
— Вызубри наизусть хотя бы пару анекдотов. На английском, само собой. И помни: американцы ставят юмор поперед учтивости.
Может быть, может быть...
Осознаю: хватит тыкаться носом по сторонам в поисках подсказок, пора самому заняться анализом ситуации. Это мне принимать гостя — не подсказчикам. Начать, наверное, следует с детального осмотра квартиры.
Прихожая у нас, прямо скажем, не разгуляться, что-нибудь полтора на три. В метрах, естественно. И в этой теснушке стоят себе, занимая целый угол слева от входа, три пары лыж. Чего им тут, спрашивается, делать, если на дворе конец апреля и солнце успело растопить снег?
При этом лыжи бессовестно не поставлены даже в распорки, что категорически противопоказано, если ими еще предполагается пользоваться будущей зимой.
А что это с коридорным зеркалом? Все в сальных пятнах, в каких-то разводах, с отпечатком Артемкиной пятерни там, куда ему вроде бы и не дотянуться...
А когда это успели так закоптиться потолки, с какого рожна так облупились стены?..
А что это за желтизна, проступающая сквозь краску на подоконниках?..
А когда это появился ковер на стене напротив моего письменного стола?
А почему это в одной комнате — люстра, в другой — непонятной конструкции абажур, а в третьей — вообще голая, печально поникшая запылившейся головенкой 100-ваттная лампочка?..
Экскурсию прерывает дверной звонок. У порога — аккуратный молодой человек с аккуратным чемоданчиком в руках.
— Электрик из домоуправления, — представляется хозяин чемоданчика. — Плановая проверка состояния кухонных электроплит.
Ну, что же, айда, смотри, проверяй.
Сам тоже оглядываю плиту: у нашей кормилицы-то, оказывается, весь возраст на «лице»! Все ее двадцать пять годков.
— Как служит? — интересуется между тем электрик, доставая из чемоданчика прибор наподобие вольтметра. — Конфорки на всех режимах греются?
— Работает — грех жаловаться, а вот...
— Э, с лица, как говорится, воду не пить.
— Все так, да гостя, такое дело, заграничного жду. Может так случиться, что сам Президент США...
— Для того чтобы поменять плиту, хватит и сенатора. Скажем, сенатор-демократ от штата Пенсильвания. Чем плохо?
— Но я действительно пригласил самого Президента. Письмо могу показать.
— Письмо? Письмо — это уже кое-что. Это документ. Только мне показывать — время терять: весь резерв новых плит в личном и единоличном ведении домоуправа.
Кланяться домоуправу? Надо же, в какой угол может загнать порою злой рок.
...Контора домоуправления отыскалась на первом этаже жилого дома.
— Плита у нас...
Уткнувшаяся в бумаги женщина поднимает на меня бесполые — от забот — глаза:
— Адрес?
Спохватившись, поспешно достаю из «дипломата» предусмотрительно заготовленную бумагу.
— Адрес?
Называю координаты места жительства, присоединяю номер телефона.
— Вот видите, в наличии телефон, а вы ноги бьете.
— Как же без заявления? Я тут все изложил, мотивировал...
— Нас свои бумаги задавили, а вы еще хотите добавить... Ну, ладно, сейчас поглядим, где тут у нас ваш дом, где он тут, где он тут... А, вот. Значит, так: в начале той недели. Понедельник, вторник... Ну, что вы на меня так смотрите? Ваш дом включен в список жилья, где пришел срок менять плиты.
— Это, кажется, называется — ломиться в открытые двери? А все ваш электрик: со мной, говорит, о новой плите толковать — время зря тратить, надо письмо в руки и — к домоуправу.
— Вы и кинулись сочинять?
— Нет, речь шла о другом письме. Из Америки. Мне сообщили, что, возможно, меня навестит Президент...
— Да вы что? Кроме шуток? И по какой же, интересно, линии? По линии культурного обмена, что ли? Да вы сами-то кто у нас — академик?.. А, писатель. И всерьез полагаете, что... Извините, конечно.
— Ничего, пожалуйста. Тут как получилось-то: я его пригласил — он дал согласие.
— Вы пригласили — он дал согласие? — вскакивает из-за стола. — Подождите, подождите: вы пригласили — он дал согласие? Так? А приедет — не приедет, это его дело, его проблема. Правильно? Из этого мы с вами и должны исходить. Ну, правильно же?
Заплутавшись в лабиринтах ее логики, молча пожимаю плечами.
— Сейчас все поймете, как дважды два. Скажите, нравится вам внешний вид вашего дома, устраивает он вас? Вот то-то и оно: дом давно ждет маляров. И все другие дома на моем участке ждут маляров. Но малярам, чтобы привести дома в человеческий вид, нужна краска. Теперь понятно?
— Если честно, еще нет.
— Ну, как же: под вашего-то гостя РСУ не то что на краску — на птичье молоко расщедрится.
— Меняю молоко на белила, — вырывается у меня.
— Эту радость я вам из своих запасов выкрою. На окна, на двери? Выкрою, с этим решим. Главное сейчас — РСУ...
Возвращаюсь домой, и тут же — телефонный звонок:
— Вас беспокоят из Первой приемной. Соединяю с...
Он начинает разговор с шутливого упрека: прочитал в газете рецензию на мою новую книгу, а экземпляра с автографом до сих пор не имеет. Отвечаю, что книжка для него приготовлена (это действительно так), при случае занесу.
Обмениваясь с ним этими, ничего не значащими, фразами, пытаюсь отгадать, чем вызван звонок. Явление это — отнюдь не обыденное, хотя счет нашему знакомству не на годы — на десятилетия, истоки его в студенческой дали. Ничего не надумав, предлагаю:
— Давай сэкономим на ритуале, отвечу заранее и скопом на вопросы, которые ты все равно будешь задавать: здоровье ничего себе; куда поеду в отпуск, еще не знаю; из наших ребят ни с кем в последнее время не встречался; творческие планы обширные, но конкретизировать не станем. Вроде бы все? А теперь выкладывай: чего звонишь?
— Ну, деятель, ну, рационализатор. А может, и правильно: быка за рога. А звоню — хочу поблагодарить: некому, понимаешь, стало заботиться, чтобы я не сидел без дела, а ты тут как тут...
Неужели так стремительно разошлись круги от моей новости? Или еще какой «грех» отыскался за мной?
— Если имеешь в виду моего гостя из Америки, так это частный визит. Инстанции ничем обременять не собираюсь. Тебе, во всяком случае, работы не добавится.
— Значит, все же не розыгрыш? А я тут всех убеждаю, дескать, просто-напросто хохма, очередная хохма. Ты же у нас всегда был мастером на всякое такое...
— Не вижу причин для этой бури в стакане воды. Всего лишь частный визит. Почему-то рядовой американский фермер мог в свое время пригласить к себе нашего лидера? И никто его за это не осудил. Не забыл, надеюсь?
— Сравнил.
— Или это не мы повсюду трубим: личные контакты способствуют лучшему взаимопониманию?
— Только не надо передергивать. Прекрасно понимаешь, какие личные контакты имеются в виду, на каком уровне.
— На дело мира все уровни должны работать, тут каждая капля, как написал мне один мой друг, не будет лишней.
— Пока что я по твоей милости капли валокардина сижу отсчитываю... Надо же было придумать — пригласить в гости Президента США. Как будто соседа пригласил. А если он возьмет да и примет приглашение?
— Он и принял его...
Конечно, мне понятна его тревога. Случись какая непредвиденность, ему первому держать ответ: почему недоглядел, недоучел, пустил на самотек? И на «рядового писателя» ссылок не примут, никто и слушать не станет.
Только и сам рядовой писатель повязан обстоятельствами, и мне отступать некуда. От приглашения уже не открестишься.
Как теперь поступить, что будем делать? Будем осмысливать и будем держать связь. На этом вот останавливаемся.
Не успеваю положить трубку — звонок в дверь:
— Такого гостя, конечно, не ждали?
Ну, что же из того, что не ждал, главное, гость желанный: с Федором Петровичем пришлось не столь давно делить больничный досуг, и его бывальщины о научных экспедициях как нельзя кстати восполнили звено, все еще недостающее в лечебной практике, — сеансы психотерапии.
— Вот, беспокою, надоедаю, отрываю, мешаю, — телеграфно отстукивает Федор Петрович, решительно отказываясь переступить порог и протягивая через него визитную карточку. — Здесь телефон и адрес. Это всего через один дом от вас, какая-нибудь сотня шагов...
— Спасибо, конечно, большое спасибо, только вряд ли в ближайшее время...
Федор Петрович поднимает руку:
— Вы не совсем так меня поняли. Вернее, совсем не так меня поняли. Я ведь что имею в виду: если ваш высокий гость выразит желание посмотреть после писателя, как живется-можется советскому ученому — не академику, нет, к академикам его начальство свозит, — если ему интересно будет познакомиться с рядовым тружеником науки, я к вашим услугам.
— Да, но...
— Нет, что вы, нет, нет, не беспокойтесь, никакой специальной подготовки не потребуется, один звонок — и я к вашим услугам. Пожалуйста. Без всяких-яких.
— Хорошо, но...
— Да, да, вы правы: не рассказал, как меня найти. Это туда, вверх, всего через один дом, как я уже говорил. Ну, и третий подъезд и, как и у вас, третий этаж.
— Однако...
— Не спрашивайте, не спрашивайте, это целая история, отдельная история, как-нибудь напишу об этом рассказ. Да, рассказ, это тема для юмористического рассказа — какими путями, неисповедимыми путями распространяются у нас новости вроде вашей. А сейчас побежал, побежал, побежал, побежал...
Последнее «побежал» доносится уже с площадки первого этажа.
А я от двери — снова к телефону:
— Слушаю вас.
— Извините, пожалуйста, не могли бы проверить: в подъезде розетка имеется или нет?
— Какая еще розетка? Вы куда звоните?
— Это 35-12-77? Все правильно, к вам и звоним. А розетка обыкновенная, не силовая. На двести двадцать. Осветительную аппаратуру подключить, чтобы в квартире с проводами не путаться.
Меня озаряет прозрение:
— Вы — кинохроника?
— Мы — телевидение. Разве я не сказал? Но нам для кинохроники света не жалко, если будут от них звонить, скажите им, пусть свои лампы не везут...
Звонок в дверь:
— Белила сюда заказывали?
Женщина в мешковатой робе, забрызганной известью и краской, переставляет через порог ведро, до краев наполненное «самой трудной позицией», протягивает накладную.
— Распишитесь в получении. Счет на оплату пришлют на неделе.
Телефон:
— Кто у аппарата? Нужен ответственный квартиросъемщик. А, это вы и есть? Удачно. Значит, так: в течение получаса из дома не отлучаться...
— Это еще почему?
— Что за народ, ей-богу, обязательно ему доложи, кто, что, зачем? Может, разговор не для телефона? Придет сейчас наш монтер, все объяснит. Приготовьте только тринадцать рэ за установку и не забудьте попросить квитанцию.
Не могу взять в толк, о каком монтере и какой установке речь, категорически заявляю, что если со мной не перестанут говорить загадками, никакого монтера даже на порог не пущу.
— Вот, вот, так всю дорогу и работаем, — сокрушается неизвестный собеседник. — Химикам почему-то можно за вредность платить, а вневедомственная охрана вроде как курорт... Короче, будем устанавливать в квартире охранную сигнализацию. Монтер сообщит ваш код, держите его в секрете.
— Не припомню, чтобы подавал заявку.
— Сверху заботу проявили. Не знаю уж, по какой причине, но рекомендовано взять квартиру под особый контроль. Случай, между прочим, в нашей практике беспрецедентный...
Телефон:
— Докладывает консерватория: мы тут посоветовались и считаем, не надо перебарщивать, все должно быть в меру и со вкусом... Да, да, именно этот номер мы и набирали: 35-12-77. Речь идет о том, что культурную программу американского гостя не следует перенасыщать музыкальными номерами, достаточно будет того, что мы подошлем к вам одного юного скрипача, подлинного вундеркинда... Кстати, можете выдать его за собственного внука, мы подготовим мальчика. Между прочим, он владеет английским...
Звонок в дверь.
Ба, старый знакомый: давешний электрик из домоуправления. Спешу уведомить:
— Был у вашего начальства...
— Знаю. Получил команду заменить вам плиту. Если, конечно, вы готовы?
С понятным энтузиазмом подтверждаю полную готовность.
— Очень даже прекрасно. Тогда что же? Тогда все у нас с вами в ажуре, как говорили древние марсиане. Вы проводите нулевой цикл, вызываете меня, и я подключаю новую плиту.
Стесняясь вопиющей безграмотности, таки решаюсь осведомиться, что конкретно подразумевается под нулевым циклом.
— У строителей, — бормочу в оправдание, — нулевым циклом именуется процесс закладки фундамента.
— Ну а мы относим сюда все предварительные операции, не требующие участия специалиста. Короче, вы сейчас идете на проспект, ловите грузовик, с помощью водителя сносите вниз отслуживший агрегат, доставляете на грузовике к нам на склад, там получаете взамен новую плиту, совершаете с ней в обратной очередности перечисленные операции, и звоните вот по этому номеру нам...
Телефон — звонок в дверь, телефон — звонок в дверь... На каком-то витке этой фантасмагории теряю самоконтроль.
Телефон:
— Это 35-12-77?
— Вы не ошиблись, вы набрали именно этот номер, но должен вам сказать, сенсация уже умерла, я дал отбой, никакой встречи не состоится...
— Какая сенсация? Зачем отбой? Я лишь имела в виду предупредить вас, что у вас образовалась задолженность за междугородные переговоры, и если сегодня не погасите, вынуждены будем отключить вас...
Обрадованный этой невольной подсказкой, отключаю телефон. Даю себе слово не подходить больше и к двери.
Суматошный день близится к концу. Возвращается из садика шестилетний Артем. И — от порога:
— Деда, наша Анна Сидоровна сказала, чтобы я сказал тебе, чтобы ты сказал Президенту, чтобы он пришел к нам на утренник, и мы ему скажем...
— И ты, Брут?
— Деда, у тебя температура? Или ты так шутишь?
Не успеваю ответить: Артем делает второй заход — теперь уже от своего имени:
— Деда, а можешь ты написать в эту твою Америку, чтобы Президент зашел в магазин и купил два пистолета?
— У него будет охрана, зачем ему пистолеты?
— Не ему — мне. Для меня чтобы купил. И в чемодане привез. Два пистолета и много пуль.
— У тебя и без того полный угол оружия. Всяких видов и марок.
— Как ты не поймешь, дедуля, тут игрушечное, а он чтобы купил взаправдашние пистолеты.
— Так, тебе нужны настоящие пистолеты. А можно вопрос: почему именно два?
— Ой, деда, позабыл сказать: один для меня, а еще один Сереге. Серега с сегодняшнего дня мне друг.
— Теперь понял. А скажи, пожалуйста, это твоя идея или Сережина?
— Общая. Он сказал мне, а я — тебе.
— Тогда последний вопрос: для какой цели вы решили вооружаться?
— Ты чего сегодня такой непонятливый? С пистолетом пошел в лес — и никого не боишься. Пусть только попробуют напасть.
— Не городи чепухи. Кто это в нашем лесу может на вас напасть?
— А про серого волка забыл? А то Горыныч возьмет да заявится.
— Зовите с собой в лес вашу Анну Сидоровну, она из любого змея веревку совьет. А насчет письма Президенту уволь, не дави с этим на меня.
— Ладно, там мультик сейчас начнется, после поговорим.
— Ни сейчас, ни после, выброси это из головы. И даже больше тебе скажу: разбери-ка ты свой угол, чтобы весь этот арсенал не лез гостю в глаза. Приглашаем о мире договариваться, а в квартире гора оружия. Ничего себе, подумает он, как тут детей воспитывают... Наверное, и на утреннике у себя вы с ним о мире говорить станете?
— Нет, не о мире, мы только скажем, что не хотим войны.
Сенсации не живут подолгу. Даже самые впечатляющие. День, другой — и всплеск эмоций сменяется спадом. И тут тоже вскоре волна пошла на убыль, ажиотаж вокруг моей персоны начал терять накал. Только у Артема интерес к визиту держался на прежнем уровне, и он, приходя домой, каждый раз спрашивал с тревогой:
— Президент не приезжал без меня?
Успокоившись, начинал очередную осаду:
— Америка — это где: за Тихим океаном или за Великим?..
— Деда, а наша Анна Сидоровна сказала сегодня: есть Северная Америка и еще Южная. А между ними что — США?..
— Вот интересно-то: Серега говорит, что «жигуль» у них — не роскошь, а средство передвижения. А у нас?..
— Анна Сидоровна говорит, русский винт закручивается по часовой стрелке. А куда американский?..
По силе возможности я старался тут же удовлетворять любопытство Артема, но винт поставил меня в тупик: сам был в неведении.
Регулярно взбадривала мои эмоции и Наталья Алексеевна. Ее стараниями наш кухонный инвентарь пополнился настоящим тульским самоваром, наш гарнитур — несколькими уютнейшими пуфиками, сработанными ее мамой Зинаидой Леонидовной, наша домашняя библиотека — самым свежим наставлением для дипломатов о правилах поведения в светском обществе, наш набор руководств «Для дома, для семьи» — вырезкой из «Недели» с рецептами трех десятков способов заваривать чай, собранных одним из гурманов наших дней Похлебкиным.
Не остался безучастным к моей судьбе старый друг Сергей Осипович. Обеспечив основной пункт культурной программы — анекдоты, тут же поставил перед собой новые задачи: снабдить меня компьютером и джинсами. Само собой, отечественного производства.
— Это ничего не значит, что ты и компьютер — из разных эпох, — наставлял он. — Ты к нему не притрагивайся, не лезь, поскольку соображения нет, пусть просто стоит в квартире на виду. Он сам за себя скажет, одним своим присутствием.
— Но для чего?
— Для престижа отечества, милый.
— Кому нужна эта показуха?
— Не показуха — вера в перспективу... И учти, американцы ставят компьютеризацию даже поперед юмора.
По поводу джинсов аргументы были не менее весомыми:
— Видел по телику ихнего Картера? Ну, когда он еще президентствовал? У меня как сейчас перед глазами: встречается, понимаешь ли, у себя на ранчо с журналистами, а сам в джинсах. Причем, изрядно заношенных...
— Причуды заокеанской знати. Стоит ли брать пример?
— Дело не в примере, просто тебе надо подняться до уровня моды. Учти, американцы ставят моду даже поперед компьютеризации.
Не хотелось обижать Сергея, но джинсы, по моему убеждению, внесли бы в общение с гостем элемент наигранности. Как представлял я себе встречу с Президентом? Хотелось верить, что, войдя в мой дом, он оставит за порогом не только личную охрану, свиту, журналистов, но и весь президентский антураж в виде честолюбия, тщеславия, самомнения, самонадеянности, что на эти несколько минут освободит плечи от груза политических и дипломатических вериг, смахнет с себя шелуху светского этикета, и мы сядем к самовару как два рядовых землянина, одаренных одинаковым и бесценным счастьем — находить по вечерам ответы на вопросы, вызревающие в продолжение дня в головах наших внуков.
О чем мне выпадет говорить с ним? Не хочу готовиться загодя, боюсь отрепетированности, пусть и тема, и слова — все пусть родится там, при встрече. Одно знаю — решил для себя твердо: подслащивать чаепитие анекдотами не стану, Сергей, надеюсь, поймет меня.
Мне известно: цена одной минуты рекламной информации на телевидении США в те часы, когда страна садится к экранам, достигает астрономической (во всяком случае, в моем представлении) суммы — 750 тысяч долларов. Какой же суммой, в сопоставлении с этим, может быть оценена каждая минута времени Президента?
Нет, не берусь строить прогноз, каким образом будут потрачены десяток, другой миллионов долларов, эквивалентных минутам чаепития у меня в доме, знаю лишь, это не обернется мотовством. Не может обернуться. Порукой тому — его и мои внуки. Какими миллионами оценить возможность для них жить бок о бок на одной планете, не опасаясь друг друга?..
Куда же, так-таки, закручивается американский винт? Увы, вопрос пока без ответа. Артем принял к сведению: ясность может внести только гость, ему наверняка известны хитрости своего винта.
Будем ждать гостя. И Артем, и я. На дворе время надежд, в том числе надежд на новые встречи в верхах. Они обретают, эти встречи, настрой на обнадеживающую регулярность. А это означает, что в программе очередного визита к нам в страну может быть предусмотрено и посещение Президентом нашего города. Во всяком случае, шанс наличествует. Ну, а тогда...
Конечно, нельзя исключать того, что нынешний Президент не успеет, просто-напросто, у меня побывать, его переизберут. Но почему не допустить, что, передавая преемнику полномочия, он передаст и мое приглашение? Словом, надо ждать, точку в этой истории ставить рано.
Рецепт кока-колы нигде не записан, сокровище носят в памяти четыре человека из числа особо доверенных сотрудников фирмы.
Ну, а чья память способна сберечь сокровище самой Природы — рецепт Жизни? Кому доверить коды всего сущего на Земле, от чертополоха до секвойи, от мухи до слона? Кто сохранит ДНК человека? И кто будет в состоянии воспроизвести все это там, по ту сторону Безумия?..
В конце девятнадцатого года, в ноябре, Омск очистился от колчаковщины, и Лена смогла возвратиться домой. И в первый же день зашла к Тиунову — одному из бывших подпольщиков, ставшему теперь начальником городской ЧК.
Тиунов помог ей в свое время укрыться от колчаковской контрразведки, а потом организовал нелегальный выезд из города. Был он сейчас, как она сразу же поняла, в «закруте», однако потеснил текущие заботы: вник со всей обстоятельностью в подробности ее скитаний, поинтересовался, где и как устроилась. Потом спросил, куда хотела бы пойти работать. Решать тут не ей — партийному руководству, но надо знать о ее намерениях. И пожеланиях.
Когда разговор подошел к концу, Тиунов положил перед ней длинный список фамилий, сказал:
— Погляди, вдруг об кого споткнешься.
— Кто это?
— Колчаковцы. Бывшие, конечно. Из числа офицеров.
Красная армия нуждалась в пополнении командного состава, а тут — профессиональные военные, вот и решили позвать их на службу.
— Но ведь среди них могут быть...
— Кто говорит, что не могут? Поэтому хотим тиснуть список в газете: пускай, тили-матили, народ обглядит, может, кого из нежелательных и отцедим.
Помолчал, вздохнул:
— Риск, ясное дело... А как быть? Приходится рисковать.
Лена тоже вздохнула, соглашаясь, заскользила взглядом по колонке фамилий — они были расположены в алфавитном порядке. Застопорилась на букве «С»: Синявский...
— На кого-то все же вышла? — придвинулся Тиунов.
— Да вот...
— Так. Ладно. Пройди до конца, потом займемся этим.
В оставшейся части списка никто больше не остановил на себе ее внимания, вернулась к Синявскому.
Поручик Синявский, судя по всему, звучал в колчаковском стане на довольно-таки высокой ноте, вращался в кругах, близких к самому адмиралу. Впрочем, не ей об этом судить, ее задача — вспомнить: где, когда, при каких обстоятельствах встречалась с этим человеком?
Вспомнить, как выразился Тиунов, «со всеми запятыми».
Где, когда, при каких обстоятельствах... Четырежды пересекались их пути, и каждый из этих случаев оставил отметину на сердце.
...Дверь была такой же ворчливой, как и сам Шульц, хозяин аптеки. Но если к его брюзжанию Лена сумела себя приучить, дверь заставала всякий раз врасплох: непросто ждать ареста в двадцать неполных лет.
Вздрогнула при звуке двери и в это утро, а увидев на вошедших офицерские погоны, сказала себе: конец.
Нет, она не сделала попытки скрыться. Да и куда было кинуться: на пути к черному ходу Шульц, а снаружи наверняка — оцепление.
Офицеры, оба молодые, подчеркнуто подтянутые (именно на этом почему-то заострилось внимание), шли к ней от двери точно так, как ходят по следу: чуть пригнувшись, сощурив изучающе глаза.
Она почувствовала: бледнеет и с трудом удержалась, чтобы не опустить голову, не спрятать лицо за пультом.
— Мы хотели бы видеть хозяина аптеки, — услыхала, как сквозь сон.
— Ихь бин... это ешть я, герр официр, — засеменил к посетителям Карл Иванович.
Тот из них, кто спрашивал хозяина, вскинул руку к козырьку фуражки, назвал себя:
— Поручик Синявский.
Второй ограничился лишь тем, что молча козырнул.
— Вот, — сказал Синявский, протягивая Шульцу рецепт. — Лично для Александра Васильевича.
Теперь и второй разжал тонкие губы:
— Полагаю, это будет сделано вне всякой очереди?
— О, да. — Лене, показалось, будто старик даже подпрыгнул. — О, да.
— И качество, надо думать, тоже будет обеспечено? — при этом офицер как бы невзначай коснулся рукою кобуры револьвера.
Старик судорожно подвигал кадыком, проглотил слюну и, так ничего и не сказав, прижал молитвенно к груди трясущиеся руки. Офицер усмехнулся, перевел глаза на Синявского:
— Он все понял, Серж, мы можем идти.
Лене было известно, что почтеннейший Карл Иванович в друзьях у генерал-лейтенанта Дитерихса — военного министра в правительстве Колчака; об этой дружбе, без сомнения, осведомлены и офицеры, и коль скоро позволяют себе этакую бесцеремонность, можно думать, что они пользуются покровительством самого адмирала.
Подрагивая щеками, хозяин проводил посетителей до выхода, почтительно придержал дверь.
— О, майн готт, — бормотал при этом сокрушенно, — о, мой бог, какое ершюттерюнг, какое нешчаштье.
Лена позволила себе облегченно вздохнуть, вышла из-за пульта.
— Что, Карл Иваныч, нашему скромному заведению, как я поняла, предоставлен шанс войти в историю?
Тот, подглядывая за удаляющимися офицерами через застекленный верх двери, предостерегающе приложил к губам палец.
— Да не услышат они нас, — успокоила Лена.
Старик все же подождал, пока офицеры повернут за угол, проговорил с придыханием:
— Адмираль... Какое ершюттерюнг...
— Скажите же, в конце концов, что с ним?
— Шердечные приштупы. — Протянул Лене рецепт. — Цито.
Но тут же спохватился:
— Найн, цитишшимо.
Она и сама понимала, что это один из тех случаев, когда лекарство должно быть приготовлено наисрочнейшим образом. Цитиссимо. Иначе потом не миновать неприятностей, а то и ареста.
Пробежала глазами латинский текст: состав знакомый, в эти бурные, наполненные чрезвычайностями дни то и дело приходилось готовить для горожан «что-нибудь от сердца».
Состав знакомый, хотя есть и новая добавка. Одна добавка, обладающая сосудорасширяющим действием.
Одна добавка. Одна. А что, если?.. В самом деле, почему бы не присоединить к ней еще одну?
Не отрывая глаз от рецепта, прошла к себе за пульт. Мысли, торопя друг дружку, устремились беспорядочной толпой вслед за вопросом: почему бы?..
Нет, действительно, почему бы не воспользоваться случаем, который сам дался в руки? Ведь если в состав микстуры ввести тот же, к примеру, стрихнин, ни вкус, ни цвет лекарства не изменятся...
— Битте шен, Элен, — неслышно приблизившийся хозяин ухватил крючковатыми пальцами ее локоть, — очшень прошу: вниманий, вниманий, нох айн маль вниманий.
По-видимому, до такой степени отсутствующим было выражение ее лица, что старик поневоле забеспокоился. Лена опамятовалась, сказала:
— Не переживайте, Карл Иваныч, состав знакомый, ничего сложного.
— Зато пациент шлёжный.
И, копируя офицера, похлопал рукою по воображаемой кобуре. При этом улыбка, которой сопроводил свой жест, была скорее не шутливой, а жалобно-просительной. Лена тоже улыбнулась в ответ, постаравшись изобразить бодрость и уверенность в себе.
— Не переживайте, — повторила. — В грязь лицом не ударим.
А про себя добавила: «Особенно если пойдем ва-банк».
Шульц ушел к себе — на жилую половину аптеки. Лена осталась с глазу на глаз со своими мыслями и с десятками склянок, в которых хранились медикаменты. В том числе и стрихнин. Внутренняя дрожь, что охватила ее, когда пришла мысль о стрихнине, сейчас пробилась наружу. Лена никак не могла ее унять.
Когда-то еще представится — и представится ли? — подобная возможность, было бы непростительно упустить. Но имеет ли она право решать этот вопрос самостоятельно, единолично?
Постояла у окна, обращенного к улице. Редкие прохожие мельком взглядывали на нее и спешили дальше. Ни одного знакомого лица...
Посмеялась над собой: не наивно ли надеяться, что именно теперь кто-то из товарищей вздумает прогуливаться под ее окном?
Перебрала в уме возможные варианты решения задачи, остановилась на самом простом и, пожалуй, наиболее надежном: надо во что бы то ни стало отлучиться из аптеки. Найти предлог, который не вызвал бы подозрений у хозяина. Подозрений и нареканий, что она затягивает приготовление микстуры.
В качестве одного из компонентов в рецепте значился диуретин — та самая сосудорасширяющая добавка. Это белый мелкокристаллический порошок, весь его запас хранился у них в небольшой банке с притертой пробкой. В стеклянной банке с притертой пробкой.
Лена вынула пробку, положила на стол, а банку подняла, как могла, высоко и выпустила из рук.
Банка не разлетелась, против ожидания, на мелкие осколки, а с глухим стуком осела, растрескавшись, вокруг белой горки порошка на паркетном полу. Его можно было легко собрать, диуретин, собрать и пустить в дело. Тогда она протянула руку к подставке, на которой выстроились в ряд пустые тонкостенные колбы, зажмурилась и сдавила ближнюю колбу в кулаке. Стекло податливо хрустнуло.
Замерла в ожидании боли, но нервы были так напряжены, что боль не почувствовалась, только ладонь стала горячей и влажной. Разняла пальцы, подержала руку над горкой диуретина: он тотчас окрасился кровью. В состав лекарства такой не введешь.
На шум прибежал Карл Иванович. Увидев кровь, заохал, запричитал, и Лена, словно спохватившись, ощутила вдруг боль, у нее закружилась голова. По-настоящему. Чтобы не упасть, она даже была вынуждена опереться здоровой рукой на старика.
Все получилось очень естественно. Охая, он помог Лене дойти до дивана, сразу начал хлопотать над раной — извлекать стекло, обрабатывать спиртом, йодом, бинтовать.
Лишь покончив со всем этим, спохватился, что безалаберная девчонка, у которой все валится из рук, самым ужасным образом подорвала репутацию аптеки: без диуретина не приготовить микстуру, и кто знает, чем это теперь кончится.
— О, майн готт.
Лена с решительным видом сбросила халат.
— Сбегаю в аптеку медицинского общества: у них наверняка найдется щепотка диуретина. Только черкните два слова господину Морицу.
Оказавшись за дверью, кинулась раньше не на Атаманскую, не к Морицу, а в Казачью слободу — в столярную мастерскую, где работал один из омских подпольщиков Озолин. К нему у нее была явка на случай, если возникнет срочная необходимость связаться с партийным комитетом.
В мастерской, кроме Озолина, застала еще столяра — пожилого, незнакомого ей человека.
— Хотела насчет ремонта письменного стола поговорить, — обратилась к Озолину.
— Ремонт не по нашей части, дамочка, — Озолин скосил глаза на своего напарника, что означало: здесь откровенность противопоказана. — Новое бы что сделать — это с нашим удовольствием.
Лена извинилась, покинула мастерскую.
— Опять же все зависит от того, сколько заплатите, — крикнул ей в спину Озолин, а выйдя вслед за нею на крыльцо, спросил встревоженно: — Чего приключилось-то?
Рассказала о рецепте.
— Ой ты, — произнес столяр шепотом, и в глазах у него вспыхнул огонек; однако он тут же притушил его, сказал рассудительно: — Такое должен комитет решать. Вечером передам товарищам.
Лена, пряча за спиною перебинтованную руку, поведала о диуретине.
— Через полчаса я должна быть за своим пультом.
— Н-да...
Снял фартук, приоткрыл дверь, кинул его за порог.
— Что же, идемте, глянем, какой ремонт вашему столу потребен.
А за воротами предупредил:
— Сюда не нужно больше приходить: добудете порошок — сразу к себе, а я через час, не больше, загляну к вам от кашля чего купить. Если в руке будет газета, комитет решил — «Да».
И в продолжение всего того времени, пока бежала на Атаманскую, пока объяснялась там с господином Морицем, которому страсть как не хотелось спасать реноме конкурента, пока, возвратившись к себе, делала вид, что уже составляет лекарство, а на самом деле лишь тянула время и ждала такого желанного теперь лязга входной двери, — в продолжение всего этого времени думала только об одном: может быть, уже сегодня вечером наконец-то отболит и отвалится с тела России эта мерзкая болячка — Колчак.
Наконец, дверь впустила Озолина. Причем без обычного раздражения, почти молчком, будто угадав, что идет Мастер, которому по силам призвать ее к порядку. Столяр обстоятельно потоптался на мокрой тряпке, постеленной у порога, огляделся, прошел к стойке, за которой высился на специальном табурете Шульц.
— Кашель замучил, — сообщил ему, болезненно скривившись. — По целой ночи бухаю.
— Шухой или ш мокрот? — деловито поинтересовался старик.
— Сухой...
Не вставая с места, старик дотянулся до полки, где стояли бутылки с готовой микстурой, назвал цену. Столяр расплатился, повертел в руках не нужное ему приобретение и направился к выходу.
Еще в первый момент, как только он переступил порог и принялся вытирать ноги, Лена убедилась: явился без газеты. Однако до последней минуты теплилась надежда: может, держит в кармане, а вот сейчас достанет, чтобы сунуть на ее место бутылку. Это будет такой оправданный жест.
Увы, газета на свет не появилась, столяр ушел. Лена с трудом удержалась от безрассудного шага, хотелось броситься следом, спросить: почему? И хорошо, что удержалась, хозяин и без того глядел на нее с удивлением: чего ради так заинтересовалась заурядным посетителем?
«Нет». Что же, ей остается лишь выполнить партийный приказ. Видимо, у комитета есть какие-то соображения на этот счет, соображения, достаточно веские для того, чтобы оставить ненавистному правителю Колчакии жизнь.
И тут Лену осенило: можно ведь приготовить лекарство в небольшом количестве — столько, чтобы через пару дней возникла надобность повторить заказ. А за это время она свяжется с комитетом, выяснит мотивы решения и, возможно, сумеет переубедить товарищей.
Так и сделала. И, едва управилась, дверь известила: пришли за лекарством.
На этот раз офицеры (опять примаршировали оба-два) ни о чем не спрашивали, просто молча уставились на старика. Тот поспешно вскочил, но ничего не смог им сказать: уставился в свою очередь на Лену.
— Микстура готова, — сообщила она, приклеивая к флакону рецепт.
Синявский повернулся к ней, но спутник сказал:
— Я возьму, Серж.
Забрал у Лены флакон, взболтнул содержимое, посмотрел на свет.
— Здесь на два дня, — пояснила Лена. — Потом приготовим свежий состав.
Офицер, никак не отреагировав на ее слова, развернул только что приклеенный к флакону рецепт, мельком взглянул, бросил через плечо Шульцу:
— Здесь нет подписи того, кто готовил лекарство.
— О, о, йа, йа, — засуетился старик и окликнул: — Элен...
— Да, пожалуйста, — отозвалась она, ставя в уголке рецепта подпись; при этом рука ее помимо волн дрогнула, и Лена, испугавшись, что офицер обратит на это внимание, поспешила отвлечь его: — Принимать в зависимости от состояния, нижний предел — пятнадцать капель на прием, верхний — двадцать пять. С водой, естественно.
Офицер козырнул (не то в знак благодарности, не то прощаясь), однако Синявский, шагнув к нему, придержал за рукав, попросил флакон и, возвращая Лене, приказал:
— Отмерьте высшую дозу. Хотя бы в этот вот сосуд, — кивнул на мензурку, стоявшую перед Леной; криво усмехнулся, добавил: — Без воды.
Она вскинула недоуменно брови, но смолчала — принялась послушно отсчитывать капли. К пульту засеменил встревоженный Шульц.
Когда в мензурку упала, наконец, двадцать пятая капля, Синявский буркнул, позволив себе перейти на «ты»:
— А теперь выпей.
Она опять вскинула брови:
— Я?
— Пей, пей.
Пожала плечами, выцедила в рот содержимое мензурки.
— О, майн готт, — учащенно задышал ей в затылок старик.
Хотела сказать ему, что пугаться нет повода, что лекарство составлено в строгом соответствии с прописью, но горечь во рту свела челюсти.
«Интересно, смогла бы заставить себя выпить, будь здесь стрихнин?»
Видимо, при этой мысли кровь отхлынула от лица, потому что Синявский, пристально за ней наблюдавший, вдруг спросил:
— Страшно?
— Горько, — выдавила, отворачивая лицо.
— Выпейте воды, — разрешил он, снова переходя на «вы». — И прошу не обижаться: служба.
— Найн, найн, — поспешил за нее ответить старик. — Обида нихьт. Приходить цвай день швежий шоштав.
— Придем, если понадобится, — козырнул Синявский. — Кстати, рецепт пока пусть останется у вас.
Понадобилась ли новая порция микстуры, Лена так никогда и не узнала. Как не смогла осуществить и свое намерение — связаться с подпольным комитетом партии. И прошло много, много дней, прежде чем представилась возможность узнать причины, по каким комитет принял решение ничего не подмешивать в снадобье, предназначенное для адмирала.
А произошло вот что. Из Челябинска, для связи с омской большевистской организацией, приехала молодая подпольщица Рита Костяновская. Она и раньше наезжала в Омск, и все сходило благополучно. На этот раз, однако, связную выследила колчаковская контрразведка, и на всех явках, где успела побывать Рита, произвели аресты. Обыски и аресты.
Кроме самой Риты, схватили Масленникова, Рабиновича, Лесного, Ковригину. Арестовали и Лену.
Найти у нее ничего не нашли, единственной уликой было посещение Риты.
— Зачем приходила Костяновская?
Этим начался допрос. Она не сомневалась, что ротмистр Злобин допытывался об этом у всех подпольщиков. Как отвечали товарищи, ей, само собой, известно не было, свой ответ обдумала заранее.
— Как же ей было не навестить меня, если мы знакомы еще по курсам. Она фармацевт, и я фармацевт.
Следователь стоял у окна, смердил самонабивной папиросой.
— Она фармацевт, и ты фармацевт, — повторил, стряхивая пепел прямо на подоконник, и в тон продолжил: — Она большевичка, и ты большевичка...
— Рита — большевичка?
Постаралась удивиться как можно натуральнее, однако ротмистр лишь угрюмо хмыкнул, напустил в недокуренную папиросу слюны и бросил все на тот же подоконник; там скопился уже добрый десяток таких мокрых недокурышей.
— Ты что же, паскуда, спектакли решила разыгрывать?
Сунул руки в карманы, подошел вплотную.
— Что тебе известно о Раухгялло?
Такого вопроса Лена не ждала.
— Ничего не известно, — ответила она без тени притворства, потому что и на самом деле впервые услышала эту фамилию (лишь позднее узнала, что под нею скрывался Масленников).
Следователь вынул руки из карманов:
— Я тебя сейчас та-ак уделаю, что ты отсюда на бровях поползешь.
Привести угрозу в исполнение помешал какой-то тучный господин с порыжелым портфелем в руках. Просунувшись в узкую для его габаритов дверь (но не переступая порога), он позвал:
— Могу я отвлечь вас, господин ротмистр, на одну, что называется, минуту?
— А, господин Пахомов. Слушаю вас.
— С вашего позволения, голубчик, Азмидов-Пахомов. Да-с. Но суть, что называется, не в этом: мне бы тет-а-тет.
Следователь вышел в коридор. О чем там велась беседа, для Лены осталось тайной, только возвратился он другим человеком.
— Кажется, мы погорячились с вами тут немного? — растянул в улыбке жесткие губы. — Прошу не обижаться: служба.
От кого-то она уже слышала эти слова: «Прошу не обижаться: служба».
Да, все правильно: их произнес поручик Синявский. Там, в дотюремной жизни. И произнес, подобно ротмистру, тоже после того, как нагадил в душу.
Но ротмистр не позволил предаваться воспоминаниям — положил перед нею чистый лист бумаги, протянул карандаш:
— Не сочтите за труд: мне нужен ваш автограф.
Недоумевая, покрутила в руках карандаш, подняла на ротмистра глаза:
— А вы после настучите тут на пишущей машинке любой нужный вам текст, под которым окажется моя подпись?
Он пожал плечами, посоветовал:
— Можно расписаться здесь вот, вверху...
Она тоже пожала плечами, поставила подпись. В левом верхнем углу, наискосок.
Ротмистр удовлетворенно кивнул, достал из кармана какую-то бумажку, положил на стол, расправил. Лена узнала... адмиральский рецепт, на котором расписалась тогда в аптеке.
Догадалась: рецепт перекочевал к ротмистру из портфеля, который она видела в руках господина с двойной фамилией. Оставалось лишь загадкой: каким образом оказался он в том портфеле? И еще озадачило: для чего потребовалось проверять подлинность ее подписи?
— Знаком вам сей документ?
— Что с адмиралом? — вскинулась вместо ответа, ошарашенная пришедшей вдруг мыслью: адмиралу подсунули взамен приготовленной ею микстуры какое-то зелье, кто-нибудь из его же приближенных подсунул, а теперь пытаются прикрыться этим рецептом. — Адмирал жив?
Ротмистр усмехнулся, успокоил:
— Их превосходительству лучше.
Спрятал рецепт в карман, пододвинул ей ногтем мизинца листок с автографом:
— Можете уничтожить.
Вызвал охрану, приказал:
— Проводите в камеру.
И ей:
— Надеюсь, останемся друзьями, мадемуазель?
Лену проводили в камеру. Не увели, а именно проводили, оказывая знаки внимания, на которые никак не могла рассчитывать подследственная.
Она недоумевала. Недоумение удвоилось, когда надзиратель, запирая дверь камеры, шепнул:
— Теперь уж до суда, надо думать, не потревожат.
Суд? Неужели колчаковцы на этот раз снизойдут, вопреки своему правилу, до организации судебного процесса над беззащитными жертвами?
Скоро стало известно: арестованные большевики и впрямь предстанут перед военно-полевым судом. Соблюсти видимость законности колчаковцев понудила резко осложнившаяся обстановка на фронте, что сразу отразилось на барометре настроений тыла.
В своей игре в законность власти пошли столь далеко, что разрешили привлечь к участию в процессе представителей защиты. Среди них Лена увидела в день суда знакомое лицо: тучного господина, который наведывался в тюрьму и вызывал в коридор следователя.
«С вашего позволения, голубчик, Азмидов-Пахомов», — вспомнилось ей.
Оказалось, это известный в Омске адвокат, которого, наряду с другими адвокатами, наняли оставшиеся на свободе товарищи.
Когда колесо судебной машины докатилось до Лены, господин Азмидов-Пахомов, взяв слово, не стал слишком подробно расписывать ее биографию, перечислять достоинства — всю защиту он построил на рецепте. На том самом адмиральском рецепте, который он уже однажды использовал, чтобы воздействовать на следователя.
Эффектным жестом выхватив его из недр заношенного портфеля, адвокат патетически воскликнул:
— Вы только вдумайтесь, господа, в такой факт: моя подзащитная держала, что называется, в руках жизнь Верховного правителя и не злоупотребила имевшимися у нее возможностями. Возможностями, что называется, для диверсии. Для самой страшной диверсии. Так можно ли говорить о какой-то причастности этой девицы к большевикам?..
Конечно, наивно было надеяться пронять членов суда одной голой патетикой, пришлось отвечать на вопросы, связанные с историей ее взаимоотношений с Ритой Костяновской, с другими товарищами. И однако факт безукоризненного приготовления лекарства для адмирала оказался на весах правосудия той малостью, благодаря которой чаша весов склонилась в ее пользу.
Впрочем, и по поводу рецепта не обошлось без вопросов.
— Чем можете доказать, — спросили у адвоката, — что именно ваша подзащитная готовила лекарство по этому рецепту?
Голос человека, задавшего вопрос, показался Лене знакомым, она метнула взгляд в сторону стола, за которым расположились члены суда, и лишь теперь разглядела среди них поручика Синявского. Он как раз и заострил внимание на истории с рецептом: подавайте ему, видите ли, доказательства!
Подмывало крикнуть: «Не на ваших ли глазах, господин поручик, я расписывалась на рецепте в аптеке Шульца?»
Не крикнула. Сдержалась.
— Чем можете доказать? — не отступал поручик.
— На рецепте есть подпись фармацевта, готовившего лекарство. Это подпись моей подзащитной.
— Вы проверили подлинность подписи?
— Нет, я не занимался такой проверкой...
Азмидов-Пахомов вновь порылся в портфеле, извлек лист бумаги, помахал им над головой.
— Я не занимался такой проверкой, это сделал господин Злобин, ротмистр Злобин, который вел следствие по данному делу. Вот его заключение.
Похлопал пухлой ладошкой по обвислому боку портфеля, объявил:
— И вообще, господа, у меня документирован каждый шаг подзащитных. Каждый шаг каждого из моих подзащитных. Впрочем, как и всегда.
Лене вынесли оправдательный приговор.
Вынесли оправдательный приговор, тем не менее из-под стражи в зале суда не освободили. Препроводили в камеру, где и оставили до утра.
Утром, перед тем как ей покинуть тюрьму, Лена вдруг услышала свое имя, тихонько произнесенное кем-то за окном камеры. Привстала на цыпочки, ухватилась руками за решетку, но ничего не увидела. Однако снаружи, видимо, заметили ее руки, и сквозь прутья решетки пролетел завернутый в бумагу камушек. Догадалась: весточка от кого-то из приговоренных к смерти.
С ней прощалась Рита: «Нас расстреляют на рассвете, и когда к тебе попадет эта записка, меня уже не будет. Ухожу спокойно, была готова к этому. Маме не пиши, пока не придут наши. А может, съездишь потом? Хорошо бы побыть возле нее два-три первых дня, пока смирится с утратой, я ведь у нее одна...»
Лена рвала записку на мелкие клочки и проглатывала вместе со слезами.
Вскоре ее выпустили.
А под вечер к ним домой прибежала Валя Ямпольская, жена подпольщика Парникова, и сообщила, что в контрразведку попали какие-то новые сведения, уличающие ее в подпольной работе.
— Как удалось узнать об этом?
— Мой говорит: записка есть...
— Какая записка, от кого?
— Один из членов суда вроде бы к тебе сострадание поимел.
— Что же не принесла?
— Мой побоялся: вдруг схватят меня дорогой, обыщут — человеку за эту записку расстрел.
Лена перебирала мысленно членов суда — все это были колчаковские офицеры, перебирала в том порядке, как удалось их запомнить: нет, ни один не подходил в ее представлении на роль спасителя подпольщицы. Кого же благодарить за подаренную жизнь? Может, все того же Азмидова-Пахомова?
— Кстати, я все думаю: как попал к адвокату адмиральский рецепт? И кто надоумил сыграть на нем?
— Чего не знаю, того не знаю. Для наших все это с рецептом тоже неожиданностью было. После суда говорили с адвокатом, он будто бы рассказал, что ему подбросили письмо — в письме и был рецепт. А кто подбросил, он даже и предположить не может.
— Неужели Шульц додумался?
— Навряд ли... Ой, вспомнила: мой рассказывал про записку про эту — в ней подпись занятная: «Патриот России». Так мой говорит, что письмо подброшенное этак же было подписано.
— Тогда это не Шульц, он патриот Германии, Россию — старую Россию — презирал, новой боится. Да и, потом, эта записка: Шульц не вхож в контрразведку, а значит, не мог знать, что мне вновь угрожает опасность.
— Я и говорю — навряд ли. Он, поди, от страха за свою шкуру сто раз помер, когда узнал, что тебя арестовали.
— Ладно, после выяснится, кто решил мне помочь, сейчас не время гадать, надо спасаться. Спасибо тебе, Валечка, что предупредила.
— Не мне — тому «Патриоту» спасибо говори.
Наскоро собравшись, Лена огородами выбралась на окраину Омска, к давним друзьям матери. Около полуночи наведалась Валя, принесла известие: за Леной действительно приходили колчаковские жандармы и, не застав, установили слежку за домом и пошли с обысками по квартирам предполагаемых друзей.
Кто мог гарантировать, что им неизвестно о существовании семьи, которая дала ей сейчас приют? А застань они ее здесь, последствия известны: за укрывательство — расстрел.
Все же до утра ее уговорили остаться, а утром прибежал незнакомый парень в одежде железнодорожника и, не давая себе труда представиться, спросил:
— На фронте была?
— Нет пока. А что?
— Тогда расскажу, как там спасаешься, когда начинают снарядами лупить: норовишь в свежую воронку укрыться, второй раз туда снаряд не скоро угодит...
Она поняла: надо укрыться в доме, где уже побывали с обыском. Железнодорожник назвал один из таких домов.
— А после ладим тебя замуж выдать, все вроде бы на мази.
— Замуж? Но я...
Он невольно рассмеялся:
— Чего напужалась так? Мы же на тот предмет только, чтобы через колчаковский догляд проскочить.
Товарищи нашли коммерсанта, обиженного колчаковцами, — те реквизировали у него партию мануфактуры. В стремлении хоть чем-то досадить им он соглашался выступить в роли мужа большевички и вывезти ее в Забайкалье, куда направлялся по торговым делам. Такое замужество было приемлемо.
— А как познакомлюсь с ним?
— На перроне придется. Перед отходом поезда. Раньше рискованно объявлять себя.
Лене завили и покрасили волосы, она насурьмила брови, нарумянила щеки — в таком виде, всю расфуфыренную, доставили за пять минут до отправления поезда на вокзал. Купец, молодой еще, только какой-то рыхлый, не полный, а именно рыхлый, топтался подле вагона, нервно сцепив за спиною руки.
— Ну, муженек мне достался! — набросилась на него. — Куда ты засунул мои ночные туфли? Искала, искала...
«Муж» отчего-то смутился вдруг или испугался (понимал же, надо думать, чем грозил ему в случае провала этот спектакль) и позабыл, как видно, приготовленные заранее слова. Стоял навытяжку перед нею, все не вынимая из-за спины рук.
Лена увидела, что на них с любопытством воззрился проводник, поняла: дальше тянуть эту немую сцену нельзя.
— Впрочем, вполне возможно, я сама положила их в тот большой чемодан, — взяла «мужа» под руку, повернула лицом к тамбуру. — Надо посмотреть под твоими сорочками.
Это вывело коммерсанта из состояния шока, он забормотал, подыгрывая:
— Разберемся, разберемся, вот сядем в поезд и во всем разберемся.
Вошли в вагон. Лена встала к окну, оглядела перрон: ничего подозрительного.
Гулко дзонкнул станционный колокол, паровоз ответил длинным гудком, и колеса начали свою бухгалтерию — подсчет стыков. У Лены было такое чувство, точно с каждым оставленным позади рельсовым звеном раскручивается на один виток, ослабевает пружина, что держала ее в напряжении все последние дни.
— А я вас как будто знаю.
Вздрогнув, обернулась на голос: перед нею стоял колчаковский офицер — тот, что приходил вместе с поручиком Синявским за лекарством для адмирала. Глядел на нее с ожиданием, на губах пританцовывала полувопросительная улыбка: видно, не был до конца убежден, что не обознался.
Она сметалась, не зная, как поступить, но тут увидела в проеме двери посеревшее лицо «мужа» и поневоле нашлась:
— Извините, ради бога, я должна помочь мужу распаковать вещи. Позвольте представить...
Получилось так, будто она и не опровергает возможности того, что им доводилось прежде встречаться, в то же время и не выказывает желания подтвердить знакомство.
Офицер развернулся на каблуках, снисходительно козырнул купцу. Можно было ждать, что на этом интерес к молодой чете исчерпает себя и офицер оставит их в покое, однако что-то продолжало его удерживать возле них.
Лена лихорадочно искала предлог отделаться от опасного попутчика. Хотя бы на какое-то время, чтобы собраться с мыслями, выработать тактику поведения. В это время в конце вагона выглянул из купе еще один офицер, позвал тоном капризной девицы:
— Николя, коньяк стынет...
Она узнала поручика Синявского. И подумала обреченно: «Ну, этому-то определенно известно, что на меня розыск объявлен... А нафуфырилась, как видно, мало, и если один распознал, так и от второго не утаиться».
— Сколько можно ждать! — воскликнул Синявский, не удостоив, к счастью, Лену даже мимолетным взглядом.
— Иду, — откликнулся офицер, все не расставаясь с полувопросительной улыбкой, потом вскинул, наподобие лошади, голову, сказал, обращаясь к Лене: — Я не говорю до свидания, мадам, мы же теперь, как говорится, в одной лодке.
Оставшись наконец наедине с «мужем», Лена не удержалась — выговорила:
— Право, у вас не было повода так пугаться.
— А кто первый испугался? — урезонил он ответно.
— Это обращало на себя внимание?
— Не знаю, заметил ли что-нибудь сей господин, а мне, человеку близкому... То есть я хотел сказать, что, поскольку теперь связан с вами...
Запутавшись, смущенно улыбнулся и счел возможным признаться:
— Я ведь не женат, так что не очень-то умею играть роль супруга.
«Кажется, вполне порядочный человек», — подумалось ей, а вслух она сказала:
— Сдается мне, вам и не потребуется это умение.
— Намерены покинуть поезд?
В голосе у него прозвучала тревога, и она искренне посочувствовала:
— Угораздило же вас «породниться» со мной!.. Впрочем, можно будет, наверно, перейти вам в другой вагон — там же не будут знать, что вы были «женаты»?
— Попытаюсь, если что.
— А вообще-то, чего мы начали паниковать раньше времени? Поглядим по обстановке, может, еще и продолжим наше путешествие.
Открыла чемодан, достала дорожный костюм.
— Мне бы переодеться...
— О, пардон, я должен был сам предложить вам это. Пойду в тамбур покурить.
Через какую-то минуту после его ухода дверь купе вдруг чуть откатилась (Лена не догадалась повернуть задвижку), в образовавшуюся щель влетел бумажный комочек, упал к ее ногам. Подумалось: купец вернулся из тамбура, позабыв в купе портсигар или не захватив спичек. Расправила листок, вгляделась: латынь!
— Ого! — произнесла машинально, все еще думая, что перед нею послание купца.
Латинскими оказались только буквы, текст был русским (за исключением первого слова):
«Citissimo! Naidite povod soiti, tut opasno!»
Порвала записку, огляделась и, не придумав, куда выбросить, сунула в рот: самое надежное — проглотить!
«Мне бы переодеться», — передразнила мысленно себя, удивляясь, как могла позволить такое благодушие, до такой степени расслабиться.
Нет, она не задавалась вопросом, кто, рискуя жизнью, протянул ей соломинку надежды, понимала: не на этом сейчас надлежит сосредоточиться.
Первой большой станцией на пути была Татарская, тут Лена и решила расторгнуть недолговечный срой брак («муж» внял совету: договорился о переходе в другой вагон, уплатив проводнику). Она пожертвовала, кроме «мужа», еще и чемоданом, забрав из него самое необходимое: чемодан мог привлечь внимание, ведь она покидала вагон как бы для того только, чтобы прогуляться.
Получилось все достаточно просто: смешалась с толпой пассажиров, высыпавших на перрон, и протиснулась в здание вокзала; отсюда имелся выход на привокзальную площадь — Лена, озираясь, юркнула за дверь.
Площадью это пространство можно было назвать лишь по статусу, от жилой зоны вокзал отделяла обыкновенная, не очень широкая улица. И все же пересечь ее до отхода поезда Лена не рискнула, затаилась на крыльце.
Потянулись томительные минуты ожидания. Холод, сковавший все внутри у нее в тот момент, когда прочла в купе записку, теперь пробился наружу, она никак не могла унять расходившуюся челюсть и, чтобы не клацать зубами, зажала рот ладонью.
Внезапно дверные петли предостерегающе лязгнули, заставив вспомнить аптеку Шульца, кто-то шагнул, притопнув каблуками, на дощатый настил крыльца. И остановился подле нее. Было слышно размеренное дыхание.
Еще крепче зажав рот, скосила глаза: тонкие пальцы, разминающие папиросу, бледный огонек спички, крутые завитки дыма... Наконец решилась перевести взгляд на лицо: предчувствие не обмануло, рядом стоял поручик Синявский.
«Выследил!» — было первой мыслью. Соломинка оказалась всего лишь соломинкой, напрасно она за нее ухватилась. И сразу перестало колотить, почти спокойно ждала: сейчас отконвоирует в вагон.
Поручик, однако, ни разу не взглянул на нее, он попросту не обратил, как видно, внимания, что кто-то еще есть на крыльце. Дождался колокола, щелчком отбросил недокуренную папиросу и скрылся за дверью. Скрылся, так и не дав себе труда поглядеть вокруг.
Поезд вскоре ушел. Станция опустела. Не слышно стало ни гомона голосов, ни топота ног. Но Лена еще долго не могла отлепиться от стены, боялась — не будут держать ноги.
В Татарской оставалась до прихода Красной армии. Красная армия двигалась вдоль Транссибирской магистрали на восток, куда откатывалось под ее ударами колчаковское воинство.
Лену взяли в санитарный поезд, с ним дошла до Иркутска. В Иркутске и кончилась се армейская служба. После того как был предан суду и расстрелян человек, для которого она готовила в свое время снадобье в аптеке Шульца.
И вот — возвращение в Омск, встреча с Тиуновым. Список бывших колчаковских офицеров.
«Погляди: вдруг об кого споткнешься».
— С ними уже состоялся какой-то разговор? — спросила Лена, еще раз просматривая список. — Все дают согласие служить в нашей армии?
— Дело же добровольное, — пыхнул самокруткой Тиунов. — Исключительно по желанию. И еще: мы попросили тех, которые готовы пойти к нам, написать о себе. Как и что, дескать, тили-матили, было, когда служили у Колчака. Написали. Потом был отбор.
— И что же написал Синявский? Я имею в виду колчаковский период.
— Знаешь, вроде бы без утайки. И без того, чтобы на кого-то валить свои грехи, за спиной покойного адмирала не прячется. Нет этого. Только насчет суда над нашими — ну, что в судействе участвовал — ни полслова.
— Возможно, не придал этому факту своей биографии должного значения? Или посчитал свою роль там слишком незначительной. У них ведь все заранее было предопределено, только меня и удалось каким-то чудом выцарапать.
— Рецепт помог, тили-матили, если бы не это, каюк бы и тебе.
Лена вновь вернулась памятью в те далекие дни, стала расспрашивать Тиунова, почему все же тогда комитет отверг ее предложение подмешать в микстуру для адмирала яд. Тиунов дожег самокрутку, выбросил окурок в форточку, усмехнулся:
— В чем мы тогда ошиблись? Мы, видишь, считали, что лекарство твое, раньше чем адмиралу дать, проверят на ком-нибудь из денщиков, а они еще проще придумали — тебя попотчевали. По одной этой причине, сама понимаешь, не было смысла затевать. Ну, и другое еще соображение имелось: Колчака вдруг нам сделалось жалко...
Увидел ее недоверчивое недоумение, вновь усмехнулся, принялся рассказывать, какое именно «соображение» заставило членов комитета сказать «нет»: если задуманное осуществилось бы, место омского правителя в тот момент мог занять лишь один кандидат — атаман белобандитов Красильников, жестокий палач недавнего восстания куломзинских железнодорожников. Выбирая из двух зол меньшее, комитет и решил: в данной обстановке, пока не созрели условия для разгрома всей своры, уничтожение одного Колчака нецелесообразно.
— А ты нас тогда про себя костила, поди: недоумки, мол, трусливые, такой случай упускаем! Угадал?
Лена смущенно потупилась.
— Не совсем так, но удивилась, конечно. И собиралась переубедить. До того момента, пока Синявский не заставил с микстуры пробу снять.
— Синявский, — повторил вслед за нею Тиунов, ставя напротив этой фамилии вопросительный знак, — Синявский... Ты это... Ну, в общем, на́ вот тебе бумагу, обрисуй коротко, как и где встречались. В двух словах. Документ чтоб у нас был, опираться было бы на что.
Подождал, пока напишет, просмотрел: годится. Потом спросил:
— Твое-то какое мнение — как нам с ним?
Лена пожала плечами: не ей такое решать.
— Правильно, — согласился с ее молчанием Тиунов, — ты за нас думать не должна, это я так, для порядка спросил. А чего нам-то, тили-матили, придумать? Допрос мы с него, ясное дело, снимем, это само собой. Ну, а если финтить начнет? Очень мне сомнительно, чтобы он про судейство свое случайно умолчал, не придал, как ты говоришь, этому факту должного значения. А допрос — что? Не всякий допрос душу высветит, а нам без ясности нельзя, нам...
Прервал себя, походил, уставясь в пол, по кабинету, кивая в такт каким-то своим мыслям, потом, без какой-либо видимой связи с предыдущим, сказал:
— Слушай-ка, Елена распрекрасная, что бы ты сказала, если тебя в начальство произвели? — не дал ей времени удивиться, сообщил: — Шульц-то твой того, полную ясность в свою биографию внес: драпу дал...
Так Лена узнала, что аптека Шульца стала отныне собственностью государства.
А на следующий буквально день Лену действительно «произвели в начальство»: назначили на должность заведующей этой аптекой. Пришлось заняться, не откладывая, инвентаризацией имущества, составлением описи имевшихся лекарств, подготовкой заявки на препараты, какими надлежало пополнить запасы в первую очередь.
Работа отняла полную неделю. Переведя дух, Лена забежала в ЧК. Точило ее, по-странному точило беспокойство о Синявском: как поведет себя на допросе, какой стороной проявится?
Тиунова не застала — оказалось, сразу после разговора с Леной выехал по срочному вызову в Новониколаевск. Узнала об этом от Гаврилова — с ним познакомил Тиунов во время первого посещения. Гаврилов, похожий на нескладного подростка, был из числа красных командиров, выбитых из строя сыпняком, обедать и ночевать еще ходил в госпиталь и работу в ЧК воспринимал как передышку перед «настоящим делом».
— Уехал и запропастился, — пожаловался он на Тиунова. — На другой же день вернуться обещал, а сам... А тут...
Махнул с обреченным видом рукой, усадил Лену на клеенчатый диванчик, опустился рядом с нею.
— Наказал мне с твоим поручиком разобраться, так мы это...
— Арестовали?
— Расстреляли.
— Как? — вскочила она. — Так вот сразу?
— А когда было нянькаться?
— Но...
— Ты же все написала про него, яснее ясного — контра!
— Но...
— Нет, мы, само собой, допросили его, не так вот с бухты-барахты.
— И что говорил на допросе?
— Что они все в таких случаях говорят: служил в белой армии по долгу присяги, которую дал до революции, к зверствам причастен не был... А еще называл себя патриотом России, говорил, будто помогал по силе возможности нашим избежать ареста... Да что с тобой, ты вся белая стала?
— Это я, — с трудом выговорила она, — это он и мне... А я...
Гаврилов все понял, испитое лицо его болезненно скривилось, он обхватил горячими сухими ладонями ее голову, прижал к груди.
— Как это все, а!
Лена молча глотала слезы. Рита в той предсмертной записке завещала ей свою долю счастья, но она не знала — не могла знать, что на пути к счастью еще столько испытаний.
Шел третий год революции...
Прочно закованный в латы из гипса — свободными оставались руки да голова, — я лежал на спине, тоскливо изучая неровно побеленный потолок, когда дверь отворилась и в палату стремительно и подчеркнуто молодцевато зашагнул высокий старик в снежно-белом халате, со снежно-белой головой и невероятно черными, прямо-таки угольными усами.
— Не для чего иного, прочего, другого пришел я к вам, — произнес он веселой скороговоркой, — а для единого единства и дружного компанства!
— Здрассте, Сан-Палыч! — обрадованно понеслось из всех углов большой комнаты.
— А ну, кто отгадает, — продолжает старик, — в печурке три чурки, три гуся, три утки, три яблочка?
— Духовка, — с ходу взял барьер Игорь Соловьев.
Наши с ним кровати стоят «в затылок» одна к другой, голова к голове, Игорь тоже лежит постоянно на спине, и мы друг друга не видим и еще не знаем в лицо, но голос уже знаком мне во всех проявлениях, на весь диапазон. Судя по голосу, Игорь сейчас улыбается этакой снисходительной улыбочкой.
Только улыбался он, как выяснилось, преждевременно: Александр Павлович отрицательно покачал головой.
— Сожалею, деточка, ваша обычная прозорливость сегодня не сработала... Кто еще желает испытать силы? Приз — самонабивная папироса из довоенного «Любека».
Вынул старинный серебряный портсигар, покрутил, подобно фокуснику, у нас перед глазами, достал вполне всамделишную папиросу. Табачное довольствие в госпитале нельзя было назвать щедрым, при виде ее не только я, надо думать, проглотил слюну.
Ребята принялись наперебой выкрикивать отгадки. Увы, ни одна не попала в цель.
— Закуривайте свою папиросу, Сан-Палыч, — признал общее поражение Игорь, шваркнув у меня за спиною колесиком зажигалки. — Закуривайте и говорите, какую такую печурку придумали.
— Не я придумал — народ: в печурке три чурки, три гуся, три утки, три яблочка — это ружейный заряд.
Подошел к Игорю, задул пламя, а папиросу бережно вложил обратно в портсигар.
— Лично я отдаю предпочтение сорту «Смерть фашистам!»
Знакомый сорт: так в солдатском обиходе именовался табак со странным названием — филичевый; по едучести и зловонию перешибал любой самосад.
— Приходилось встречаться, — сказал я. — На фронте нас снабжали им вперемешку с махоркой.
— О, да у нас новенький! — старик повернулся к моей кровати. — Как зовут-величают?
Я назвался.
— Будем знакомы: Пятковский, Александр Павлович.
И наклонился к моему липу так близко, что я увидел кустики снежно-белых волос, торчавших из носа.
— Откройте рот! — потребовал он неожиданно.
— Зачем?
— Ты дубина, — сообщил из-за спины Игорь. — Сан-Палыч — наш зубной доктор.
Мне стал даже приятен неподдельный интерес, с каким доктор анализировал состояние моих зубов, но я не нашел в себе достаточного энтузиазма, чтобы разделить восторг, когда он закричал:
— Деточка, здесь же целых три пожарных зуба! Кариес в самой нахальной форме!
И — без перехода:
— Как Ваша светлость относится к кошкам?
Я пожал плечами, недоумевая, чего ради старик вспомнил об этих вкрадчивых соглядательницах человеческого бытия.
— Все понятно, — определил Пятковский. — Они вам безразличны.
И так же стремительно, как появился, покинул палату. Я окликнул Игоря:
— Чего это он про кошек?
— Не торопись, узнаешь.
Голос соседа вибрировал в регистре самых ехидных частот. По палате пропорхнул смешок. Я приготовился достойно встретить неизвестную каверзу. Однако воображение не могло даже отдаленно нарисовать ее возможные очертания и габариты.
Минут через десять в палату вкатился махонький столик со стеклянной столешницей, сплошь заставленной скляночками и баночками; среди них высился фарфоровый стакан с торчащими из него железяками — они неприятно поблескивали. Вслед за столиком вышагивала, похрустывая халатом, очень юная девушка с очень серьезным лицом.
Наши с Игорем кровати стояли у стены, обращенной к двери, и мы, повернув головы набок, могли первыми увидеть каждого, кто входил. При появлении девушки со столиком Игорь профальцетил:
— Маме-Лиде наш пациентский физкульт...
Сделал паузу, после которой вся палата выдохнула:
— ...привет!
— И вам всем привет, — спокойно, без тени улыбки ответствовала девушка.
Я не успел спросить у Игоря, почему назвал ее мамой-Лидой: в дверь протиснулся доктор с переносной бормашиной в руках. Он установил возле моего изголовья штатив и, помахав у меня перед глазами знакомым хоботком со сверлом на конце, сказал:
— Прошу любить и жаловать: мощность шесть кошачьих сил.
Игорь вежливо поинтересовался у меня:
— Теперь дошло, что к чему?
Я смолчал: в палате и без того установилась достаточно веселая атмосфера. Мне вот только от этого веселей не стало.
Через минуту шесть кошек Пятковского яростно терзали мою челюсть, а сам он, перекрывая шум машины, рассказывал:
— ...И вот какая обида приключилась с моей, понимаете ли, Пломбой: сама из себя еще собака всех статей, нюх преотличный, а вот зрение... Из-за этого нервозность появилась, поиск совсем не тот стал. И смастерил я тогда Пломбе очки...
— Это собаке-то очки? — спросил, давясь от смеха, кто-то из ребят.
— Совершенно верно, собаке... Не закрывайте, деточка, рот, вы мне мешаете работать!.. Смастерил очки и как только надел, сразу все к ней вернулось: и уверенность, и резвость, и настойчивость в поиске. Словом, стала прежней Пломбой...
— И по лесу бегала в очках?
— И по лесу в очках... Свалятся, бывало, она схватит в зубы — и ко мне: поухаживай, дескать, хозяин, водвори на место... Много разных происшествий из-за этих очков случалось. Один раз зимой... Деточка, зачем вы толкаете под сверло язык?.. Зимой один раз бродим с нею по лесу, вдруг как кинется к какому-то пню, а очки р-раз — и в сугроб. Думаю, сейчас вернется... Сплюньте!.. Вернется, отыщет, принесет мне, чтобы надел, а она даже головы в ту сторону не повернула — делает стойку. Особую стойку: не на рябчика или там на тетерку, а — на зверя...
Александр Павлович выключил бормашину, сунул мне в руки хоботок со сверлом и опустился возле кровати на четвереньки — показать, чем отличается стойка на рябчика от стойки на зверя.
Ребята перестали сдерживаться, я тоже не мог удержаться от смеха, хотя он и походил на смех сквозь слезы.
Серьезными остались лишь двое — сам доктор и мама-Лида. Девушка подала ему ватку, смоченную в спирте, и, поднявшись с пола, Александр Павлович стал обтирать руки, чтобы вновь приняться за мой зуб.
Стал обтирать ваткой руки, и в это мгновение внезапный чих сотряс его тело: как ни часто моют у нас полы, пыль все равно имеется. Старик машинально прижал ладонь с ваткой к носу, а когда отнял, обнаружилось, что ватка почернела, а кончик правого уса сделался... таким же сивым, как чуть поредевшая шевелюра.
Смеяться было вроде неловко, липа у ребят напряглись.
Только мама-Лида осталась невозмутимой.
— Усы, — сказала шефу и достала из кармана зеркальце.
Доктор нимало не смутился.
— Все правильно, — воскликнул, выбрасывая в плевательницу ватку, — это вам не что-нибудь, а спиритус вини ректификати!
Протянул сестре зеркальце, усмехнулся:
— Ничего, вернусь в кабинет, восстановлю, тушь пока в запасе имеется.
Я с внутренним содроганием возвратил ему хоботок бормашины.
— А что же Пломба, так и не нашла свои очки? — напомнил Игорь.
— После-то нашла, конечно, но в этот момент, когда она перед пнем стойку сделала, я ужас как расстроился: не только, выходит, зрения, но и нюха лишилась собака, если на пни кидаться стала... Но тут вдруг Пломба как взлает, как взлает, пень тот (глазам не верю!) вскакивает — и ходу...
— Ну, Сан-Палыч, такого даже Мюнхаузен не придумывал.
— Мюнхаузен ни при чем: пень оказался... медведем. И сидел он — где бы вы думали? — в муравейнике! Видно, с осени кто-то потревожил из берлоги, косолапый набрел на муравейник, решил полакомиться, присел да и заснул прямо на куче.
Так состоялось мое знакомство с доктором Пятковским, медсестрой мамой-Лидой и «шестью кошачьими силами».
Скоро я понял, что никто в госпитале не принимает Александра Павловича всерьез. Я говорю — никто, имея в виду нашу братию, ранбольных, как именовались мы на языке военного времени. В отношениях с остальными врачами у нас неизменно соблюдалась известная дистанция, близкая к той, какая существует между подчиненными и начальством. С Пятковским же, хотя он годился большинству из нас в отцы, все чувствовали себя как бы на равных и порой даже позволяли себе чуточку подтрунить.
Возможно, причина крылась в том, что Пятковский не являлся в наших глазах врачом «основного профиля» — к таковым мы относили прежде всего хирургов, а затем невропатологов и терапевтов, — а возможно, виной тому были охотничьи рассказы старика, без которых не обходился ни один визит в госпитальные палаты.
И еще, наверное, шахматы: он не просто любил эту игру, но прямо-таки болел шахматами и мог сразиться с кем угодно, когда угодно (исключая, само собой, рабочее время) и где угодно.
Страстная увлеченность Александра Павловича охотой и шахматами воспринималась нами как своего рода чудачество, а на чудаков, в соответствии с тогдашним разумением, мы поглядывали чуть-чуть сверху вниз.
У Пятковского, как и у всего медицинского персонала, были определенные часы работы, однако старик не имел, как мы знали, семьи и не спешил вечерами домой. Зажав под мышкой шахматную доску, он обходил палаты, спрашивал:
— Ну, деточки, кого в полковники произвести?
Весь госпиталь знал, что это — призыв сразиться. Впервые услышав его, я поинтересовался, что он означает.
— Со мной играть садишься — на ничью не рассчитывай, — воинственно пошевелил старик крашеными усами, — либо ты — полковник, либо — покойник!
Если призыв принимался, доктор клал рядом с доскою самонабивную папиросу и объявлял:
— Кто выйдет в полковники, тому и приз!
Игре Александр Павлович отдавался самозабвенно, характер у него был истинно бойцовский, только порою подводила излишняя увлеченность ближними целями, из-за чего он пренебрегал, как правило, стратегическим планом боевых действий. И еще подводил иногда девиз: удалой долго не думает!
Как бы то ни было, мне таки случалось отведать превосходного довоенного «Любека».
Наименее счастливо складывались у него, как правило, партии с Игорем. Проигрывал доктор болезненно: весь напрягался, начинал нервно барабанить пальцами по колену, вены на руках и на лбу, словно реки перед ледоходом, вздувались и темнели.
Чтобы успокоиться (и сосредоточиться), принимался напевать:
Побарабанив некоторое время пальцами, тянулся к фигуре, но рука вдруг застывала на полпути, и старик вновь повторял «железнодорожный» куплет.
И так — до той минуты, пока ситуация на доске не понуждала его к безоговорочной капитуляции. В таких случаях произносил надтреснутым голосом:
— Поздравляю вас, деточка, с высоким званием полковника от шахмат!
Наутро после проигранного доктором сражения можно было ждать посещения мамы-Лиды.
— Не у вас ли вчера доктор мат получил? Кто на этот раз полковник?
Установив личность победителя, торжественно подносила марлевый узелок со стеклянными осколками.
— Неделя сроку, — назначала и, похрустывая свеженакрахмаленным халатом, неукоснительно свеженакрахмаленным, покидала палату.
Нам не требовалось ничего объяснять: это Александр Павлович, едва начав рабочий день, успел разбить, нервничая по поводу вчерашнего поражения, какую-то из баночек-скляночек.
Очередной «полковник» знал, что в течение недели обязан любыми путями — через сестер, через нянечек, через шефов ли — раздобыть, какую ни на есть, баночку-скляночку взамен разбитой. Такое неписаное правило затвердилось во взаимоотношениях с медсестрой зубоврачебного кабинета.
Время от времени но инициативе Александра Павловича устраивались, как он именовал их, вселенские турниры. С участием шахматистов из числа всего госпитального народонаселения. Причем не только так называемых ходячих. Те, кто находился на «горизонтальном режиме», скрещивали шпаги с помощью записочек — добровольных курьеров было хоть отбавляй.
Первое место всякий раз забирал с внушительным счетом Игорь. Доктор довольствовался вторым, а то и третьим. И не сетовал.
Еще бы сетовать: второе и третье места не облагались данью, обязательной для всех остальных. Тут следует пояснить, что по установившейся традиции первый призер получал право требовать от участников либо расстараться для него в смысле книжной новинки, либо написать в стенгазету стихотворение на заданную тему, либо спеть на очередном вечере самодеятельности.
В однообразной госпитальной жизни турниры воспринимались как маленькие праздники. Вроде и раны не так мозжили. А старик — тот вообще преображался: усы топорщились, молодцеватая походка становилась прямо-таки юношеской.
В обычное время он приходил играть, захватив самые обыкновенные шахматы — госпитальный культинвентарь. На турнирные партии приносил с собой фигурки из слоновой кости, уложенные в голубой фланелевый «патронташ»: для каждой — свое гнездышко.
Причем белое войско здесь имело полный состав, в черном же не хватало двух солдат, в гнездах лежало по камушку.
— Пешки еще в работе, — нехотя пояснил доктор, когда я обратил внимание на недостачу. — И доска... Доску тоже делают.
В самом деле, потрепанная картонка, хранившаяся в зубоврачебном кабинете, никоим образом не соответствовала фигурам.
Праздничные шахматы Александра Павловича не могли никого оставить равнодушным. Игорь, что называется, зарился на них и как-то раз даже предложил:
— Решайтесь, Сан-Палыч, пока я не выписался: дам домой телеграмму, и через неделю штучный «Зауэр» будет вашим. Стволы — как зеркало, бой исключительной кучности, для такого охотника, как вы, — верх мечтаний!
— Верю, деточка, — отвечал тот, — однако нет на земле сокровища, на которое согласился бы их променять.
Тон не оставлял сомнений: старик не расстанется с этой, видимо, дорогой ему вещью ни при каких обстоятельствах.
Между тем, как ни черепашилось госпитальное время, пришел день, когда нас с Игорем вызволили из гипсового плена. Нам разрешили садиться и, более того, ненадолго опускать ноги на пол, чтобы постепенно приучить их к давлению крови.
Освободившись от гипса, мы получили возможность «познакомиться» — впервые оказались лицом к лицу, увидели один другого. Игорь, оглядев меня, протянул разочарованно:
— Ой, страхи-илда! Для чего тебе понадобилась вместо носа эта картофелина?
И полюбопытствовал:
— А как я тебе?
Мое заочное представление о нем в главном совпало с тем, что увидел: тонкое нервное лицо с умными глазами. Губы не понравились, правда — с этаким капризным изломом.
— Ну, так как я тебе?
— Вполне приличная внешность для инженера-электрика.
Окончив незадолго перед войной Электротехнический институт, он получил назначение на одну из тепловых электростанций Кузбасса. С главными особенностями ее работы я достаточно подробно ознакомился во время ночных перешептываний, когда мы поневоле бодрствовали из-за донимавших ран.
Итак, начали с Игорем осваивать непривычные для нас положения — садиться и опускать ноги на пол. Удивлялись: сядешь — закружится голова, спустишь с кровати даже одну здоровую ногу — точно горсть иголок в кальсонину сыпанули.
Однако обоим уже не терпелось осилить и следующий этап — ходьбу. Официально первая прогулка была обещана не раньше чем через неделю, пришлось действовать контрабандно: братва «организовала» пару костылей на двоих.
Пробные шаги — от кровати до кадки с фикусом, что высилась в центре палаты, — ошеломили начисто забытыми, казалось бы, ощущениями младенчества, ходьбе, как выяснилось, необходимо учиться.
Впрочем, к концу того же дня выяснилось и другое: учебу можно уплотнить. И весьма. Во всяком случае, вечером каждый из нас уже без посторонней помощи и даже без подстраховки мог дошагать до двери и обратно.
Наутро в палату заглянула сестра-хозяйка:
— Банный день, сыночки. За лежачими сейчас придут санитарки, ходячие — в душ на первый этаж.
Услышав это, Игорь потянулся за карандашом и вскоре просунул сквозь прутья в спинке кровати кулак с зажатыми в нем бумажными трубочками.
— Пытай счастье, — предложил. — С «душем» — первая очередь на костыли.
«Душ» достался ему. Ребята пробовали отговорить (предстояло, как-никак, одолеть спуск с третьего этажа), однако безуспешно.
— Я не буду спешить, — успокоил он, — я тихохонько.
И укостылял. А минут пятнадцать спустя его принесли обратно на носилках.
Получилось что? Горе-путешественника все же не отпустили без провожатого, но тот после спуска с лестницы посчитал свою миссию законченной и у дверей душевой покинул подопечного. Дальше события развивались так: Игорь прошел в раздевалку, быстренько сбросил нехитрое госпитальное одеяние и с победным кличем распахнул дверь в моечное отделение. Распахнул дверь, сделал пару шагов и тут вдруг левый костыль, скользнув по мокрому полу, ушел в сторону. Потеряв равновесие, Игорь наступил всей тяжестью на больную ногу. Резкая боль выбила из сознания. Ребята не успели подбежать, бедняга грохнулся на каменный пол.
Дорого обошлось Игорю это предприятие: рассадил кожу на голове, сильно зашиб плечо, а главное — травмировал только что разгипсованную ногу.
Он поступил в госпиталь с ранением в бедро — осколок снаряда раздробил тазобедренный сустав. Пять сложных операций и четыре месяца полной неподвижности помогли оставить парня с ногой, хотя она и укоротилась на целых семь сантиметров. Теперь рентген сулил новые испытания.
Собрался консилиум. Заключение врачей было единодушным: срочная операция.
К этому заключению терапевт добавил: сердце ослаблено, общий наркоз противопоказан. Иными словами, отнималась возможность заслонить Игоря во время операции в полной мере от боли.
Вечером хирургическая сестра объявила Игорю:
— Соловьев, утром не завтракайте, будем готовить вас к операции.
Однако наутро Игорь и не подумал отказываться от завтрака, а, когда я напомнил о просьбе сестры, угрюмо оборвал:
— Не твое дело!
Во время обхода Дей Федорович, начальник хирургического отделения, бросил сестре на ходу:
— Соловьева на операцию.
— А я позавтракал, — сказал Игорь, отвернувшись к стене. — Меня сестра вчера предупредила, а я забыл и позавтракал.
— М-да... — пробурчал хирург, метнув на него сердитый взгляд. — Что ж, перенесем на завтра.
Но на следующий день повторилось то же самое. И на третий день. И на четвертый.
Вечером этого четвертого дня Дей Федорович пришел без обычной свиты, выгнал всех нас в курилку и минут двадцать пробыл в палате с глазу на глаз с Игорем. До чего договорились, никто не знал, только операционная сестра перестала предупреждать моего соседа, чтобы не завтракал.
Игорь теперь по целым дням молчал, почти не притрагивался к еде, лежал с закрытыми глазами, и не понять было, спит или бодрствует.
Несколько раз на протяжении этих напряженных дней заглядывал к нам старик Пятковский. И обязательно приносил очередную охотничью историю из серии похождений сверхнаходчивой Пломбы. Вся палата стонала от хохота, один Игорь оставался безучастным даже в самые острые моменты.
После одного такого представления доктор подошел к Игорю, накрыл большой ладонью его безвольную руку, лежавшую поверх одеяла, и сказал до странного незнакомым голосом:
— Надо держаться, деточка! Всем трудно, всем: война...
Ушел тоже совсем незнакомой походкой: по-стариковски подволакивая ноги. И сразу обратило на себя внимание ранее не замечавшееся: старик, оказывается, носил в госпитале не штиблеты, а такие же шлепанцы, как и мы.
— Чудак, — вздохнул Игорь. — А славный...
Александр Павлович появился через два дня. Никакой истории у него в запасе на этот раз не оказалось, поразил он всех другим:
— А что вы сказали бы, деточка, — обратился к Игорю, — если бы я вызвал вас на матч-турнир?
Игорь слабо улыбнулся.
— Спасибо, Сан-Палыч, за вашу доброту, за ваше... Спасибо, в общем, но как-нибудь потом.
— Всего три партии, — сердись, перебил Пятковский. — А условия... Короче, если выигрыш ваш, получаете в качестве приза мой «патронташ» с фигурами, если же я...
Игорь усмехнулся:
— Что, «Зауэр» разбередил-таки охотничье сердце?
— Нет, деточка, мой приз — право «одного желания». Только договариваемся на берегу: проиграл — не пятиться!
Было непонятно, на что он рассчитывает, для него и ничейный исход в партиях с Игорем — событие.
Игорю же, я понял, казалось неудобным всерьез схватиться со стариком, он, как никто другой, видел, что силы слишком неравны.
— Знаете, доктор, ружьем я еще мог бы рискнуть, а так... Смотришь, проиграю, а выполнить не смогу.
— Констатирую, — доктор оглядел палату, словно призывая всех в свидетели, — констатирую: наблюдается махонькое мандраже.
Игорь приподнялся на локтях:
— Заводите? А вот возьму да заведусь!..
Первую встречу назначили сразу после ужина.
Пятковский явился не один — его сопровождал парнишка лет четырнадцати-пятнадцати, путавшийся в полах больничного халата. Спокойно-серьезное лицо мальчика показалось знакомым, но я не мог припомнить, где встречались с ним прежде. Все стало на свои места, когда Александр Павлович сообщил, что это брат мамы-Лиды.
— Увязался — хоть ты что с ним!
— Будущий гроссмейстер? — улыбнулся гостю Игорь, поудобнее откидываясь на подушках, собранных едва не со всех кроватей. — Похож на сестру, очень. А как зовут?
— Валерий...
Расставили шахматы. Праздничные. Вместо недостающих черных пешек доктор выложил, как и всегда это делал, два темных камешка.
Белые по жребию достались Игорю. Он разыграл излюбленный королевский гамбит — так начинал в свое время многие партии его кумир Капабланка.
Стремительная, дерзкая игра, принуждающая противника танцевать на острие ножа: либо пан, либо пропал.
Старик отвечал обычно на такой вызов смело до безрассудства и нередко уже в дебюте нес урон в «живой силе и технике». Урон, который в конце концов приводил к поражению. Сегодня он тоже было метнулся к одной фигуре, к другой, но... ни за одну не схватился. Больше того, убрал нетерпеливую руку в карман халата. От греха. И надолго задумался.
В конце концов сделал спокойный ход пешкой, принудивший в свою очередь задуматься Игоря.
Сделал ход и скосил глаза назад, на юного спутника, который с самого начала игры занял место у него за спиной. Тот ответил одобрительной улыбкой.
Партия развивалась медленно, без явных преимуществ с той или другой стороны, но от хода к ходу нарастало ощущение, что давят, все сильнее давят черные.
Вот тебе и Сан-Палыч! Видать, таил, придерживал до поры, до такой вот решающей схватки неизвестный нам «резерв главного командования».
Постепенно на доске сложилось положение, когда черным уже можно было переходить в решительную атаку, основные силы сосредоточились в зоне чужого короля. Правда, один из коней все еще оставался на дальних подступах, надо бы подтянуть на всякий случай и его, но на это требовалось три хода. Будь я на месте доктора, плюнул бы на того коня и, не теряя времени, ринулся в атаку.
Старик будто прочитал мои мысли, рука посунулась к ферзю.
— Смелый приступ — половина победы, — раздул усы. — Будет так будет, а не будет, так что-нибудь да будет!
Только до ферзя не дотянулся, точно остановила на полпути неведомая сила.
Случайно мой взгляд упал на Валерку: худенькие мальчишечьи пальцы по-странному пританцовывали, лихорадочно бегали по плечу старика. И сразу успокоились, стоило тому убрать руку в карман халата.
Александр Павлович задумался, потом медленно потянулся к отставшему от основных сил коню. Я следил за Валеркиными пальцами — они с силой вдавились в плечо доктора, словно поощряли: давай, действуй, ты на верном пути!
Александр Павлович шагнул конем. Игорь в ответ подтянул с фланга ладью. Конь сделал еще бросок, и мальчишечьи пальцы, поощряя, вновь впились в плечо старика.
Наконец тот в третий раз поднял эту же фигуру и, не задумываясь, понес к свободному полю рядом со своим ферзем. И не донес: мгновенно на плече у него начался лихорадочный танец Валеркиных пальцев.
Кроме поля, на которое доктор было нацелился, оставалось поблизости свободным еще одно, да только позиция там простреливалась слоном противника. А может, тайный консультант имел в виду пожертвовать коня? Но цель?
Доктор покружил, покружил над доской, вернулся на старое место, замурлыкал:
И вместе с песенкой пришло, как видно, озарение:
— Не дорог конь — дорог заяц! — проговорил весело.
Мальчишечьи пальцы тотчас поощрительно вдавились в плечо.
Белые приняли жертву.
А через три хода стало ясно, что доктор получил возможность слопать за здорово живешь ладью противника и начать решающую осаду короля.
Игорь, видно, тоже это осознал: на крыльях тонкого носа заблестела испарина. И, чего раньше не случалось, вдруг запел, машинально подхватывая знакомую песенку:
Не случалось раньше и такого, чтобы на обдумывание очередного хода наш первый призер потратил без малого пятнадцать минут. Но положение белых оказалось безнадежным.
— Похоже, быть вам сегодня полковником, Сан-Палыч!
Игорь улыбался, а в голосе звучала обида. Поражение захватило врасплох, слишком безоглядно верил он в свою звезду. Правда, впереди оставались еще две партии, но...
Нет, а какой стороной повернулся к свету старик!
И все же я удержался — не сказал про обман. Решил так: перед началом второго тура отзову под каким-нибудь предлогом Валерку, и его подопечный, оставшись без подсказки, сам себя разоблачит.
Встречу назначили на следующий день, однако доктор не появился. Вместо него пришла мама-Лида.
Она была необычно бледна, под припухшими глазами оттиснулась бессонная ночь.
— Я к вам, Игорь...
Тот вскинулся на подушках: никогда прежде сестра не называла кого-либо из нас по имени или фамилии — обращалась подчеркнуто официально: «Больной, не закрывайте рот...», «Больной, возьмите салфетку...»
— Я к вам: доктор просил передать это...
На серое одеяло опустился голубой фланелевый «патронташ».
Поверх легло сложенное солдатским треугольничком письмо.
Она повернулась уйти.
— Постойте, сестра, — Игорь сел в постели, положил руки на «патронташ», — зачем Александр Павлович...
— Сердце, — выдохнула мама-Лида, не дав договорить, — сердце...
Набрякшие веки дрогнули.
Закрыв лицо руками, она выбежала из палаты.
...Мы были не в состоянии поехать на кладбище, попросили маму-Лиду заказать от нашего имени венок. Текст для траурной ленты составили такой:
«Дорогому Сан-Палычу — Человеку, Шахматисту, Охотнику».
— Надо изменить, — сказала мама-Лида, возвращая листок, — доктор не был охотником. Никогда. Придумывал все... В книжках выискивал...
Война взяла у этого человека четверых сыновей. Сообщение о гибели четвертого ожидало его дома после партии с Игорем. Сообщение и вещи сына, присланные из части, где тот воевал.
Среди вещей обнаружились две пешки из слоновой кости. Одна полностью готовая, вторая подверглась лишь предварительной обточке.
В молодости Александр Павлович работал на Севере, и благодарные пациенты подарили ему на память кусок мамонтового бивня. Младший сын доктора выточил из него шахматные фигуры, а уходя на фронт, взял с собою заготовки последних пешек, которые помешала закончить дома война.
Школа как школа: трехэтажное типовое здание с широким устьем входа, с просторными окнами, с традиционным палисадником, обособившим его от улицы. Я не учился здесь, но когда доводится пройти мимо, сердце наливается тяжестью, а глаза ищут седьмое, восьмое, девятое окна (если считать от левого утла) на третьем этаже: там располагалась наша палата.
И еще неудержимо тянут к себе два окна внизу, рядом с раздевалкой: комната тут отдана музею. Если подойти ко второму окну, на маленьком столике у стены можно увидеть плексигласовый колпак, склеенный из отдельных пластин самими ребятами. Колпаком накрыта потрепанная картонка с изображенным на ней шахматным полем, на поле выстроены в боевом порядке фигуры, сработанные из слоновой кости.
А в центре картонки, между противостоящими друг другу рядами войск, лежит тетрадный листок, сложенный треугольничком, — так во время войны складывали фронтовые письма. На треугольничке — ни адреса, ни почтового штемпеля, только надпись: «И. Соловьеву».
Сколько времени прошло с той поры? Счет уже не на годы — на десятилетия, треугольничек пожелтел, бумага, наверное, сделалась ломкой, и вздумай кто-нибудь развернуть... Впрочем, в этом нет надобности: фотокопия, заключенная в рамку, висит на стене над колпаком.
Торопливые строчки, прыгающие буквы:
Солнце не щадило себя.
Впрочем, как и полагалось в этих местах этой порой: на сталинградской земле дозревал июнь.
Надо думать, жара не мучила бы столь сильно, будь на нем вольная, с открытым воротом рубашка, а не этот глухой китель. Парадный маршальский китель с полной выкладкой орденов. Тяжелый, как средневековая кольчуга.
И еще — фуражка, тоже плотная и тяжелая, с массивным, окантованным бронзой козырьком.
— Спечетесь, товарищ маршал, — предупредительно озаботился водитель гостевой «Чайки», одновременно демонстрируя свою распашонку. — По этакой жаре — самое бы то.
Маршал покивал, соглашаясь, но ничего не сказал. Как за несколько минут перед тем ничего не сказал по этому же поводу работникам здешнего исполкома Горсовета, вызвавшимся сопровождать в поездке.
Да и можно ли всем объяснить, что парадный китель сегодня — не стариковская причуда! И надо ли объяснять? Бывают вещи, которые должны приниматься без объяснений.
Вот не спрашивают же, чего ради носится он с букетиком цветов, собранных накануне за городом, на Солдатском поле, и бережно завернутых теперь, стебелек к стебельку, в смоченный водою носовой платок...
Прошел, опираясь на массивную трость, к машине, затиснул большое свое тело на заднее сиденье; снял фуражку, положил в нее цветы и, расстегнув воротник, дотянулся рукой до плеча водителя:
— Как зовут-величают, сынок?
— Петром, товарищ маршал, — с готовностью откликнулся тот. — По отцу Андреич.
— Вот и познакомились, Петр сын Андреев, — достал второй платок, промокнул залысины. —Маршрут известен?
— Мне сказали, на курган доставить.
— Если не возражаешь, сперва к мельнице, а вот после того — к кургану. Не на курган — к кургану.
Моложавый адъютант в чине полковника, занявший место рядом с водителем, скосил на маршала просящие глаза:
— Может, все же...
— Опять ты, Анатолий Иваныч, за свое? — отмахнулся маршал и пояснил водителю: — Полковник, видишь ли, уговаривает подняться на курган в машине.
Водитель, однако, принял сторону адъютанта:
— Это ведь только кажется, товарищ маршал, будто — вот она, вершина...
— По-твоему, я впервой на курган собрался?
— Раз на раз не приходится, раскочегарило сегодня — сами видите. Семь потов сойдет пешком-то. А я бы вас — и эхх!
— Для того и бетонка, между прочим, на вершину проложена, — вставил адъютант.
Маршал молчал, с добродушной улыбкой поглядывая на одного, на второго. Тогда водитель пустил в ход самый неотразимый, в его представлении, аргумент:
— Даже туристы, если в годах...
— Я не турист! — отрубил маршал, сдвигая кустистые брови. — Пока ноги ходят, такого себе позволить не могу.
Откинулся на спинку сиденья, усмехнулся:
— Да и потом, какие мои годы? Подумаешь, девятый десяток разменял!
И, чуть помедлив, поставил своим глубоким басом точку в затянувшейся дискуссии:
— Двинулись!
В сопровождении исполкомовской машины обогнули площадь и в общем потоке городского транспорта перелились в горловину улицы, проложенной по-над берегом Волги. Мимо потянулись магазинные витрины с многоэтажьем квартир над ними.
Маршал скользил взглядом по выставленным в витринах телевизорам, коврам, холодильникам, сервизам, по зазывным улыбкам манекенов, но деловитому многолюдью на тротуарах и невольно возвращался памятью к маю 1943 года, когда Сталинград посетил мистер Дэвис, высокопоставленный гость из США, — возвращался памятью к его словам: «Этот город мертв. Я не знаю такого чуда, которое сделало бы мертвого живым...»
И еще вспоминался деловой совет западных специалистов — не тратить сил на восстановление порушенных сталинградских кварталов, оставить руины как они есть, а новый город поднимать в стороне от них. В соседстве с ними. Дескать, затрат будет вполовину меньше.
Они, эти специалисты, надо отдать им должное, умели считать деньги. Но одними ли деньгами жив человек! Города на Руси во все времена, включая и сочащееся кровью Чингизово лихолетье, не уходили от родных погостов, не покидали руин, вновь и вновь поднимались на фундаментах, заложенных и освященных предками.
Не в этом ли символ неистребимости русского духа!..
Машина вырулила на небольшую площадь, после Победы названную Гвардейской. Открылся, как в кино, кадрик Волги с караваном медлительных барж на стрежне и темнеющей далеко за ними полоской низкого берега; в следующее мгновение все заслонилось башнеподобным сооружением из серого бетона, занявшим добрую треть площади.
Водитель сообщил тоном экскурсовода:
— ...а здесь разместится музей-панорама Сталинградской битвы. Специально под это дело соорудили. — И сбавил на всякий случай скорость. — Выходить будете, товарищ маршал?
Маршал не ответил. Его внимание не задержалось на будущем музее, обошло стороной — сосредоточилось на мертвом остове пятиэтажного кирпичного здания, зиявшего пустыми глазницами окон на самом краю берегового откоса.
Старинная кладка полуразрушенных стен была иссечена тысячами пуль и осколков, щербины в кирпиче казались политыми кровью; сквозь изуродованные оконные проемы чернели обугленные ребра перекрытий; внизу, среди кирпичного крошева и расщепленных досок, тускло отсвечивало из-под слоя пыли битое стекло.
Когда-то в этих стенах день и ночь хруптели жернова — то была главная кормилица предвоенного Сталинграда; войну она встретила под вывеской: «Мельница № 3 им. К. Н. Грудинина». Вывеску снесло взрывной волной на пятые сутки осады, саму постройку, как ни лютовал враг, снести не удалось — ей выпало стать одной из опорных точек обороны. Одним из бастионов, о которые пообломались клыки отборных частей вермахта.
— Выходить будете, товарищ маршал? — повторил водитель, ставя ногу на тормоз.
Маршал, не отрывая глаз от бывшей мельницы, отрицательно покачал головой.
— На обратном пути, разве что.
Адъютант, тоже поглощенный зрелищем руин, произнес в раздумье:
— Всё же умно поступили, что не стали... оставили, как есть.
— Память же! — горячо вступил водитель. — Не стенд в музее — зримая память.
— И памятник, — глухо проговорил маршал; покашлял, добавил еще глуше: — Какие тут ребятушки-братушки полегли!..
Машина миновала израненное здание. Опять ненадолго открылась манящая синь реки со знакомой цепочкой барж, потом водитель круто положил руль влево, через короткое время — вправо, и перед глазами снова замельтешили обвешанные балконами дома, запестрели магазинные витрины.
Сморенная жарой улица убегала-звала к высившемуся впереди Мамаеву кургану. Там, на самом его темени, поросшем травой, стояла босая, простоволосая женщина, и рука ее, вскинутая над гордой головою, сжимала древний русский меч. Она стояла, изваянная в камне, на высоком просторе, на ветру — притягивая к себе взгляды из дальнего далека.
Потеснив адъютанта, маршал придвинулся из-за его плеча к лобовому стеклу, ревниво оглядел через него всю статую: не порушило ли чего безоглядное время? Все в ней, от постамента до уткнувшегося в облако кончика меча, было знакомо еще по наброскам, по эскизам Вучетича; потом, уже в готовом виде, маршал принимал Мать-Родину, как назвал свое творение скульптор, в составе Государственной комиссии. Ее и весь мемориальный комплекс, сооруженный на кургане.
Подъехали к подножию кургана — тому месту, откуда начиналась широкая лестница, ведущая на первый уступ. Адъютант поспешил наружу, проворно распахнул заднюю дверцу, помог выбраться маршалу.
— Не суетись! — выговорил маршал, принимая тем не менее помощь.
Одернул китель, потянулся было к воротнику, но, поколебавшись, сделал себе послабление — оставил его расстегнутым; фуражку с букетиком положил на согнутую в локте руку, в другой руке привычно зажал набалдашник трости.
— Двинулись?
Остались позади первые три десятка ступеней. На площадке маршал склонился над тростью, едва не касаясь грудью набалдашника, постоял так, хватая ртом знойный воздух. Распрямившись, промокнул платком лицо, шею, сказал, ни к кому не обращаясь:
— Немного не рассчитал. Взял темп выше возможностей.
До этой минуты никто не решался лезть ему на глаза, теперь подал голос адъютант:
— Может, вернемся? Машина — вон она...
Маршал промолчал, лишь метнул из-под тяжелых бровей сердитый взгляд; пристукнув тростью, пошагал дальше.
Подошли к искусственному озерцу, охваченному кольцом каменного парапета. В центре вздымалась над водой гранитная, с широкими затесами глыба — из нее выступала по пояс скульптура воина: волевое, исполненное решимости лицо, мускулистый торс, в одной руке — автомат, в другой — занесенная для броска противотанковая граната.
На глыбе читалось процарапанное в горячке боя:
«Стоять насмерть!»
— Не оружием мы отстояли Сталинград, — негромко проговорил маршал, медленно обходя монумент по кругу, вдоль усыпанного цветами парапета, — не оружием — силой духа. Беспримерной силой духа. За это Мамаев курган и был назван Главной высотой России.
Позади монумента начинался многоступенчатый лестничный марш, огражденный с обеих сторон каменными стенами с рельефным изображением сталинградских руин — полуразрушенной, исклеванной осколками кирпичной кладки, перемежаемой мертвыми бельмами оконных провалов, сорванными с петель дверьми, покореженными балками, торопливыми солдатскими автографами... На фоне истерзанных строений бугрились фигуры бойцов — с оружием в руках, в напряжении схватки.
Включилась магнитофонная запись, имитирующая звуки боя. Маршал тронул за рукав адъютанта:
— Анатолий Иваныч, будь добр, попроси: пусть уберут.
Нет, он не мог сказать худого об этом музыкальном сопровождении — все было сделано с тактом и большим искусством. Просто сейчас хотелось остаться наедине с другими звуками. Звуками, какие жили в нем самом.
Жили с тех кромешных дней, когда разрывы бомб и снарядов, сотрясавшие курган, воспринимались всего лишь как фон, пусть поминутно грозящий гибелью, но все равно фон, а главным, жизненно важным было: «Я ВИЧ, я ВИЧ, отзовитесь!..»
Осиплые голоса дежурных связистов, ни на час не умолкавшие под сводами штабной землянки, стали в том аду частью бытия, частью его существа. Он и сейчас, спустя десятилетия, просыпается ночами не у себя дома, а тут, в своем фронтовом обиталище, заглубленном в береговом откосе у подножия кургана, просыпается от принесенной из тайников подсознания незарубцевавшейся тревоги: почему замолчала рация?..
Поднялись на площадь Героев. Маршал отверг предложение отдохнуть, направился к выстроившимся в ряд скульптурным композициям — воплощенному в камне мужеству защитников непокорившегося города.
Обошел, одну за другой, все шесть групп каменных фигур; миновав последнюю, обернулся, постоял, горбясь, с невидящим, опрокинутым в прошлое взглядом. Наконец позвал одними губами:
— Двинулись!
Подошли к основанию врезанной в склон широкой стены — она подпирала бетонной спиной расположенную выше площадь Скорби.
Путь туда был проложен через подземный переход и дальше — по залу Воинской Славы. Запрограммированный путь. Маршал, однако, отринул его — повернул перед самым туннелем влево и, сопровождаемый шелестом недоумения, стал подниматься в обход Зала. По наружной лестнице у опорной стены.
Подъем не потребовал больших усилий, маршал и здесь не стал отдыхать: ступив на площадь, тотчас пошагал, пересекая ее, к вершине кургана.
До вершины оставались считанные метры. Какие-нибудь полторы, от силы две сотни метров. Туда по спирали, охватившей взлобок кургана, тянулась асфальтовая дорожка.
Спираль раскручивалась до самого постамента, на который опиралась босыми ступнями женщина с мечом во вскинутой руке. Сколько бы маршал ни всматривался в нее, не мог заставить себя поверить, что это вдохновенное творение из той же незамысловатости, из какой и постамент: железобетон! Восемь миллионов килограммов безликой массы, переосмысленной в ладонях скульптора.
В гневной стати воительницы, в зовущем развороте головы, в полете рук, даже в накидке, как бы подхваченной степным ветром, было столько жизни, что казалось: женщина приостановилась на вершине лишь на миг, приостановилась, чтобы только перевести дыхание, и сейчас, вот сейчас покинет бетонную опору — вновь устремится на врага, увлекая за собою гвардейские полки.
Подчиняясь извивам спирали, одолели последние метры, остановились в тени постамента. Издали, в сравнении с фигурой женщины, взметнувшейся на высоту 17-этажного дома, постамент представлялся едва обозначившейся над землею плитой. Вблизи открывалось: плита в три человеческих роста.
Маршал прислонил к ней трость, придирчиво оглядел букеты цветов у ее основания. Почетную вахту несли изысканные гладиолусы, аристократичные каллы, кокетливые хризантемы, знающие себе цену георгины... С уважительностью, но решительно потеснив цветочную элиту, маршал освободил место для принесенного с собой букетика — незатейливых ромашек вперемешку с метелками ковыля.
Возложив цветы, вскинул голову, нашел глазами высоко над собой каменное лицо женщины:
— Это, мать, не с клумбы — с Солдатского поля.
Отступил на шаг, одернул привычным движением китель, надел фуражку, столь же привычно проверив ребром ладони положение козырька, и, расправив плечи, отдал честь.
Постоял с минуту, потом позволил себе вновь расслабиться, потянулся за тростью. Адъютант опередил его — подхватил трость и, подавая ее, предложил:
— У меня минералка с собой. Открыть бутылочку?
Маршал поглядел непонимающе, а когда смысл сказанного достиг сознания, пробурчал, поморщившись:
— Или мы на пикнике?!
Спустились на площадь Скорби. Ее довольно большой прямоугольник, опекаемый опорной стеной, нес на одном конце зал Воинской Славы, на противоположном — скульптуру Матери, склонившейся на берегу искусственного водоема над погибшим Сыном.
Маршал остановился перед Скорбящей Матерью и, как только что наверху, подструнил себя, взял под козырек. И долго стоял так, глядя со стиснутым сердцем на охватившую Сына скорбно-ласковую, натруженную руку Матери, что вынянчила всех Сыновей России, отнятых войной. Вынянчила и проводила — нашла силы проводить — в последний путь.
Отсюда направились, обнажив головы, в зал Воинской Славы.
В центре громадного круга поднималась над каменными плитами пола — словно проросла сквозь них — отлитая из чугуна рука с зажатым в пальцах раструбом светильника. Негасимое пламя Вечного Огня рвалось, расплескиваясь, к шатровому потолку.
Свод его опирался на высокие, облицованные гранитом стены. На стенах, по всей гигантской окружности, теснились, взбегая под потолок, колонки имен — одна подле другой в нескончаемой, гнетуще-нескончаемой последовательности.
Одна подле другой — золотом на темно-вишневом граните. В нескончаемой, сдавливающей сердце последовательности.
Маршал спустился к светильнику, охватил отсюда взглядом имена. Колонки имен.
Колонны Героев, шагнувших со смертного рубежа в бессмертие.
На минуту все они, вчерашние однополчане, представились ему в живом строю — море голов, море штыков, выставленные вперед автоматы, зажатые в кулаках «лимонки»...
— Я ВИЧ, отзовитесь! — вырвалось у него.
И тотчас под гулким шатром потолка плеснулось тысячеголосое:
— Здра... жел... тов-щ командарм!
Вздрогнул, огляделся.
Сопровождающие не решились последовать за ним к Вечному Огню, стояли с обнаженными головами поодаль. Адъютант, перехватив взгляд маршала, посунулся навстречу, но маршал сделал упреждающий жест, сам подошел к группе.
— Чилиец Неруда, — сказал он секущимся голосом, — Пабло Неруда назвал Сталинград орденом Мужества на груди Земли. Большой кровью полит этот орден!
А перед тем, как возвратиться на площадь, когда уже покидали Зал, приостановился, обернувшись к Вечному Огню, снова вызвал в воображении тысячеголосый всплеск:
— Здра... жел... тов-щ командарм!
— Прощайте, ребятушки-братушки! — прошептал, выходя на солнце.
Адъютант отделился от группы:
— Вы что-то сказали, товарищ маршал?
— Нет! — вскинулся он, однако тут же поправил себя — выдавил с неожиданно пробившейся наружу печалью: — Впрочем, вот что...
И — прервался. Что-то мешало продолжить.
Молчание затянулось.
— Слушаю вас! — напомнил о себе адъютант.
Маршал не отозвался. Замедлив шаг, он в напряженном прищуре ощупывал глазами четко обозначенный прямоугольник площади. Так, будто до этого ни разу не представилось случая вглядеться в его контуры.
Наконец заговорил отрывисто, приглушая почти до шепота неподдающийся бас:
— По-доброму, здесь... с ними... мне лежать. Как считаешь? — И, не дав ответить, попросил: — Поможешь выбрать место?
— Да, но...
— Полко-овник, мы же военные люди... Может, тут вот?
Остановился у поребрика, отделившего одетую в бетон часть площади от живой, засеянной травою полоски земли.
— Что скажешь?
Опять не стал ждать ответа — прошел немного вперед, потом вернулся, постоял в молчанье перед зеленым островком.
— Нет, лучшего места, право, не найти, — успокоенно повел рукою, оглядывая, вбирая в себя и купол зала Воинской Славы, и Скорбящую Мать, и женщину с мечом во вскинутой руке на вершине кургана. — Здесь все как на ладони, все будет на глазах... Самое то, как сказал бы наш новый друг Петр сын Андреев.
— Вы меня, товарищ маршал? — выступил из-за спины адъютанта водитель.
— А ты как тут?
— Так машину же пригнал. Подумал — может, хотя бы вниз согласитесь со мной?
— Твоя взяла, уговорил.
...В машине адъютант все же решился завести разговор о встревожившем его настроении маршала.
— С чего вдруг вздумалось? — начал он, бодрясь. — Странное какое-то... Какая-то странная...
— Ничего странного, Анатолий Иваныч, — не дал продолжить маршал. — Я реалист и отдаю себе отчет: на курган больше не поднимусь. Не осилить. Так почему было заблаговременно не позаботиться?
Грустно усмехнулся, добавил:
— Назначаю тебя, как это делалось в прежние времена, своим душеприказчиком. Не подведи!..
Внизу, когда уже порядочно отъехали, попросил водителя остановиться. Выбрался, подстанывая сильнее обычного, наружу и, прикрывшись подрагивающей ладошкой от солнца, долго глядел на вершину кургана, на женщину с мечом во вскинутой руке.
Адъютант сделал водителю знак заглушить мотор, тоже вышел, тихонько занял обычную позицию — слева от маршала, на полшага позади.
— Подойди, — неожиданно позвал маршал, а ощутив локоть, сказал доверительно:
— Такое впечатление, будто он год от года выше, наш памятник?.. Впрочем, так, наверно, и должно быть. А?..
Стою на площади Скорби. Слева — зал Воинской Славы, справа — Скорбящая Мать. Передо мною островок вспененной ветром травы, в глубине его, метрах в трех от поребрика — теплый срез гранита с короткой — короче не бывает! — золоченой надписью, вместившей человеческую жизнь.
Стою — руки по швам, подобравшись, как и положено командиру взвода перед командующим армией, в составе которой сражался взвод.
Нет, нам ни разу не довелось той порою оказаться так вот, лицом к лицу, слишком большая пролегала дистанция между взводным и командармом. Само собой, нас соединяло тогда, незримо соединяло непреходящее ощущение громадной, гнущей плечи ответственности — всех нас, от командарма до солдата. Только одинаковой ли для каждого была ее страшная, день ото дня прираставшая тяжесть?
Говорят, в верхнем слое грунта на Мамаевом кургане, на каждом квадратном метре его склонов, от подножия до вершины, куда ни шагни, в среднем до 1250 осколков. Куда ни шагни. Можно смело утверждать: нет на планете другого подобного места, где война высеяла бы на каждом шагу по такому лукошку металла.
Он, конечно, перемешался с землей, этот металл, только его здесь больше, чем земли. Металла, доставленного минами, снарядами, бомбами. И пулями, ясное дело. Гранатами, когда доходило до рукопашной.
Драгоценного металла: и малая толика его оплачивалась по высшей цене — человеческой кровью, человеческой жизнью. И за нашу кровь, за каждую оборванную жизнь спрос был с него, с командарма. Он был в ответе. Перед сиротами, перед самим собой.
Стою на площади Скорби, подле отвоеванного у бетона зеленого островка, вспоминаю услышанное от очевидцев: как выбирал мой командарм место последнего пристанища. И как, спустившись с кургана, вышел из машины и долго смотрел на усеянную смертоносным металлом вершину, на памятник. И что сказал при этом.
Иду от сказанного им, пытаюсь выстроить ход его мыслей в те минуты. О какой высоте могло думаться старому солдату? Верно, о той же, о какой думаем все мы: чем дальше отодвигается май 45-го, тем с большей глубиной осознается значение и величие Победы, тем выше Обелиск, увековечивший имена павших, увенчавший подвиг живых.
Подвиг на переднем крае.
Подвиг в тылу.
Стою на площади Скорби, непроизвольно оттягиваю минуту прощания. Стою — руки по швам, подобравшись, как положено взводному перед командармом. Оглядываю мысленно путь, пройденный этим человеком. От красноармейской гимнастерки до маршальского кителя. До всенародного признания. До всенародной признательности. Живой зеленый островок, теплый срез гранита, оплаканное золото короткой — короче не бывает! — надписи:
Бессрочный мандат на бессмертие.
«Я ВИЧ, отзовитесь!..»
Не решаюсь позволить себе ступить на траву — приблизиться к надгробию, кладу принесенные цветы, куда дотягивается рука. Букетик ромашек вперемешку с метелками ковыля.
— Это с Солдатского поля, товарищ командарм.
День начался с пощечины.
Досталось ему, Николаю. Старик бригадир влепил... Накануне, под вечер уже, над станом тяжело зависла набрякшая туча. Она выползла из лесистого распадка, по которому проложила свое русло бурливая в этих местах Томь, выползла и пахну́ла промозглой стынью.
— Никак снегом попахивает? — обеспокоился бригадир.
Ночью туча разродилась дождем, а на рассвете, как по заказу, повалил мокрый снег. В палатке сделалось холодно, вставать утром никому не хотелось.
— Дежурный, — заныл в спальнике Алеха Сердюков, самый молодой из плотников, — дежурный, подтопить бы!
— А я над чем бьюсь! — огрызнулся Николай, которому как раз и подгадало нести вахту в эту слякотень.
Он и в самом деле порядочно уже бился, пытаясь раскочегарить чугунную печурку. Насыревшие поленья едва чадили, а запастись с вечера сушняком не подумал.
Отчаявшись, вывалил из ящика консервы, схватил первый попавшийся под руку топор, стал крушить ящик. На растопку.
— Касьянов, — испуганно крикнул бригадир, латавший разодранную штанину, — Касьянов!..
Кинулся, перехватил в замахе руку с топором.
— Дерьма пожалел! — с сердцем пнул Николай обломки. — Я тебе два таких с базы приволоку.
Бригадир даже не взглянул на разбитый ящик: повернув кверху лезвие топора, сосредоточенно водил по нему заскорузлым ногтем.
— Гляди! — потребовал. — Вот он, твой сперимент!
Острие в двух местах оказалось чуть продавленным.
Две мелкие зазубринки. Верно, угадал в спешке по гвоздям.
— Они же все в куче — топоры, — повинился Николай. — Когда тут разбираться, где твой, где мой?
— А...
— Теперь начне-ется воспитание!
Николай не сомневался, сейчас бригадир станет попрекать, почему не сбегал за колуном, оставшимся на берегу возле кострища.
— А...
— Прошу тебя, дядя Филипп, не нуди из-за чепухи!
Лучше бы он смолчал.
— Чепухи?! — в голосе старика вспенилась злость, морщинистое лицо перекосилось. — Чепухи?!
Тут это и произошло: старик вдруг размахнулся и...
В первое мгновение Николай как-то даже не поверил тому, что случилось. Будто не с ним вовсе. Ну, а в следующее мгновение у него на руках, уже напружинившихся для ответа, успели повиснуть парни; повыскакивали из спальников, заблокировали с обеих сторон.
— Ну, старый пень... — прохрипел Николай, пытаясь освободиться.
Бригадир убрал топор, вновь взялся за штанину.
— Да не держите вы его, — сказал ребятам, — пусть, такое дело, пар спустит.
Те проводили Николая до выхода из палатки. Петя Клацан буркнул в спину:
— Погуляй...
Николай метнулся по мокряди к ближней пихте, нырнул под разлапистые ветви на сухое, привалился спиной к стволу.
— Пень старый! — не удержался, прокричал в сторону палатки. — Не думай, это тебе так не обойдется — руки распускать!
Покурил, жадно и глубоко затягиваясь, но папироса не успокоила, и, когда все тот же Петя Клацан позвал завтракать, рявкнул:
— Иди ты со своим завтраком!..
Так и сидел под деревом, со злостью обламывая над собой отмершие сухие ветки, пока не увидел, что бригадир и оба молодых плотника уже шагают к моторке.
Нехотя поднялся, пристроился в хвост бригаде.
Алеха Сердюков нес, перекинув через плечо, Николаеву брезентуху, Николай потребовал сердито:
— Дай сюда!
Натянул куртку, хлопнул рукой по взбугрившемуся карману.
— Что тут?
Алеха оглянулся, подмигнул:
— Поешь!
— Заботишься? А может, мне ваша забота поперек горла?
Вытащил сверток, размахнулся, делая вид, будто собирается выбросить.
— Сдурел! — поймал за руку Алеха.
— Черт с тобой, — рассмеялся Николай, примирительно ткнув приятеля в бок, — слопаю, так уж и быть.
Пока жевал, Петя Клацан прогрел двигатель.
— Внимание, приготовились, — выкрикнул он, дурачась, — старт!
Лодка отделилась от лесистого берега и, оставляя пенистый след, устремилась по крутой дуге на середину реки, где моталась на якоре довольно большая связка бревен.
Какая возлагалась на бригаду задача? Если говорить вообще, им предстояло перекинуть через Томь мост-времянку, по которому пойдут грузы для строящейся железнодорожной линии. Но даже здесь, в верховьях, не шагнуть было с берега на берег одним пролетом, требовались промежуточные опоры. Этакие искусственные островки. С ними и ждала бригаду главная маета.
Чтобы соорудить такой островок, надо вогнать в дно реки четыре сваи, подшить к ним изнутри доски, а потом засыпать образовавшийся ромбовидный колодец гравием. Только тот, кому самолично, как говорит их бригадир, доводилось бить сваи, кто приколачивал к ним в ледяной воде намокшие тяжелые доски, а после возил на лодке гравий и ведро за ведром валил в кажущуюся бездонной утробу, — только тот мог по достоинству оценить, какой затраты сил требуют искусственные островки на сибирской реке.
Пока они успели закончить один такой островок. Накануне принялись вбивать сваи для второго. Возле этих свай и колотилась на якоре связка плота.
Лодка притиснулась к нему боком, все перебрались на скользкие бревна, облепленные хлопьями не успевшего растаять снега. Алеха подхватил прикованную к носу лодки цепь, готовясь крепить к плоту, однако бригадир потребовал:
— Дай-ка, дай сюда, а то знаю ваши узлы: не успеем оглянуться, как без транспорту останемся.
Покончив со швартовкой, шагнул к свае, которую вчера не успели вогнать до отметки, ткнул кулаком:
— Стоишь, чертовка?
Неожиданно подпрыгнул, ухватился за торец, подтянулся на руках, помог себе коленями — вскарабкался наверх.
— А говорите — старик! — с победным видом кинул оттуда.
Тут свая, очевидно подмытая за ночь, дрогнула, покачнулась и тяжело ухнула в реку. Бригадира накрыло волной.
— Доигрался, старый пень! — ругнулся Николай.
Петя Клацан кинулся в лодку, завел мотор.
— Отвязывай! — крикнул Алехе.
Алеха рванул за конец цепи, но узел не распался; Алеха опустился на колени, принялся распутывать дрожащими пальцами стянутые звенья.
Тем временем старика швырнуло в сторону от сваи, понесло к водовороту под обрывистый левый берег. Седая голова то возникала на поверхности, то исчезала под водой. Они знали, старик плавает чуть лучше топора.
— Чего телишься! — оттолкнул Николай Алеху и, схватив топор, хрястнул по узлу обухом.
Железо жалобно дзенькнуло, узел остался целым. Тогда Николай сорвал с себя брезентуху, сдернул сапоги и прыгнул в черную воду.
Все обошлось благополучно. Благополучно в том смысле, что Николаю удалось быстро нагнать уже еле барахтавшегося бригадира и удержать на поверхности, пока не подоспела лодка.
Когда Петя Клацан втащил в нее старика, тот сразу очухался. Видно, не успел по-настоящему нахлебаться. Очухался и принялся шарить за поясом, бормоча что-то под нос.
Николай не прислушивался, у него, что называется, зуб на зуб не попадал.
— Д-давай к берегу! — попросил он моториста.
Старик вскинулся, затряс протестующе головой:
— Правь сюда! — показал тому в сторону плота. Петя Клацан попытался урезонить:
— Вам же с Коляном в сухое надо, вы же...
— Правь! — оборвал старик.
Лодка повернула к плоту. Николай не стал ершиться, решил про себя: как только старик с Петей перейдут на плот, сядет за руль и умотает на берег без этого фанатика. Простужаться из-за него он не собирался.
Только старик, оказалось, не имел намерения высаживаться на плот: на подходе к нему перевалился неожиданно для всех кулем через борт.
— Не сигайте за мной, — крикнул, — я сам...
Скрылся под водой.
— Чего не удержали-то? — перемахнул к ним с плота Алеха. — Видели же: человек тронулся!
Дальше повторилось то же самое, как в киносъемках, когда делают несколько дублей одного и того же эпизода: старика вновь выплеснуло на гребень волны и стремительно понесло влево, под крутояр. Но теперь лодка была на ходу, нагнать «утопленника» не составило труда.
Опять втащили его, почти бесчувственного, в лодку и опять, как и давеча, он быстро пришел в себя, отыскал глазами Петю Клацана:
— Куда правишь?
Тот показал кивком в сторону плота.
— Правь к берегу, — просипел, сдаваясь, старик. — Кажись, без толку сигать, все одно не выловить.
Николаи не утерпел, вмешался:
— Кого там выловить думал?
— Да топор же! — старик просунул руку за опояску, поводил ладонью. — Как со сваей ухнул, он и вывалился, видать.
— Из-за него и нырял?
Старик вздохнул виновато:
— Осуждаешь?
Николай зло сплюнул, покрутил пальцем у виска.
— Похоже, Алеха прав: чокнулся!
Сам Алеха, однако, не присоединился к Николаю.
— Брось, я ведь не знал, что из-за топора. А если так — то что же: у каждого свое отношение к инструменту.
Лодка ткнулась в дернину размытого берега. Алеха помог старику подняться.
— Айда, дядя Филипп, скорей в палатку!
Николай выпрыгнул вслед за ними, с силой потянул за цепь, готовясь швартовать лодку; нос ее приподнялся, набравшаяся вода отхлынула к корме; под средней скамейкой обнажилось намокшее топорище.
— Вот твоя потеря, пень трухлявый! — ругнулся Николай, шагнув обратно в лодку и вскидывая над головою топор бригадира. — Сюда тебе, старому черту, нырять надо было!
Тот поспешно вернулся, развел руками.
— Совсем память ушла, один скилироз остался.
В палатке бригадир переоделся, присел возле топившейся печурки, закурил. От мокрых волос поднимался пар, смешивался с папиросным дымом.
— Значит, осуждаешь? — поднял глаза на Николая.
Николай успел согреться, злость прошла, схватываться со стариком больше не хотелось; он промолчал, начал развешивать мокрую одежду.
— Осуждаешь, — утвердился старик и, пыхнув в очередной раз дымом, вдруг заговорил так, будто продолжил прерванное когда-то повествование: — ...а приказ нам в тот день от командования был такой: восстановить мост через Оскол. Тот самый мост, что посередке между Изюмом и Святогорском...
— Ну, покатил дед за синие моря, за высокие горы, — все же вклинился Николай.
Петя Клацан показал ему кулак, проговорил с сердцем:
— Куда тебя заносит сегодня?
И добавил, подсаживаясь поближе к старику:
— Все равно ведь дурака валять, пока не обсохнем.
Старик усмехнулся:
— Добро, поваляем дурака... за синими морями.
Помолчал, вернулся к прерванному повествованию:
— Ну, значит, получили приказ, дождались темноты, подобрались поближе к мосту, залегли в кустах по-над берегом, слушаем...
— Чего слушаете-то? — придвинулся Алеха.
— Дак это... Немца, такое дело, слушаем. Немец на другом берегу засел да и хлобыщет из минометов в нашу сторону. Без прицельности, наугад, но аккуратно по часам: десять минут отсчитает — залп, десять минут отсчитает — залп... Не знаю, как у кого, а у меня все захолодало внутрях: не приходилось еще под минами робить...
Да ведь сколь ни слушай, а начинать надо. Ну, командир наш, Кобзев ему фамилия была, толкует: «Вот что, казаки, — это он для бодрости казаками нас навеличивал, — вот что, казаки, работа у нас шумливая, без стуку не обходится, и потому, думаю, самое время топорами тюкать, когда немец себе уши своими выстрелами заглушает».
И, такое дело, пополз к мосту. И все за ним. А я... лежу. Лежу, будто гора на мне...
— Как это лежишь? — почему-то шепотом спросил Алеха.
— Сробел, стало быть! Первый же раз под мины шел...
Николай, хочешь не хочешь, прислушивался к рассказу старика и сейчас, представив себе, как все поползли, несмотря на обстрел, в ночную неизвестность, возможно, навстречу смерти, — все двинулись, а один спасая шкуру, затаился, — представив это, невольно сжал кулаки.
— Я лично убивал бы таких! — вставил с неожиданным для себя гневом. — Стрелял бы, как предателей!
— Всё так, — вздохнул, соглашаясь, старик. — А только кто мог углядеть в темноте, что который-то один остался? И на заметку не взяли. Ну, а я полежал, полежал, одолел страх да и пополз следом...
Пробрались под береговой пролет моста, огляделись, начали ладить на откосе деревянные стойки под фермы. Взамен, стало быть, разрушенного устоя. А немец не унимается, все хлобыщет, только осколки дзекают о железо. Долго ли, коротко ли — зацепило двоих наших. Один прямо на руки мне упал. В живот угадало. Вот ведь как!..
Перевязали их, как умели, уложили в сторонке да и дальше вкалывать. Это сказать скоро, а ведь каждую стойку замерь, отпили, подгони, закрепи. Одним словом говоря, обстрел обстрелом, а дело делом...
Этак — до самого почти что рассвету. Изладили все же. Как требовалось. Думаю, без скидки могли себе сказать, как это по-теперешнему говорится, мо-лод-цы! Тут Кобзев шумнул: «Шабаш, казаки, забирай раненых— и в лес!» Эту команду очень даже проворно сполнили, в момент в лесу оказались...
И первым делом — за кисеты: покуда мост ладили, не до курева было. Тем более под минами. Мне тоже страсть как курить хотелось, да ране чем кисет достать, по привычке за поясом пошарил. Пошарил — и обмер: нету топора на месте! Оставил, получалось, под мостом, драпавши на радостях-то в лес. Что пережил тогда, обсказать невозможно...
— Неужто нового не дали бы? — удивился Петя Клацан.
— Отчего не дать? Дали бы, такое дело, а только фабричный топор ни к чему был при тогдашней нашей работе, он перед осколками слабину имел.
— При чем тут осколки?
— А как же! Фронт — он фронт и есть, снаряды, мины рвутся, осколки набиваются в древесину. Ты себе топором машешь, не остерегаешься, вдруг дзень — и половины лезвия нету.
— Фабричный — дзень, а твой заговоренный, что ли?
— Дорогушенька! Мой — собственной поделки, сибирской. Мы в Сибири как топоры ране ладили? Обухи, не стану врать, фабричные пользовали, а вот на лезвия наваривали сталь особой крепости. Приноровились добывать у железнодорожников пружины с вагонных буферов — такую сталь и наваривали, от пружин...
Само собой, уменье требуется — дать такому струменту жизнь, зато изладишь его, он поет. Ежели перекаленный, высоко поет, тенором, а вязкое когда лезвие — баритоном. Для него, для нашего топора, такое дело, осколки тоже вредность имели, но не сравнить: подправишь и опять с ходу вкалываешь, никакого тебе простою. А на фронте у саперов простой — это, считай, подножка своему войску...
Вот какой, стало быть, топор остался под мостом. У кого сердце стерпело бы? Товарищи, понятно, отговаривали, Кобзев тоже отговаривал...
— Отговаривал, уговаривал... — снова вклинился Николай. — Командир должен приказывать!
— Само собой, мог и приказать, такое дело...
Старик пыхнул дымом, бросил окурок в печурку, принялся расправлять над жаром все еще не просохшие портянки.
— Мог приказать, а только у него, я вам скажу, понятие имелось, что обозначает для плотника топор... Да оно и не главное, что не приказал, сам я дурочку свалял: без оружья под мост подался.
— Тоже забыл? — подковырнул Николай.
— Почему забыл? Просто не взял. Думаю, на кой шут лишняя обуза, коли по-быстрому туда-сюда? Обойдусь.
— И что потом? — даже привстал Алеха.
— Дак что? С этого, можно считать, вся медовуха и заварилась...
Там местность на подходах к мосту равнинная, голая из себя, но близ реки берег обрывается — невысокий такой обрывчик, — и под ним, на узкой полоске — она вся илистая, жирная, — растет кустарник. Ивняк или еще что. Тянется вдоль уреза воды до самого почти что моста...
Укрытие, сами понимаете, доброе, мы через те кусты как раз и подбирались давеча к мосту. Ну и сейчас я опять по наторенной этой дорожке подался за топором. Продираюсь, значит, ни о чем таком не думая, окромя топора, вдруг слышу — как бы весла всплескивают в тумане. Перед рассветом от берега до берега туман над рекой завис. Чую, звук в нашу сторону прибивается. Ближе, ближе. Соображаю: ежели лодка, то не фрицы ли чалят? Тут, конечно, матюгнул себя за винтовку с самой верхней полки...
— И задал стрекача? — опять не удержался от подковырки Николай.
— Догадливый ты... А ежели правду, на волоске удержался — не драпанул. Осадил себя думкой, что надо же поглядеть, кого сюда несет и для какой надобности. Не мост ли в прицеле? Ну, схоронился, жду, когда лодка из тумана вынырнет, глянь — она уже по береговой отмели днищем скребет. Шагах, может, в десяти от меня.
К той поре успело малешко развиднеться, и что вижу: на веслах, спиной к берегу — обыкновенный, как ему положено быть, фриц в своей германской каске и с автоматом на шее, а вот на корме — ктой-то непонятный. Все на ем нашенское: знакомая командирская фуражка, командирская, опять же, шинель, знакомая портупея через плечо, кобура с пистолетом на боку...
Покуда пялился на этого оборотня, он вымахнул молчком на берег, молчком отпихнул обратно в туман лодку и пал под кустом. Затаился. И я себя не выказываю, жду, что дале будет. А он все лежит...
Долго так лежал, верно, слушал, не обнаружат ли где себя наши посты...
Я прикидываю: коли таится — значит, чужак, и либо мост наш порушит, либо попытается пробраться к нам в тыл шпионить. Что же, говорю себе, Филипп, настал, видно, твой час сослужить службу Родине — сделать оборотню окорот. Исхитриться как-то, живота не пощадить, а сделать!..
Но с другого боку — как? Он, сами понимаете, оружный, а у меня — голые руки. Пришлось тут шарики-ролики на полную катушку в котелке раскрутить, помозговать как следует...
Ну, вылежался он, успокоился, подался промеж кустов к обрыву. Мне ясно, понятно: подымется наверх — там я его, считай, упустил, надо здесь, в кустарнике, разыграть художественную самодеятельность, какую только что за эти минуты придумал.
До сих пор не пойму — зачем, а было: снял с себя ремень, зажал конец в кулаке, видно, на случай рукопашной, чтоб пряжкой хотя бы вмазать, потом встал в полный рост и не громко так, но явственно окликаю: «Васька, черт, где ты тут, куда подевался? Пошто минное поле не метишь? Вон товарищ командир на берег подались — подорвутся на мине, сыграешь под трибунал!..»
И не промахнулся: зацепило «минное поле» гостенька, прыгнул он назад, выхватил пистолет, обернулся и этаким злым, надсадным шепотом, но, гад, чисто по-русски давай выговаривать: «Подлецы! Почему сразу проход не метили, как мины ставили?»
А я ему вроде как в испуге: «Виноват, товарищ командир, мы как раз насчет прохода сюда и посланы, сейчас все будет сделано! Разрешите приступать?»
Он шипит: «Отставить! Проводите меня через минное поле в расположение части к вашему командиру, вернетесь — разметите!»
Я, такое дело, вытянулся в струнку, роль свою сполняю: «Есть проводить к товарищу командиру, вернуться и разметить!»
Так у нас с ним будто в драмкружке и затеялось. И дальше какая самодеятельность разыгралась: толкую, дескать, самое безопасное — обогнуть минное поле со стороны моста, отвечает — веди, да поскорее. Ну, мне того и надо, почесали едва не рысью под пролет, где остался мой топор.
И как пришли, я щепу возле последней стойки разворошил — лежит, родненький, хозяину дулю кажет!
Топор в руках — силы вдвое, смекалки вчетверо: схватил, шпиону за спину уставился и говорю этак обрадованно: «А вон, легок на помине, и наш командир!»
И подловил-таки: не удержался гость незваный, оглянулся. Тут, конечно, припечатал я его обушком по руке, выбил пистолет.
Выбил, и нет сразу кинуться на гада, повалить, а я расслабился. С безоружным, вроде того, без спешки управлюсь. Только он не стал дожидаться моих дальнейших действий: сунул, не мешкая, вторую руку в карман шинели, выхватил еще один пистолет и рукояткой — мне в лоб!
Не сказать, чтобы так уж шибко звезданул, главное, неожиданно, а покуда я промаргивался, он опять же не сплоховал: ногой — в пах!
Дыханье от боли перехватило, я скрючился весь, а он, не давая опомниться, опрокинул меня и — в пинки! А на ногах — сапоги, кованые, и забил бы, верником насмерть забил бы, не изловчись я махнуть топором — посечь ему ступню...
— Ну, а дальше-то что? — поторопил старика Петя Клацан.
— Дальше? Дальше, такое дело, опять война, опять мосты и мосточки — все как положено по нашей по саперной линии.
— Нет, я не про это: что дальше с этим шпионом было?
— А обыкновенно: приволок к себе да и сдал в штаб.
— И все? А какую награду дали — медаль или орден?
— Нагоняй дали. За винтовку. Мог и сам жизни решиться и шпиона упустить.
— Ладно, дядя Филипп, не прибедняйся, мы же видели твои ордена, когда ты на празднике при них был, — не унимался Петя Клацан.
— Так то за другое, после уж дали.
— Расскажи, дядя Филипп!
Бригадир усмехнулся:
— Или у нас сегодня выходной? Наш мост — всей трассе, считай, бельмо на глазу, а мы рассиживаемся и байки слушаем.
Поднял влажные еще сапоги, критически осмотрел, начал обуваться, приговаривая:
— Все равно снова вымокнут, портянки сухи — и лады.
Натянул, притопнул, сказал, ни к кому не обращаясь:
— Ежели бы что другое строили, ни в жисть сейчас не пошел бы. Выпил бы водки — и в спальник. А мост — он ждать не может.
Нашарил у ног топор, поднес к глазам, оглядел придирчиво и, не удержав вздоха, провел ногтем по зазубринкам на лезвии. И только сейчас Николая стеганула по сердцу догадка: топор-то у бригадира — тот самый, с фронта!
— Дядя Филипп, ты не серчай за давешнее, — подошел к старику. — Я вечером выправлю лезвие.
— Ладно, такое дело, чего там, — буркнул тот и заспешил: — Ну, казаки, пошли, пошли, некогда рассиживаться!
Очередной порыв ветра толкнул инженера в спину, обсыпал шуршащим снегом. Под ушанку пробилось:
— ...а-ард ...тоны-ыч!
По голосу — вроде бы Саша Мироненко, старший техник, что шел следом с группой нивелировщиков. Эдуард Антонович обернулся, однако на оставленном позади и доступном обзору участке трассы, вплоть до березового колка никто не маячил. Получалось, нивелировщики довольно-таки изрядно отстали, а он, увлекшись промерами, не дал себе труда хотя бы разок оглянуться.
— Ого-го, Са-ша! — крикнул, ощупывая взглядом колок.
Слова вырвались изо рта, облаченные в коконы пара, но ветер мгновенно разметал пар, а слова перемешал с колючими крупинками и полной пригоршней метнул обратно в рот.
— Тьфу, черт! — ругнулся он, выплевывая нежданное угощение.
Воткнул треногу с теодолитом в снег, поднял у шапки уши. Через какое-то время удалось поймать тот же, изжамканный ветром, Сашин зов.
Впереди шагали с металлической лентой пикетажисты — промеряли трассу будущей железнодорожной линии. Такая у пикетажной бригады работа: шагать, промерять, ставить пикеты — колышки с затесом, где выведен карандашом порядковый номер.
Сто метров — колышек, сто метров — колышек... Когда, сделав свое дело, изыскатели покинут трассу, деревянный пунктир поведет за собой строителей, явится осью нового рельсового пути.
— ...а-ард ...тоны-ыч!
На этот раз навострились и пикетажисты — посбрасывали шапки, ловя неясные звуки.
— Всё ли ладно там? — крикнул инженеру Володя Попов.
Инженер вместо ответа похлопал рукавицей по теодолиту, давая понять, что оставляет инструмент на их попечение.
После этого развернулся лицом на ветер, набрал полную грудь холодного воздуха:
— Иду-у...
Выставив плечо, начал пробиваться навстречу ветру, придерживаясь собственных недавних следов на неглубоком пока снегу.
Зима нынче свалилась на Сибирь, нарушив все привычные календарные сроки, поставила изыскателей перед выбором: либо переносить завершение полевых работ на следующий сезон, либо одолеть последние километры в ускоренном темпе. Вкалывать, не считаясь с погодой. Инженер посовещался с парнями. Все высказались за то, чтобы не уходить с трассы. Благо и морозов настоящих еще нет, и снега не так много навалило...
Инженер шел, подняв у шапки уши — ловил порывы ветра, но нивелировщики не подавали больше голоса. Живая ниточка следов возвратила к березовому колку, трасса протянулась по его опушке. И здесь — будто ударило: увидел вдруг, как ветер выметает из березняка сизые клочья дыма.
Что же, день выдался такой, когда сам бог, можно сказать, велит развести огонь и обогреться. Проще всего было предположить именно это: парни отстали, позволив себе отдых у костра. Однако инженер хорошо их знал, своих парней, не могли они устроить этакий незапланированный отдых: в отряде установилось правило раскладывать костры на общих привалах, когда собирались вместе и нивелировщики и пикетажисты.
Ему сделалось жарко и от трудной ходьбы и от нараставшего беспокойства, он распахнул полушубок и, цепляясь полами за ветки, углубился в плотную сумятицу подроста. К счастью, подрост скоро кончился, инженер продрался на поляну.
Костер курчавился в дальнем ее конце; за ним, на подступивших кустах, темнели контуры развешанной для просушки одежды. Так-таки угораздило кого-то, понял он, ухнуть в незамерзающее болотное окно, какими славились, к сожалению, здешние места.
Одним встревоженным и оттого цепким взглядом охватил пристроившихся на валежнике у огня парней. Оба техника и двое подсобников не походили на искупавшихся. Значит, в беду попал вновь принятый рабочий — его среди сидящих не было.
Перевел взгляд на полушубки, сваленные в кучу с наветренной стороны костра, — из-под них высовывалась запомнившаяся рыжая ушанка.
Инженер уезжал на два дня в город, и во время этой отлучки остававшийся за него старший техник принял из расформированной геологоразведочной партии освободившегося сезонника — пожилого и угрюмого на вид человека. Возвратившись накануне вечером в село, где базировался отряд, инженер не успел даже толком разглядеть новичка, лишь поневоле обратил внимание на броскую лисью шапку. Выходит, ее владельцу как раз и не повезло.
— Как получилось-то? — спросил огорченно, направляясь к костру.
Ребята обрадовались, увидев его, а Саша Мироненко поспешил навстречу, увлек обратно на опушку.
— Куда ты меня тянешь? — удивился инженер.
Старший техник подмигнул заговорщически:
— Покажу, где это произошло.
Парню не терпелось, догадался инженер, сообщить что-то с глазу на глаз.
Прыткий, длинноногий, Саша ломил по кустам так, будто ходьба без дорог была в удовольствие. Инженер уступал в росте, да и вообще бессмысленные гонки всегда выводили из себя, он не сдержал раздражения:
— Вечные у тебя фантазии!
— Так ведь дело какое, Эдуард Антоныч, — остановился наконец тот, — не просто здесь...
— Что не просто?
— Человек этот, — Саша кивнул в сторону костра.
Принялся рассказывать, как утром, когда затемно еще отряд ехал с базы на трассу, сгрудившись в обтянутом брезентом кузове грузовика, новичок, оказавшийся рядом с Сашей, начал расспрашивать об инженере — тот ехал в кабине, — как, дескать, зовут-величают, откуда родом; Саша ответил, ясное дело: почему не удовлетворить законное любопытство нового в отряде человека?
— А потом, когда я сказал, что детство вы провели в Могилеве, где, кстати, вас застала война, он переспросил: «В Могилеве?» Странно как-то переспросил. Тут я чиркнул спичку, чтобы прикурить, глянул на него, а он сам не свой сделался: лицо посерело, а глаза... Ну, как у волка, когда его флажками обложат.
— Ай-ай-ай, — улыбнулся инженер, растирая ладонями настывшее лицо. — А тигров тебе не приходилось обкладывать?
Саша качнул укоризненно головой:
— Эдуа-ард Антоныч!
— Хорошо, хорошо, я весь — внимание.
— Как на место давеча приехали и вы с пикетажистами ушли по трассе, мы тоже за свое, конечно, дело принялись. И он с нами, это самое. Только поработал, поработал — вид подает: вроде живот схватило. Ну, и в этот, конечно, колок. А я, поскольку заподозревал неладное, — следом. Гляжу, он в колке и задерживаться не стал, прямиком — в согру. Я кричать, звать — вроде не слышит. Верником, убежать намерился. А тут и угодил в трясину. Ее снегом припорошило, не разглядеть — он и угодил...
— Гм, — произнес инженер, — н-да.
Возвратились на поляну. Пострадавший уже начал одеваться: брюки успели подсохнуть. Оставалось досушить портянки и валенки.
— Как чувствуете себя? — поинтересовался у него инженер и добавил, извиняясь: — Простите, не запомнил вашу фамилию.
— Сапрыкин я, — глухо отозвался новичок, не поднимая головы. — Вы не цацкайтесь со мной, идите работайте, я догоню по следам.
— Да, пожалуй, — согласился инженер.
Снял полушубок, раскинул у костра.
— Перебирайтесь на него, — сказал Сапрыкину, — пусть ребята свои забирают.
Оглядел парней, подмигнул Саше:
— Выходите на трассу, я побуду — помогу Сапрыкину досушиться... Топор оставьте, надо еще дров подрубить.
Парни молча оделись, собрали инструмент. Саша еще потоптался возле костра — ему явно не хотелось уходить, — но инженер недвусмысленно кивнул в сторону трассы, и старший техник пошагал вслед за остальными.
Инженер взял топор, отошел к дальнему концу валежины, служившей сиденьем. Ствол оказался наполовину сгнившим, инженер отрубил без больших усилий порядочный кусок, вернулся с ним к костру, положил на раскаленные угли. Костер поперхнулся, окутался дымом.
— Ничего, сейчас разгорится, — пообещал, отправляясь за новой чуркой.
Уже начав тюкать топором, оглянулся — что там с костром? — и невольно обратил внимание, как Сапрыкин, державший над жаром валенки, вскинул, уклоняясь от струи дыма, голову и смешно сморщил нос.
Нос... Инженеру вдруг показалось, будто Сапрыкин не просто сморщил его, а свел глаза к переносице, ловя в фокус самый кончик носа. Как бы проверяя, все ли на этом самом кончике в норме. Мгновенное, почти неуловимое движение, этакий машинальный импульс, но инженер ухватил его.
В самом деле ухватил или это лишь показалось ему?
У инженера сбилось сердце, зачастило, барахтаясь в мгновенно прихлынувшей волне воспоминаний. Лишь одного человека с такой странной причудой — ловить глазами собственный нос — встречал он в своей жизни.
Опустив в снег топор, распрямился и, уставясь на Сапрыкина, медленно, точно во сне, двинулся к костру.
Отец ушел на фронт при первых сполохах. Дома остались мать, шестилетняя Люська и он, Эдик. Ему выстукивал двенадцатый год.
Над городом все чаще ревели чужие самолеты. Со стороны Минска и Бобруйска отчетливо доносился гул орудий.
Всего неделя какая-то минула от начала войны, когда немцы подступили и к Могилеву. Снаряды стали рваться на улицах, на железнодорожных путях. Небо заволокло дымом пожарищ.
Началась спешная вывозка заводов и той части населения, какая непосредственно была связана с оборудованием. Для остальных просто не хватало составов. Пока, во всяком случае.
Город оборонялся, как мог. Всех, кто был способен держать лопату, мобилизовали на рытье окопов.
Мать сперва ходила на окопы одна, после стала брать их с Люськой. Не потому, что могли принять участие в общем труде, — боялась кидать без присмотра.
В один из дней вернулись домой — квартира, точно после прямого попадания бомбы: шкафы и чемоданы вывернуты, вещи разбросаны по полу.
Мать не столько расстроилась, сколько удивилась:
— Не понимаю, на что у нас позарились?
Стали смотреть — ничего как будто не пропало, все нехитрое имущество вроде бы цело. По крайней мере, на первый взгляд.
Только принялись наводить порядок, на пороге — гость, молодой подтянутый военный. Из командиров: на петлицах — по две шпалы.
— Майор Захаров, — щелкнул он перед матерью начищенными каблуками. — Из одной части с вашим мужем... Если, конечно, я не ошибся адресом и вы — жена подполковника Крицина?
Мать молча кивнула, глядя на нежданного гостя с тревожным вопросом на лице.
— Нет, нет, дорогая Галина Алексеевна, — поспешил успокоить майор, — я не поставщик черных вестей: Антон Сидорович благополучен, всё в порядке. Меня просто послали сюда на несколько дней, чтобы организовать эвакуацию семей командного состава.
Увидел царивший в квартире беспорядок, вскинулся сочувственно:
— Это что же такое у вас тут? Неужели пытались ограбить?
— Да вот и мы с детьми ничего не можем понять. Самое удивительное, что все, кажется, цело, а тем не менее что-то, как видно, искали, дом перевернут вверх дном.
— Действительно странно, — пожал плечами гость, снимая фуражку.
На его чисто выбритом лице выделялись маленькие усики и нависший над ними крупный нос. Озабоченно наморщив его, майор вынес на середину комнаты стул, расположился, выстукал носком начищенного сапога замысловатую дробь.
— Действительно странно, — повторил с сочувственным раздумьем.
Закурил, пустил к потолку колечко дыма, вскинул голову, наблюдая за ним. Потом свел глаза к переносице и внимательно посмотрел на кончик носа. Собственного носа...
Это было столь необычно и так интересно, что наблюдавший за майором Эдик тут же, не откладывая, попытался повторить изумивший его фокус. Однако без тренировки такое оказалось весьма трудным делом, кончик носа расплывался, исчезал из поля зрения. Эдик даже почувствовал ломоту в висках.
— Мама, мамочка, — прыснула Люська, — погляди на Эдьку!
Эдик спохватился, прекратил упражнения.
— Дети, вы погуляли бы, пока взрослые разговаривают, — наставительно сказал майор.
Эдик взял Люську за руку, отвел на кухню. Оттуда услышал, как майор спросил у матери:
— А что с бумагами Антона Сидоровича — целы они?
— Ну, что вы, какие бумаги! У них с этим строго: служебные бумаги дома не хранят, не положено. Муж и на этот раз все сдал, как всегда это делал. Перед самым уже отъездом разделался. Оставил только тетрадку с личными записями.
Отец был военным топографом, ходил по земле, нанося на карту реки, леса, горы, болота, пашни, дороги... Из последней экспедиции его отозвали перед самым началом войны.
— А эта тетрадь, — опять донесся голос майора, — она...
— Одни дорожные записи, — перебила мать. — Впечатления, мысли. Ну, еще встречи — описания встреч с интересными людьми.
— Дневник, одним словом, — определил майор и, помолчав, добавил со значением: — А знаете, Галина Алексеевна, такой дневник может представлять большую ценность. Я бы даже сказал — государственную ценность...
— Я, конечно, эти записи прибрала, — вставила мать. — Хотя и не задумывалась о их ценности. Тем более государственной. Просто, как память о муже.
— Прибрали — это хорошо, но где гарантия, что вам удастся их сберечь? Ведь если вот так вот, как сегодня, случайный грабитель...
— Пожалуй, вы правы, приеду на место, сдам, куда надо, на хранение.
— Смотрите, дело не мое, но есть ли смысл рисковать? Мало ли что может случиться в дороге? На вашем месте я бы прямо сейчас сдал. Если решите, могу посодействовать.
Мать долго молчала, потом проговорила, всхлипывая:
— Думаете, для меня так просто — порвать последнюю ниточку? Открою тетрадь — и сразу голос его в ушах!
— Ну, как хотите, Галина Алексеевна, как хотите, вижу, вас не переубедить!
Майор ушел.
А наутро явился снова — перехватил, можно сказать, на пороге, когда они уже приготовились отправиться на оборонительные работы.
— Галина Алексеевна, идти сегодня никуда не нужно, готовьтесь к отъезду. Горисполком выделил мне машину, сейчас вывезу своих и вернусь за вами. Одно прошу учесть: грузовичок маленький, полуторка, да и в поезд потом с большим багажом не возьмут, так что...
— Конечно, конечно, соберу лишь самое необходимое, — заспешила мать. — А куда вы нас?
— В Оршу, там будете грузиться в спецсостав.
Он был очень энергичный, майор Захаров, и его энергия передалась матери: она засуетилась, кинулась увязывать узлы, укладывать чемоданы, собирать продукты. Когда подошла машина, вещи уже стояли возле калитки.
— Вот что значит быть женой военного! — похвалил майор.
— Ребят только не успела покормить, — вздохнула мать.
— Ничего, ехать не за тридевять земель.
Через час они потеряли из вида крыши Могилева и всё внимание обратили вперед — в надежде увидеть скоро крыши Орши. Им не было известно, что она уже под немцем.
Ехали нормально, как вдруг случилось что-то непонятное с мотором: ни с того ни с сего заглох. Машина стала.
Шофер, молоденький парнишка с испуганным липом, полез под капот, а майор Захаров сказал, выпрыгнув из кабины:
— Галина Алексеевна, вы сойдите с машины, разомнитесь. И ребят снимите.
Помог всем выбраться из кузова.
Только успели отойти от машины, шофер вернулся за руль, мотор вновь заработал, Эдик с удивлением увидел, как Захаров вскочил на подножку и как грузовик тут же рванулся вперед.
Оглянулся, недоумевая, на мать — она стояла, умоляюще протянув вслед грузовику руки:
— Что же это?..
Взбитая колесами пыль скрыла машину. Мать опустилась на обочину, обхватила руками голову, по-странному закачалась из стороны в сторону.
— Дура я, дура, — прорвалось сквозь слезы, — доверилась не зная кому!
— Мамочка, — дотронулась до ее плеча Люська, — мамочка, этот дяденька — вор?
— Отстань ты, — прикрикнул Эдик, — не до тебя сейчас!
Проплакавшись, мать обняла ребят, заговорила, вновь кляня себя:
— Дура, доверчивая дура, надо было дождаться обшей эвакуации, выбираться вместе со всеми, а мне за вас страшно стало, я и польстилась...
— Ладно убиваться-то, — по-взрослому сказал Эдик, — чего уж теперь.
Мать погладила его по щеке мокрой от слез ладонью.
— И верно, чего уж, — согласилась. — Надо куда-то двигаться — вперед, назад ли.
Пошагали обратно в свой Могилев. Мать шла молча, держала в одной руке Люськину ладошку, второй время от времени смахивала со щеки слезу.
— Ладно убиваться-то! — вновь сказал просительно Эдик, сам едва удерживая слезы.
— Папиных записей жалко...
Она еще всхлипнула, высморкалась в уголок ситцевой косынки.
— Там же папины дневники за все годы. И нынешняя тетрадь тоже.
Внезапно остановилась, оглянулась на увал, за которым скрылся грузовик с их вещами.
— Ой, ой, ой, вот уж действительно дура: только сейчас на ум пало, что за нынешней тетрадью-то он как раз и охотился!
— Кто?
— И вчера погром у нас дома определенно он же устроил, — продолжала мать, не отвечая Эдику. — Разыскивал тетрадь, вот и изобразил воровской налет.
— Думаешь, майор этот всё?
— Иначе зачем бы ему сегодня так с нами?
Эдик тронул за руку:
— Пойдем!
И, успокаивая, добавил давешним взрослым тоном:
— Не больно забогатеет с писанины-то... Да и с барахла нашего тоже.
Она покивала, соглашаясь, хотя, видел Эдик, явно его не слушала.
— Пойдем! — опять тронул ее за руку.
— А, да, да...
Погладила его зачем-то по голове, прижала к себе Люську.
— Да, да...
Мысли ее, как видно, все продолжали вращаться вокруг тетради, и, шагая, она обронила:
— Надеется, я так думаю, про золото выведать...
— Про какое еще золото?
Вздохнула, не сразу ответила:
— У папы в последних записях...
Вдруг оборвала себя, тяжко, с подвывом всхлипнула, поспешно зажала рот косынкой.
— Не надо, мам!
Она долго шла молча, потом, немного успокоившись, принялась рассказывать, как во время нынешней экспедиции отец познакомился со старым таежником — вызволил из большой беды, — и тот проникся доверием, поведал о заветном месте, куда уж не надеялся сам добраться; содержание разговора отец занес в дневник.
— И чертеж начертил, как в «Острове сокровищ»? — загорелся Эдик.
— Не знаю, сынок, про чертеж папа ничего не говорил, а сама я не успела до конца тетрадь просмотреть, не дошла до этой записи.
— А откуда же этот майор мог узнать, что у папы была такая встреча?
— Одно могу предположить: кто-то из папиной группы проболтался, вот слухи и расползлись...
Мать снова надолго замолчала, погруженная в свои мысли, и Эдик не решался больше нарушать это молчание. Главное, она перестала плакать — видно, смирилась.
Шли медленно. Чем дальше, тем медленней. Люська уже еле волочила ноги. Эдик тоже устал, но старался не показывать вида. И помалкивал, что сильно проголодался: продукты ведь тоже в машине остались.
Под вечер их нагнал невнятный стрекот, вгляделись — ни дать ни взять, овечья отара со стороны Орши по шоссе пылит. Только очень уж быстро, не по овечкам скорость. Прошла какая-нибудь минута, и отара обратилась в колонну мотоциклистов. Они мчались по трое в ряд — зеленые каски, серо-зеленые мундиры, свесившиеся на грудь автоматы.
Мать схватила Люську и Эдика за руки, рванулась в сторону от дороги. В спину ударил лающий окрик на чужом языке, следом — автоматная очередь. Короткая, как хлопок бича.
Обдав пылью и бензиновой гарью, колонна прострекотала мимо — укатила в направлении Могилева. Скоро ее вновь можно было принять за мирную отару овец.
— Почему-то совсем не больно, — сказала Люська, проведя рукой по шее и разглядывая окровавленные пальцы. — Только обожгло чуть.
Оказалось, автоматная пуля пробила ей шею. Сбоку. Пробила, оставив два отверстия, сочившиеся кровью.
Мать сорвала с головы косынку, обмотала Люське шею. Люська была испугана, но не плакала.
Теперь по дороге шли автомашины. Одна, с красным крестом на кузове, остановилась, из кабины выскочил немецкий офицер.
— Вас ист дас? — окликнул, тыча пальцем в Люськину повязку, сквозь которую проступили два красных пятна.
Мать молчала в растерянности.
Немец перебросился несколькими словами с водителем, после чего распахнул дверцу кузова, подтолкнул к ней Люську.
— Орша, — произнес тоном приказа, — хошпиталь.
Люська уцепилась в испуге за материн подол. Немец попытался оторвать ее, но тут она разревелась, а мать, тоже чего-то испугавшись, прижала Люську к себе, забормотала торопясь:
— Не надо, что вы, мы сами... Я сама... Ранка пустяковая, обойдемся без госпиталя...
— Я, я, хошпита́ль, — закивал немец, услыхав знакомое слово. — Орша, хошпита́ль.
Быстро обошел мать со спины, ухватил за локти и затиснул вместе с Люськой в машину.
— Сынок! — крикнула, в панике обернувшись, мать.
Эдик молча пронырнул мимо немца, запрыгнул в кузов; тотчас позади громко щелкнул дверной замок, машина сдала вбок и назад, развернулась и покатила обратно в Оршу.
В госпитале, куда их привезли, Люську раздели в вестибюле до трусиков, увели в операционную. Мать с Эдиком приткнулись на обитом клеенкой диване, с тревогой посматривая на застекленные, окрашенные изнутри белилами двери.
Настроились терпеливо ждать — операция же! — но вскоре Люську вынесли на носилках обратно в вестибюль. Люська не открывала глаз и была такой же белой, как простыня, под которой лежала.
Одна из санитарок оказалась русской. Опуская на пол носилки, шепнула:
— Выкачали кровушку-то... Для своих, для раненых собирают.
Люська так и не открыла глаз, она уже не дышала.
Мать взяла тело на руки, прикрыла полами своей жакетки.
— Не отставай, сынок, — позвала.
За воротами с ужасом оглянулась на госпиталь, крикнула Эдику:
— Не отставай!
Бросилась бежать, прижимая к себе мертвую Люську и оглядываясь то и дело на ворота госпиталя, будто ожидая погони. Добежала до перекрестка, повернула за угол, остановилась перевести дух:
— Кажется, ушли, — проговорила с облегчением и тут же упала без чувств.
И больше не встала.
Эдика подобрали станционные рабочие, пристроили в бригаду слесарей по ремонту вагонов. Учеником.
Бригадирствовал старик по прозвищу Дрын. Почему такое прозвище дали, Эдик расспрашивать постеснялся, про себя же решил — наверное, за высокий рост и худобу. У него и жить стал.
Шел июль 1941 года...
В декабре — в середине декабря — к бригадиру приехала из Могилева сестра. Тоже рослая, но, не в пример брату, объемная. Старуха как-то сумела пробраться на товарняк, затаилась и вполне благополучно докатила до Орши.
Эдик потерял покой: если старой женщине, да еще этакой громоздкой, удалось обхитрить немецких охранников, так неужели он, маленький, верткий, не пронырнет на товарняк, идущий в Могилев?
Сказал о своем решении бригадиру. Тот принялся было вразумлять, но он объяснил: вон уже наше войско раздербанило немца под Москвой — об этом по всей Орше переклик, — глядишь, недолго ждать, когда и Могилев освободят, и вдруг получится, что отец пойдет со своей частью где-нибудь рядом и сумеет хотя бы на денек вырваться домой...
Старик повздыхал, расспросил сестру, кто из старых железнодорожников остался в Могилеве, и снабдил Эдика запиской к одному из них — Ковалеву Степану Саввичу. Чтоб тот посодействовал насчет работы.
Осуществить свой план Эдику удалось только перед самым Новым годом. В Орше все прошло гладко, без приключений. Помогли свои же ремонтники. И в Могилеве повезло: на подходе состав придержали перед семафором (видно, пути были забиты), Эдик спрыгнул и сразу скатился под откос. Охрана его не заметила.
Обошлось без приключений и в Орше и здесь, на родной станции, и он порадовался, как ловко все провернулось, а в конце-то оказалось, зря ликовал и зря рвался сюда: на месте их дома высилась груда кирпичей и полуобгоревших досок. Поднял палку и, глотая слезы, долго ковырял припорошивший развалины серый снег. Искал, сам не зная чего.
Но горюй не горюй, а устраиваться как-то надо. Попытался найти кого-либо из тех, с кем родители водились семьями. Оказалось: одних вот так же разбомбили, другим удалось эвакуироваться. Вспомнил про записку бригадира, двинул на станцию искать адресата.
Охрану несли, как и было заведено у немцев, полицаи. Один из них, рябой, приземистый, уже в годах, заметил Эдика, прикрикнул:
— А тебе, щенок, какого черта тут надо?
— Я по делу, у меня записка...
Показал листок, будто он мог служить пропуском. И рябой в самом деле махнул разрешающе рукой, спросив равнодушно:
— До кого адресована?
— Ковалеву. Он тут на ремонте вагонов. Степан Саввич Ковалев.
— Так, так, так? — ободряюще прострочил рябой, вдруг проявив неподдельный интерес. — Ковалев, говоришь? Степан Саввич?
Поманил к себе.
— Ну-к, покажь, какая там писулька!
Эдик протянул записку, но рябой раньше цепко ухватил его за локоть.
— Это ты оч-чень даже ко времени, — произнес с непонятным злорадством. — И кто, скажи, послал тебя?
Эдик уже почуял неладное, но все-таки ответил:
— Дрын...
— Дрын? Да ты, я смотрю, шутник!
Принялся вслух разбирать каракули бригадира:
«Степушка, этот малец — сплошной на данный момент сирота, ежели можешь, пристрой его куда там к себе. Он сам про все расскажет...»
Читая, все сильнее стискивал локоть.
— Больно мне, — поморщился Эдик.
— Больно? — переспросил удовлетворенно рябой и вдруг пообещал: — Еще не так больно будет, как допрашивать начнут! Такого дрына отведаешь, что...
Не договорив, поволок его к мрачному, иссеченному пулями зданию с зеленой железной крышей.
— Дяденька, родненький, отпусти! — попытался вырваться. — Что я такого сделал?
Рябой, не отвечая, с силой ударил коленом под зад. Зубы непроизвольно клацнули, он прикусил язык. Рот заполнился кровью. Сплюнул, на грязном снегу проступило алое пятно.
— Не пойду! — упер в снег каблуки не по росту больших сапог.
Откуда-то сверху донеслось:
— Эй, Махоткин...
Эдик вскинул глаза: из чердачного оконца без стекол выглядывал белобрысый парень в одежде полицая; на шее у него болтался бинокль.
— Махоткин, пес, оглох, что ли?
Рябой приостановился, перестал подталкивать Эдика.
— A-а, старшой, гутен таг тебе!
— Чего с огольцом войну затеял?
— Да вот, понимаешь, — хохотнул рябой, — откуда и не ждал, наваром запахло...
— Не сволочился бы, Махоткин, какой может быть от мальчишки навар!
— Не скажи: он, оказалось, из той компании, какую сейчас в гестапе пытают.
Полицай на чердаке озадаченно хмыкнул, приготовился что-то сказать, но тут из-за угла здания вывернулся офицер, заговорил с ним по-немецки; парень отвечал немецкой же бойкой скорострелью, без какого-либо промедления или спотычки.
— Немец, а пойди ты пойми его, — пробормотал сквозь зубы рябой, — жалеет всякую сволочь!
Эдик наконец в полной мере осознал, в каком оказался положении. Коли к человеку прискреблось гестапо, теперь все друзья и знакомые под подозрением, начнут сейчас допытываться, от кого нес Ковалеву записку, что должен был передать на словах. Сказать про бригадира — того замордуют, не сказать — из самого жилы вытянут. Насмотрелся уж на такое, понял, что к чему.
Прикушенный язык саднил, во рту было солоно от крови. Вновь сплюнул, повторил с отчаянием:
— Не пойду!
Добавил, все решив для себя:
— Убивай здесь, если так!
Рябой хохотнул, внезапно присел на корточки и, с медвежьей силой ухватив Эдика за ноги, кинул, подобно кулю, себе на плечо; не успел он опомниться, как обдало застойным теплом прокуренного помещения.
— Вас ист дас? — услышал чей-то удивленный возглас.
В следующее мгновение рябой сбросил его рывком с плеча, он ударился затылком о стену и как провалился куда-то.
Очнулся, ощутив холодную воду на лице. Сразу не мог взять в толк, где он, но увидел над собой рябого, и цепочка событий восстановилась.
Рябой со странной бережью поднял его с пола; усадил на стул.
— Чего ты хлипкий такой? — спросил недовольно и, не ожидая ответа, доложил кому-то в комнате: — Очухался. Сейчас проморгается.
Он в самом деле быстро проморгался и увидел перед собой двоих немецких офицеров. Один, в шинели и теплой фуражке, сидел бочком на широком подоконнике, поигрывал перчатками, второй полулежал на кожаном диване с сигаретой в зубах — на нем, в противоположность первому, был только китель с расстегнутым воротом.
— Гут, — буркнул этот, на диване, и лениво махнул рябому рукой, в которой белел знакомый Эдику листок.
Рябой с видимой неохотой покинул комнату.
Немец перевел глаза на Эдика.
— Кто есть писаль этот... бриф (письмо)? — спросил, помахав листком.
Он попытался уйти от прямого ответа.
— Я насчет работы, — проговорил понурившись, с трудом ворочая распухшим языком. — На ремонт вагонов хотел...
— Не прикидывайся дурачком! — совершенно чисто по-русски кинул вдруг ему офицер, сидевший на подоконнике.
— О, о, это есть так! — подхватил, рассмеявшись, немец на диване.
— Не прикидывайся дурачком! — повторил тот, с подоконника. — Тебя спрашивают, от кого явился к Ковалеву? Ну!
Он молчал, ошарашенный не столько вопросом, сколько самим голосом — в нем прозвучало что-то пугающе знакомое. Подняв голову, вгляделся: белесые усики, приспустившийся над ними вислый нос. Тем временем офицер закурил, пустил к потолку колечко дыма, проводил его холодным взглядом и, сведя вдруг глаза к переносице, внимательно обследовал кончик собственного носа.
— Майор Захаров? — непроизвольно вырвалось у Эдика.
Тот резким взмахом руки отбросил кольца дыма.
— Твое лицо мне тоже знакомо, — сощурился офицер, припоминая. — Отпрыск подполковника Крицина? Я не ошибся?
Эдик проглотил все еще солоноватую слюну, но смолчал. Немец, валявшийся на диване, с живостью приподнялся, спросил у Захарова по-немецки:
— Кеннен зи ин (вы с ним знакомы)?
Не отвечая ему, Захаров соскользнул с подоконника, приблизился к Эдику, взял жесткими пальцами за подбородок.
— А я ведь тогда привез ваши вещи обратно, полагая, что вернетесь, но на месте дома была уже груда кирпича...
Эдик опять лишь проглотил слюну.
— Где пристроились? — продолжал Захаров, все не разжимая холодных пальцев. — Мне бы повидать мамашу. Понимаю, она считает меня подлецом, но... Ей же от записей твоего отца никакого прока, а я... Кстати, там вырвана страница — на ней, судя по всему, должна быть карта местности...
Эдик молчал. Захаров выпустил подбородок, повернулся к дивану.
— Уступите, капитан, мальчишку мне, дам хорошую цену!
Немец как-то неопределенно усмехнулся, повторил свое:
— Кеннен зи ин?
Однако не стал дожидаться ответа, перевел взгляд на Эдика:
— Ви есть знайт дрюг дрюг?
Эдик не успел раскрыть рта, его опередил Захаров — он прямо-таки взбурлил от негодования:
— Хорошенькое дельце! — накинулся на капитана. — Вы так спрашиваете, точно готовы заподозрить меня в связях с подпольщиками.
— Найн, найн, — поднял тот обе руки, — найн!
— Мало ли с кем я был знаком до вашего прихода! — продолжал возмущаться Захаров.
— Гут, гут, мы вам доверять.
— Тогда уступите мальчишку, у меня свои виды на него. Повторяю, дам хорошую цену.
— Папиргельд (бумажные деньги)? — покривился немец.
— Ну, услужу чем-нибудь. Во всяком случае, за мной не пропадет.
— Гут, за добрый услуг, — согласился немец, вновь усмехнувшись, — за добрый услуг можьно догофор: вам — мальшик, мне — это...
Помахал листком.
— Кто писаль? Кто есть аутор?
Захаров склонился в церемонном полупоклоне:
— По-моему, капитан, у вас были возможности убедиться, что я умею, — последнее слово он произнес с нажимом, — умею делать людей разговорчивыми. Будьте спокойны, у меня этот молчун все выложит!
Резкий телефонный звонок заставил подняться с дивана немца.
Отвлек и внимание Захарова, который откровенно прислушивался к разговору. Судя по всему, понимал чужую речь.
— Мы должны ехать? — спросил у капитана, когда тот опустил трубку на рычаг.
Немец с недовольным видом подтвердил, начал одеваться. Захаров в раздумье поглядел на Эдика, потом переключился на массивную, обитую железом дверь, с нее — на забранное решеткой окно. Невольно проследив за его взглядом, Эдик подумал, что до войны в этой комнате размещалось, верно, что-нибудь вроде кассы.
— Пожалуй, можно оставить мальчишку до нашего возвращения здесь, — обратился Захаров к немцу, подергав решетку. — Мне кажется, надежно.
— О. я, я, — ухмыльнулся немец, — карцер гут!
Через минуту Эдик остался в одиночестве и, дождавшись, когда стихнут в коридоре шаги, стал, подобно Захарову, тоже обследовать окно «карцера». Только с другой, конечно, целью.
Оно было с двойными рамами и мутными, давно не мытыми стеклами, но его интересовали в первую очередь не рамы и стекла, а железные прутья, что разграфили изнутри оконный проем. Ухватился за один из них, рванул к себе, толкнул от себя — прут даже не шелохнулся. Перешел к следующему — тот же результат.
«Крепко сделано, черт!» — ругнулся про себя.
Все же начал перебирать их поочередно, надеясь, вдруг который-то удастся расшатать и отогнуть. Отогнуть настолько, чтобы протиснуться.
За этим занятием и подстерег его полицай, который выглядывал давеча с чердака: неожиданно вывернулся из-за стены, прилепился снаружи лицом к стеклу. Эдик отпрянул в глубину комнаты, но парень поманил пальцем, показал знаками, чтобы открыл форточку, врезанную в нижнюю часть рамы.
Поколебался, однако, вспомнив, как парень заступался перед рябым, решился — просунул сквозь решетку руку, откинул, насколько позволяли прутья, внутреннюю створку, дотянулся, изогнувшись, до наружной. Парень осторожно осмотрелся, шепнул:
— Выломай фортку в двери!
Сунул продолговатый сверток и мгновенно исчез.
Эдик развернул тряпку: на ладони лежал штык от немецкой винтовки.
Странно, он не испытывал тогда, как теперь вспоминает, радости или волнения. Видимо оттого, что, убедившись в прочности решетки, уже не смел поверить в возможность вырваться нз помещения, где все предусмотрено для защиты от взлома. Неважно — снаружи или изнутри.
Тем не менее прошел к двери, вяло потыкал штыком в закрашенные пазы. И вдруг обожгло ознобом: оконце в двери оказалось заделанным створкой, которая держалась с одного бока на шарнирах, а со второго — на задвижке и... вбитых по углам гвоздях.
Иначе говоря, то была обыкновенная форточка, лишь на время прекратившая свое действие из-за этих двух гвоздей. Форточка, через которую, надо думать, клиенты имели дело с кассиром.
Сдерживая дрожь в руках, начал обковыривать угловатые шляпки. Наконец собрался с духом, поддел одну кончиком штыка — гвоздь с неохотой, но, таки, полез из гнезда.
Со вторым управился уже без церемоний.
Оставалась задвижка — толкнул ее, потянул за выточенную из дерева ручку, и створка тотчас безропотно откинулась на шарнирах, открыв глазам полутемный коридор.
На лбу выступила испарина, а самого заколотило — зубам во рту тесно сделалось.
В глубине коридора скрипнула дверь. Он отпрянул в сторону, но от двери донеслось:
— Не бойся, это я!
Парень не удивился тому, что створка уже выломана, потребовал нетерпеливо:
— Штык!
Эдик принялся трясущимися руками заворачивать штык в тряпку.
— Кончай возиться! — остановил тот, а приняв штык, скомандовал: — Лезь!
Эдик привстал на цыпочки, просунул в отверстие голову.
— Не так! — выпихнул он его обратно. — Скинь ватник и возьми стул. Со стула пробуй.
Эдик сбросил куртку, передал вместе с шапкой в окошечко, после этого взобрался на стул, вновь просунул голову; голова шла свободно — не пошли плечи.
— Сожмись! — посоветовал тот.
Куда еще-то? Он и без того скукожился до предела.
— Ты вот что, — сказал тогда парень, вновь выпихивая его, — ты давай спокойно, без паники... Давай теперь вот как пробуй: толкай одну руку сразу вперед, вместе с головой, а другое плечо как бы ужми, сделай пологим. Ну-к!
Попробовали. Спаситель, помогая, с силой потянул за просунутую вперед руку и содрал ему кожу. Не сказать, чтобы боль была непереносимой, но он не удержался — вскрикнул.
— С ума с-сошел? — зашипел тот.
Метнулся к выходу, осторожно приотворил створку двери.
— Все спокойно, — сообщил, возвращаясь.
Эдику сдавило грудную клетку, он с трудом втягивал воздух. Уперся в стул, пытаясь протолкнуться дальше — стул вывернулся из-под ног, они повисли без опоры.
— Тяни, — попросил.
— Опять заорешь?
— Тяни!
— Хорошо, только ты сожми зубы и терпи.
Обхватил за предплечье, потоптался, примериваясь, крякнул и рванул наружу. Горячая волна опалила грудь, и Эдик, чтобы не закричать, впился зубами в руку. Зато плечи были уже на свободе.
— Жив? — заглянул в лицо спаситель.
Эдик с усилием разжал рот, но ничего не сказал. Не смог.
Остальная часть туловища и ноги прошли в проеме без затруднений. Парень прикрыл окошко, похвалил:
— А ты с характером!
Эдик молча разглядывал проступившую сквозь рубаху кровь.
— Не обращай внимания, — успокоил тот, накидывая ему на плечи куртку. — Заживет, коли все обойдется.
Подтолкнул к выходу, добавил тоном приказа:
— Пойдешь так, будто веду тебя под конвоем.
На улице достал из кармана пачку махорки, стал присыпать следы. Возле здания, к счастью, никто не дежурил.
Прошли вдоль стены до угла, повернули к лестнице, ведущей на чердак, и тут нос к носу, что называется, столкнулись с рябым.
— Куда это ты, старшой, моего крестника повел? — с ревнивой подозрительностью приступил он к парню.
— Да вот, понимаешь, капитана срочно вызвали в комендатуру, так он препоручил постеречь. Пускай, говорит, при тебе побудет, в надежном месте.
Рябой недоверчиво хмыкнул, оглядел Эдика, перевел взгляд на парня.
— И где же, ты считаешь, это надежное место?
— А на чердаке, где я наблюдательный пост оборудовал. — И позвал: — Айда с нами, Махоткин, там все теплее, чем на дворе. За ветром как-никак.
Рябой потоптался, словно бы раздумывая, потом вдруг заступил Эдику дорогу, а парню сказал:
— Я его сам постерегу, от меня, будь уверен, не сбежит.
И со знакомой уже Эдику цепкостью ухватил его за локоть. Эдик рванулся, пытаясь освободиться, но локоть был как в клещах.
— Чем он тебе насолил, Махоткин? — вступился парень. — Чего к нему вяжешься?
Рябой зыркнул по сторонам, точно высматривая, кого бы из своих призвать на помощь.
— Я вяжусь, а ты з-защищаешь? — нервозно взвизгнул, нашаривая свободной рукою свисток на шнурке. — Давно з-замечаю, больно жалостлив к шушере! Может, з-заодно с подпольщиками?
Парень, не ответив, тоже быстро глянул по сторонам, потом шагнул к рябому и, поймав руку со свистком, круто заломил, вывернул за спину. Рябой матюкнулся сквозь зубы, выпустил Эдика и, скрючившись, буквально переломившись от боли надвое, оказался лицом на уровне каменного фундамента здания. Тогда парень навалился всей тяжестью, резко толкнул противника вперед, на каменную кладку. Тот с маху стукнулся головой, и этот таранный удар выбил его из сознания. Он мешком осел на грязный снег. Парень, не мешкая, выхватил пистолет, хрястнул упавшего по затылку.
Эдик, зажав рот, смотрел расширившимися глазами; опавшая было дрожь снова выплеснулась под скулы.
— Чего таращишься? — выдохнул парень, пытаясь взвалить обвисшее тело к себе на загорбок. — Берись за ноги!
Заволокли убитого на чердак.
— Свети! — хрипнул парень, сунув Эдику фонарик и подтолкнув вперед. — Целься в самый дальний угол.
Уложили тело за одной из печных труб. Парень показал Эдику на валявшиеся вокруг обрезки досок, куски толя, распорядился:
— Прикрой хоть ими, что ли!
Сам поспешил к окну, где был оборудован наблюдательный пост, высунулся наружу.
Наверное, ничего настораживающего не увидел: махнул рукой, подзывая Эдика, опустился на табуретку, закурил.
Эдик все не мог справиться с собой.
— Штормит? — сочувственно кивнул парень, жадно глотая дым, и добавил убежденно: — Не мы его — так он бы нас, можешь не сомневаться. Зверюга еще тот, успел насмотреться на его «подвиги».
— А что, как найдут его здесь? Станут же, поди, искать?
— Не каркай!
— Я не каркаю, я просто...
— Ну, если просто... Следы табаком присыплю, чтоб собака не взяла, а самого уволоку потемну на угольный склад, там не скоро доищутся.
Загасил окурок, достал из кармана платок, начал протирать бинокль. Эдик поколебался, но все же решился — спросил, кивнув в глубину чердака:
— За что он тебя... немцем называл?
Парень искоса глянул на него, вздохнул.
— Я и есть немец. Иначе, думаешь, они меня старшим над этими ублюдками поставили бы?.. Только я — наш немец, родился и вырос здесь, на нашей земле.
— А почему меня... со мной...
— Зачем с таким риском твою шкуру спасаю, хочешь спросить? Ну, если сказать напрямую, не только из-за того, что пожалел, просто знаю, как у нас допрашивают... Ты мог не выдержать и потянуть за собой целую цепочку людей.
— А я ведь взаправду насчет работы шел, мне...
Он вдавил в плечо Эдику пальцы, буркнул:
— Ну, ну, ты же не на допросе!
Приставил к глазам бинокль, опять высунулся наружу, но тотчас подался назад, шепнув:
— Капитан вернулся, следственный эксперимент сейчас будет делать.
— Как это?
— А вон погляди через щель в крыше.
Эдик приник к выеденному ржавчиной отверстию. Через пути, в направлении стоявшего поодаль состава, шли под охраной автоматчика двое железнодорожников со связанными руками; чуть поотстав, шагали давешний капитан, еще один немецкий офицер и Захаров.
— Куда они ведут наших? — с тревогой оглянулся Эдик.
— Говорю же, следственный эксперимент: заставят на месте показать, как вагоны портили. Думают, это поможет находить саботажников, которые мешают отправлять грузы на фронт и в ихнюю фашистскую Германию.
Тем временем группа приблизилась к составу. Капитан взмахнул перчаткой, дал какую-то команду. Солдат развязал пленников. Один из них подошел к вагону, наклонился над колесом, откинул крышку буксы. Поманил капитана. Остальные сгрудились вокруг.
Пытаясь разглядеть, что там показывает немцам железнодорожник, Эдик просмотрел, как получилось, что второму пленнику удалось вырваться из кольца. Засек лишь, как тот стремительной тенью унырнул под вагон.
Охватившее всех замешательство длилось какие-то секунды, затем натренированный охранник бросился следом, сопровождаемый истошным воплем капитана:
— Нихьт шиссен (не стрелять)!
Захаров кошкой вскарабкался на вагон, гулко протопал по железной крыше, перепрыгнул на соседний.
— Шиссен зи нихьт (не стреляйте)! — крикнул и ему оставшийся внизу капитан и добавил на ломаном русском: — Живьеом, взять живьеом!
С чердака был виден только прыгающий с крыши на крышу Захаров — он направлялся сюда, к вокзалу; беглеца же и кинувшегося в погоню солдата скрывали от глаз вагоны.
Вдруг Захаров приостановился, рванул из кобуры пистолет, выстрелил в воздух.
— Стой! — крикнул, готовясь спрыгнуть на междупутье.
Но, как видно, тот, кому приказывал, не подумал повиноваться, потому что Захаров вновь забухал каблуками по железу, сбрасывая на бегу длиннополую, стегавшую по ногам шинель. Оставшись в кителе, он заметно наддал, быстро приближаясь к голове состава.
Левее его, на соседнем пути, стояли еще вагоны — из-за них вынырнул запаленный охранник, метнулся наперерез беглецу. И здесь, на выходе из коридора, образованного двумя составами, они столкнулись. Преследуемый не сделал попытки уклониться — напротив, используя инерцию, пригнулся и саданул с разбегу головой в подбородок немцу. Тот опрокинулся навзничь. Железнодорожник выхватил у него автомат, отпрыгнул, но выстрелить не успел: Захаров ударил сверху из пистолета ему в руку, выбил оружие.
— Сволочь! — скрипнул зубами парень. — Гад продажный!
...Эдик пробрался обратно в Оршу. Оставался тут до заветного дня — 28 июня 1944 года, когда Советская Армия вымела немцев из Могилева. Приехал сюда, построил возле развалин родного дома сараюшку, стал ждать отца. Позднее удалось выяснить: отец погиб еще в сорок первом, под Москвой.
Парня, спасшего ему жизнь, не застал, следов отыскать не смог. Тем более не знал ни имени, ни фамилии.
Дальше были техникум, вечернее отделение института, рельсовые стройки Сибири.
Захаров исчез. Казалось, навсегда.
И вот — эта встреча. Инженер шел к костру, глядя на человека в лисьей шапке. И вдруг увидел: Сапрыкин настороженно покосил глазами.
Или показалось?..
Обогнул костер, остановился с противоположной стороны — так, чтобы видеть лицо: он или не он?
Лоб закрыт шапкой, низ лица — бородой, остаются глаза в сетке морщин и нос. Глаз он не запомнил, а вот нос... Впрочем, и к нему тогда специально не присматривался, в память запала только связанная с ним привычка.
— Чего вы меня разглядываете? — удивился тот.
Именно удивился. Без наигрыша.
— Извините, — смешался инженер. — Вы мне очень напоминаете одного давнего знакомого. Кажется, все же ошибка.
— Почему кажется? — опять удивился Сапрыкин. — Странно вы изъясняетесь, право. Я, например, вижу вас впервые. Ну, не сегодня, конечно, а вообще.
Вдруг рассмеялся, повторил:
— Право, странно изъясняетесь.
Инженер невольно отметил про себя это «изъясняетесь», чересчур изысканное для человека без образования и квалификации. Впрочем, не могло разве случиться такого, что на приработки в тайгу подался интеллигент, скатившийся по какой-то причине до положения «бича»?
— Давно в этих краях? — спросил инженер, опускаясь на корточки и загораживаясь от жара рукавицей.
Сапрыкин долго молчал, крутил над пламенем валенки; подумалось даже, что не услышал вопроса.
— Вам это так интересно? — грубовато спросил наконец в свою очередь и, не дав ответить, буркнул: — В трудовой книжке все указано.
— Ну, зачем такая официальность? — усмехнулся инженер, а про себя подумал: если ты действительно Захаров, то насчет документов конечно же позаботился.
Сбивало с толка поведение Сапрыкина. Сейчас он был спокоен, держался естественно, без напряжения, как мог держаться человек, у которого все чисто за спиной. Что же тогда побудило пуститься давеча в бега? Или то был первый, не очень осознанный импульс, продиктованный неодолимым инстинктом самосохранения?
— Вы пощупайте, может, уже высохли? — кивнул инженер на валенки.
Тот молча сунул руку в один, потом в другой валенок, отставил их, взял с колен портянки, поднес к огню. Поднес и, сосредоточенно глядя на них, вдруг неуловимо быстрым движением свел глаза к переносице, поймал в фокус кончик носа. Видно было, что проделал это совершенно непроизвольно, как если бы, скажем, взмахнул ресницами — значит, давняя, ставшая действительно второй натурой, привычка.
Не отдавая себе отчета, инженер машинально попытался скопировать это движение глазами, и тотчас, в колеблющемся над костром мареве возникло смеющееся Люськино личико, а в ушах прозвучал звонкий голосок: «Мама, мамочка, погляди на Эдьку!»
Он откачнулся, потерял равновесие, сел на снег. Сердце колотилось где-то под самым кадыком, мешало дышать. Инженер понял, что еще минута, и кинется на человека по ту сторону костра.
Чтобы успокоиться, набрал в горсть снега, стал растирать лицо.
— В сон поклонило? — посочувствовал Сапрыкин.
Он промолчал, бросил в костер остатки снега и, сознавая, что может все испортить, не удержался — спросил напрямую:
— Вам ни о чем не говорит фамилия... Захаров?
Спросил и встал на колени, чтоб лучше видеть его лицо.
Тот вздохнул:
— Говорит...
И оборвал себя, закашлявшись: надо же было случиться такому, чтобы именно в эту минуту ветер переменился — пахнул дымом.
— Говорит, — повторил, прокашлявшись. — Техник у нас в экспедиции работал — Захаров. Славный был человек, да клещ его в тайге на тот свет отправил. За трое суток скопытился.
В голосе — ни тени волнения, только печаль по хорошему человеку.
И лицо не всколыхнулось.
Неужели ошибка?
Но почему, почему он вдруг пустился в бега?
— Знаете, Сапрыкин, специфика нашей работы в таких вот полевых условиях требует полной доверительности. То есть мы должны безоглядно полагаться один на другого...
Сапрыкин усмехнулся:
— Моя личность вызывает у вас...
— Не личность, нет, — перебил инженер, — но ваш сегодняшний поступок: почему вдруг, ни с того ни с сего, предприняли попытку скрыться?
Сапрыкин вновь усмехнулся, качнул лисьим малахаем.
— Исповедь вам моя нужна?
— Ну, это, как хотите, называйте, главное, чтоб был понятен мотив.
— Хорошо, объясню...
Надел валенки, встал, потоптался, точно проверяя, не будут ли тесны после просушки, вновь опустился на валежину.
— У вас не найдется закурить? Свои-то подмочил.
Инженер, не вставая с колен, протянул над костром пачку «Беломорканала». Сапрыкин взял папиросу, тщательно размял, подул в мундштук, неспешно прикурил от головни и лишь после этого стал рассказывать. С такой же неторопливостью и обстоятельностью.
Смысл сводился к тому, что вот уже четырнадцать лет, как жена ушла к другому и прижила сына. Но зарегистрирована-то с Сапрыкиным, поэтому все эти годы за ним гоняется исполнительный лист. Только он, Сапрыкин, не дурак, чтобы платить алименты на чужого ребенка.
— Допустим, — сказал инженер, сдерживая себя. — Но сегодня-то от какого исполнительного листа в бега пустились? Кто сегодня от вас алименты требовал?
Сапрыкин вздохнул:
— А вы полагаете, надлежит ждать, когда исполнительный лист под самый нос сунут?
— Я ничего не полагаю, мне просто хочется понять, почему сегодня вы ни с того ни с сего...
— Как это ни с сего? Как ни с сего, если вдруг вижу — милицейская гончая стойку на меня, как на какого-нибудь рябчика, сделала?
Инженер вспомнил: да, в самом деле, на примыкающем к трассе участке автомагистрали останавливался сегодня желтый «газик». Утром, вскоре после их приезда сюда, на трассу. И водитель о чем-то расспрашивал второго техника. Видимо, о дороге, потому что машина сразу же двинулась дальше. Но разве не могло быть такого, что, увидев представителей власти, Сапрыкин связал их появление со своей многолетней задолженностью по исполнительному листу?..
— У меня рефлекс уже выработался, — вздохнул тот, — как увижу милицию, ноги сами третью скорость включают.
На его раскрасневшемся от жаркого пламени лице отпечаталось выражение почти детской непосредственности; он бросил в костер окурок, опять вздохнул, развел руками: судите, мол, как бог на душу положит, а я весь тут, перед вами.
Глядя на него, инженер подумал, что если все это — актерство, игра, то исполнение весьма искусное, и, значит, нечего рассчитывать захватить столь тренированного актера врасплох.
И еще подумал, что для установления личности этого человека он не сможет, к сожалению, прибегнуть к помощи органов госбезопасности: не с чем идти туда, нечего предъявить, кроме рассказа о запомнившейся привычке изменника Родины Захарова.
Минуло около двух недель. Работа на трассе подходила к концу. И хотя дело и без того делалось сноровисто и споро, инженер торопил отряд, подталкивал и подталкивал парней.
Он даже убедил их выйти на трассу в очередное воскресенье, пообещав приплюсовать соответственно по одному дню к отпуску каждого.
Объяснять причины штурма не требовалось, люди понимали: чем быстрее завершится этап изысканий, тем раньше будет выдан строителям дороги технический проект.
Однако нетерпение инженера диктовалось в данном случае еще и личными мотивами: отъезд в город и переход к камеральной обработке материалов изысканий освобождал от необходимости держать в отряде временных рабочих. Иными словами, появлялся благовидный предлог избавиться от Сапрыкина.
Вообще-то Сапрыкин оказался чистым. Без червоточины. То есть тем, за кого себя выдавал — Сапрыкиным. Если бы это подтверждалось лишь документами, инженер мог бы еще сомневаться, а тут удалось организовать проверку через живых свидетелей: сопоставить записи в трудовой книжке с сообщениями старых сослуживцев Сапрыкина в Ачинске, где тот работал до своих скитаний по тайге.
Правда, сделано это было по телефону, но зато столь детально, что исключались всякие подозрения. Нашла подтверждение в процессе проверки и версия Сапрыкина относительно его семейных передряг: в Ачинске действительно проживали жена и сын, которые не имели о нем в последние годы никаких вестей.
Единственное, чего не сделал инженер — не послал в Ачинск снимка. Хотя мысль такая и появлялась. Но с другой стороны, под каким предлогом стал бы вдруг фотографировать человека?
Сапрыкин оказался чистым, да, и все же каждодневно видеть его было для инженера настоящим мучением, память срабатывала в одном и том же направлении — возвращала в Могилев военной поры. И ничего не мог с собой поделать, все закипало в нем.
Иногда ему казалось, что Сапрыкин тоже насторожен. Если он и в первые дни не отличался особой общительностью, то сейчас прикрылся, как обитатель речной раковины, створками и выжидающе посматривал из щели.
С ребятами на эту тему инженер, естественно, не распространялся.
Последнюю неделю он стал даже общих привалов избегать. Придумывал какой-нибудь предлог, не шел к костру.
Изыскатели квартировали в ближнем селе, рассредоточившись в нескольких домах. Приезжая с трассы, инженер выскакивал возле давшего ему приют дома из кабины грузовика, взмахивал, прощаясь, рукой и уединялся до утра.
О совместных «посиделках», какие практиковались прежде, ребята уже и не заикались — знали: инженер сошлется на головную боль. И в клуб тоже наведывались теперь без него.
Надо думать, и те несколько вечеров, что оставались до отъезда, прошли бы по установившемуся скучноватому распорядку, если бы события не свернули внезапно с наезженной колеи. Первую весть об этом принес инженеру Саша.
Инженер только расположился поужинать после возвращения с трассы, как Саша буквально ворвался в дом и, размахивая каким-то листком бумаги, возбужденно сообщил:
— Все, сбежал-таки!
— Ты о Сапрыкине?
— К хозяйке милиционер заглянул, — не знаю, по какому там делу, — а этот увидел его — и ходу!
— Баба с возу... — впервые за последние дни улыбнулся инженер. — Выходит, не сочинял насчет третьей скорости.
— О какой скорости вы говорите?
— Да Сапрыкин мне душу изливал: стоит, дескать, почуять приближение исполнительного листа по алиментам, так ноги сами третью скорость включают. Как говорят, пуганая ворона куста боится... Милиционер не удивился его поступку?
— Да получилось-то как, Эдуард Антоныч...
Нивелировщики жили всей группой в одном дворе, к ним после своего прихода в отряд подселился и Сапрыкин. Хозяйка выделила квартирантам флигель-насыпушку, служивший ее семье в качестве временного пристанища в ту пору, когда поднимали дом. Ну, времянка — она и есть времянка, к утру здесь сильно выстывало, приходилось перед подъемом подтапливать. С вечера наготавливали дров. На этот раз отвечал за топливо Сапрыкин и, как приехали с трассы, он, не откладывая, подался под навес, где были уложены заранее напиленные чурбаки.
Он отправился под навес, а Саша — к хозяйке, чтобы заполучить ежевечерний бидон молока. В это самое время и наведался сотрудник милиции.
«Хозяйка есть?» — спросил у возвращавшегося с молоком Саши.
Они повстречались в тесных сенцах, и Саша, пропуская гостя, отступил в сторону, пробурчал:
«А куда бы ей подеваться, на ночь глядя?»
А на пути к флигелю Сашу перехватил Сапрыкин.
«Чего это он заявился?» — кивнул с откровенной тревогой на освещенные окна.
Саша уловил тревогу, и ему захотелось пугануть алиментщика (о его игре в прятки с законом он уже знал).
«Да на нервах наших поиграть! — воскликнул с деланным возмущением. — Из города, дескать, поступило распоряжение установить личности всех приезжих. Ищут, я понял, кого-то».
«Ха-ха, чего выдумал! — нервно хохотнул Сапрыкин, однако тем не менее торопливо зашагал к воротам, кивнул Саше: — Добегу до аптеки, пока не закрылась, а то голова раскалывается».
«У меня цитрамон есть, враз вылечишься».
Тот не оглянулся, будто не услышал.
— Ну, я не стал догонять, не моя забота алименты взыскивать, — рассказывал Саша инженеру, — но до сведения милиционера данный факт довел.
— И что же он предпринял?
— Да ничего. Только спросил, какие имеются вещи, и конфисковал сапрыкинский чемодан. Попросил нас всех присутствовать при вскрытии, составил акт.
Тут он вспомнил о листке бумаги, который крутил все это время в руках, положил перед инженером.
— В чемодане обнаружил. Там, на самом дне, оказалась такая толстая тетрадь — их называют общими, — милиционер стал ее просматривать, а листок этот вывалился.
— Зачем он тебе? — поморщился инженер, не притрагиваясь к листку. — Тащишь всякое г... на обеденный стол.
— Эдуард Антоныч, это ведь ваши же какие-то записи! Почему я и заинтересовался.
Инженер поглядел на Сашу, спрашивая взглядом, не спятил ли тот, однако все же склонился над листком, вгляделся в поблекшие карандашные строчки. И оторопел: они были написаны его собственной рукой!
— Вижу, ваш почерк, — бубнил над ухом Саша, — я и заинтересовался.
«Долина ручья на 572-й отметке, — с трудом разобрал инженер, — делится на два рукава, причем левый почти сразу поворачивает круто к северу...»
У него перехватило дыхание, он прошептал растерянно:
— Отец... Рабочий дневник моего отца...
Вскочил, ухватил Сашу за полы распахнутого полушубка.
— Где она?
— Тетрадь, что ли? Ну, как-никак личное имущество, милиционер внес ее в акт и оставил в чемодане... Я же не знал!
— Саша, милый, он не должен уйти! Понимаешь? Мы не имеем права его упустить!
— Сапрыкина?
— Никакой он не Сапрыкин, это изменник Родины Захаров. Изменник и убийца.
Метнулся к вешалке, набросил на плечи полушубок, изнутри поднималась, сотрясая всего, знобкая дрожь.
— Но он наверняка вооружен, а у нас... Где сейчас может быть милиционер?
— Дома, наверно. Забрал чемодан, сказал, что пойдет домой.
— Ты знаешь, где он живет?
— Найду, пожалуй... Может, напрямую, огородами махнем?
Выбрались огородами в проулок, добежали до угла, тут Саша притормозил, гадая, влево им или, наоборот, вправо.
— Сюда, — сообразил, наконец, поворачивая к мерцавшим вдалеке огням довольно большого здания.
Луна над селом только-только начала подниматься, но недавно напа́давший снег светился, казалось, сам по себе, вечерняя улица просматривалась довольно далеко. Шагов, может быть, на двадцать. Именно на таком расстоянии они и углядели распластавшегося на дороге человека в белом полушубке.
— Угораздило кого-то надрызгаться, — громко ругнулся Саша. — Посреди села спать улегся.
Человек шевельнулся, попытался подняться на колени.
— Помогите!
Приблизившись, инженер разглядел охваченную портупеей спину; рядом валялся надломленный кол.
— Опередил нас этот гад, — сказал Саше, подхватывая лежащего. — Увидал — чемодан с тетрадью уплывает, и скараулил.
Саша помог инженеру поднять милиционера, заглянул в лицо.
— Как вы?
Тот, не отвечая, стянул шапку, ощупал затылок.
— Башка целая, однако-то, — проговорил слабым голосом. — Гудит шибко.
— Идти сможете? — спросил инженер, подставляя ему плечо — он оказался почти вровень с ним.
— Не знаю... Пробовать надо.
Нахлобучил шапку, потоптался на месте.
— Ай-я, ит котон, гудит шибко! Угостил шайтан... Алиментщик проклятый!
— Он не алиментщик, — сказал Саша. — Эдуард Антоныч узнал его: это изменник Родины. С войны затаился.
Милиционер как-то встряхнулся, что ли, перестал виснуть у инженера на плече, поспешно отогнув рукав полушубка.
— Нет, не вижу, глаз мутный стал, — пожаловался инженеру. — Смотри ты, пожалуйста.
Инженер глянул на светящийся циферблат.
— Девять без минут.
— Скорей, дома мотоцикл... Должны успевать.
— Думаете, рискнет на рейсовый автобус?
За милиционера ответил Саша:
— Вообще-го говоря, больше не на чем отсюда выбраться.
У себя во дворе милиционер совсем приободрился, постучал в освещенное окно, крикнул выглянувшей молодой женщине — должно быть, жене:
— Я скоро!
— Куда? — донеслось из дома.
— Почта.
Накрытый брезентом мотоцикл стоял под навесом; когда выкатили, инженер кивнул на коляску, предложил хозяину:
— Думаю, вам лучше сюда сесть, а руль мне доверьте... Простите, не знаю ваших имени и отчества?
— Зовите, однако-то, просто Митхас. Я шорец.
— Товарищ Митхас, — сказал инженер, не видя у него на поясе кобуры, — товарищ Митхас, оружие прихватить бы.
— Зачем прихватить? — отозвался Митхас, ныряя рукою за пазуху. — Оно тут.
Переложил пистолет в карман полушубка, сел в коляску.
Инженер давнул на стартер, закинул ногу на седло. Саша пристроился у него за спиной.
Рейсовый автобус делал в селе одну остановку — возле почты, там и группировались пассажиры. Вырулив за ворота, инженер спросил у Митхаса, как туда проехать кратчайшим путем. Митхас махнул рукой вправо...
— Вон много огней — клуб, от него...
Не договорив, перевесился через борт коляски: его стошнило.
— У тебя же сотрясение мозга! — запоздало догадался инженер, перейдя незаметно на «ты». — В больницу надо.
— Ай-я, ит котон! — ругнулся Митхас. — Погоняй!
— Но...
— Ты здесь чужой, а Митхаса шофер знает, пассажиры знают — помогут. Вольница — после. Погоняй!
Посадка уже закончилась, но автобус еще не отошел. Громкое название «рейсовый» носил кузовок на колесах, вмещавший, надо думать, не больше двух десятков пассажиров. Что делалось внутри, рассмотреть не представлялось возможным, стекла покрывал слой изморози.
Да к тому же и света в салоне не было.
Инженер подрулил к автобусу спереди, остановившись так, чтобы автобус не мог тронуться. Спрыгнув, помог милиционеру выбраться из коляски, повел к двери водителя. Водитель опустил стекло, высунул голову:
— Не знаю, мужики, втиснитесь ли, еле двери закрыл. Вас двое, что ли?
Митхас попросил:
— Вылезай, пожалуйста, говорить, однако-то, надо!
Водитель вгляделся, узнал милиционера.
— Митхас, ты? У тебя же свой транспорт.
Тем не менее молодцевато выпрыгнул из кабины, протянул Митхасу руку. Митхас кивнул на инженера:
— Он говорить будет.
Сам шагнул в сторону, переломился надвое: его вновь стошнило. Саша поспешил к нему, подхватил под локоть.
Водитель ухмыльнулся, поднял на инженера нагловатые глаза.
— Никогда не поверил бы, что Митхас может так надрызгаться!
— Он болен, — сухо произнес инженер и, переходя на шепот, попросил: — Прикройте дверцу, чтоб в салоне нас не слышали. И окно поднимите.
Водитель недоуменно хмыкнул, но повиновался.
— Значит, так, — сказал инженер, наклоняясь к уху водителя, — среди пассажиров находится человек, который... Ну, словом преступник, он может на все пойти. Вероятно, вооружен.
— Нич-чего себе! — отпрянул водитель. — Как же будете брать его? В салоне света нет, проход забит. Я еле двери закрыл.
— Надо что-то придумать.
— Легко сказать!
— Мы не можем дать ему уйти, он...
— Ну, не знаю... Лично я — пас, у меня две пацанки, не собираюсь оставлять их сиротами.
Инженер не нашелся, что на это возразить, оглянулся на Митхаса. Тому стало немного легче, он распрямился и, опираясь на Сашину руку, вернулся к автобусу.
— Слабый стал, как девушка, — проговорил, виноватясь. — Но хотя башка гудит, а думает, однако-то: может, мы...
— Меня уволь, Митхас, — потупился водитель. — Сами уж как-нибудь...
Митхас, как видно, оторопел — молчал, озадаченно глядя на водителя. Тот, не поднимая головы, добавил:
— Мое дело — пассажиров возить, за это мне деньги платят.
— Ай-я, ит котон — собачий зад! — пришел, наконец, в себя Митхас. — Сейчас сядешь свой место...
В гневе он перестал следить за речью, акцент стал особенно ощутимым. Пришедшая же ему мысль была простой: водителю надлежало объявить, что автобус срочно потребовался для того, чтобы доставить в больницу группу ребят, пострадавших во время опыта в школьной химлаборатории; займет это, дескать, не больше получаса, после чего рейс будет продолжен: пассажиры могут подождать в здании почтового отделения.
— Весь ответственность мой! — заверил водителя Митхас.
Тот все еще колебался. Тогда Митхас положил ему на плечо руку, с силой встряхнул, потребовал:
— Просыпайся, пожалуйста, а!
Водитель вздохнул, полез в кабину.
Митхас перешел на противоположную сторону автобуса, стал сбоку от двери. Инженер и Саша заняли было позицию напротив него, но он жестом показал им, что одностворчатая дверь, распахнувшись, отгородит их от выхода; они поспешили пристроиться у него за спиной.
Послышался голос водителя, следом раздались невнятные возгласы пассажиров, дверь открылась, люди начали выбираться наружу. И едва ли не каждый, увидев Митхаса, спрашивал встревоженно: «Что там, в школе серьезное что-нибудь?» Митхас в ответ успокаивающе взмахивал рукой.
Инженер успевал оглядеть выходивших еще в глубине проема, на верхней ступеньке —знакомая лисья шапка не показывалась. Наконец проем опустел, Митхас спросил:
— Все?
И тут водитель крикнул Митхасу, срываясь на нервный фальцет:
— Нет, один товарищ здесь ждет особого приглашения!
Митхас выхватил из кармана пистолет, занес ногу на ступеньку; в это мгновение из глубины салона донесся спокойный женский голос:
— Я по профессии врач, и мое присутствие в такой ситуации может оказаться необходимым...
Больше в автобусе никого не было.
Митхас обессиленно сел на ступеньку, — его, видно, опять мутило, — попросил инженера:
— Говори... Говори людям!
Пассажиры толпились неподалеку, никто еще не успел уйти. Инженер сказал:
— Товарищи, такое дело: бежал опасный преступник, и мы посчитали, что он сел в этот автобус... Для этого и придумали про школьников... Сейчас можно ехать...
— Просим не обидеться! — добавил Митхас, поднимаясь со ступеньки.
— О чем говоришь, Митхас, какие обиды! — выкрикнули из толпы. — Может, помощь нужна?
— Нужна, — кивнул Митхас. — Автобус садится наш человек, и если дороге преступник голосует...
Митхас не успел договорить: расталкивая пассажиров, к нему пробился запыхавшийся парень, схватил за рукав:
— Товарищ милиционер, у меня машину угнали!
— Когда?
— Когда — не знаю, я не видел...
Инженер вгляделся, узнал водителя своего грузовика.
— Сергей?
— Ой, Эдуард Антоныч, и вы здесь! Понимаете, я в клубе был, прихожу оттуда — машины во дворе нет, я скорей домой к товарищу милиционеру, а жена ихняя говорит — беги, мол, на почту...
— Ясно, — остановил инженер и, повернувшись к Митхасу, проговорил возбужденно: — Это он, конечно, его работа!
Митхас покивал, соглашаясь, спросил у Сергея:
— Вода с радиатора сливал?
— А как же! Машина же на улице ночует, нельзя не слить.
— Молодец! — похвалил Митхас. — Без вода далеко не уедет.
— Двигатель запорет, так конечно не уедет, — подтвердил, чуть не плача, Сергей. — Новый совсем двигатель-то, даже ограничитель скорости еще не снят...
— Совсем молодец! — сказал Митхас. — Ограничитель — шибко хорошо!
Махнув рукой инженеру и Саше, поспешил к мотоциклу.
— Постой, Митхас, — окликнул один из пассажиров. — Кто с нами-то сядет?
— Уже не надо, — обернулся, спохватившись, Митхас. — Оказалось, тот сволочь грузовик угонял.
Из толпы выступила старушка с укутанной в пушистый платок головой, спросила у Сергея:
— Он какой с виду, твой грузовик-то, не с кузовом ли случаем?
— Брезентом крытый, — опередил Сергея инженер. — Такой видели?
Старушка, не удостоив ответа, поставила на снег кошелку, распустила концы платка, оглядела сгрудившихся возле автобуса людей, будто проверяя, все ли приготовились слушать ее обстоятельный рассказ.
— Я на автобус-то загодя подалась, — начала неспешно, — смекаю, не припоздать бы...
— Где? — рявкнул, не утерпев, Митхас.
— Так это, — испуганно отшатнулась она, — как, значит, на рудник-от улице повернуть, он и...
Угнанный грузовик обнаружился километрах в десяти от села, на дороге, ведущей к руднику. Примерно на половине пути.
И стоял поперек, полностью загородив проезд. Верно, Захаров, услыхав зловещий стук клапанов в догорающем моторе и поняв, что вот-вот машина все равно станет, решил использовать оставшийся ресурс для того, чтобы затруднить возможную погоню. И сумел-таки на последнем издыхании мотора выполнить маневр.
— Тормози, — прохрипел скрючившийся в коляске Митхас; ему сделалось, видно, опять худо, он сидел, обхватив голову обеими руками. — Свети, обочина...
Инженер вывернул руль, свет фары лег желтым клином на снежный вал, образованный торившим дорогу снегоочистителем. Митхас махнул с безнадежным видом рукой, но все же поднял глаза на инженера:
— Как?
— Снег глубокий, застрянем, — вздохнул инженер. — Пешком придется догонять.
Саша спрыгнул с седла, метнулся к противоположной обочине.
— Нет, — сообщил оттуда, — здесь тоже в объезд не пробиться.
Митхас достал из кармана пистолет, сказал, передавая инженеру:
— Первый выстрел — небо, не остановится — нога. Не убей, народ будет судить.
Выбрался из коляски, попросил Сашу:
— Помогай, пожалуйста, кабина сесть, там буду вас ждать.
Саша подвел Митхаса к грузовику, ухватился за ручку двери, потянул на себя, но тут же, растерянно охнув, захлопнул дверь и отскочил в сторону, рванув за собою милиционера.
— Он тут! — крикнул инженеру. — Стреляйте!
— Нет, нет, — испугался Митхас, — нет, самосуд нельзя!
Прыгнул — откуда только силы взялись! — обратно к двери, распахнул и, заслонясь створкой, приказал:
— Бросай оружие, выходи!
Инженер вскинул на всякий случай пистолет, повторил вслед за Митхасом:
— Выходи!
Лишь после этого разглядел в свете луны, что сидящий в кабине человек по-странному неподвижен, левая рука висит плетью, правая уцепилась за баранку руля, в нее же бессильно уткнулась и голова. Не отводя глаз и не опуская пистолет, инженер подался вперед, вновь потребовал:
— Выходи!
Нет, и после этого сидящий за рулем не выказал признаков жизни. Мелькнула мысль: не покончил ли с собой? Инженер бросился к нему, но его опередил Митхас — вывернулся из-за двери, вцепился в сидящего.
— Че... чего н-надо? — внезапно услыхали они.
— Он же пьяный! — определил подступивший к двери Саша.
— Это я пья... пья-ный?
Человек приподнял голову, силясь еще что-то сказать, посмотрел на них из-под надвинутой на лоб шапки.
— Павел? — в голос воскликнули все трое.
Оказалось, это был один из подсобных рабочих отряда, местный житель, два дня назад подвернувший ногу и не выходивший это время на трассу. Инженер вспомнил, парни рассказывали, на руднике у Павла невеста, так что можно было не допытываться, зачем тому вздумалось угонять машину.
— Останешься с ним, — сказал Саше. — Подошлю за вами трактор.
Тронул за плечо Митхаса, с потерянным видом топтавшегося у кабины, вернул пистолет. Митхас поставил его на предохранитель, сунул в карман, спросил у себя вслух:
— Где теперь этот сволочь искать?
Инженер тоже задавал себе такой вопрос и тоже не находил ответа. Он вернулся к мотоциклу, завел, подрулил к Митхасу.
— Садись, по дороге будем думать.
Отъехали назад что-нибудь с километр, повстречались с лошадью, запряженной в сани-розвальни. Инженер притормозил, крикнул укутанному в тулуп вознице:
— Не проехать вам здесь, дорогу грузовик перегородил, а в объезд — снег глубокий.
Возница не отозвался, даже не обернулся — выструнил вожжи, подстегнул лошадь. Митхас взглянул на нее, пробормотал:
— Ничего, конь нога длинный, снег шагает, сани тащит.
Инженер не стал спорить, прибавил газа. Однако только-только набрал скорость, Митхас ткнул кулаком в бок, прося остановиться.
— Чего ты? — склонился к нему инженер. — Мутит опять?
— Это чей конь ехал? — спросил вместо ответа Митхас.
— Задай вопрос полегче: для меня все кони на одно лицо. Тем более ночью.
— Крути руль назад, — распорядился Митхас. — Скорей!
— Будешь выяснять, чей конь встретился?
— Это конь сельпо, я узнавал, однако-то.
— Ну, так что? Пусть себе...
— Крути руль, скорей! Конь сельпо, а Василий санях нет. Конь есть, тулуп есть, а Василий нет... Чужой человек санях!
Инженер, наконец, понял, о чем подумалось Митхасу, поспешно развернул мотоцикл.
— Фа-ра, — невнятно проговорил Митхас, перевешиваясь в который уже раз через борт коляски, — фара...
Инженер догадался: Митхас опасается, как бы Захаров, если только это он, не открыл стрельбу, увидев, что мотоцикл пустился следом. Выключив свет, дал глазам привыкнуть к разбавленной луною темноте, крутнул регулятор газа. Мотоцикл послушно рванулся вперед.
Холодный ветер хлестал по лицу, высекая слезы, задувал в рукава полушубка, проникая до самых плеч. Хорошо еще, зима не успела пока набрать силу, не вызверилась.
— Ты живой там у меня? — скосил глаза на коляску.
— Погоняй! — отозвался Митхас.
Куда там, мотоцикл и без того опасно юзил на скользкой дороге, то и дело подскакивал на неровностях; своевременно среагировать на них без света было просто невозможно.
Странно, проехали уже довольно далеко в обратном направлении, а все не могли настигнуть возок. Будто сквозь землю провалился. Верно, Захаров гнал лошадь вскачь.
Неожиданно темноту впереди проколол неспокойный свет движущихся фар, а немного погодя стал различимым и гул мотора: со стороны рудника спешила навстречу какая-то автомашина. Получалось, ей удалось обойти изыскательский грузовик по целику. Не иначе, катил мощный вездеход.
— Фара, — подсказал Митхас.
Инженер и сам уже подумал о том, что следует, наверно, включить ближний свет — подать о себе знак водителю этой махины, чтобы заранее поубавил скорость. И поприжался бы к обочине, давая возможность с ним разминуться.
Встречная машина и в самом деле пошла тише, а когда поравнялись, вдруг затормозила, дверца кабины распахнулась, инженер услышал:
— Эдуард Антоныч, вы чего вернулись?
Инженер остановил мотоцикл.
— Саша, ты?
— Так точно, Эдуард Антоныч...
Саша выпрыгнул из кабины изыскательского грузовика, принялся возбужденно рассказывать, как, оставшись с Павлом, начал пилить того — дескать, запорол двигатель, угнав машину без воды в радиаторе, а Павел стал доказывать, что вода там есть, поскольку он ее перед выездом со двора самолично туда залил; ну, Саша проверил — точно, радиатор полный, выходит, мотор просто заглох.
— Я решил: думаю, раз так, надо попробовать завести...
— Конь встречал? — прервал Сашино повествование Митхас.
— Думаешь, это Сап... Захаров в санях? А я ведь толком даже не глянул.
— Погоняй! — ткнул Митхас под бок инженера.
Инженер убрал свет, прибавил оборотов.
— А я? — взмолился Саша. — Может, мне развернуться да следом за вами?
— Давай, только свет выруби.
Вскоре миновали то место, где давеча стоял поперек дороги грузовик. Следы, оставленные им на обочинах при развороте, были видны и без света.
Дальше дорога пошла под уклон, спускаясь в неглубокий ложок. Митхас предупредил:
— Лог едем, там наледь, однако-то.
На льду мотоцикл могло занести или, того хуже, развернуть, инженер сбросил газ, непроизвольно сжал рукояти руля. И с тревогой подумал о том, что, если наледь обширная, они, чего доброго, начнут буксовать, потеряют время. С лошадью тут им не потягаться.
И лишь успел так подумать, из темноты донеслось жалобное, похожее на стон ржание. Инженер, не отдавая себе отчета, с силой придавил педаль тормоза. Они остановились. Митхас вырвал из кармана пистолет, приказал шепотом:
— Уйди! Скорей!
Инженер, недоумевая, спрыгнул с седла, но остался стоять возле мотоцикла.
— Скорей! — прошипел Митхас остервенело.
Инженер повиновался — отступил в сторону, и, едва успел это сделать, Митхас дотянулся, включил фару. Выходит, прогнал его, оберегая от возможной пули.
Митхас включил фару, и свет, выплеснувшись на дорогу, оконтурил в полусотне шагов от них завалившиеся на обочину сани и сбитую с ног лошадь; обессиленная гонкой, она беспомощно колотилась в оглоблях, скребла по льду копытами.
Неподалеку от саней валялся тулуп, Захаров скрылся.
Инженер метнулся было к лошади, но Митхас остановил, кивнул на подъехавший грузовик:
— Саша делает, ты след находи.
Подбежал Саша, мгновенно оценил ситуацию, сказал инженеру:
— Догоняйте, я займусь тут.
Инженер нашарил в кармане складень, сунул Саше:
— Сбрую разрежь!
Сам кинулся по наледи в обход саней и тут же наткнулся на странную борозду; она протянулась вверх по ложбине, откуда и наплывала наледь. Не составляло труда определить: здесь что-то волокли, явно тушуя след.
Инженер метнулся обратно к мотоциклу, крикнул Митхасу:
— Здесь!
Махнул рукой в сторону от дороги.
— Гони! — отозвался Митхас.
Увы, какое там — гони: по наледи мотоцикл еще прополз, а как только встретился сугроб, колеса стремительно вбуравились по ступицы, мотор заглох. Не по зубам пришлась мотоциклу снежная целина. Точнее, не по колесам.
Инженер обернулся, намереваясь позвать Сашу, чтобы подтолкнул, но увидел: тот успел поднять лошадь и вернулся за руль грузовика. Машина нетерпеливо рванулась с места, прочертила по наледи крутой вираж и, выслав дозором свет мощных фар, обогнула мотоцикл, устремилась к истокам ложбины. Для нее этот снег не являлся преградой.
Инженер оценил обстановку, оглянулся на спутника.
— Останься, а!
Митхас тоже, как видно, оценил создавшееся положение: покорно кивнул, протянул пистолет.
— Конь бери, — посоветовал.
Спереди донесся хлесткий на морозе звук выстрела. Инженер ждал его и все равно вздрогнул.
— Саша, не рискуй! — крикнул, как мог, громко. — Не лезь под пули с голыми руками, я сейчас...
— Конь бери, — повторил Митхас.
— Некогда с конем, видишь же!
Вскинул пистолет, выстрелил в воздух и побежал по колее, оставленной грузовиком, — по умятому сдвоенными колесами снегу; ноги, слава богу, не проваливались.
Впереди томилась зловещая тишина. Прибавил шагу, крикнул еще раз:
— Саша, не лезь!
И тут же притормозил, увидев на снегу бесформенную темную кучу. Взял пистолет на изготовку, приблизился: оказалось — брошенный чемодан, окруженный покиданными в беспорядке вещами. Догадался: Захаров решил избавиться от лишнего груза, прихватив с собой лишь самое ценное.
Обогнув кучу, устремился дальше по колее. Ложок извернулся — раз и еще раз, — и тотчас за вторым поворотом дорогу преградил застрявший в сугробе грузовик.
— Саша! — позвал.
Ночь безмолвствовала.
Обошел по глубокому снегу машину, увидел теряющуюся в темноте цепочку следов. Снова окликнул:
— Саша!
Нет, парень будто в бездонье провалился.
Инженер побежал, стараясь попадать в углубления следов. Внезапно ударил новый выстрел. И почти сразу следом за выстрелом — прерывающийся Сашин голос:
— Всё, Эдуард Антоныч... Всё...
— Ты не ранен?
— Всё, обратал гада!
— Держи, я сейчас...
Повернул на голос, побрел, проваливаясь до колен, по целику. Странное бессилие овладело вдруг им, будто эта точка, поставленная Сашей, лишила его какой-то неосознанной возможности подвести самому решающую черту, как бы отняла у него право, только ему принадлежащее, выстраданное право увидеть агонию зверя.
— Саша, где ты?
— А вот они — мы!
Заснеженные кусты раздвинулись, показалась понуро склоненная лисья шапка, следом выбрался и Саша; левой рукой он удерживал заведенную за спину кисть Захарова, правая тяжело зависла вдоль тела.
— Подстрелил он тебя? — рванулся навстречу инженер.
— Ништяк, царапина... Достаньте вот, за пазухой.
— Что здесь?
— Тетрадь...
Испугавшись, что может разрыдаться на глазах у ненавистного человека, он поспешно сунул тетрадь в карман, подтолкнул Сашу вперед. Лишь когда выбрались к машине и остановились возле капота, справился с собой, упрекнул Сашу:
— Я же кричал, чтоб не лез, убить ведь мог он тебя.
— Какое: у него, оказывается, немецкий парабеллум, значит, патроны еще военных времен. Он бойком чакает, а все впустую, осечка за осечкой.
— Но стрелял же!
— Так всего два патрона и сработали.
Саша пребывал в том лихорадочно-приподнятом состоянии, какое обычно наступает после только что пережитой смертельной опасности, втолковывать ему сейчас, что поступал опрометчиво и даже глупо, не имело, судя по всему, смысла.
— Куда угодило-то? — спросил лишь.
— В мякоть повыше локтя.
— Надо взрезать рукав и наложить жгут.
— Надо бы, да чем взрежешь, ни у меня, ни у вас ножа нет... Ваш складень возле лошади посеял.
Все это время, пока они разговаривали, Захаров стоял с безучастным видом, не поднимая головы, и за все это время инженер ни разу не посмотрел ему в лицо — боялся посмотреть, знал: не удержит тогда себя, кинется на него, а то, чего доброго, разрядит пистолет. И сейчас, непроизвольно вслушиваясь, как дышит рядом с ними этот человек, он подсознательно стремился заглушить эти звуки разговором с Сашей.
— Порядок? — донесся знакомый голос из-за грузовика.
— Порядок, Митхас!
Милиционер подошел к ним, придерживаясь за борт, протянул руку за пистолетом. Протянул руку, но вдруг зашатался и тяжело осел на снег.
— Ай-я, ит котон, — пробормотал, теряя сознание, — совсем как девушка стал.
На следствии Захаров, против ожидания, не юлил, напротив, им овладела болезненная откровенность, и он, хотя и без подробностей, рассказывал, рассказывал, будто спешил снять с души непомерную тяжесть, какую носил все эти годы. Страшная исповедь касалась не только поры сотрудничества с гестапо — цепочка преступлений потянулась и в послевоенные годы, когда, заметая следы, он добывал себе «чистые» документы ценою жизни советских людей. Последним по времени было убийство Сапрыкина, который подался в тайгу от семейных неурядиц.
Отвечая на вопрос следователя, почему не ушел с фашистскими хозяевами, Захаров признал, что его никогда не оставляла мысль уйти за кордон, но удерживала тетрадь, содержавшая сведения о золоте. Все надеялся отыскать месторождение, запастись впрок драгоценным металлом, а тогда и податься «в свободный мир». С пустой мошной, понимал он, там на особую свободу рассчитывать не приходилось.
Зуб принялся подавать сигналы бедствия с вечера, еще в поезде. Домой Пакин привез уже полный рот тягучей, как слюна, боли.
Ночь прошла в мучительной полудреме, принеся невосполнимое разочарование в силе домашних средств. Вплоть до самого изысканного — серебряной воды: весь тещин запас на полосканье извел, а зуб не утих.
Поднялся измочаленный, досадливо жалея о растерзанном чувстве того веселого нетерпения, с каким привык окунаться после отпуска в повседневную круговерть дел и забот.
А тут — сюрприз. Суровцев преподнес. Начальник железнодорожной станции.
— Разбудил, поди? — жизнерадостно кричал он на другом конце провода, хотя слышимость была — грех пожаловаться. — Или на ногах уже?
— Зачем так громко? — остудил Пакин, боясь коснуться языком наболевшей десны. — Что у тебя?
Суровцев притормозил и, перейдя с производственного регистра на домашний, сообщил:
— Шпалы, понимаешь ли...
— Ты кому звонишь?
— Тебе, Андрей Федорович, не сомневайся, тебе — председателю горисполкома. На твой адрес и прибыли.
— За каким дьяволом мне шпалы? У меня, как ты знаешь, точек соприкосновения с ними нет.
В свое время железнодорожная магистраль, экономя расстояние, оставила их городок на отшибе. До ближайшей станции, откуда и звонил Суровцев, восемнадцать километров. Спасибо — асфальтированных, жить можно. Что касается рельсовой ветки — о ней одни разговоры, тлеющие под пеплом обещаний облплана вот уже двадцать лет.
— За каким дьяволом мне шпалы? — повторил, непроизвольно накаляясь, Пакин.
— Вот и я удивился, — со всей искренностью ринулся навстречу Суровцев. — Думаю — для чего? Тем более добро это оказалось б/у. Но вот передо мной накладная, а в ней черным по белому: «Получатель — Верх-Кайларский горисполком».
— И откуда прибыли?
— Отправитель — БАМ.
— Чертовщина какая-то! Анекдот — и только! И много их?
— Целый, понимаешь ли, состав. Если на штуки — двадцать семь тысяч шестьсот.
— Ой ты! — Пакин притронулся-таки языком к десне и повторил с непроизвольным стоном: — Ой!
Суровцев, не подозревая об истинной причине последнего восклицания, рассмеялся и стал объяснять ситуацию: в тупике состав не уместился, пришлось поставить на запасный путь, а он в любой час может потребоваться для маневров. Короче, надо быстрее организовать разгрузку. Ну, а поскольку с автокраном к составу на запасном пути не подобраться, выгружать предстоит вручную.
— Тяжелые они? — жалобно спросил Пакин.
— Шпалы-то? Ну, что-нибудь пудов около пяти на каждую можешь смело класть.
— Нич-чего себе!.. А что, как мы откажемся?
— Не смешно: груз прибыл, а вы откажетесь? А мне куда с ними?
— Но ведь не просили же мы! Во всяком случае, до моего отпуска никакой заявки никуда не подавалось.
— Не знаю, не знаю... Думаю, не могло так получиться, что кто-то наугад ткнул пальцем в карту, и покатил к вам за тысячи километров составище — семьдесят вагонов.
— Н-да, — пробормотал, сдаваясь, Пакин. — Ты, конечно, прав. Сейчас разбужу Сан-Саныча, все выясню и организуем разгрузку.
Суровцев сочувственно вздохнул и нанес последний удар: оказалось, Александр Александрович Перекальский, заместитель Пакина, накануне уехал в областной центр.
— Почему тебя и пришлось с ходу включать.
Пакин осторожно помассировал ладонью щеку, сказал бодрясь:
— Ладно, считай, что я уже включился.
Положил трубку, но не успел отойти, как вновь тренькнул звонок: Толик, шофер, возвещал о готовности начать трудовой день.
— Я у вас на площадке, за углом. Не рановато приехал?
Пакин скосил глаза на циферблат: близко к семи.
— Нормально. Сейчас спущусь.
Машина стояла на своем обычном месте, но Толик отсутствовал. Пакин подергал дверцы, одну, вторую — заперты.
На противоположной стороне улицы плавилась на солнце витрина табачного киоска, но разглядеть, не там ли шофер, мешала толпа, что клубилась на остановке. Как раз перед киоском. Накаленные ожиданием люди пытались взять на абордаж и без того переполненный автобус.
— Задняя площадка, закроем двери! — доносился из открытых окон салона усиленный микрофоном голос водителя. — Сами себя задерживаете, автобус не отправится, пока двери не будут закрыты.
Наблюдать такое было не в диковину, и однако чувствовал себя в малоприятной роли без вины виноватого. Как всегда, впрочем, в подобных случаях. Вроде бы делал все, от него зависящее, включая заботу о пополнении и обновлении автобусного парка, а баталии на остановках не прекращались.
Наконец автобус отошел, каким-то чудом вместив всех жаждавших уехать, и Пакин увидел своего шофера — тот бежал через улицу с местной газетой в руках. Решил, верно, что надо прямо с утра окунуть шефа в свежее варево городских новостей.
Передавая газету, заботливо посоветовал:
— Сняли бы пиджак, Андрей Федорович, всю спину изжамкаете, пока по кругу почета мотаем.
Кругом почета они именовали между собой осмотр города, который Пакин предпринимал всякий раз после более или менее длительной отлучки. Сегодня, однако, не было для этого ни сил, ни времени.
— Круг отменяется, — коротко бросил он.
Пиджак тем не менее снял: выкрашенная в черный цвет, машина успела изрядно накалиться на утреннем солнце.
Толик включил зажигание, молча скосил глаза на шефа: куда, в таком случае, рулить? Пакин вместо ответа скорбно скривил рот, ткнул пальцем в щеку.
— Так медицина же еще спит, Андрей Федорович, — известил Толик. — Поликлиника в восемь открывается.
— Давай, если так, в «Скорую», а то совсем дохожу.
Развернул принесенную Толиком газету. И на первой же странице наткнулся на новый сюрприз:
«Дорогие товарищи! Горисполком благодарит всех, кто откликнулся на призыв и принял участие в сборе металлолома, однако до необходимой цифры недостает еще около 470 тонн, что может задержать получение рельсов. Просьба еще раз поскрести «по сусекам». Пункт сбора прежний: двор школы № 1».
— Ну, металлолом — это понятно, — озадаченно проговорил Пакин. — Но при чем здесь рельсы?
— С этим металлоломом тут такое сейчас, — втиснулся Толик. — Мы у себя в гараже все железки собрали. Даже болты, у каких резьба оказалась сорванной. Гайки бросовые. Подчистую.
— Это все хорошо, хорошее дело, — одобрил Пакин и повторил: — Но рельсы-то с какого бока?
— Так на обмен же: мы им — металлолом, они нам — рельсы...
— Объяснил, называется: «мы», «они», «нам»...
Толик нахохлился:
— А чего меня допрашивать! Мое дело — баранку крутить. За вас Сан-Саныч оставался, у него и спросите.
Обиженно скрипнул тормозами, останавливая машину перед неожиданно возникшей преградой: поперек улицы, от фасада одного дома до фасада противоположного, тянулась, сверкая на солнце, металлическая лента. Ленту держали за концы два паренька. Они ее только что натянули, буквально перед бампером. Словно нарочно, чтобы помешать проезду.
— Чем занимаетесь, молодежь? — высунулся Пакин из окна машины.
Ответа не последовало. Вместо этого тот, что был справа, крикнул тому, что был слева:
— Коля, запиши: двадцать два плюс сорок семь. — И добавил, принимаясь сворачивать рулетку: — Ось погоним между тротуаром и проезжей частью.
Пакин повторил, сдерживая раздражение:
— Чем, спрашиваю, занимаетесь?
Тогда тот, у кого была рулетка, спросил в свою очередь:
— Вы — что, приезжий?
Пакин замешкался с ответом; паренек истолковал это как подтверждение.
— Свои-то все уже знают, чем мы занимаемся: прокладываем трассу трамвайной линии.
— Студенты? — высказал Пакин догадку. — Преддипломная практика?
— Что студенты — в точку, но эта работа к нашим дипломам отношения не имеет, трассу гоним всамделишную.
— Чертовщина какая-то!
В городе творилось непонятное, и вслед за этим восклицанием у Пакина чуть не сорвалось с языка — «Кто разрешил?» Но перед ним были, несомненно, простые исполнители чужой воли, поэтому он позволил себе лишь поинтересоваться:
— Вы от какой организации-то?
Парни одновременно пожали плечами, потом этот, с рулеткой, объяснил:
— Так совпало, что приехали на каникулы, а тут...
— Уловил: представилась возможность подзалатать брешь в студенческом бюджете?
— Ну, что вы, за деньги с этакой маетой ни в жизнь не связались бы, это на общественных началах.
Пакину не оставалось ничего другого, как только пожелать парням успеха. Он и сделал это, сопроводив пожелание вздохом недоумения.
У въезда во двор отделения «Скорой помощи» чудом не столкнулись с «Рафиком», неожиданно вымахнувшим на большой скорости из ворот. Толик высунулся из окна, прокричал вслед:
— Если красный крест на пузе, так для тебя и правил не существует?
Пакин не обратил на происшествие внимания. Точнее, оно отпечаталось в сознании как бы вторым планом — на первый план уже выступил предстоящий визит. Можно было не сомневаться: заведующий отделением не упустит случая — примется канючить насчет помещения. Наверняка.
А что ему скажешь? «Скорую» и в самом деле давно пора перетаскивать из этой бревенчатой развалюхи.
Но ему повезло: заведующего на месте не оказалось, его рабочий день, как выяснилось, начинался с восьми.
Зато не оказалось и медицинского персонала, все были в разъезде, обслуживали больных по вызовам на дому.
Единственная живая душа, дремавшая у телефона в образе девчушки-диспетчера, сказала Пакину с неудовольствием человека, который вынужден сто раз на дню объяснять прописные истины:
— Самостоятельный, кажется, гражданин, а не знаете простой вещи: с зубами надо обращаться не к нам, а в поликлинику.
— Но она с восьми, а я уже на стену готов лезть.
Странно все же устроен человек: стоило упомянуть про стену, как боль и впрямь пронизала челюсть, отдалась острым тиком в висок. С трудом удержавшись от стона, Пакин поспешно достал платок, прижал ко рту.
Девчушка «прониклась», повела сочувственно плечиками:
— Право, не знаю, чем помочь... — Поинтересовалась тем не менее: — У вас на какой стороне боль?
— Какое это имеет значение? — глухо промямлил из-под платка Пакин. — Ну, левый, нижний... Коренной.
— Тогда возьмите вот ватку и заткните противоположное ухо. В данном случае правое. Не сразу, но боль пройдет. Должна пройти. Сама не пробовала, но от людей слышала — помогает.
Пакин с сомнением покачал головой, однако советом пренебрегать не стал. После этого потянулся к телефону, но девчушка решительно пресекла:
— Еще чего, это служебный!
— Мне бы только выяснить, на месте уже человек, или еще не пришел.
— Разве что самой набрать, — снизошла. — Куда звонить?
Пакин передал ей газету, где в конце страницы округлил карандашом позывные редактора.
— Если ответит, попросите, чтоб не отлучался: дескать, председатель горисполкома сейчас приедет.
Она взглянула на него не то с недоверием, не то с любопытством, а исполнив все точь-в-точь, как просил (редактор оказался у себя), сказала, чуть смущаясь:
— А можно, я вам пожалуюсь? Как нашему мэру?
Вскочила с места, закипятилась:
— Вы не представляете себе, как мы все возмущены! Я имею в виду нас, девушек. Горожанок. Если, к примеру, БАМ — там девушкам доверяют на стройке работать, а у нас — от ворот поворот... Я имею в виду — в нашем городе...
— Не уловил, какую стройку вы имеете в виду у нас?
— Да трамвай же, трамвайную линию.
— Чертовщина какая-то! — вырвалось в который уже раз за это утро у Пакина. — Но продолжайте, продолжайте.
Поистине, ему выпало сегодня пожинать сюрпризы: в городе началось уже, оказывается, формирование стройотрядов. На общественных, так сказать, началах. В расчете на вечера и выходные дни. И берут туда одних парней, поскольку предстоят в основном земляные работы.
— Я обязательно во всем этом разберусь, — с искренней заинтересованностью пообещал Пакин, — обязательно разберусь.
До открытия поликлиники оставалось еще добрых полчаса. Пакин поплотнее затиснул в ушную раковину кусок ваты и, вернувшись в машину, сказал Толику:
— Поехали в редакцию, начну раскручивать весь клубок с газеты — с этого объявления. Наворотили черт-те что без меня: металлолом, трамвай, стройотряды... И шпалы, чую, в этот же узел завязаны.
Пакин далеко не достиг еще той возрастной грани, что позволяла бы воспринимать двадцатипятилетнего мужчину как мальчишку. И однако именно таким мальчишкой представлялся ему редактор городской газеты, с которым доводилось встречаться на заседаниях по торжественным, главным образом, поводам.
Сегодня это впечатление усилилось из-за странной, невольно обратившей на себя внимание повадки редактора: разговаривая, тот время от времени принимался тискать свой веснушчатый нос — самый кончик носа, ловко поддевая его снизу подушечкой большого пальца. Этакий чисто мальчишеский жест.
Разговор у них протекал совсем не в той тональности, какая соответствовала бы разнице в положении. Редактор у себя дома держался совершенно независимо, можно сказать, на равных. И когда Пакин положил перед ним газету и, ткнув пальцем в объявление о металлоломе, строго спросил, что сие означает, этот мальчишка с ухмылкой изрек:
— Лишь то, о чем здесь сказано.
Пакин сдержался, повторно ткнул пальцем в газетный лист:
— Здесь обращение от имени горисполкома. Считаю себя вправе выяснить, кто конкретно из руководства исполкома завизировал данную публикацию?
Редактор потискал свой крапчатый нос.
— Кто-то завизировал. Честно говоря, не обратил внимания на подпись. А чем вы недовольны? Или вам уже не нужен металлолом?
— Металлолом всегда нужен, но с какого бока тут рельсы?
— Странно. Мне-то представлялось, как раз в них все дело, из-за них сыр-бор, поскольку теперь наконец окажется возможным выполнить наиболее важный пункт в наказах избирателей.
— Только не надо демагогии: с учетом наших возможностей делается все необходимое...
— А трамвай?
И этот туда же. А может, состоялось-таки решение облисполкома о включении строительства трамвая в план, чего Пакин безуспешно добивался на протяжении последних четырех лет? Только с каких щей? Годовой план по области сверстан давным-давно, июль, как-никак, на дворе.
— Что, есть на этот счет какой сигнал сверху? — спросил все же, вынужденно пояснив: — Меня целую вечность не было в городе.
Редактор, неумело подделываясь под солидного человека, почесал в затылке:
— Подробностей не знаю, но, по-моему, это местная инициатива. Егорушкин колотится. Он и объявление принес.
Егорушкин? А, да, есть такой. Есть у них Егорушкин. Депутат. Из пенсионеров. На последней сессии его председателем общественной комиссии по промышленности и транспорту утвердили.
Внезапно осмыслив значение этого факта, Пакин непроизвольно проговорил вслух:
— ...по промышленности и ТРАНСПОРТУ.
Собеседник посмотрел на него с понятным недоумением, однако Пакин ничего не стал объяснять, лишь повторил машинально, вновь выделив сердцевину:
— ...по промышленности и ТРАНСПОРТУ.
Не занялся ли новоиспеченный председатель какой-нибудь транспортной самодеятельностью? И не отсюда ли тянется ниточка и к тем шпалам?
— Вы позволите? — кивнул на телефон.
Набрал номер приемной.
— Исполком, приемная товарища Пакина, — услыхал с детства знакомый голос своего секретаря.
— Здравствуйте, Линовна!
— Андрей? Так, между прочим, и подумала, что ты звонишь. Как отдохнул?
Ангелина Константиновна работала в молодые годы в школе, вела начальные классы. С тех пор ко всем бывшим ученикам обращается только на «ты». И с тех же самых пор закрепилось за нею прозвище Линовна, изобретенное ребятней взамен трудно произносимых имени и отчества.
— Как отдохнул-то?
— В общем и целом неплохо, но об этом после. Сейчас мне позарез нужен домашний телефон одного нашего депутата — его фамилия Егорушкин...
— Нет у него телефона, Андрей.
— Не может такого быть! Активный общественник, в прошлом — передовик производства, орденоносец. Ветеран войны, наконец...
— Остановись, Андрей, биография Михаила Петровича мне известна. А что касается телефона, на днях с этим же вопросом обращался Сан-Саныч, и я в узле связи выяснила: нет пока свободных номеров...
— Ну, деятели! — вскипел Пакин. — Придется помочь им найти свободный номер сегодня же.
— Такая реакция мне по душе, — рассмеялась она и добавила: — А Михаила Петровича постараюсь известить, что ты его разыскиваешь: он сегодня заглянет, вероятно, в горплан, там у них дебаты по поводу сноса нескольких домов в частном секторе.
— Какой еще снос?!
До отъезда Пакина в отпуск было твердо определено: никакого сноса в ближайшее время не планировать. Что же изменилось? Откуда эти провокационные разговоры о предполагаемом сносе?
— Чертовщина какая-то!
Редактор усмехнулся, сказал Пакину:
— Кажется, могу внести ясность в вопрос о сносе.
Достал из стола листок бумаги, взял карандаш и быстрыми штрихами набросал контурный план города.
— Это вот у нас новый микрорайон, здесь — старая часть города и так называемый частный сектор, а тут — наш завод...
Вынес карандаш за пределы городской черты, изобразил на некотором расстоянии от нее квадратик и вписал в него: «з-д».
После этого провел от квадратика к новому жилмассиву сдвоенную линию, пояснил:
— Трамвайный путь...
Пакин невольно покривился.
— Будущий путь, естественно, — все с той же усмешкой поправился редактор. — И что мы видим? Средний участок у нас, как ни крути, ляжет на владения частного сектора. Обойдетесь вы тут без сноса?
— Логично, — сказал Пакин, — логично.
И... сорвался — позволил неожиданно для самого себя выплеснуться копившемуся раздражению:
— Нет, это же надо, какая тут каша заварилась, какая смута посеяна! И как далеко зашло, как...
— Ну-у, товарищ Пакин, — с мальчишеской бесцеремонностью перебил редактор, — вы зря...
— Стоп! Это разговор принципиальный. Вот вы сделали чертеж — проложили трамвайный путь. Будущий, как уточнили. Но говорили о нем, как о деле уже решенном. Да, да, решенном. И что отсюда следует? Что все вы здесь подпали под гипноз красивых иллюзий, под коварный гипноз...
— Ну-у, товарищ Пакин...
— Нет, вы дослушайте: пример подобной иллюзии — эта ваша затея насчет сбора металлолома...
— Да не моя она, не могу я себе приписать эту замечательную идею!
— Пусть не ваша, хорошо, но вы пошли у нее на поводу, она вас загипнотизировала. Механика ведь здесь простая — меня шофер натолкнул на разгадку: мы, говорит, им металлолом, они нам — рельсы. «Они» — это железнодорожники, которые обязаны сдавать подлежащие замене рельсы на металлургический завод. Егорушкин, как я понимаю, договорился, чтобы старые рельсы отдали под его трамвай, а горожане взамен соберут для переплавки в домнах весь свой металлический хлам...
— Тут вы в яблочко.
— Да, механика простая, и, может статься, дело выгорит. Но вся штука в том, что рельсы — лишь одна из двух десятков позиций, необходимых для сооружения трамвайной линии. А так как все они потребуют капитальных вложений, ваш Егорушкин в конце концов придет в исполком. Ну, а нам откуда деньги взять, если область не имеет возможности включить нашу стройку в план? Значит, придется идею хоронить.
— Если дойдет до этого, не надейтесь, что похороны получатся тихие и незаметные!
— В том-то и дело, что люди взбудоражены беспочвенными призывами и несбыточными надеждами, так что финал предугадать нетрудно: возбудители спокойствия заработают себе дешевую популярность, предстанут доброхотами и радетелями, а нас, руководителей, поставят под удар... Страшная это штука — вышедшая из берегов активность.
Редактор погасил усмешку, заговорил, бледнея:
— Эх, вы, руководитель! Вам бы любую инициативу зажать в берега, по возможности — железобетонные, любую...
Его взнуздал телефонный звонок. Оказалось, разыскивали Пакина.
— Я почему звоню? — услышал Пакин голос начальника станции. — Чтобы ты не переживал, а то взбулгачил тебя давеча...
Суровцев звонил не от себя, а с завода — туда вот-вот должны были перегнать состав со шпалами. Пакин облегченно вздохнул:
— Ну, снял тяжесть с души. Я, между прочим, так и думал, что ты ошибся адресом, перепутал получателей. Значит, для завода шпалы?
— Почему? Никакой ошибки, они твои. Прибыли целевым назначением. Просто на заводе пошли навстречу в смысле разгрузки: тут можно кранами воспользоваться. Кроме того, есть площадка для складирования. Надо же их где-то хранить, покуда в дело не пустите.
Пакин опять вздохнул, только уже с иной интонацией, и поблагодарил начальника станции. Правда, без энтузиазма. А положив трубку, сказал редактору:
— Вот и еще последствия чьей-то активности расхлебывать предстоит: нежданно-негаданно состав шпал прикатил.
— Уже прибыли? — обрадовался тот. — Выходит, будет на что рельсы укладывать.
Пакин поджал губы:
— Вот уже и укладывать приготовились! А у меня забота — какими шишами рассчитываться за них?
— Они же дареные, — огорошил редактор. — Ни рубля платить не надо.
Шпалы, действительно, что с неба упали: Егорушкин, оказывается, турнул на БАМ своего зама из этой же комиссии по промышленности и транспорту, тот съездил и выпросил. Вернее, не то, чтобы выпросил, а как-то так сумел рассказать о мечте своих земляков обзавестись трамваем, что бамовцы решили взять над их городом шефство. И для начала одарили шпалами. Из тех, какие отслужили свое под рельсами времянки: когда временный путь заменяется постоянным, старые шпалы выбраковываются, их пускают на дрова.
Строители сами организовали и погрузку, использовав порожняк, возвращаемый на Урал.
— Ишь ты! — не смог спрятать растерянности Пакин. — Надо же!
И одернул себя: шпалы и рельсы — еще да-алеко не весь трамвай. Да и потом, неизвестно еще, как все повернется с рельсами, дадут ли на такую операцию свое «добро» металлурги?
Одернул, отрезвил себя, не позволил чувствам возобладать над разумом, воспарить в облака, позабыв о реалиях. Словом, обрел состояние привычного равновесия, которое позволяет тянуть председательскую лямку, не сбивая дыхания.
И успокоившись, совсем уже приготовился попрощаться с редактором, но тут прибежала энергичная девица (как оказалось, ответственный секретарь редакции), сообщила шефу с нервным смешком:
— Пришла обрадовать: мы тут, как выяснилось, ляпа дали — в этом объявлении о металлоломе. Егорушкин сейчас такие пузыри пускал — боялась, лопнет...
— Егорушкин? — вскочил Пакин. — Он здесь, в редакции?
— Утелепал. Помахал руками — и дальше. Вон уже где телепает, — показала через окно. — На автобус подался: на какие-то шпалы не терпится поглядеть.
Одетый в клетчатую ковбойку с закатанными рукавами, старик быстро удалялся по противоположной стороне улицы. Он шагал, размахивая в такт зажатой в кулаке белой кепочкой, и в походке, во всем облике ощущалась некая лихость. Да, лихость, нечто от привыкшего к строю солдата, струнящего себя на каждом шагу.
Только все равно было видно: годы никуда не деть, одну ногу старый подволакивает, дыхания ему явно не хватает, оттого приходится то и дело вскидывать голову — как бы ловить добавочные порции воздуха.
Пакин высунулся из окна, окликнул Толика:
— Видишь ту спину?
— Не надо деда возвращать, — остановил редактор.
Но у Пакина и не было такого намерения, он, напротив, попросил Толика догнать старика, посадить в машину и доставить на завод, куда только что переправлены со станции шпалы.
— И подожди его там! — крикнул вдогонку.
После этого повернулся к девушке.
— Чем старый недоволен, о каком ляпе речь?
— Э, — взмахнула она огорченно рукой, — мы же вечно экономим газетную площадь, вот и сэкономили на объявлении: отрезали абзац с призывом собирать, помимо железа, лом цветных металлов...
Пакин успокоительно улыбнулся:
— Ну, за отрезанный абзац можете не переживать, у нас без всяких призывов сбор этого лома постоянно ведется.
— Вы не уловили сути, — покачала она головой, — тут особый случай: теперешний лом нужен, чтобы сдать в обмен на контактный провод для трамвайной линии. Почему старик и кипятился. Целевым назначением, говорит, сбор надо провести.
Помахала зажатой в кулаке школьной тетрадкой.
— Только тем и откупилась, что пообещала перепечатать на машинке эту вот калькуляцию, как он ее назвал. Готовится обнародовать на предстоящей сессии горсовета.
Пакин непроизвольно выхватил тетрадь у нее из рук, откинул обложку. В глаза ударил крупно выведенный заголовок: «Посильный минимум расходов».
— Все понятно: будет теперь апеллировать к чувствам депутатов, — Пакин кольнул взглядом редактора. — Интересно, сколько же собирается просить?
Девушка без церемоний отобрала тетрадь, сказала осуждающе:
— Воспитанные люди, между прочим, так не поступают!
— Это наш мэр, Валя, — счел нужным заступиться редактор.
— Знаю, видела как-то на трибуне, — сунула тетрадь в карман, сообщила, смягчаясь: — Старик вообще-то обмолвился, дескать, от его калькуляции инфаркта у депутатов не будет.
— Тоже мне — кардиолог, — скривился Пакин. — Профессор доморощенный. Зациклился на рельсах да на шпалах и думает, все проблемы в этом узелке.
Девушка поглядела на него с недоумением:
— На что вы гневаетесь? Расходы пугают? Тетрадь я не просматривала, но из разговора уловила, что по остальным позициям, как вы их именуете, траты невелики.
— Если он имел в виду контактный провод, то...
— Нет, нет, речь шла о прокладке трассы, о проекте и еще, если я правильно поняла, о какой-то призме...
— А, есть такая, ее называют балластной призмой. Это слой щебня поверх земляного полотна. На щебень потом укладывают шпалы.
— Вот видите! — вступил редактор, до этой минуты молча слушавший их разговор, и, неожиданно хлопнув Пакина по плечу, повторил: — Вот видите!
— Н-да, — произнес Пакин, принимая как должное покровительственный жест редактора, — н-да...
В дверь кабинета просунулся Толик:
— Андрей Федорович, я при исполнении.
— Так быстро обернулся?
— Отказался дедуля от моих услуг. На автобусе, говорит, привычнее.
— Демонстрирует независимость? — усмехнулся Пакин. — Ну, да бог с ним. Жди в машине, сейчас спущусь: добежим на завод, глянем на шпалы.
— Поликлиника, выходит, отменяется?
Прежде чем ответить, Пакин прислушался к зубу. Тот затаился, молчал. Пакин с опаской тронул щеку, потискал десну языком — нет, боли не ощущалось. Неужели столь действенным оказался рецепт девчушки из «Скорой»? А может, сработал «трамвайный шок»? Существует же мнение, будто сильная встряска способна мобилизовать резервные силы организма.
— А ты знаешь, зуб-то дает отсрочку, — сказал с веселым удивлением Толику. — Так что сперва на завод, а там решим, как дальше жить.
Повернулся к редактору, хлопнул ответно по плечу:
— Вообще-то говоря, если руку на сердце положить, кое-какие деньжонки у нас имеются, могли бы чего-ничего наскрести и построить, при наличии рельсов и шпал, эту линию. Более или менее экономно построить. Но линия — это еще не трамвай, это, в лучшем случае, полтрамвая, главное начнется потом, после прокладки, и ляжет уже целиком на мои плечи: выколачивать вагоны, сооружать депо, хлопотать о штате вагоновожатых и слесарей-ремонтников, добиваться увеличения лимита на расход электроэнергии...
Он перечислял эти предстоящие хлопоты, а сам вслушивался в сумятицу нахлынувших чувств. Тут сплавились и гневное недоумение по поводу вышедшей из-под контроля самодеятельности, и ошеломляющая, хотя все еще несмелая радость от сознания того, что трамваю ПО СИЛАМ стать реальностью, и саднящая ревность (как это сумели обойтись без его участия!), и что-то похожее, очень похожее на обыкновенную обиду.
А рядом со всем этим, поверх всего этого уже поднималось, властно завладевало им особое, хорошо знакомое чувство хозяина — да, да, он уже ощущал себя хозяином будущего трамвая, ответственным теперь и за его рождение, и за дальнейшую судьбу.
— Н-да, — вновь проговорил он и, подчиняясь внезапному порыву, по-удалому взъерошил, как когда-то, в юности, председательскую ухоженную шевелюру.
И — сталось: разрезал-таки председатель ленточку перед красногрудым красавцем. И все было, как тому и положено быть: цветы, речи, медь оркестра.
А еще было — какой-то шутник вычеканил мелом на боку первого вагона: «Да здравствует метро имени Егорушкина!»
Пакин принялся аплодировать первым.
Такое произошло у нас в Верх-Кайларе событие. Прямо сказать, не рядовое. Кому-то оно может показаться даже невероятным, чем-то вроде маленького чуда. И то: довелось в Москве с друзьями поделиться — приняли с улыбкой. Посчитали — байка.
А над Пакиным коллеги-председатели теперь шуткуют, подначивают его: мол, почаще из города отлучайся, глядишь, тебе настоящее метро этаким же манером спроворят.
Шутковать — шуткуют, а в душе, как я понимаю, завидуют.
Когда профессионально-терпеливое выражение на лице следователя сменилось явным непониманием, Похламков предложил несмело:
— Может, еще раз? С самого начала?
— С самого начала — это одно, — в голосе следователя тлело раздражение, — а второе — последовательность. Строгая последовательность.
— Последовательность, — кивнул с готовностью Похламков.
— Почему вы то и дело прыгаете с начала на конец, с конца — на середину? Постарайтесь излагать события одно за другим.
— Одно за другим...
— И никаких эмоций и комментариев! Это мне положено комментировать, а от вас требуется голая суть.
— Суть...
Он ждал, не будет ли еще каких пожеланий, но следователь молчал, приготовившись, как видно, услышать эту самую суть, и Похламков, спохватившись, поспешил заверить:
— Я постараюсь!
— Постарайтесь. В ваших же интересах. Итак, ab origine.
«Что ты мне свою ученость показываешь, сухарь чертов! — чертыхнулся про себя Похламков. — У такого одна забота — как бы задурить человеку голову».
Так подумал, а вслух, само собой, сказал совсем другое:
— Простите, не расслышал в конце...
— Давайте, говорю, как вы и хотели, ab origine. То есть с самого начала.
Похламков покивал, завел глаза под лоб.
— Считаю, начать надо с утра...
Утро выдалось из рядовых рядовое. Похламков, как всегда, пришел в мастерскую минут за двадцать до открытия, подождал у порога, пока Феня домоет полы и кинет ему под ноги дымящуюся тряпку, потоптался на ней, затем, не надевая халата, сел в кресло, оглядел в зеркале проступившую за ночь седину на щеках и потребовал не оборачиваясь:
— Прибор.
И услышал, тоже как всегда, недовольное:
— Обождите вы, Иван Федорович: рук ополоснуть не успела — ему прибор!
Тут подошел Валька, начал, по своему обыкновению, паясничать:
— Как ты с начальством разговариваешь, Федосья! Товарищ заведующий мастерской просят подать приборчик, а ты...
— Кончай, Валька, язык шлифовать! — остановил Похламков. — Иди лучше побрей меня.
— Это мы — раз и два, вот только вывесочку пристрою.
Именно на этом этапе в обычный ход событий и вклинилась необычность, вокруг которой после все и нагромоздилось.
— Какая еще вывесочка тебе потребовалась? — удивился Похламков. — У нас над входом все расписано.
— Там общая, а я над личной хлопочу.
Парикмахерская у них на два кресла: одно возле окна, второе, Валькино, в глубине комнаты, у задней стены. К этой стене он и прикрепил свою «вывесочку» — оправленную в дюраль стеклянную дощечку с красными буквами:
— А? — произнес Валька хвастливо, усаживаясь в кресло и проверяя, как будет читаться отсюда. — На полбанки художнику пришлось отдать.
— Всего и только? — удивилась Феня, ставя перед Похламковым прибор для бритья. — Так это и делается просто-запросто?
— Ну, не совсем так просто, — возразил Валька. — Сначала в наш местком заявление написал, что хочу бороться, а потом уже...
— И чего вдруг надумал?
— Так, куда ни придешь, везде... Или мы хуже людей?
Достал из шкафа салфетку, повязал вокруг шеи Похламкову, принялся намыливать ему лицо. Похламков, пузыря на губах пену, проговорил с ухмылкой:
— Значит, на полбанки? Недорого, в общем-то.
Валька не уловил насмешки, спохватился:
— А что, Иван Федорович, может, и для вас заказать?
— Не надо. Погляжу сначала, как ты станешь бороться.
Валька раскрыл бритву, поправил на ременной точилке и, картинно отогнув мизинец, склонился над Похламковым. Он вел лезвие без лишней суеты, не мельчил движений, но в то же время и не размахивался на полщеки, как поступают иные лихачи; Похламков, профессионально оценивая работу ученика, думал с удовольствием о том, что у парнишки точный глаз и легкая рука.
Правда, отнести его к прямым своим ученикам он не мог, Валька пришел после курсов, но если говорить о доводке, молодой мастер прошел ее здесь, под руководством Похламкова. А умелая доводка никак не малоценнее тех курсов.
Зазвонил телефон, и Валька, отняв лезвие от щеки Похламкова, потянулся к трубке:
— Спутник красоты на проводе!
Похламков поморщился, хотя и сам не понял — отчего. Выражение это слышал из уст Вальки не впервые, только прежде оно вызывало улыбку, а теперь почему-то царапнуло.
Какая-то тень легла вдруг на душу, что-то похожее на обиду или ревность.
Поколение Похламкова числило себя брадобреями — и тем было довольно. Нынешним мастерам подавай высокие материи, они тебе и спутники красоты, и ударники коммунистического труда... Ударник! Неужели это все, как говорит Феня, просто-запросто: на полбанки художнику — и пошел шагать на вершину?
Валька кончил говорить по телефону и стал намыливать помазок, готовясь продолжить бритье, но Похламков сказал:
— Пустяк остался, сам добреюсь.
— Бритва, что ли, беспокоила? — вскинулся Валька. — Так поправлю сейчас, это же нам — раз и два!
Похламков, не умея объяснить внезапного своего отказа, сослался на клиентов — дескать, сейчас начнут подходить, а мастера, видите ли, охорашивают друг друга.
Но клиенты не торопились попасть на орбиту спутника красоты, и Валька нашел себе занятие — достал со шкафа заранее припасенный кусок ватмана, начал перечерчивать из «Советского спорта» таблицу футбольного чемпионата. Он делал это с прилежанием, хотя, как признавался Похламкову, не испытывал к футболу никаких иных чувств, кроме недоумения: зачем взрослые дяди копируют детей? Таблица же требовалась для поддержания на соответствующем уровне разговора с клиентами из числа ценителей этого вида спорта.
Похламков, подобно Вальке, не принадлежал к числу завзятых болельщиков, однако и его тоже не застать было врасплох вопросом: «Как вчера наши сыграли?». Однако сейчас Похламков с неприязнью подумал о ватмане с таблицей: «Обман это, да и только. Неправдой в душу влезть хотим».
— Черт знает, зачем врем с этим футболом? — вырвалось у него. — Себе врем, людям врем. Для чего?
— Для сервиса, — с лета подхватил Валька, пришпиливая ватман на стену под своей «вывесочкой». — Я вон читал, на Мальорке — остров такой в Средиземном море — в портовых парикмахерских даже специальные инструкции для мастеров существуют, с кем и о чем говорить: с капитанами пароходов — о политике, с первыми помощниками — о погоде и рыбалке, со вторыми помощниками — о спорте, с матросами — о красивых девушках...
— Завидую тебе, Валька: одни раз прочитал — и наизусть выучил.
— Не выучил, а запомнил. Все, касаемое моей профессии, намертво запоминаю.
Появились первые клиенты — трое парней, начавших от порога шутливо торговаться между собой, кому из троих томиться в ожидании. Валька вмешался, тоже шутливо пообещав:
— Гарантирую: пока шеф обслуживает одного, я с двоими управлюсь.
— А это не будет в ущерб качеству? — спросил самый бойкий из парней, шагнув к Валькиному креслу; увидел красные буквы на стене, приложил уважительно руку к груди: — О, вопрос снимается!
Валька окинул его цепким взглядом.
— Бритье? Стрижка?
— То и другое.
— Есть то и другое, это нам — раз и два!
И внезапно закричал с восторгом:
— Нет, это же надо: как наша «Сибирь» киевлян-то сделала!
— Да, это была игра! — клюнул парень.
А пока трепыхался на крючке умиления, Валька накинул ему на грудь простыню, оставшуюся от вчерашнего комплекта и успевшую не один раз побывать в деле: повсюду темнели остатки волос.
Похламков кашлянул и, когда Валька обернулся, выразительно посмотрел на простыню. Увы, Вальку это ни в какой мере не урезонило, в ответ он кивнул на кресло самого Похламкова.
Что ж, спорить не приходилось, простынка здесь тоже была не первой свежести. Это так. Но над ней ведь не калились красные буквы. Похламков снова кашлянул, поднял на них глаза: коль скоро твою «вывесочку» люди принимают всерьез и с уважением, будь добр, соответствуй!
Однако Валька, проследив за его взглядом, воспринял немую реплику на свой лад:
— Вижу, надумали, Иван Федорович? Хорошо, сегодня же поговорю с художником.
Повернулся к своему клиенту:
— Как будем стричься: «полубокс», «молодежная»?
Ответа Похламков не расслышал, его заглушили вступившие в разговор Валькины ножницы. И заговорили они на таком профессиональном уровне, что Похламков специально придержал свои, чтобы дать клиентам послушать столь приятную речь. Работал мастер, высокий мастер!
Но что это: Валькин клиент внезапно побледнел и стал заваливаться на бок, перевесившись через подлокотник. Валька, продолжая машинально лязгать ножницами, в испуге шарахнулся от кресла.
— Дурной, прысни на него одеколоном! — не растерялась Феня. — Видишь, замутило человека.
Валька все не мог прийти в себя, и Похламков, схватив пульверизатор, пустил в лицо парню струю одеколона.
Парень открыл глаза, потер лицо ладонями.
— Что-то не хорошо мне, — пробормотал смущенно.
— На воздух надо, — посоветовала Феня. — Пойдемте помогу.
Ее опередил ожидавший своей очереди приятель заболевшего, подхватил того под локоть, увел на улицу. Феня вынесла для него стул.
В это время пришел один из постоянных клиентов Похламкова — обстоятельный, в годах уже мужчина, профессор строительного института. Обычно он заранее созванивался с Похламковым по телефону, а тут объявился без предупреждения.
— Самолет через два часа...
Спохватился, называется, собак кормить!
Похламкову оставалось работы еще минут на пятнадцать, устраивать гонки он не любил, потому счел возможным предложить:
— Может, к Валентину сядете, чтоб время не терять?
И поспешил заверить:
— Грамотно стал работать. Без скидки.
Валька благодарно хохотнул, а профессор, опускаясь в кресло, спел добродушно:
— Посмо-отрим, посмо-отрим.
Валька выложился по экстрапрограмме. Раньше всего жестом фокусника распахнул перед глазами профессора хрустящее облако простыни и, выдержав паузу, достаточную для того, чтобы профессор мог оценить всю первозданность облака, заботливо укутал в него высокочтимого клиента. Зачем, этак же демонстративно похрустев накрахмаленной салфеткой, заправил ее поверх стянутых на шее концов простыни. После этого сварганил из ваты нечто похожее на сосиску и, предварительно напудрив шею, закрыл своей сосиской все лазейки, через которые могли во время стрижки проникнуть за воротник волосы.
Покончив с подготовкой клиента, приступил к подготовке инструментария: обдал пламенем спиртовки металлическую расческу, потом ножницы, затем поочередно все сменные головки от электрострижки.
Для полного сервиса не хватало интересной беседы, и он закричал восторженно:
— Нет, вы слыхали по радио, как наша «Сибирь» киевлян-то сделала?
— Увы, не болельщик, — виновато признался профессор.
Ах, не болельщик? Что же, бывает, на такие случаи у Вальки имелись в запасе другие темы.
— Без шляпы ходите? — заботливо поинтересовался он, чуть приглушив скороговорку ножниц.
— Да... Но как вы определили?
— Волосы от солнца жесткими сделались. Понимаете, солнце — оно ведь что...
Принялся развертывать печальную картину пагубного воздействия на волосы солнечных лучей. Похламков понимал, Валька затеял разговор с единственной целью — вызвать возражения, а там, коль скоро у собеседника возникнет охота поспорить, пусть себе развивает свою точку зрения. Однако профессор был, как видно, не расположен к спору, лекция пропала впустую.
Похламков тем временем постриг и побрил своего клиента, тот поблагодарил, расплатился и направился было к выходу, но Валька остановил, спросив с беспокойством:
— Вы кореши, что ли, с тем парнем? Ну, которому плохо стало?
— Дружим. А что?
— Так я, считай, закончил ему стрижку...
— Ва-аля, — одернул Похламков, — человек заболел!
— Я же ничего, — не унялся Валька, — пусть болеет, только...
— Ва-аля!
— Да не лезьте вы, Иван Федорович.
Профессор, уразумев, чего Валька добивается, посоветовал:
— Вы назовите сумму, какая причитается, и молодой человек, я не сомневаюсь, уплатит за своего приятеля.
— Ну, если об этом речь, — заторопился тот, — я готов, пожалуйста!
— Вот и прекрасно, — с усмешкой одобрил профессор, — вот и чудненько. Больной, здоровый — какое имеет значение? Главное, копейку не упустить.
Похламков счел долгом вступиться за воспитанника:
— Зеленый еще, — сказал профессору.
— А вы рекомендовали: грамотный.
— В работе — да, не отнимешь, а в жизни...
Они говорили так, словно Вальки здесь не было. Но Валька-то не мог сделать вида, будто не слышит.
— Всю дорогу этот план в голове, — забормотал пристыженно, — а без копейки плана не дашь.
Профессор подхватил все с той же усмешкой:
— Вот именно! Больной, здоровый — этим сыт не будешь, а копейка никогда в обиду не даст.
Скользнул взглядом по красным буквам.
— И бороться с копейкой в кармане куда как веселее.
— Сегодня только повесил, — опять вступился Похламков, тоже посмотрев на «вывесочку», — еще не прочувствовал.
Между тем клиент Похламкова достал кошелек:
— Сколько там с моего товарища?
Похламков не дал Вальке ответить:
— Ладно, чего уж, — сказал поспешно. — Поправится товарищ, пусть приходит, тогда и рассчитается.
Возвратилась с улицы Феня, сообщила Вальке:
— Очухался твой-то, просит позвать, как освободишься.
Валька смущенно покашлял:
— Хорошо, позовешь минут через пяток.
Он уже, можно считать, обиходил профессора — закончил стрижку и даже успел побрить, но теперь вновь взял ножницы, захлопотал вокруг головы, создавая видимость устранения каких-то шероховатостей, заметных лишь глазу мастера. Делалось это исключительно «для сервиса» — такое и Похламков практиковал, обслуживая особо уважаемых клиентов. Однако сейчас Вальке не усердствовать бы, не перебарщивать.
— Вас ждут, — сухо напомнил профессор. — Да и у меня минуты на счету.
Валька смолчал и, убрав ножницы,принялся распаковывать его, обметать салфеткой шею, уши, лицо. Похламков, изучивший вкусы давнего клиента, предупредил:
— На голову одеколон не нужен.
— Знаю, — отозвался Валька.
Заправил в расческу ваты, смочил водой, причесал профессора.
— Шипр, — подсказал Похламков, когда Валька потянулся к пульверизатору.
— Знаю, — снова буркнул тот.
Пустил распыленную струю одеколона на обвислые щеки, обдал слегка шею — те места, где проходил с бритвой. Взял после свежую салфетку, заботливо промакнул лицо. Делал все так, как в данном случае действовал бы и сам Похламков.
— Пудра не нужна, — не удержался он все же от очередной подсказки.
Валька лишь молча кивнул, еще раз прошелся по волосам расческой и склонился в полупоклоне, который перенял у него, Похламкова:
— Будьте здоровы!
Профессор вежливо поблагодарил, достал деньги:
— Что я вам должен?
Похламков видел: Валька растерялся. Не ждал этого вопроса. Да и Похламков удивился, привыкнув к тому, что профессор без лишних слов клал на тумбочку рубль и уходил, не ожидая сдачи, хотя действительная стоимость услуг редко переваливала за полтинник. Точно так поступали и некоторые другие посетители из числа постоянных похламковских клиентов, Валька не раз оказывался свидетелем этой немой сиены и сейчас, как видно, надеялся на подобный же финал.
— Что я вам должен? — повторил профессор.
Вальке, коль такое дело, прибросить бы на счетах согласно прейскуранту да и удовольствоваться этим, а ему, знать, обидным показалось упустить «законный» рубль.
— Спрашиваете, будто первый раз в жизни подстригаться сели, — выдал.
Сказано было на манер шутки, но все равно грубовато получилось, с явным намеком. Профессор тем не менее ответил спокойно:
— Вообще-то не впервые, но к будущему ударнику сел первый раз и таксу еще не изучил.
И-и, какой штучкой обернулся старик: не изучил! Что, Валька меньше выкладывался, чем обычно делал это он, Похламков? Или в мастерстве уступает?
— Так сколько с меня?
— Десять копеек, — ляпнул Валька, встряхивая с резким хлюпающим звуком простыню, только что снятую с профессора.
Профессор принял вызов:
— Все, Иван Федорович, потеряли вы клиента: отныне буду иметь дело только с ударником.
Выложил на стол гривенник.
Подошла с половой щеткой в руках Феня, принялась заметать осыпавшиеся на пол волосы. Это послужило сигналом парню, ожидавшему своей очереди, он шагнул к освободившемуся креслу.
— Куда лезешь без приглашения? — накинулся Валька. — Видишь же, уборка не сделана!
Тот было опешил, но быстро нашелся:
— Извините, больше не имею времени ждать.
Протянул Вальке пятерку.
— Нет у меня сдачи, — рявкнул Валька. — Вон вся наличность — гривенник.
— Тогда скажите, сколько с меня, займу у товарища.
— Сорок пять копеек.
— Что, съели? — пульнул от двери профессор. — Вели бы себя смирно, как я, гривенник заплатили бы, а то лезете в кресло без приглашения...
— На самолет опоздаете! — крикнул вслед ему Валька и, когда уже захлопнулась дверь, выплеснул оставшиеся помои: — Чтоб тебе и правда опоздать, жмот несчастный, профессор кислых щей!
Парень усмехнулся, молча отсчитал деньги.
Посторонних в мастерской не осталось.
— Ну, отмочил сервис, спутник красоты! — выдохнул Похламков, разминая трясущимися пальцами папиросу.
— Только без этого, — заорал Валька, — без моралей!
Феня, занявшая после уборки свое обычное место у окна, замахала на них руками:
— Тише вы, клиенты идут!
Дверь приотворилась, заглянула молодая женщина.
— Мальчик у меня, — проговорила неуверенно.
— Детская мастерская через два квартала, — отрезал Валька.
Дверь закрылась. Наступила тягостная тишина.
Похламков прикурил, сел в кресло, начал с преувеличенным вниманием разглядывать в зеркале собственное отражение. Феня поставила на колени всегдашнюю свою корзинку с мотком ниток и спицами. Валька послонялся некоторое время из угла в угол, потом открыл тумбочку, принялся выставлять полученные накануне флаконы с одеколоном.
— Провернуть пока операцию облагораживания, что ли? — сказал, ни к кому не обращаясь. — Все равно клиентов нет.
Облагораживание заключалось в том, что в одеколон добавлялось «для смягчения» определенное количество обыкновенной воды. Название нехитрому процессу придумал в свое время Похламков, он же преподал Вальке и технологию.
Как во всякой уважающей себя мастерской у них имелся «зал ожидания» — небольшая прихожка, в которой с помощью ширмы был выгорожен закуток для Фениного хозяйства. В этом закутке они обычно и манипулировали с одеколоном. И Феня не только беспрепятственно пускала их туда, но частенько и помогала. Сейчас вдруг демонстративно загородила вход за ширму, переместившись вместе со стулом от окна.
— Не лезь сюда со своим жульничаньем, — заявила Вальке, — без тебя повернуться негде!
— Чего это с тобой сегодня? — оторопел он. — Иван Федорович, скажите ей!
Однако Похламков неожиданно для Вальки, а главное для себя, поддержал Феню:
— Там и правда теснота, Валентин.
Валька растерянно остановился с флаконами в руках посреди комнаты.
— Что же я, на глазах у клиентов облагораживать его стану?
— Эх, Валька. Валька, — вздохнула жалостливо Феня, — тебе не одеколон — себя облагораживать в самый раз начинать.
— Знаешь что, — он шагнул к подоконнику, сгрудил на него флаконы, — знаешь, чья бы корова о благородстве мычала...
— Ну и что? Не отрицаю, принимала тебя пару раз. Но я женщина одинокая, мне мужская ласка даже по медицине полагается, а вот как ты от молодой жены ко мне?..
— Хватит! — не выдержал Похламков. — Грязь какая!
Повернулся к Вальке, кивнул на «вывесочку»:
— Сними!
— Чего вдруг помешала?
— Не вдруг. Все утро думаю. Зеленый ты еще для такого. Все мы зеленые.
— Я не лезу в ваши дела, и вы...
— Не снимешь?
Шагнул к стене, с которой звали в будущее четко выписанные красные буквы. Валька метнулся к столу, схватил бритву.
— Только попробуйте!
Похламков молча сорвал дощечку, кинул к порогу. Куски стекла разлетелись со звоном в стороны. Тотчас Валька прыгнул с бритвой в руках на Похламкова, но удар по голове свалил его на пол. Был он настолько сильным, что Вальку отвезли в больницу.
Следователь выслушал повторный рассказ парикмахера, ни разу не перебив, только в конце спросил:
— Хотелось бы уточнить, чем вы его ударили?
Похламков вскинул плечи:
— Не помню. Что-то под руку попалось, я и хватил.
— А по какому месту пришелся удар?
— По голове...
— Это известно, я хочу уточнить другое: по какому именно месту на голове?
— Тоже не помню.
— У пострадавшего сильно разбит затылок...
— Да, теперь вспомнил: по затылку я его и шандарахнул.
— В связи с этим хотелось бы уточнить: пострадавший — что, бросился на вас задом?
— Н-нет.
— Почему же удар пришелся по затылку?
— Не знаю... Может, это он упал на затылок?
— «Не помню», «Не знаю»... А как вы в таком случае объясните вот это место из свидетельских показаний вашей уборщицы: «А когда он с бритвой кинулся, я испугалась, что зарежет нашего зава, и ударила по голове помойным ведром»?
Похламков спрятал глаза.
— Видимо, так и получилось.
— Зачем же пытались запутать следствие?
— Так если по совести, главная вина-то моя, вот и...
— Понятно. Только хотелось бы уточнить такую деталь: если бы уборщица не успела нанести удара, вы сами ударили бы пострадавшего?
— Обязательно и непременно!
— В целях самообороны, естественно?
Было похоже, следователь ждал подтверждения — такое давало, как догадался бы и ребенок, возможность оправдания не столько его самого, сколько теперь уже Фени: не ударь она, все равно ударил бы Похламков. Скажи он сейчас «Да» — и следствие будет прекращено, дело закрыто.
Следователь ждал от него «Да», но именно в теперешней ситуации после всего, что произошло, Похламков не мог позволить себе солгать. Даже во спасение.
— Так я пишу: в целях самообороны, — склонился следователь над листом.
— Нет, нет, — возразил Похламков, — я его, стервеца, без всякой самообороны в тот момент вздул бы! Непременно!
Следователь поглядел на него внимательно.
— То есть?
— Понимаете, дурь над парнишкой верх взяла.
— Хотелось бы уточнить, что имеете в виду, какую конкретную дурь?
— Нечестность всяческую и хамство.
— Насчет хамства мне судить затруднительно, а что касается нечестности, то, насколько я уловил...
— Правильно уловили, я себя казню все эти дни, если надо — и по суду ответ готов держать.
— Н-да...
Следователь повертел в руках листы с показаниями Похламкова.
— Н-да... Вот ознакомьтесь и, если верно изложено, подпишите. Каждый лист.
Вышел из комнаты.
Похламков прочитал все до конца, в конце задержался, вернулся вспять, перечитал снова:
Вопрос: «В целях самообороны?» Ответ: «Да».
Похламков подумал вслух:
— А с виду — сухарь сухарем. Как это он: давай, говорит, ab origine.
Занес перо, чтобы изобразить свою привычную витиеватую подпись, но вдруг, представив ее здесь, на этих строгих листах, чего-то устыдился и с ученической старательностью начал выводить: Пох-лам-ков.
...На крыльце прокуратуры поджидала Феня.
— Как там?
— Вроде бы обошлось.
И спросил в свою очередь:
— Была?
— Допустили в палату. Веселый уже. Мне, говорит, теперь поправиться — раз и два!
— Больше ничего не говорил?
— Стоющего ничего, а так вообще сказал, когда уходила: только через эту вывесочку, говорит, и понял кое-что.
Похламков усмехнулся, сказал в раздумье:
— Как и я...
Было раннее утро (во всяком случае, достаточно раннее, если он, Мамаду́, еще не успел позавтракать), когда прибежал посланец от губернатора:
— Скорей, Мамаду!
— Прежде скажи мне здравствуй, Аман.
— Некогда, Мамаду!
— Зачем я ему вдруг понадобился?
— Не знаю, Мамаду!
Такая честь: его приглашает губернатор!
Конечно, теперешний губернатор совсем не похож на того блестящего и высокомерного французского генерала, который пребывал здесь на правах господа бога до Дня независимости, теперешний губернатор — такой же африканец, как и Мамаду, но все же это самое большое начальство не только у них в Сигири, а и во всей округе.
Такая честь: его приглашает губернатор... Крокодилу бы ее под хвост, эту честь!
Четырнадцать лет служил Мамаду у французского губернатора. Не служил — находился в услужении. Четырнадцать лет его руки, ум, его сердце, уставшее не от жара кухонной плиты — от страха, были подчинены одной заботе: угодить белому богу своим искусством.
Угодить ему самому, его домочадцам, гостям, собачкам, кошечкам, ручным обезьянкам, белочке в золотой клетке и золотым рыбкам в аквариуме. Четырнадцать лет!
О, такого повара, каким стал Мамаду, поискать! У парижских кулинаров практиковался. На кухню Елисейского дворца был допущен — нет, не готовить, конечно, а на ус того, другого поднамотать. В конкурсах участвовал! А только радости от своего умения, радости и гордости не ведал до той самой минуты, пока французский губернатор не отбыл восвояси.
Теперь Мамаду — шеф-повар в народном африканском ресторане.
И вот новый губернатор опять намерен оказать ему честь — крокодилу бы ее под хвост! — служить не народу, а лично ему, губернатору, хотя он такой же африканец, как и Мамаду. Иначе зачем стал бы посылать за ним Амана? Какая еще может быть причина свидеться губернатору с поваром Мамаду?
Возле двухэтажного здания губернаторской канцелярии, несмотря на ранний час, толпились посетители, в большинстве своем — крестьяне. Видимо, ходоки от своих деревень-таба́нок. Мало ли у кого какое дело к губернатору. А порядок для всех такой: записывайся на прием у секретаря и жди, когда подойдет твоя очередь.
Аман провел повара мимо очереди и мимо секретаря — прямиком в губернаторский кабинет. И хозяин кабинета — такая честь! — вышел при виде Мамаду из-за стола и почтительно пожал ему руку.
— Как здоровье уважаемого Мамаду?
— Слава аллаху, команданте, все хорошо.
После этого губернатор усадил Мамаду в мягкое кресло, стоявшее возле письменного стола и предназначавшееся, надо думать, для особо важных посетителей.
— В нашу провинцию приехала, — сообщил доверительно, — группа иностранных инженеров...
Мамаду все понял, сразу все понял: губернатор не имел намерения залучить повара на собственную кухню, нет, он просто хотел похвастаться искусством Мамаду перед белыми господами. А что они белые, нетрудно было догадаться: о ком бы еще стало этак хлопотать начальство!
— Эти инженеры белые, команданте? — все же спросил Мамаду.
— Но они наши гости. Из Сибири...
Мамаду усмехнулся: пусть хоть с того света!.. Ему известно одно деление — черные и белые, соответственно этому делению строилась вся его жизнь на протяжении многих, многих лет.
— Они помогут нам проложить трассу новой железной дороги, — добавил губернатор, заметивший, очевидно, неприязненное выражение на лице Мамаду.
Новая дорога? О, тогда совсем другое дело! С этого и надо было начинать. Он, Мамаду, не какой-нибудь тупица, понимает, что значит новая дорога для его страны.
— Где будет ужин, команданте?
— Ужин?
— Разве не для этого, команданте, вы позвали Мамаду? Белые инженеры — значит, подумал я, праздничный ужин...
Губернатор отрицательно покачал головой: уважаемый Мамаду, да продлит аллах его дни, не так понял. Инженерам нужен повар, который жил бы с ними постоянно и постоянно кормил их завтраками, обедами, ужинами. Не праздничными, конечно, но достаточно вкусными для того, чтобы гостеприимство хозяев осталось в памяти на всю жизнь.
— Они приехали на четыре месяца.
— Хм, так чего проще, команданте: пусть ходят к нам в ресторан, буду кормить их, лучше не надо.
Губернатор вновь отрицательно покачал головой: уважаемый Мамаду, да продлит аллах его дни, опять же не так понял. Инженеры будут жить на трассе, в деревне.
— Очень приличная табанка, я там бывал.
Нет, кому это губернатор говорит: приличная табанка! Как будто Мамаду никогда не бывал в деревнях. Все деревни в саванне на одно лицо, и приличной среди них он пока не встречал... Такая честь — поварить для белых инженеров. Крокодилу бы ее под хвост, эту честь! Пусть даже они из Сибири и приехали сюда, чтобы проложить трассу новой дороги.
— Далеко это от города? — он так расстроился, что обратился к губернатору, даже не присовокупив обычного «команданте», как привык обращаться к высокому начальству.
— А, девяносто миль, — сказал губернатор таким тоном, как будто девяносто миль для Африки сущий пустяк. — И потом, уважаемый Мамаду, вам будет выделен помощник, как только поднатаскаете его, сможете вернуться домой.
— Ну, если помощник...
— Да, обязательно. Это оговорено. Он там шеф-поваром в местном ресторане.
В саванне сушь. Вот уже больше месяца, как не пролилось ни капли дождя. Река совсем отощала, ее широченная талия сузилась до каких-нибудь двухсот метров.
На берегу реки толпятся круглые глинобитные хижины-казы с коническими крышами из слоновой травы. Десятка четыре каз да почти столько же вечнозеленых манговых деревьев — вот и вся Дамиса́-Кура́.
А вокруг — однообразное каменистое плато, заросшее этой самой слоновой травой, вымахавшей выше самого высокого в отряде человека — переводчика Сике́. Трава да кустарник и кое-где поднимающиеся над ними деревья. Корявые, мрачные. И голые: ветви в период засухи, экономя влагу, сбрасывают листву.
Удивительные это деревья: сок у них — что кровь, древесина — топор едва берет, в обычной печке или на костре не горит. Заготовленные дрова пережигают в специальной яме, получают уголь, на нем потом можно готовить пищу.
Иностранные инженеры, к которым прикомандирован Мамаду, поселились на окраине табанки, но не в глинобитной казе, а на бывшей вилле французского плантатора. Сам плантатор дал из Африки деру, виллу же приспособили под контору только что созданного сельскохозяйственного кооператива. Председатель кооператива и уступил инженерам свою резиденцию.
Здесь живут инженеры, переводчик и он, Мамаду. Помощник повара живет у себя дома, в табанке.
С помощником они познакомились в первый же день. Как поступил Мамаду по приезде на трассу? Само собой, он раньше всего пошел искать ресторан, о котором говорил губернатор. Обошел всю табанку — никакого ресторана. Обратился за помощью к местным жителям.
— Ресторан? Да вот же он!
Tолько сейчас Мамаду увидел на стене обыкновенной казы нацарапанную углем надпись: «Restaurant».
Рядом с казой высился крытый все той же травой навес, под навесом располагался холодильник, работающий на керосине, рядом с холодильником — грубый стол, на столе — куски вареной и жареной рыбы, вареного и жареного мяса, бутылочки с кока-колой. А перед бутылочками сидел, щуря сонные глаза, тощий старик. Тот самый «шеф-повар».
— Камара́, — назвался он, протянув жилистую руку. — А вы, догадываюсь я, знаменитый Мамаду?
Мамаду, хотя и знал себе цену, нашел силы, чтобы возразить:
— Ну, зачем этак высоко!
А про себя пообещал: «Погоди, то ли еще скажешь, когда поймешь, что от куска вареного мяса до настоящего блюда такое же расстояние, как от земли до луны!»
Условились так: в первой половине дня Камара станет помогать Мамаду, а после обеда будет по-прежнему работать в своем «ресторане». Ну, а когда «знаменитый Мамаду» передаст старику хотя бы часть своих познаний, тот полностью возьмет на себя заботу об иностранных инженерах.
Но дело не заладилось. Не заладилось от самого начала. И не в смысле темпов обучения Камары, а в главном — в питании гостей. Несмотря на то, что Мамаду очень хотел угодить: это оказались люди, которых не ярил цвет чужой кожи, а команданте у них был Гагари́н. Нет, как сразу же выяснилось, не тот Гагари́н, но все равно — Гагари́н. Русские, понял он, имеют их достаточно в запасе для всяких дальних экспедиций — в космос, в Африку, еще там куда...
Дело не заладилось от самого начала. Не заладилось, хотя Мамаду досконально знал, как и чем угодить белому человеку. Знал и не жалел времени и сил, выкладывался, можно сказать, без остатка. Какие он с самого первого дня стал готовить им тертые супы! Из дичи, из домашней птицы, из крабов, из рыбы, не говоря уже о супах из картофеля, тыквы, кукурузы и прочего и прочего.
Если в его распоряжение поступала курица, он прежде варил ее в бульоне со специально подобранными кореньями, которые придавали блюду неповторимый аромат. Сварив, отделял мясо от костей и растирал в ступке (увы, он не имел здесь протирочной машины), растирал в ступке, постепенно добавляя охлажденный бульон, растирал без устали, пока не получалась кашица. Эту кашицу продавливал затем через ситечко. Через специальное ситечко. Частое-частое. Мамаду раздобыл его в свое время в Париже и берег для особо важных, праздничных обедов. А в Дамиса-Куре стал пользоваться каждый день.
Пропустив кашицу через ситечко, приготавливал из бульона и пассерованной муки белый соус, процеживал, объединял с кашицей и доводил до кипения. Ну, а перед тем, как подавать на стол, заправлял смесью из яичных желтков и молока, а также кусочками сливочного масла.
За подобные супы, бывало, французский губернатор снисходил до того, что мог похлопать по плечу:
— Старайся, черномазый!
У русских инженеров Мамаду встретил совершенно необычную для белых людей сердечность по отношению к нему, «черномазому», зато приготовленные им блюда восторга не вызывали. Инженеры, в общем-то, поглощали все, что он выставлял, да только без ожидаемого удовольствия. Больше того, вставали из-за стола совсем не так, как встают после сытного обеда.
Он еще мог бы понять этих белых людей, если бы пытался угощать их непривычными деликатесами национальной кухни, а тут же делалось все по аристократическим европейским рецептам!
Русские инженеры отличались и сердечностью и вежливостью: всякий раз, выйдя из-за стола, горячо благодарили Мамаду. А инженер Женя, коренастый молодой здоровяк, крепко жал руку и говорил обычно, призвав на помощь Сике:
— Очень, очень вкусно, товарищ Мамаду, я должен обязательно записать рецепт этого блюда: увезу домой.
И спрашивал с лукавой улыбкой:
— А может быть, и вас, товарищ Мамаду, какой-нибудь из моих рецептов заинтересует?
Инженер Женя был шутник, однако Мамаду не обижался на его шутки: откуда тому знать, что прикомандированный к ним повар проходил курс поварской науки в самом Париже!
Но если к шуткам инженера Жени он относился снисходительно, то его все больше раздражала ехидная усмешка, которую стал замечать на лице своего помощника. Инженер Женя мог шутить, во-первых, ничего не зная о Париже, а во-вторых, он же был высокий специалист в своем деле, иначе его никто не стал бы включать в группу команданте Гагарина. Ну, а Камара — чем он мог похвалиться? Скоро полмесяца, как приехал сюда Мамаду, а старик еще не научился готовить даже самого простого из супов-пюре, не говоря уже обо всем остальном.
Не научился и, судя по всему, не очень-то и рвется в бой. Правда, обязанности помощника выполняет весьма добросовестно. Тут Мамаду не может его упрекнуть, дело делается как надо. Да, как надо, но все чаще с усмешкой.
— Чему улыбается уважаемый Камара? — не выдержал как-то повар.
— Слава аллаху, жизнь улыбается старому Камаре, — ушел старик от прямого ответа, — а Камара улыбается жизни.
Может быть, Мамаду так и уехал бы, не открыв для себя значения раздражавшей его усмешки помощника, да помог зуб. Вернее, дупло в зубе.
Распорядок дня на бывшей вилле плантатора складывался таким образом, что сразу после завтрака — это что-нибудь около восьми утра — вся группа, забрав инструмент, уезжала в саванну и работала на трассе до четырех дня, пока зной не достигал полного накала. К этому времени Мамаду, остававшийся дома, успевал приготовить с помощью Камары обед, и сразу по возвращении из саванны, наскоро смыв пот и пыль, инженеры садились за стол.
Мамаду и Камара обедали вместе со всеми. Впервые в своей жизни за одним столом с белыми людьми, на чем решительно настоял команданте Гагарин. А потом заранее выделенный дежурный помогал им убрать со стола и перемыть посуду.
Ну, а затем Камара уходил домой, Мамаду ложился отдохнуть, а инженеры отправлялись на прогулку.
И в этот день все раскручивалось в установившейся очередности, вплоть до послеобеденной дремы повара. Только заснуть он не смог: помешал зуб. Мамаду спалил кусок газеты и натолкал в ноющее дупло бумажного пепла — не помогло. Наковырял в ухе серы и тоже поместил в дупло — не помогло. Припомнил подходящую к случаю молитву — не помогло. В конце концов боль подняла его с постели.
Табанка будто вымерла, жара загнала всех в казы. Мамаду побрел по теневой стороне пустынной улицы, держась за щеку и только что не подвывая. И незаметно для себя вышел к «заведению» Камары. И тут от зубного недуга не осталось и следа: под знакомым навесом сидели все его инженеры и... уплетали за обе щеки кто вареное мясо, кто вяленую рыбу, кто поджаренный картофель.
Если бы еще вчера кто-нибудь отважился предсказать ему, бывшему личному повару французского губернатора, что он встретит белых людей под этим навесом, за этим грубым столом и своими глазами увидит, с каким аппетитом те будут поедать грубую пищу, весело переговариваясь, улыбаясь, если бы ему отважились предсказать такое еще вчера, — он лишь посмеялся бы. Да, просто посмеялся бы, даже не снисходя до спора...
Мамаду попятился за стену казы: не хватало, чтобы на него обратили внимание, чего доброго подумают, будто следит за ними. Так вот куда взяли они за правило прогуливаться каждый раз после изысканного обеда, приготовленного воспитанником парижских кулинаров!
Но каков Камара, старый бегемот! Чем-то же сумел их приворожить. Уж не колдовство ли тут?..
Раздвигая длинной палкой прибрежные камыши, Мамаду медленно шел вдоль сонной реки, напряженно вглядывался в зеленый сумрак. Стоило траве перед ним чуть шевельнуться, он стремительно кидался вперед, готовый накрыть добычу самодельным сачком. Однако в большинстве случаев тревога оказывалась ложной, в зарослях мелькала совсем не та дичь, за которой охотился.
Дорогу преградил довольно большой валун. Мамаду поленился обходить, вспрыгнул — валун качнулся, повар потерял равновесие, упал в камыши. Сумка отлетела в сторону, застежка раскрылась, из темного зева принялись сигать одни за другим упругие зеленые комочки.
— А, дьяволовы отродья, — вскричал, досадуя, Мамаду, — все равно вы отправитесь в суп!
Дотянулся до сумки, готовясь закрыть застежку, и внезапно услышал над собой знакомый голос:
— Уважаемый Мамаду что-то ищет? Не нужна ли помощь?
Этот проклятый Камара определенно за ним шпионит! Мамаду оставил его возле плиты, наказав никуда не отлучаться, и вот — чертова ехидна уже здесь.
— Да, ищу, — рявкнул повар, решив, что теперь не к чему скрывать свое намерение, — ищу лягушек, и помощь уважаемого Камары будет очень кстати!
Так наказал старого бегемота, заставив вместо себя продолжать охоту на ослизлую дичь.
Сам же поспешил домой: пора было приниматься за салат, предназначенный для сегодняшнего обеда. Для особого обеда.
После того случая, когда узнал о коварстве и предательстве своего помощника, Мамаду, не показав и вида, что о чем-то догадывается, стал не просто слепо следовать парижским рецептам, а комбинировать, изобретать новые утонченные блюда. Он понимал, что разрушить колдовские чары и увести инженеров из-под навеса Камары в силах лишь самое высокое поварское искусство, неожиданного конкурента можно низвергнуть только в результате длительной упорной осады.
Генеральное сражение намечалось дать сегодня. Благо представился прекраснейший повод: вчера инженер Женя сказал, что к нему приедет на денек погостить старый друг, инженер Толя, который занят прокладкой соседнего участка этой же самой железнодорожной трассы. Ну, а коль скоро приедет гость, нельзя обойтись без праздничного обеда.
Конечно, Мамаду не располагает возможностью выставить такие деликатесы, как блюда из креветок, устриц, улиток, акульих плавников, змеиного брюшка, но все же постарается составить достойное меню: салат из цветной капусты, суп-пюре из телячьей печенки, омлет из фазаньих яиц. Ну, а сверх программы, в качестве особого лакомства, подаст лягушечьи лапки в чесночном соусе — последний парижский рецепт. Да поможет ему аллах посрамить нечестивого Камару!
Инженер Толя приехал под вечер. Так как было точно известно, что он приедет, Мамаду уговорил команданте Гагарина немного повременить с обедом, хотя у него, Мамаду, давно все готово.
И настал час, которого ждал повар. Инженер Женя представил присутствующим своего друга, такого же молодого, такого же крепкого, только более высокого ростом, чем он сам, и все тут же сели за стол. Первым, согласно программе Мамаду, был подан салат из цветной капусты.
— О, какая прелесть! — перевел Сике для Мамаду восхищение инженера Толи; салат и в самом деле удался, и похвалу гостя Мамаду мог принять без ложной скромности. — Какая прелесть!.. Между прочим, Марк Твен говорил, что цветная капуста — это капуста с высшим образованием.
— Если еще к высшему образованию капусты, — нашел возможным похвастаться инженер Женя, — прибавить высшее образование повара.
Здесь он с привычной лукавой улыбкой оглянулся на Мамаду.
— Товарищ Мамаду учился в Париже.
Так он, оказывается, знает об этом! Гость тоже с любопытством посмотрел на Мамаду.
— Да, я немного учился там, — скромно подтвердил повар, предвкушая момент, когда подаст на стол лягушечьи лапки в чесночном соусе. — Один раз даже был на кухне в Елисейском дворце.
Когда Сике перевел присутствующим эти слова, инженер Толя сказал со вздохом:
— А мы так было замаялись с нашим кулинаром...
— Что так? — спросил команданте Гагарин.
Мамаду, заинтересовавшись промахами своего неизвестного собрата, подсел к переводчику:
— Будь другом, Сике, как можно подробнее!
Тот лишь подмигнул успокаивающе.
— Что так? — повторил команданте Гагарин, обращаясь к гостю.
— Понимаете, наш Муса хотя в Париже и не учится, но много лет был личным поваром у французского плантатора. Плантатор же, как и все члены его семьи, никогда физически не работал, большую часть времени проводил за приятными беседами, развалившись в шезлонге, и требования его к пище были совсем не такими, как наши.
— Требования гурмана, тонкого ценителя тонких блюд.
— Вот именно. Ну, Муса и привык к тому, что для белого человека нужны самые изысканные кушанья. И вот приезжаем мы, тоже белые люди, которые в его представлении отличаются одним: тех он боялся и ненавидел, нас же уважает и ценит, как истинных друзей. Значит, надо тем более постараться, и он начал потчевать нас этакими тертыми-перетертыми супами, кашками, киселями и прочей диетической пищей...
— Буржуазно-диетической, — вставил инженер Женя под общий смех.
— Можно и так определить, — согласился гость. — Словом, полуголодное существование влачить стали. Приедем с трассы, за день, что черти, уработаемся, тут бы поесть как надо, а Муса тащит на стол пропущенный через ситечко супец...
— Ой-я-ха! — совсем некстати прыснул этот невоспитанный бегемот Камара, которому никогда уже не научиться вести себя в обществе порядочных людей.
Гость улыбнулся Камаре и продолжал:
— И, думаете, как мы вылечили нашего повара?..
— Ну-ну, — привстал инженер Женя.
— Мы его обучили твоему рецепту, — сказал гость, обращаясь к инженеру Жене. — Правда, перед этим свозили разок с собой на трассу.
— Зачем это?
— Решили показать, чем наш рабочий день отличается от рабочего дня французского плантатора... Дали Мусе рейку, и он все восемь часов ходил вместе с нами под его родным африканским солнцем: прогнали несколько теодолитных ходов, произвели съемку местности. Короче, уложили десяток километров трассы. Когда вернулись на базу, Муса закричал: «О-о, как я хочу есть!»
— Неплохо, в общем-то, придумали, — одобрил инженер Женя. — А мы другой выход нашли...
И осекся, испуганно поглядев на Мамаду.
— А что у нас там еще в меню? — поспешил исправить положение команданте Гагарин. — Чем вы нас еще порадуете, товарищ Мамаду?
Мамаду встал, сделал общий извиняющийся поклон и, с трудом сдерживая слезы непрошеной обиды и разочарования, сообщил:
— Сегодня обед из одного блюда: капуста с высшим образованием.
Председатель кооператива, уступивший свою резиденцию инженерам, пришел к Мамаду с просьбой:
— Вы самый лучший повар во всей провинции, и женщины хотят у вас поучиться. Не могли бы в свободное время курсы организовать?
— Курсы? — Мамаду еще ни разу в жизни не преподавал на курсах, и предложение польстило. — А когда можете собрать ваших женщин?
— Да хоть сегодня.
— Сегодня с обедом уже покончено, а учить надо по ходу дела, на практике. Давайте завтра к двенадцати.
На другой день ровно к двенадцати часам на виллу пришла молодая бойкая женщина.
— Я — Баума. Пришла учиться.
— А где же остальные?
— Остальные будет учиться у меня. Так мы решили.
И добавила, оглядывая оборудование кухни:
— Они стесняются великого Мамаду.
И засмеялась — не то над женщинами, не то над ним, «великим Мамаду».
— Хорошо, Баума, чему же ты хочешь научиться?
— Не я хочу — все хотят: мы просим тебя, чтобы ты научил нас готовить одно какое-нибудь кушанье, которое сам считаешь лучшим. Ты ведь ездил на курсы в Париж?
— Я ездил на курсы в Париж, только в Париже я учился готовить для богатых людей, которым не нужно работать... Вашим мужьям не нужно работать?
— Что ты, Мамаду, они работают от зари до зари.
— Значит, о Париже тогда говорить не будем, значит, вам нужен рецепт инженера Жени.
— А как называется блюдо, которое по этому рецепту готовят?
— Я знаю только русское название.
— Как же это будет по-русски?
— Щи...
В начале зимы сорок первого мы остановились на пути к фронту в Ярославле. Мы — это сформированная в Новосибирске лыжная бригада. В Ярославле нас вооружили автоматами, снабдили маскировочными костюмами и сказали:
— Действовать предстоит в тылу врага, основная тактика — ночные вылазки, поэтому вам дается две недели на отработку ходьбы на лыжах в темное время суток.
Я был назначен отделенным. И в первом же походе споткнулся о поведение одного из подчиненных — молодого солдата Матвея Егорушкина. Впрочем, пожилых в отделении и не числилось, предельный возраст едва подступал к двадцати трем.
Зима есть зима, темнело рано, так что вскоре после ужина я объявил сбор и повел своих за город, где загодя выбрал подходящий участок на берегу Волги. Берег тут высоко и круто вздымался над покрытой льдом рекой, представлялась возможность потренировать ребят на трудном спуске.
Прибыли на место. Показывая пример, ухнул вниз сам, потом махнул рукой солдатам. Один за другим парни начали стремительно скатываться на лед по готовой лыжне.
Двое не удержались на ногах — взбугрили на склоне снег. Большинство же съехало благополучно.
Наверху остался последний. Ночь выдалась безлунная, но небо над крутояром высветлилось, фигура солдата с лыжными палками в руках очерчивалась довольно отчетливо. Он поднимал то одну, то вторую лыжи, переставлял палки, подтягивал рукавицы, поправлял шапку, а мы топтались на льду и, закинув головы, наперебой подстегивали:
— Ну же, давай!..
— Смелее, Егорушкин!
— Будь мужчиной!
Увы, это не прибавило парню мужества. Оставалось употребить власть:
— Считаю до трех, — крикнул я, обдирая морозным воздухом горло. — Раз, два...
Силуэт человека на крутояре переломился надвое, превратившись в бесформенный ком, и этот ком пополз, пополз вниз по склону. Стало понятно: солдат просто-напросто уселся на лыжи, как на санки.
Кто-то засмеялся, кто-то крикнул: «Аля-улю!», а Костя Сизых, наш минометчик, сам не удержавшийся на ногах до конца спуска, встретил Егорушкина жалостливым восклицанием:
— Эх, куча, а еще воевать собрался!
— Я ведь где вырос-то? — принялся возбужденно оправдываться тот. — Степь у нас, оврагов добрых — и тех нету, а тут — этакий обрывище! Да еще и лыжню не видать толком.
— А мы — спортсмены все сплошные? — продолжал наседать Костя. — Горнолыжники?
Тощий, нескладный, он действительно не производил впечатления закаленного спортсмена.
— Чего привязался? — огрызнулся Егорушкин и посмотрел на меня, рассчитывая, видимо, что возьму под защиту. — Как умею, так и езжу!
Я молчал: пусть ребята подраят этого рохлю, на будущее пригодится.
— А в бой? — не отставал Костя. — Как же в бой пойдешь?
— Там, как в омут, все одно — смерть!
Ответ ошеломил всех, наступило растерянное молчание. Тогда я сказал:
— Выходит, Егорушкин, вся задача твоя на фронте — умереть? А кто фашиста бить станет?
Он потупился, обессиленно повиснув всем телом на лыжных палках.
— Зря тебя Матвеем нарекли, — обозлился Костя, — Матвей — имя мужское, а ты просто Мотя, что в переводе на русский — Матрена...
С той ночи и увязалось за парнем — Матрена да Матрена. Случалось, и я, командир, спрашивал, забывшись: «А почему это Матрены не видно в строю? Или в наряде сегодня?..»
Из Ярославля бригаду перебазировали на Карельский участок фронта. До Беломорска мы доехали на поезде, а потом встали на лыжи и совершили стокилометровый бросок в глубину карельской тайги, за линию фронта.
Но это сказать просто — бросок, а когда сто километров шагами меряешь, пусть даже лыжными, получается не бросок — средневековая пытка. Не в костюмчике же спортивном, не в ботиночках: валенки на тебе, штаны ватные, телогрейка, полушубок, а на загорбке — пудовый вещмешок. Именно пудовый, хотя в нем как будто лишь самое-самое: запасной автоматный диск, пяток гранат-лимонок, трехдневный запас сухарей и консервов, банка сухого спирта для подогрева оных консервов, фляжка спирта для собственного подогрева, санитарный пакет, смена нательного белья, портянки, шерстяные носки и, как водится, туалетные принадлежности.
Ниже поясню, почему понадобилось столь подробно перечислять содержимое вещмешка, пока же дорасскажу про экипировку. Остается немного: маскировочный костюм из белой ткани, автомат на шее да брезентовая сумка с противогазом на поясе. Правда, там же, на поясе, еще финка в ножнах, но веса в ней — граммы и движений она не стесняет.
Значит, совершаем этот самый бросок — шагаем на лыжах через заснеженную тайгу. Около семидесяти километров уже отшагали, вот-вот оставим позади линию фронта. В голове длиннющей цепочки навьюченных лыжников — разведчики, которые заранее проложили маршрут, нашли для нас скрытый проход. По их данным, частей противника здесь нет.
И вдруг — выстрелы: автоматные очереди впереди и с флангов.
— Ложись!..
Полежали, пришли в себя, начали соображать, как отбить неожиданное нападение.
...Бой получился короткий, но жаркий. Жаркий не только в переносном, но и в прямом смысле слова. Особенно для нашей роты: нам выпало преследовать остатки вражеской засады. И мы, измотанные многокилометровым переходом, решили облегчить себе задачу хотя бы тем, что посбрасывали полушубки. Дескать, потом вернемся.
А только с возвращением не вышло: преследование увело далеко в чужой тыл, и ротный решил, что целесообразнее сразу двинуться в заранее оговоренный пункт сбора бригады, нежели тащиться обратно. Просто сил у людей не осталось. Да и кто мог поручиться, что возле полушубков не ждет новая засада?..
Когда стали устраиваться на дневку, обнаружилось: все лишились полушубков, а наш Матрена, помимо этого, еще и вещевого мешка. Оказалось, рассовал по карманам патроны и гранаты, а остальное бросил вместе с полушубком.
— Тяжел больно мешок-то, — бормотал незадачливый солдат, — вот я и...
Первый бой прошел, в общем, нормально. В том смысле, что не посеял паники, нас к такому готовили. Однако Матрена все же растерялся изрядно: стараясь быть полезным, суетился под пулями, стрелял, лишь бы стрелять, тратя попусту патроны. Но выговаривать неопытному солдату я не стал. Другое дело — промашка с вещевым мешком: такая расхлябанность заслуживала взбучки, пришлось поставить на вид.
Матрена и сам был удручен, стоял как вареный. А тут еще Костя Сизых прицепился:
— Нет, вы посмотрите на этого красавчика: патрончики распулял в небо — это ладно, хоть не в своих, так он еще додумался жратву бросить! Тяжело, видишь!
Костю можно было понять, ему досталось больше других: тащил, кроме всего, на лямке волокушу с минометом и боезапасом мин.
И тем не менее, когда разогрели на спирту консервы, именно Костя предложил:
— Айда, Матрена, перекуси, а то силы потеряешь — мне дороже: придется везти тебя на волокуше.
Задачи, поставленные перед бригадой в чужом тылу, были такие: разведать состав частей на данном участке, определить, какая сосредоточена здесь техника и какими резервами располагает противник, нарушать по возможности его коммуникации, а когда придет час наступления наших войск, поддержать ударом изнутри.
В соответствии с этими задачами и строилась наша жизнь за линией фронта. Мы часто меняли базы, а там, где задерживались подольше, почти не рыли землянок. В смерзшемся грунте это трудно. Обходились шалашами. Разгребали между деревьями снег и ставили шалаши. Из еловых веток. И пол в шалашах тоже застилали ветками. Кроме самого центра, где оставляли место под костры.
Чтобы не выдать себя дымом (вражеские самолеты-разведчики появлялись над лесом по нескольку раз в день), позволяли себе радость погреться у костров только в ночные часы.
Да и не костры это были — костерки, робкие, бескрылые; угнездившись вокруг них по шесть человек, кто на коленях, кто «по-турецки», тотчас погружались в зыбкое забытье.
Конечно, нам не удавалось поспать в обычном понимании этого слова: сторожко дремали, протянув к огню руки. Через руки шло тепло, растекалось по телу. Беда лишь, что, стоило дреме углубиться, контроль над руками ослабевал, они медленно, но верно опускались в костер.
Чтобы предупредить ожоги, в каждом шалаше выделялся дежурный. Пятеро дремали, а шестой поддерживал огонь и следил за руками товарищей — не позволял опускаться ниже безопасного уровня, легонько ударяя палкой.
Через руки шло тепло — а может, просто казалось? Только до спины, увы, не доходило. Время от времени приходилось вскакивать, разминаться, подсаживаться к огню спиной.
Надо ли говорить, с каким сожалением вспоминали мы этими зябкими ночами про наши полушубки. Еще хорошо, зима в Карелии выдалась в том году сравнительно мягкая, оставляла надежду, что удастся перебедовать в телогрейках.
Правда, у телогреек и ватных штанов выявилось одно коварное свойство, с которым довелось познакомиться едва ли не всем. Кому меньше, кому больше. Дело в том, что эта одежда боялась близости костра — точнее, искр из него. Упавшая на штаны или телогрейку искра начинала без промедления выедать вату. Тихо и незаметно. Без пламени и почти без дыма. Спохватишься, бывало, когда уже припекать станет, глянешь — выгорел такой кусок, что и не залатать. Поэтому на ночных дежурных лежала еще и обязанность стеречь от дальнобойных искр нашу спецуру.
Бивачная жизнь в шалашах, у костров не располагала, понятное дело, к особой аккуратности, к строгому соблюдению правил личной гигиены. Все же солдаты исхитрялись, растопив в котелках снег, каждое утро умыться, а время от времени и поскоблить бороды.
Как-то раз устроили аврал — перестирали нательное белье, портянки и даже успевшие загрязниться маскировочные куртки и брюки. Продолбили лед на озере и в прорубях перестирали.
Короче, мы не превратились в лесных отшельников, армия оставалась армией.
Мое отделение на общем фоне выглядело бы ничего себе, нормально, не будь в числе бойцов Матрены. Он оказался совершенно не приспособленным к такому быту. Ходил — вся ватная экипировка в подпалинах. На груди, на коленях, на спине. Мотня штанов, свисавшая почему-то едва не до колен, — и та наполовину выгорела. И винить, главное, никого не приходилось: пострадал во время собственного дежурства.
Да и вообще вид у него, прямо сказать, никак не вязался с представлением о солдате, о войне. Телогрейка на груди и ворот гимнастерки были постоянно распахнуты — поотрывались пуговицы; на грязной шее невольно привлекала к себе внимание полоска подворотничка, не менявшегося, надо думать, с самого Ярославля; сморкался Матрена при посредстве перепачканных сажей пальцев, глянешь на захватанный нос — от смеха с трудом удерживаешься.
Что особенно раздражало в его облике лично меня — юношеские усики, которые свисали по углам рта. Этакие свалявшиеся сосульки. Они и ребят выводили из себя. Костя Сизых пригрозил даже, что если Матрена не побреется, рискует как-нибудь проснуться опаленным.
Все мои попытки воздействовать на пентюха разбивались о непонятное безразличие. Однажды состоялся с ним такой разговор:
— Боец Егорушкин, не мог бы я вас попросить умыться?
Не уловив иронии, он принялся истово растолковывать:
— Так мыло же в вещмешке осталось, а вещмешок...
— Тогда, может быть, договоримся хотя бы насчет подворотничка? Впечатление такое, что давно пора пришить свежий.
— Так нитки с иголкой в вещмешке остались...
— И бритва, само собой, тоже там осталась? Но разве нельзя бритву, мыло, иголку одолжить у товарищей?
— Так кто же даст!
— А вы пробовали просить?
— Н-нет, но...
— Попробовать за вас?
— Не надо, сам...
Я не выдержал:
— Ну, смотри, Егорушкин, не возьмешься за себя, устроим с ребятами баню — долго икать будешь! Хватит мне получать выговоры от начальства!
Их и впрямь не сосчитать было — нахлобучек от взводного: почему, видите ли, не занимаюсь воспитанием бойца?
Только забот и без Матрены хватало. Поначалу-то какой там из меня командир был! Никак не мог всего предусмотреть и за всем проследить даже в таком маленьком хозяйстве, как отделение. Да и приказывать не сразу научился, чаще не приказывал — просил, благо большинство ребят попались толковые, настоящие сотоварищи.
Последняя моя угроза вроде бы подействовала на Матрену, стал понемногу подтягиваться. Однако спохватился я, как оказалось, с запозданием, расхлябанность солдата-неряхи вскоре обернулась бедой для всего отделения. Больше того, едва не стоила нам жизни.
Военные операции бригада начала сразу после того, как мы обосновались во вражеском тылу, что ни день — пять-шесть групп отправлялись на задание. Матрена в этих вылазках не участвовал. Просто в полном составе нас не посылали, командирам давалась возможность отбирать людей по своему усмотрению. Не требовалось особых усилий найти предлог — оставить ненадежного солдата на базе.
Мне казалось, это его не угнетало, но душа была неспокойна. Грызла меня совесть. И в очередной раз, когда нарядили в разведку, я решился:
— Отделению в полном составе быть готовым к походу с облегченной выкладкой! Выступаем через час.
Матрена и ухом не повел. Привык — не берут.
— А вам что, Егорушкин, особое распоряжение требуется?
Он подхватил болтающиеся полы телогрейки, принялся торопливо заправлять под ремень.
— Значит, это... и я тоже?
Непонятно было: только удивлен или еще и обрадован?
— Выступаем через час, — повторил я, делая вид, будто не замечаю его растерянности.
Он кинулся собираться.
Через час солдаты выстроились на тропинке, протоптанной в снегу перед шалашами. В маскировочных костюмах, с лыжами в руках, с автоматами на шее.
Матрена по росту шел у нас пятым. Обычно, построив отделение, я поочередно оглядывал каждого из бойцов, начиная с правофлангового. Сегодня взгляд невольно потянулся сразу к пятому.
С первых дней лесной жизни установилось как-то само собой золотое правило: вернулся из похода — сними и прибери маскировочный костюм, а там уже подсаживайся к костру или занимайся хозяйственными делами. Матрена этим правилом пренебрегал, обращаясь с костюмом не лучше, чем с телогрейкой. И от коллективной стирки увильнул. Сейчас, оказавшись в строю, вдруг предстал моим глазам этакой грязно-пестрой курицей, затесавшейся в семейство лебедей.
Первым побуждением было — удалить из строя, оставить на базе, приказав немедленно заняться стиркой. Наверное, именно так и следовало поступить, но подумалось: шаг этот будет похож на преднамеренную демонстрацию и, чего доброго, окончательно оттолкнет солдата от меня и ребят.
Я с усилием отвел взгляд, произнес привычное:
— Отделение, слушай мою команду...
Перед взводом, в составе которого нам предстояло идти, командование поставило задачу разведать, какими силами располагает противник в деревне за Кривым озером.
Кривое озеро — это наше название, для себя окрестили, когда знакомились с местностью в районе действий бригады. На карте оно шло без имени, как и три других, что располагались на пути к нему. Правда, те были не столь крупными. Подобных безымянных озер в Карелии — со счета собьешься.
Во время ночных вылазок мы обычно озер не обходили, двигались по льду напрямик, зато днем на открытую местность старались без большой нужды не высовываться, прокладывая маршрут по лесу. Сегодня старшина роты, заменивший прихворнувшего командира взвода, обогнул берегом два первых озера, а на третьем решил сэкономить километраж, поберечь наши силы: слишком большой требовался крюк.
Прежде чем вывести людей на лед, старшина устроил в кустах, подступивших к берегу, привал. И распорядился:
— Без моего разрешения из кустов никому не выходить!
Снял лыжи, поднял на гребень сугроба, наметенного со стороны озера вдоль линии кустов, и, оперев на лыжи локти, пристроился перед сугробом с биноклем — принялся изучать противоположный берег. Лица его сбоку не было видно, из-за белого капюшона высовывались одни кончики усов, которые то ползли кверху, то опускались, повторяя беззвучные движения губ.
Эти усы послужили поводом для прозвища, которое дали старшине в первый день знакомства: Дяденька из книжки. Знакомство состоялось в Ярославле. Здесь в нашу сибирскую бригаду влились остатки дивизии, отведенной с фронта для переформирования. Старшина был из ее состава. По возрасту он годился всем нам в отцы, однако это не удержало Костю Сизых от глупой шутки:
— Дяденька, вы из какой книжки?
Старшина отозвался с готовностью:
— Из тоненькой, с крупным шрифтом и с картинками — такую вполне осилишь.
Отступать было поздно. Костя поспешил объяснить:
— Во всех военных книжках старшины обязательно при усах, вот и я...
— Моему старшинскому званию, милок, три месяца счету, а усам — два десятка лет. У нас на Украине каждый второй при усах.
— А чего ж вы по-своему не гутарите?
— А русским на Украине разве заказано жить?..
Мы сразу прониклись к нему уважением, тем не менее «Дяденька из книжки» за ним осталось.
Сейчас я следил за движением усов, ждал, когда от бессловесной беседы с самим собой старшина перейдет к разговору с нами. Наконец он опустил бинокль.
— Рискнем!
Договорились так: сначала на лед выходит первое отделение во главе со старшиной, идет примерно до середины озера, и, если все будет нормально, вывожу своих людей я; следом с таким же интервалом двинется третье отделение.
В таком порядке и отправились. Первое отделение спокойно пересекло озеро и скрылось в прибрежном лесу, мы спокойно достигли середины, третье отделение спокойно выкатилось позади нас на лед.
Я иду в своем отделении замыкающим. Поглядываю по сторонам, время от времени покрикиваю для порядка:
— Не растягиваться!
Все спокойно, все хорошо.
Внезапно слуха достигает далекий свист. Он доносится из леса, где скрылось первое отделение.
Всматриваюсь — вижу старшину: показавшись на опушке, тот вздевает на лыжную палку ушанку, размахивает ею, что есть силы. Все это по-прежнему сопровождается пронзительным свистом.
До сознания доходит: «Воздух!»
И точно: позади, над лесом, идут на бреющем два вражеских штурмовика. Идут вдоль берега, оставшегося за спиной.
Заметили нас или нет?
— Ложись! Лыжи, палки — в снег! Не двигаться!
Ребята за считанные секунды выполняют команду.
Всё, как надо. Если до этой минуты наша группа не успела привлечь внимания вражеских летчиков, теперь им нас не углядеть.
Но что это за пятно, грязное, почти черное пятно, резко, невообразимо резко прущее в глаза на первозданном карельском снегу?
— Кто там рррядом с Матррреной?! — рычу. — Закидать снегом!
Поздно: один из штурмовиков уже меняет курс — ложится на левое крыло, закладывает крутой вираж. Красиво так, можно сказать, изящно закладывает вираж — разворачивается к нам бульдожьим рылом.
Разворачивается, готовясь пикировать.
И вот уже безудержно несется, широко расставив лапы-лыжи, с гигантской горы — с холодно-серого полога неба.
Сейчас ударит из пулемета, иссечет очередью.
Ударил!
Рев мотора заглушает выстрелы, но штурмовик бьет трассирующими, и я вижу, как в полусотне метров от нас пули выныривают из снега, срикошетив глубоко под ним о ледяной панцирь озера. Выныривают строчкой огненных язычков.
Смертоносные язычки неотвратимо и стремительно приближаются к нам.
Тут что-то непонятное начинает вытворять Костя Сизых: вскочив, сдергивает перчатки, принимается неистово размахивать — вроде как приветствует пикирующего «бульдога».
Ловлю все это боковым зрением, не в силах оторваться от огненной строчки.
Не сразу осознаю: язычков больше нет, строчка оборвалась на «полуслове»!
«Бульдог» с оглушающим рыком проносится над нами, едва не задев лапами Костю, набирает высоту.
Неужто уйдет? Неужто оправдала себя Костина хитрость и враг обманулся — принял нас за своих?
Впрочем, на маскировочных костюмах не обозначено же, что мы бойцы Советской Армии, а наши краснозвездные шапки закрыты капюшонами.
Но почему тогда сразу не пришла ему мысль, что это свои, почему решил атаковать? Или, зная о существовании у себя в тылу нашей бригады, задался целью проверить, попугав пулеметом? Возможно, потому и открыл огонь с таким упреждением — за добрых полста метров?..
Вихревая круговерть проносится в голове за те секунды, пока самолет выходит из пике.
Вышел! Как раз над той опушкой, откуда просигналил старшина. Вышел, но чего ждать от него дальше? Повернет обратно, сделает повторный заход или нет?
Вскакиваю, сдергиваю, подобно Косте, перчатки, начинаю с тем же неистовством махать вслед «бульдогу». И кричу ребятам:
— Давай все!.. Ну же!..
Повернет или не повернет?
Нет, набрав над лесом высоту, штурмовик устремляется, покачав нам крыльями, вдогонку за напарником. Выходит, сработала-таки Костина смекалка!
...Старшина встретил нас у кромки леса, оглядел мельком, молча и нетерпеливо махнул рукой: давайте в глубину! Сам остался на опушке, напряженно вглядываясь в противоположный берег озера. Я оглянулся тоже: третье отделение, вернувшись с полпути, втягивалось в лес. Значит, решили пойти берегом, в обход. И правильно: никто не может гарантировать, что самолеты не вернутся.
Теперь, когда опасность окончательно миновала, я обрел способность видеть окружающее. Бросилось в глаза, что Иван Авксентьевич — так звали старшину — стоит с непокрытой головой: капюшон откинут, шапка в руке. Видно, с той минуты, как сигналил нам.
— Простудитесь, товарищ старшина, — кивнул я на шапку.
Он поглядел на нее, ощупал свободной рукой голову, словно сомневаясь, что держит в руках собственную шапку.
— Простуда — что, — буркнул, натягивая тем не менее ушанку.
Поднес к глазам бинокль, нацелил на противоположный берег.
— Простуда — что, — повторил, — тут сердце зашлось.
Я его хорошо понимал: в случае гибели отделения, такой вот бессмысленной гибели, старшина не простил бы себе, что повел людей в дневное время по открытой местности.
Ребята углубились в лес, где расположилась прибывшая раньше нас группа, поснимали лыжи, полезли в карманы за куревом. Началось, как всегда бывает в подобных случаях, взволнованное обсуждение только что случившегося.
Матрена в общем разговоре участия не принимал — сел в сторонке, под пихтой, угрязнув в снег, надвинул на глаза шапку. Его не трогали, понимая, каково в эти минуты должно быть у человека на душе.
К нам подошел старшина, достал серебряный портсигар. В нем белел, стянутый резинкой, слой длинноствольных папирос. Не каких-нибудь самонабивных, а настоящих, фабричных.
Парни уставились, как если бы перед ними выступал иллюзионист. Уставились с невольным ожиданием, хотя старшина явно не собирался угощать все наше воинство: нашел глазами Костю Сизых, протянул с торжественным видом портсигар.
— Спасибо за находчивость, солдат!
Костя смутился, но от угощения не отказался.
— По правде сказать, забыл уже, какой у них вкус, — вздохнул, прикуривая.
— Вот и вспомни, — вздохнул ответно старшина. — Заслужил.
Убрал портсигар, вынул кисет с махоркой. Для себя и всех желающих.
— Налетай!
Никто, однако, не потянулся: этого-то добра у самих хватало.
— А чего ж, товарищ старшина, — подал голос Антон Круглов, санинструктор, — чего Матрену папиросой обошли? Он ведь тоже в этой истории как бы именинник!
Баталии Антона за соблюдение элементарных требований гигиены давно стали темой анекдотов во всей роте. Особенно часто случались на этой почве стычки с Матреной, причем старшина, вполне понятно, обычно принимал сторону санинструктора. Похоже, из этого расчета Антон и додумался подлить масла в огонь.
— Не понял, — отозвался Иван Авксентьевич. — Юмора не понял.
Поманил Антона пальцем, наклонился к уху.
— Не по-нашенски это, — услыхал я гневный шепот, — не по-нашенски — лежачих бить!
Лесная деревушка за Кривым озером интересовала командование бригады как один из возможных опорных пунктов противника. К нашей радости, мы там никого не встретили.
Не обнаружилось и жителей, которые, видимо, эвакуировались в самом начале войны.
Чтобы дать людям отдых, старшина принял решение остаться здесь на ночь. Для этого надлежало проверить, нет ли мин. Проверка велась методом прочесывания — нельзя было оставить в стороне ни одного закутка.
Деревня состояла из добротных бревенчатых изб — каждая в два этажа. Причем, на верхних этажах располагались жилые помещения, а низ отводился для птицы и скота.
Мин не нашли, зато в стайке под избою, где я наметил разместить отделение, наткнулся на запрятанную в сено связку книг. Часть оказалась на русском языке (в основном по лесоводству), среди них увидел старого знакомого — толковый словарь Даля. Один том этого словаря. Раскрыл наугад, принялся вслух читать:
«Лампа — сосуд разнаго вида и устройства для освещения жилья маслом, ворванью, жидким салом...»
— Найдем лампу, — раздался за спиной знакомый, с прокуренной хрипотцой голос Ивана Авксентьевича.
Я глянул на корешок — там значились буквы «И — О», отыскал страницу с именем старшины, начал читать дурашливым голосом:
«Иван — самое обиходное у нас имя...»
— Не надо, не скоморошничай, — взял у меня из рук книгу старшина. — А лампу найдем и, как устроимся на ночевку, почитаем про наши русские слова. Всласть почитаем, а то на фронте совсем от нормальной речи отвыкли...
Наверное, надо, подобно нам, покуковать зимою в шалашах, вдосталь намерзнуться и вдосталь намучиться полудремой у костров, когда сидишь в шапке, ватнике, не снимая валенок, сидишь, скукожившись, на коленях, с протянутыми к огню руками, беспрестанно просыпаясь оттого, что дежурный бьет по ним палкой, бьет, само собой, жалеючи, но все же так, чтобы разбудить, — наверное, надо пожить какое-то время такой жизнью, чтобы понять, с каким наслаждением мы в этот раз намылись в бане, а потом расположились в жарко натопленной избе, кто на полатях, кто на лавках, и слушали рассуждения Кости Сизых:
— Нет, это надо же: спали дома на матрацах, под одеялами, с подушками под головами и даже не догадывались, что самое-то большое счастье поспать вот так, на голых досках...
В сгустившихся сумерках не разглядеть было его лица, но я отчетливо «слышал» улыбку—ироничную и грустную одновременно. И невольно улыбался сам. И остальные, наверное, тоже улыбались и думали при этом: многое по-новому заставит оценить нас эта война, многому научит наше поколение.
Впрочем, уже научила...
Пришел старшина, скомандовал:
— Занавесить окна телогрейками! И чтоб ни щелочки нигде!
И добавил тоном Дяденьки из книжки — добродушным и счастливым:
— Лампу раздобыл и керосин нашел.
Следом за старшиной к нам потянулись солдаты из других отделений. Оказалось, Иван Авксентьевич успел рассказать о моей находке.
Собрался практически весь взвод, исключая часовых. Хорошо еще, выбранная нами для ночлега изба не имела перегородок — одна большая горница, гости разместились более или менее терпимо.
Меня усадили за стол в центре, выкрутили в лампе повыше фитиль.
— Начинай, как давеча, с «Ивана», — подсказал старшина и объявил с улыбкой: — Тут про мое имя почти что целый столбец.
«Иван — самое обиходное у нас имя... переиначенное из Иоанна (коих в году 62), по всей азиятской и турецкой границе нашей, от Дуная, Кубани, Урала и до Амура, означает русскаго...»
— От Дуная, Кубани, Урала и до Амура, — подхватил Иван Авксентьевнч, прерывая меня, — на этаких тысячах верст — и везде мои тезки! А какой-то несчастный фриц собрался нас задавить!
Разволновался, схватился за кисет, но остановил себя: «Уговор дороже денег!»
Дело в том, что по его же собственному предложению договорились во время чтения не курить...
Я двинулся дальше. Знакомые живые слова чередовались с устаревшими, давно вышедшими из употребления, звучащими для нас странно, порою смешно. Однако никто ни разу не засмеялся.
«Изба (истопка, истпка, истба, изба), избенка, избеночка, избушка, -шейка, -шенка, -шеночка, изопка, избочка, избишка, избина, избища — крестьянский дом, хата...»
Не знаю почему, я волновался и, чтобы скрыть волнение, читал вначале как бы с усмешкой. Но, случайно подняв от книги глаза, увидел, как меня слушают: сосредоточенно, чуть запечалившись. И перестал паясничать.
«Избавлять — избавить кого, чего или от чего; спасать, освобождать; отклонить беду, неприятность; выручать, подавать помощь заступничеством...»
— Как он каждое слово чувствовал! — вновь не удержался старшина.
— До самого, что ни на есть, нутра добирался, — подхватил Костя Пахомов, помощник командира взвода. — ИЗБАВЛЯТЬ — это же про нас, про нашу сегодняшнюю задачу: спасать, освобождать свою землю от фашистов, подавать матерям, сестрам помощь заступничеством!
— Вот я и говорю, — обрадовался старшина, — об этом и говорю...
Ему, я видел, чертовски хотелось покурить, он буквально изжамкал в ладонях кисет, а все тянул с перекуром: жаль было прерваться.
Я решил помочь ему:
— Не пора посты менять?
Старшина бросил взгляд на часы, кивнул согласно.
— Не хочется сегодня в приказном порядке этого делать...
Умолк, ожидая, кто изъявит желание пойти в подмену. В комнате воцарилась тишина. Какие-то мгновения она была просто тишиной, затем превратилась в тишину неприятную, потом — в тягостную.
Добровольцев не обнаружилось. Зря, видно, такое затеял старшина: легко ли принудить себя покинуть теплую избу, уйти от Даля! Когда бы приказ — все просто, а так: «Почему я, а не сосед?»
Другой разговор, позови старшина под пули — там сработало бы сознание долга, а тут, хотя и совестно перед товарищами, которые ждут подмены, но никто не сомневается, что товарищи поворчат да и простят.
— Можно, я пойду?
Матрена?..
Старшина не успел ответить: солдата хлестнула в спину подначка Антона Круглова:
— Всё, братцы, Родина спасена: Матрена двинул подавать помощь заступничеством!
На парня низринулся хохот всего взвода — низринулся, согнул плечи, заставил втянуть голову.
Из-за хохота почти не слышен был звук оплеухи, настигшей Антона. Влепил ее Костя Сизых. И встал рядом с Матреной.
— Товарищ старшина, разрешите на пару с ним!
Старшина снова не успел ответить: взвился Круглов.
— Ах, так? — кинулся на Костю.
Теперь старшина уже не позволил выйти событиям из-под контроля:
— Круглов! — рявкнул.
Санинструктор притормозил, но не успокоился:
— Он же меня ударил! — растерянно топтался, оглядывая только что хохотавших бойцов. — Все видели? Сизых меня ударил!
Никто, однако, не поспешил записаться в свидетели, а старшина распорядился, уже позабыв о Круглове:
— Первый пост меняют Егорушкин и Сизых! На второй приготовиться Путинцеву и Коржову!
Шагнул к двери, скомандовал, раскрывая кисет с махрой:
— Перекур!
Наша речь на фронте поневоле приобрела иной характер, чем это было дома. Причем мы совершенно не замечали случившейся перемены. Даль же как бы вернул нас в мирное время, от зажелтевших страниц повеяло уютом семейных вечеров, полузабытым теплом шершавых материнских ладоней.
Прочесть успели всего ничего — 53 страницы. 53 из 779. И когда наутро приготовились покинуть отогревшую нас деревушку, я невольно заколебался: не взять ли книгу с собой? Однако вещмешок у меня был набит под завязку, а если бы и удалось ее втиснуть, следовало приготовить себя к необходимости таскать на плечах лишнюю пару килограммов.
Стою возле стола, прибрасывая на руке громоздкий том, раздумываю, как поступить.
— Может, возьмем с собой?
Оборачиваюсь: Матрена.
— А хозяину оставить расписку: дескать, позаимствовали книгу во временное пользование. Для ознакомления.
И начинает распускать шнурок на горловине своего полупустого вещмешка, который старшина выдал ему взамен утраченного.
— Я бы мог... Место есть... Не думайте, под голову класть не буду, не помну.
Так Владимир Иванович Даль стал нашим постоянным спутником. И собеседником: в свободные часы теперь устраивались громкие читки словаря.
Прочитанное, как правило, тут же обсуждали. Причем весьма заинтересованно. Естественно, применяя к себе, к своим познаниям, пониманию жизни. Даль помог ощутить всю необъятность Родины, необъятность духовного богатства народа. И спокойную его мудрость.
На отдельных словах задерживались: не совпадали мнения. Спорили порой до хрипоты. Втягивались все ребята, лишь Матрена не принимал участия. Каждый раз молча доставал из вещмешка книгу, передавал мне, пристраивался где-нибудь за спинами остальных и помалкивал.
Расшевелился лишь однажды — на слове «муж».
«МУЖ — человек рода ОН, в полных годах, возмужалый...»
Без малого полторы тысячи слов потребовалось Далю на «человека рода ОН», на толкование понятий, с ним родственных. Но наше внимание задержалось на данном словарном гнезде не по этой причине и не из кичливого осознания своей принадлежности к «роду ОН», нас привлекло... «состояние мужа, мужчины, мужескаго рода или пола вообще», именуемое мужеством.
«Состояние возмужалости, зрелаго мужескаго возраста. Стойкость в беде, борьбе, духовная крепость, доблесть; храбрость, отвага, спокойная смелость в бою и опасностях...»
Искру высек всегдашний заводила Костя Сизых.
— Мужество — дар божий, — изрек тоном завзятого лектора. — Все равно как талант. Музыкальный там или какой еще. Мужественным надо родиться.
— Себя, конечно, причисляешь к числу талантливых? — сел ему на хвост Костя Пахомов.
«Лектор» горестно вздохнул:
— Нет, я от природы человек робкий, а если иногда кидаюсь в пекло, так единственно — стыдно: тебя стыжусь, старшины, Матрены... Не хочу, чтобы все знали, что боюсь.
Подключился старшина:
— Вот и опроверг себя, собственным примером опроверг: мужественными не рождаются, а делаются. Главное — воля.
— И хотенье, — добавил Костя Пахомов, — захотеть еще надо. Не захочешь — никакой стыд не поможет.
— И еще, наверное, — неожиданно для всех подал голос Матрена, — еще, наверное, страх перед жизнью...
Довод был непонятный, но все молчали. Молчали, мне кажется, по той же причине, что и я: боялись спугнуть. Ждали, когда парень сам разъяснит свою мысль.
— Страшно жить будет, если, скажем, сдрейфишь и сбережешь жизнь за счет жизней товарищей. Домой вернешься — а кто ты? Вроде как своровал...
— Очень правильно, — поддержал старшина. — Страх перед будущей жизнью с вечным ощущением, что ты трус, — это очень важная добавка к воле.
«Лектор», впрочем, зачислил Матрену в свои союзники:
— Вот кто прав, так это Матрена. И опять он говорит не о мужестве, а о стыде...
Спор продолжался, однако уже не задевал моего внимания: я размышлял о том, как изменился за последнее время Матрена. Начать с того, что заштопал паленые дыры на ватной одежде. Хотя и неумело, но сразу было видно — старательно. Без понуканий довел до белизны маскировочные куртку и брюки. Взял за правило менять подворотнички.
И вообще выглядел подтянутым, собранным.
Только сосульки категорически не пожелал сбривать. Впрочем, теперь они как-то перестали бросаться в глаза.
Мне подумалось, что напрасно, видимо, продолжаю обходить его, когда формируются отряды разведки или группы для засад на коммуникациях врага. Бездействие — штука коварная.
Но вернусь к Далю. Пришел день, когда было оглашено последнее в томе слово —«ОЯЛОВЕТЬ». Собрались в тот раз на базе, в просторной землянке, незадолго перед тем выкопанной и приспособленной старшиной под каптерку.
Сидели на каких-то тюках, на патронных ящиках. В металлической печурке потрескивали дрова. Обстановка, что называется, настраивающая на лирический лад.
И под этот настрой я читаю:
«Конец втораго тома».
Повисает недоверчивая тишина. Недоверчивая и обиженная.
— Конец? — спрашивает Костя Сизых и вытягивает шею, чтобы взглянуть на последнюю страницу.
Подтверждает вслух:
— Точно: «Конец втораго тома».
— А сколько их всего? — спрашивает у меня старшина.
— Четыре.
— Вот бы остальные достать!
— Да, хорошее было чтение, — вздыхает Костя Сизых. — Хоть начинай весь словарь на второй раз... А может, на стихи перейдем? Каждый по очереди почитает, что в памяти есть.
— Вот и начни, — предлагает старшина.
Костя не стал ломаться:
Костя умолк, и тогда прозвучал незнакомый, сдавленный голос:
— А у меня мать... вместе с домом фашист сжег.
Все обернулись: то был старшина. Опустив голову, сгорбившись, он вышел из землянки.
Костя Сизых проводил взглядом, сказал виновато:
— Разве ж я знал...
— Никто не знал, — перебил Костя Пахомов. — И не узнали бы, не прочитай ты своих стихов.
— Да не мои они!
— И плохо, если не твои!
— Что я — поэт?
— Не поэт, так стань им!
Костя Пахомов умел и любил убеждать, и сейчас требовательно повторил:
— Стань им! А то кому про нашу теперешнюю жизнь написать? Про того же старшину, например?
Костя Сизых смущенно хохотнул — было видно, слова тезки ему польстили, — толкнул локтем сидевшего рядом Матрену:
— А вот Матрену попросим!
Для нас это прозвучало шуткой.
— Про старшину? — переспросил Матрена.
Его слова покрыл хохот. Матрена не обиделся — переждал смех, пообещал:
— Я попробую.
Он выполнил обещание. Только произошло это при трагических обстоятельствах. Война есть война, и редкая операция в чужом тылу обходилась без того, чтобы не побило наших людей. Везучие отделывались «царапинами», бывали и тяжелые ранения. А кого-то настигала смерть.
С этим не то что свыклись — принимали как неизбежное.
После очередной вылазки привезли раненого старшину: Иван Авксентьевич подорвался на мине. Финские саперы настолько хитро ставили на подходах к своим позициям мины, что мало кому удавалось их обнаружить.
Старшину ударило в ноги и живот, он потерял много крови и, когда повезли на волокуше, начал замерзать. Солдаты вспомнили о химических грелках. У каждого из нас имелось по паре прорезиненных пакетов с особым порошком — плеснешь две-три ложки воды, начнет разогреваться. И держит тепло часа три. Ребята собрали пакеты, обложили раненого.
Но с волокушей по глубокому снегу не разгонишься. Особенно в лесу. То бурелом, то подлесок — впору прорубаться, а встретится овраг — ищи пологий склон...
Теплового ресурса в грелках не хватило, Ивана Авксентьевича привезли в лагерь на исходе жизни. Пытались растирать спиртом — не помогло. Умер, не приходя в сознание.
Впервые подвел нас — не одолел смерти — наш старшина. Можно сказать, отец Дяденька из книжки.
Его похоронили на берегу озера, в скале. Выворотили с помощью тола двухметровую глыбу и в образовавшейся нише замуровали. На могилу положили солдатский котелок — на алюминиевом боку Матрена выцарапал:
С Большой Землей нас связывали самолеты и радио. По радио получали напутствия, по воздуху — сухари, консервы, боеприпасы. Все это летчики сбрасывали на лед ближнего к нам озера.
А тут зарядил снегопад, да с ветром — «воздушные извозчики» прекратили полеты.
Какое-то время мы держались, до предела урезав суточный рацион. Буран все не утихал. Пришел день, когда в рот класть оказалось нечего. Совсем. Оставалось лишь пережевывать воспоминания.
Отряд снабжения раздобыл где-то лошадь. Солдаты на месте разделали ее, порубили на куски и на волокушах привезли в лагерь.
И — в котлы. Варить. Одно худо — посолить нечем.
Ладно, сварили так. Сварили, раздали бульон. Без мяса.
Наконец отогрели животы. Каждый проглотил свою порцию мгновенно. С голодухи эту баланду можно было даже назвать вкусной.
— Пища богов! — оценил Костя Сизых.
На что Костя Пахомов резонно заметил:
— Не-е, конина в их рационе не значилась, они, я читал, на яблоки нажимали.
Антон Круглов выдал рифму:
— Хотя бульон «И-о-го-го», а все же лучше, чем ничего!
Облизал ложку, скосил глаза на Костю Пахомова:
— А мясо — что, для комсостава берегут?
— Дурак! — отреагировал тот.
— Он просто малограмотный, — вступился Костя Сизых, — не знает, что мясо на голодный желудок вредно.
И — Антону:
— Потерпи до завтра, получишь и мясо.
Новый день, однако, не принес перемен, ждать, что летчики прорвутся, не приходилось. Снова залили вчерашнюю вареную конину водой и — на огонь.
На этот раз выхлебали варево молчком. Про мясо не вспоминали.
Дальше пошло, как в сказке: день варили, два варили... И все ждали, когда восстановится воздушный мост: в тот же час съедим мясо!
На четвертый день бульон стал напоминать по вкусу дистиллированную воду. А самолеты все не шли.
Мы сильно ослабели. С трудом несли караульную службу. Особенно на контрольной лыжне.
Контролька была проложена в радиусе полукилометра вокруг всего нашего расположения, по ней днем и ночью курсировал патруль — проверял, не пересек ли где ее чужой лыжный след. Сами мы покидали лагерь и возвращались в него, пересекая кольцевую лыжню в строго определенных местах — там выставлялись сторожевые посты.
События, о которых пойдет ниже речь, начались как раз на контрольке.
Патрулировать в тот день выпало мне в паре с Матреной. В последнее время Матрена обычно ходил с Костей Сизых — они подружились после памятной стычки с Антоном Кругловым, однако сейчас Костя сильно сдал, его лихорадило, подташнивало, он с трудом передвигался даже в пределах лагеря.
На лыжню вышли после обеда. По времени — после обеда, а не потому, что нам выпало перед патрулированием пообедать. Буран поутих, стало подмораживать. Появилась надежда, что вскоре установится летная погода.
Казалось, осознание этого приятного факта должно бы прибавить сил, да только голова все равно кружилась, в глазах рябило.
Я шел впереди и скоро почувствовал, как начинает прилипать к спине нательная рубаха: наторенный предыдущими патрулями след успело так перемести, что мои лыжи то и дело зарывались в сугробы.
Впрочем, пробивался сквозь них совершенно машинально, все мое заостренное внимание было приковано к снежным залысинам между деревьями и кустами с внешней стороны контрольки: не мелькнет ли где чужая отметина? Но снег повсюду оставался нетронутым, даже мышиные строчки и птичьи вензеля отсутствовали.
Переговариваться во время патрулирования не полагалось, и, шагая, я время от времени молча оглядывался на сопевшего позади солдата: не уснул ли? Опасение станет понятным, если учесть, что большую часть жизни нынешней зимой мы проводили на лыжах. Оказалось, человек настолько привыкает к ним, что может спать на ходу.
С нами такое нередко случалось во время дальних ночных переходов. Скользишь по проторенной лыжне вплотную за товарищем, привычно двигая ногами и столь же привычно переставляя палки, скользишь и чувствуешь, как наваливается, неодолимой тяжестью наваливается дрема. И ничего с ней не можешь поделать. Одергиваешь себя, строжишься над собой — ан уже видишь сон.
А сам, между тем, продолжаешь двигаться. Только шаг начинает замедляться, невольно начинает замедляться, пока не остановишься совсем. Тогда идущий следом толкнет лыжной палкой в спину, очнешься, ругнешь его для порядка и поспешишь вдогонку за своими.
Однако Матрена сегодня не давал повода беспокоиться, что уснет, и, когда я в очередной раз оглянулся на него, он истолковал это по-своему:
— Может, поменяемся? — предложил, решив, как видно, что мне больше не по силам торить лыжню.
Что же, можно и поменяться, пусть поработает.
Сойдя на обочину, пропустил его вперед. Пропустил, приготовился вернуться на контрольку, но когда потянул из снега лыжи, с пятки левого валенка соскользнул крепежный ремень. Видно, не был как следует застегнут.
Пришлось нагнуться, чтобы поправить, а как только нагнулся, в висках застучало, перед глазами поплыли круги. С трудом удержал равновесие.
Выпрямился, подождал, пока успокоится хоровод в глазах, нашел раскачивающийся силуэт спутника — тот успел укатить уже довольно далеко. Окликать не полагалось, надеялся, что Матрена сам через какое-то время догадается оглянуться.
Наклоняться вновь не рискнул — нашел иной выход: опустился на правое колено и, не наклоняясь, дотянулся пальцами до левой пятки. И в этот миг услышал гулкий, со звоном, удар по пустому бочонку. Резкая красная боль хлынула в глаза, откатилась к затылку, скользнула вниз по спине. Падая, успел сообразить: ударили не по бочонку — по моей голове.
...Долго ли продолжалось забытье, не знаю, как не знаю и того, что заставило очнуться. Возможно, холод, добравшийся сквозь ватную одежду до моего неподвижного тела.
Неподвижного в том смысле, что сам я никаких мышечных усилий для своего передвижения не предпринимал, пребывая в чертовски неудобном положении на чьем-то загорбке. В виде живого вьюка, притороченного спиной к чужой спине.
Руки у меня были заведены назад и стянуты веревкой, к ногам привязана вершинка ели. волочившаяся за нами по снегу, грудь охватывал ремень, пропущенный под мышки, — на нем и удерживалось тело. Остается добавить, что во рту торчал тряпичный ком, до предела растянувший онемевшие челюсти.
В голове звенело, тупо болел затылок.
С усилием размежил веки. Все вокруг казалось серым — то ли из-за моего состояния, то ли вечер близился.
Человек, который нес меня, шумно, со свистом дышал, громко отхаркивался. Он шагал на лыжах по пухлому целику, следы сразу тушевала привязанная к моим ногам елка. Вместо лыжни позади оставалась взъерошенная ложбинка.
Попытался восстановить события.
В общем-то, не требовалось особой проницательности, чтобы понять: меня захватили в качестве «языка». Захватили, как глупого телка, как овечку какую-нибудь, как цыпленка, только что вылупившегося из яйца, как... Не-ет, такой неосмотрительности, идиотизма такого я от себя не ожидал!
Значит, что же: мы шли с Матреной по контрольке. Я впереди, он следом. На всем пути не обозначилось ничего настораживающего. Ни прямо по ходу, ни справа от кольцевой лыжни.
Ни прямо, ни справа... А что за спиной происходило? Помню, несколько раз оглядывался на спутника, только дальше его вялой физиономии взор не простирался.
Потом я пропустил Матрену вперед...
Пропустил вперед — и тут...
К нам подобрались, ясное дело, со спины. Наверное, какое-то время выслеживали, а потом сделали рывок, мгновенно и бесшумно управились со мной, а Матрена, ничего не подозревая, пошагал дальше по контрольке.
Худо, ай, как худо!..
По-видимому, в порыве отчаяния я сделал какое-то движение телом: мой «носильщик» неожиданно подтолкнул меня локтем в спину, произнес вопросительно:
— О-э?
Я молчал. Он позвал хрипло:
— Викстрем!..
И добавил несколько слов по-фински. Спереди донесся молодой праздничный голос:
— Э, рус, ты жийвьой?
Значит, их двое. «Носильщик», видать, в годах, а тот, похоже, юнец. Поди, на первое дело пошел. Радуется, сволочь.
Само собой, Матрена после спохватился. И, возможно, кинулся догонять. Вполне возможно. Даже наверняка кинулся. Только не забуранило ли, пока спохватился, след? И поймет ли, что взъерошенная ложбинка в снегу — и есть тот самый след?
Впрочем, если все это и дошло до него — толку от Матрены: ногами с голодухи еле двигает. А потом, догони он, разве с этими двумя управится!
Ах, дьявол, как получилось!..
Финн подо мною слегка присел, я почувствовал, как напружинилось его тело, и мы с ним покатились в заросший кустами овраг со сглаженными склонами. На дне снег насугробился, «носильщик» заметно угруз.
— Викстрем. — позвал, высмаркиваясь и сплевывая.
Тот вернулся, пристроился рядом, подхватил снизу, под коленями, мои ноги, и вдвоем финны потащили меня вверх по склону. Старший устало кряхтел и что-то раздраженно бормотал по-своему, самодовольный Викстрем посмеивался. Поди, зримо представлял уже, гад, как явятся с добычей в свой штаб, порадуют начальство.
...Выстрелы хлестнули на выходе из оврага. «Носильщик» сразу повалился на склон, выставив меня под пули, как связанного барана. Викстрем метнулся в сторону, ловко упал на спину, перекинул над собой лыжи и тут же, оказавшись на ногах, ринулся за толстый ствол ближней ели. Но чуть припоздал: я увидел, как окрасился кровью его правый рукав.
«Наши!» — сжал я зубами кляп, едва не потеряв от радости сознание.
Стрельба ненадолго прекратилась, потом вновь ударила автоматная очередь. Пули обрубили несколько веток над головой Викстрема. Припав на колено, он левою рукою стаскивал с шеи автомат.
Я извернулся, прочесал взглядом заснеженные кусты — никого. Дальше стеной поднимались ели — там тоже ничто не выдавало присутствия людей. Где же они?
Молодой финн открыл ответную стрельбу — верно, просто наугад.
Сделав несколько выстрелов, переметнулся к соседней ели, дал оттуда короткую очередь, опять перебежал, стараясь, как я понял, отвести угрозу от напарника. При этом что-то выкрикивал на своем языке, по два-три слова между выстрелами.
Финн подо мною не отвечал, только медленно ворочался в снегу, будто уминая, утрамбовывая его. И вдруг, опершись на палки, резко вскочил, перекинул лыжи носками вниз, рванулся вместе со мною обратно в овраг.
Теперь я оказался лицом к месту схватки. Несмотря на уплотнившиеся сумерки, поймал взглядом наверху, между стволами елей, контуры лыжника с автоматом. А может, это показалось мне?
Выстрелов больше не было.
Молодой финн тоже не стрелял, выжидая.
Мой «носильщик» спустился на дно оврага, свернул с проторенной лыжни и побрел, уминая снег, в сторону от того направления, по которому двигался перед тем.
Я уловил ситуацию: финны распределили роли. Викстрем остался, чтобы задержать нападающих, а этот бугаина, обойдя засаду, поволокет меня дальше. Скоро стемнеет, и Викстрему не составит труда ускользнуть из оврага и догнать напарника.
Судя по всему, засаду устроила группа, идущая с задания, — наши парни наткнулись, верно, на чужую лыжню, определили, в каком направлении проследовали финны, сколько их, и решили дождаться возвращения. Разгадают теперь они маневр, предпринятый лазутчиками?
Мой финн тяжело пробивался сквозь слежавшийся на дне толстый слой снега, тяжело, медленно, но не давая себе ни малейшей передышки. Не человек — машина. Мы уходили все дальше, я перестал различать вмятину, оставшуюся после нас в снегу там, на склоне, где застали выстрелы.
Викстрем затаился, я потерял его из вида.
На гребне оврага так же не улавливалось никакого движения. Неужели наши не разгадали маневра? Или просто не заметили?
Если бы только удалось вытолкать кляп! Эти сволочи замуровали мне рот моей же рукавицей — стоило скосить глаза, и я видел знакомую окантовку. Рукавица намертво заклинила челюсти, как ни пытался двигать, как ни напрягался — все впустую.
Меня охватили беспомощное отчаяние и злость. Злость прибавила сил, я вдруг остервенело взбрыкнул ногами и саданул под колени финну. Извернулся — и саданул!
Ноги у него подкосились, мы рухнули с ним в снег.
Он матерно выругался по-русски, приподнялся и ответно двинул меня снизу в бедро. Я понял — ножом: горячая волна прокатилась по коже. Странно лишь, что не почувствовал боли.
Ногами я ничего больше сделать не мог — стукнул головой. Поднял повыше голову и — затылком в затылок. Но шапки, его и моя, смягчили удар.
Финн не успел отреагировать: ухнула граната. Там, позади, где остался Викстрем.
Финн вскочил, будто вовсе и не громоздилась на спине тяжелая ноша.
— О-э, Викстрем!
— Цо-цо-цо! — раздалось в ответ.
И следом — торжествующий смех. Смех победителя.
Во мне все сникло: гранату метнули не наши — Викстрем метнул.
— Цо-цо-цо!
— О-э, — отозвался мой финн, добавил что-то на своем языке и тоже рассмеялся.
Развернул лыжи, двинулся в обратный путь. Мной овладела апатия, я перестал воспринимать окружающее.
Очнулся, когда совсем неподалеку раздался приглушенный вскрик:
— А-а!
Я вздрогнул, подумав, что это Викстрем добивает раненых.
Финн встревоженно позвал:
— Викстрем!
Лес молчал.
Крикнул громче, с явной тревогой, однако напарник опять не отозвался. Он потянул с шеи автомат, засеменил лыжами, спеша укрыться за ближнее дерево. В эту минуту над головами у нас взлаяла автоматная очередь.
Мы вздрогнули с ним одновременно, но пока я приходил в себя, финн успел выхватить нож и отсечь ремни, державшие меня на спине. Освободился от громоздкой ноши.
Я упал на бок, зарылся в снег лицом, однако тут же, оттолкнувшись кистями связанных рук, сумел сесть.
Сел, разлепил глаза. Финн, осторожно согнувшись, поднырнул под ветви ели и сразу выстрелил. Одиночным. Экономил, видать, патроны.
В ответ прострочила, сбивая хвою, короткая очередь. Странно, звук автомата оказался не наш — немецкий, бил «шмайссер», какими были вооружены финны. Я не мог ослышаться.
Финн опять выстрелил и опять одиночным, после чего резко сорвался с места — переметнулся наискосок по склону под новую ель; постоял с минуту, сделал следующий бросок — тоже наискосок и вверх. Больше не стрелял. Молчал и его противник.
Вновь начался снегопад. Правда, без ветра. На гребне было еще достаточно светло, а здесь я уже с трудом различал человека, затаившегося под деревом в каких-нибудь двух десятках шагов.
Он еще рванулся в намеченном направлении — наискосок и вверх, переждал немного, сместился дальше. Противник все молчал. Финн осмелел и стремительно ринулся, прикрытый подлеском, к гребню оврага. Не знаю, выскочил ли: я потерял его из виду.
Сердце, сбиваясь с ритма, отсчитывало настороженные минуты. Установилось гнетущее безмолвие — такое, будто лес, напуганный стрельбою, затаился и ждал, томительно ждал, что же будет дальше.
Новый выстрел заставил, казалось, вскинуться вместе со мною всю чащобу. Одиночный выстрел.
Ответа не последовало.
Я вслушивался в наступившую опять тишину с напряжением, какое невозможно описать привычными словами. Страшно мешала рукавица во рту, растянувшая челюсти. Казалось, от этого сузились слуховые ходы. И еще подумалось, что. наверное, стоя слышал бы лучше. Ценой неимоверных усилий удалось переменить позу — подняться на колени. Но нет, все равно ничего не выловил из тишины.
Не могу сказать, сколько прошло времени, когда сквозь обступившие меня сумерки пробилось шуршание лыж. Звук был слабый, но обмануться я не мог: кто-то приближался, медленно и как бы неуверенно приближался ко мне.
Наконец обозначился силуэт лыжника. Напружинившись, я вгляделся — Викстрем?!! Кровь прихлынула к вискам, наполнила голову звоном. Погребальным звоном! Я понял, сейчас провалюсь в беспамятство.
И провалился бы, не осознай вдруг, что финн бредет обреченно, понурившись, без оружия и даже без лыжных палок, бредет с заведенными за спину руками, как ходят... под конвоем. И точно: поравнявшись со мной, Викстрем остановился, а из-за его спины показался незнакомец в приспустившемся на глаза маскировочном капюшоне. В руках у него сверкнул нож, он нагнулся, взрезал на мне веревки, и я смог выдернуть изо рта рукавицу.
И тут разглядел измаранный сажею нос и свалявшиеся, свисающие по углам рта сосульки. Такие милые, такие родные сосульки. Как все же хорошо, что Костя Сизых не удосужился их подпалить!
— Жив, командир? — прохрипел устало Матрена.
Матрену насторожила тишина за спиной. Оглянулся — меня на контрольке нет. Ничего сначала не понял, но все же решил вернуться.
И — вот она, чужая лыжня, приткнувшаяся к нашей. Четкая, едва-едва припорошенная.
Вгорячах пробежал по ней с километр, если не больше, пока не спохватился: следы от лыжных палок в одном направлении — к нам. Обратно, догадался запоздало, чужаки по своему следу не пошли.
Метнулся назад, стал искать второй след — увидел: кто-то но свежему снегу проволок в сторону от контрольки елку. Нашим такие упражнения ни к чему, оставалось одно: чужаки заметали свою новую лыжню.
А ту, первую, специально оставили нетронутой. Для приманки.
Настигнув финнов, хотел открыть огонь поверх голов — остановить хотя бы, а там уж как получится. Потом собрал силы, сделал большой крюк, обогнал и устроил засаду на выходе из оврага.
Гранату, брошенную молодым финном, просмотрел. Она плюхнулась у самой ели, за которой укрылся. Осколком покорежило автомат. Заклинило. Не шли патроны из магазина. Отныне эта штука годилась разве что на роль дубины.
Финн подошел уверенный, надо думать, что граната сделала свое дело. Как удалось опрокинуть его, сам не знает. Верно, тот просто не ожидал нападения. Да и пуля же ему в руку угодила — тоже, поди, дало себя знать.
— А не боялся, — спросил я, — не боялся, что финн подойдет да пустит в тебя очередь?
— Боялся. А только что сделал бы?
— Почему же сам гранату не метнул?
— Мне «шмайссер» заполучить надо было, а граната могла повредить...
Я узнавал и не узнавал его: вроде все тот же и уже не тот. Был просто Матрена, теперь — боец. Воин.
Виктору Леонтьевичу Тимофееву, незатупившейся душе, благодаря кому довелось постоять спустя годы под теми елями
Нас построили сразу после побудки. Мы теснились в кругу заиндевелых елей, на заснеженной поляне, что стекала в покрытое льдом озеро. Оно было оконтурено на фронтовой карте, но не имело имени — таких озер в Карелии без числа и счета.
Мы теснились на безымянном берегу, уминая задубелыми валенками снег ночного помола. Серые, невыспавшиеся, под серым, невыспавшимся небом, где только под утро остановились мельничные жернова, — не иначе, прихватило морозом. За три с лишним недели, проведенные нами в промерзшей чащобе за линией фронта, это был первый общий сбор.
На поляну вышел, не считая караульных, весь наш отдельный лыжный батальон. В маскировочных костюмах и при оружии, но без лыж. И еще приказали оставить в шалашах, служивших нам кровом, гранаты и запасные автоматные диски.
Нас построили квадратом. На военном языке усопших веков похожие построения обозначались французским словом carré (в русском произношении — каре). Изобретение принадлежало пехоте: живой квадрат, щетинясь пиками, мог отразить атаку конников.
Нет, нас построили на французский манер не ради круговой обороны. И carré у нас получилось наособицу: батальон утрамбовался по трем сторонам квадрата, четвертую оставили свободной. Вышло нечто вроде опрокинутой навзничь буквы П. Проемом к озеру. В проем доставили под конвоем одного-единственного человека, он и принял на плечи пустующую грань.
Это был наш же боец, порученец батальонного комиссара. Он стоял сейчас на береговом уступе спиной к озеру, понуро темнея на фоне слепящей глаза белесости. На нем были телогрейка со срезанными пуговицами и ватные штаны, заправленные в голенища валенок. Колючий, с «манкой» сиверок[8], бравший разгон на застекленной чаше озера, пузырил телогрейку — парень придерживал полы закрасневшей на морозе рукой.
В другой руке, безвольно опущенной и тоже голой и побуревшей, свисала, касаясь подвязками снега, армейская, но теперь без звездочки, шапка. Ее лопушистые уши взметывались на ветру и тотчас беспомощно опадали, взметывались и опадали, будто крылья рябчика-подранка. На непокрытой голове точно так взметывались и опадали свалявшиеся, подбеленные инеем пряди.
Нам скомандовали «Смирно!», перед строем вышел пожилой, устало горбящийся человек в маскировочной накидке, остановился в центре квадрата. Лицом к той, главной, стороне.
— А, вон это кто, — пробормотал стоявший рядом со мною старшина. — Майор Сапегин из особого отдела бригады.
В руках у майора парусил серым лоскутом листок бумаги. Майор сбросил на загорбок капюшон накидки, достал из кармана очки. Кисею лесной тишины протаранил хриплый голос:
— Военный трибунал разведывательно-штурмового соединения Советской Армии, находящегося в тылу войск противника, рассмотрел обстоятельства, которые привели бывшего красноармейца отдельного лыжного батальона Гриднева Филиппа Сидоровича на путь потакания изменнику Родины...
Отец у меня был медик. Начинал фельдшером, потом выучился на хирурга. В конце тридцатых годов ему выпало поработать в больнице, построенной незадолго перед тем на стыке двух известных в Сибири шахтерских городков — Анжерки и Судженки. Впоследствии они слились и стали именоваться Анжеро-Судженском.
Разрыв между ними в то время составлял что-нибудь около десятка километров, и больничный комплекс, как сейчас бы это назвали, оказался вполне самостоятельным поселением. Здесь имелись, помимо лечебных корпусов, жилые дома для медперсонала, столовая, клуб, продуктовый магазин, парикмахерская. Все это было обнесено внушительным забором с двумя воротами, которые, впрочем, никогда не запирались.
Но вот чем не мог похвалиться наш изолированный мирок — собственной школой, ребятне приходилось мотаться в Анжерку. Пяток километров в один конец, и, само собой, пешком, иных средств передвижения не существовало. Да о них и мысли не возникало ни у кого.
Путь в школу пролегал через окраинный поселок самовольных застройщиков. Самовольных — почему и нарекли это скопище халуп Нахаловкой. В одночасье слепленные (как правило, в продолжение одной ночи), домишки мостились один подле другого без какого-либо плана и хотя бы намека на порядок. Воспринимались они и самими застройщиками, и властями как времянки, до лучшей поры, которая маячила на горизонте, но почему-то никак не придвигалась.
Улиц здесь в обычном понимании этого слова не существовало, из конца в конец тянулись изломанные щели-лабиринты, куда выплескивались помои, выгребалась из топок зола, беззастенчиво сваливался всяческий мусор. Воспринималось это без какого-либо осуждения, каждый жил «на чемоданах».
Прилепилось к Нахаловке и еще одно прозвище — Теребиловка. Ночами тут пошаливали, обирая запоздалых прохожих. Теребили.
Пацанва здешняя росла задиристой, сплошь сорви-головы, и когда, бывало, бежишь в школу сам-один, того и гляди наткнешься на чей-нибудь мосластый кулак. По этой причине все «больничные» сбивались на выходе из ворот в группы по трое-четверо, такая компания попутчиков уже могла за себя постоять.
Мне повезло: путь до школы и обратно я, как правило, делил не с попутчиками — с друзьями, общение с которыми было важной составной частью моего бытия.
Саша Васин, высоконький, но не изросший, жилистый, с античным волевым профилем, видел себя в будущей взрослой жизни в военной форме, работал в этом плане над собой по всем линиям, включая, само собой, и физическую подготовку. Причем занимался по собственной программе и без поблажек, до седьмого пота.
У Фили Гриднева, напротив, жизненные установки не отличались особой четкостью контуров, жил, как сам признавался, что твоя трава. Был он смугл и черноволос, и прозвище к нему приклеилось — Цы́ган. С ударением, не знаю почему, на первом слоге. Филя откликался на него без обиды.
Еще что выделяло Филю — врожденная потребность, именно потребность о ком-нибудь заботиться, кого-нибудь опекать. В нашей троице на положении опекаемого оказался, в силу своей безвольности, ваш покорный слуга. Да в общем-то, если не лукавить, я вовсе не тяготился этой опекой.
Школьные дела у Фили складывались то с плюсом, то с минусом, способностями бог не обидел, но подводила безалаберность. Ну, и пофилонить не считал смертным грехом. В это же самое время мою успеваемость держал под неослабным контролем, убеждал и совестил, а чтобы упредить отговорки, снабжал учебниками и тетрадями, в том числе общими, с клеенчатыми, очень тогда ценившимися корочками. И не забывал время от времени напомнить, что мы на девятом, наиболее ответственном витке школьной программы.
Он и на внешний мой вид распространял дружескую заботу, не мирясь с изъянами в виде оторванной пуговицы на пиджаке, или, к примеру, без должного тщания выглаженной рубашки. Хотя на себя в этом плане никогда не тратил ни усилий, ни эмоций.
Как раз с моей школьной экипировкой и связан эпизод, ради которого, собственно говоря, я и посчитал возможным зазвать читателя по ту сторону войны. Отец в это время сильно погрузнел, и к описываемой осени один из двух имевшихся у него костюмов сделался неприлично кургузым. А ткань была добротная и броская — с искрой по светло-серому, со стальным отливом полю. На семейном совете решили перекроить костюм под мои габариты.
При этом никто, включая меня, не рассчитывал на особый успех. Тем неожиданнее и приятней оказался результат: из меня получился франт, необыкновенный франт. По определению Фили, настоящий лондонский dandy, образ которого незадолго перед тем нам довелось разбирать до винтика в сочинении по литературе. Я даже не сразу набрался решимости появиться в этакой обнове в классе.
Надо сказать, парни у нас, в своем большинстве, одевались без изыска, возможностями такими просто не располагали. Но двое щеголей все же имелись. И держались петухами, выпендриваясь и один перед другим, и перед всеми нами. А теперь представьте, как в одно прекрасное утро появляется третий претендент на звание dandy — ему, может быть, и не переплюнуть штатных модников, но зато он из своих, из общей массы. «Принцы» были безоговорочно низвергнуты, класс ликовал: «чернь» отмщена!
Ясное дело, откровеннее всех ликовал Филя. И был готов, что называется, сдувать с моей пиджачной пары пылинки. А на той первой перемене, когда меня обглядывали, общупывали, обсуждали и обшучивали, стоял у локтя, даря участие и поддержку.
Прошло несколько дней. Обычно если кому-то из нас троих приходилось задержаться после уроков, остальные считали долгом подождать. А тут Саша объявил, что записался в секцию гимнастики, у них установочное занятие, и это может протянуться до позднего вечера.
— Топайте без меня, — сказал нам с Филей, — а то буду переживать, что зазря томитесь.
Сибирь шелестела сентябрьской листвой — уже с позолотой, но еще не прихваченной заморозками. Утрами стало бодрить, а днем прогревалось — впору загорать. Это я к тому, что мы обходились пока без верхней одежды, и мне давалась возможность продемонстрировать обнову не одним лишь соклассникам.
Выйдя на улицу, я с напускной небрежностью застегнул пиджак на одну пуговицу, что делало его, как представлялось, особенно элегантным, и, размахивая в такт шагам порыжелым кожаным баульчиком из отцовского, еще фельдшерского реквизита, направился вслед за Филей к нашему персональному лазу в школьной ограде. Трехэтажное каменное здание школы высилось в избяном разливе «частного сектора», переставшего числиться окраиной Анжерки благодаря взявшей на себя эту роль Нахаловке. Нахаловка кособочилась тотчас за оградой, и мы, дабы не давать крюка до калитки, отстегнули в дальнем углу пару штакетин и ныряли точненько в щель-улицу, что вела к больнице.
Прежде, до своего сказочного превращения, я протискивался в пролом, нимало не заботясь, задену или нет плечами занозистые рейки, теперь же, оберегая пиджак, всякий раз снимал его, облачаясь вновь уже за пределами ограды. Естественно, сия процедура, в конце концов, наскучила, и сегодня приготовился было сигануть в дыру при параде. Однако Филя оставался на посту:
— Ать, ать, — осадил ворчливо. — Тише едешь, целее будешь.
Устыдившись, безропотно подчинился заботе друга и, выставив впереди себя пиджак с баульчиком, скрючился в тесном проеме. И не успел еще оставить его за спиной, еще не распрямился до конца, как почувствовал: кто-то тянет из рук ворот пиджака. Вслед за этим чей-то ломкий басок тюкнул по сердцу:
— Годящая хламида. Дай-ка примерить!
Передо мной моталась конским, косо подрезанным хвостом выгоревшая челка, нависшая над роем блеклых, осенней выпечки веснушек. Я онемел от неожиданности и наглости, и, пока приходил в себя, моя рука с баульчиком автоматически втиснула его между коленей и поспешила на помощь пиджаку.
— Ладно жадничать-то, — взметнулась челка, — поносил сам, дай поносить брату.
В горле у меня что-то булькнуло, что-то, похожее на всхлип, это помогло прорваться затору:
— Что ты выдумываешь, какой ты мне брат!
— Ну, пущай племяш, я согласный и на племяша.
Тут потек шов на плече пиджака. И почему-то совершенно бесшумно, без обычного в подобных случаях треска. Искры на расползающейся ткани вспыхивали и тотчас гасли, умирая. Рукав отделился, став достоянием налетчика.
У меня перехватило дыхание, в уши прихлынул шум закипающей крови. И сквозь него пробился из-за спины девчоночий вскрик Фили:
— А-а, — со стоном выплеснул он боль и ярость и всегдашнюю свою бесшабашность. — Н-ну, гад!
Набычившись, ринулся на рыжего, ударил что было силы головою в грудь. Тот пошатнулся, но удержался на ногах. Веснушки полыхнули злым азартом, рыжий, не выпуская добычи, быстро нагнулся, и я увидел у него в руках алый сколок кирпича.
Не только голосом, но и фигурой Филя больше походил на девчонку — узкоплечий, с тонкой шеей, однако в нем таились мужская собранность и поражающая резвость, в острые минуты реакция была мгновенной. Вот и сейчас он стремглав метнулся — нет, не в сторону от угрозы, а навстречу, в ноги противнику и, обхватив их на высоте коленей, рванул на себя, резко подсек. Рыжий вскрикнул и брякнулся навзничь.
Филе мешала стопа учебников и тетрадей, зажатых под мышкой — верный своим принципам, он не обременял себя ни сумкой, ни портфелем, — стопа мешала ему сейчас, сковывала движения. Филя поискал глазами, куда бы ее пристроить, вспомнил про меня: сунул мне эту связку. Заодно сорвал с плеч суконную курташку, кинул на мои руки поверх растерзанного пиджака — превратил меня в живую вешалку, в ходячую камеру хранения.
Оставшись в рубахе, торопливо закатал рукава — вновь изготовился к бою. И управился бы, надо думать, с моим обидчиком, но тому приспела помощь — двое рослых огольцов с кольями наперевес.
В одиночку Филе, я сразу понял, против такого воинства было не выстоять, пришел миг, когда и меня позвала труба. И что-то всколыхнулось в душе, взыграло, что-то обжигающе-молодецкое, до обмирания лихое, всколыхнулось, взыграло, я рванулся в порыве с места, но моему порыву тупо воспротивились и зажатый между коленями баульчик, и пиджак в закаменевших от напряжения пальцах, и Филины учебники под мышкой, и его курточка на руках, воспротивились, не дали сделать и шага, и я остался торчать, жалкий и растерянный, все той же вешалкой у входа в Нахаловку, огородным пугалом возле клубка тел, катающихся в пыли, в золе, в мусоре, и только причитал по-бабьи:
— Филя, они убьют тебя!..
Филе расквасили нос, раскроили бровь, изодрали рубаху, сорвали ботинки, пока ему не удалось вырваться и пуститься вскачь вдоль ограды, огибающей школу. Парни, не потратив на меня даже мимолетного взгляда, понеслись следом.
— Филя, они убьют тебя!..
В это время из пролома показался запыхавшийся Саша, в майке и трусах — примчался прямо с тренировки.
— Цы́ган где?
Я смог только молча мотнуть головой в сторону школы.
— Жди нас в раздевалке, — скомандовал он уже на бегу.
Я никуда не пошел — ноги не шли. А через пару минут появились, только теперь с противоположной стороны, Саша с Филей. Я понял, дали полный круг. Нахаловских не было видно.
— Ты поглядел бы, как эти подонки драпанули от Сашки, — закричал еще издали Филя, размазывая ладошкой юшку под носом, — как горох рассыпались! И надо же, такие кретины: пустились меня догонять всем гамузом, все трое, не хватило ума разделиться и хотя бы одному рвануть навстречу мне, наперерез. Настоящие кретины!
А приблизившись, достал из-за пазухи рукав от моего пиджака.
— Сейчас сразу к нам, попрошу сеструху — пристрочит на машинке, никто ничего и не заметит. Только сам не проговорись дома...
Мое поколение обретало зрелость на сквозном свинцовом ветру. И платой за принадлежность к поколению в девяноста семи случаях из каждых ста была жизнь.
В нашей сплотке первым заплатить по счету выпало Саше. Он таки добился своего — надел гимнастерку с лейтенантскими кубарями в петлицах, окончив на пороге черного июня пехотное училище. И с учебного плаца — на передний край, на минский рубеж. Здесь, на подступах к столице Белоруссии, и принял в ряду тысяч безвестных героев свой жертвенный бой.
Филя сразу после школы спустился в шахту, на уголь: семье не прожить было без его заработка. А там подступил срок призыва, Филю зачислили в погранвойска и отправили на Дальний Восток.
Меня грозовые раскаты застали в промежутке между вторым и третьим курсами Новосибирского института военных инженеров транспорта. Не дожидаясь начала нового учебного года, ушел в группе добровольцев в действующую армию, в лыжные войска.
Наша бригада формировалась в Новосибирске, отсюда перебазировалась в Ярославль. Здесь влилось пополнение — разрозненные остатки одной из частей, что успела пройти испытание фронтом. Одновременно нас вооружили автоматами, обеспечили запасом гранат, снабдили весь состав маскировочными костюмами.
В Ярославле мы узнали, что действовать бригаде предстоит в тылу противника, главным образом ночной порой. Поэтому стали выбираться с наступлением темноты за город, где часами нарабатывали автоматизм в ходьбе на лыжах, когда не видишь, что у тебя под ногами. На удивление, это оказалось совсем не простым делом.
Но вот курортная пауза, как назвал пребывание в Ярославле наш комбат капитан Утемов, подошла к концу, заговорили об отправке. Пока готовились к отъезду, сюда прибыло соединение, отозванное с Дальнего Востока, — оно предназначалось, по слухам, для пополнения частей, которые защищали подступы к Москве. В составе соединения оказался батальон, где нес службу Филя — вестовым при комиссаре батальона. Ему и на военке представилась возможность не лишать себя всегдашней своей потребности — о ком-то заботиться, кого-то опекать. Знать бы тогда, чем это обернется для него!
Повстречались мы в красноармейской столовой — поспособствовал случай, — а потом, само собой, стали думать-придумывать, как теперь не потерять друг друга, пойти на фронт в одной части. Я возьми и роди мысль: дескать, надоумь своего комиссара, чтобы попросился к нам, в наш батальон, на эту же самую комиссарскую должность, поскольку место сейчас пустует.
С этого все и закрутилось. Комиссар, как после рассказывал Филя, ухватился за подсказку, подал, не откладывая, рапорт — и вопрос решился! Без обычных у нас проволочек и согласований. Такие бывают в жизни нежданные-негаданные повороты.
Из Ярославля наш путь лежал на север, в глубь Карелии. Сперва на поезде, потом своим ходом. На заключительном этане, собрав резервы сил и воли, стокилометровым броском прорвались за линию укреплений противника, затаились в лесной глухомани.
На бригаду ложилась часть общей задачи, которая была поставлена перед войсками на этом участке фронта: сорвать коварный замысел Гитлера, замысел, который ставил целью пробиться, не считаясь с потерями, в обход Москвы — через Мурманск, Архангельск, Котлас — к Уралу, перерезать питающие фронт артерии.
С первых дней своего пребывания в тылу врага мы начали добывать разведданные о составе дислоцирующихся частей, определять, какой техникой и какими резервами они располагают, нарушать по возможности коммуникации. Ну, и одновременно, что называется, на ходу, налаживали бивачный быт в шалашах из елового лапника (почти без костров из-за боязни выдать свое местоположение вражеской авиации), отрабатывали совместно с приданной нам летной частью систему снабжения боеприпасами, продуктами, медикаментами, обеспечивали вывоз на большую землю раненых.
Прошло около месяца. С Филей встречались мимоходом, чаше всего по «снабженческим» поводам: разыщет меня, чтобы порадовать парой пачек комиссарских папирос, а то прибежит с фляжкой спирта или плитку шоколада принесет. Трофейным биноклем оснастил. О начальстве своем при этом особо не распространялся, говорил только, что стал комиссар необычно задумчивым — может, переживает за жену, которая, по его рассказам, осталась в оккупированном немцами Смоленске: поехала туда перед началом войны в отпуск к родным и не выбралась.
Так все это у нас и шло. И вдруг — растерянным шумком над вершинами елей, недоуменным шорохом по шалашам: комиссар-де оказался не тем человеком, за кого себя выдавал, пытался перейти на сторону врага, но был в последний момент убит, а порученец, который его сопровождал, задержан и доставлен в штаб бригады.
Наш брат, мелкая сошка, с комиссаром общались мало, не успели еще ни узнать поближе, ни, тем более, привыкнуть к нему, так что при этом известии не испытали чувства большой утраты. Однако сам факт всех нас просто оглушил. А у меня к этому шоку присоединилась гнетущая тревога за Филю. Тревога и боль. И недоумение. И вместе с тем тлела еще надежда, что распространившийся слух — из арсенала провокационных домыслов.
Однако уже на другой день информация в своей основе подтвердилась, а скоро дополнилась и подробностями: комиссар участвовал в ночном штурме одного из вражеских гарнизонов с локальной задачей — полонить «языка». Задачу удалось выполнить в первые же минуты, взвод начал отходить, а комиссар остался с группой прикрытия. К общему облегчению, солдаты гарнизона не сделали попытки преследовать нападавших, и комиссар приказал автоматчикам догонять своих. Сам же посчитал нужным еще задержаться — понаблюдать за растревоженным гнездовьем.
Остался вдвоем с порученцем, сказав бойцам:
— Я родом из этих мест, в лесу ориентируюсь, как у себя дома, так что за нас с Гридневым не волнуйтесь, не затеряемся.
Все последующее излагаю со слов снайпера, которого, заподозрив неладное, притаил неподалеку за пнем-выворотнем старший группы. Наступал рассвет, то зыбкое междучасье, когда новый день еще только начинает вызревать и все окружающее предстает глазам бесконтурно, с размытыми гранями. Снайперу приходилось удерживать себя от желания подняться в рост, чтобы лучше видеть лежавших на снегу людей — маскировочные костюмы совершенно растворяли их в кисейном мареве.
Тянулись томительные минуты. На подступах к укреплениям гарнизона никакого движения не просматривалось, противник не проявлял ожидавшейся активности. Казалось бы, комиссар мог со спокойной совестью покинуть свой НП.
Наконец, он и в самом деле поднялся. Один. Порученец остался на прежнем месте. Комиссар поднялся, перекинулся с порученцем несколькими словами — снайпер, к сожалению, их не расслышал — и показал что-то у себя на боку, откинув полу маскировочной куртки. Потом оглянулся зачем-то на ельник, в котором скрылись наши, сноровисто надел лыжи и пустился сноровистым махом в направлении гарнизона.
Снайпер покинул лежку, подбежал к порученцу.
— Чего это он?
— А ты откуда взялся? — вскинулся тот.
— Да вот, замешкался... Но чего понесло его туда? Головы не жаль?
— Планшетку, говорит, потерял во время штурма, а там важные документы. На боку была, под курткой, а ремешок оборвался.
— Почему же не сказал, когда все тут были?
— Не хотел, мол, чтобы кто-нибудь еще рисковал из-за его промашки жизнью.
— А тебя чего не взял? Вдвоем же быстрее нашли бы.
— Моя задача — прикрыть его, если что.
— Постой, а что это в руках у него? Белеет вроде бы что-то? Не флаг ли?
— Какой флаг, чего ты мелешь! Зачем он ему?
— Что я, слепой!
— Больно зрячий, флаг разглядел в этой темени.
— Точно, белой тряпкой машет. Перебежчик он, твой комиссар, вот что я тебе скажу!
— Больше ты ничего не придумал?
— Уйдет ведь, уйдет, мы спорим тут с тобой, а он и уйдет!
Опустился на колено, поймал щекой настывшее ложе винтовки. Глаз отработанно приник к окуляру оптического прицела.
— Ты с ума сошел!
Порученец кинулся, готовый выбить оружие, но выстрела предотвратить не успел.
Снайпер оказался из своих, батальонный, не из резерва бригады. Я выспросил у него все до слова, заставил восстановить в деталях все случившееся, от первой минуты до последней. Придумывать что-то, присочинять нужды у парня не было.
День спустя информация дополнилась слухами, что пришуршали по лыжне, протянувшейся от нас к штабу бригады: якобы при допросе на Филю стали давить, почему позволил комиссару-изменнику уйти, не застрелил на месте. А Филя будто бы ответил: «Не обучен стрелять по своим».
И настало утро, когда вслед за побудкой проискрила от шалаша к шалашу непривычная в лесной нашей жизни команда, непривычная и тревожная:
— Выходи строиться! Вещмешки, гранаты и лыжи не брать.
Мы уминаем тяжелыми валенками снег, сооружая старинное построение с французским названием — весь наш батальон против одного Фили. Он стоит, придавленный тремя сторонами квадрата, в кругу заиндевелых елей, на берегу безымянного озера, и простуженный майор-особист исполняет для него реквием, сочиненный в военном трибунале бригады. Для него и для нас.
Хриплый голос майора становится на морозном ветру надсадно сиплым. Майор пытается прокашляться, но это мало помогает, он с трудом выталкивает изо рта ледышки слов, сопровождаемых тусклыми сгустками пара.
— ...Учитывая особый характер задач, поставленных командованием Советской Армии перед нашим соединением, мы не вправе иметь в своих рядах людей, подверженных разложению...
«Подверженных-отверженных, — подхватываю я машинально про себя, — отверженных, отверженных...»
Слово вынырнуло случайно, но именно оно становится стержнем, превращается для меня в стержень, на который нанизывается происходящее. Выходит, мой друг стал изгоем? Но за что? В чем это разложение проявилось?
— ...В соответствии с законами военного времени, — пробивается между тем в сознание сиплый голос, — трибунал постановил: приговорить бывшего красноармейца Гриднева Филиппа Сидоровича по статье «За изменнические намерения» к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.
До этой минуты я еще на что-то надеялся, почему-то верилось, да, наивно, совсем по-детски верилось, что мы всего-навсего на спектакле, который разыгрывается с воспитательной целью. И вот — «Обжалованию не подлежит»!
Вытолкнув последние ледышки, майор в очередной раз прочистил кашлем горло, однако ничего больше не сказал. Спрятал в карман полушубка очки, сложил вчетверо серый листок и оглянулся на комбата. Я тоже невольно перевел на него глаза.
Комбат стоял на шаг впереди строя, спиной к центральной шеренге. Наш взвод попал при построении в левое крыло, и я увидел лицо комбата, немолодое уже и сейчас жестко-отчужденное, лишь в профиль, со щеки. Кровь в этот момент отлила от нее, щека сделалась свинцовой, не бледной, а именно свинцовой, и по ней свинцовым жаканом судорожно перекатывался крутой желвак. Вниз — вверх, вниз — вверх...
Я смотрел на комбата, словно завороженный, не в силах оторваться, но на самом-то деле просто-напросто оттягивал под этим предлогом, всячески оттягивал миг, когда надо будет повернуться к Филе и уже не украдкой, как до этого, и не контурно выхватывать из пустой белесости его понурую фигурку, не мельком, не вместе со всеми, а соединиться с ним напрямую, один на один, глаза в глаза. Где было взять для этого мужество?
Я смотрел на комбата, на его жакан, но одновременно в радиусе обзора оставался и майор. Работало, предельно обострившись, боковое зрение. Майору явно хотелось, чтобы после оглашения приговора все дальнейшее взял в свои руки комбат, он с этой мыслью, верно, и оглянулся на него, однако тот не проявил готовности. Тогда майор, решительно буровя снег, подошел к нему сам, протянул листок.
— Привести в исполнение! — просипел угрюмо.
Комбат в ответ проговорил что-то невнятное, что-то пробурчал вполголоса и поспешно убрал руки за спину. Не взял листка. И даже отступил на полшага назад, как бы попятился. Все в нем, я понимал, было сейчас натянуто до предела, до срыва, подобно тетиве, которая вот-вот зазвенит, пустив стрелу. Но он, как видно, знал свой шесток — ограничился молчаливым самоустранением.
Майор, против ожидания, не стал метать молний, произнес без обиды и раздражения:
— Замараться боимся? Кто угодно, только не мы? — и без перехода властно выхрипнул: — Командиры взводов, покинуть строй! Бегом ко мне!
Я был отделенным — командовал первым отделением, а тут ранило, хотя и легко, взводного, и на меня легла его ноша. Так что приказ майора касался, в числе других, и меня. Только я, переступив с ноги на ногу, остался на месте.
— Все в сборе? — спросил майор, выстраивая созванных командиров в цепочку.
Я замер: неужели у комбата недостанет порядочности промолчать? Нет, он и тут не вызвался помочь майору, зато вылез ротный санинструктор Антон Круглов:
— Наша рота неполным составом представлена, — выкрикнул услужливо, — пулеметный взвод сачкует.
И махнул в мою сторону вихлястой, как хвост шавки, рукой. Я непроизвольно втянул голову в плечи, будто это могло спасти от неминучести. В это время кто-то из второй шеренги, пытаясь мне помочь, робко известил майора:
— Младшего лейтенанта нет в строю, он ранен.
Майор переступил нетерпеливо:
— Кто-то же исполняет обязанности! — вновь повернулся к комбату: — Капитан Утемов, прошу хотя бы это обеспечить!
Комбат в очередной раз перекатил из конца в конец жакан, поглядел в нашу сторону. И, наверное, что-то предпринял бы, но я опередил его:
— Не могу я в Гриднева стрелять, — выплеснулось у меня с надрывом, — он мой товарищ, еще со школы!
Майор резко вскинулся, сделал по направлению ко мне несколько быстрых шагов.
— Школьный товарищ? — переспросил, как мне показалось, с ноткой непонятной надежды. — Так что же, на этом основании ты готов оправдать его поведение?
В усталых глазах не было ни гнева, ни осуждения, майор смотрел на меня испытующе, не более того, и неожиданно предложил:
— А не занять ли тебе из солидарности место рядом с ним?
Нет, он не ерничал, он просто давал возможность сделать выбор, но у меня никогда не было той остроты реакции, как у Фили, я замешкался, засуетился душой, и минута Поступка истекла: майор опамятовался, осмыслил, надо думать, свой порыв или пожалел, что поддался чувствам, зашагнув в запале за черту допустимого, опамятовался и пробурчал с какой-то странной опустошенностью:
— Смотри ты, школьное товарищество вспомнил! А этих не признаешь за товарищей? — повел щетинистым подбородком вдоль ряда выстроившихся перед ним командиров. — Не с ними тебе делить судьбу?
Стянул с руки перчатку, подержал ладонь на лбу, провел по небритым щекам, как бы понуждая себя собраться, и вдруг требовательно ткнул пальцем, показывая, где мне надлежит встать, превратившись в недостающее звено откованной им цепочки «палачей». И отвернулся, уверенный, что не посмею ослушаться. И я, обдирая душу о колючки совести, с болью и ненавистью к себе, пряча глаза — от Фили, от всего нашего carré, — с покорностью раба проследовал на указанное место.
Майор глянул исподлобья и отошел в сторону — встал сбоку от цепочки, оставив нас лицом к липу с осужденным.
— Приготовились! — распорядился, вскинув руку с перчаткой в кулаке.
Цепочка, подчиняясь, взяла на изготовку автоматы. Я тоже поднял свой ППШ[9].
Наступил момент, самый, может быть, трудный во всей моей жизни, когда невозможно стало больше оттягивать, уводя глаза в сторону от Фили: я собрал силы и посмотрел, наконец, на него. Посмотрел и тотчас со стыдливым чувством облегчения проглотил застрявший в горле ком: Филя не видел меня. Его отрешенный и до неправдоподобности спокойный взгляд был устремлен к нам за спину, поверх наших голов. Я невольно обернулся, но там, за нами, выше нас ничего не было, одни ели. Вечно юные макушки елей, прихваченные ранней проседью.
— По изменнику Родины, — вонзился в душу хриплый возглас, — очередью... пли!
Автоматы взлаяли один к одному, взлаяли и одновременно умолкли. Взлаяли и умолкли. А Филя остался стоять.
Филя остался стоять, по-прежнему отрешенно глядя поверх наших голов, только шапка, выскользнув из задубелых пальцев, распласталась у ног — раскинула суконные, сразу омертвевшие крылья на первозданном, ночного помола снегу.
— Саботаж? — повернулся к нам майор, и в глазах у него я опять не увидел ни гнева, ни осуждения. — Черная работа не для белых рук?
Не знаю, как дальше развивались бы события, не раздайся в эту минуту угодливый выкрик:
— Разрешите обратиться, товарищ командир!
Я узнал по голосу нашего службиста-санинструктора. Майор в ответ молча взмахнул рукой.
— Готов привести в исполнение! — истерично проверещал санинструктор. — Изменников жалеть — победы не видать!
И праведник Круглов срезал автоматной очередью Филю.
Филя под ударами пуль сначала почему-то подался вперед, даже, показалось мне, выбросил для шага правую ногу, потом резко откинулся навзничь и тут же исчез из глаз. На виду остался окоченелым рябчиком серый взгорбок шапки.
Оказалось, Филю поставили на краю ямины-могилы, загодя выдолбленной в затверделой земле. Ночная метель припорошила ямину и выброшенный наверх грунт — эту насыпь я и принял издали за береговой уступ.
Майор проявил неожиданную человечность — позволил предать тело друга земле. Когда я спустился в ямину, чтобы надеть на Филю шапку, и приподнял сникшую голову, услыхал, как кто-то шепчет сквозь всхлипы: «Филя, ты же весь белый!.. Совсем белый!.. Совсем не Цы́ган, Филя!..»
Потом я долго рыхлил саперной лопаткой успевшие смерзнуться комья суглинка, сбрасывал их, отводя глаза, в могилу и все оглядывался мысленно на тот обжигающий миг, когда майор предложил занять место рядом с Филей.
Почему, ну почему я не ухватился за эту соломинку! Кто знает, казнил я себя, встань в ту минуту подле Фили, бок о бок с ним, наберись мужества разделить его участь — прояви готовность к этому, тем самым как бы поручившись за него, кто знает, может, соломинка обратилась бы в ниточку надежды? Вдруг майор остановился бы? Не приказал же бы он, в самом деле, расстрелять нас обоих!
И в какой-то момент шевельнулась под сердцем, стала вызревать гнетущая догадка: а что, если майору и нужен был этот мой шаг? Нужен был повод, чтобы — нет, не перечеркнуть приговор, на такое его власти не хватило бы, — отложить исполнение? Перенести? А там, смотришь, трибунал вернулся бы к этой истории, рассмотрел все по новой, уже без спешки и запальчивости...
Комбат не дал зазвенеть тетиве — его пригнула служебная дисциплина. А что остановило меня? На этот раз не мешали, не удерживали ни пиджак в закаменелых пальцах, ни Филины учебники под мышкой, ни порыжелый баульчик между коленями...
На фронте ко всему привыкаешь, со всем сживаешься, в том числе с постоянным ожиданием собственной гибели. Не ты первый, не ты последний, от Судьбы не уйдешь. И уцелев после очередного боя, принимаешь это без особых эмоций, как игру случая, который подарил тебе еще один день. В следующий раз может и не подарить. Но когда уходят в небытие друзья, сердце, проводив их, подолгу не в силах вернуться на место, сосущая пустота в груди лишает фронтовые будни последних красок.
Смерть Фили отозвалась не только болью, рядом с ней поселилась тень упущенного шанса: вдруг Филю удалось бы спасти? Стала преследовать навязчивая идея — повстречаться с тем майором. Один лишь он мог все расставить по местам. Но как было на него выйти?
Весь наличный состав батальона квартировал, как уже упоминалось, в шалашах из елового лапника. Для штаба же выдолбили землянку. И соорудили там печурку, которую разрешалось протапливать с наступлением темноты. Чтобы не выдать нас дымом. Но странное дело, этот самый дым почему-то чаще всего шел не в трубу, а в дверцу, стелясь сизым маревом над земляным полом на высоте полуметра. Чтобы не изойти слезами и кашлем, обитателям не оставалось ничего другого, как усаживаться на корточки или ложиться на пол.
В такой вынужденной позе — ничком над картой-двухверсткой, расстеленной на полу, я и застал капитана Утемова. Поневоле и самому пришлось улечься рядом.
— Что у тебя, Абросимов? — поднял он глаза от карты.
— Мне бы в штабе бригады побывать...
Давясь наползавшим от печки дымом, принялся торопливо громоздить заранее приготовленные слова. Комбат не перебивал. Перевалившись на бок, он вытянул из кармана кисет с табаком, принялся сосредоточенно мастерить «козьи ножки». Наконец, одну сунул в рот, вторую протянул мне.
— Давай подымим, — усмехнулся, скосив глаза на колыхавшуюся над нами пелену. — А то здесь еще мало этого добра.
Он был в довоенной жизни школьным учителем, наш комбат, и нередко, общаясь с нами, командир в нем уступал место классному руководителю. В такие минуты от него исходило прямо-таки домашнее тепло. Только сейчас я не позволил себе расслабиться, мне показалось, он намерен увести разговор в сторону.
— Товарищ капитан, у меня...
Комбат не дал продолжить:
— Я все понял, Абросимов, все, все понял, но... Короче, на майора нам с тобой уже не выйти, — потер ладонью наспех побритый подбородок, перекатил жаканы. — Нет больше майора. Погиб майор.
...Над лесным массивом, где обосновался штаб бригады, пролетал, возвращаясь на свой аэродром, вражеский разведчик. И, надо полагать, чего-то такое углядел среди елей: ни с того, ни с сего заложил вираж, сделал круг, пошел на второй. Наши зенитчики забоялись промолчать: что, если этот доглядчик наведет на расположение штаба стаю бомбардировщиков? И ударили. И сбили. А когда самолет загорелся, в небе растопырились два парашюта.
Вражеские летчики сдались без сопротивления. Их разоружили и отвели, за неимением другого помещения, в подобную нашей землянку. А в землянке на ту беду отдыхал после ночной операции майор Сапегин. Будить пожалели, рассудив, что ввести его в курс дела можно будет и потом, когда проспится.
Приставили, само собой, часового. Тот поскучал какое-то время в душной норе, а после решил: если пленники надумают совершить побег, сделать это можно только через лаз; значит, вовсе не обязательно нести караул здесь, он сможет выполнить возложенную на него задачу, находясь там, у входа. И выбрался наверх.
Дальше шли догадки, опирающиеся на логику и на ту картину, какая предстала глазам часового в последние секунды трагедии. По-видимому, пленники, ободренные отсутствием часового, начали обсуждать свое положение, и этот говор разбудил в какой-то момент майора. Открыв глаза и увидев людей в чужой форме, он пришел к мысли, можно предположить, что за время его сна штаб подвергся нападению. Ну, а так как всем в бригаде, включая и командный состав, вменялось держать оружие и гранаты всегда при себе, майор нащупал, как видно, под подушкой лимонку и, вскочив, вырвал предохранительную чеку.
Часового наверху заставили очнуться истошные вопли пленников. Он распахнул дверку и увидел в полумраке, что те забились в дальний угол землянки, а над ними высится со вскинутой рукой всклокоченный майор.
— Товарищ майор, это пленные летчики, — попытался предотвратить несчастье часовой, — товарищ майор...
Майор не услышал.
— Чем в плен к вам идти, — выкрикнул напоследок, — так лучше вместе на тот свет!
Взрыв разметал землянку, уцелел лишь часовой.
— Такое вот дьявольское стечение обстоятельств, — подытожил комбат. — По-глупому погиб человек, без пользы делу.
— Главное, не смалодушничал, — возразил я, испытывая непонятное самому чувство зависти к майору.
Комбат посмотрел на меня изучающе, свернул карту и позвал:
— Айда наверх, а то тут совсем дышать стало нечем.
А когда выбрались из логовища под холодную кипень Млечного Пути, вскинул к звездам продымленную голову, сделал несколько глотков морозного воздуха, сказал:
— Не мучай ты себя, нет на тебе вины за смерть друга, — положил мне на плечо учительскую жалостливую ладонь. — На сто процентов уверен: твое заступничество ничего не дало бы.
— А может, майор...
— Ну, чего мог майор? Разве что посочувствовать. Гриднев был обречен.
— Но это же несправедливо, жестоко!
— Жестоко, да, но что поделать? Время такое, такие законы. — Потискал мне плечо, добавил: — Я думаю, тут лег на чашу весов еще и воспитательный момент. Так сказать, в назидание слабым.
Прощаясь, не откозырял, как обычно, а протянул руку, стиснул ободряюще мои удрученные пальцы.
— Отпусти пружину, не майся!
Я смирился тогда, принял как данность: время такое, такие законы. И не затаил зла на Родину, которая позволила себе опуститься до инквизиторской изощренности, лишив жизни одного из своих сыновей «за намерения».
И уговорил себя: не майся!
Уговорить удалось. Осталось простить.
...По цепи передали приказ комбата: «Снайпера не трогать!»
Приказы в армии не обсуждаются. Тем более — на фронте. И насчет этого тоже никто митинга не устраивал. Но — недоумевали.
Чертов этот снайпер прямо-таки парализовал всех. Головы не поднять. Из окопа в окоп поверху не перебраться. Самым бесшабашным про ходы сообщения вспомнить пришлось.
Целый батальон на мушке оказался. Весь передний край на участке утемовского батальона.
Да и в ближнем тылу все сковал. Кухню полевую выцелил. Сперва лошадь уронил, а после и ездового. Оставил бойцов без завтрака.
Обосновался вражеский снайпер в подбитом танке. На нейтральной полосе.
Танк этот вынесло на нейтралку накануне. Под вечер уже, когда спала жара — по холодку моторы отдают максимум мощности. Он шел у немцев головным, вырвавшись на острие атакующего ромба, а здесь, на самом взлете, его срезала «катюша».
Ромб тут же и поломался. Танки, взметывая гусеницами перекаленный степной суглинок, круто развернулись и, запарывая моторы, ринулись вспять. Верно, убоялись повторного залпа.
Ну, а головной так и остался на ничейном взгорке. Обгоревшее чудище, лоснящееся от жирной копоти, сквозь которую едва проступали чванливые тевтонские кресты.
Ждали, уволокет его немец, как стемнеет, а он, видишь ты, придумал оборудовать в нем гнездовище для снайпера. Тот и принялся жалить утемовцев с первыми проблесками утра.
Сразу-то и не поняли, откуда бьет, а когда он все же обнаружил себя, в батальоне начали судить-рядить, как его побыстрее выкурить.
В окопах у Парюгина обсуждение не затянулось, к предстоящей операции тут подошли с учетом возможностей. С трезвой оценкой реальных возможностей. Поэтому и план, одобренный всем взводом, был хотя и рискованным, зато простым и доступным: подобраться к танку со связкой гранат.
Идею подал Костя Пахомов, из обстрелянных. И вызвался пойти, хотя все знали: парень мается грудью. Застудился прошедшей зимой в Карелии, где мотался по тылам противника в составе лыжной бригады.
Может, потому и вызвался, что видел: все трудное ребята постоянно берут на себя. Оберегают его.
— Ухайдакать фашиста мы не ухайдакаем, броня предохранит, — рассуждал он сейчас, подкашливая и слюнявя синюшными губами самокрутку. — Зато, между прочим, оглушим как надо. Часа два очухиваться будет. Тут его и выудить из танка.
И добавил, обращаясь к Парюгину:
— Кого в напарники определишь, сержант?
Парюгин вместо ответа показал глазами на кисет у Кости в руках:
— Опять?
— Я же не для себя — для ребят кручу, а то заскучают: ни жратвы, ни курева... А хочешь, тебе подарю? Чтоб не тратил на это свое командирское время.
— Не балабонь.
— Есть не балабонить!
Парюгин усмехнулся, позвал:
— Радченко, ты где у нас? Что-то давно не слышу звона-перезвона.
— Здесь я, товарищ командир, — донеслось из дальней ячейки, — на левом фланге. В двадцати двух с четвертью метрах от вашей особы.
Ловкий и быстрый на ногу, рядовой Сергей Радченко как-то незаметно стал человеком, в котором нуждался весь взвод; он мог выступить, когда требовалось, в роли запевалы и заводилы, связного и санитара, а его вещевой мешок не раз приходил на выручку бойцам в нужное время и в нужном месте.
В данный момент Сергей был занят тем, что, пристроившись на дне окопа, деловито полосовал одну из собственных обмоток.
— Какие задачи решаем, Радченко?
— Стратегические, товарищ командир: готовлю «перевязочный материал» для гранат под снайпера.
— Правильная стратегия, парой связок запастись надо... А что, Радченко, нет ли у нас в запасе лишней пилотки? Какой-никакой, самой завалящей?
Сергей не успел ответить — его опередил Костя: предложил, стягивая с головы засаленный, выгоревший добела «пирожок»:
— Возьми вот, старее не найдешь.
— Чудак ты, Костя, мне же не просто старая, мне лишняя нужна, из запаса. Этак я и своей мог воспользоваться.
— Как знаешь, было бы предложено, — пробурчал Костя. — Может, скажешь, чего удумал?
Парюгин мотнул головой в сторону танка:
— Черта этого как-то бы перехитрить.
Тем временем Сергей, закрепив на голени оставшуюся часть обмотки, прикочевал к ним в ячейку: в руках — автомат, на одном плече — шинель в скатке, на втором — тяжело вдавившаяся лямка крутобокого вещмешка. Сбросив его на дно окопа, произнес тоном фокусника:
— Внимание: распускаем шнурок, раскрываем горловину — и...
И вынул новенькую, будто сегодня со склада, пилотку.
— Старья в запасе не держим, — вздохнул дурашливо.
Парюгин кинул взгляд на голову Сергея.
— Поменяй. Эту — на себя, а ношеной, раз такое дело, пожертвуем.
Взял старую пилотку, пристроил на палку, начал медленно поднимать над бруствером. Сергей, уразумев, для какой цели потребовался его испытанный временем головной убор, спохватился:
— Погодите, товарищ командир, не надо жертвовать, я сейчас...
Метнулся по ходу сообщения к ближней нише, извлек каску. Трофейную. Простреленную, потравленную ржавчиной, но сохранившую форму.
— Вот, пусть немец в свою палит. А пилотка... В ней же, посмотрите, еще пот мой не высох. Мысли мои, можно сказать, не выветрились.
— Убедил, — улыбнулся Парюгин. — Действительно, чего ради подставлять под пули твои мысли?
— Особенно если учесть, что они у него бессмертные. Хо-хо!
Это спикировал на Сергея вывернувшийся с противоположной стороны из траншеи ротный санинструктор Антон Круглов. Сергей не задержался с ответом:
— Спасибо за высокую оценку моих мыслей, товарищ военмедик. Жаль, не могу сказать того же о ваших, которые подыхают, еще не народившись.
Парюгин знал, в роте недолюбливают санинструктора. И знал, чем он раздражает парней: постоянным стремлением подчеркнуть свою принадлежность к командному составу. Костя, например, не упускал случая посмеяться над портупеей, с которой тот не расставался, хотя по рангу она ему и не полагалась.
Между тем санинструктор, подобно Косте и Сергею, был из числа тех, немногих уже теперь у них в роте ветеранов, с кем Парюгину выпало «мотать на кулак сопли» в карельских снегах. Одно это, считал Парюгин, перевешивало все изъяны поведения. Тем более, что в главном — в своем прямом деле — Круглов показал себя на уровне. И в Карелии, и здесь, под Сталинградом.
Санинструктор бережно опустил на землю медицинскую сумку, спросил, нет ли в нем какой нужды. Парюгин кивнул на Костю:
— Для Пахомова вот нашел бы чего, кашель стал его донимать. А в остальном, — поглядел на серое, низко нависшее небо, — в остальном бог пока на нашей стороне: сам видишь, немцу крылья подрезал, со вчерашнего дня налетов нет.
— Бог небом командует, — санинструктор полез в сумку за порошками для Кости, — а есть еще наземные средства поражения.
— От пули народ в нашем взводе заговоренный.
— Снайпер тоже об этом знает?
— По идее, должен бы знать, но можно и проверить. Сейчас, пожалуй, и займемся этим вопросом.
Парюгин протянул палку Сергею:
— Давай, Радченко, действуй! — И добавил, поднимая палец: — Но без нахальства.
Сергей вздел на палку немецкий трофей, посунул кверху — так, чтобы каска выступала над бруствером. Покрутил влево, вправо, вроде бы «осматривая» местность.
Прошли считанные секунды, и: ти-у-чак!
От удара пули каска крутнулась на палке и, сорвавшись, плюхнулась на дно окопа. Сергей проворно подобрал, принялся вертеть в руках, демонстрируя пулевые отверстия: с копеечную монету на входе, и во много раз больше, с покореженными, рваными закраинами — на противоположной стороне.
— Разрывными бьет, — определил санинструктор; подошел, потрогал пальцем зазубрины, поежился: — Под такую подставься, полкотелка снесет.
Костя, тоже поежившись, проговорил с угрюмой усмешкой:
— Напишу богу заявление: если суждено погибнуть, сделай, мол, так, чтобы сразила обыкновенная пуля.
— Пиши, передам, — не замедлил предложить свои услуги Сергей, — у меня с ним прямая связь.
Парюгин вновь поднял палец: к делу!
— Повторим, — кивнул Сергею.
Сергей выставил мишень над бруствером, покрутил, как и перед этим, из стороны в сторону. Пуля не заставила себя долго ждать. И снова от ее удара трофей оказался на земле.
— Повторим.
Опять Сергей проделал все в установившейся последовательности. Подождали. Снайпер молчал. Подождали еще — нет, никакой реакции.
— Смотри ты, как скоро мы отладили взаимопонимание, — усмехнулся Парюгин. — Если так, рискнем теперь лоб подставить.
Придвинул к стенке окопа ящик из-под гранат, достал из футляра бинокль — подарок отца к вступительным экзаменам в институт, поправил пилотку и, крякнув, поставил на ящик ногу.
Костя крутнул головой, произнес тоскливо:
— А мне чегой-то боязно.
— Мне самому боязно, — вздохнул Парюгин. — Только не полезешь к танку вслепую, нужна рекогносцировка. Хотя бы самая общая.
Все же Костя остановил его:
— Нет, это не дело!
Повернулся к санинструктору, который все еще оставался с ними, ухватил за ремень портупеи, точно боялся, как бы тот не сбежал:
— За порошки спасибо, комсостав, теперь выручай каской. Во время последней бомбежки видел ее на твоем, извиняюсь, шарабане. Где она? Не в сумке, случаем?
Санинструктор молчал, смешавшись.
— Ну, ну, не жмитесь, товарищ военмедик, — поддержал Сергей. — Командир жизнью рискует.
— Да разве я — что? — Круглов суетливо полез на дно сумки, под бинты и вату. — Вот! Пожалуйста! Какой разговор!
Каска хранилась в вощеной бумаге и блестела, словно смазанная. А может, заботливый хозяин и впрямь помазал чем, заслоняя от ржави.
Он сам нахлобучил каску на голову Парюгину и хохотнул, довольный собой.
Парюгин поправил ее, приподняв со лба, ступил на ящик. Не в рост — на корточки. Помедлив, начал распрямляться. Без рывков, размеренно. Следя, как сантиметр за сантиметром уползает книзу глинистая стенка.
Наконец открылся сумрачный горизонт. На сером фоне набрякшего неба глаза тотчас ухватили знакомые контуры танка. Однако увидев его, Парюгин непроизвольно смежил веки. И постоял так — с захолодевшей спиной, пытаясь заставить себя не отсчитывать секунду за секундой в ожидании выстрела.
Снайпер молчал. Выходит, удалось внушить ему, что с ним затеяли игру. Не более того. На этом и строился расчет.
Снайпер молчал. Спина стала оттаивать. Парюгин перевел дыхание и, стараясь не делать резких движений, подтянул за ремешок бинокль, приставил к глазам. Мощная оптика не просто приблизила черную махину, а как бы обозначила в натуральную величину.
От знобкой близости затаившейся под броней смерти опять стянуло спину, но он не позволил себе разглядывать танк, а тем более отыскивать бойницу — переключился на обследование подходов.
Собственно говоря, предложенное Костей решение подсказывалось особенностями местности на занимаемом взводом рубеже. Здесь линию фронта пересекала наискось незаметная со стороны лощинка — она протягивалась узким языком довольно далеко на нейтралку, кончаясь крутой загогулиной метрах в семидесяти от танка. Правее танка.
Степь в этом месте поросла высокой, в метр, полынью. Ветвистой, что твой кустарник. И достаточно густой — такая обычно обитает на залежах.
Правда, перед самыми окопами от нее остались расхристанные сиротинки, но по всей лощине, а главное, вокруг танка заросли уцелели. И обещали послужить неплохим прикрытием.
Цепко фиксируя все это сейчас в памяти, Парюгин не вникал в разговор у себя за спиной, а когда, наконец, сполз с бруствера и, сняв каску, поспешно сел на ящик, чтобы скрыть противную дрожь в коленях, ему преподнесли сюрприз:
— Приказ комбата, Парюгин, — сообщил санинструктор, забирая каску, — снайпера не трогать!
— Ах ты, черная немочь! — непроизвольно вырвалось у Парюгина. — Выходит, зря лоб подставлял!
— По цепи передали, — подтвердил Костя.
Парюгин отряхнул с груди, с рукавов гимнастерки налипшую глину, поднял глаза на Костю:
— Что еще передали?
Костя пожал плечами:
— Только про снайпера. Дескать, впредь до особого распоряжения.
Парюгин, осмысливая услышанное, все продолжал смотреть на Костю. Костя тем временем сноровисто скрутил цигарку, предложил Парюгину:
— На, покури. И не бери в голову. Дойдет до дела, про нас не забудут.
— Не в том суть, забудут — не забудут, — Парюгин прикурил, затянулся злым дымом, сплюнул под ноги. — Страшатся бесполезных потерь, поскольку, мол, к снайперу скрытно не подобраться...
— Ждут ночи? — предположил Костя.
Санинструктор, вновь упрятав каску, демонстративно сморщил нос и отогнал от себя облачко дыма; он не курил и не скрывал своего отвращения к табаку.
— И правильно делают, если ждут ночи, — сказал рассудительно, — мне меньше работы.
Сергей, с комфортом устроившийся на своем объемистом вещмешке, негодующе хмыкнул, зачастил в своей обычной манере:
— Ха, ему меньше работы! Как будто немец без головы, как будто совсем чокнутый: поскупится на осветительные ракеты. Да он ночью вдвое, втрое будет настороже...
Парюгин молча курил и все так же сплевывал под ноги, заставляя себя расслабиться, спокойно все обдумать. Расслабиться — и обдумать. Выстроить логическую цепочку, с какой можно будет пойти к Утемову.
Курил, поставив локти на колени, подперев кулаками скулы, курил, сплевывал голодную слюну и совсем не к месту и не ко времени вспоминал, как, бывало, сиживал вечерами его дед — у себя на завалинке, в далеком Прибайкалье: уброженные ноги — в развал, локти — на колени, натруженные кулаки — под щетинистые скулы, и, окутавшись махорочным маревом, задумчиво циркает сквозь прокуренные зубы бесцветную стариковскую слюнцу...
А стоило вспомнить деда, проступала сквозь махорочное марево и бабушка, в ушах начинал журчать ее непереносимо ласковый говорок: «Мужики, айда-те, похлебайте холодненькой простакиши, из погребу только што, слоится ажник вся...»
— Он к ночи черт те что навыкобенивает, — продолжал негодовать Сергей. — Наизнанку вывернется, чтобы своего снайперину обезопасить и охранить...
Парюгин слушал и не слышал, все эти доводы не были откровением, приходили и самому на ум, куда более важным представлялось другое: а ну, как немец решится атаковать?
«Опасно это — ночи ждать, — доказывал он мысленно комбату, — вздумай немец сейчас наскочить, мы окажемся в проигрышном положении: снайпер быстренько засечет все наши пулеметные точки. Да и минометчики слепыми останутся: попробуй, скорректируй огонь под дулом снайперской винтовки...»
Посмотрел опять на Костю, поймал затуманенный взгляд, провожающий струю дыма, покачал головой и, бросив окурок под ноги, вдавил его каблуком в глину.
— Поди, ждал: оставлю «сороковку»? Зря ждал. Я тебе не враг. Докуривать еще вреднее, чем курить, в окурке самый никотин.
С силой потер ладонью небритые щеки, перевел глаза на Сергея, оседлавшего вещмешок. Сергей тотчас поднялся:
— Вас понял, товарищ командир: сходить в роту, разведать, как и почему...
— Не сходить, Радченко, не сходить — сбегать. Одна нога здесь, другая там. И не в роту — в батальон. И не разведать, а доложить, лично комбату Утемову доложить, что на участке нашего взвода местность позволяет скрытно приблизиться к танку, а значит, и уничтожить снайпера. Скрыт-но. Все понятно?
— Как на уроке арифметики. Разрешите выполнять?
Лихо крутнулся на одной ноге, готовясь метнуться в траншею, но вдруг притормозил, склонился над мешком, начал выгребать содержимое.
— Кончай прохлаждаться, — кинул Косте. — Вот тебе гранаты, сейчас найду, чем связывать, займешься делом.
— Займусь, — отозвался Костя. — А ты не посчитай за труд: передай привет Утемычу. От нас от всех.
Санинструктор вставил, хохотнув:
— Он будет ужасно растроган: как же, весточка от боевых соратников!
Костя поглядел на него с недоумением.
— Между прочим, если уж на то пошло, Утемыч и Серегу, и меня, и сержанта вот во все ночные рейды в Карелии с собой брал. Вместе хлебнули горячего до слез. И когда еще взводным у нас был, и после, когда его на роту поставили.
— Будто я в них не участвовал, в тех рейдах. Пусть не во всех, но...
— Чего тогда ехидничать?! — вмешался Сергей. — Комбат и сейчас увидит где, обязательно спросит: как, дескать, вы все там?..
Парюгин остановил его, подняв, как обычно, палец:
— Боец Радченко, вам какая задача была поставлена?
— Все, меня здесь уже нет!
Санинструктор тоже не стал задерживаться: подхватил сумку, привычно сгорбился, позабыв, что траншея прокопана в полный рост, и потрусил прочь. Костя, провожая взглядом обтянутую ремнями спину, пробормотал:
— Дело свое знает, а какой-то...
И вдруг встопорщился, словно ожидая, что Парюгин станет того защищать:
— Нет, ты с ним в разведку пошел бы? Не в группе, нет, а вдвоем? То-то и оно! А это, я считаю, в человеке главное. Во всяком разе, на войне.
Парюгин ничего не ответил ему, да Костя, было видно, и не ждал ответа. Он кинул на дно окопа свою скатку, поверх — скатку Сергея, уселся на них, блаженно вытянув ноги, и придвинул к себе часть оставленных Сергеем гранат.
Парюгин тоже начал мастерить связку для броска под танк.
Скоро гранаты были готовы, осталось дождаться Сергея с разрешением от начальства на проведение операции. Дождались, однако, не Сергея, а приказа, переданного по цепи: «Третья рота, второй взвод: комвзвода Парюгин — в штаб батальона!»
Костя расценил это однозначно:
— Вот так, сержант, план-то мой, видать, в жилу. Сейчас детали с тобой обсудят — и айда!
Парюгин углядел в этом вызове другое:
— Ждут, представлю подробный план местности? А я ведь все мельком, в общих чертах схватил. Когда тут на виду у снайпера подробности разглядывать?
— Так и доложишь. Чего ты? Не лезть же снова на бруствер, судьбу по два раза не испытывают.
Пока судили-рядили, из хода сообщения выметнулся Сергей, с разбега зачастил:
— Значит, докладываю по порядку: пункт «а»...
— Меня комбат вызывает, — перебил Парюгин.
— Знаю, товарищ командир...
— План местности нужен? Или еще зачем?
— Не знаю, товарищ командир...
— По крайней мере, честно. А спросить, конечно, было нельзя. Или ума не хватило?
— Может, у кого и не хватило: там никто даже и не заикнулся, что вы нужны.
— Совсем интересно! Все же вызывают меня или нет?
— Вызывают, товарищ командир...
Выяснилось:
а). Когда Сергей покидал штабной блиндаж, про Парюгина — про то, чтобы вызвать его, — действительно не было сказано ни слова, сообщение о вызове, переданное «по окопному радио», настигло (и обогнало) Сергея уже на пути в свое расположение.
б). Комбата Утемова скрутила ночью боль в боку, утром, когда стало совсем невмоготу, он дал согласие отправиться в медсанбат; за него остался командир первой роты лейтенант Красников.
в). Приказ насчет снайпера прежний: не трогать! Ни под каким видом! Ни боже мой! Ни, ни, ни!
Парюгин спросил:
— Кому докладывал наши соображения, Радченко?
— Ха, кому может доложить рядовой боец! Не того полета птица, чтоб пустили выше порученца. Тем более Утемыча нет.
— Так. Понятно. Инициативы — ноль...
— И результат — ноль, — вставил Костя. — Действовал на уровне «не того полета птицы» — мокрой курицы.
— Посмотрел бы на тебя, как стал бы там кукарекать! — ощетинился Сергей.
Парюгин поднял палец:
— Подвели черту. Радченко, предупредишь Качугу: я в батальоне, действовать по обстановке.
Утемов оценил ход противника по достоинству. Нечего было сказать, ловко тот использовал ситуацию с танком. И ответить надлежало так, чтобы не просто нейтрализовать хитрость, а повернуть ее против него же.
Решение пришло такое: нокаутировать чужого снайпера, а на его место посадить в танк своего. И оберегать потом всеми наличными силами.
Опасаясь, как бы в ротах не проявили инициативы — не полезли к танку раньше времени, отдал приказ не рыпаться, а сам связался со штабом полка: попросить, чтобы выделили снайпера.
Вышел на начальника штаба. Тот одобрил идею, пообещал помощь в ее реализации, а в конце разговора спросил:
— Чего смурый такой, комбат? Не занедужил, часом?
Утемову пришлось открыться:
— Совестно сказать, товарищ майор, на фронте — и привязалась какая-то ерундовина: бок чего-то прихватывает. Временами — в глазах темно.
Майору, знал Утемов, было за пятьдесят. Тот вздохнул, посоветовал:
— Какие вы все, однако, фанфароны, молодежь... — и неожиданно рявкнул: — Тебе — что, оставить за себя некого? Немедленно в медсанбат! Чтоб через пять минут тебя на передовой не было! Ты фронту здоровый нужен...
И вот Утемов лежал теперь на соломе, застилавшей дно глубокой повозки, отирал после очередного приступа холодный пот со лба и вяло вслушивался в перебранку, в которой участвовали два голоса: знакомый и просительный — его ординарца Коли Клушина, незнакомый и неподступный — похоже, совсем молодой девчушки. Утемову мешал увидеть ее высокий борт, но она почему-то представлялась ему востроносой и тонкобровой, с распущенными, выгоревшими на солнце волосами.
— Чем мы виноваты, что наш медбатальон два дня как разбомбили? — говорил Коля. — Все утро по степи мотаемся. Хорошо, фрицы сегодня не летают.
— Не знаю, не знаю, — цедила в ответ девушка. — Надо было выяснить, куда ваши перебазировались. А мы просто не в состоянии обслуживать другие части, со своими ранеными по двадцать часов от столов не отходим.
— Свои, чужие... Будто мы из-за линии фронта.
— К чему это — играть словами? Я же сказала: по двадцать часов работаем. К тому же у тебя... у твоего комбата даже и не ранение.
— Помирать теперь ему, как собаке какой?
— Тянуть не надо было. Дотянут всегда до последнего, потом — «Караул, помогите!»
Утемов, злясь на дребезжащую слабость во всем теле, с трудом приподнялся на локоть, но борт повозки все равно оставался выше линии глаз. Ничего не увидев, позвал слабым голосом:
— Клуша...
Вместо ординарца из-за борта появилось девичье лицо — действительно востроносое и тонкобровое, лишь волосы не были распущены, их прикрывала медицинская косынка. Девушка вгляделась в него, бровки дрогнули, изломились, она разом пострашнела и сказала с упреком:
— Знала, нельзя мне на вас смотреть — жалость проснется... Где болит? Тут? Ну-ну, будьте мужчиной, всего-то ничего — аппендицит. Точно вам говорю. Вот доктор обрадуется: за все время — первая довоенная операция.
...Хирург встретил теми же словами:
— Будь мужчиной, комбат...
После этого сообщил:
— Ничего обезболивающего нет, весь резерв исчерпан. Единственно, могу храбрости для предложить глоток спирта.
Утемов отрицательно покачал головой, сделал попытку улыбнуться — ободрить врача улыбкой, не смог, пообещал:
— Буду мужчиной.
Не стонал, только вскоре после начала операции, боясь искрошить зубы, попросил у сестры какую-нибудь тряпку. Она отмотала кусок бинта, засунула ему в рот.
Сквозь боль услышал, как ругнулся хирург:
— Ах ты, черная немочь, так и думал: гнойный!
— Черная немочь? — невнятно вытолкнул из-под бинта Утемов. — Откуда это у вас, доктор?
Хирург, не поднимая головы, окликнул сестру:
— Чего он, Лида?
— Бредит, чего же еще! — определила та. — Может, правда, спирта ему, Никита Дмитрич?
— Заканчиваю уже. Повязку наложим, нальешь.
Боль утратила четкие контуры, стала подниматься к груди, расползлась по телу. Утемов чувствовал невероятную усталость. Одолевая ее, заставил себя сосредоточиться на хирурге: смуглое лицо с крутым лбом, языками залысин, тучами бровей показалось до странного знакомым.
«Черная немочь... — повторил про себя. — Откуда же это у вас, доктор?»
Память, оттесняя боль, вызвездила зимний солнечный день в Карелии, первый их день в закордонье, когда они, с боем прорвавшись через линию фронта, устроили в густом ельнике привал; Утемов обходил расположившихся под деревьями бойцов своего взвода и внезапно услышал, как один из отделенных командиров принялся снимать стружку с незадачливого бойца, потерявшего в горячке боя вещмешок: «Ах ты, черная немочь!..»
Утемов спросил после у сержанта, что означает странное присловье. Тот, смущаясь, пояснил: этак, бывает, на родине у него, в Прибайкалье, отношения выясняют. «Как, к примеру: ах ты, холера!»
Боль опять вернулась, объединилась с усталостью, и Утемов понял: еще немного — и ухнет в беспамятство. В этот момент хирург сказал:
— Ну, вот, батенька, как будто все, теперь дело за организмом, — и похвалил, отходя в угол палатки, к стоявшему там ведру: — А ты молодцом, комбат!
Сестра тоже оставила Утемова, зачерпнула воды, стала поливать из кружки хирургу на руки. Утемов вытащил изо рта мокрые лохмотья бинта, пошевелил непослушным языком:
— Извините, доктор, как ваша фамилия?
— Ну и ну! — подивилась сестра. — Думала, спиртом отпаивать придется, а он...
Хирург рассмеялся, принял из рук сестры полотенце, начал протирать пальцы — по отдельности каждый палец, один за другим.
— Свечку собрался поставить мне, комбат? Или через газету благодарность объявить?
— Не в этом дело, доктор, после все вам объясню. Может, скажете хотя бы, откуда родом? Не с Байкала?
— Земляка во мне признал? Это совсем другой разговор.
— Скажите, сын есть у вас? Взрослый.
Улыбка сошла с лица хирурга, брови снова зависли над глазами.
— Двое их у меня, взрослых. И оба — на фронте. Добровольцы. И от обоих — никаких вестей...
— Извините, доктор, за настырность: их как зовут, сынов ваших?
Хирург не услышал вопроса: продолжая по инерции перетирать давно сухие пальцы, стал глухо рассказывать:
— Старший с третьего курса института пошел — в железнодорожном учился, в Сибири, а Коля только-только техникум кончил. Связист. Самая опасная, как мне представляется, специальность на фронте...
— Значит, младший — Николай, — упорно шел к своему Утемов. — А как же все-таки старшего зовут?
— Геннадий...
— Доктор, — вскинулся, позабыв о боли, Утемов, — доктор... Нет, это же надо, такое совпадение, доктор: ваш Геннадий, он...
— Ну, никак не разродимся! — не выдержала сестра. — Скажите лучше, где искать вашу часть?
Штабной блиндаж располагался позади линии окопов, в самом начале небольшой, протянувшейся в глубину обороны, балки.
Прокопанная в полный рост траншея, накрытая маскировочной сеткой, выходила к нему, сделав два поворота. После второго она немного приспускалась, заканчиваясь у входа узкой площадкой.
Парюгин по дороге сюда все пытался восстановить в памяти детали местности на нейтральной полосе — на участке, отделявшем передний край от подбитого танка. Занятый своими мыслями, очнулся на последних метрах, уже на спуске.
На площадке перед блиндажом двое молодых бойцов возились с ручным пулеметом — как видно, почистили, теперь занялись сборкой. В одном из них Парюгин узнал Колю Клушина, нового утемовского ординарца.
Прежний был смертельно ранен неделю назад осколком бомбы на глазах у комбата. Рассказывали, комбат плакал над ним: «Карелию прошли вместе, а теперь бросаешь меня, Сергеич!..» И вроде бы он, Сергеич, и присоветовал взять на его место Колю. «Совестливый парнишонка. И фамилия подходящая: «Клушин».
Увидев сейчас Колю, Парюгин понял: если Утемов не оставил его при себе там, в медсанбате, значит, не скоро увидят они своего командира в строю.
Возле бойцов, поощряюще наблюдая за их отлаженными действиями, стоял в профиль к Парюгину плотного вида военный, уже в годах, по петлицам — военврач. Сняв фуражку, он вполголоса рассказывал о чем-то ребятам. Умолкнув, взбросил подбородок и хрипло кашлянул.
У Парюгина сдавило сердце: такой знакомый это был жест. Щемяще знакомый. С неосмысленных еще истоков детства. Подбородок кверху и — кха-кха!
«Совсем как отец. И тоже — косая сажень в плечах».
Чтобы не бередить душу, поспешно отвел глаза, громко со всеми поздоровался.
Коля поднял голову, вгляделся, тут же заискрился, приготовился что-то сказать — может, просто ответить на приветствие, — по Парюгин опередил и, отсекая «лирику», упрекнул:
— Не уберег Утемыча!
Обветренные Колины губы обиженно дрогнули, но он опять ничего не успел сказать: Парюгин, кивнув на плащ-палатку, прикрывавшую вход в блиндаж, требовательно бросил:
— Мне сказали, комроты-один за комбата? Доложи, Коля!
Коля, однако, не сдвинулся с места, лишь вновь заискрился, вновь приготовился что-то сказать и вновь промедлил: второй боец бесстрастно сообщил, не поднимая головы от пулемета:
— Лейтенанта нет, его в полк вызвали.
— Тогда кому же я потребовался?
Вперед вышел военврач, проговорил сдавленно:
— А со мной ты уже и дела иметь не хочешь?
...Они пробыли вместе, отец с сыном, неполных два часа. До возвращения лейтенанта Красникова из штаба полка.
Увидев их — сходство тотчас обращало на себя внимание, — лейтенант обрадовался так, словно это не Парюгину, а ему судьба преподнесла нежданный подарок.
— Ну, даешь, сержант, на фронте — и такая встреча! — ликовал он, топорща в улыбке выбеленные солнцем усики. — Это, поди-ка, на всю дивизию, да что на дивизию — на всю, может, армию единственный и неповторимый факт!
С неподдельным интересом лейтенант вник в подробности того, как комбат, находясь на операционном столе, «вычислил» родство хирурга с одним из своих подчиненных, спросил, долго ли комбату «загорать» на больничной койке, потом сказал Парюгину:
— Тебе, я думаю, уже известно, что собираемся своего снайпера в танке разместить? Так вот, в полку задачу ставят однозначно: сперва мы выкорчевываем из танка немца, закрепляемся, пережидаем шум, а после, как они смирятся, доставляем туда своего стрелка. Не подвергая даже малому риску.
— У нас там подходящая лощина...
— Мне докладывали о твоем предложении. Хочу дождаться снайпера, вместе пройдем, всё осмотрим из твоих окопов. Там кто за тебя остался?
— Леня Качуга...
— Что-то не припомню. Из наших?
«Из наших» — с Карелией за плечами. Леня, увы, был из последнего пополнения. Месяц с небольшим как на фронте. И тем не менее Парюгин остановил выбор на нем: вчерашний студент-филолог умел до удивления хладнокровно оценить ситуацию, найти решение.
— Он в четвертом отделении, в самом конце позиций взвода. Там как раз лощина эта и начинается.
— Ладно, сориентируюсь. Возьму с собой ротного, поможет разобраться.
Отец, поняв, что остаются последние минуты, надел фуражку и преувеличенно бодро согнал под ремнем складки на гимнастерке, собрав их на спине; все это молча, боясь, верно, голосом выдать владевшие им чувства. Лейтенант, спасибо ему, уловил это, пришел на помощь:
— Вас, доктор, ординарец комбата сюда доставил? Сейчас распоряжусь, он же и отвезет.
— Клушина нет, товарищ лейтенант, — доложил часовой, стоявший у входа в блиндаж, — убежал за патронами для пулемета.
Отец сказал лейтенанту:
— Тут всего-то километра три-четыре. Сброшу лишний вес.
Лейтенант не стал настаивать, взял под козырек, пожал отцу руку.
— Подумать только, — вновь порадовался, — такая встреча! Внукам после рассказывать будете.
Кивнул Парюгину: проводи отца.
Парюгин дошел с отцом до искалеченной пароконной брички, оставленной догнивать на выходе из балки. В километре от передовой. Она стояла, чудом удерживая равновесие на двух сохранившихся после бомбежки колесах — переднем слева и заднем справа.
Отец остановился подле нее, кинул на дощатое дно фуражку, положил на окованный железом борт знакомо-маленькую, с детства поражавшую своей несоразмерностью со всей тучной комплекцией, руку. Пальцы с обрезанными «до мяса» ногтями (как того требовали правила антисептики) чуть подрагивали.
— Вот такое, выходит, дело, — сказал, почти не разжимая губ; при этом голова его вскинулась, куда-то совсем высоко, будто он надеялся высмотреть что-то крайне ему необходимое в однообразно сером месиве облаков, воротник гимнастерки от резкого движения расстегнулся, стал виден кадык, тоже мелко подрагивающий. — Одним словом, если ранят, постарайся, чтобы ко мне...
Помолчал, добавил, все не опуская головы:
— Не додумались, могли бы написать домой. И Коле.
Парюгину до звона в ушах захотелось приникнуть, на мгновение приникнуть щекой к этой подрагивающей руке, но он справился с собою, зачем-то подмигнул, чего никогда не делал и не умел делать, проговорил наигранно-беспечным, чужим голосом чужие, неприятные самому слова:
— Не тушуйсь, батя, все будет о’кей!
Отец оставался все в той же позе, не понять было, услышал или нет. Парюгин, чувствуя, что задыхается, рванул на гимнастерке пуговицы, быстро наклонился — прижался к руке всем лицом; кожа была сухой и шершавой от бесконечных дезинфекций, от нее знакомо пахло больницей.
Захлебнувшись родным запахом, он всхлипнул и, с усилием оторвавшись, побежал, не оглядываясь.
Оглянись, увидел бы, как отец непроизвольно рванулся следом за ним — сделал несколько быстрых шагов, и вдруг замер, точно споткнувшись; повозка за его спиною, потеряв устойчивость, тяжело завалилась на бок, уродливо выставила кверху противоположный борт; отцова фуражка, став на ребро, игриво скатилась по доскам на землю и сделала замысловатый финт, оказавшись в копне концов у ног хозяина; он машинально подобрал ее и, не надевая, повернулся и медленно пошел в направлении одиноко белевшей на горизонте полуразрушенной мазанки, возле которой раскинул свои палатки медсанбат.
Парюгин тем временем пробежал по дну балки ту часть пути, что заканчивалась естественным выступом — тот почти перегораживал, делил балку на две части; за ним открылась не замаскированная с тыла линия окопов, отчетливо обозначилась площадка перед штабным блиндажом. На ней крутился Коля Клушин — как оказалось, он специально дежурил тут, поджидая Парюгина.
— Вам здесь записка, товарищ сержант, — еще издали сообщил он, помахивая вчетверо сложенным листком бумаги. — Вернее сказать, не вам — лейтенанту, я ее от комбата давеча привез, а лейтенант прочитал и оставил для вас. Приказал дождаться, когда вы вернетесь.
«Вот, Саша, такая ист. — меня разр-ли, подробн-ти у Клуши. Сейчас о докт., он приедет с Кл., у нас его ст. сын — ком. взв. Парюгин из 3-й р., ты его должен помн. по Кар. Давай отпустим парня в МСБ, сд. доброе д. (у докт. на днях погиб мл. сын, медсестра расск., отец еще не зн.). Пусть хоть этот будет возле него. А занятие ему здесь найдется, без санитаров зарез. Ждите, вернусь, Утемов».
Карандашные строчки теснились, налезая одна на другую, спотыкаясь, заваливаясь на правый бок, книзу, Парюгин с трудом разбирал температурящий текст, и после того, как ударило и перед глазами поплыло, на миг потерял затиснутую в скобки фразу, потерял, спохватился, принялся искать, но та, ударив, тут же укрылась за спинами соседних фраз. Парюгин водил по ним глазами, пытаясь пробиться сквозь заслон, и — не мог.
И не мог затормозиться, прекратить мучительные поиски, почему-то было нужно, казалось важным перечитать, вобрать в себя каждое слово в той фразе, хотя общий смысл, весь скорбный смысл давно достиг сознания.
— Я, конечно, не читал, не знаю, про что тут, привычки такой нет, — стучался к нему извиняющийся голосок Коли Клушина, — только лейтенант еще приказал передать, что насчет медсанбата с его стороны возражений нет. «Святое дело!» — так он сказал...
И осекся, увидев, как Парюгин по-слепецки ощупывает дрожащими руками карманы брюк.
— Вот, пожалуйста, товарищ сержант, — догадался он, проворно доставая алюминиевый, полный «гвоздиков», портсигар.
Парюгин взял папироску, отрешенно покрутил в пальцах.
— Знаешь, распечатал бы ты НЗ.
Коля молча покивал, опрометью кинулся в блиндаж. Через минуту возвратился с фляжкой и бутылкой — в бутылке что-то плескалось; на горлышке, дном кверху, позванивал стакан.
— Вода, — показав на бутылку, сообщил Коля; снял стакан, поднял над ним фляжку. — Сколько лить? Неразведенный...
Парюгин отстранил стакан, взял фляжку, сделал, не запивая водой, несколько больших глотков.
— Так-то, Коля, брат у меня погиб. Тезка твой, — голос внезапно иссяк, Парюгин докончил свистящим шепотом: — И такой же еще пацан, молочный еще совсем.
Снова глотнул из фляжки, закашлялся, но и на этот раз не стал запивать водой, а, одолев кашель, просипел:
— Говоришь — неразведенный, а на душе, как после кваса.
— Это завсегда так, если большое горе, — с какой-то стариковской интонацией посочувствовал Коля. — Спирт не возьмет, занятие бы лучше какое.
— У нас, Коля, одно теперь занятие — война, — вернул фляжку, спросил: — Лейтенант дождался снайпера? Или без него к нам пошел?
— Лейтенанта чего-то в полк опять вызвали. А у вас... — помялся, сообщил осторожно: — У вас, товарищ сержант... За вами тут прибегали... Там ЧП какое-то.
— Чего же молчал?
— Не к разговору было.
На дне лощины полынь осталась почти нетронутой, заросли ее здесь и впрямь походили на кустарник. Парюгин, распластавшись, торопливо полз через них с тремя бойцами и санинструктором.
Путь угадывали по свежепримятым стеблям. След принадлежал двоим резвунам — Косте и Сергею; Сергей успел пропахать тут и в обратную сторону.
Судя по его описанию, должен вот-вот показаться стабилизатор угрузшей в землю и не разорвавшейся бомбы — невдалеке за ним лощина начнет забирать вправо; этот изгиб и будет служить ориентиром: лощина — вправо, а им — влево. Круто влево.
Парюгин и сам обратил внимание на изгиб, осматривая давеча подходы к танку в бинокль. Правда, ему почему-то представлялось, будто он намного ближе. Впрочем, одно дело прикинуть расстояние на глаз, и совсем другое, если замеряешь его локтями и коленями.
Неожиданно со стороны немца ударил миномет. Ни с того ни с сего. Как с цепи сорвался.
Неожиданно, именно так, хотя это был уже четвертый наскок на протяжении часа. Четвертый выход на одну и ту же цель после того, как Костя и Сергей выказали себя вблизи танка.
Принялся садить одну мину за другой.
Парюгин ничего не мог с собой поделать: непроизвольно сжимался и втягивал голову в плечи всякий раз, когда спереди доносился вкрадчивый посвист набирающей скорость мины. И напряженно ждал, где, в какой точке пространства оборвется сосущий душу звук и взметнутся со всхлипом искромсанные комья земли.
Убедившись, что зона обстрела все та же, вновь и вновь повторял про себя: «Ах, Костя, Костя!»
Мины ложились, как и во время предыдущих обстрелов, на нейтральной полосе, поблизости от танка. С правой стороны от него. На том пятачке, который описал Сергей и куда теперь торопилась группа Парюгина.
Там и бедовал под минами Костя. Один, с перебитой ногой. В старой воронке из-под снаряда.
Парюгин никак не мог взять в толк, чего ради немец периодически обрушивается на этот пятачок? Или им кажется, что танк со снайпером осадила целая рота наших бойцов?
Услыхав давеча от Коли Клушина про ЧП, Парюгин почему-то раньше всего метнулся мыслью к Сереге с Костей: не иначе, подумалось тогда, парни на вылазку решились. И пока бежал в свое расположение, не переставал запоздало терзаться, почему не наказал Качуге, чтобы не спускал с этих хлопотунов глаз.
Картину застал такую: на шинели, раскинутой на дне окопа, лежал измочаленный, с покусанными губами Сергей — правое плечо забинтовано, бинт в нескольких местах пропитался кровью; возле него, на коленях — санинструктор Антон Круглов, готовящийся наложить дополнительную повязку; чуть поодаль, на корточках — помкомвзвода Леня Качуга.
«Вот, — с возмущением сказал Леня, поднимаясь при виде Парюгина и кивая на Сергея, — проявили, как Радченко это назвал, тактическую инициативу. Этот хоть вернулся, а Пахомов...»
«Костю надо вдвоем вытаскивать, — просипел Сергей, приподнимаясь на здоровом локте. — На плащ-палатке. Ему снайпер ногу перебил. Мне его не вытащить было».
Парюгину не требовалось объяснять, что именно двигало Костей и Сергеем, когда они надумали проявить «тактическую инициативу». Победителей не судят! — вот стимул, толкнувший их на опрометчивый шаг.
Гневаться на них, метать после времени громы и молнии было бы глупо. Тем более искрение считал: винить надо прежде всего себя.
Вылазка сорвалась, как выяснилось, из-за того, что парии заблудились. Самым элементарным образом потеряли в зарослях полыни направление. Небо серое, однотонное, вся полынь — на одно лицо, обзор — чуть больше трех метров, ползли, ползли, засомневались: туда ли? Не мимо ли танка?
Окончательно сбило с толку ограждение из колючей проволоки, на которое неожиданно напоролись среди кустов. Хотя и не в три кола, какое немец обычно выставлял, но сработано было на полном серьезе. Выходило, пританцевали к чужому переднему краю.
Сергей предложил самое, как ему представлялось, логичное — повернуть обратно к лощине, а оттуда проложить новый маршрут. Костя воспротивился — ему хотелось прежде глянуть хотя бы одним глазком, куда их угораздило запластуниться.
И — привстал.
На колени.
И только привстал — выстрел! Через каких-то пару секунд. Не больше.
Надо думать, снайпер засек их продвижение еще раньше — полынь, когда ползли, колыхалась же. Как ни осторожничали.
Попал он Косте в ногу. В бедро. Над коленом. Видать, обнизил в спешке, обычно-то они в голову целят, в крайнем случае — в грудь.
Костя не успел еще упасть — миномет. Без промедления ударил. Все четко у них между собой расписано.
Сергей бросился, потащил Костю к воронке, а у того — кровь струей, нога неизвестно на чем держится (разрывной ударил-то), и промешкали: самого миной со спины достало, плечо посекло.
Когда укрылись на дне воронки, Сергей, превозмогая боль в плече, раскрутил обмотку, забинтовал Косте бедро. Прямо со штаниной. Как жгутом.
Остановил кровь.
Костя сносил все без стона, только кряхтел. И торопился рассказать: никакой это не передний край, они вышли точно на цель, вон он — танк, метров двадцать каких-нибудь до него. И колючка вокруг. Кольцом.
«Поди, всю ночь саперы ихние колотились».
Обстрел через недолгое время прекратился. Костя заторопил Сергея:
«Скажешь нашим, пусть бечевку с собой прихватят. Ножницы саперные — это само собой, а еще — бечевку. Я тут, между прочим, кой-что придумал...»
И вот теперь они ползли, чтобы вызволить Костю, а после приняться за снайпера.
«Ах, Костя, Костя!..»
На этот раз минометная атака продолжалась чуть больше минуты. Прекратилась — так совпало, — когда поравнялись с неразорвавшейся бомбой. Парюгин со смешанным чувством любопытства и опаски оглядел торчащий из земли стабилизатор и поспешил дальше.
В наступившей после обстрела тишине снова стали слышны колючие шорохи пересохшей травы и сосредоточенное сопение ползущих следом бойцов.
«Точно не на поле боя, а на занятиях по физподготовке».
Странно, его почему-то выводило сейчас из себя это размеренное дыхание парней. Раздражала сама размеренность.
— Послушай, Петров, — прошипел, не оборачиваясь, — тебя не приглашали по совместительству на должность паровоза?
В ответ донеслось с паузами:
— Это не Петров... Это я... Качуга...
Парюгин, не останавливаясь, вывернул шею: нет, никакого розыгрыша, позади маячило блестевшее от пота горбоносое лицо Лени Качуги. Парюгин не нашел в себе сил разозлиться.
— Оч-чень интересно! — выдохнул устало.
При формировании группы было четко оговорено: он, Парюгин, идет с группой, Качуга остается на месте с остальными бойцами взвода. А тут — нате вам лапшу на уши.
— Оч-чень интересно!
— Ладно, командир, не теперь же объясняться.
Наконец подползли к повороту: несколько стеблей полыни белело свежими сломами, очерчивая угол, — знак, оставленный Сергеем. Парюгин протянул за спину раскрытую ладонь: сигнал остановки.
Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы оценить теперешнюю ситуацию: после того, как Костя вынырнул из зарослей полыни в непосредственной близости от танка, снайпер конечно же держал подступы к себе с этой стороны под обостренным наблюдением. Недаром же и минометы четырежды нацеливались именно сюда.
Вставал вопрос: как в данной обстановке доскрестись до Костиной воронки, не насторожив снайпера?
Степь лежала смурая, придавленная тучами. Ни птичьего переклика, ни стрекота кузнечиков. Нечистая сила — и та не гукнет для куража, не изрыгнет утробного глума. Будто и не день белый вовсе, будто ночь уже, самое ее дно, где только и отстаиваться такому вот безмолвию.
Все затаилось в ожидании дождя, а дождь чего-то медлил, плутал где-то за Волгой, лишь вечер, налетая оттуда порывами, приносил обещающую свежесть.
Ветром и следовало воспользоваться: улавливать эти короткие минуты, когда очередной порыв взбулгачит метелки полыни по всей степи.
Так и поступили: дождались шквала, и — вперед. Успели одолеть добрый десяток метров, замерев в тот момент, когда стала успокаиваться полынь.
Новый шквал — и еще десяток метров.
Полынь и тут стояла, что твой частокол, и вся была, как выразился давеча Сергей, на одно лицо. Хорошо, тот позаботился обозначить и поворот, и маршрут после поворота, держать направление не составляло труда.
Воронку Парюгин увидел издали. Точнее, не саму воронку, а плешину в зарослях, образованную взрывной волной.
Потом в глаза бросилась узловатая веревка, что струнилась оттуда дальше вперед, чуть провисая среди поросли, — она была составлена из кусков разодранной на ленты обмотки. Проследив за ней взглядом. Парюгин рассмотрел в кустах полыни шеренгу кольев с опутавшей их колючей проволокой — веревка была захлестнута за верхний ряд колючки.
Смысл конструкции прояснился, когда в очередном рывке Парюгин выдвинулся на край воронки: открылось ее дно с притулившимся там Костей. Он лежал на левом боку, как-то неестественно скрючившись, подтянув чуть не к подбородку уцелевшую ногу; правая рука была перекинута через голову в направлении проволочного заграждения, в кулаке — веревка. Конец веревки.
Как видно, сумел добросить ее отсюда, из воронки, до заграждения, и, время от времени подергивая, рябил верхний ряд — заставлял срабатывать сигнализацию (немец обычно оснащал колючку сигнализацией); ну, а снайпер, ясное дело, поднимал тревогу, давая знать своим, что ему угрожает опасность.
Минометные сполохи и начинались каждый раз, судя по всему, в ответ на Костино подзуживание. Для этой цели и просил захватить бечевку.
Костя лежал без движения, лицо загорожено локтем — не понять было, задремал или провалился от потери крови в забытье. Парюгин скатился вниз, тронул Костю за локоть.
— А вот и мы! — проговорил шепотом, стараясь не выдать подступившую к горлу жалость.
Костя остался безучастным. Парюгин, пугаясь внезапной догадки, скользнул ему под обшлаг гимнастерки, лихорадочно отыскивая пульс. Рука у Кости была деревянно-безразличная, пульс не прослушивался.
Парюгин, по-странному оробев, выпустил ее, обернулся позвать санинструктора, но тот успел сам спуститься к ним.
— Похоже, моя помощь здесь не потребуется, — пробормотал он, переворачивая Костю на спину.
Открылось бледное, забрызганное кровью лицо с зажатой в зубах самокруткой — она была наполовину изжевана, но не прикурена; широко распахнутые глаза напряженно всматривались в небо; ниже подбородка запекся черный провал.
Парюгин сдернул с себя пилотку, накрыл Косте лицо.
— Тут не осколок, тут, верняком, полмины гвоздануло, — услышал чей-то соболезнующий шепот, пробившийся сквозь оглушивший его озноб. — Прямо сюда, видать, чертовка залетела.
— Зато не мучился бедняга, — раздалось в ответ. — Самая легкая смерть: шарахнуло — и нет тебя.
— Непонятно, чего он проволоку теребил? Получается, на себя огонь вызывал. Затаился бы до нашего прихода, немец небось не стал бы за здорово живешь мины кидать.
— Нас от них уберечь хотел. Приучал немца не обращать внимания на сигнализацию.
— Что, немец — дурак?
— Дурак не дурак, а если раз за разом она будет срабатывать, поневоле задумается: не ветром ли проволоку колышет?
— А что, если проверить?
— Как это?
— Ну, взять и подергать...
Озноб все не проходил. С трудом осиливая его, Парюгин собрал себя, прошептал сквозь сцепленные зубы:
— Проверять не будем. Надо искать в колючке проход. По логике, он со стороны немцев.
— А если не найдем? — возразил Леня Качуга.
— Ножницы — на самый крайний случай. Проход должен быть. Не могли они наглухо замуровать снайпера. И еще: всем смотреть нитку полевого телефона, надо лишить его связи.
Помолчал, проглотил подступивший к горлу комок:
— Как... с Костей будем?
Леня Качуга сказал с горьким вздохом:
— Наверное, здесь захоронить придется. Временно. — И предложил: — Я что думаю, командир: все равно кучей к танку не полезем, так, может, я сейчас с ребятами проходом займусь, а вы тут с Кругловым пока останетесь, все по уму сделаете?
— Принято, — кивнул Парюгин и добавил тоном приказа: — Двигаться с порывами ветра. Как сюда ползли. И ни в коем случае не высовываться. Ориентир теперь есть: не теряйте из глаз проволоку.
Ребята уползли. Санинструктор молча достал лопатку, приготовился закидать Костю землей.
— Ну, зачем уж так-то? — с обидой остановил Парюгин. — Пускай и временно, сделаем по-человечески.
Стал выбирать лопаткой взрыхленный взрывом грунт у верхнего среза воронки, прокапывая нишу.
— После вернемся сюда, перезахороним как надо.
Санинструктор, принимаясь за работу на противоположном конце ниши, сказал с сомнением:
— Интересно, как ты рассчитываешь вернуться, если дальнейшее прохождение службы тебе предстоит в медсанбате? — И лихо скаламбурил: — В медсанбате вместе с батей.
«Всем все обо мне известно, даже все за меня решено», — с тупым безразличием подумал Парюгин и, не обидевшись на каламбур, сказал:
— Какие слова-то нашел... Нас матери послали сюда сволочь эту бить, а ты — «прохождение службы».
— Одни говорят канцелярскими словами, другие — высоким штилем, а на уме у всех одно и то же: где найти местечко безопасней. Богу душу отдать никому неохота.
Вдруг придвинулся вплотную, горячо зашептал, обдав Парюгина незажеванным спиртом:
— Ты извини, брат Парюгин, если что не так покажется, но тебе это ничего не будет стоить, а для меня... Я на всю жизнь должником твоим буду...
— О чем ты?
— Устал, брат Парюгин, до предела дошел: не могу больше жить от бомбежки до бомбежки, не могу каждый раз притворяться, что не испытываю страха, не могу, нет больше сил! Выпивать даже начал, чтобы страх заглушить...
— Чего от меня-то хочешь?
— До гроба буду твоим должником: поговори с отцом, чтобы тоже забрал меня к себе. Вместе с тобой. Не думай, обузой в санбате не буду, пригожусь. Сумею, если что, и за сестру хирургическую. А санитаром — и говорить нечего!
Парюгину стало невмоготу от запаха изо рта санинструктора, он непроизвольно отодвинулся; санинструктор истолковал это по-своему:
— Ну, ну, извини! Я же тебя с самого начала предупредил. Извини, размечтался. Считай, разговора не было. Не в ту лузу сыграл и не тем шаром. Забыл, понимаешь ли, что ты у нас из разряда шибко принципиальных: никому никаких протекций!
Вернулся на прежнее место, начал с остервенением долбить грунт. Парюгин, продолжая копать, скосил на него глаза. Санинструктор растерял всю свою щеголеватость, стал похож на встрепанного воробья: гимнастерка не подпоясана, каска, которую тот не позабыл надеть перед вылазкой, скособочилась — оголила раскрасневшееся ухо, волосы на потном лбу слиплись в косички.
Привычному облику санинструктора не доставало еще какой-то детали, Парюгин не сразу понял: отсутствовала портупея. Верно, снял, боясь поцарапать.
Сказал глухо:
— Я не перехожу в медсанбат, остаюсь с ребятами.
— Ты в своем репертуаре, Парюгин, опять высокие слова.
— Тут же Костя, какие при нем могут быть слова!..
Из зарослей, куда уползли ребята, донеслись автоматные очереди. Сначала ударили наши ППШ, им жестко ответил немецкий «шмайссер».
«Неужели засада возле танка?»
Парюгин отбросил лопатку, схватил автомат, кинул санинструктору:
— Жди нас здесь!
Рванулся наверх, приподнялся над порослью — танк! Вот он, рукой подать. Шагах в тридцати. И вокруг — пятно выгоревшей травы.
Все это он ухватил за полсекунды и сразу приник к земле. Путь к танку преграждала колючка, надо было двигаться в обход, по свежим примятинам. Парюгин быстро пополз, усиленно работая локтями, удерживая автомат на весу. Он мешал ему, сбивал скорость, но пристраивать за спину не было времени.
Перестрелка поутихла, Парюгин, весь обратившись в слух, горячечно шептал, словно ребята могли его слышать:
— Только без этого, парни... Наверняка чтоб...
В зарослях сдавленно гукнула граната. Не связка, нет — одиночная граната. Дальше черепашиться ползком терпения не хватило, привстал на четвереньки, оторвал от земли руки и так, переломившись надвое, кинулся заячьими петлями сквозь полынь; он не видел танка, и ему казалось, что и сам не виден снайперу.
И еще надеялся, что в этой ситуации тому просто не до него.
Выстрела не услышал — ощутил удар. Сильный, тупой удар в левый бок. От удара его занесло вправо, он еще сделал по инерции несколько подсекающихся шагов, потом ткнулся, обдирая лицо, в землю.
— Ах ты, черная немочь!
Горячая волна обдала живот, плеснулась на бедро, гимнастерка и брюки сразу намокли, он выпустил автомат, нащупал рукой пробоину, попытался зажать — кровь запузырилась между пальцами.
Боль в боку почувствовал лишь в момент удара, потом отпустило, зато в животе что-то стало скручиваться в палящий жгут.
Слева, в глубине зарослей, раздался густой взрыв — ухнула связка противотанковых гранат. И еще раз.
— Вот тебе, получай! — удовлетворенно прошептал Парюгин.
Сообразил: больше нет нужды шептаться, можно говорить громко, можно даже крикнуть — позвать того же Качугу, сказать ему, чтобы не тянули со снайпером, не дали бы ему очухаться, побыстрее выудили из танка.
— Леня, — позвал он, но голос сник, не взлетев.
Попытался подняться на колени — его качнуло в бок, потом вперед, руки подломились, он упал, угодив лицом в метелку примятого куста полыни. Перед глазами захороводили оранжевые круги.
Еще вчера, как, впрочем, и все дни до этого, иссохшая степь не подавала признаков жизни, и единственный запах, разносимый ветром, был запах пороховой гари, а вот сейчас, видно перед дождем, раскрылись неведомые поры, знакомо пахнуло чем-то далеким и родным, он не сразу понял — чем, жадно вдохнул, еще, еще, наконец узнал: так пахло парное молоко из бабушкиного подойника, молоко вечерней дойки — в летнюю пору оно отдавало полынью и чуть горчило.
Потом к аромату парного молока присоединился давно забытый запах приемного покоя — так называли больничку на маленькой железнодорожной станции на Байкале, где отец начал фельдшерить после окончания гражданской войны, придя сюда из расформировавшегося партизанского отряда.
Больничный дворик некому было обихаживать, и они с братишкой и соседскими пацанами играли в зарослях полыни в «сыщики-разбойники»...
Он хотел продлить это прикосновение к детству, вглядеться в дорогие лица, но круги перед глазами роились все сильнее, плавились один в другом, и он не мог, никак не мог справиться с их зыбким переплясом.
«Не додумались, могли бы написать домой. И Коле.»
Рота была поднята внезапно и к тому же на исходе дня. Не требовалось слишком большого количества извилин, чтобы сообразить: неспроста!
Тем более всех предупредили: выходить строиться, имея при себе заплечные вещевые мешки. То есть, что называется, в полной боевой готовности.
Приказав стать в шеренгу по одному, старшина прошел в конец неровной, кое-как составленной цепочки — на фронте поотвыкли от строя — и без обычного в таких случаях брюзжания раскатисто скомандовал:
— На первый-второй рррассчитайсь!
— Первый! — выкрикнул с явным недовольством правофланговый, одновременно мотнув головою в сторону соседа слева, — как бы передал эстафетой команду старшины и личное недовольство внезапным построением.
— Второй! — отозвался, помедлив, сосед.
«Первый-второй, — с нарочитой неспешностью покатилось по шеренге, — первый-второй...»
Когда ленивая эта волна достигла левого фланга, иссякнув возле старшины, он приказал:
— Перррвые номера, шаг вперед... арррш!
Я был вторым и остался на месте, а Фанька Выходцев, мой сосед справа и мой друг, шагнул из строя, успев шепнуть:
— Вот увидишь, сдвоит шеренгу и — колонной по два «бегом арш» на передовую.
Четыре дня назад наш поистрепавшийся полк отвели в ближний тыл для пополнения, а так как свежие силы успели влиться, можно было и впрямь ждать переброски на линию огня.
Однако новая команда старшины поставила роту в тупик:
— Перррвые номера, снять вещмешки, достать котелки!.. Выставить котелки перед собой, вернуться в строй!
Парни сделали по шагу назад, мускулистый Фанькин локоть придвинулся к моему.
А перед неровной шеренгой солдат вытянулась такая же неровная шеренга котелков.
— Внимание, — дурашливо пискнул завзятый балагур Санек Старичев, пулеметчик, — счас боженька наполнит их кашкой!
И молитвенно вскинул глаза на крутолобые августовские облака.
По шеренге прокатился смешок.
— Ррразговорчики! — пресек старшина, но тут же сменил гнев на милость: — Вольна-а!
И на себя тоже, как видно, распространил свою команду: сразу ссутулился и так, сутулясь, пошел вдоль цепочки котелков, поочередно заглядывая в каждый из них.
Напротив балагура Сани будто споткнулся — придержал шаг.
— Кто хозяин посуды?
Санек мгновенно сориентировался:
— Виноват, товарищ старшина, с пулеметом провозился, на котелок времени не осталось. Но я его сегодня же с песочком...
— Не сегодня, а сейчас! — оборвал старшина. — Даю пять минут.
Санек помчался выполнять команду.
— Напросился на боженькину кашку! — кинул вслед Андрей Скипа, по прозвищу Скипидар, второй номер пулеметного расчета.
— Ррразговорчики! — вновь призвал к порядку старшина.
Странный смотр продолжался. Только теперь, встретив грязный котелок, старшина сразу вскидывал подбородком в ту сторону, куда убежал пулеметчик: «Пять минут!»
— Обычная санитарная проверка, — шепнул Фанька и добавил удовлетворенно: — Ко мне не прискребется!
Оказалось же, санитария ни при чем, просто часть солдат из прибывшего пополнения не имела по чьему-то недогляду котелков, и нам выпало поделиться этим нехитрым воинским снаряжением.
Вот и все.
За этим старшина и построил нас сегодня.
Отныне у каждого оставшегося в роте котелка получалось по два владельца. Пары подбирались — кто с кем хотел. Я, само собой, объединился с Фанькой...
Полное его имя было Нифантий, а девчоночье — Фанька — прилепилось в железнодорожном институте, где мы и познакомились. И подружились. Он приехал с Байкала и в доверчиво распахнутых глазах привез его синее бездонье, как-то сразу располагавшее к этому парню.
Наш институт готовил не просто специалистов по строительству и эксплуатации железных дорог, но инженеров, которые могли бы, помимо этого, возглавить работы по восстановлению разрушенных линий. Таким инженерам во время войны цены нет, и Москва сразу предупредила: никого из института на фронт не отпускать. Мы с Фанькой были на втором году обучения, к азам специальности еще не подступались, и потому с чистой совестью ринулись в сопровождении друзей в бой... с военкомом.
И получили от ворот поворот:
— Идите доучивайтесь.
— А мы не хотим в кустах отсиживаться. Стыдно будет после перед собой и детьми.
Военком устало поднялся со стула:
— Все, разговор окончен. Без вас дел по горло. Не нравится — жалуйтесь в Москву.
Фанька ухватился:
— А кто в Москве мог бы?.. Скажем, если от Ворошилова добро будет — отпустите?
Военком рассмеялся — видимо, ценил юмор.
— С Ворошиловым спорить не станем.
Он, военком, просто не знал Фаньку: телеграмма на имя Климентия Ефремовича умчалась в тот же день.
— Не может быть, чтобы не дошла, — убеждал нас Фанька. — А буде дойдет, неужели у маршала поднимется рука написать «нет» сибирякам?
Через трое суток тающий от уважения почтальон вручил Фаньке бланк с красной полосой и грифом — «Правительственная»:
«На усмотрение райкома комсомола. Ворошилов».
...Райком отпустил десятерых.
Сегодня в строю нас двое.
Фанька часто повторяет:
— Ты мой фронтовой побратим, и это братство — на всю жизнь.
И не забывает добавить при этом:
— Если, конечно, Судьбе будет угодно сохранить нам ее.
В окопе мы всегда рядом, в атаке — тоже. Спим на его шинели, укрываясь моей. А отныне еще и котелок один на двоих будет.
И не задумывался я тогда — не было повода задуматься, как все повернется с этим общим котелком.
Пополнение влилось, но нас пока придерживали в резерве. Не спешили на передовую перебросить. Имелись, видно, какие-то соображения у командования.
У высшего командования, ясно. В штабе дивизии или еще повыше.
Что касается ротного начальства, тут сами ничего толком не знали. Единственная их забота донимала — как обеспечить нашему брату стопроцентную занятость. Чтобы, значит, безделье не подточило моральный дух.
И чтобы фронтового настроя не утратили, не расслабились.
С этой целью организовали усиленную караульную службу. Посты тут, посты там. Да с проверками — не подремлешь!
Этой ночью Фанька нес караул, а поутру завалился спать. Не дожидаясь, когда полевая кухня доставит завтрак.
— Оставишь там чего-ничего, — пробурчал, засыпая. — И сухари на меня получи... Не забудь!
Сегодня, однако, снабженец порадовал не сухарями — свежеиспеченным хлебом.
В нашем взводе хлеб делил, как правило, Санек Старичев. Всем представлялось, будто у него самый надежный глазомер.
Порезав хлеб, Санек раскладывал его на шинели, просил кого-нибудь из нас отвернуться и, тыча пальцем в одну порцию за другой, спрашивал: «Кому?»
Процедура обычно не занимала много времени, но поскольку на этот раз Фанькина физиономия не маячила перед глазами «отгадчика», тот вспомнил о моем друге лишь в самом конце. В результате у полевой кухни успел выстроиться порядочный «хвост», и когда подошла очередь нашего с Фанькой котелка, черпак повара оказался заметно скупее, чем поначалу.
— Нам же на двоих, — сказал я повару.
— Всем на двоих, — хмуро отозвался он, и все-таки усовестился — плеснул еще немного супа.
Полк размещался в лесу — дубки, береза, осина, — но там всего тебя обволакивала прелая сырость, поэтому большую часть времени солдаты проводили на опушке. Под полог леса втягивались только при появлении на горизонте «рамы», как окрестили на фронте двухфюзеляжный «фокке-вульф»; этот настырный вражеский доглядчик, позволь мы ему себя обнаружить, мог принести немало неприятностей.
Сейчас небо нам не угрожало, все расположились на приволье.
Раскинув шинель, я поставил котелок таким образом, чтобы прилечь возле на бок, достал ложку. И задумался: как сумею определить, когда будет съедена половина варева? И Фаньку чтоб не обидеть, и самому в накладе не остаться?
Для меня этот вопрос был очень даже непростым. Моя мама, будучи болезненно заботливой, постоянно в детстве перекармливала «сынулечку» и, как я смутно догадывался, что-то нарушила в моем организме. Сместила природное и разумное равновесие за тот рубеж, после которого начинает преследовать чувство неизбывного голода.
Сколько себя помню, вечно хотелось есть. И хотя рос более чем упитанным, то и дело находил, чем наполнить рот, и жевал, жевал...
Провожая в школу, мать обязательно заталкивала в сумку что-нибудь вкусненькое, а в институте я уже самостоятельно проторил дорожку в буфет.
Оказавшись в армии, с ее строгим распорядком дня, стал чертовски маяться из-за недоедания. Тем более оно было не только кажущимся: в стране вступили в действие сильно урезанные нормы военного времени, которые распространялись в определенной мере и на солдатский рацион.
— Чего долго нацеливаешься, Никитин? — услыхал я внезапно обращенные ко мне слова.
Обернулся — Санек Старичев щерится: они со Скипидаром расположились, оказывается, неподалеку от меня и трудились над котелком в две ложки. Но сновали ими, как я заметил, не враз, а поочередно: сперва Санек зачерпнет, после — Андрей, Санек — Андрей, Санек — Андрей...
Глядя на них, невольно вспомнил старшину — его команду: «На первый-второй рррассчитайсь!» Ложки у ребят частили точно в таком ритме: первый-второй, первый-второй...
— Или аппетит нагуливаешь? — продолжал цепляться Санек.
— С тобой не посоветовался, — огрызнулся я, приступая, наконец, к еде.
Черт бы их побрал, этих армейских поваров: больше года состою на воинском котловом довольствии и не припомню случая, когда бы варево оказалось невкусным! Таким, чтобы толкать в себя через силу. Каждый раз лопаешь и костеришь их в душе, поскольку до обидного быстро оголяется дно.
Вот и теперь: не успел, можно сказать, разгон взять, как увидел — подступает черта, ниже которой начинается Фанькина половина. А я лишь сильнее аппетит этой вкуснятиной растравил.
Чтобы не проскочить «ватерлинию», поднял котелок на уровень глаз — промерил расстояние «над» и «под». Приблизительно само собой.
— Слышь, Никитин, — посочувствовал Санек, — у старшины сантиметр есть, не откажет.
— Иди ты...
А сам, между прочим, подумал: сантиметр не сантиметр, но что мешает взять прутик и, зная, сколько супа имелось вначале, окончательно определить положение «ватерлинии»?
Вышло тик в тик, глазомер не подвел.
Однако вместо удовлетворения испытал странное чувство не то досады, не то обиды — видно, из-за того, что, начиная промер, неосознанно надеялся: вдруг да выявится хотя бы малый недобор с моей стороны и можно будет еще разок-другой окунуть ложку в котелок. Теперь уже ничего другого не оставалось как только истово облизать ее, завернуть в тряпочку и сунуть за голенище сапога, где она постоянно обреталась.
Тут кто-то вежливо тронул меня за плечо, я вскинулся — опять Санек Старичев.
— Чего тебе еще?
Он молча протянул исписанный карандашом обрывок махорочной пачки:
«К сведению: за один ложко-цикл из котелка вычерпывается 15,7 грамма».
Пока разобрал торопливые каракули, Санек благоразумно «смазал пятки». Я спрятал бумажку (не знаю сам зачем) в карман гимнастерки, накрыл котелок полой шинели и принялся срочно-срочно разбирать по винтику свой ППШ — пистолет-пулемет Шпагина. Иначе говоря, автомат. Принялся разбирать, поскольку на собственном опыте установил: если аппетит грозит выйти из берегов, а пожрать нечего, займись поскорее делом. Сытости не прибавится, но полегчает.
У меня выработалось правило — разбирать и собирать автомат на ощупь. Прямо скажем, хорошее правило, да вышло так, что в данной конкретной ситуации именно из-за него... Впрочем, расскажу по порядку.
Вся беда в чем оказалась? Мой метод, загружая руки, полностью высвобождал зрение. То есть, пока руки манипулировали с автоматом, глаза скользили, без руля и без ветрил, по океану второстепенных подробностей окружающей жизни. Так вот, на этот раз в число подробностей угадал... повар! Тот самый, у которого выпрашивал — и выпросил! — добавку.
Остальное яснее ясного: стоило мне узреть повара, мысли тотчас засуетились вокруг упомянутой добавки.
И, видно, пошел какой-то сигнал о бесовской этой суете за голенище сапога: чувствую — как бы щекотно сделалось, скребется как бы что-то.
Ни дать ни взять — мышь гнездо свила.
Отложил в сторону автомат, начал за голенищем проверять — ложка мешает. Вынул — зуд прекратился.
Экая, подумалось, чертовщина! Сбросил тряпицу, стал внимательно оглядывать ложку.
Была она у меня из дюраля — эта помесь алюминия с медью, магнием и еще черт знает с чем начала той порой быстро входить в обиход, хотя мне лично не нравилась. Нет, не вообще, а именно в данной продукции: больно легкая получилась ложка, в руке не возникало ощущение, что держишь орудие труда.
Основательности, в общем, не хватало.
Покрутил теперь ее перед глазами так и этак, однако никакой сверхъестественности не обнаружилось. Только вроде бы тусклая дюралевая поверхность сделалась еще тусклее, совсем лишилась блеска. Солнечный луч на донышке не бликовал, не приплясывал, радуясь бытию, а растекался бесформенной вуалью.
Повернул ложку к солнцу выпуклой стороной — картина не изменилась, прищурил глаза — тот же резуль... Стоп, что там за странные контуры проступили под матовым покрывалом вуали, что за рожица обозначилась?
— Точка, точка, запятая, — вспомнилась невольно ребячья рисовальная присказка, — минус — рожица кривая...
И так поманило вдруг домой, к маме, в детство, в сказку!
— Ложка, ложка, — обратился, дурачась, к странной рожице, проглянувшей сквозь матовую завесу, — ложка, ложка, поговори со мной немножко!
— Слушаюсь и повинуюсь, — тотчас услыхал этакий старушечий скрип, — ты хозяин, тебе приказывать.
— Тогда скажи, — попросил, несколько оробев, — скажи откровенно, что обо мне думаешь?
— Тут и думать нечего: чистопородный дурак!
Меня взорвало:
— А ты... а ты чистопородная... Нет, что же я, ты ведь помесь!
— И тем горжусь: из такой помеси самолеты строят.
— Ладно, не будем препираться, объясни лучше, почему дураком считаешь?
— Не считаю — убеждаюсь на сегодняшнем примере: только дурак оставит суп, который принадлежит ему по праву.
— Как это?
— Очень просто: повар мог и не добавить, а тогда...
— Но добавил же.
— Пусть, но что оно такое есть, эта добавка?
— То и есть — добавка.
— А может — подачка? Это, милый мой, кто как посмотрит, иной-другой и оскорбиться может. Лично я сомневаюсь, правильно ли поступишь, если расскажешь другу, как выпрашивал и как выпросил-таки добавочные крохи.
— На что толкаешь?
— Не толкаю — втолковываю...
Я разнял веки. Рожица исчезла. Сказка кончилась. Началась реальная жизнь. А в реальной жизни меня захлестывало половодье окончательно вышедшего из берегов аппетита.
Что было дальше? Дальше я быстро-быстро и уже не на ощупь собрал автомат, повесил на шею, схватил вместе с шинелью котелок и, стараясь не встретиться взглядом с расположившимися на опушке парнями, поспешно скрылся в своей палатке.
В палатке, где спал Фанька.
И здесь, у Фаньки за спиной, безоглядно запродал душу ненасытным ложко-циклам.
Подступила моя очередь в караул. Пост достался бесхлопотный — у бака с питьевой водой.
Ночь прошла спокойно, лишь перед рассветом сильно продрог. Сменившись, приложился к фляжке — глотнул спирта из нашего с Фанькой НЗ.
И уснул, точно после похода.
...Ничего не могу понять: отпускает, видите ли, нас с Фанькой командование на побывку в родные края. За подвиг, который будто совершили, но подробности которого как бы «за кадром». Главное, что нас доставляют на личном самолете командующего фронтом в дорогой моему сердцу Новосибирск.
Мама!
Мама, родные, друзья.
Застолье...
Хлеб — много хлеба, порезанного довоенными ломтями и разложенного на ивовых плетенках: в окружении плетенок — метровое блюдо дымящихся пельменей, рядом, на противне — целиком зажаренный поросюшечка, за ним — артельная сковородка с карасями в сметане, а обочь — холодец, холодец, холодец, холодец.
«Ну, брат, — говорю Фаньке, — давай скорее за стол, а то израсходую весь, отмеренный на жизнь, запас слюны!»
А он мне:
«Разве ты его уже не израсходовал на твои ложко-циклы?»
А сам грустный, грустный.
Все вокруг прекращают хлопотать над тарелками, смотрят на меня — ждут, что отвечу. Только не успеваю ничего сказать, кидается ко мне мама, заслоняет от глаз людских, плачет:
«Не его — меня осуждайте, это я сыночка таким обжорой без стыда, без совести вырастила...»
Тут Фанька говорит:
«Все мы горазды за матерей прятаться, а ты сам умей ответ держать, поднимись, скажи людям... Поднимайся, поднимайся... Да поднимайся же, черт тебя дери совсем!»
И за руку — дерг!
Просыпаюсь: надо мною и в самом деле склонился Фанька.
— Старшина объявил, — сообщает, — через полчаса выступаем на передовую.
Я чуть не разревелся:
— Даже холодца из-за тебя не попробовал!
Поскорее закрыл глаза, пытаясь хотя бы на минуту восстановить удивительное видение и жалея почему-то не о поросенке или пельменях, не о карасях в сметане, а именно о холодце. Может, потому, что по установившейся традиции с него начинается у нас в Сибири любое застолье.
— Дома побывал? — догадался Фанька. — Брось, не переживай, наяву котелок с супом ждет.
Глянул — возле изголовья наш котелок и кучка сухарей. И моя ложка.
— Ну же, — подстегнул Фанька. — А то не успеем собраться.
— Без нас не уйдут, — хмыкнул я, склоняясь над котелком.
И как обожгло: уровень оставленного Фанькой супа заметно превышал «ватерлинию». Да, заметно. Недаром сразу ударило по глазам.
Поднялся я, выловил брошенный в суп кусок сухаря, отложил вместе с ложкой в сторону, позвал Фаньку:
— Это зачем?
— Что именно?
— Кончай придуриваться!
— Да говори толком: чего тебе?
— Суп... Почему столько супа мне?
— А, вот ты о чем. Понимаешь, выпросил у повара добавку. Просто повезло.
— Ах, повезло-о!..
Все сплелось в один узел: и воспоминание о захлестнувшем половодье, и запоздалое раскаяние, и не успевшее еще до конца развеяться видение роскошного застолья, и наивная, детская обида на Фаньку, который помешал — пусть даже во сне! — в кои веки насытиться, и уже пришедшее, хотя и заглушаемое, понимание того, что друг оказался благороднее, выше меня, — все сплелось в один узел, который ждал, требовал, чтобы его разрубили.
И неожиданно для себя, а тем более для Фаньки, я выплеснул суп ему в лицо.
— Получай твою подачку!
Фанька, конечно, растерялся, — кто не растерялся бы! — но мгновение спустя остервенелый удар в челюсть опрокинул меня на полог палатки. Палатка ставилась не для дяди, туго натянутый брезент спружинил, помог вскочить. При этом я, изловчившись, саданул головою снизу в подбородок противника, что заставило его буквально взреветь от ярости и боли.
Сбежались ребята, пытались разнять. Удалось это лишь старшине.
— Смирррна-а! — рявкнул он над нами, примчавшись. — На первый-второй рррассчитайсь!
— Первый! — ошалело выкрикнул взъерошенный Фанька.
— Второй! — прохрипел я, оправляя гимнастерку и пристраиваясь рядом.
— Вот так-то лучше, — подытожил старшина не по-уставному и добавил, взглянув на часы: —Разбираться будем после, до построения — двадцать минут.
Мы выполнили поставленную командованием задачу: уцепились за облысевшую под артогнем высотку и держались зубами. Вгрызлись в каменистый суглинок и — держались.
До нас безымянная эта высотка несколько раз переходила из рук в руки, а мы уцепились и — держались. Прикипели кровью.
Двое суток уже.
И за все двое суток ни разу не последовало команды достать из вещмешков котелки. Немец подсек за нашей спиной дорогу, и полевая кухня не могла пробиться.
Сказать, что нам было невмоготу — нет, голод как-то не ощущался. Может, из-за большого нервного напряжения.
А вот без воды тяжко приходилось. Тем более — жара некстати навалилась.
Особенно непереносимой жажда казалась оттого, думается, что левее и чуть впереди нашей позиции, в ложбинке, плавилось под осатаневшим солнцем махонькое озерцо. Видно, на дне бил родник и вода скапливалась, не успевая испариться.
Ложбинка простреливалась и немцами, и от нас, на подступах к озерку темнело по обе стороны несколько трупов.
Один фриц на том берегу был настигнут смертью, когда уже посунулся к воде: голова и плечи так и остались мокнуть. Ближе к нам из воды торчало пегим островком вздувшееся брюхо убитой лошади — морда простерта навстречу немцу; казалось, лошадь тянется, не может дотянуться, чтобы ухватить его зубами.
Расстояние не позволяло рассмотреть мух, и, однако, я отчетливо «видел», как вьются они над разлагающимися трупами — лоснящиеся, с темно-зеленым металлическим отливом.
Но если жадную мухоту домысливало распаленное воображение, то двух коршунов, безраздельно хозяевавших на мертвечине, домысливать не требовалось. Насытившиеся птицы не улетали далеко — усаживались, нахохлившись, на покатой поверхности довольно большой бензоцистерны, что лежала у самой воды с нашей стороны.
Накануне гитлеровцы усиленно бомбили высотку и под конец, ничего не добившись, сбросили — в целях устрашения, что ли? — эту цистерну; предварительно простреленная в нескольких местах, она издавала, падая с высоты, щемящий свист; мы не входили в разряд слабонервных, но когда этакая дурища, не похожая на привычные силуэты бомб, валилась, со свистом кувыркаясь, нам на головы, поджилки, ей-ей, вышли из равновесия.
Цистерна грохнулась на пологий склон и потом скатилась вниз, где и стала прибежищем для пернатых хищников.
К середине дня жара сделалась прямо-таки одуряющей. На ту беду что-то приключилось с ветром, словно бы угодил ненароком под шальной снаряд и взрывная волна перебила ему крылья.
Правда, время от времени над высоткой все же ощущалось некое движение воздуха, дотягивалась со стороны ложбинки трепетная струя, однако она не освежала, а несла удушливый, омерзительно-сладковатый смрад.
Человека в нормальном состоянии стошнило бы при одной мысли о возможности утолить жажду из подобной смердящей лужи. У меня же охранительное чувство брезгливости притупилось до такой степени, что, взглядывая на озерко, я схватывал лишь чистое пространство воды, все остальное просто не воспринималось.
Наверное, и жара и жажда переносились бы легче, останься у нас прежние отношения с Фанькой, который, как обычно, был моим соседом по окопу; теперь он держался с такой отчужденностью — язык не поворачивался заговорить. Мы находились вместе лишь в силу обстоятельств.
В окопе правее и немного впереди нашего маячили из-под касок белесые затылки Сани Старичева и Андрея Скипы; парни, я видел, тоже томились жаждой, однако им было чем себя отвлечь: оба сосредоточенно возились со своим ветераном — «Станковым пулеметом Максима образца 1910 г.», как значилось на латунной пластинке, приклепанной к вороненой щеке короба.
Не знаю, насколько это отвечало истине, но Санек утверждал, будто их пулемет из числа тех, что держали под прицелом Зимний в ночь перед решающим штурмом.
Сегодня с утра, после двух бомбовых налетов и основательной артиллерийской подготовки, на высотку поперла подогретая шнапсом немецкая пехота и ветерану пришлось «тряхнуть стариной». До пара из-под крышки кожуха, куда заливается вода для охлаждения ствола. Атака засеклась, мы остались на месте.
В какой-то момент меня исподтишка спеленала вязкая полудрема, из-за этого прозевал начало лихого маневра, нежданно-негаданно предпринятого пулеметчиками.
— Ну, дает Скипидарище! — достиг вдруг моего сознания возбужденный возглас Фаньки.
Взгляд его был устремлен в конец хода сообщения, что спускался по левому склону вдоль всей позиции, обрываясь тупиком невдалеке от упоминавшейся цистерны. Шагах, может, в двадцати. И вот там сейчас крутился-вертелся Санек Старичев, а к нему полз от озерка Андрей Скипа.
Полз с ношей — с тремя котелками, наполненными водой. И когда только успел наполнить?!
Проползти пару десятков шагов для жилистого и верткого парня не составляло, конечно, большого труда, если бы не котелки: выпихнет он их перед собой, на сколько руки достанут, после тянет на локтях вдавившееся в редкую траву свое тело, затем опять котелки переместит, а следом — вновь себя... Не разбежаться, словом!
Близ берега заслоняла его от немцев цистерна, и они пока молчали. Остальной путь до хода сообщения лежал под огнем, было непонятно, как рассчитывал Андрей одолеть опасный участок. Знобко делалось, стоило представить, какая там начнется пальба.
Пулеметчики, однако, все предусмотрели: раздобыли где-то длинную доску и спроворили «тротуар», которого как раз хватило на простреливаемую зону. Приблизившись к доске, Андрей поставил на нее один из котелков, обвязал заранее протянутой из хода сообщения бечевкой; Саиек стал потихоньку подтаскивать наполненную водой посудину.
Трава здесь росла хотя и редкая, но достаточно высокая. Вроде можно бы надеяться, что немчуре не углядеть котелка. Увы, едва он достиг полосы обзора, ударили одиночные выстрелы, а вслед — и пулеметная очередь. Бинокли у них добрые были!
Первый котелок оказался везучим, пули миновали его. Зато второму досталось. Санек подтянул к ходу сообщения лишь искромсанный кусок алюминия.
Последним котелком Андрей рисковать не стал — подхватил и, стремительно петляя, одолел опасные метры.
Никому из нас не требовалось объяснять: ребята добывали воду, чтобы залить в пулемет. И все-таки, когда они двинулись по ходу сообщения к своему окопу, донесся осипший от жажды голос:
— Эй, Скипидарчик, пить не пробовал?
За Андрея подал голос Санек:
— Да тут для пулемета еле-еле.
— Дурень, не воды прошу... Эй, Андрюха, пить-то не пробовал?
Андрей, не сбавляя шага, полуобернулся, мотнул неопределенно головой; это можно было истолковать как «Нет, не пробовал», а можно было и как «Повремените, расскажу!» Оправдалось второе: протрусив к своему окопчику и сцедив принесенную воду в кожух пулемета, солдат сообщил нам:
— Не вода, а настоящая бурда! — в осевшем от пережитого напряжения голосе прозвучало что-то подобное извинению. — Коричневая прямо почему-то.
— От крови, поди? — предположил Фанька. — От крови, от падали?
— Не знаю... И волосья какие-то плавают, перья птичьи. Другое всякое...
Андрей помолчал, потом снял пилотку — бросилось в глаза, что она у него словно бы подмочена, — повертел в руках.
— Я вообще-то не удержался: через нее вот процедил, да и...
Не берусь сказать обо всех, у меня эти слова вызвали мучительные спазмы в горле, столь явственно ощутил во рту струю освежающей влаги. Пилотка — вот «луч света в темном царстве»! Андрей еще раз подтвердил древнюю истину: все гениальное просто.
Я приподнял каску и стянул из-под нее с головы матерчатый «пирожок». Снова́ он имел сочный серовато-зеленый цвет, но за лето выгорел на солнце, насквозь пропитался потом, а изнутри залоснился.
Не слишком, так сказать, стерильным выглядел для фильтра, только это уже не имело значения. Я понял: ничто теперь не удержит от попытки добыть воду.
Тем временем со стороны противника донесся невнятный гул, вдалеке обозначились зловещие силуэты приближавшихся «юнкерсов».
— Воздух! — раздался обязательный в таких случаях сигнал.
Спустя минуту по цепи пробежало, от одного к другому, деловитое, хотя отнюдь не обязательное:
— Тридцать семь...
Тридцать семь — таким было на этот раз количество самолетов с черными крестами на фюзеляжах. Я давно заметил: подобные необязательные оповещения передаются по цепи при каждом налете, находится кто-то, кому достает хладнокровия деловито и точно сосчитать этих гадов, готовящихся обрушить бомбовый груз.
Казалось бы, безразлично, от тридцати пяти или тридцати семи «крестов» ждать погибели, и тем не менее подсчет действовал успокаивающе. Может, срабатывала сама его деловитость.
— Тридцать семь...
Обычно принимал эту арифметику на веру, а тут начал зачем-то пересчитывать. И остановил себя: именно теперь, пока «кресты» заходят на бомбежку, и надо пронырнуть к воде! Немецкая пехота сейчас атаковать высотку не станет.
О том, что до начала бомбежки не управлюсь, а на голом берегу может контузить взрывной волной или, того хуже, срезать осколком, — об этом не думалось. Как и о том, что надо дважды миновать простреливаемую зону между ходом сообщения и цистерной. Все вытеснила нарисованная воображением картина: лежу на боку, прижавшись спиною к цистерне, в руках — пилотка, наполненная водой, под пилоткой — котелок, и в него, пробиваясь сквозь набухшую ткань, падают крупные, чистые капли...
...Лежу на боку (уже не в мечтах — в яви), лежу, привалившись спиною к раскаленной цистерне, зажимаю пилоткой простреленное бедро, а сквозь набухшую ткань пилотки сочится на пальцы горячая кровь. Меня срезало не осколком, нет, меня достала — почему-то убежден в этом — шальная пуля, какие в изобилии посылаются немцами в «свободный поиск».
Лежу обессиленный, беспомощный и обреченно наблюдаю, как разворачиваются над высотой гигантские летучие мыши. Вот первая вышла на расчетную точку, опустила к земле крысиную морду, выровняла крылья, вот разжались когтистые лапы, вот...
Ни с чем не сравнимое чувство незащищенности испытываешь при виде черной, сигарообразной авиационной бомбы, вываливающейся из чрева самолета и начинающей самостоятельный спуск по набирающей крутизну дуге. По дуге, которой предопределено оборваться здесь, на земле, в точке соприкосновения с нею.
Трудно принимать смерть вслепую, глаза неотрывно сопровождают бомбу. Падение ее все стремительнее, дуга все круче. И настает миг, когда, не в силах удержаться, позволяешь взгляду забежать вперед — прочертить остаток траектории. И тут, похолодев, осознаешь: точка соприкосновения — ты сам!
Каким бы ни был фронтовой опыт, сколько бы ни пережил до этого бомбежек, не убедить себя, что ошибаешься: ждешь, с остановившимся дыханием ждешь, вдавившись в землю, неотвратимого взрыва.
— Ну, чего разлегся? — внезапно раздается знакомый голос. — Берись за шею!
Фанька!
Невероятное, до опустошенности, облегчение заставляет поспешно закрыть глаза: не хочу, чтобы Фанька прочел в них радость и благодарность. И, сам ужасаясь, с маху отрубаю:
— Звали тебя с твоим благородством!
— Дурак! — беззлобно огрызается Фанька, осторожно протискивая под бок мне руку.
— Уйди!
— Дурак! — повторяет он. — Я же за тобой попутно, главное — котелка жалко: он, поди-ка, на двоих!
И уже не предлагает — требует:
— Берись за шею, черт тебя...
Разрывающий перепонки грохот обрывает фразу, земля под нами резко вздрагивает, приподнимается, кренится, горячий, тугой ветер сбрасывает нас вместе с цистерной в воду, которой я так и не успел отведать.
— Берись за шею, — не то слышу, не то вспоминаю услышанное, — берись, черт тебя дери совсем!
На всякий случай обхватываю Фанькину напрягшуюся шею, он вскидывает меня, как-то странно ойкнув, на руки и уносит по качающейся земле.
Качается земля, качается небо, и последнее, что вижу, когда Фанька опускает мое обвисшее тело на дно окопа, — склоненную надо мною щеку, забрызганную грязью и кровью щеку, по которой сползает студенистый комочек — бездонный байкальский Фанькин глаз.
Котелок хранится у Фаньки. У Нифантия Ивановича. Бывая в Москве, обязательно захожу к другу — он поселился здесь вскоре после войны.
Наговорившись, устраиваем с ним солдатский ужин: варим в нашем котелке кашу из овсянки.
Варим кашу, достаем дюралевые, военной поры ложки и работаем ими в непонятном для несведущих ритме: первый-второй, первый-второй...
Кашу выскребаем до крупинки.
Котелок моем, ложки — облизываем. И убираем свою фронтовую посуду в коридорный шкафчик под потолком — от постороннего любопытства.
Настает минута расставания, подступает томительный для меня момент: нашарив в кармане обрывок махорочной пачки, хранимый с болезненной бережью все эти годы, я по-бычьи упираюсь взглядом в мертвый, из стекла, Фанькин глаз и принимаюсь с усилием выталкивать полуживые слова:
— Знаешь, давно собираюсь...
Договорить ни разу пока не успел.
— Что ты, что ты, — прерывает он всегда поспешно, — если за один присест все расскажешь, не останется повода навестить!
И копившаяся целый вечер решимость покидает меня...
Весной сорок второго, в конце марта, наша лыжная бригада была перебазирована из Карелии под Можайск. Для пополнения (вся зима — в тылу противника) и переформирования.
Выгрузившись в Можайске из теплушек, сразу со станции двинулись к армейским складам, которые, судя по крестику на полевой карте, надлежало искать на юго-западной окраине, за пределами городской черты. Нет, не для того искать, чтобы в этих складах разместиться, им отводилась в данном случае роль промежуточного ориентира. Отсюда предстояло еще протопать с десяток километров к лесному массиву, обозначенному на упомянутой карте в виде небольшой зеленой кляксы.
Клякса ласкала взгляд и манила душу, обещая кров и отдых, но раньше предстояло вырулить на те склады. Растянувшись на добрый километр, колонна петляла по безлюдным, искромсанным боями улицам, где еще не успел выветриться запах пороха и пожарищ. Разморенные мартовским солнцем и отсутствием опасности — оказалось, с этим надо свыкнуться, — мы больше походили не на воинский строй, а на некую кисельную массу, квело переливавшуюся из одной улицы в другую. Командиры даже не пытались нас взбодрить.
Наконец приковыляли к складам. Вернее, к тому, что от них осталось, — к почерневшим от копоти кирпичным прямоугольникам в полметра высотой, исполнявшим некогда роль фундамента складских корпусов. Деревянных корпусов, к тому времени сгоревших. В проемах прямоугольников остались пепел да головни. Да обессиленное огнем железо с крыш.
Объявили привал. Мы посбрасывали вещевые мешки, оседлали кирпичную кладку. И только подоставали кисеты с махрой, как со стороны дозора, высланного по фронтовому обыкновению далеко вперед, донеслись невнятные крики. Судя по поведению дозорных, нам не грозила опасность, просто парням важно было, как видно, привлечь общее внимание к чему-то, с чем столкнулись в пути. Привлечь сейчас, немедленно, не ожидая конца передышки. Они теснились, призывно взмахивая шапками, возле земляного вала, что перегораживал протянувшуюся от складов луговину.
Ясное дело, попусту дозорные колготиться не станут, а поскольку наш батальон в колонне головной, нам первым и сниматься с кирпичного насеста.
Ладно, перекурим на ходу, строй у нас не парадный.
Дозорные, между тем, будто приклеились к валу. Ни к нам навстречу, ни дальше по курсу. Судя по всему, именно вал и есть причина спотычки.
По виду — что-то, похожее на участок железнодорожной насыпи, приготовленной для укладки рельсов. Только рельсы отсутствуют. И откосы необычно круты, почти отвесны. И торцы как обрезаны. По высоте — метров около трех, в длину — за сотню.
Подходим ближе: строительный материал — не грунт, не щебенка, вроде бы опилки. Из-под них высовываются — по бокам, с торцов, над верхним срезом — обрубки молодых тополей. Там, тут... Не сосчитать.
Еще ближе: это не тополя — руки. Человечьи руки. И ноги. Руки и ноги мертвецов. Вздувшиеся, изжелта-восковые.
Еще ближе: сладковатое марево тлена. Незримое, но неподступно-вязкое. Не зашагнуть за черту. Спасибо, ветер не к нам.
Дозорные сгрудились по эту сторону черты, но внимание их — там, за чертой, приковано к валу. А может, к одинокой девушке возле него? Она притягивает и нас.
Одетая в шинель с долговязого немца — полы волочатся по земле, рукава подвернуты почти до локтей, — девушка бредет вдоль насыпи, с болезненной пристальностью вглядываясь в смердящий откос. Скоро становится внятным: ее гипнотизируют руки, просунувшиеся сквозь опилки наружу. Где хватает роста дотянуться, она осторожно ощупывает вздувшиеся глянцевитые пальцы.
Вместе с дозорными девушку неотступно ведут от руки к руке глаза еще одного человека — щуплого паренька в латаной стеганке, который переминается с ноги на ногу в кругу наших парней. Обращает на себя внимание сходство с девушкой — надо думать, брат и сестра. Завидев приближающуюся колонну, подросток кидается к валу — спешит увести сестру от нашего любопытства.
Дозорные пересказывают услышанное от паренька. Страшное сооружение осталось от немцев. С зимы. С той студеной поры, когда их вышвырнули из Подмосковья сибирские полки. Готовясь к отходу, немцы свезли сюда трупы расстрелянных горожан и пленных красноармейцев, уложили с бесстрастной аккуратностью в штабеля, пересыпав послойно опилками, но поскупились на бензин, и попытки сжечь насыпь не увенчались успехом.
Девушка с братом пришли сюда в поисках тела матери. До этого, как сошел снег, взрыли с группой таких же сирот две братские могилы на противоположной окраине города, но без результата. Может, повезет здесь.
Мать застрелили за курицу, которую пыталась утаить от вражьего снабженца. На руке у матери, на одном из пальцев, вековало колечко — дешевое, из стальной поковки, немецкие мародеры не должны были позариться. По колечку и надеются опознать труп. Если, конечно, он угодил на край штабеля и задубенелая на морозе рука, откинувшись, оказалась снаружи.
В те короткие минуты подле вала, оглушенный увиденным, не успел толком разглядеть ни брата, ни сестру. В памяти удержалась одна шинель с долговязого немца — волочащиеся полы, высоко подвернутые рукава. Мог ли предположить тогда, что встреча с этой шинелью не последняя!
Наше воинство разместили в сосновом бору — на краешке бора. Считай, на опушке. Утискали, абы не засекла воздушная разведка противника.
Конечно, тут имелись и землянки, чтобы отоспаться, и окопы-щели, выдолбленные под корневищами на случай бомбежки, но рассчитано все было — самое большое, на полк. Мы свалились бригадой. Получилась куча мала. Это и определило ход наших действий на новом месте дислокации.
Что сдерживало тех, кому выпало до нас здесь бивачить, почему не рискнули сунуться в бор дальше опушки? За ответом на этот вопрос далеко ходить не требовалось: путь в глубину леса преграждали дощечки с обжигающей надписью — «Мины!». Приколоченные прямо к стволам сосен, они исправно несли свою службу, ожидая, когда придут специалисты и обезминят ограждаемую зону.
Нет, мы тоже не могли похвалиться наличием таких специалистов, в батальоне никто не сдавал экзамены на минеров, но у нас за спиной были лыжные тропы Карелии, где минерами становились по необходимости. Потому никто не удивился, когда капитан Утемов созвал под кроной «штабной сосны» командиров рот и взводов, разложил на коленях карту-двухверстку и сообщил о решении разминировать отведенный батальону участок леса своими силами.
— У саперного дивизиона бригады и без нас дела хватит.
Комбат до войны учительствовал и, как видно, столь много слов израсходовал на подрастающее поколение, что в общении с нами ограничивался обычно короткими репликами. Намечал, так сказать, вехи, давая возможность остальное додумывать самостоятельно. Однако сегодняшний случай не относился к числу ординарных, выходил за рамки обычных забот, и капитан позволил себе опуститься до деталей:
— Мина — не медведь, артелью на нее не попрешь, так что для работы выделить от каждого взвода по три человека. Командир плюс два бойца. Самых четких.
Помолчал, разглаживая ладонью сгибы на карте, добавил уже совсем другим тоном:
— Собранность предельная! Кто подорвется, тот и меня за собой потянет.
Получалось, командование бригады готово закрыть глаза на «минную самодеятельность» при одном условии: вся ответственность в случае ЧП на комбате. Что было сказать на это? Мы принялись без лишних слов перерисовывать нужный участок карты, уточнять ориентиры, обговаривать между собой границы зон, отводимых каждому из взводов.
Не знаю, кто как, а я, занимаясь всем этим, одновременно начал невольно примеряться, кого из своих включить в поисковую группу. На добровольных, само собой, началах.
Мысленно построил перед собой в одну шеренгу поредевший после Карелии взвод (по росту, в том порядке, как он обычно строился) и двинулся, начав с правого фланга, вниз, к малорослому левому. Притормаживая кое-где, но пока не останавливаясь.
Застопорился, когда шеренга выставила в качестве очередного кандидата в минеры Колю Односторонцева, по прозвищу Контрабандист. Одетый, как и все мы, в залоснелую телогрейку с подпалинами на груди и боках — отметинами карельских кострищ, — Коля стоял, по своему обыкновению, не прямо, а чуть развернувшись вперед правым плечом, в то же время пытаясь укрыть за спиной соседа левую руку. Вернее, не руку — рукав, пустой рукав, подоткнутый за поясной ремень. И тут я сказал себе: если Контрабандист пойдет, третий и не понадобится.
Знать бы, как все с ним выстроится, поторопился бы мимо, дальше вдоль шеренги, не задержав ни шага, ни взгляда. Остановил бы выбор на ком другом. Но что было, то было, вспять не повернешь.
Возвратившись в расположение взвода, разыскал парня, сообщил об инструктаже и об условиях, на каких комбат решился на операцию по разминированию леса. Спрашивать, пойдет ли со мной, не понадобилось:
— Сбегаю к старшине, — тотчас засобирался он, снимая висевший на суку вещевой мешок. — Концентратов каких стрельну да сухарей. До темноты ведь, поди, проблукаем?
Этого я знать не мог, да Коля и не ждал ответа. Распустил, помогая себе зубами, горловину мешка, сунул туда котелок, фляжку с водой, топорик, соль.
— Вроде бы всё? — поднял на меня глаза.
У него было чуть скуластое, сибирского кроя, лицо с едва наметившимися усиками, еще не познавшими лезвия бритвы. Он не мог похвалиться ни ростом, ни могутностью, в то же время в нем угадывалась этакая жилистая пружинистость, которая в острых ситуациях первее дурной силы. В Карелии таких ситуаций хватало, парень, слава Богу, не рассиропился.
Война застала Колю на одном из сибирских приисков. Отец и двое братьев мыли на прииске золото, он же, сколько себя помнил, хозяевал в тайге — она подступала к старательскому поселку на расстояние вытянутой руки.
Шишковал, промышлял белку, мерз в скрадках у глухариных токовищ, засаливал на зиму по бочке черемши, тенетил чердак дома связками сушеных грибов. И все это с одной рукой. Вторую, еще подростком, оставил на кабаньей тропе, не сумев увернуться от клыков секача.
На золото не просился. Шурфы бить и с двумя руками не каждому в обхват. Зато освобождение от службы в армии воспринял как оскорбление: разве не он, по общему признанию, считался лучшим стрелком в окру́ге!
Еще круче обиделся, когда военкомат поставил крест на мечте о фронте. Уходя от военкома, посулился:
— Все одно там буду!
На этом визите к военкому обрывалась легальная часть биографии Николая. Дальше начинался темный лес, куда никто из наших не получил доступа. Мы не имели представления, через какую щель парень протиснулся на фронт, каким образом очутился в начале ноября сорок первого года у нас в лыжной бригаде.
Впервые обнаружил себя в тот день, когда бригада прорывалась на Карельском участке фронта через боевые порядки противника, чтобы обосноваться в лесной чащобе позади его позиций. Во время скоротечной схватки погиб среди других бойцов взвода Виктор Сапунов, второй номер минометного расчета. Костя Сизых, минометчик, уложил прошитое автоматной очередью тело Виктора поверх снарядных ящиков на плоскодонку-волокушу, впрягся в лямку, однако волокуша, угрязнув в рыхлый снег, не отозвалась на его усилия. В этот момент, откуда ни возьмись, вывернулся однорукий парнишонка, сноровисто ухватился за постромки, скомандовал:
— А ну, разом!
Когда миновали смертоносный рубеж и приостановились перевести дыхание, Костя сказал:
— Спасибо, браток! — И не удержался, подивился: — Как это тебя с одной рукой на фронт взяли?
— Почему обязательно «взяли»? Сам взялся.
— В армии так не бывает. Однозначно. Тебя кто в помощь-то ко мне отрядил?
— Говорю же, сам себе хозяин.
— Ладно, кончай барахолить. Ты из второго взвода, что ли?
— Со взводом пока не определился, куда примут, там и буду. Бери вот вторым номером к себе...
Так он у нас и прописался.
Вскоре после того, как мало-мальски обустроились на лесной базе — главным образом в шалашах из елового лапника, — Антон Круглов, ротный санинструктор, резонно полагая, что бивачный быт в медвежьих дебрях не освобождает от необходимости поддерживать санитарное состояние на должном уровне, объявил смотр личного состава. Конечно, будь то на плацу, вышла бы разом вся рота, а тут, на лесной проплешине, не оставалось ничего другого, как топтаться на снегу перед настырным оком вошебоя повзводно.
Когда дошла очередь до нас и Круглов двинулся вдоль строя, я нашел глазами Николая: тот стоял рядом с Костей, справа от него, чуть развернув вперед одно плечо, в то время как другое, с пустым рукавом, укрылось за спиной у Кости.
— Что-то я тебя не припоминаю, — остановился санинструктор напротив нашего приемыша. — Фамилия?
— Односторонцев я.
— Односторонцев? Ха, Односторонцев он. А не Одноруков, случайно?
Кровь схлынула у парня со щек, резко обозначив обычно приглушенные скулы, но он сдержал себя. Вступился Костя, сказал, подрагивая кадыком:
— Не глумись над увечьем, Антон, мы не для того здесь построились!
— Мне лучше знать, для чего построились. А вот откуда в строю лица, которых нет в списочном составе? Как бы не пришлось с комроты объясняться. А то и с комбатом... Кстати, вон и комбат, легок, как говорится, на помине.
Я оглянулся: между стволами елей хорошо просматривался в окружении сугробов свежий взгорбок щебенистого грунта над штабной землянкой, от нее пружинисто косолапил по направлению к нашему строю капитан Утемов. Санинструктор вскинул вихлястую руку, сделал перед лицом у Кости замысловатый вензель и, сорвавшись с места, устремился бабьей иноходью навстречу комбату. Я понял, не миновать объяснения.
Комбат, оказалось, целил мимо нас, в расположение хозвзвода, чьи шалаши кучковались тотчас за проплешиной. Заглотнув на ходу нашептывание санинструктора, сделал мне знак подойти, а когда приблизился, угрюмо буркнул:
— В двух словах и без соплей, а то злость из меня выпустишь, а без нее к этим прохвостам можно и не ходить.
Отстранил семенившего сбоку санинструктора, дал мне возможность пристроиться на его место и приготовился внимать моему докладу, тоже не сбавляя шага. Однако на пересказанном мною со слов Кости эпизоде с волокушей будто споткнулся:
— Покажи мне его! — потребовал, останавливаясь напротив строя. — Где он, твой таежник?
Из-за спины у него вывернулся санинструктор, брызнул угодливой слюной:
— Вон он, вон, за спиной у Сизых таится. — И крикнул, обращаясь к Николаю: — Эй, новенький, выйди из строя, комбат будет с тобой говорить!
Тот остался на месте, произнес, белея скулами:
— У меня свой командир, — посунулся подбородком в мою сторону, — прикажет — выйду.
Комбат усмехнулся, сам подошел к шеренге.
— Грамотное суждение, — не то съязвил, не то одобрил. — Ну, а что скажешь насчет своей контрабанды?
Парень насупился, открыл было рот, но тут же захлопнул — мне показалось, поймал на взлете матерок.
— Браконьерить — оно случалось, — заговорил наконец. — У нас это, считай, в порядке вещей. Но чтобы контрабанда...
— А пустой рукав через все таможни на фронт протащить — такое как, по-твоему, назвать?
— И даже не на фронт, — поспешил в пристяжные санинструктор, — а за линию фронта, в тыл к противнику, где имеют право находиться только самые...
Комбат не оценил усердия:
— Спасибо, медицина, наш контрабандист все уразумел, — вновь повернулся к Николаю и неожиданно для него да и для всех нас предложил: — У меня вестового ранило. Пойдешь ко мне?
Николай потупился, переступил, смешавшись, с ноги на ногу; лицо осветилось изнутри, я увидел, как начали оттаивать и одновременно сглаживаться смуглые скулы.
— Ну, так как?
У Кости реакция оказалась мобильней:
— Не упусти шанс, Колян, — подтолкнул того локтем. — Да и нам в жилу: свой человек при начальстве будет.
Костины стрелы, однако, не достигли цели, парень, как видно, попросту не услышал подреберных слов, собирая мысли для ответа комбату. Собрал:
— Очень даже лестно, товарищ капитан, спасибо вам, но... не под мой характер.
Подсластил отказ улыбкой и даже нашел возможным подукрасить шуткой:
— Да и, потом, мне домой без медали ходу нет, а в порученцах когда-то выпадет случай отличиться.
Комбат рассмеялся, протянул Николаю руку.
— Настаивать не буду, коли так.
Дощечки со словом «Мины!», как мы уразумели, углубившись в чащу, несли не столько боевую, сколько почетную вахту. Перестраховки для. Кто-то успел почистить лес до нашего прихода.
Об этом говорило и отсутствие мин, и обнаруженные нами в нескольких местах свежие ямины, в которых, надо думать, уничтожались найденные заряды. Во всяком случае, стенки ям были буквально нашпигованы осколками. Лишь ковырни лопатой.
Батальону выпало обезопасить массив на подходе к нашему лагерю со стороны Можайска, и если дальше за лагерем, к западу от него, начинался действительно коренной сосновый бор, нам достался сорный, можно сказать, лоскут, куда бога угораздило собрать и сосновую молодь, и вкрапления березняка, и какой-то полуживой осинник. Все это перемежалось зарослями ивняка, приходилось продираться сквозь редуты из живых и отмерших ветвей, вязнуть в напластованиях старой листвы.
На такой местности минерам не разогнаться. Чтобы заглянуть под каждый куст, обнюхать каждую кочку, надо время. По этой причине, наверное, проходя тут в спешке, и подстраховались наши предшественники, оставив ограждение. Грех было сетовать на подобную предусмотрительность.
При дележе между взводами местности, отводимой для разминирования, мы расчертили карту на полосы, протянувшиеся вдоль дороги, по которой бригада притопала сюда со стороны Можайска. Нам с Колей досталась полоса чуть шире ста метров, примыкавшая к самой дороге. Можно сказать, обочина. Поскольку дорога нас не волновала, мы на нее и не выходили, прочесывая лишь покрытое лесом пространство.
Маршрут прокладывали зигзагами, заранее намечая ориентиры по одну и по другую стороны полосы. Перед началом работы постановили: не брать в голову, что лес почищен, вкалывать на полном заводе, не понукая себя, не поглядывая на солнце. К середине дня одолели в заданном темпе километров, видимо, около трех. Потеряли из вида соседнюю группу. Выдохлись. Поняли: пора дать отдых глазам. И нервам. Во всяком случае, моим, натянувшимся до звона в ушах.
Место для привала выбрали не сразу. В лесу еще на всем лежала серая печать зимы, хотя почва после снега успела подвялиться. Было неуютно и грязно. Сами деревья выглядели грязными, как бы неумытыми после сна. Неуютно, грязно, сумрачно, а нам хотелось солнышка, пусть не тепла, но солнышка. Впору разводить костер прямо на дороге.
Прошли по ней немного вперед, наткнулись на объезд. Довольно длинная кривулина охватывала по проталине между кустами участок дороги, над которым в мокрядь, судя по всему, властвовала лужа. Сейчас она была выпита солнцем до пыли.
На кривулине, на самом открытом месте, и расположились. Коля поставил на огонь котелок с водой, извлек из вещмешка две пачки концентратов.
— Кашу сварганим или лапшевник?
Остановились на плюсовом варианте: кашу плюс лапшевник. Натрескаться, чтобы до вечера не тужить. До возвращения в лагерь. Распечатав пачки, Коля раскрошил топориком брикеты, но, прежде чем загрузить их в котелок, хитро подмигнул мне и попросил зажмуриться.
— Можно, — разрешил через минуту открыть глаза.
Я ждал чуда, маленького, но чуда. К примеру, чтобы на месте двух брикетов оказалось четыре. Увы, вожделенного превращения не произошло, зато рядом с ними теперь высилась... горка свежих грибов. Темно-серые, в извилинах, шляпки и объемистые, рыхлые ножки, выдранные из гнезд вместе с грибницей.
— Это заместо мин, — хохотнул, ликуя, Коля. — Первый после зимы гриб. У нас их сморчками кличут.
Шевельнулось сомнение, есть ли резон рисковать концентратами, добавляя к ним эти неведомые дары леса, однако кашевар успокоил:
— Такое ли еще харчо зафинтилим, будь спок! А если сухари туда же, настоящий люля-кебаб получится. Пальчики оближешь.
Неподалеку от нашей стоянки, шагах в десяти-двенадцати по ходу, темнела на белом стволе березы очередная дощечка. Обеспечив костер запасом топлива, нашарил в кармане карандаш и направился к березе, чтобы, как уже не раз делали сегодня, перечеркнуть на дощечке слово «Мины!» и поставить подпись. И еще сегодняшнее число.
Береза с дощечкой стояла в окружении кустов смородины на пятачке, зажатом между дорогой и объездной кривулиной. Я шел по кривулине, наметив издали место, где собирался повернуть к березе, шел, не глядя под ноги, удерживая в поле зрения лишь точку поворота, как вдруг что-то, какой-то неведомый импульс заставил приостановиться и опустить глаза: прямо передо мной, в полушаге впереди меня, тянулась поперек кривулины, на высоте двух десятков сантиметров над землей, тонкая, под стать гитарной, смерть-струна...
«...Противопехотная, осколочная, с взрывателем натяжного действия, вес в пределах пяти килограммов, обнаружена возле дороги на Можайск примерно в трех километрах от лагеря, уничтожена на месте...»
Такого содержания рапорт, в соответствии с инструкцией, обязан был я представить, возвратившись в расположение части. Не представил. Слова «уничтожена на месте» не соответствовали бы действительности, а без них рапорт не приняли бы.
Сохранить мину упросил Николай. Когда мы, отсоединив взрыватель, вынули из захоронки стальной цилиндр, лицо у моего напарника осветилось вдруг улыбкой.
— Знакомый механизьм, — он, как я понял, намеренно и с явным удовольствием исковеркал последнее слово, упирая на привнесенный туда мягкий знак. — И очень даже сто́ящий механизьм, тут приводное устройство работает не в нажим, а внатяг.
Подумалось, нет разницы, с помощью какого именно привода взлететь на воздух, но, пока собирался поделиться своими соображениями, Коля устремился дальше, принявшись доказывать, что мина с приводом натяжного действия может быть с успехом использована против врага на передовой.
— Вот, к примеру, заняли мы оборону, да? Притаил ее, дорогушу, перед своим окопом, бечевку от привода вывел в окоп, и пущай на тебя хоть дюжина фрицев прет — заряда хватит, чтобы и дюжину разметать. Главное, с умом выбрать момент, когда бечевку потянуть...
Словом, не устоял я под напором идеи — положить начало в нашем взводе такому необычному НЗ. Не проявил твердости. Откровенно говоря, не до того было. Знобкая оторопь, охватившая на лезвии последней секунды перед струной, отняла слишком много сил. Но и будь они, сомневаюсь, что стал бы слишком упорствовать, не предугадать мне было всего того, что свилось в клубок вокруг этой мины. Точнее, на подступах к ней. И на дальних, и в сантиметре от взрывателя.
Но не стану забегать вперед, на очереди рассказ о тех перекатах, на каких взбурлил этот памятный для меня день ниже по течению реки времени.
Еще когда возились с миной у вскрытой захоронки, укутывая смертоносный цилиндр в обмотки с ног Николая, мой кашевар несколько раз выходил на связь с будущим обедом — ловил ноздрями клочья дыма от костра, прослоенные аппетитным паром. Проверял степень готовности. После того, как уместили объемистый сверток в мой вещмешок — на этом я сумел настоять, — Коля скомандовал:
— Ложки к бою!
Пахло маняще, но незнакомо. Видать, грибы свое слово сказали. Коля снял котелок с огня, мы опустились перед ним на корточки, враз зачерпнули, подув, остудили, отправили одновременно в рот и — выплюнули.
— Люля-кебаб! — самокритично скривился от непереносимой горечи кашевар, пряча от меня глаза. — И что самое интересное, даже крошки от сухарей в это харчо вытряхнул.
Набулькал из фляжки воды в рот, протянул фляжку мне, чтобы тоже прополоскал, сам тем временем расчехлил саперную лопатку. Предупреждая мои вопросы, пояснил:
— Котелок треба опростать.
— Чего проще? Под куст — и вся недолга.
— Что ты, бурундук, не ровен час, наткнется. Сорока опять же может наклеваться — от жадности сразу не расчухает, что отрава, а там и растопыры кверху. А то собака из деревни набежит. Да мало ли!..
Выдолбил на обочине кривулины ямку, принес котелок, поставил на край, готовясь опрокинуть. В это время с дороги донесся просящий мальчишечий голос:
— Дядя-солдат, не выбрасывал бы едушку-то!
Занятые хлопотами у костра, мы, оказалось, «прообедали» момент, когда со стороны Можайска подъехала санитарная запряжка, стала у сроста основной дороги с кривулиной. Гнедая кобылица в оглоблях двуколки ритмично дергала мордой, требуя ослабить вожжу, но ездовой, поглощенный открывшимся зрелищем, не замечал сигнала.
Я узнал ездового — им оказался Ваня Постников из батальонного хозвзвода. Узнал его и Николай, посоветовал хмуро, все не выпуская дужку котелка:
— Закрыл бы поддувало-то, Ванюша, этак недолго и горло застудить.
— А оно у меня луженое, — благодушно осклабился Ваня и, кинув вожжи на круп лошади, направился к нам. — Первый раз вижу, чтобы со жратвой такие икспирименты. Или забогатели?
Коля выпятил живот:
— Душа боле не принимает, а таскать в котелке хлопотно.
Из-под локтя ездового вынырнул щуплый подросток в латаной стеганке, шагнул к Николаю с протянутым ведерком:
— Лишнее ежлив, так это...
Надежда и боль в голодных глазах мальчика враз отбили у Николая охоту шутковать, он схватил ложку, торопливо разгреб в котелке варево.
— Вот, — выловил кусочек гриба. — Сморчок чертов! Из-за этой пакости и концентраты, и сухари — все псу под хвост!
Глаза у мальчика потухли, он убрал ведерко, взял из рук у Николая ложку, вгляделся.
— Не сморчок это, а строчок. Гриб строчок. Строчки́ надо с умом пользовать.
Объяснил: в строчке много яда, но если его, мелко порезав, прокипятить, а после откинуть на сито, яд останется в отваре, сам же гриб можно спокойно пускать в пищу.
Как мало требовалось знать, чтобы не загубить обед!
Наставив нас на ум, паренек поглядел просительно на ездового. Ваня кивнул ему:
— Иди, Санек, к сестре, перекурю с ребятами, и поедем.
Я оглянулся: возле лошади маялась-маячила девушка, одетая в шинель с долговязого немца — полы до земли, рукава подвернуты. Перевел взгляд на телегу: под брезентом бугрилось человеческое тело. В это трудно было поверить, но глаза не обманывали меня. Выходит, та страшная насыпь отдала детям труп матери.
Ваня подтвердил: на окраине Можайска, откуда он возвращался в лагерь, его укараулили эти брат с сестрой, упросили помочь. Им надо в деревню, что неподалеку от лагеря, в деревне у них тетка, сестра покойной. Там теперь будут жить, там, на сельском погосте, и похоронят мать.
Мы разговаривали с Ваней, пригасив голоса, лесная умиротворенность осталась непорушенной, и чужой звук сразу обратил на себя внимание: на дороге, со стороны нашего становища, народился стук копыт. Дремавшая кобылица встрепенулась, призывно заржала. Ответа не последовало, но скоро в просветах между деревьями замелькала фигура всадника.
— Никак, мое начальство припожаловало, — обеспокоился ездовой, вглядевшись. — Не взъелось бы.
И как в воду глядел. И насчет первого, и по поводу второго. Верховой, подъехавший к нам, в самом деле оказался не кем иным, как ротным санинструктором Кругловым, и он действительно без промедления «покатил бочку» на Ваню:
— Мы его, понимаете ли, с товарищем политруком ждем не дождемся, а мой Постников, видите ли, решил курорт себе устроить!
До этого нам с Колей не приходилось видеть своего санинструктора верхом на лошади (да их, лошадей-то, и не было в батальоне до передислокации под Можайск), и сейчас, наблюдая, как колышется в седле куча сдобного теста, Коля не удержался от смеха. Впрочем, тут же осадил себя, поспешно склонившись над ямкой, куда готовился вывалить злополучное варево.
Тем временем санинструктор сполз с седла и, ведя за собой лошадь, подошел к двуколке. Склонив по-птичьи голову набок, оглядел ее, поводил носом, и вдруг, ухватившись за угол брезента, обнажил кузов.
Мне показалось, прошла вечность, пока он пришел в себя, ошарашенно отпрянув и непроизвольно зажав нос. Напуганная резким движением лошадь вырвала из рук у него поводья, кинулась прочь, дрожа и прядая ушами. Ездовой успел перехватить ее, обнял за шею, успокаивая:
— Ну, чего ты, дурная? Ну, чего, ну, чего?..
Потом повернулся к санинструктору:
— Тут какое дело-то, значит...
Но тот не слышал его. Продолжая пятиться от телеги и все не отрывая от нее глаз, он с мучительным стоном месил во рту тесто, не в состоянии испечь слов.
— Какое дело-то, значит, — вновь попытался привлечь его внимание ездовой, — из города возвращаюсь давеча...
На этот раз он достиг цели, санинструктор пробудился и, наконец, промычался:
— Эт-та шта такэй-ё?! — зашелся нервическим визгом.
— Вот я и говорю, какое дело-то, значит, товарищ командир...
Ездовой кинулся рассказывать о насыпи, сооруженной немцами на окраине Можайска, о том, как девушка и ее брат отыскали среди смердящих трупов тело матери, как скараулили его, Ваню, на выезде из города...
— Такое дело, попросились вот до деревни — она там у самого почти что лагеря...
Санинструктор слушал молча, сосал папиросу. Приходил в себя. И, можно считать, пришел:
— У нас не похоронные дроги, Постников, у нас санитарная повозка...
— Что ей подеялось, твоей повозке? — ввязался, не удержавшись, Николай.
Санинструктор пропустил реплику мимо ушей, принял у Вани поводья, стал карабкаться на лошадь.
— Нам, Постников, сейчас предстоит товарища политрука в госпиталь доставить...
— Так и доставим, товарищ командир, в лучшем, как говорится, виде.
— Не перебивай, не имей такой привычки!.. Так что я говорю: нам товарища политрука везти, а тебя угораздило тут... От повозки вонища за версту.
Николай отбросил котелок, подошел к двуколке.
— Да отмоет он тебе ее, твою телегу, чего ты в самом деле! Доедут до деревни, воды нагреют...
— Не лезь! — взвизгнул санинструктор, понукнув лошадь; отъехал на безопасное расстояние, проверещал исступленно: — Чего ты лезешь не в свое дело, Контрабандист чертов?.. У-у, приблудок однорукий!
Николай скрипнул зубами, но сдержался. Только покрутил пальцем у виска.
Санинструктор вновь повернулся к ездовому:
— Если не хочешь, Постников, под трибунал, немедленно освободи повозку от этой падали!
Я увидел: девушка вздрогнула, как от удара по лицу. Ноги у нее подломились, она опустилась подле двуколки на колени. Обхватила дрожащими руками горло.
— Боже справедливый, — донесся перегоревший голос, — если меня слышишь, сделай так, чтобы у этого человека отсох язык!
Кончалась вторая неделя нашего постоя под Можайском, когда на излете томящего апрельского дня мне преподнесли бодрящее известие: наш Контрабандист взят под арест.
И посажен не куда-нибудь, а на гауптвахту при штабе бригады. И сидит не за что-нибудь, а за нанесение побоев представителю командного состава, что всегда квалифицировалось как ЧП.
Пришел с этим Костя Сизых. Доложив о случившемся, прибавил с удивившей меня озабоченностью:
— В танке он. Однозначно.
— В каком еще танке?
— Танк у них тама трофейный, они его под «губу» и приспособили. Часовой крышку закроет, и — в землянку, на боковую.
— Ладно, это нас не касается, как у них караульная служба поставлена. Скажи лучше, с кем он драку затеял? И при каких обстоятельствах?
Такие подробности Косте известны не были. Рассказал ему о случившемся вестовой ротного политрука — он оказался в землянке, когда позвонили из штаба бригады. Все, чем располагал солдат — обрывками фраз, которыми обменялся политрук с невидимым собеседником по вертушке полевой святи.
— В танке он, — повторил Костя.
— Дался тебе этот танк.
— Так крысы же! Ребята говорят, тама крыс, что цыплят в инкубаторе. За десять шагов слыхать, как зубищами лязгают. И пищат.
— Вот и пусть прочувствует, в другой раз не станет руки распускать.
— Никак о нашем ЧП разговор? — ступил к нам под сосну, легок на помине, Андрей Сидорович Савченко, политрук. — Другого раза у Односторонцева может не быть, за такие вещи и в мирное время в армии жесткий спрос, а сейчас и говорить нечего. Трибунал грозит парню.
Андрея Сидоровича, человека бывалого, в годах, прикомандировали к нам уже здесь, под Можайском. Прибыл вместе с группой прошедших через госпиталь фронтовиков. Однако не успел толком со всеми перезнакомиться, дала о себе знать недолеченная рана. Пришлось повторно ремонтироваться. Вернулся из госпиталя — и вот, нате вам, сюрпризец.
— Так я побёг, товарищ командир? — подхватился Костя, смущенный появлением начальства.
Отпустив его, сказал политруку:
— А я как раз к вам нацелился. С кем он там подрался-то?
— Не просто подрался — побил, чуть ли не искалечил, говорят, человека.
— Но кого?
— Да санинструктора, Круглова нашего. Причем, на почве ревности. Не поделили, говорят, девицу.
— Бред какой-то! — вырвалось у меня. — Во-первых, у Односторонцева, как вы знаете, нет одной руки, так что побить, а тем более искалечить нормального мужика...
— Постойте, как это нет руки? Он что, после госпиталя?
Я спохватился: политрук не имел пока возможности поприсутствовать хотя бы на одном из общих построений роты, большая часть личного состава ему незнакома. Колю тоже не видел, историю его появления у нас в бригаде не знает.
Стал рассказывать, и поневоле, незаметно для себя, пошел по цепочке эпизодов, в каких имели место стычки между санинструктором и Николаем. Само собой, описывая случаи, невольным свидетелем которых оказался, старался не пережимать, и тем не менее у политрука создалось впечатление, будто стремлюсь очернить Круглова, а значит, найти оправдание поступку Николая.
— Вы прирожденный адвокат, — с усмешкой подхвалил Андрей Сидорович, после чего попытался зашагнуть в пределы заминированной зоны: — Ну, а что там за любовные приключения у вашего подчиненного? И не эта ли особа явилась яблоком раздора?
Нет, сюда посторонним вход был заказан. Естественно, в лоб политруку такое не брякнешь, отговорился тем, что Николай, подобно всем сибирякам, а тем более таежникам, закрома души держит на запоре. Сказал еще, что не такой он человек, чтобы опуститься до приключений.
Каких-либо приключений там и на самом деле бог не допустил, просто зарделось меж двоими нечто, для самих еще не до конца внятное, — Коля носил это в себе на цыпочках, боясь расплескать.
Мы с Костей Сизых стали единственными людьми, кому позволялось задавать на данную тему вопросы. Самого общего, ясное дело, характера. Да и то лишь потому, чю Николаю приходилось каждый день отпрашиваться. Точнее, каждый вечер.
Началось все на лесной дороге между Можайском и нашим становищем — там, где санинструктор потребовал выбросить из санитарной повозки убитую немцами женщину. Освободить повозку, как он выразился, от падали. Мы с Колей остались тогда у трупа, помогли девушке и ее брату предать тело матери земле. Под той самой березой, под которую чудом не угодил я сам.
После похорон Коля проводил их, брата и сестру, до деревни. И задержался там. До ночи. И назавтра навестил. И еще раз. И еще...
Примечательный у нас с ним составился разговор. Мне представилось правомерным поинтересоваться, на что расходует время мой боец, отлучаясь из расположения части. Притом, под мою единоличную ответственность. Коля долго молчал, но все же выдавил, взбугрив желваки:
— Голодовали они зиму... Пойдем с Нюрой погулять, сколько-то походим, Нюра устанет... И сидеть устает... В сенцах у них топчан, она приляжет, а я скукожусь на скамеечке — махохонькая такая скамеечка, — возьму ее руки и дышу на них, грею...
— А потом?
— Руки грею — они все время почему-то стынут у нее — и рассказываю про тайгу про свою. Шепотом, чтобы тетку в доме не потревожить...
— А что она?
— Тетка-то?
— Нюра твоя, она-то что?
— Следом и она починает рассказывать. Я ей принесу свою пайку сухарей, она хрумкает потихоньку и рассказывает. Тоже шепотом. Досталось им тут...
— А дальше-то что?
— Она рассказывает спервоначалу частоколом, слова теснятся, налазиют друг на дружку, а сколько-то погодя городьба редеть начинает: скажет слово — замолчит, скажет — замолчит... И так провалится в сон.
— А ты?
— Сижу, на руки ей дышу. Спина вот только немеет, скамеечка больно низенькая... Сколько-то погодя Нюра очнется, опять говорим.
— Ну, и...
— Чего «и»?
— Ну, поцеловались хотя бы?
— Так когда целоваться-то! Там — рассвет, в часть бежать скорей надо...
Как было подпустить к такому постороннего! Пусть даже этот посторонний — политрук.
К чести Андрея Сидоровича, он понял меня правильно, снял осаду. А напоследок поделился:
— Вообще-то настроение в штабе, как я понял, не давать делу громкий ход. Не доводить до трибунала. Но для этого необходимо, чтобы виновник скандала попросил у потерпевшего прощения, а тот, в свою очередь, отозвал рапорт.
Мне подумалось, Колю настроить на такой шаг еще можно попытаться, хотя прежде, конечно, надо выяснить, из-за чего сыр-бор, а вот на какой козе к санинструктору подъехать, сам черт не знает. Сказал об этом политруку.
— Давайте так, — предложил он, — Круглова я возьму на себя, тем более, успел тут с ним подзнакомиться во время моей госпитализации, а вы поищите подходы к драчуну.
На том расстались. Однако побыть одному, собраться с мыслями не удалось: вновь явился Костя Сизых.
— Радуйся: опять овсянка на ужин, — придвинул мне котелок. — Зато вместо сухарей старшина где-то свежим хлебом разжился. Ты понюхай, прямо домашней выпечки!
У Кости такое в характере — заботиться обо всех и каждом, но сейчас, я понимал, ему понадобилось заделье: не терпелось выспросить, какой информацией обогатил меня политрук. Узнав, что в роли потерпевшего оказался санинструктор, Костя не удивился:
— Почему-то так и подумал, между прочим. Только не могу вычислить, где они пересеклись. И какая девица замешалась. Нюра отпадает, это однозначно. Она только вспомнит про этого идола, ее колотить начинает.
Рассказал Косте и о поручении Андрея Сидоровича поискать подходы к Николаю.
— Считаю, и тебе надо подключиться, вдвоем, глядишь, и уломаем.
Костя, однако, не проявил энтузиазма:
— Если, к примеру, поставить на его место меня, я выбрал бы трибунал. Однозначно. Но попробовать можно, вдруг да и отведем беду, — тут же поднялся (я решил, в сон потянуло), взял с обычным своим шутовски-серьезным видом под козырек: — К исполнению принято!
У меня и мысли не возникло, что за спиною последней фразы уже народилось намерение тотчас и приступить к этому самому исполнению, не возникло мысли, хотя не раз убеждался: наш Костя скор и на решения, и на действие. Вспомнил об этом наутро, с первыми лучами солнца, когда он, растолкав меня, выпалил:
— Бесполезно, Колька на поклон к этому идолу не пойдет!
Я протер глаза, взял у него изо рта дымящуюся самокрутку, затянулся.
— Сорока на хвосте принесла?
— Сам сейчас от него, всю ночь проговорили.
— Его выпустили из-под стражи? Чего же не привел?
— В танке он. Как сидел, так и сидит, с крысами воюет.
— Но...
— Я к нему смотался. В танк забраться не удалось, через смотровую щель механика-водителя перекликались.
— А что же часовой?
— Спит, чего еще ему делать. Арестованный ведь не сбежит.
Что я мог сказать? Молча пожал ему руку, стал одеваться. Костя тем временем принялся разматывать клубок событий, о каких узнал в продолжение бессонной ночи.
В сердцевине клубка, у начала ниточки нежданно-негаданно обозначилась фигура сельской фельдшерицы, задумавшей возродить существовавший до войны медпункт. Требовались какие-никакие медикаменты, термометры, шприцы, перевязочный материал. Куда было сунуться? Раньше всего подумала о воинской части, расположившейся в лесу неподалеку от их деревни. Стала советоваться с бойцом, который зачастил к племяннице. Тот, недолго думая, вывел на капитана Утемова, заверив: капитан из тех людей, которые способны поделиться последним.
Куда потянулась ниточка от капитана, не составляло большого труда догадаться: капитан обратился за помощью в медико-санитарный батальон бригады, откомандировав туда нашего Антона Круглова. Не составляло и труда догадаться теперь, что фельдшерицей оказалась Нюрина тетка, а в роли бойца-доброхота выступил Коля.
Дальнейшие события развертывались тоже, в общем-то, по законам логики, сценарий не изобиловал какими-либо неожиданностями. Фельдшерица ввела санинструктора в дом, там он разглядел вблизи племянницу, начал увиваться. Ухаживания были отвергнуты с порога, не приняла девушка и запоздалых извинений за случившееся на лесной дороге, но ухажер проявил настойчивость. При этом действовал по выверенной веками схеме — не впрямую, а через тетку. С помощью подношений в виде медикаментов и продуктов. Под конец приволок вещмешок, набитый под завязку брикетами концентратов, и тетка насела на Нюру: «Или ты не видишь, сколько в доме голодных ртов? Пойди погуляй с человеком, от тебя не убудет». Нюра не смогла отказать.
На этой стадии и вмешался Николай, застав щедрого дарителя за околицей, на опушке леса в тот момент, когда тот притянул девушку к себе и начал целовать. Больнее всего ударило Колю, что Нюра не противилась. Он же знал, видел: Нюру передергивало при появлении этого типа, и тут — такое!
В нем не пробудилось чувства ревности, в его представлении, к такой мокрице и ревновать-то было бы странно. Он просто оскорбился за голодного человека, которого с неприкрытой наглостью покупают за пачку армейских концентратов, покупают, без малейших угрызений совести втаптывая в мокричную слизь самолюбие, честь, достоинство, мечты о счастье.
Закончилось все буднично: Николай выломал из плетня кол и отделал ухажера, а тот, прибежав в часть, науськал на парня патрульных...
Костя закончил повествование виноватым вздохом:
— Не смог я, командир, покривить перед ним душой, прямо сказал, что выбрал бы на его месте трибунал. И он так же решил.
Колю выпустили. Освободили из-под ареста подчистую. Разобрались: под трибунал парня подвести нельзя, потому как он освобожден от призыва на воинскую службу. Притом навовсе. Иначе говоря, армейские законы на него не распространяются.
Дабы не привлекать излишнего внимания к позорящему бригаду происшествию, приказа издавать не стали, ограничились внушением комбату, зачислившему белобилетника в ряды действующей армии.
Сообщил об этом обо всем политрук. И об освобождении Коли, и о вздрючке, полученной комбатом. Я пришел к Андрею Сидоровичу, чтобы рассказать, с чем вернулся из своего ночного рейда Костя, а он мне — эти последние известия. Принялись их обсуждать, но тут вдруг в глубине леса ухнул тяжкий взрыв. Не знаю, как это назвать — предчувствием или трагическим наитием, только меня пронзила в эту минуту щемящая тревога: цела ли, на месте ли мина из нашего НЗ, хранящаяся в моем вещевом мешке?
Ничего не объясняя политруку — да и что мог ему объяснить! — метнулся к себе в землянку. И еще от входа увидел у изголовья лежака обмякший, понуро поникший рюкзак с распущенной горловиной. На дне, под обмотками, в которые был укутан стальной цилиндр, нашарил записку, наспех нацарапанную карандашом:
«Соображал, пригодится на передовой, для фрицев, а получилось — для себя. Когда в Карелии комбат позвал к себе в порученцы, возгордился: значит, чегой-то стою, значит, победил увечье, значит, теперь никто не обзовет недомерком. Оказалось, даже на трибунал права не имею. Как после такого показаться домой? Прости, командир!»
На месте взрыва нашли Колины сапоги и шапку. И еще дощечку с чужеземным словом — «Мины!» Слово было перечеркнуто, под ним стояло: «Н. Односторонцев».
Как она могла оказаться здесь, эта дощечка? Объяснение просилось такое: Коля хотел, чтобы все считали — он стал жертвой собственной халатности, случайно подорвавшись на мине, которую сам же и просмотрел, когда прочесывал лес.
Коля так хотел. Я выполнил эту его последнюю волю, поделив боль правды лишь между собой и Костей.
На позицию, где нам предстояло сменить в обороне истаявшую часть, выдвинулись на самом урезе глухой сентябрьской ночи. Правда, чернота над степью еще не отстоялась, не начала выпадать в осадок, но за спиной у нас, позади Волги, уже отчетливо проступила полоска горизонта.
Притопали сюда, отмахав без малого сорок километров. Какой-то штабной умник решил, видать, сэкономить на солдатской безропотности горючку, не выделил грузовики. Пехтурили всю ночь, выложились — ни ногой двинуть, ни рукой пошевелить.
Добрели до неглубокой, с рваными закраинами канавы, протянувшейся вдоль линии фронта, поделили ее между ротами и взводами и, расчленившись в цепь, попадали на дно. Пороха хватило лишь на то, чтобы скинуть вещмешки и освободиться от «хомутов» — свернутых в скатки шинелей. Ну, и запалить, ясное дело, самокрутки. Заняли, называется, оборону. Зато в сводке с переднего края, можно не сомневаться, пойдет наверх: оборонительный рубеж на н-ском участке Юго-Западного фронта укреплен свежими силами.
Бойцов, ожидавших подмены, не застали. Надо думать, снялись загодя, дабы не мешать нам обустраиваться. При этом следов собственного обустройства не оставили никаких. Впрочем, к подобному было не привыкать, нас, пожалуй, больше озадачило бы, окажись тут окопы, ходы сообщения, пулеметные гнезда, блиндажи...
Вся фортификация ограничивалась этой канавой. Похоже, ее пытались превратить в противотанковый ров, да не успели. Или поленились. Танкам она в таком виде — не преграда, бомбежку или артобстрел в ней тоже не пересидишь, единственно, от пулеметного огня заслон. Поэтому никто не удивился, когда Леня Качуга, наш новый помкомвзвода и моя правая рука, попросил из темноты:
— Окопаться бы, пока не рассвело...
Никто не удивился, да только никто и не поспешил расчехлить саперные лопатки. В том числе и сам Качуга. По-доброму, поддержать бы его, понукнуть парней, но тогда пришлось бы вдохновлять примером, а сил на такое не осталось.
— Для себя же, ребята, — предпринял Леня еще одну попытку.
Увы, с командирской жилкой надо все же родиться. Чего было не отнять у Лени, вчерашнего студента-филолога, так это умения быстро и точно оценить ситуацию, найти решение. И еще бесстрашия, которым тоже не каждого мама оделяет. А вот приказать — не получалось.
Леня отступился. Да и не осталось, можно считать, кому приказывать, почти всех тут и сморило. Буравчики цигарок сверлили мрак лишь на правом фланге, где кончалась цепь. Оттуда и выклюнулся спустя какое-то время один бодрячок:
— А ведь помкомвзвода не дуру гонит, — я без труда узнал осиплый баритон Ивана Фомича Демина, из старослужащих. — Хотишь какую-никакую страховку от осколков поиметь, лезь в землю. Первая, как это говорится, заповедь пехоты.
При этом готовности тут же начать заглубляться наш Фомич не проявил (хотя как его попрекнуть, он у нас после госпиталя). Между тем его чисто теоретический порыв был с живостью подхвачен неподалеку от меня незнакомым мне тенорком:
— Между прочим, у
— Никак, девица? — встрепенулся Фомич. — Каким это ветром-то?
— Санинструктор я. Из третьей роты. Оля К... — назвала фамилию, но я уловил только первую букву. — На марше пятку стерла, а пока портянку перематывала, наши утопали. К вам вот пристроилась.
— И правильно сделала. Опосля, как развиднеется, найдешь своих. А откуда, Олюшка, извиняюсь, конешно, про окопы у германца ведаешь?
— Так от самого же начала войны на фронте. Сегодня четыреста пятьдесят третий день. И такая везучая: ни царапины!
— Эва!.. А мне, правду сказать, и не втемяшилось — разложить по дням, сколь мы с этими тевтонами пурхаемся.
— И неизвестно, сколько пропурхаемся, — это уже Леня Качуга встрял, — пока не спохватимся, не начнем учиться воевать...
Они еще какое-то время бередили себя больной темой, но я перестал вникать, увязнув в тине полудремы. И не знаю, как долго продолжалось сторожкое забытье, только запомнилось, встряхнулся не на звук — на запах: очнулась полынь. Верно, воздух повлажнел от росы, и пожухлые кусты вокруг нас вернулись к жизни. Пряный настой тотчас перенес меня на дедов сеновал, под его хожалый полушубок, где с ароматом трав сплетался, не переча ему, дымок самосада, заплутавшийся в завитках овчины.
— Жизни не жалко за одно такое утро! — услыхал вдруг созвучное моему настрою восклицание Оли.
День начал набирать силу, и я смог теперь разглядеть, кого же послал нам в спутницы бог во время ночного перехода. Похожая лицом и фигуркой на озорного подростка, девушка стояла на коленях, заплетая в косу тяжелые медные пряди. Зрелище было столь непривычным, так не вязалось с грубой серой шинелью на ней, с окружающей обстановкой, со всем нашим бытом, с тем, что нас ожидало, что я оторопел, смешался.
И потом: бьющая в глаза мальчишечья озороватость — и эта коса, извечный символ маминых дочек, кои тише воды.
На фронте вошло в привычку не держать мыслей за пазухой, и я с разбега бабахнул:
— Знаешь, тебе больше к лицу был бы не этот конский хвост, а...
И осекся: лицо у нее мгновенно стало не мальчишечьим, а бабьим, жалким и растерянным; она поспешно потупилась, пустив и без того быстрые пальчики в галоп. Меня ошпарила запоздалая догадка: коса, наверное, не столько предмет девичьего самолюбования, сколько каждодневное напоминание о доме, о маме, о подружках, о таких далеких сейчас утренних сборах в школу, о бантике, завершавшем ритуал и замененном теперь кусочком бинта...
Как было исправить оплошность? Выручил Фомич:
— Наш сержант по молодости лет, извиняюсь, конешно, куда-то не в ту степь, — просипел, перебираясь с фланга. — Этакую красу хвостом обозвать!
— Дурость, Иван Фомич, — поспешил я признать и повернулся к Оле: — Прости, пожалуйста, это я так неумело шучу!
Оля покивала, пряча глаза, поднялась с коленей. Отряхнула от налипшей глины полы шинели, заправила под воротник косу. Солдатская шинель сидела на ней тики-так, поработали, видно, смелые ножницы да искусная игла. Перетянув талию широким ремнем, девушка дурашливо вздела к виску пухлую ладошку:
— К дальнейшему прохождению службы готова!
— Никак, своих шукать навострилась? — вскинулся Фомич, поглаживая скулу со жгутом свежего шрама. — А то давай, мы тебя выменяем за нашего санинструктора...
Оля не успела ответить: со стороны противника ударила пушка. Я автоматически пригнулся, махнул девушке:
— Ложись!
Она продолжала торчать столбом — растерялась, верно, от неожиданности. А может, захорохорилась? Тогда Фомич рванул ее за руку, придавил к земле и накрыл своей шинелью, словно сукно могло защитить от осколков.
Снаряд разорвался почти у самой канавы, левее расположения взвода. Что-нибудь в полусотне метров от нас. Чуть помедлив, немец послал второй гостинец — он ухнул тоже перед канавой, но теперь ближе к нам. Фомич вскочил, помог подняться Оле, показал кивком в степь за нами:
— Скорейча, доченька, тут рядом, шагах, может, в тридцати, воронку старую углядел давеча, затаись в ёй на дне.
Она было уперлась, порываясь что-то сказать, но Фомич решительно подтолкнул в спину:
— Опосля обскажешь, не траться щас. Нам-то все одно бедовать на рубеже, не сойтить, а ты вовсе даже ни при чем.
Девушка повиновалась. И только успела раствориться в кисейной мороси, подступившей к этой минуте с Волги, пушка ударила вновь. По голосу — та же самая. Снаряд на этот раз прошел прямо над нами, низко совсем, обдав оголенные нервы смертным ознобом. А лег довольно-таки далеко позади. Несуразно далеко, как шальной.
Пушка гавкнула еще пять или шесть раз. Канаву бог миловал. Канаву и нас в ней. Снаряды ушли к нам за спину. Не так далеко, как тот, шальной, но — за спину. Никого не зацепило.
Установилась прежняя тишина. Немец не выказывал признаков активности. Во всяком случае, не собирался атаковать. Тогда ради чего переполох затеял? Выходило, просто порезвился, устроил побудку. У него, не в пример нам, и для игр боеприпасов хватало. И я не удивился бы, услыхав сейчас усиленную мегафоном ухмылку: «Э, рус, гутен морген, делаем далше наш война!» Такое уже слышал однажды прошедшей зимой в Карелии.
Все же телепатия, наверно, существует, иначе не объяснить, почему вдруг у Лени Качуги тоже запросилась с языка неметчина:
— Гутен морген, гутен таг, хлоп по морде — кто дурак?
Вспомнил чего-то эту известную ребячью считалку (правда, переиначив конец) и засмеялся. И следом, снимая напряжение, отпуская пружину, взбурлил по всей цепи дикий хохот, безотчетно-счастливый и глупый хохот людей, избежавших глупой, несправедливой, бесцельной гибели. И тут же сквозь смех, рядом с ним забулькало брюзжание о мозолях, набитых на марше, о жратве, о куреве, о письмах из дома, которым теперь плутать вдогон за нами.
Я вслушивался в знакомые голоса, тоже отдыхая от пережитого напряжения и не позволяя до поры подступиться к своей особе никаким заботам. Пауза, предоставленная Судьбой, воспринималась как законное вознаграждение за мгновения унизительной беспомощности. И стоило усилий возвратиться к действительности, когда через этот заслон отстраненности пробился в сознание чей-то зов. Дребезжащий, монотонно повторяющийся, он глухо доносился сквозь туман откуда-то из глубины обороны:
— Сержант... сержант...
Помстилось — Фомич, его вроде голос. Только почему-то весь в трещинах, как у глубокого старика. Глянул на то место в цепи, где быть бы Фомичу, — пусто. В сердце кольнула догадка: не дождался, как умолкнет пушка, кинулся проверить Олю, и... Неужели угодил под один из последних снарядов?
...Снаряд настиг не Фомича — Олю. Взбуровил край воронки, в которой она пережидала обстрел, и, не задев ни одним из тысячи осколков, не поцарапав даже, умертвил тараном взрывной волны.
В той воронке, на самом дне, ее и нашел Фомич. Опустился на колени, подхватил на руки изжамканное тело и так, на коленях, остался. Не смог подняться. Будто самого изжамкало тем смерчем. Тогда и стал звать на помощь...
Могилу для Оли копали всем взводом, подменяя один другого. Каждый, словно виноватясь, хотел отдать девушке последний долг. Фомич попросил: пусть будет глубиной в полный рост, как если бы то был окоп, каким не довелось ей владеть при жизни.
Все это время он держал тело на вытянутых руках. Леня Качуга расстелил на дне канавы шинель, тронул за плечо: положи.
— Нет, нет, — даже попятился Фомич, — покладем сразу на место, ни к чему это ёй — лишняя боль.
В основании могильного холмика, где полагается стоять памятнику, заглубили саперную лопатку — черенком в грунт. На выступающем заступе, предварительно прошваркав песком, Фомич нацарапал острием штыка:
Стоя перед холмиком на коленях, трижды поклонился, касаясь головой земли, проговорил почему-то шепотом:
— Прости нас, Олюшка, доверилась ты нам, а мы спровадили тебя на тот свет, и даже фамилию не спросили!..
Мой дорогой
Спешу.
Опытного переводчика.
Да, да
Парень
Большое спасибо
Очень хорошо
Северный ветер.
Пистолет-пулемет Шпагина.